Хардли Хавелок

РЕНЕГАТ

Я изменница. И это у меня в крови.

Я изменница. И я всегда была ею.

Х. Уильямс

Часть 1. СЕГРЕГАЦИЯ

Глава 1. Серая зона

Обычно я просыпаюсь еще до рассвета. Из-за обволокшего в вязком кошмарном сне колючего озноба, схватываюсь в холодном поту. И, чтобы опомниться, еще несколько минут лежу в теплой постели, завернувшись в стеганое одеяло, как в уютный кокон. По сравнению с другими эта томительная ночь выдалась более спокойной, хотя ввиду предстоящего Дня Сбора и в силу нарастающего по этому поводу тревожного предчувствия, мне так и не удалось вздремнуть.

Протерев руками усталые глаза, смотрю в небольшое, квадратное окошко, которое выходит прямиком на некошенное поле сухой низкорослой травы. Предрассветный небосвод быстролетно затягивают слоистые дождевые тучи — лишь кое-где горят меркнущие и норовящие вот-вот скрыться за плотным хмурым облачным пластом звезды.

Сажусь на мягкой широченной кровати, спустив босые ноги на дощатый пол. В некогда опустевшем доме скопился полумрак и навис привычный покалывающий холодок. Вынуждена мириться с затруднительным положением: электричества нет, как и в других убогих хибарах, исключение — завод, а отопляющую печку в такую несусветную рань разжигать совсем не хочется. Надеваю свободные черные штаны. В Департаменте-9 все носят черное или серое — одежды других цветов не найти днем с огнем (лишь у нескольких счастливцев имеются по-настоящему хорошие вещи). А раздобыть приличное убранство — непростая задача: приходится либо торговаться себе в убыток, либо отдавать взамен какой-то ценный предмет.

Мне крупно повезло. По счастливой случайности мне достались кое-какие вещи моего хорошего друга — Люка. После его вынужденного отъезда, два года тому, его отец, конечно же, по заблаговременной просьбе сына, принес мне дюжину новеньких футболок и трикотажных рубашек, пару теплых свитеров, которые я раньше с радостью носила, а так же зимнюю и летнюю кожаную куртку. Ее я охотно таскаю сейчас.

Обуваюсь. Слегка поношенным ботинкам почти шесть месяцев. Не смотря на то, что я ежедневно пробегаю в них по двадцать с лишком километров, они сохраняются в вполне нормальном состоянии. Все же было бы не плохо приобрести новые, но, думаю, они мне уже не понадобятся. Заправив футболку в штаны, застилаю кровать.

Мое крохотное неуютное жилище трудно назвать домом. Это разбитое гнездо, которое все спешат покинуть. Четыре бетонных стены ограждают, унылое, надвое перегороженное, помещение. Летом, когда держится знойная погода, прохладно, а зимой, когда топится, надолго удерживается тепло. В тесной комнатушке, где я сплю, размещены две кровати: одна моя, а вторая моей сестры — Касс. Она безвозвратно уехала ровно год назад, чтобы пройти государственные программы, и не вернулась.

Все, кто уезжает в знаменательный День Сбора, не возвращаются.

Выхожу в гостиную. В рассеивающихся сумерках, как всегда, больно ударяюсь коленом об угол старого громадного дивана. Никак не привыкну, что он стоит посреди комнаты. На складной софе раньше спала мама. Она, как и Касс, считалась настоящей красавицей. Вот только у Касс прямые светлые волосы, а у мамы непослушные темно-русые. Они обладали зорким умом, а глаза у обоих были светло-карие, задумчивые. У меня разительное сходство с отцом: от него я унаследовала зеленые глаза и темно-каштановые волосы.

Мама всегда, напевая разные причудливые мелодии, заплетала мне колосок, а когда мне снились кошмары — будила и ласково обнимала. Мне так ее не достает. Год тому, поздним вечером, она вышла на улицу и не вернулась. Я непрестанно и безуспешно искала ее, отчаянно надеясь выйти на ее след. Но все мои старания оказались тщетными — она словно испарилась.

Умываюсь. Холодная жидкость ободряюще пощипывает лицо. Легкими движениями намыливаю щеки ежевичным, пенистым мылом, его варила мама. Она из тех немногих, которые умели его правильно варить, зная большое количество полезных рецептов. Мы его продавали, когда был лишний кусок. Смыв душистую пенку, старательно чищу зубы отвратительной на вкус зубной пастой.

За окном и в доме понемногу развидняется.

Поверх футболки надеваю куртку, застегиваю молнию и поправляю неуклюже заплетенный колосок. Не верится, что сегодня я в последний раз уйду за Дугу; что это была последняя ночь, проведенная мною в родном доме. Возможно, завтра я буду мертва. Но я знаю одно: уехав, я больше сюда не вернусь.

Выйдя во двор, рассматриваю серые, нависшие непроницаемым потолком, тучи и вдыхаю по-настоящему свежий живительный воздух.

Я живу на отшибе Департамента-9, когда-то давно прозванном Котлом. Мой дом самый крайний. Через огромное поле несокрушимой завесой возвышается Дуга — высоченная стена, заслоняя собою прозрачное, как стеклышко, озеро и зеленеющий, нескончаемый дремучий лес. Только мало кому это известно. Дуга строго обозначает границы нашей страны — Богема. Вековечная стена настолько высокая, что почти касается туч. Вокруг тихо. В такую гулкую рань смиренные люди только просыпаются и собираются на работу. Большинство трудятся на металлургическом заводе.

Нам постоянно говорили, что задолго до Великой Войны Департамент-9 являлся крупнейшим производителем древесины, пока строевой лес не оказался по ту сторону границы. До сих пор сохранился незыблемый фундамент бумажной фабрики. После Великой Войны Котел стал основным поставщиком железа, бесперебойно снабжающим все государство. Тем не менее, вопреки высокооплачиваемому обеспечению в округе усиливается беспросветная нищета и вопиющий голод. А угнетенные страдающие люди, настолько запуганы властью и военными, что боятся даже собственной тени. Они предпочитают молчать, и, затаившись в укромном местечке, всячески пытаются смириться с тяжкой неотвратимой участью, выпавшей на их склоненные в слепой безоговорочной покорности головы.

Департамент-9 со всех сторон, куда не ткнись, тщательно просматривается. Надежно спрятанные на каждом углу всевидящие ока камер наблюдения, безошибочно запечатлят каждый шаг. Днем на улицах полным-полно вооруженных Охранников, следящих за надлежащим общественным порядком и арестовывающих тех, кто его сознательно нарушает. Таких безрассудных смельчаков, а если быть точнее, взбалмошных сумасшедших, наверно, больше не осталось.

Нахлобучив просторный капюшон, чтобы прикрыть лицо, во весь дух мчусь в сторону давно заброшенных жилищных массивов, или просто к бесформенным руинам. Этот нелегкий путь проверен; он надежен и безопасен.

Сворачиваю на главную, тянущуюся по пологой возвышенности, улицу. Дальше пролегли сплошные лабиринты из полуразваленных, внушающих промозглую унылость, зданий, которые вполне бы могли быть приютом не только для крыс. Но грызунов в Котле, как и собак и котов, почти не осталось. Если по необъяснимой случайности посчастливилось выследить и словить хоть одного — можно считать, что обед или ужин удался.

Ровно в шесть утра и в девять вечера ужасающе грохочет хвалебный гимн Богема. Угнетающая барабанная дробь штурмовой невидимой волной оглушающе проносится над всем Котлом. У меня, когда ее слышу, всякий раз коленки дрожат и сердце обрывается. Начиная с девяти вечера и до шести утра, действует комендантский час, и находится в это время на открытой территории департамента строго запрещено. За малейшее беспрецедентное нарушение правил грозит публичная и неминуемая казнь.

Спустя несколько минут неторопливого бега, ступаю на угловатые камни, окружающие двухэтажное покатое сооружение. Когда-то для семей рабочих строились дома, но работы остановили. Незавершенные постройки не были готовы к первоначальному заселению. Вскоре они начали рассыпаться.

Краем глаза замечаю стеклянной шарик, подвешенный под наклонной крышей одного из полуразрушенных домов. Сквозь его прозрачную оболочку ярко-красным пылает находящееся внутри выпуклое пятно. Поэтому задерживаю мысли, как дыхание, потому что чувствую себя полупрозрачной, будто меня видно насквозь.

Бегу дальше, минуя пару ветхих строений, и сворачиваю.

Наверно, Департамент-9 с высоты птичьего полета больше напоминает груду руин с круглой обширной площадью в центре. Раскинувшиеся длинной очередью приземистые жилища размещены вокруг этой несдвигаемой каменной свалки. Когда по большущих, натыканных везде и всюду, экранах показывают несметное богатство Помоны — столицы Богема: высокие дома, идеальные дороги, величественную Площадь Независимости — кажется, что Котел недавно забросали бомбами.

По знакомому пути пробегаю между двумя невысокими домами. Затем осторожно поднимаюсь по, сложенным друг на друга, громадным кускам отвалившейся стены. И снова спускаюсь. Когда-то здесь я едва не сломала ногу. А все потому, что не туда, куда надо ее поставила. С тех пор я стала более осмотрительной.

Перехожу через необъятную гору камней. После этого взбираюсь на пожарную лестницу четырехэтажного почти завалившегося здания, и прыгаю через перегородку, соединяющую два дома. Дальше запрыгиваю в окно по левую сторону. Не спеша, иду через большой зал, и поднимаюсь на третий этаж. Одна стена полностью отвалилась, вторая — еле держится и выглядит так, будто ткнув в нее пальцем, — она тут же рухнет. Я снимаю капюшон и слышу:

— Ты что здесь делаешь?

Останавливаюсь и вижу перед собой широкоплечего парня в черной куртке. Он сидит в окне, которое выходит на Дугу.

— Я потерялась, — жалуюсь я, — и совершенно случайно забрела сюда.

— Совершенно случайно?… Потерялась?… — задумчиво переспрашивает Лиам.

— Временами я сама не своя. Ты ведь знаешь… Совершаю глупые поступки и не думаю о последствиях.

— Да, в этом вся ты. — соглашается он.

— Иногда я задумываюсь: а не пора ли остановится?

— Не стоит.

— Правда?

— В этом и заключается вся жизнь. В глупых поступках. — уточняет он.

— Может быть. — вторю я. — Тут такое дело… — начинаю я вяло.

— Что случилось? — Озадаченное лицо Лиама меняется.

— Я на мели. — приободряюсь я. — Пришла одолжить немного буйства. Мне немного неловко, но у меня закончилось.

— О чем речь! Я же тебе должен. — от уха до уха улыбается он. Я смеюсь. — Я ненавижу, когда ты так делаешь. Всегда думаю, что что-то случилось.

Смеясь, подхожу к громадному окну, в котором он сидит. Мне нравится злить чересчур доверчивого и наивного Лиама, а он всегда ловится на мою незатейливую удочку. Лиам убирает ноги, и я примащиваюсь рядом с ним. На голову пылью сыпется бетонная крошка.

Не смотря на опасность; на то, что здание такое же ненадежное, как и остальные, мне нравится сюда приходить. В любой момент оно может рухнуть и похоронить нас заживо. Не думаю, что мне будет удобно лежать под толстыми тяжелыми плитами, но это место по-своему прекрасно. Отсюда отличный вид на дыру в Дуге, мол, посмотри, там то, что ты ищешь; то, что тебе нужно. Свобода…

У Лиама короткие, насыщено черные волосы и словно прозрачные серые глаза. Мы знакомы два года. Он сильный и высокий. Сейчас он мой единственный друг и верный союзник. Не знаю, почему он держится меня, ведь со мной даже говорить опасно. Наверно, хочет сесть со мной в тюрьму (если повезет). Впрочем, мне будет компания. Ведь в тюрьме тоже нужно с кем-то разговаривать и строить коварные заговоры.

— О чем думаешь? — спрашивает Лиам, касаясь моих волос.

— Да так, ни о чем. — бросаю я задумчиво.

Отец всегда говорил: держи мысли в голове, а слова — за зубами, и не позволяй им вырваться; иначе жизнь закончится раньше, чем предполагалось, ведь все предают. А если коротко: молчи, иначе завтра тебя расстреляют.

Это далеко не шутка. Никто не должен знать, что и о чем ты думаешь, даже те, кому вроде бы доверяешь. Всегда и везде есть подлые доносчики. Все имеет невидимые уши, даже пустырь и разрушенные стены. Дома тоже нужно держать язык за зубами, не то донесут и ничего, что мы живем под одной крышей. Отовсюду льется пропаганда Сейма, и она сделала свое хламное дело. Родители докладывают на собственных детей, дети — на родителей, и даже случайный прохожий, если ему покажется что-то странным, сразу же побежит в Администрацию жаловаться. На каждой улице есть мониторы, работающие на солнечных батареях. И Сейм с экранов приказывает доносить на несогласных с политикой или подстрекателей. Таких сразу же клеймят вредителями общества и поддают суду, казнят на площади выстрелом в затылок. Поэтому, даже Лиаму я не открываюсь. Он надежный и доказывает это каждый день. Но осторожность не бывает излишней.

— Ты давно здесь? — спрашиваю я.

— Недолго. — коротко отвечает Лиам, и отводит взгляд к Дуге.

Каждое утро выходных мы встречаемся здесь, в единственном месте, которое не просматривается камерами. Потом спускаемся к Дуге.

Дуга — не просто неприступная стена, граница и не надежная защита от диких зверей; это непробиваемые стены клетки, из которой никто не должен выбраться. Но все имеет фатальные недостатки и изъяны. Именно за этим полуразрушенным зданием, в фундаменте Дуги находится большая, рваная дыра. Кто ее проломил — неизвестно, но именно через нее мы пробираемся на ничейную землю — «серую зону».

Уловив печальный взгляд Лиама, я догадываюсь, о чем он думает. Сегодня мы безвозвратно уедем, и, возможно, больше никогда не окажемся ни здесь, ни за Дугой. И, вероятно, что мы так и не найдем весомого, в которое бесспорно поверят все, доказательства того, что мир не был уничтожен Великой Войной.

Мне кажется, что он огромен, и нам есть куда идти. Но всему свое время…

Изначально, это была моя сумасбродная, поселившаяся назойливой занозой в моем незащищенном сознании, идея — искать людей, предположительно, живущих за стеной. Нам все время нещадно вдалбливают, что на ничейной земле нет человеческой жизни, что там нет ничего кроме нескончаемых песчаных насыпов, оставшихся после свирепой бомбежки. Но позже подаваемая информация немного изменилась, и власть заговорила о возможных внешних врагах, сующих свой зложелательный нос в дела Богема и желающих нас поработить или съесть. Я не пропустила это мимо ушей, как пустой пшик. Я верю, где-то далеко есть мир, который мы должны увидеть.

В выходные дни мы, я и Лиам, на свой удручающий страх и повышенный риск выходим за Дугу, и продвигаемся как можно дальше. Пока что мы ничего не находили, кроме как скомканного крошечного листа бумаги (в Богеме давно не пользуются бумагой). Это важное событие произошло два года тому, зажег в нас бессмертную искру надежды, что за Дугой есть выжившие.

Я поглаживаю Лиама по волосам, потом кладу руку на его плечо.

— В такие моменты я вспоминаю, что ты девушка. — выдает он.

Мы непринужденно смеемся. Словно старые друзья над тонкой, лишь нам понятной шуткой. Ненадолго наши взгляды встречаются, и Лиам заметно смущается. Безусловно, он мне нравится и он хороший человек. Но у нас мало общего: он решительнее и сильнее меня, а я благодарна ему за то, что он не сторонится меня. На этом мои чувства к нему заканчиваются.

Лиам умолкает, потупив взгляд в пол.

— Я не могу оставить Лили. — молвит он задумчиво.

Лилиан — его младшая сестра. У него есть еще мать, а отца расстреляли несколько лет тому.

Полные тоски слова Лиама напоминают мне последнее, что наспех сказала Касс: «Мне так жаль вас оставлять». Хоть Касс тогда была спокойной и удивительно сдержанной, а на лице сохраняла подчеркнутую невозмутимость, но мне казалось, что еще немного и она разрыдается. Но Касс снисходительно улыбнулась, как ни в чем не бывало и, зайдя в длиннющий поезд, грациозно помахала рукой на прощание.

— Тебе придется. — говорю я. — Иначе тебя казнят.

— Я не боюсь. — отрезает Лиам. — Все мы когда-то умрем. Какая разница, когда именно?

— Твою мать заставят смотреть на это ужасное зрелище и сестру… — я затихаю, понимая, что наговорила лишнего.

Лиам подходит к краю бетонного перекрытия. Так, как стена давно отвалилась, разлегшись на земле большими и не очень камнями, он смотрит на косое покрытие соседнего дома.

За пестрящимися тучами солнце уже довольно высоко поднялось, и утренний воздух исподволь прогревается.

— Но ты не смотрела на своего отца. — выдает Лиам, обернувшись.

Я злюсь: как он мог заговорить об этом, отлично зная, что это больная для меня тема?

— Это другое. Я не хочу вспоминать…

— Извини, Харпер. Я не хотел…

Мне было тринадцать, когда безжизненного лежащего навзничь отца нашли на главной площади Департамента-9. Это было предупреждение от власти для всех тех, кто собирался восстать. Ходили разноречивые преувеличенные слухи, что в то время, когда бунтовал отец, у многих возникало непосильное желание поддержать его, но этим же многим не хватало обыкновенной смелости.

Но в Богеме научились контролировать не только действия, но и беспутные мысли. Больше никто не задумывается свергнуть власть.

— Но я не хочу уезжать. — продолжает Лиам. — А ты?

Сегодня в полдень те, кому исполнилось в этом году шестнадцать лет, обязаны явиться на Площадь Свободы. Затем нас отвезут в один из департаментов.

Из тех, кто уехал в последние годы, еще ни один человек не вернулся. Если верить непроверенным, а в большинстве случаев, беспочвенным доводам — они все мертвы. Но я отказываюсь верить, что Касс мертва. И Люк тоже…

— Я не знаю. — в моем голосе пролетает тень необузданного сомнения.

— Может, — произносит он неуверенно, — пойдем ненадолго за Дугу? В последний раз вдохнем немного свободы.

— Прости, не могу. Я не нарушаю правил. — Я сдерживаю глуповатую ребяческую усмешку. — Кто знает, чем это обернется.

— А я слышал: ты когда-то нарушала. Я чувствую, в этот раз нам крупно подфартит.

— Нам два года не везло, — саркастично заявляю я с вздохом, — а в этот повезет, да?

— Ага. — кивает он.

Подойдя к призадумавшемуся Лиаму, смотрю себе под ноги: цементная крошка осыпается из оборванных краев. Когда я приходила домой, мама, посмотрев на мои пыльные волосы, с пугающей точностью определяла, где я находилась.

— В последний раз. — повторяет Лиам.

Мы спускаемся по крутому обвалу. В самом низу, из-под огромного камня, Лиам вынимает кусок толстой мешковатой ткани, в которую мы заворачиваем отцовское ружье, десяток патронов и охотничий нож. Из-за многочисленных ловушек за Дугой зверей почти нет, но с пустыми руками на ту сторону лучше не соваться. Мало ли что. Быстрым шагом мы направляемся к тайному отверстию в Дуге и пролазим на другую сторону.

Легонько ступаю по пышному ковру изумрудно-зеленой росистой травы, а, остановившись, на резкий клекот пролетающей в выси стаи, поднимаю голову. Каждый раз, смотря на парящих в небе птиц, непроизвольно им завидую: я тоже могла бы быть такой свободной.

Старую винтовку отдаю Лиаму, а себе беру обоюдоострый нож.

Не оглядываясь, мчусь к продолговатому гладкому озеру, за которым молчаливой панорамой стоит бескрайняя лесная чащоба. Лиам остается далеко позади. Он быстрый, но я намного быстрее. Близлежащая к Дуге территория и озеро тоже попадают под острое наблюдение внимательных скрытых камер, но, что удивительно, за три года нас еще ни разу не задержали.

В лес ходить не запрещено, только немногие знают, как сюда попасть. А вот за Дугу — путь заказан. Поймали бы нас, когда мы пробираемся через дыру или, когда возвращаемся на территорию государства, — нас бы без неуместных разбирательств расстреляли на месте. Но, к счастью, о дыре знает только Лиам, я и Люк — он мне ее показал.

Пристроившись у корнистого подножия могучего раскидистого дерева, безмолвно жду неповоротного Лиама.

Мне нравится здешний, наполненный пряным запахом хвои, воздух. Сомкнутые развесистые кроны разнолистных деревьев хаотичным сплетением закрывают небо, из-за легкого ветерка трепещут листья и взахлеб разнообразными голосами поют птицы. Иногда можно заметить прытких белок, отважно перепрыгивающих с одного хрупкого отвлетвения на другое. Их тоже осталось всего ничего.

В лесу полным-полно смертоносных ловушек. Из-за собственной неосторожности, попав в одну из них, можно лишиться не только ноги или руки, но и мгновенно сгореть. Все, что от тебя останется — это ничтожно малая горсть пепла, будто ты был крохотным человечком размером с улитку. Нужно быть крайне бдительными.

Некоторые ловушки я научилась отключать. За день разбираю около двадцати штук. Старые — устроены одинаково. Вот, например, ловушка из досок и гвоздей. Лежащие не один год, но нисколько не прогнившие, тесины присыпаны толстой шелухой опавших листьев и, когда становишься на них, они переворачиваются — ты падаешь в глубоченную выемку, и в это время твое тело пронзают десятки беспощадных хорошо заточенных остриев. Ты умрешь от болевого шока и сильной кровопотери раньше, чем упадешь на дно ямы. Современные ловушки — это смертный приговор, и последнее приветствие от власти для тех, кто захотел бежать. В дерево вставлен датчик движения и, если кто-то пройдет мимо, — он беззвучно срабатывает. Зажигается лазерная сетка: тебя разрезает на маленькие кусочки или поджаривает меньше, чем за секунду. Не успеешь даже почувствовать несносной боли и уловить отвратительный запах собственной жареной плоти.

Хорошо, что за Дугу никто не суется. Вряд ли у кого — даже на мгновение — возникают подобные безумные мысли. Власть все держит в ежовых рукавицах, и даже ограниченные разумы людей. Каждую пятницу Охотники обыскивают дома, переворачивая и перетряхивая все, что заприметят. Не то, чтобы они ищут кого-то или что-то определенное, просто запугивают очень впечатлительных граждан, показывая свою неограниченную власть и бесспорное преобладание. Солдаты вооружены до зубов и это здорово пугает людей. Сейм этого и добивается, чтобы приниженный народ боялся пошевельнуться. Порой Охотники ведут себя чересчур нагло, забирая у несчастных, принужденных на голодное скитание, бедняков скудные припасы еды или то, что им пригляделось. В большинстве домов все же брать нечего.

Наконец-то появляется раскрасневшийся Лиам.

— Решила от меня удрать?

— С чего ты взял?

— Да так, просто. — отмахивается он, и садится возле меня.

Мой взгляд крючком цепляется за Дугу. Сплошную бетонную ширму, кажется, даже время не способно ее разрушить. Интересно, кто и как ее построил?

— Впечатляет. — говорит Лиам. — Если не снести ее, мы так и останемся узниками Сейма. Всегда были и будем…

Все время, когда не присядем здесь, он говорит одно и тоже. Раньше мне было не по себе от его вызывающей откровенности, но я уже привыкла.

Лиам поднимается:

— Догоняй! — бросает он, и убегает дальше в лес.

Мы зачистили от западней несколько безопасных тропинок и передвигаемся только ими. Никаких исключений.

Я быстро догоняю Лиама. Мы останавливаемся у давно упавшего пересохлого ствола, который перегорождает извилистую дорожку. По левую сторону, между двух ощетинившихся мхом деревьев, лежит прошитый насквозь меткой стрелой заяц. Обмениваемся с Лиамом многозначным понимающим взглядом, и идем к журчащему кристально чистой водой роднику. По пути натыкаемся еще на трёх мертвых зайцев и одну горбинку пепла.

Лиам взбирается на скалистый выступ, обросший шелковистой муравой, и подает мне руку. Это самое потрясающее место в лесу. Я могу бесконечно долго сидеть здесь, наблюдая и слушая, как волнующе шумит ручеек, и тоненькие лучи солнца прорываются сквозь трепещущиеся листья. Но сейчас пасмурно и воздух сырой…

Сажусь рядом с Лиамом, свесив ноги с каменистой кручи.

— Мы могли бы жить здесь. — предполагает он. — Я имею в виду всех, кто сыт жизнью в Котле. — поправляет он. — Никто бы нас не нашел.

— Опасно. — возражаю я. — К тому же, если сегодня мы не явимся на площадь, нас станут искать.

На самом деле, сбежать — великолепная идея, изо дня в день отшлифовывающая моим неукротимым наивным воображением. Это то, что я действительно хочу, что нечаянно возникает в моих несбыточных сокровенных грезах стоит мне только сомкнуть веки. Но действовать надо было раньше, а не в День Сбора, когда департамент кишит опасными солдатами, которых, как охотничьих псов, пустят на наш незамедлительный поиск, обнаружив наше внезапное исчезновение.

— А я убегу. — улыбаясь, предупреждает Лиам.

— Ты шутишь? — изумляюсь я.

— Нет. Сегодня. Убегу, как будет подходящий момент.

— Хорошо, что я не увижу твою казнь. — сердито выдаю я: предостережение Лиама задело меня за живое.

— Я не хочу уезжать. — продолжает Лиам. — Говорят, там происходят ужасные вещи.

— Здесь не лучше.

— Но, ты пойми. Никто не возвращается, а те, кто когда-то сюда приехал — не в своем уме. — дрожащим голосом выговаривает Лиам. — Я не знаю, что там делают с людьми, промывают ли им мозги… — уставив взгляд на руки, он умолкает.

Лиам прав. С людьми в Котле действительно творится что-то неладное: они жестоки и бессердечны; они хладнокровно наблюдают за расстрелами. Иногда мне кажется, что им нравится смотреть, как кого-то убивают, будто чья-то смерть питает их живительной силой. Тела убитых на площади лежат неделями, пока мэр из вынужденных побуждений не распорядится их убрать, ибо ему досаждает неприятный, источаемый разлагающимся под палящим солнцем мертвецом, запах.

— Есть какая-то процедура… — задумчиво произношу я.

— А с чего бы нас собирали! — поддерживает меня Лиам. — Камень всегда зарыт гораздо глубже, чем мы думаем. — ухмыляется он, и мрачно додает: — Однажды я проснусь кем-то другим. А я не хочу этого. Я хочу, чтобы мой разум оставался чистым.

Рассматривая свои слегка загрязнившиеся ботинки, пытаюсь найти, чем утешить забеспокоившегося Лиама. Я тоже напугана, не хочу проходить грядущие жестокие программы и, чтобы мне безжалостно «промыли» мозг. Но у нас нет выбора. Мы придем на Площадь Свободы и сядем в подоспевший к тому времени поезд. И сделаем этот опасный шаг самостоятельно или благодаря стороннему вмешательству.

— Ты должен. Я должна. — отрезаю я. — И… — И запинаюсь: надо ли знать Лиаму то, что я намереваюсь сказать? — В Котле меня ничего не держит. Меня опасаются…

— Просто… Ты другая. — улыбается Лиам.

Нашу сплоченную маленькую семью боялись все, особенно всеобъемлющее правительство. Но для них мы были особенно ценны, как воздух. Мы служили кнопкой управления: сдерживаешь бунтарей? — ты достаточно могуч, — ты управляешь всеми.

— Я хочу быть с тобой честным. — Надтреснутый голос Лиама вырывает меня из глубоких раздумий.

— На счет чего?

— Понимаешь, я много думал… не решался говорить… Мы существуем в стране, где поесть один раз в сутки — большая удача; где за действия и мысли расстреливают. И никто не сопротивляется, не начинает борьбу за что-то лучшее, чего мы никогда не знали. Если бы кто-то начал… — Лиам пристально смотрит на меня, — Кто-то, кто имеет необычайно сильное влияние.

Я настоятельно прошу Лиама замолчать:

— Нам нельзя об этом говорить! Кто-то услышит — и нам конец.

— Нам конец в любом случае.

— Один человек ничего не изменит. — противоречу я.

— Что если один человек способен изменить все!

— Ты не в своем уме!

Лиам нарочито отворачивается.

— Подумай об этом, ладно?

— Зачем ты мне все это сказал? — резко отвечаю я вопросом на вопрос.

— На случай, если мы больше не увидимся. — объясняет он; некоторое время молчит, а затем отрешенно произносит: — Я боюсь, что мы окончательно увязнем в безысходности. Нам будут говорить: «Делай то. Делай это». И знаешь что? Мы будем исполнять то, что нам приказали. Нас лишат выбора. Потому, что момент, когда можно было что-то изменить, упущен. Но я верю, что шанс есть; что настанет время и все изменится. Я хочу быть частью этих изменений.

Я насторожено вглядываюсь в, как мне кажется, незнакомого, открывшегося с ранее неизвестной грани, Лиама:

— Послушай…

— Я знаю, что ты скажешь. — обрывает меня полный решимости собеседник. — Я вижу: мир меняется к худшему. Но я верю… в то, что сказал.

Мы снова окунаемся в тягостное молчание.

— Пора возвращаться. — протяжно вздыхает напарник.

Приторный голос Лиама заглушает появившееся, словно из неоткуда, странное, потустороннее шипение, от которого кровь в жилах стынет.

— Идешь? — спрашивает Лиам как ни в чем небывало, спускаясь с громадной мшистой скалы.

От окольного подкрадывания незримого существа подозрительно хрустят лежащие на сырой земле ветки, и прозрачной неотчетливой тенью приближается зловещее шуршание листьев. Молниеносно спускаюсь со скалы. Напряженно затаившись в разлапистых кустах, крепко сжимаю холодную железную рукоять острого ножа. Лиам держит наготове винтовку с оптическим прицелом. К тому же она оснащена самодельным папиным глушителем, поэтому похожего на глухой хлопок выстрела, скорее всего, в Котле не услышат.

— Спокойно. — шепчет Лиам.

Непонятное существо похожее на огромного уродливого кузнечика злобно фыркает, ныряя в густых колыхающихся кустах, как рыба в неспокойном водоеме, на противоположной стороне узкого ручья. Но это не здоровенный волк и не мутирующая собака, не дикая кошка, не грозный медведь и не другое любое хищное животное, которых в этих усыпанных смертоносными капканами краях почти не осталось. И хриплый голос неизвестного существа вовсе не похож на привычные голоса когда-то обитающих в этих опасных урочищах зверей. Его раздраженное фырканье меняется на продолжительный стон.

Озадачено переглядываюсь с Лиамом. В этот немаловажный момент нас ослепляет мгновенная вспышка яркого света: сработала одна из ловушек.

Не задаваясь лишними вопросами, мы срываемся с места и, словно на пожар, мчимся к ручью. Пересекаем широкую луговину и перепрыгиваем через спокойную реку, затем идем мелкими шагами, будто втихаря пробираемся к важной, охраняемой цели. Завтра нас точно здесь не будет, и сегодня могло не быть и мы бы не уведи то, что видим.

Перед нами, на укрытой желтеющими листьями и мелкими ветками сырой земле, лежит маленький человек — истощенное тело ребенка лет восьми. Его иссохшая плоть прикрыта изодранной и грязной одеждой, костлявое исхудалое лицо почти все обгорело, тощие руки и ноги вывернуты под неестественным углом. Мне кажется, что одна рука хорошо, две лучше, но три уже многовато. Не думаю, что ловушка способна так нещадно вывернуть части тела и прирастить третью, очевидно, что лишнюю, руку.

Изучающе присматриваюсь к изуродованным конечностям, замшелым толстым слоем грязи. Длинные тонкие пальцы уродливо выкручены и усыпаны странными желваками, будто под кожей вздулись отвратительные наросты или нарывы. От гниющего тела воняет, как от огромной дохлой крысы.

Борясь с едкой тошнотой и с непроизвольно затянувшими глаза слезами, я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на застывшего в немом удивлении Лима. Он словно остолбенел, неотрывно рассматривая покалеченного ребенка, а затем вдруг орет и с силой толкает меня в сторону:

— Осторожно!

Выродок крепко хватает меня за руку. Я, с ужасом осознав, что происходит, яростно вырываюсь. На куртке и пальцах остаются размазанные чешуйки его разлагающейся плоти. Меня едва не выворачивает. Я, не устояв, падаю, и спасительный нож вылетает из ослабившейся руки. Обладающий недюжинной силой хилый уродец, не проявляя малейших усилий, тянет меня по грязи.

После лазерных ловушек никто не выживает: напряжение, которое они выделяют — десятки тысяч вольт. Но это маленькое человекоподобное существо, пришедшее из неизвестно откуда и не ясно по какой побудительной веской причине, смогло выжить, и, намертво уцепившись за ногу, ползет по мне, как наглый таракан. Оно беспрерывно жалобно стонет, пытаясь что-то сказать. Раскрывает кривой рот, обнажая два гнилых зуба и выпуская сдавившейся там нестерпный, удушающий смрад гнильцы. Возможно, из-за обожженного языка, или, потому что он никогда не умело говорить, мальчик сдавленно издает:

— А-а… — Изогнутую шею выродка выкручивает. — Шшш…

На Лиама набрасывается еще один уродец, покрунее; тот отбивается. Они падают. Ружье выпадает, но мне, к сожалению, к нему не дотянутся.

Что есть мощи сталкиваю из себя тяжелого выродка. На миг наши взгляды пересекаются: его пронзительные водянистые глаза наполнены томительной, непередаваемой болью. Ребенок открывает щербатый рот и, высунув покрытый застарелыми гнойными струпьями, шершавый язык, пытается выдавить сдавленное «о», но как будто подавляется невыраженным звуком. На его дряблые губы выкатывается вязкая, тягучая жижа цвета гнилой тыквы, невероятно похожа на зловонную блевоту. Она скользит по безвольному обугленному подбородку и капает мне на лицо.

До чего мерзко! И воняет, как помои.

Зачем я сюда пришла? Лучше бы осталась дома!

Напропалую ударяю локтем обезумевшего выродка в вогнутую грудь, он, ослабив мощную хватку, отклоняется. Я, понимая, что наступил решающий момент и другого может не представится, рывком хватаю нож, резко вонзаю острое лезвие в валившийся живот уродца и отталкиваю как можно дальше. Изо всей силы ударяю ногой в неправильную формы голову и плечо. Слышу хруст отчетливо выступающих из-под тонкой кожи хрупких костей, выродок неистово вопит. Бью еще, еще и еще, пока он не замолкает. Затем поднимаюсь на четвереньки и бегом ползу к винтовке.

На Лиама навалился выродок больше чем я. Одетый тоже в рваное и грязное рубище. Выкривленные руки и ноги обильно покрыты сочащимися, незаживающими гнойниками.

Хватаю винтовку, и раз пять стреляю. Выродок обрушивается на Лиама.

— Хватит! — орет тот. — Ты и меня убьешь!

Отяжелевшее сердце учащенно стучит, словно вот-вот разорвется от страха. Опускаю ружье.

— Спасибо. — говорит он, скидывая с себя мертвое тело.

Поднявшись, он с редкостным отвращением рассматривает уродца.

— Что это вообще такое? — неприятно удивляется он. — Нам лучше уйти.

— И все забыть. — непредумышленно добавляю я. — Наверняка, свечение засняли камеры.

Нищенские лохмотья выродка будто магнитом притягивает мой взгляд.

Лиам подходит ко мне, не чующей из-за сильнейшего страха и оторопи земли под ногами. Его когда-то с трудом выторгованная куртка порвана и грязная.

— Пошли, Харпер.

— Нож! — выдаю неожиданно для себя. — Мне надо забрать нож.

Закладываю винтовку за спину, и неспешно подхожу к напавшему на меня уродцу. Меня влечет нечто незнакомое, закодированное в высококачественной ткани его рваной рубашки, из которой так же шьют медицинские халаты и, которою в Котле ни за какие деньги не раздобыть. Вытаскиваю глубоко застрявший нож. Кое-как переборов растущее омерзение, бережно, чтобы не загрязниться, касаюсь воротника и смотрю на прищепленную к нему бирку: «Собственность Департамента», но номер не указан.

Согласно с программой «Элиминация» в Богеме «нездоровых» детей преднамеренно умерщвляют еще при рождении. Если ребенок родился без руки, ноги, уха или глаза, или же с надменно малым весом, его немедленно хладнокровно усыпляют. Или нам всего лишь говорят, что усыпляют? А на самом деле проводят над ними опыты?..

Лиам тянет меня за руку.

— Идем, Харпер! Или ты хочешь, чтобы нас здесь нашли?

Мы удираем. По дороге домой мы единогласно соглашаемся не говорить и ни за что не вспоминать неожиданное кошмарное происшествие в лесу. И вообще, мы никогда не ходили в лес, даже не знаем, что он есть за Дугой.

— Никогда! — повторяю я. — Мы никогда не были за Дугой.

— Конечно.

Тщательно ополаскиваю в озере руки и умываюсь. Но отвратительный трупный запах ограждает меня невидимой удушающей оболочкой. Склонившись над зеркально чистой водой, замечаю зияющий порез на левой руке немного выше локтя и катящиеся на рукаве алые капли крови. Выродок царапнул меня гнилыми, но острыми ногтями. Незамедлительно смываю кровь.

Спрятав винтовку в надежный тайник, предварительно замотав ее в толстую ткань, не оглядываясь, бегу домой. Растапливаю печку (дрова я приготовила вечером). Когда вода достаточно нагревается, наполняю старую лоханку. С небывалыми стараниями мою волосы и до покраснения драю бледную кожу жесткой щеткой, пытаясь смыть неприятный запах. После зарываюсь в теплую безопасную постель и самозабвенно углубляюсь в привычные размышления о нестерпимой жизни, а так же, в изо дня в день вынашиваемые мною фантастические, уповающие мечтания и обихоженные блаженные воспоминания.

Заново и с незначительными перерывами, как мнимое кошмарное сновидение, прокручиваю в памяти сегодняшнюю ужасную драку в тихих лесных дебрях. Почти три года я бесплодно искала малейшие, возможно, оставленные случайно, следы человека, чтобы окончательно и бесповоротно убедится, что власть нагло сеет ложь. А наткнулась на уродливое существо, приползшее из неопределенного департамента. Но, его облезлые лохмотья сшиты из долговечного материи, из которой шьют костюмы для медперсонала больниц. Это весьма странно…

Я искренне верила в то, что когда-то с выразимым трепетом говорил отец. Когда я и Касс были маленькими, мы садились у пылающей дыры открытой печки, и он с непонятным нам исступленным восторгом рассказывал увлекательные истории. Это были обычные байки для детишек лет шести, какими мы тогда были, но все же… Он красочно описывал большие города; в наших светлых умах выразительно рисовались высоченные дома, значительно касавшиеся бездонного неба; отец сладострастно упоминал о гигантских летающих машинах — больших, не свойственных природе птицах, поднимающихся выше туч. Отец сказал, что как-то он летал на высоте около десяти тысяч метров и ему понравился этот оставивший в его душе неизгладимое впечатление полет. Он пообещал, что однажды, мы побываем в этом чудном мире; что у нас появится большой уютный, с высокими окнами и с выкрашенными в светлые тона стенами, дом и мы навсегда забудем о серой бетонной коробке, где жили. Я, внимательно смотря на по уши замечтавшегося отца, от которого лучился невидимый, ослепляющий нас свет, заливисто и безудержно смеялась — меня захватывали его увлекательные, известные только нам и неделимые ни с кем больше, необычные забавные рассказы. Они были действительно чудными. Я видела, как после очередной истории с его глаз катились слезы, будто он тосковал за местами и по миру, которого больше нет, и к которому невозможно вернуться. В моей памяти все еще звучит его встревоженный голос.

Не знаю, верить ли сейчас в большие, оставшиеся в памяти вычурным рисунком, невиданные города и двухэтажные машины, проворно разъезжающие по живописным улицам, и в железных подземных гусениц, мчащихся с перехватывающей дыхание скоростью. Нынче я мало верю в его фантастический, может быть, выдуманный лишь для того, чтобы нас детишек повеселить, мир, но не потому, что повзрослела, а потому, что нескончаемый поток информации, передающийся из Помоны, с каждым днем усиливается. Обычно в сводках новостей говорится о том, что произошло за сутки в стране, но все они заканчиваются на одной и той же обязательной пессимистичной ноте: кратким изложением трагической истории становления якобы могущественного государства. Невольно, даже уверяя себя, что навязываемая речь — плохой вымысел, за которым прячут неподдельную истину, ты начинаешь верить в повторяемые бестелесным, разлетающимся над департаментом голосом, изречения. Никто не может перекрыть этот пропагандистский ручей по одной простой причине: отключить радио- и телеприемники невозможно. Они контролируются из единого центра, расположенного в неведомо каком диком захолустье.

Даже сейчас, лежа в уютной постели, слышу приглушенный голос. Он неумолимо, беспрерывно, день за днем, звучит в каждом незащищенном уголке Котла, сообщая, по мнению Сейма, самые важные новости. Я особенно внимательно прислушиваюсь, когда речь идет о «старом» мире. Иногда рассказывают полнейшую, смехотворную чушь. Мне хорошо запомнились почти, что детские страшилки о неиссякаемых реках крови и о кровавом дожде, о чудовищах, подобных тому мальчику в лесу, и о бешеных животных, грызущих глотки друг другу.

Вполуха услышав странный шум, бросаюсь к окошку. Но мне лишь видно заросшее сорняками поле. Все ровно пора одеваться. Перевязав руку стерильной, откроенной от белой ткани, лентой, наряжаюсь в новые штаны, которые придержала специально для этого дня, и серую рубашку Люка. Он носил ее в двенадцать лет, когда был совсем щуплым, и мне она самый раз. Мама бы негодовала, увидев меня в таком мальчишеском одеянии, да и еще противоречащему общепринятому уставу. На трех страницах подробно изложены обязательные к выполнению нормы, которым должен следовать каждый полноценный член общества. Один из его пунктов гласит: в торжественные дни платья — девочкам, а штаны для мальчишек.

Подсушив широким стареньким полотенцем длинные волосы, расчесываю их и не без мучений заплетаю в толстый колосок. Затем чищу загрязнившиеся ботинки.

Главное успеть к пригнанному, в связи с очередным наступившим Сбором, поезду, иначе за мной придут враждебно настроенные Охотники. В лучшем случае меня отправят к вечно голодающим Вольноотпущенным. Так называют тех, кто бесполезен для общества и, которых помиловали, но бросили на вечные нищенские мыканья и голодную смерть. У них своя, захламленная разными отходами, территория, и за ее пределы им запрещено соваться. Стал бы передо мной нелегкий выбор умереть или отправиться к обнищалым Вольноотпущенным — я бы выбрала первое.

Пока зашнуровываю начищенные до тусклого блеска ботинки, вспоминаю маму. Ровно год тому она помогала Касс надеть розовое платье. У мамы было два розовых платья. В день, когда она исчезла, на ней было второе. Я когда-то пыталась выведать у отца, где он их достал, но он молчал, как пленный партизан. Я точно знала, что он их не купил, ибо денег у нас не было.

Перед выходом наспех забрасываю в рот хвост жареной рыбы и тушеное мясо суслика, пойманного накануне вечером на близлежащей к жилищу лужайке. В последнюю минуту вспоминаю о подаренном отцом за день до его внезапной смерти кулоне. В двух, вертящихся в противоположных направлениях кругах, вставлен треугольник — три изогнутые внутрь линии.

Ровно в одиннадцать выхожу из дома. Идти примерно сорок минут. По долгому извилистому пути никого не встречаю, лишь натыкаюсь на ледяные, словно острые клинки, взгляды уставившихся в запыленные снаружи окна сухих лиц. В Котле давно не принято провожать детей, никто не ощущает в этом и капли потребности, воспринимая их отбытие, как само собой разумеющийся акт добровольного и необходимого подношения. Но иногда на площади можно встретить чьих-то братьев или сестер.

Повседневно обширная площадь настолько мрачная и серая, что без тоски на нее невозможно смотреть, но сегодня в пышном убранстве: на каждом шагу трепыхаются огненно-красные флаги и мелькают, всецело приковывая внимание, работающие экраны, в громыхающем сопровождении удручающего гимна раз за разом обновляя заставку: развевающееся полотно в том же тоне, и на его волнистом фоне вращаются два охваченных огнем кольца. Одно означает прошлое, а второе — будущее.

Повсюду стоят, сгруппировавшись в пестрые треугольные кучки, вооруженные Охранника. Их лица — уверенна, что равнодушные — скрываются под черными, вылитыми из непроницаемого стекла, гладкими скорлупами — округлыми шлемами, которые очень напоминают гигантские пустые орехи. По закону военные делятся на два подразделения: Охотников — отлавливающих нарушителей, и Охранников — верных, в избытке самопреданных, стражей идеального порядка.

У громадного здания администрации развернут просторный шатер, устанавливаемый и разбираемый всего на пару часов. Возле шаткого укрытия быстро рассасывается собравшаяся короткая очередь. Пересекаю круглую, почти безлюдную площадь и останавливаюсь у прямоугольного стола. Ловлю на себе острые взгляды несуетливо уходящих ребят и работающих под остроконечным куполом холщевой палатки людей. В Котле я чужая и мне, естественно, дают это понять, намекая негромкими перешептываниями и косо смотря, как на странника, зашедшего сюда по ошибке. К тому же, я чувствую, что моя безобразная, годящаяся для мальчишек, одежда привлекает ко мне холодные жала подозрительных взглядов.

Не торопясь, и с вызывающей надменностью в горделивой выправке, ко мне подходит высокий парень в черном костюме. Он наделен карими, светящимися надменным презрением, глазами, прямим носом, четкой линией волевого подбородка, и черными гладкими волосами: немного взъерошенными на затылке, и зализанной на правую сторону длинной челкой. Он поднимает раскладную миниатюрную камеру, и держит перед моим лицом до тех пор, пока прибор дважды пикает и резко замолкает. Это означает, что сканирование моего лица завершено и сейчас на экране появится мой портрет, мое имя и дата рождения. Скучное выражение лица парня меняется, как только он с глупым любопытством опускает взгляд на горящий бледно-голубым прямоугольник прибора.

— Харпер Маверик. — говорит стоящий рядом парень.

Кажется, что обо мне наслышаны все и не самое лучшее. Конечно, для всех я не просто дочь Рика Маверика — неисправного бунтаря, а его верная союзница. Я с двенадцати лет, почти два года, каждый, неважно теплый, дождевой или морозный, вечер проводила с отцом на площади. Меня тоже хотели казнить, но в необъятном мэровском туловище, наделенном безграничной душой, что-то жалостливо екнуло, и он вступился за меня, наивно поручившись, что я больше не совершу никаких противозаконных шалостей, и расстрел отложили на неопределенное время.

К столу приближается беловолосая женщина, стройное тело которой обтягивает черное платье с белыми вставками, а на плечи накинут удлиненный пиджак. Аарон Селестайн. Это ее повелительный голос беспрерывно звучит в каждом закоулке Котла.

— Что у нас, Фрэнк? — равнодушно интересуется она.

— Харпер Маверик. — сладострастно отвечает он. Фрэнк поворачивает голову, и из-под воротника выглядывает татуировка в виде паука.

В Богеме не запрещено иметь нательные рисунки, и они есть у многих. У отца на запястье темно-синей тушью были написаны наши с Касс имена и имя мамы — Лаверн.

Направляюсь в администрацию, но Аарон Селестайн касается моего плеча, и, не смотря на то, что испытываю к ней особую, дерзкую неприязнь, останавливаюсь. Она сверлит во мне бездну ненависти своими черными, полными стойкой недоброжелательности, глазами, сходствующими с темным пятном топкого болота, ярко накрашенные губы расщепляются в очерченный красным овал, а белые пасма водопадом ложатся на плечи. Чем дольше мы смотрим друг на друга, тем сильнее мне хочется убежать, скрыться от ее невидимого, но ощутимого давления, будто я последний трус. Многие, небеспричинно, поговаривали, что именно Аарон Селестайн распорядилась жизнь отца, приказав его уничтожить.

Она искривляет губы в отдаленное подобие высокомерной улыбки.

— Рада тебя видеть. — подает она мне свою холеную длань.

— Я тоже. — отчужденно роняю я, пряча руки за спиной. Плохо исполненная неприветливая ухмылка Аарон Селестайн исчезает.

Выступая по телевиденью Селестайн всегда настоятельно призывает к образцовому порядку, заявляя, что готова достичь его всеми возможными и невозможными методами, и не важно насколько они будут свирепы. Видимые беспорядки, по крайней мере, в Котле, никогда не отмечались, поэтому я думаю, что речь шла о привычной согбенной покорности.

— Ты готова к отъезду? — спрашивает Селестайн, поправляя воротник моей рубашки.

— Да.

— Хорошо, — одобряет Селестайн. — Я очень хочу, чтобы ты заняла свое место в обществе.

Полагаю, Аарон Селестайн шамкает о кардинальном перевоспитании.

— Разве я могу занять чье-то место, кроме своего? — наигранно удивляюсь я.

— Конечно, нет. — перечит Селестайн. — Но ты знаешь, что гласит устав. Первое правило общества «Будь смирен», второе — «Будь полезен». Даже в мыслях, понимаешь?

Каждый раз, когда я встречаю мэра или Аарон Селестайн, они как будто за непреложный долг принимают напомнить мне, по их скромному мнению, неукоснительные к выполнению законы и уставы. Это раздражает.

Когда мне предъявили неподписанный приказ на расстрел, у меня был выбор: заткнуться, смиренно залег на дно, и сохранить жизнь мамы и Касс или продолжать бунтовать и закончить начатое отцом опасное дело. Я остановилась, и теперь у меня ничего нет. Так что, молчать больше нет смысла.

— Ваше общество держится на лжи и контроле. — выдаю я. Аарон Селестайн морщится, как будто ее кто-то больно ужалил.

— Знаешь, почему умер твой отец? — цедит она. — За ошибки приходится расплачиваться, иногда цена непомерно велика.

Меня пробирает гневная дрожь. Аарон Селестайн уходит, и на ее месте внезапно появляется темноволосая девушка в черном костюме, как у Фрэнка. У нее светлое лицо, густо усыпанное очаровательными веснушками, изящный носик с едва заметной горбинкой, а в обтянутых белоснежными перчатками руках зажат пистолет-шприц.

В Богеме все (кроме детей) имеют встроенный в руку датчик движения. Его всаживают пистолетом-шприцом в День Сбора, от данной процедуры — по многим причинам, которых перечислять слишком утомительно, — никто увильнуть не может. Теперь, куда бы я не направилась, власть будет знать каждый мой шаг. А чтобы избавиться от отслеживающего передвижения датчика, нужно резать руку, а это очень больно и рискованно, поэтому никто не отваживается.

— Привет, — приветствуется девушка, держа мою правую руку. — Я Кая. Будет немного больно.

— Не умрет. — торопит ее Фрэнк.

Кая всаживает длинную толстую иголку в руку и, нажав на прозрачный курок, впускает под кожу светящегося жучка. Затем дважды надавливает на него и просвечивающийся через тонкую кожу свет начинает мигать.

— Поздравляю, — ехидничает Фрэнк, — теперь он твой. Навсегда.

Отпустив с бледных сомкнутых уст виноватую улыбку, Кая удаляется в шатер.

Преодолев короткое расстояние от палатки к распахнутому входу необъятного здания, останавливаюсь и с усердием нажимаю на пульсирующий подкожный радар, но он, к огромнейшему сожалению, не отключается. Я слегка недоумеваю: почему это дурацкое устройство продолжает мерцать? Покрасневшая вокруг инородного прибора кожа жжет, точно ошпаренная, к тому же нестерпно чешется. Придется терпеть — неприятный зуд исчезнет всего лишь через пару дней.

Насильно оставив заносчивую идею отключить датчик, вхожу в серую унылую ратушу и шагаю по длинному коридору, двигаясь на слитный гул толпы. Невидимой мощной силой меня влечет скрывающаяся за железной дверью, находящаяся в самом конце прохода, комнатушка, где держат несчастных, ожидающих расстрела, приговоренных. Глубоко вдыхаю спертый воздух и сворачиваю в большой плохо освещенный зал. Пять высоких окон оказалось недостаточно, чтобы в помещение попадало достаточно солнечного света.

Перед сценой в пятнадцать рядов выстроились металлические неудобные стулья. Нахожу Лиама и сажусь возле него.

— Хорошо, что не при рождении награждают этой штуковиной. — шутит он.

Если бы жучки вживляли еще в младенчестве — мы бы точно не совались за Дугу.

На наспех сооруженной сцене появляются восемь легатов от каждого Департамента (некоторые никогда не говорят), кроме Первого. От Первого никогда нет представителей. И вообще о Департаменте-1 ничего не известно. Департамент-1 — закрытая местность, и о том, что там происходит никто не ни слухом, ни духом.

Первым к высокой деревянной трибуне выходит неповоротливый мэр Котла. За широкой рострой скрылась его нескладная приземистая фигура, видно только лысеющую голову и содрогающиеся пунцовые щеки. Он долго гундосит, как налетевшая мошкара, о том, какой сегодня важный день, и какой судьбоносный, способный перевернуть вверх тормашками нашу жизнь, шаг мы вскоре совершим. Затем лениво ораторствует о порядке, о службе и о мнимых привилегиях, которые обеспечивает, по его выражению, благодатная власть.

Я случайно переглядываюсь с несколькими сверстниками. Мы знаем друг друга в лицо, но никогда не разговаривали. Да и это уже не важно.

Запыхавшегося, будто от быстрой ходьбы, мэра подменяет легат из Помоны. Их сходство — ни дать, ни взять — сложно преувеличить. Наместник — лысый толстяк, над слюнявыми губами которого кустистой мохнатостью поросли огромные пушистые усы. Он тявкает, как сонная собака, об истории Богема — нашей страны и после каждого слова вытирает обильный пот с морщинистого лба.

— Богем — страна, возникшая из пепла и крови! — токует легат и вскидывает короткую пятерню, растопырив толстые пальцы.

Богем образовался в сложный период после междоусобной Великой войны, много лет назад. Страны Великой Двадцатки непрерывно и ожесточенно воевали за мировое лидерство и сами себя уничтожили. Нам часто разъясняют, что в «старом» мире, куда уже нам не вернутся, велись постоянные войны и зарождались все новые и новые масштабные конфликты. А в научно-исследовательских и засекреченных лабораториях специально выводили смертельно опасные вирусы, против которых трудно было создать вакцину. Так или иначе, люди в «старом» мире сами себя погубили.

После Великой Войны выжило несколько миллионов из семи миллиардов. Но, и выживших безжалостно косил голод и сопровождавшие его болезни. Они, чтобы выжить, объединившись, основали страну, разделив ее на регионы. Но снова возникла неминуемая борьба за власть, много погибло. Уцелевшие не оставили — прежде неудачных — попыток основать государство, поэтому округа разделили стенами (чтобы война не повторилась), прозвав их Департаментами. Каждый Департамент занимается определенным делом. Распределению занятий поспособствовало много ключевых факторов: жаркий или благоприятный климат, наличие каких-либо полезных ископаемых и другое.

После легата из Помоны, слово берет раздраженная Аарон Селестайн. Она кичливо рассуждает о стремительном развитии страны, о лучшем будущем, к которому мы молниеносно близимся, о революционном технологическом прорыве, и о том, как в краткие сроки вывести страну из небольшого упадка, в который мы случайно угодили благодаря внутренним и внешним пока что не отслеженным вредителям. В конце она, чтобы никого не вспугнуть, ненароком и поверхностно задевает программу «Сегрегация», самоотверженно распинаясь о том, как долго и щепетильно они ее разрабатывали, чтобы существенно облегчить жизнь граждан Богема.

Но Аарон Селестайн не рассусоливается о том, что первым, и незамедлительно канувшим в бездонное чернеющее забытие, президентом был Олдос Оруэлл. После его внезапного исчезновения высокую должность перехватил Касейбиан Кроу и сразу же ввел программу «Элиминация», а Сейм, парламент Богема, с его инициативы принял вопиющий закон, запрещающий иметь детей с заболеваниями. В каждом департаменте строили лагеря и проводили массовые зачистки. Избавлялись от детей разных возрастов и даже взрослых, имевших психические отклонения или лишенных при разных трагических обстоятельствах рук, ног или ушей, нещадно уничтожали слепых, глухих и стариков. Каждого новорожденного обследовали специально обученные люди, и, отметив малейшие отклонения во внешности ребенка, малыша и его родителей, как носителей дурных ген, умерщвляли. Программа «Элиминация» действует до сих пор, поэтому в Котле не встретить никого старше пятидесяти лет.

На более-менее взрослом этапе жизнь мы все до единого проходим нечто вроде тестирования — программу «Сегрегация». Ее суть заключается в том, чтобы отделить сильных от слабых, то есть «качественных» от «шлака». Поэтому один раз в году проводится Сбор. В этом году из Котла уедут более семидесяти ребят, а население Департамента-9 составляет по застарелым подсчетам около шести тысяч человек.

Из Котла за последние годы уехало много, но никто еще не вернулся, будто все пути оборваны или отрезаны. Я подозреваю, что они все мертвы. Однажды я подслушала бессвязный разговор отца и мамы. Вернее отец обмолвился об больших могилах за Дугой. Он со свойственной ему уверенностью утверждал, что тех, кого умерщвляли — бросали в глубокие ямы, но трупы не засыпали. Ужасная вонь стояла во всех департаментах. Спустя годы построили печи, в которых сжигали тела.

Я верю отцу, но сколько раз была за Дугой никогда не находила человеческие кости.

Но кроме программы «Сегрегация» введен еще один, негласный, отбор. Сплоченное общество очищают от вредителей. Вредителями называют бунтарей, то есть от таких безумцев, как мой отец.

Но Аарон Селестайн и звука не роняет о немаловажной процедуре «промывки» мозгов. Возможно, это что-то вроде сложной операции, после которой человек круто меняется, не осознавая послевмешательственных, радикальных изменений. Я не до конца понимаю, в чем состоит ее суть, но, думаю, пройдя ее, я уже не буду бунтовать. Никогда.

Аарон Селестайн быстрым шагом покидает ударившийся в тихое гудение зал.

Пожухлый Лиам не сводит глаз с жучка в своей руке. Он хотел бежать, теперь у него ничего не получится. Думаю, он это понимает.

— Пора, — мрачно говорит он.

— Да. — подтверждаю я.

Мы дружно подводимся и, не торопясь, шаркаем к выходу в конце вереницы поникших ребят.

— У меня есть план. — шепчет Лиам, задевая мою руку. — Он сработает.

— Поздно. — отговариваю я.

— Ты со мной?

— Нет.

Понурившийся Лиам демонстративно отдаляется, молчаливо выражая свое недовольство моим, раскрошившим его зыбкие химеры, решением. Привыкшая теплым клубком чаяний все держать в себе, я никогда не делилась с ним исконной причиной, почему, имея сотни возможностей, я все еще не убежала из Богема. В одном из департаментов меня, возможно, ждет тот, кого я не могу бросить.

На площади к Лиаму подбегает хрупкая девочка и набрасывается на него с распростертыми прощальными объятиями. Лилиан всего лишь двенадцать лет, но на свой юный возраст она довольно умная и находчивая.

— Привет, Харпер. — как колокольчик, звенит Лили и улыбается во все щеки.

— Привет, — говорю я.

— Хвостик. — смеется Лиам, дергая сестренку за косички. — Я просил тебя оставаться дома.

— Я хотела с тобой попрощаться. — дуется она.

Лиам что-то отвечает сестре, но я их не слушаю. Пытаюсь рассмотреть того, кто на противоположной стороне площади, жестикулярно подзывая, машет рукой. У меня недостаточно времени с кем-то встречаться, ведь другие сверстники ушли к стоящему за зданием администрации поезду, но изучив темное пятно, бегу к зовущему меня человеку.

В Котле есть только один знакомый, который, не стыдясь и не боясь строгого наказания, придет со мной попрощаться — это Хемстворд Эбернесс. Отец Люка работает инженером, и изготовляет дорогостоящую мебель. Влиятельных клиентов и друзей у него хоть отбавляй, преимущественно знатных и богатых. Поэтому эта озорная шалость ему простится, как и та, что он дружил с моей семьей.

Последний раз мы виделись два года тому, когда он принес мне вещи Люка. Несколько раз мы пересекались на улице взглядом, но не разговаривали. Странно, но Хемстворд не выглядит убитым горем и, кажется, ни единого дня не тосковал по единственному сыну. Сейчас он тоже спокоен и даже неуклюже улыбается.

— Здравствуй, Харпер. — говорит Хемстворд, обнимая меня. — Как ты? Как себя чувствуешь?

— Со мной все хорошо. Спасибо, что спросили.

Хемстворд по-настоящему дружил с моим отцом. К тому же, он не отвернулся от нас после его смерти, а ко мне относился, как к родной дочери и почти не ругал меня за то, что я посреди ночи прибегала к Люку, лишь напоминал, что в темное время суток — комендантский час.

— Прости, что мы так редко виделись… — дрожащим голосом извиняется Хемстворд.

— Я все понимаю. — отвечаю я, наблюдая, как он вытирает глаза, словно их заливают слезы.

— Если встретишь Люка, скажи ему, что я люблю его и горжусь им.

— Прошло два года, я не знаю…

— Знаешь! — отрезает Хемстворд. — Тебе ли не знать, какой Люк! И я знаю, что ты не допускала подобных мыслей.

— Я передам. Не беспокойтесь. — уверяю я, понимая, что Хемстворд прав. Я два года ждала того дня, когда наконец-то увижу родного Люка, долгожданную встречу с которым не единожды воображала. Я могла удрать, пока в моей руке еще не было жучка, но осталась. Но с другой стороны, вряд ли Люк вообще захочет со мной говорить или видеться — я не попрощалась с ним, когда он уезжал.

Раздается первый предупредительный гудок — до отправки поезда остается ровно шестьдесят секунд.

— Надо прощаться. — торопит меня Хемстворд.

— Угу, — киваю я, обнимая собеседника.

— Береги себя. И береги Люка.

— Хорошо.

Хемстворд отпускает меня. Я мчусь к администрации, затем сворачиваю за угол. Конечно, есть заранее приготовленный путь к платформе, но когда ежесекундно звучат сигналы, оповещающие о скором отбытии, можно и воспользоваться короткой дорогой. На платформе стоит длинный, как растянувшийся дождевой червяк, поезд с черной лоскутной обшивкой. Его переливчатая облицовка означает, что поезд направляется в Департамент-2.

Поднимаюсь на платформу. Дверь вагона закрывается, и я успеваю заскочить в последний момент.

Глава 2. Поезд-беглец

Вечером, накануне своей смерти, отец зашел в мою с Касс комнату. Дрова хрустели в печке, а на пол падали длинные тени. Я, ни о чем не подозревая, сидела на кровати, закончив расчесывать влажные волосы. Отец сел рядом. Я помню на нем была серая рубашка и черные старые штаны. Он внимательно посмотрел на меня. Я видела: отец был чем-то озадачен. Небрежно улыбнувшись, он сказал, что любит меня, и протянул руку. На его длинных худощавых пальцах лежало что-то круглое. Я присмотрелась.

— Безделушка, — поспешно оправдался отец, — ничего особенного.

В его голосе слышались грусть и сожаление. Он еще никогда не говорил настолько тихо и боязно. Думаю, тогда ему было стыдно: ему всегда хотелось дать мне чего-то большего, чем кусок металла.

Я взяла подарок, который оказался темным, холодным и немного тяжелым. В полумраке подарок было не рассмотреть, поэтому я провела по поверхности пальцем: она была неровной. Я почувствовала в двух кругах три изогнутые линии, составлявшие треугольник, но они не касались друг друга. Я не понимала, почему именно треугольник и означает ли он что-то.

И сейчас не понимаю. Сижу у окна и верчу кулон. Наверно, глупо искать смысл там, где его изначально не было.

Я успела на поезд. Заскочила в последний момент, двери чуть не прищемили мне руку.

Сидя в мягком кресле, даже не чувствую, что поезд, предназначенный для доставки детей в Департамент-2, движется. Должно быть, он уже приблизился к вратам, открывающимся несколько раз в год: когда вывозят металл и в торжественный День Сбора. После того, как поезд заедет на территорию Департамент-8, врата снова закроют. Но я этого не увижу. Стекло окна снаружи обтянуто тонкой, но непроглядной пленкой. Через нее совершенно ничего не видно и даже не проникает солнечный свет. В вагоне светит пять лампочек, поэтому светло, как средь белого дня.

По экранах часто представляют поезда, мчащиеся так быстро, что перехватывает дыхание. Если этот поезд один из них, то спустя пару часов, мы прибудем в Департамент-2.

В вагоне, кроме меня, находятся еще шесть человек. Их голоса и лица мне не знакомы.

По левую сторону прохода, в трех рядах от меня, сидит темноволосая девушка. Она повернута ко мне лицом, и все время смотрит на меня. Я ловлю ее взгляд — она отворачивает голову и притворяется, что глядит в заслоненное окно. А потом снова косится на меня. Девушка нерешительно поднимается, и вдруг лампочки гаснут — в вагоне резко темнеет.

Устроившись поудобнее, я снова думаю об отце, и о матери. Где она? Что с ней? Я так ее и не нашла. Она исчезла, ее арестовали — это несправедливо. Она не заслужила такой жизни. Никто не заслужил. Когда безжизненное тело отца привезли домой, и бросили на полу в гостиной, я, склонившись над ним, не могла поверить, что это правда: он умер. Я сидела рядом с ним весь вечер, отчаянно ждала того момента, когда он проснется. Но отец продолжал спать. Пустыми, не видящими глазами мама хладнокровно наблюдала за мной, но ее лицо стало бледным, почти таким, как небо перед рассветом. Я хотела узнать, о чем она думает и чувствует ли что-то, потому что она и слова не уронила до самых похорон. Лишь когда окоченелое тело отца в гробу опускали в землю, по ее щеке сбежала сиротливая слеза. Мама быстренько ее смахнула, и, сжав так сильно руки в кулаки, что пальцы побелели, спрятала их за спину.

После стольких лет я все еще скучаю по отцу. Кажется, я буду скучать по нему всегда. Он научил меня охотиться на сусликов и крыс на поле рядом с нашим домом, их там много водилось. Так я продержалась весь этот год. С восьми лет отец брал меня с собой на работу, на завод, где я и встретила Люка. Я не помню, как мы познакомились. Может быть, мы знали друг друга всю жизнь?

Папа научил меня смелости не только в мыслях, но и в действиях. Два года каждый вечер мы выходили на площадь. Держа листы бумаги (их где-то доставал отец) с разными провокационными надписями, мы грелись у костра. Люк приносил дрова и садился рядом. Почему-то отец, смотря на нас, или довольно улыбался, или от души хохотал. В голове все еще отдаленным эхом звучит отцовский жизнерадостный смех. Мне так хочется, чтобы он увидел, какой я выросла и насколько безвольно и смиренно я предаю его идеалы. Он бунтовал против программ и против убийств. Наверняка, он хотел, чтобы я продолжала его маленькое дело. Но сейчас я сижу в поезде, который доставит меня в Департамент-2, и в дальнейшем я пройду программы. Думаю, что надо мной жестко поработают и у меня больше никогда не возникнет желания возмущаться.

Отец выступал против жесткого контроля и камер, против стен, вооруженных солдат на улицах и пятничных обысков. Возможно, подобное происходит не только в Котле, и давление имеет более широкие масштабы, на всей территории Богема. Отец считал недопустимым правонарушением напор, оказывающий Охотниками и Сеймом, над мирными гражданами. Открыто призывал к восстанию, но его никто не поддержал. Все напуганы и усмирены. И теперь, по всей видимости, я перейду на сторону врагов. Они вынудят меня это сделать, независимо от того хочу я этого или нет. Они так делают со всеми.

Склонив голову к стенке, закрываю глаза…

Мне зябко, ветер сечет в лицо. Я стою на площади вокруг много людей, меня никто не замечает. Пасмурный день. Смотрю на смеющихся ребят, вернее на одного из них. Светлые короткие волосы, милая улыбка… Раздается тревожный сигнал. На миг отвожу взгляд, и, повернувшись, замечаю, что Люка нет. Я знаю, куда он ушел. Пытаюсь идти туда же, но ноги будто приросли. Не могу двигаться. Звучит еще один сигнал — поезд вот-вот отойдет, и мы больше никогда не увидимся. Эта мысль повергает меня в ужас, и я размыкаю веки. В вагоне опять светло.

Я совсем не заметила, как уснула. Ладони мокрые от пота и лоб тоже. Этот сон преследует меня каждую ночь. Могла бы повернуть время вспять — я бы ни за что не опоздала и проводила бы Люка к поезду. Я так хочу увидеть, каким он стал, повзрослев, но вряд ли он захочет встретиться со мной. Два года могут изменить человека до неузнаваемости. Надеюсь, что он остался прежним: немного молчаливым, улыбчивым, понимающим, а еще ему нравилось обниматься. Только Люку я могла доверить свои мысли, зная, что все останется между нами.

Из раздумий меня вырывает бурный смех нескольких человек позади, я ловлю себя на том, что я расплылась в идиотской улыбке. Поворачиваюсь, чтобы посмотреть, что происходит позади: трое парней, сидящих в четырех рядах от меня, злорадно подтрунивают над парнем слева от них. Тот съежился в углу и дрожит. Наверно, это из-за внешнего вида — парень нарядился в мешковатую одежду.

Я снова смотрю перед собой, глубоко вдыхаю. Поскорее бы выйти и не слышать дурацких насмешек. Парни позади что-то бормочут друг другу, — до меня долетает всего пару слов, — и они снова заливаются диким гоготом. Краем глаза замечаю, что сидящая напротив девушка поднимается и идет ко мне.

— Привет, — говорит она. — Можно сесть?

Я смотрю на ее серое платье, затем на худощавое лицо, тонкий нос и карие глаза. Не дожидаясь моего согласия, незнакомка садится напротив. Мне бы больше хотелось, чтобы напротив сел Лиам, но в вагоне два выхода и оба ведут наружу. Возможности перейти в другой вагон — нет.

— Ева Финч. — девушка протягивает мне руку. — Из Департамента-3.

Мне совсем не хочется с кем-то заводить дружбу и вообще беседовать, но я жму ее руку и отвечаю:

— Харпер. Из Девятого.

— Я заметила. — смеется она. Пару секунд Ева рассматривает мою одежду, затем ее взгляд ползет по моему лицу, спускается по шее и останавливается на подвеске. — Что это у тебя?

— Да так, ничего особенного. — отмахиваюсь я. — Подарок отца.

— Ясно. — вздыхает Ева и отворачивает голову к окну. — Наверно, мы уже скоро приедем. — умолкает она, а через пару секунд задумчиво говорит: — Мне кажется, что стекло толстое из-за того, что по нему пустили ток. Ну, на случай если кто-то вздумает сбежать.

Ева ткнет указательным пальцем в стекло, и по нему сразу же прокачивается кольцо волны, как на воде, когда бросишь камешек. Ева одергивает руку.

— Ай, — лицо девушки искажается. Вытянув губы в дудочку, она дует на палец, а потом с жизнерадостной улыбкой добавляет: — Я же говорила.

Ева симпатичная и забавная. Усмехнувшись, я говорю:

— Меры предосторожности.

— Ага, сбежишь тут. Словно в консервной банке едем.

Мне хочется сказать, что все: стекло под напряжением, запертые наглухо двери, — делается для того, чтобы мы даже не пытались бежать и, чтобы мыслей подобных не возникало. Но я молчу. Мало ли, может быть, что вагон набит камерами видео наблюдения, или Еву подослали, или меня могут услышать ребята позади, но вряд ли, потому что им нет до меня никакого дела — они по-прежнему безжалостно глумятся над парнем.

Наконец-то Ева перестает дуть на обожженный палец и кладет руки на колена:

— Скорее меры безопасности. Выпрыгнешь из поезда — и тебя размажет по нему же. На такой скорости шансы выжить сводятся к нулю.

— Возможно. — пожимаю я плечами.

Ева жмурит глаза и наклоняется ко мне:

— Я бы не рисковала.

Некоторое время мы сидим молча, а смех ребят становится более громким и злорадным. Через пару секунд слышу рыдания, и поворачиваю голову, чтобы посмотреть, кто не удержался: юноша в мешковатой одежде забился в угол, обхватив себя руками. Крепкий парень, что сидит с противоположной стороны, называет его соплей и предлагает ему вернуться обратно под мамину юбку. Другие подстрекают и хохотят. Хорошо, что я редко плачу, даже когда очень хочется разрыдаться, не могу и слезинки выдавить. Надо мной часто подшучивали, и я сразу же лезла в драку. Иногда плохо вспоминали об отце и нагло оскверняли его, называя вредителем, я тоже в сторонке не оставалась. Отец не был жесток, напротив, он был дружелюбным и общительным, просто никто не знал его так хорошо, как я. Сейчас, я тоже хочу вступиться за парня, но вмешаюсь — ему станет еще хуже.

— Они придурки. — объясняет Ева. — Мы учились вместе. Не обращай на них внимания.

Сощурившись, Ева смотрит на меня, а потом на насмешников.

— Самый большой — это Хонор Трикс. — шепчет девушка. — Его все боялись. С ним лучше не связываться: когда он злится, то становится неадекватным. Однажды он проломил череп одному мальчику кулаком.

Не смотря на сказанное, я вижу, что Еве тоже не нравится происходящее. Стервятники нашли самого слабого — и теперь слабому конец. Парень, всхлипывая, продолжает рыдать. По всей видимости, он из Департамента-6. Только там носят одежду, шитую из мешковины.

Невольно я привстаю, Ева хватает меня за руку, чуть выше запястья.

— Что ты делаешь? — спрашивает она. — Он в два раза выше тебя и сильнее раз в десять. Ты ничем не поможешь.

Запуганный парень поднимается (заметно, что он сомневается и волнуется), и убегает в другой конец вагона.

— Вы все умрете! — заявляет парень обидчикам, со скоростью пули проносясь мимо меня. Ева провожает его озадаченным взглядом.

— Странный какой-то. — подчеркивает она.

Негодуя, один из трех парней встает. Передо мной вырастает разгневанный, мускулистый парень со светлыми короткими волосами и приплюснутым носом. Возможно, это и есть Хонор Трикс. Он сжимает руки в кулаки, предупреждая, что лучше уйти с пути. Такими кулачищами не то, что череп проломишь, а дерево сшибешь.

— Ты куда, убогий? — бросает он нагло. — К мамочке захотелось?

Парень, забившись в угол, съежился и закрыл отекшее лицо руками.

Хонор Трикс, стиснув губы и раздув ноздри, шагает по проходу. Для худощавого, невысокого парня, к которому направляется Трикс, все может закончиться плачевно. Друзья Хонора, ожидая драки, внимательно наблюдают за ним.

— Спокойно, — говорю я, перегородив путь Триксу.

— Отвали! — с отвращением бросает Трикс и толкает меня. Устояв, я толкаю его в ответ, приложив всю силу. Хонор отклоняется, возможно, от неожиданности, и падает на одного из своих дружков.

Трикс поднимается. И судя по его виду, он в дикой ярости и готов меня размазать по салону тонким слоем, что потом не отскребешь; или сломать руку или ногу, или свернуть шею, так быстро, что я моргнуть не успею. Дрожа от страха, глубоко вдыхаю. Внутри все переворачивается.

Раздается непродолжительный гудок. Он звучит настолько громко, что, заткнув уши, все ровно вызывает неприятные болезненные ощущения.

Снова наступает тишина. Трикс, кажется, остыл, но злобно бросает мне:

— Еще раз пересечемся — голову оторву. — Подняв руку, указывает на парня в углу. — Поздравляю, убогий, сегодня тебе удалось выжить. Но не надейся, что завтра тебя что-то спасет.

Трикс садится. Его друзья разочарованы. Ева дергает меня за рукав, и я сажусь.

— Это было круто. — улыбается соседка, едва не хлопая в ладоши. Девушка задумывается и спрашивает: — Как, говоришь, тебя зовут?

— Харпер. — отвечаю я.

Ева сдвигает брови.

— Подожди… Харпер… Неужели? Нет, — мотает она головой. — Не может быть! Маверик? — как можно тише и нерешительно осведомляется она.

Вероятно, Ева боится произносить мою фамилию вслух.

Следующие пол часа мы безмолствуем. Трижды Ева начинает что-то говорить и умолкает, поднимается и снова садится, нервно перебирает пальцы и судорожно сглатывает слюну. Я задремала и снова оказалась на площади Котла…

Я открываю глаза. Толкая, Ева оповещает меня, что мы уже приехали.

— Все уже вышли.

Мы бросаемся к двери. Перед нами раскрывается вид на стеклянное здание. Сначала лежит ровная поверхность, а потом она загибается кверху. Появившись из неоткуда, электронный голос приказывает нам покинуть вагон. Я выхожу, Ева — за мной. Двери всех вагонов одновременно захлопываются.

Через три вагона стоят два человека в черных костюмах. Боясь провалится, — хотя по обе стороны полно народа, — неуверенно ступаю по непроглядному, темному стеклу. Отбивающийся от поверхности солнечный ослепляет. Протиснувшись, выхожу вперед, затем осматриваюсь по сторонам, пытаясь найти Лиама, но его по близости нет. Платформа и здание кажутся нескончаемыми.

Раздается мужской голос:

— Новоприбывшие, мы рады приветствовать вас в Департаменте-2. Прежде, чем вы обретете новый дом и семью, вы должны выйти на Хребет и взять флажок. Цвет выбираете на свой вкус и риск.

— Семью? — удивляется Ева, стоя справа от меня.

Взглянув на верхушку подъема, вижу колчаны с разноцветными флажками. С этого расстояния они кажутся совсем крохотными.

— Каждый цвет обозначает группу. Это и будет ваша Семья. Вас встретит куратор, который осведомит вас о правилах и распорядке. Куратор — бесспорный авторитет, его указания безоговорочно выполняются. — объясняет голос. — Взяв флаг, вы не сможете вернуться, а так же перейти в другую Семью — переход из Семьи в Семью запрещен. Советую хорошо подумать. Задание таково: перебраться через Хребет и спустится в Нору.

Двое парней впереди поднимают и опускают руку.

По их мановению прибывшие двигаются вперед. Стекло скользкое, поэтому многие дошедшие до середины, скользят вниз. Хорошо, что я обула ботинки: резиновая подошва не скользит, и я безмятежно ступаю по стеклянной поверхности. Прохожу мимо людей в форме — у одного из них пистолет. Сразу же отворачиваюсь: не хватало еще мне напороться не неприятности в первый день. Согнувшись, касаюсь раскаленного стекла — кожа зудит. В нескольких метрах от Хребта, смотрю вниз, многие остались далеко позади и лишь несколько человек на одном уровне со мной. Ева здорово отстает, усердно пытаясь устоять. Мне бы следовало помочь ей, но я поднимаюсь по склону.

Выбравшись на Хребет, смотрю, что другая сторона здания наклонена под более крутым углом. Внизу — огромные мусорные ящики, дна не видно.

Из вершины здания открывается красивейший вид на высокие, обшитые черным стеклом, сооружения. Департамент-2 выдается таким огромным, что даже Стен и Дуги не видно. Насладившись живописным обзором, рассматриваю флажки в колчане: все цвета радуги и черный с белым. Без сомнений выбираю свой любимый — желтый.

Несколько человек, застыв на Хребте, пятятся вниз, не решаясь спускаться. Немного помедлив, сажусь на перелом и отталкиваюсь. Стекло с этой стороны не такое обжигающее, как с противоположной. Почти внизу, переворачиваюсь на живот и ногами вперед падаю в мусорный бак. Рассекаю воздух и приземляюсь на покрытые пылью твердые черные матрасы.

Открываю глаза, и созерцаю на бетонном потолке длинную трещину, похожую на молнию. Ко мне доносится крик, я откатываюсь, и рядом падает Ева, держащая желтый флажок. Мы смотрим друг на друга, пока она смеется.

— Не плохо, да? Я бы повторила. — Ева прислушивается. — Ты это слышишь?

Сосредоточившись, улавливаю восхищенные крики и веселье в Норе. Топаю к дверному проему. С каждым шагом приближаюсь к одобрительным возгласам и реву мотора. Выхожу на замкнутый, как кольцо, балкон, две противоположные стороны которого соединяет мост. Неспешно подойдя к краю, слегка перегибаюсь через перила: вниз уходят еще два этажа, посередине имеется круглая большая площадка, полностью заполнена людьми в черном, а каменные стены украшены горящими факелами. Люди окружили большой шар из сетки, в котором кто-то разъезжает на мотоцикле (лицо наездника спрятано под шлемом). Он движется так быстро, что когда колеса касаются самого верха шара, двухколесная машина старой сборки, не валится вниз. Публика в восторге.

— Это потрясающе. — восхищается Ева, подойдя. — Как он это делает?

— Понятия не имею.

На дне Норы стоят флаги по цвету тождественны тем, что дали на выбор. Подозреваю, что не просто так их там разместили.

Я намеренно задеваю Еву и отхожу, чтобы найти лестницу. Плетусь вдоль бетонной стены и натыкаюсь на нужный проем. Шагаю на первую ступеньку, слышу:

— Эй, ты куда? — догоняет меня Ева.

— Нас ждут внизу. — Я размахиваю флажком.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — томно улыбаюсь я.

Спускаясь по крутой лестнице, миную целующеюся пару. В Департаменте-9 никто на людях не целовался и не проявлял нежностей. Видимо, здесь это считается нормальным и на подобное не обращают внимания.

Ступив на дно ямы, попадаю в ревущую, разогретую толпу. Осторожно, стараясь никого не толкнуть, пробираюсь к флагу желтого цвета.

Возле каждого флага, ожидая подопечных, неподвижно стоят кураторы. Наставников сразу можно отличить по внешнему виду и сосредоточенному взгляду. Ко мне подходит Ева, продолжая восхищаться трюками наездника. Вскоре к нам присоединяются еще несколько человек. Наибольшее количество собирается у флагов черного и красного цветов.

Вскоре происходит что-то невероятное — стенки шара открываются, как бутон цветка. Парень выезжает на площадь ямы, пока зеваки отступают на два-три шага, он делает полукруг и останавливается напротив меня и Евы. Парень в черной футболке с обрезанными рукавами, в темных штанах и наспех надетых ботинках, не спешит снимать шлем. В полумраке я замечаю татуировки на его руках. Повернув голову, смотрю на застывшие в восхищении физиономии. Мельком насчитываю: «желтых» собралось чуть более десятка.

Шар закрывается, и внутри вспыхивает пламя.

Парень глушит мотор и, отойдя от мотоцикла, снимает шлем. Толпа хором произносит его имя.

— Люк! Люк! Люк!

В позапрошлый год Люк уехал, как выясняется сюда же. Он внезапно исчез с площади, и я не успела с ним попрощаться. Прибежав на платформу, я всего-то увидела хвост поезда.

Люк и я были хорошими друзьями. Но когда умер отец, я винила его за то, что все время проводила с ним (даже ночевала у него), и мы поссорились. Неделю не разговаривали, а потом еще целый год. Но Люк всегда был поблизости, куда бы я не шла. Он словно следил за мной. Я жутко хотела с ним поговорить, но безумно стыдилась за то, что обвинила его в смерти папы, хотя сделала это ненамеренно, случайно вырвалось. Ко всему я стала ходить за Дугу и времени, хоть и на единственного друга, не осталось. Через год после ссоры Люк серьезно заболел. Я испугалась, что он может умереть. Я лечила его, и мы снова встречались. Но до отъезда оставалось менее трех месяцев.

Еще тогда у Люка были темно-русые волосы, а сейчас на лоб спадают белые пасма. Он обесцветил волосы? Под левым глазом появился едва заметный шрам. И Люк довольно окреп.

По спине слово армия мурашек пробегает, руки дрожат, чувствую, как щеки заливаются краской, а нос, будто кто-то пощипывает. Когда я хочу плакать, у меня всегда пощипывает нос.

Не могу поверить в то, что вижу: многочисленные затейливые татуировки и небрежный внешний вид… Да, я узнаю этого парня, хоть он разительно изменился. Я страстно хотела увидеть Люка, но прежнего, каким я его запомнила. Со всех сил пытаюсь не смотреть на него, но у меня это плохо получается. Я горю от желания провалится сквозь землю, чтобы больше никогда с ним не сталкиваться.

Я, покраснев, как доспелый помидор, убегаю. Прячусь за темноволосым парнем среднего роста.

После того, как Люк уехал, ко мне пришел его отец. Передав мне одежду сына, Хемстворд глубоко потряс меня признанием, что его сын ждал меня до-последнего, стоя у двери, пока они не закрылись. В тот пасмурный день, с самого утра я угрюмо бродила по лесу вместе с Лиамом. Мы чисто случайно нашли волка, угодившего в одну из ловушек. И чуть сама не угодила в одну из них, задумавшись о Люке. О том, что он уедет и не вернется. Зная о наказании, Люк не хотел уезжать. И накануне рокового Дня Сбора мы опять сильно поругались: я настойчиво убеждала его ехать, ведь это единственный верный способ выжить. Через мгновение мы снова встретимся, но не как близкие друзья, а как незнакомцы.

— …двенадцать, — считает Люк, давая каждому номерки, — тринадцать.

Он останавливается напротив меня. Я пытливо вглядываюсь в его голубые глаза, на тонкий ровный нос и тонкие губы. С трудом сглатываю образовавшийся в горле комок. Люк повторяет:

— Тринадцать.

Он закрывает наполнившиеся печалью глаза, поджимает бескровные губы, глубоко вдыхает и возвращается к флагу.

Почему именно он куратор Семьи «желтых»? А ведь вокруг столько людей! Догадываюсь, что нам придется довольно часто видеться, возможно, общаться. И это по-настоящему чудовищная пытка. Я едва дышу и вот-вот потеряю сознание. Удача никогда не была на моей стороне, и сегодня пик моего невезения.

— Вы все получили свои номера. — говорит Люк. — Мне плевать кто вы, откуда и как вас звали. Меня зовут Люк. Я ваш куратор. И мои приказы не обсуждаются.

Люк долго зачитывает нам более двадцати правил поведения и проживания в Норе. Затем осведомляет о распорядке. Большую часть времени отведено для тренировок и испытаний, но подробности мы узнаем завтра. После Люк произносит:

— Следуйте за мной.

Я неторопливо тащусь позади группы. Изучающе осматриваюсь вокруг, и краем уха слышу, о чем говорит Люк. Миновав огромную Столовую, затем гардеробную где, согласно словам наставника, нам вскоре выдадут одежду, идем по длиннющему темному коридору, поднимаемся по узкой пологой неосвещенной лестнице и заходим в просторную комнату. Двадцать кроватей выстроены в два ряда. Над проходом висит десяток ламп, их яркий свет отражается в натертом до блеска полу. По правую сторону у входа размещены прономерованные железные шкафчики, а по левую — дверь в ванную комнату.

— Кровать выбираете на свое усмотрение. — разрешает Люк. — Все остальное под номерами. Через пятнадцать минут за вами придут. Через час ужин, где столовая — вы видели. Пока, что есть время взять одежду, белье и все, что вам понадобится. Набор стандартный.

Мне страшно и тошно. Люк моментами испытующе поглядывает на меня. В его строгом укоризненном взгляде полно злобы, и мне кажется, что он готов меня безжалостно уничтожить, лишь бы избавиться от моего назойливого присутствия. Видимо, отец Люка был прав на счет того, что я причинила его сыну много страданий. Наверное, Люк действительно ждал меня в день отъезда. И не простил мне того, что я, как он думает, не пришла его проводить.

Я тупо пятюсь в одну точку на стене, и сжимаю руки в кулаки. Дыхание сперло. Может мне объясниться? Люк уходит, многозначительно задев меня плечом.

Все расходятся, занимая понравившееся койки. Немного поколебавшись, шаркаю по проходу. Бросившись за Люком, что бы я ему сказала? Нечто вроде: прости, я тогда не знала, где платформа? Походит на весьма неправдоподобную ложь. И слишком поздно оправдываться. Люк меня ненавидит: так толкнул, что в плече что-то хрустнуло.

Опускаюсь, наверно, на самую неудобную, твердую и противно скрипучую кровать. А когда ложусь, передо мной разворачивается замечательный вид на стену — в комнате нет ни одного окна.

У меня остается минут десять свободного времени, чтобы спуститься и взять одежду. Я поднимаюсь и вдруг замечаю спешащую ко мне Каю, одетую в тот же костюм, что с утра, только волосы связаны в высокий хвост.

— Пошли со мной. — шепчет Кая, остановившись у моей кровати. Десяток пар любопытных глаз уставились на нас.

— Куда? — озадачено интересуюсь я.

— Потом объясню.

Бегу за Каей к выходу. Спустившись в темный коридор, стремительно несемся в опустевшую Нору. Пересекаем дно. Резво скрываемся в спасительном полумраке бетонной лестницы, и дверь лифта открывается. Из него высыпается человек десять, облаченных в белоснежные костюмы и халаты, в руках у каждого небольшой чемоданчик. Вместе с ними выходит Аарон Селестайн, уставшая, но внушающая строгость. Я останавливаюсь, чтобы рассмотреть ее получше, но Кая с нетерпения хватает меня за руку.

— Нет времени. — тревожно напоминает девушка.

Поднявшись на второй этаж, сворачиваем налево. Минуем двое дверей и заходим в третье. Кая запирает уютную комнате, где по левую сторону стоит, застеленная клетчатым покрывалом, кровать, по правую — небольшая кухня и обеденный столик, а на полу лежит старый, потертый ковер.

— Садись. — предлагает Кая.

Я опускаюсь на мягкие подушки старого обшарпанного дивана.

— Кожа лица у тебя чистая, — удалившись в ванную, выкрикивает Кая. Шум воды заглушает ее голос. — Укусы, шрамы, порезы есть?

Я пересчитываю в уме пять шрамов, заработанных за Дугой в течении последних двух лет, и вспоминаю о сегодняшней царапине.

— Да, — отвечаю я. — Почему ты спрашиваешь?

Надевая тонкие резиновые перчатки, Кая выходит из ванной.

— Мне нужно их осмотреть.

— Осмотреть? — удивленно переспрашиваю я.

— У нас не больше трех минут. Показывай.

Уставившись на Каю, я понимаю, что мне нужно снимать штаны и рубашку. Неторопливо поднимаюсь.

— За нами никто не подсматривает. — мальчишески улыбается девушка.

— Ладно.

Расстегаю штаны и показываю великолепно зажившие крохотные шрамы на правом колене и бедре. Кая постановляет, что они старые и к ним не придерутся. Затем снимаю рубашку. Тонкие порезы на спине и животе тоже давно затянулись, но остались маленькие приметные рубцы. Кая просит снять повязку на руке. Я открываю царапину, и у нее отпадает челюсть.

Царапина меня не беспокоила, и я напрочь о ней забыла. Лишь чувствовала легкий зуд, которому не придавала ему особого значения. А зря. Вокруг царапины кожа стала темно-синяя.

Кая убегает в ванную и возвращается с маленькой баночкой со снадобьем, затем наносит его на рану. Я чувствую легкое пощипывание. Кая заканчивает с мазью, и заново перевязывает руку.

— Одевайся. — приказывает она, снимая перчатки.

Застегаю пуговицы, поспешно заправляю рубашку в штаны и мчусь за Каей к выходу. Мы спускаемся по лестнице.

— Опоздали. — вздыхает девушка.

— Куда?

— Сейчас у вас осмотр. Его проводят люди в белых халатах…

— Так вот почему ты меня осматривала. — вырывается у меня. — Что они ищут?

— Они отбирают «чистых», — неторопливо отвечает девушка. — То есть с хорошей кожей, здоровьем, без серьезных повреждений и… Это часть программы.

— Ясно, — вздыхаю я. — А что будет с теми у кого?..

— Тебе лучше не знать. — перебивает Кая. — Но мазь заживит рану. Она быстродействующая.

Я слышала о быстро заживляющих лекарствах, но никогда их не видела. Поэтому мне трудно поверить Каи. Чтобы за пять минут зажила царапина? Не думаю, что это возможно.

— Нам нужно придумать, как оправдать тебя. — размышляет Кая вслух.

Брови Каи сдвигаются, а руки сплетаются на груди. У нее хорошая одежда, качественная. Наверно, такую всем выдают.

— Мне нужно взять одежду. — говорю я.

— Ладно. — без раздумий выдает Кая. — Но ты сразу же иди в комнату отдыха.

Мчусь в гардеробную. Из двадцати работников, один оказывается свободным. Он выдают шесть пакетов трех видов одежды. А еще пакет с нижним и постельным бельем, четыре пары качественной обуви — для тренировки и повседневные. Ботинки намного лучше тех, что с трудом можно достать в Департаменте-9.

Прижимая пакеты к себе, выхожу в коридор и наталкиваюсь на разгневанного Люка.

— Где ты ходишь? — негодует он.

— Ты сказал, чтобы мы взяли одежду. — отвечаю я, не решаясь посмотреть на него.

— Но не сейчас. Пошли.

— Мне нужно отнести…

Но не успеваю я договорить, как Люк меня перебивает:

— У меня будут неприятности, если ты задержишься.

— Ладно.

Мы выходим в Нору, и сворачиваем в один из сводчатых проходов. Под ногами стеклянной пол с бледно-голубой подсветкой. И в тусклом свете рассматриваю кожаную черного цвета куртку Люка, она не такая, как у Каи или Фрэнка. У Люка всегда была хорошая одежда. И где только он ее берет?

— Куда мы идем?

— В стационар на осмотр. — сухо отвечает Люк.

— Что со мной будут делать?

— Осмотрят, — еще сильнее раздражается Люк. — Может, хватит вопросов?

Мне совсем не нравится его неприязненный тон, и как по-дурацки заправлены штаны в ботинки, и татуировки. А волосы… У меня один вопрос: зачем? Я хватаю Люка за руку — и мы останавливаемся.

— Что ты с собой сделал?! — почти утвердительно спрашиваю я.

— А что? — с вызовом бросает он.

— Посмотри, в кого ты превратился, каким стал… Зачем? Почему?

— Не нравится, да? — Наши взгляды встречаются. Мои щеки снова горят. Я наговорила слишком много. Поправляя воротник моей, но когда-то принадлежащей ему, рубашки, Люк разочаровано улыбается. — Тебе дальше, по коридору.

Люк сует руки в карманы куртки и уходит.

Я не верю ни одному его слову. Я упрямо отказываюсь верить. Нет! Люк бы не сказал мне ничего подобного. Но прошло два года… Неужели это так долго и я ему больше не нужна? Неужели то, что было между нами — вранье? И почему я не сбежала? Почему не осталась за Дугой? Хотела увидеть Люка… Бесчисленное количество раз представляла нашу теплую, грядущую встречу. И вот что получилось из этого долгожданного свидания. А я могла бы быть где-то далеко, в одном из тех прекрасных и удивительных мест, о которых захватывающе рассказывал отец. Зачем только сюда приехала!

Хватая ртом воздух, шагаю по коридору. Впереди белая дверь открывается и выходит Двенадцать — парень, за которым я пряталась. По его лицу разлилась бледнота. Двенадцать проходит мимо меня. И тут дверь слева отворяется — двое в белоснежных костюмах выводят заплаканную и ослабевшую девушку.

— Нет, пожалуйста, — молит она, и смотрит на меня жалостливым взглядом, точно как животное, чувствуя безысходность. У меня едва пакеты из рук не валятся, когда замечаю под халатом стража пистолет. — Я не виновата, что плохо вижу. — рыдает в три ручья девушка.

Она яростно сопротивляется, упирается ногами и скользит по полу. Куда ее ведут? Что с ней сделают? Пистолеты ведь просто так с собой не носят. А что сделают со мной, когда увидят царапину и нездоровую кожу вокруг нее?

В дверях появляется мужчина. Тоже в костюме, маске и перчатках. Он просит меня зайти. Крепко сжимая пакеты, захожу в просторную светлую комнату. Полученный набор предусмотрительно оставляю у двери.

— Имя. — требует второй мужчина, его лицо тоже скрыто.

— Харпер Маверик. — отвечаю я. Мужчина тыкает пальцем в парящий в воздухе прозрачный монитор.

— Департамент?

— Девятый.

Первый мужчина просит меня стать на серый, измеряющий вес, коврик.

— Снимай рубашку и брюки. — приказывает он. Мне становится не по себе.

Пока я расстегаю сорочку, мужчина кропотливо осматривает мои волосы. Наверно вшей ищет. В Котле когда-то они были настоящей проблемой. Потом заглядывает мне в рот. Зубы-то у меня нормальные, так что мне не страшно. Но как только сосредотачиваюсь на столе, где лежат острые лезвия, ножницы и иголки, меня охватывает горячка. Неужели меня будут резать? Да нет, глупость, наверное…

Представив, что передо мной стоит Кая, снимаю штаны. Мужчина тщательно осматривает кожу.

— Сыпи и покраснений нет. — констатирует он.

Выпрямившись, мужчина озадачено смотрит на мои обтянутые кожей, торчащие ребра. Но его удивление вскоре исчезает, едва ли его внимание всецело переключается на повязку на руке.

— Порезалась. — оправдываюсь я. Мужчина снимает повязку и внимательно смотрит на рану. Я мысленно прощаюсь с жизнью.

— Не понимаю, — хмыкает он, — зачем повязка?

Смотрю на руку: отвратительной царапины нет, как и ужасного посинения. Остался небольшой, едва заметный шрам. Разве такое возможно? Я пытаюсь скрыть невольное смутное изумление.

Мужчина невыразительно изрекает, что я могу одеться, а затем просит сесть. Долго изучает родинку на шее и длинным прибором осматривает мои глаза. Скорее всего, проверяет зрение.

— Сосуды тоже в порядке. — разжевывает он. Медленно отклоняется и убирает прибор. После чего интересуется: — Кашель беспокоит?

— Нет. — сразу же отвечаю я.

— Постоянные боли? Переломы были?

— Нет. — отрицательно мотаю головой.

— Замечательно… — тянет мужчина. — Кожа лица чистая. Вы свободны.

Я поднимаюсь. Второй мужчина по-прежнему стучит по прозрачным кнопкам. Схватив пакеты, выхожу. Прогулочным шагом ступаю по подсвеченному бледно-голубому толстому стеклу, и мое внимание привлекает невнятный шорох за приоткрытой дверью. Заглянув в узкую щель, вижу ту самую девушку, у которой обнаружили плохое зрение. Она стоит на коленях, руки связаны за спиной, рот заклеен широкой серой лентой, по веснушчатому лицу все так же ручьем текут слезы. К девушке подходят двое парней, одного я узнаю — Фрэнка. Он держит пистолет с глушителем и, приставив его ко лбу девушки, нажимает на курок — раздается едва слышный хлопок. Девушка падает. В этот момент в коридор вываливается чья-то иссохшая рука. От страшной неожиданности я отскакиваю.

— Закрой дверь! — исступленно вопит Фрэнк, он явно не в духе.

Не оглядываясь, бесшумно улепетываю в Нору, сворачиваю и, приняв нарочитый спокойный вид, в умеренном темпе шествую в комнату отдыха. Упавшее сердце разрывается.

Часть вещей оставляю во вместительном шкафчике с моим номером. Принимаю горячий душ. С двадцатью кнопками легко разобраться: под каждой рисунок с функцией кнопки. Можно выставить определенную температуру воды и выбрать один из пяти шампуней или все сразу. Мою волосы, наверно, самым пенящимся шампунем с запахом ванили, намыливаюсь зеленым яблочным мылом, после чего все смываю. Вытираюсь и надеваю новую футболку, штаны и пиджак, такой как был на Каи. Обуваюсь, затягивая шнурки как можно туже, затем сушу волосы под струей горячего воздуха сушилки для рук. Расчесываюсь и обнаруживаю, что они мягкие и шелковистые. У меня всегда были жесткие, словно вместо волосинок росли тонкие дротики.

До ужина остается двадцать минут. Заправляю постель, и сажусь. Из головы все никак не выходит девушка, в которою стрелял Фрэнк. У нее всего лишь плохое зрение. А рука… Кому она принадлежала? Думаю, что у двери лежал мертвый парень. Рукав закатан, а жучок не мигал. Значит, когда человек умирает — датчик перестает работать? И тогда ты окончательно исчезаешь. Освобождаешься…

Отец был прав. Умереть в некотором роде то же самое, что освободится.

В комнату приходит Люк, и все разговоры стихают.

— Ужин. — говорит он. — Не опаздывайте.

Люк удаляется.

В нашей Семье, как оказалось, всего пять девушек. Когда Ева знакомилась со светловолосой красавицей из Департамента-8, я краем уха услышала ее имя — Эббигейл. В их дружеский разговор вступила рыжеволосая Мередиан из Департамента-5, и темнокожая Тереза из Шестого (правда, она молча сидела в их сплотившейся компании). Есть еще два мальчика, Грин и Шайя из Четвертого, Алан из Восьмого, Луи, Уилл, и Джереми. За столом нет только Три. Поговаривают, что у него была жуткая сыпь на мордашке…

В большой столовой более двадцати длиннющих столов, за ними может разместиться около пятидесяти человек. Все заняты.

Гляжу на лежащий передо мной поднос: овощной суп, запеченное куриное бедрышко с золотистой корочкой подано с густой кашей, горячий хлебец и мятный чай. Неплохо бы иметь что-то подобное на ужин в самые тяжкие времена после смерти отца. Первых два месяца были самыми голодными. Тогда я ловила сусликов, крыс и белок. О дыре в Дуге знала, и понимала, что там есть животные и рыба. Но меня до смерти напугали истории о животных, разрывающих людей на куски, и чудовища, о которых нам все время говорили. Но спустя два месяца суслики закончились, а белки стали забираться высоко на дерево. Я ела траву, чтобы утолить голод. Но в Котле много семей существует так, как жили мы. Нас спасло то, что пришел не подписанный приказ на мою казнь, и мэр вступился за меня. Я прибирала его многочисленных домах три раза в неделю, и копалась в огороде. Богатые решительно отказывались заниматься «грязной» работой. Мне давали продукты и одежду. Мама искала работу, но все безуспешно. Однажды мэр дал мне книгу (читать он не любил) о травах и их лечебных свойствах. В ней расписаны все рецепты лечебных отваров и настоек, и, мама увлекшись этим делом, быстро его освоила. Вскоре, появились первые пациенты и слава о маме, как об отличном враче, прокатилась по Департаменте-9. Чтобы обследоваться у врача в местной больнице необходимо заплатить. Естественно ни у кого денег не было, поэтому все двинулись к нам. Пациенты, то и дело, в знак благодарности приносили вознаграждение, в большинстве случаев, это было что-то съедобное. Так у нас появилась еда.

Сидящая напротив меня Ева, уплетает суп ложка за ложкой. Мне даже есть не хочется. В стране множество людей, которым нечего есть сегодня на ужин, и это настоящее преступление — чувствовать себя сытой, когда другие голодают.

На другом конце стола сидит Люк. Не понимаю, почему я все еще скучаю по нему? Я по-прежнему чувствую себя виноватой, и даже не злюсь за то, что он сказал. Надо признать, что со мной сейчас происходит что-то неоднозначное. Я действительно хочу поговорить с Люком и объяснить, почему не пришла вовремя на платформу и не сказала последнее «прощай».

Когда все, кроме меня, закончили с ужином и ушли, я продолжаю смотреть на поднос. А, подняв взгляд, вижу за столом Люка. Он ждет, когда я начну и закончу? Или что? Вдруг в моей голове всплывает одно из немногих воспоминаний о нем — праздник в часть дня его рождения. Хемстворд Эбернесс работал инженером, деньги у них всегда водились. Правда пришла только я, а Касс и мама отказались. Помню, было много еды и огромный розовый торт. Но я его не попробовала. Интересно, какой у него был вкус? Тогда Люк весь день не отходил от меня ни на шаг. Мы веселились. Ничего не предвещало беды пока… не прибежала мама. Это потом она ожесточилась. Но тогда ее лицо опухло от слез, под глазами появились отеки с размером в два добротных мешка. Она тряслась, как больной на лихорадку, и еле держалась на ногах. Схватив меня, оно прижала к себе так сильно, что из меня чуть весь дух не вышел. Она безостановочно шептала мне на ухо: «Все хорошо», и продолжала плакать. Я испугалась, не понимая, что с ней происходит. И вдруг, она коснулась ладонями моих щек, взглянула прямо мне в глаза, и сообщила, что отца больше нет в живых. Мир рухнул. Десять тысяч атомных бомб, вдруг брошенных на меня, разрушили все. Все, что существовало. Папочки больше нет! Как мне дольше жить? Сейчас я помню, как стою во дворе дома Люка, не чувствуя под собой земли. А потом бегу, сама не зная куда, лишь бы найти отца. Люк побежал за мной. Он просил меня остаться. Он не слышал то, что сказала мне мама (в тот момент он был во дворе, впервые оставив меня за весь день). Люк бежал за мной, но я бежала быстрее. Я посмотрела на него, он оставался далеко позади.

Глубоко вдыхаю. Только сейчас замечаю, что на тыльной стороне его ладони есть татуировка и из-под рукава тоже виднеется кончик рисунка. У отца тоже была надпись на запястье левой руки. Он вытатуировал наши имена: Касс, мое и Лаверн — имя мамы. Отец говорил, что это самое прекрасное имя из всех, которые он когда-либо слышал. Оно напоминало ему мелодию его любимой песни.

— Что, не знаешь, как правильно есть? — слышу язвительное замечание. Передо мной останавливается Хонор Трикс. С ним еще двое, один из нашей Семьи, Грин. — Ах, да, — продолжает он, — в Департаменте-9 давно уже не знают, что такое еда и как ее есть. Тебе помочь разобраться?

На меня находит полнейшая, неприятная оторопь. Не могу найти, что ответить, ведь отчасти Хонор прав. В Департаменте-9 хорошая еда — роскошь, по цене равна золоту, не каждый может себе ее позволить. Некоторые, как обезумевшие кроты, копошились по помойках, ища хоть что-то более-менее съедобное. Копались обычно изгои, ведь у них нет возможности заработать и крошки хлеба. Я рылась в мусоре мэра, когда еще у него не работала. Мэр съедает все, ничего не выбрасывает, кроме костей, хотя и их он скрупулезно обгрызает. А еще в мусорках роются старики. Стариками называют тех, кому исполнилось пятьдесят и их можно пересчитать на пальцах руки. Их не берут на работу, так как они уже слабые и считаются бесполезными. Всех пятидесяти летних умерщвляют одним единственным уколом специально выведенной субстанции, действующей крайне медленно, тем самым причиняющую адскую боль. Властям не выгодно их содержание. Но есть и такие, кто не доживают до этой процедуры и умирают от голода или замерзают во время суровой зимы.

Насторожившись, Люк молча смотрит на меня. Значит, он действительно меня ненавидит и готов безжалостно бросить на растерзание. Впервые я чувствую себя слабой и беззащитной, при этом отчаянно надеюсь, что найдется кто-то, кто меня защитит. Но этого не происходит, и я не готова постоять за себя, а Люк ничего не делает. Он просто держится в стороне и безучастно наблюдает. Конечно, я же его бросила. С чего бы это ему за меня вступиться? Ребята удаляются, продолжая хихикать. Я оставляю поднос и ухожу, так и не дотронувшись до еды. Бегу по коридору, слепо не замечая никого на своем пути, поднимаюсь по лестнице. Забегаю в комнату отдыха и падаю носом в подушку.

Впервые за много лет я плачу. Просто невыносимо снова оказаться слабой и бессильной. Что со мной произошло? Я стала такой уязвимой в месте, где поощряют жестокость и насилие. Каждую проявленную слабину называют пороком, и за нее придется расплачиваться. Я просто легкая мишень для насмешек и издевательств. Все знают, что слабым в Богеме не выжить. К тому же попав в Департамент-2 можно считать, что попал на войну, в самый разгар бойни. Хорошо, что меня сейчас никто не видит. Скрутившись в баранку, утираю слезы подушкой. Мне зябко. И я хочу обратно домой.

Люк… Он всегда уводил меня из площади, когда появлялись вооруженные до зубов Охранники. Он непрестанно оберегал меня и бескорыстно заботился. Я знала, что могу положиться на него. Видимо, я крупно ошибалась.

Ровно в девять вечера в Норе тяжело рокочет гимн Богема, выключается свет. В комнате отдыха мгновенно темнеет.

В висках стучит. Пытаюсь уснуть, но сна ни в одном глазу. Ворочаясь, завидую тому, кто так сладко храпит. Мне необходимо пройтись. Каждый день я пробегала не менее десяти километров. Хорошенько устав, я спала так, как спит ленивый барсук.

Поднимаюсь и как можно тише прокрадываюсь к двери. На лестнице горит одна единственная лампочка. В коридоре темно хоть глаз выколи.

В Норе тускло и тихо. Наверно, все почивают. В Шаре полыхает жаркий огонь, на стенах трепещут факелы. Прохожу метров три и с удивлением замечаю оставленный байк Люка. Он его не забрал? Может быть, он скоро придет за ним. Мне лучше незаметно убраться, пока он не появился. Не хочу его видеть.

— Тебе нужно поспать. — разворачиваясь, слышу я.

Люк, подойдя, останавливается в двух шагах. Он держит руки в больших карманах темно-синей куртки, похожей на ту, что выдают рабочим на заводе в Котле. Даже в полумраке можно хорошо рассмотреть: глаза Люка красные. И сам собой напрашивается щекотливый вопрос: он плакал?

— Не могу уснуть. — отвечаю я, не на шутку разволновавшись. Я дрожу и совсем не потому, что в Норе прохладно, как поздней осенью.

— Тебе нельзя здесь находится ночью. — уверяет Люк.

— Я хотела тебя увидеть. — выдаю я совершенно неожиданно для себя.

Люк всегда был рад меня видеть. В любое время суток. Но сейчас он отводит взгляд и судорожно сглатывает.

— Зачем? — спрашивает Люк сдавленным голосом.

— Что значит «зачем»? — удивляюсь я его вопросу. — Нам нужно поговорить.

Люк — мой задушевный друг. Он всегда им был, даже спустя год, что мы не разговаривали, — он остался моим близким другом. Он тот самый человек, с которым болтаешь ни о чем, и смеешься, когда вздумается. Люк — возмещение всего того, что я потеряла. И я не могу потерять и его. Неужели он этого не понимает?

— Нам нет о чем говорить. — говорит он еле слышно.

Я раздражаюсь. Как это нам нет, о чем говорить? Да, прошло два года, но это не так много, как сдается.

— Нет, — отрицаю я, — нам есть что обсудить. Я скучала. Понимаешь?

— И что ты хочешь услышать? — бросает он. — Что я тоже скучал?

— Возможно…

— Не дури, Харпер! — небрежно ухмыляется Люк. — Все изменилось. Я изменился. Хочешь ты этого или нет. Ты сильная. Ты справишься… со всем… сама.

Я крепко сжимаю кулаки. И пока слезы меня окончательно не задушили, ухожу. Я обещала Хемстворду беречь Люка. Но так трудно осознавать, что я, к сожалению, больше ему не нужна.

Я задерживаюсь рядом с ним и с трудом выговариваю:

— Отец просил передать, что гордится тобой. И любит тебя. И я тоже.

— Иди спать, Харпер! — приказывает Люк.

Возвращаюсь в комнату отдыха и падаю на кровать. В этот раз я не плачу, просто бешено злюсь на Люка. Развязывая, непонятно как заплетенные, чуть ли не рву шнурки. Я нормально их завязывала! Бросаю куртку на спинку кровати, но она перелетает и падает на пол. Расстилаю постель и прячусь под одеяло. Подушка мокрая. Переворачиваю ее, и снова ложусь. Так-то лучше.

Глава 3. Второе испытание

Понемногу согреваюсь. И обещаю себе больше никогда не плакать, что бы не случилось. Я слишком часто видела, как ломаются люди. Словно хрупкие спички, на которых надавили немного сильнее. Не хочу быть одной из них. Никогда в жизни, во что бы то ни стало, я не превращусь в утопающее в собственной никчемности, безнадежное и полностью раздробленное существо.

Мое, утомленное наивными предположениями, скудное воображение снова безудержно разгуливается. И, не смотря на косящую, сполна навалившеюся после окончания долгого дня, усталость, мысленно переношусь в то неопределенное время, когда умер отец. Тогда у меня совсем не было жизненных сил, они исчезли без промедления. Я была похожа на выжатый лимон, который вот-вот ссохнется и скоропостижно развалится. Целую неделю, самовольно оставаясь дома, бессмысленно сновала по комнате, пытаясь вспомнить, зачем поднялась с кровати, и снова ложилась.

В школе я не умышленно избегала встречи с Люком. Просто кроме осуждающих и косых взглядов проходящих мимо ребят ничего и никого не замечала. А они смотрели на меня, как на неизлечимо больную, распространяющую смертельную болезнь, и которою необходимо срочно изолировать. Может я, и правда так выглядела?

В один из серых дней, когда мне все было в тяжесть, особенно выяснительные разговоры, мы — я и Люк — встретились. После занятий он терпеливо поджидал меня во дворе под могучим раскидистым деревом, росшим там не один десяток лет, и служившим местом, где мы встречались после занятий. Выйдя из облупившегося здания, я остановилась, чтобы посмотреть на затянутое грозовыми тучами небо, — маленькими прозрачными бусинками накрапывал дождь. Я накинула капюшон и, как сомнамбула, побрела домой. Люк громко позвал меня, но я не остановилась, не придав его просьбе остановиться большого значения. Тогда он подбежал и крепко схватил меня за руку, и я не смогла высвободиться.

— Харпер, постой. Мне так жаль, что все так произошло. — сказал он.

— Ты ничего не понимаешь. Отпусти! — рявкнула я в ответ. — Мне нужно идти.

— Поговори со мной, пожалуйста.

Большую часть свободного времени, остававшегося после учебы и выполнения работ по дому, я бездумно тратила на Люка. С отцом в последние дни практически не виделась, обходясь лишь коротким времяпровождением с ним на площади и обменом несколькими приветственными фразами дома. Я ругала себя за это. Мне нужно было уделять папе больше времени, расспрашивая, хорошо ли у него идут дела, что происходит у него на работе, почему он часто грустит. Но кроме Люка тогда меня ничто не волновало, единственное, в чем я нуждалась: чтобы мой возлюбленный друг был рядом, и никого больше мне не требовалось. Испытывая ни с чем не сравненную боль и бездонную пустоту, я корила себя за то, что полностью посвятила себя любимому. И потребовав внимания, он разозлил меня еще больше. Я снова одернула руку, и, не сдерживая раздосадованных чувств, крикнула:

— Отпусти, ты мне жизнь испортил!

Уставшее лицо Люка исказилось. Я поняла: ему больно и обидно. Я по-прежнему самоотверженно любила его, но не извинилась. И, стремглав умчавшись домой, целый вечер безутешно рыдала в подушку. Она так пропиталась слезами, что ее можно было выкручивать.

На следующий день все было по-другому. Казалось бы, неисчерпаемая усталость иссякла, появились необычайная бодрость и неотъемлемое всепоглощающее желание немедленно поговорить с Люком. Я искала его, чтобы перепросить. Но, увидев меня, он показательно отвернулся. Естественно Люк понимал, что я намеренно соврала, но он оказался слишком гордым, и решил меня наказать. Мы почти год не разговаривали.

Полные тоски мысли расплываются. Появляется странное чувство, будто я парю над пропастью, и я быстротечно проваливаюсь в беспокойный сон. Но засыпаю, как мне кажется, всего на несколько коротких минут. Меня будит мужской, прорезающийся сквозь дурное сновидение, голос:

— Просыпайся!

В лицо светит мощный ручной фонарь — от яркого света болят глаза.

Я настораживаюсь. Что происходит? Почему все недовольно стонут и, насупившись, как малые дети, суетятся? Убирая упавшие на лицо волосы, сажусь. Ребята из Семьи в спешке одеваются. Фонарь поворачивают и среди быстро двигающихся теней, я распознаю сонную Еву: она надевает пиджак.

Спускаю ноги на холодный пол. И нахожу под кроватью ботинки.

— Рад сообщить, — слышу язвительный голос Фрэнка (кажется, он улыбается), — сейчас вас ждет второе испытание. Вы выложитесь по-полной, или… умрете. Строгое наказание, правда? Удачи. — завершает он, приказывая следовать за ним.

— Что еще за испытание? — ошарашено осведомляется кто-то.

— А какое первое? — звучит еще один вопрос.

— Куда мы идем?

Возле кровати наощупь нахожу пиджак. Встряхиваю его и надеваю. Приглаживая волосы, чтобы они не походили на недостроенное воронье гнездо, догоняю группу.

— Что происходит? — спрашивает Ева, когда мы идем по темному коридору.

— Не знаю. — отвечаю я еще сонным голосом.

— Мне это совсем не нравится.

Сначала мы идем из спальни в безлюдную, спящую Нору, затем сворачиваем к лифту. Первой, не без сопротивления, уезжает Ева. Через секунд тридцать лифт снова открывается и забирает Два.

Кто-то крепко хватает меня за руку, и тянет к лестнице, в темноту.

— Отпусти! — шепотом требую я. — Сейчас же!

Этот кто-то приставляет к моим губам теплую ладонь. Предполагая, кто это может быть, я продолжаю гневно возмущаться.

— Тсс! — шипит Люк. Мы поднимаемся на первые ступеньки. На стене горит факел, освещая левую сторону лица Люка. — На пару слов.

— В чем дело? — интересуюсь я, забрав от лица руку Люка.

— Испытание — игра на выбывание, — молвит он, оглядываясь вокруг. — Поняла?

Я киваю, хотя мне не совсем понятно, о чем он предупреждает.

— Найди выход. — продолжает Люк.

— Какой выход?

— Это ваше задание.

— Зачем ты это мне говоришь? — недоумеваю я.

— Это не важно. Просто найди выход, как можно быстрее. — повторяет он.

— Хорошо, я постараюсь.

— Обещай мне. — неотступно требует Люк. — Пообещай!

— Я найду выход. Обещаю.

Люк отпускает меня. Я снова становлюсь в очередь. Уезжает Одиннадцать… Двенадцать. У самых дверей Фрэнк, задержав меня, выдает наручные часы, показывающие исходное время — сорок пять минут.

— У тебя сорок пять минут. — Фрэнк растягивает губы в кривую ухмылку. — В противном случае… — Он задерживает дыхание. — Ты можешь не увидеть, каким будет следующее испытание.

Фрэнк будто испытывает необъяснимое удовольствие, предупреждая меня о вероятном конце. Лифт открывается. Я захожу в высокую железную коробку, мысленно исправляя слова Фрэнка: того, кто не найдет «выход» — убьют. Ведь обществу не нужны «слабые». Слабые и больные загрязняют общество. Отравляют его, как дым отравляет воздух. Дверь закрывается, и я понимаю, что Фрэнк не пояснил задание. Но почему? Мы должны сами догадаться? Наверно, это тест на смекалку. Конечно, власть давно очищает общество от «паразитов». Опасно быть не только слепым, глухим, или с бородавками, а и не в меру сообразительным. Все нуждаются в здоровых, сильных, умных, метких, в общем — одаренных.

Лифт движется едва ощутимо. До последнего момента не распознаю: поднимаюсь я или опускаюсь? Сердце неукротимо колотится, хоть я ретиво стараюсь держать себя в руках. Мне немного страшно. Почему-то в последнее время я много чего боюсь.

Дверь распахивается. Передо мной открывается просторная комната и длинный коридор. Прежде чем шагнуть, я вытягиваю ногу. И, убедившись, что у входа нет заранее приготовленной смертельной ловушки, ступаю вперед. Ежедневные походы за Дугу научили меня осторожности. Оступиться — ровно умереть. Часы дважды пикают, экран загорается ярко-синим, и начинается отсчет. Позади лифт беззвучно закрывается, отрезая путь обратно. И мне больше ничего не остается, как двигаться вперед.

Пересекаю пустую комнату, и иду по коридору. Вокруг мертвая тишь, я даже слышу, как, словно барабан, стучит мое сердце, а в висках однотонно шумит кровь. В помещении довольно прохладно, а воздух тяжелый. Почувствовав едкий, внезапно появившийся, запах гари, я останавливаюсь. Издавая оглушительный грохот, в дверных проемах стремительно быстро вырастают бетонные перегородки. То, что меня сейчас заблокируют в комнате, совсем не радует. Я бросаюсь к выходу, но опаздываю: мои пальцы едва не прищемляет. Оба выхода закрылись, и я серьезно волнуюсь: что мне делать? Как выбраться? Очевидно, что я, сама того не желая, попала в безысходное положение, но, нужно как-то выкручиваться. Надо придумать как именно, ведь это тест на смекалку.

Комната довольно большая, с высоким потолком. Вдруг она начинает заполняться непроглядным терпким и странно пахнущим дымом, под напором он просачивается сквозь многочисленные меленькие отверстия в черных стенах. Глаза нетерпимо болят и слезятся. С каждым вдохом в носе печет, словно я вдохнула огонь, а в горле неприятно першит. Я задерживаю дыхание. В голове пролетает мысль: надо уходить, но я тут же останавливаю себя — куда? Выход — один и второй — заперт наглухо, и я не пробью бетон. Голова кружится. Не помню, чтобы я падала, но… я лежу на полу и пытаюсь встать. В глазах двоится. Скребу ногтями пол, будто мне это чем-то поможет. Мысли затуманиваются и обрываются. Не могу о чем-то думать.

Комната переворачивается. Скольжу по полу, и падаю, как мне кажется, на стену. Я не в силах подняться. В руках и ногах появляется слабость. Я ничто иное, как вялое растение, жизненные силы которого постепенно исчезают. Опять зависаю в воздухе и падаю на твердую поверхность. Что происходит? Я ничего не понимаю. Комната — часть огромного здания, и она не может вращаться. Что-то не так…

С усилиями, приоткрыв глаза, замечаю яркий красный огонек в углу под потолком. В Котле ночью именно таким цветом светятся камеры видеонаблюдения. Подозреваю, что сейчас за мной наблюдают. Дым медленно рассеивается. И я запоздало осознаю, что сижу, оперившись на стену. Возможно ли, что комната не вертелась, а я просто вставала, ноги подкашивались, и я падала? Наверно, это галлюцинации. Может, это был не просто дым, а сильнейший раздражитель воображения? Ведь я нахожусь в больничной палате. Двери снова открыты.

Не помню, что бы я передвигалась, но… Я твердо стою напротив высокой кровати, на которой валяются безобразно скомканные простыни. По обе ее стороны размещены столики, а на них — вазы с засохшими цветами. Это точно галлюцинации. Я в этом полностью уверенна. На потолку ярким светом горят две лампы, третья разбита и из нее торчат искрящиеся провода.

Смотрю на свои башмаки. Мой затуманенный взгляд привлекают тянущиеся цепочкой насыщено алые капли. Мне страшно и одновременно тревожно: почему на полу свежая кровь, чья она и куда она меня приведет? Согласно часам, у меня в запасе остается еще быстро исчерпывающихся тридцать минут. Я покидаю больничную палату.

В огромной комнате, по площади сравнимой только со Спальней, в два ряда выстроились двадцать широких скамеек. Стены помещения покрыты глубокими трещинами, точно сеткой, а потолок осыпается. Покрытые толстым слоем пыли, деревянные лавы покрашены в темно-коричневый цвет, но точно определить истинный цвет окраски невозможно. Не сводя глаз с сидящего в третьем ряду мужчины в серой рубашке, неуверенно ступаю вперед. Я не вижу его лица, но его слегка вьющиеся черные волосы и безупречная осанка мне хорошо знакомы. Случайно задеваю ногой камешек, и он котится по полу.

— Тише, — просит мужчина. — У меня голова раскалывается.

Услышав его голос, я останавливаюсь, а он оглядывается на меня. От того, что вижу, у меня перехватывает дух.

— Папа. — выдаю я совсем тихо.

Отец улыбается, касаясь зияющей дырки во лбу. Из нее сочится кровь, змейкой стекая по тонкому носу и впалой щеке на подбородок. Я не верю своим глазам. Отец мертв. Все достоверно знают, что Рика Маверика — неисправимого и неугомонного бунтаря убили. Но он стоит передо мной, будто живой, — такой, каким я его запомнила. Ясно понимая, что отец всего лишь галлюцинация, мнимое произведение моего воображения, я непередаваемо сильно хочу его обнять; крепко-крепко, чтобы он узнал, как я за ним соскучилась.

Отец стирает кровь рукавом, размазывая ее по лицу. Серая ткань рубашки покрыта бурыми пятнами. Я продолжаю изумленно смотреть на него, не решаясь заговорить.

— Прости, солнышко. — наконец-то говорит он. Иногда папа называл меня ласковыми именами. — Я не хочу, чтобы ты видела меня таким.

— Не беспокойся. — отвечаю я и неуклюже улыбаюсь: вид у него по истине паршивый. — Просто ты мертв. Тебя не должно быть здесь.

— Я всегда с тобой. — роняет он, стирая с лица кровь.

Вдоволь насмотревшись и поддавшись острому желанию обнять отца, я бегу к папе. Ухватисто обвиваю его шею, и чувству, как соприкасаются его руки у меня за спиной. Пусть отец всего лишь правдоподобная иллюзия, обман зрительного, тактильного и слухового восприятия, но я тесно к нему прижимаюсь. Мне сразу же становится тепло и немного спокойнее. Наверно, в этой комнате тоже есть камеры видеонаблюдения, и те, кто за мной подглядывают, вероятнее всего, сейчас наблюдают весьма странную картину: как я обнимаю воздух.

Нехотя отхожу от папы, но держу его за ледяную руку. Я не хочу его отпускать и, чтобы он снова, возможно, навсегда и безвозвратно исчез. Смотря на него, понимаю, что болезненные воспоминания отнимали и отнимают у меня слишком много сил. И, чтобы их похоронить, нужно иметь необычайно много смелости и вырыть глубокую яму.

Часы показывают, что у меня еще двадцать четыре минуты. И я с беспокойством осознаю, что это не так много, как бы мне хотелось иметь.

— Я должна выйти отсюда. — говорю я отцу и цепенею, ощущая легкие толчки. Как будто все, что меня окружает, то, на чем я стою, дрожит. Из трещин потолка сыпется мелкая крошка. Учащающиеся толчки усиливаются. Потолок раскалывается и большими и не очень кусками падает на пол. Если я не хочу оказаться под завалами, мне лучше убраться вон.

— Ничто не вечно. — говорит отец, поднимая взгляд. — Все разрушается и исчезает. — Он сжимает мою руку в своей и тянет за собой. Я не сопротивляюсь. — Идем.

Мы выходим в еще один коридор. И он намного длиннее, чем предыдущий. По обе стороны — дверные отверстия в просторные высокие комнаты, имеющие проходы в другие комнаты. Наверно, тут можно блуждать вечно и не найти искомого выхода. У меня остается всего лишь двадцать минут. Не могу и секунды потерять, если не хочу умереть. А такой исход событий мне не по душе.

— Ты же знаешь, как мне не нравятся программы. — говорит отец. — Вас тестируют на пригодность, будто вы лабораторные кролики. Им нужны лучшие из лучших, сильные из сильных… Люди не цветки — сорвал и выбросил, хоть они тоже увядают. Так не должно быть. — Мысленно я соглашаюсь с отцом, и продолжаю идти за ним. — Больные умы придумывают много глупых вещей: воевать за мир, убивать ради жизни, сдаться, чтобы победить… Они думают, что это правильно.

Я отпускаю руку отца — мне становится совсем плохо: снова кружится голова, усиливается давящая тошнота и появляется ноющая головная боль. Я не способна не только ясно видеть, но и здраво мыслить. Сначала ко мне приходит вполне разумная идея: нужно, чтобы поскорее выбраться, найти лестницу, но мысль обрывается и становится бессмысленной. Для чего мне лестница? Есть ли она вообще?

Вдруг, я постигаю, что сижу на пыльному полу. Отец склоняется надо мной:

— Если знаешь, что искать, — говорит он. — Если знаешь, где искать, — всегда найдешь. Но, свобода, — подчеркивает отец, — самая призрачная из всех сущностей. За ней гоняются, за нее борются, и могут никогда ее не познать.

Я закрываю глаза, и всецело сосредотачиваюсь, предельно стараясь понять смысл услышанного. На что намекает отец?

— Ты всего лишь галлюцинация. — отвечаю я. — Ты ничего не значишь.

— Я часть тебя. — тихо произносит отец, касаясь моего лица. — Посмотри на меня, я тебе кое-что скажу. Ты не можешь сдаться. Ты сильная и не верь тем, кто утверждает обратное. Верь в невозможное, ведь это не самая большая ошибка.

Стены вертятся, не меняя темпа и направления. Со мной уже такое случалось. Однажды я обожглась ядовитым плющом, случайно коснувшись широких сочных листьев. По всему телу появились волдыри размером в горошину. Лопаясь, они источали ужасную вонь. Листья ядовитого плюща при соприкосновении выделяют яд, и, проникнув в организм, он вызывает сильную головную боль, тошноту, головокружение и даже потерю сознания. Только бы не отключится!

Все попытки собраться с мыслями и силами оказываются тщетными. Смотрю на часы и не понимаю: для чего они мне нужны и почему они идут в обратном порядке?

— Борись с усталостью. — строго приказывает мне отец. — Это не то место, где ты бы хотела остаться.

— У меня нет сил. — слабым голосом отвечаю я. — Я не могу.

— Сила, — говорит отец, — это не то, как мощно и разрушительно ты ударяешь. Сила — это, когда упал, зная, что не поднимешься, но пробуешь. Вставай, Харпер! Вставай!

Помогая себе ослабевшими руками, приподнимаюсь, и со мной происходит что-то странное: томительная мутень, полная неопределенность, сумбурность и туманность рассеиваются. Я приближаюсь к нормальному состоянию, хотя головокружение и противная дурнота остаются. Я более-менее отчетливо понимаю, что мне нужно сделать и для чего. И нить последовательности, связывающая хаотичные мысли в логическую цепочку, не обрывается.

Поднимаюсь на ноги. Я знаю: выход есть. Если я его не вижу, это еще ничего не означает. Просто он хорошо замаскирован. Сколько бы я не бродила среди сплошных неприступных стен… И как до меня раньше не дошло? Стены! Я расплываюсь в блаженной улыбке: наконец-то я выберусь.

— Да, Харпер! Да! — ликует отец, будто узнал мой замысел. — Стены никогда не были препятствием. Их либо сносили, либо обходили, либо… проходили сквозь них.

Настойчиво простукиваю толстые бетонные перегородки на уровне плеч и в самом низу. Каждый удар сопровождается тупым эхом, отскакивающим от пыльных ровных поверхностей. Стучу разболевшимися костяшками пальцев и ударяю об твердые несокрушимые стены ногой, надеясь услышать пустой звук. Времени в обрез, надо торопиться. Из-за острого отравления смрадным дымом, обмякшие руки иногда не слушаются, а ноги тяжелеют.

Проверив стены трех однотипных, подобных друг другу как две капли воды, комнат, я притормаживаю, чтобы передохнуть. Взбитые в кровь костяшки пальцев неистово болят. Отец сопровождает меня. Пройдя еще две комнаты, мне кажется, что из наивной затеи обстукивать стены ничего не получится и в неконтролированной вспышке гнева, с силой ударяю ногой о стену — круглый кусок диаметром примерно в сорок сантиметров сдвигается. Мне открывается скрытый вход в длиннющую вентиляционную шахту. Хоть бы она вела наружу! Я с жалостью оглядываюсь на папу, и мысленно спрашиваю себя: он пойдет со мной или останется? Наверняка он догадывается, что я не хочу снова его потерять, и пускай он ненастоящий.

— Прости, — пугающе тихо произносит отец и виновато смотрит на меня. — Я не могу…

— Не беспокойся, — отвечаю я. — Я все понимаю.

— Ты всегда найдешь меня в своих воспоминаниях.

— Конечно. — Я обнимаю отца, но в это раз бережно, словно боюсь причинить ему физическую боль. От его рубашки тянет затхлостью. Я припоминаю, как отец когда-то сказал, что память — не место для уединения, ведь там полно тех, кто нужен нам, как воздух. Он оказался прав. Но, тем не менее, в воспоминаниях он всегда со мной.

Попрощавшись, я приседаю на корточки и заползаю в длинную трубу. Вентиляционный проход напоминает дерево: ствол и многочисленные ветки. Я трижды сворачиваю прежде, чем неосторожно увильнуть в одну из боковых развилин, и свалиться вниз. Падая, пытаюсь ухватиться за стенки, но кожа пальцев стерается, как на терке. Вылетев из отверстия, припадаю щекой к холоднеющему, гладкому, сверкающему полу. Яркое синее освещение режет глаза.

— Эй! — слышу слабый голос. Кто-то касается моей ноги, и мгновенно перевернувшись, отползаю как можно дальше. — Это я.

Остановившись, вижу Еву. Как я могла не узнать ее голос! Один находится в полулежащем положении, словно расплывается. Она болезненно-бледная, а ее красные глаза слезятся. По всей видимости, Ева в том неутешительном и беспомощном состоянии, котором я была минут десять тому.

Пока Ева лениво бормочет что-то невнятное, отчетливо издавая лишь некоторые буквы, я осматриваю помещение. Где мы находимся? Что это за здание? И насколько оно велико?

Мы в просторной комнате, в обклеенных блестящими металлическими пластинами стенах которой, я разглядываю свое искривленное отражение. Пол покрыт длинными темными пятнами, а руки Один перепачканы чем-то багровым.

— Я, — едва шевелит губами Ева, — рада тебя видеть.

Один пробует сесть, но ноги скользят, а тонкие руки безвольно сгибаются, и Ева сползает на пол.

— Спокойно, — я сажусь рядом с Евой. — Это из-за дыма. Скоро все пройдет.

— Надеюсь. — вздыхает Один.

— Держись. Скоро все закончится. — подбодряю я ее.

— Ага, — горько ухмыляется Один. — Когда отделят сильных от слабых.

— Нет, — отрицаю я, — все закончится, когда мы выйдем отсюда.

— Зачем нужны проверки? Почему не убить всех сразу? Чтобы найти сильных? Слабых? Бред… — Ева откидывает голову и закрывает глаза. — Знаешь… Я одна из них… из слабых.

— Ты не соображаешь, что говоришь. — Я касаюсь холодных пальцев Один, и понимаю, что они в липкой крови. — Ты отравилась дымом и теперь сама не своя. Что произошло? Чья это кровь?

— Там труп, — отвечает Ева, смотря через мое плечо. Я оборачиваюсь, но в комнате больше никого не обнаруживаю. — Он был живой, напал на меня… Я защищалась, мне пришлось его застрелить.

Я настораживаюсь: в помещении огромные лужи, одежда Евы испачкана, но трупа нет и оружия тоже.

— У тебя был пистолет? — спрашиваю я, всматриваясь в изнеможенное лицо Один.

— У него. — отвечает Ева. — Я отняла и застрелила… Разве ты не видишь?

Я отрицательно мотаю головой, и Один огорчается. У Евы галлюцинации, и труп всего лишь мнимая иллюзия, но кровь — настоящая, ведь я ее вижу.

— Тебе больно? У тебя где-то болит?

— Нога, — слабым голосом отвечает Ева.

Смотрю на голень Один и, испытывая сильнейшее отвращение, ужасаюсь: штанина порвала, а из большой раны обильно вытекает кровь. Еве срочно надо к врачу, иначе она умрет от кровопотери.

— Я поищу выход. — решаю я и поднимаюсь.

— Я все обыскала. Выхода нет! Один сплошной лабиринт. — едва не рыдает Один. — Я пробовала открыть дверь лифта, но у меня ничего не получилось.

В надтреснувшем голосе Один звучит отчаяние. Что с ней произошло за то короткое время, пока она была здесь? Почему она смирилась? Она могла бы ползти. Может, Один уже мысленно проиграла свою битву за жизнь? Ведь это действительно так. Сейчас мы боремся за свое подальше существование.

— Разве ты не видишь, что это конец? — Ева смотрит на меня безумными глазами.

— Нет, это только начало. — резко отвечаю я.

Снова рассматриваю Один. На ее лице появились маленькие капельки пота, увлажненные глаза по-прежнему красные. Я вынуждена оставить Еву одну, здесь, чтобы быстрее найти спасительный выход.

— Я скоро вернусь. — предупреждаю я.

Обойдя три одинаковых помещения, я не нахожу ни малейшей щели. Лифт действительно закрыт, причем намертво, и как бы я не пыталась его открыть, дверь не поддается, но, судя по невнятному шороху, внутри кто-то или что-то есть. В полу и на потолке тоже ни одного изъяна.

Сбавив темп, я останавливаюсь посреди одной из затхлых комнат. Слышу звонкий лязг металла, тяжелое дыхание заглушает враждебное рычание. Медленно поворачиваюсь и цепенею от кромешного страха. Вчера за Дугой на меня напало больное существо похожее на человека, а сейчас передо мной стоит огромная, черная, короткошерстная, тоже нездоровая, собака. Из ее рта тянется вязкая слюна, тоже цвета гнилой тыквы, и капает на пол. Собака смотрит на меня, как на добычу, которой я, очевидно, сейчас стану. Наверно, обезумевшее животное не против полакомиться свежим мясом, особенно, когда оно голодное. Зверя, точно никто не кормил, к тому же давно: его кости обтянуты кожей, а живот сильно втянулся. Но псина не кажется слабой.

Не упуская из вида опасное животное, семеню назад. Возможно, эта тварь напала на Еву, ужасно изуродовав ее ногу. Стараюсь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать животное. Хромающая псина свирепо набросится на меня — и я буду защищаться. Бежать некуда.

Я отхожу — животное приближается. Вязкая жижа течет из его пасти на пол. В конце концов, пес скалит зубы, предупредительно рычит и бросается на меня. Я инстинктивно закрываю лицо, и его острые клыки вонзаются в мою левую руку. Чувство, будто бы ее разломали. Стиснув зубы, терплю боль. Стряхиваю, почувствовавшую вкус крови, разъяренную тварь и одним ударом ноги откидываю от себя. Собака валится на пол и снова поднимается. Еще один укус — и мне конец, я не смогу отбиться. Нет, я не позволю ей вновь напасть на меня. Что есть мощи, бью тварь ногой, и она, скуля, забивается в угол. Осознав, что я раздавила голову животного, словно орех, отхожу. Боль затуманила мой разум, и я не соображала, что делаю. Кровь животного на стенах, потолке и моей одежде.

Второй раз в жизни я ударила живое существо. Собака, взбесившись, разодрала бы меня, но мальчик за Дугой… В его больших водянистых глазах отражалась только внутренняя боль. Что, если он искал помощи, но не умел попросить? Не совсем подходящее время об этом думать.

Я возвращаюсь к Один. Увидев меня перепачканной, она неприятно удивляется:

— Что случилось?

— Я нашла выход, — говорю я, увильнув от ответа. — Нужно идти.

— Хорошо.

Я помогаю Еве подняться. Она крепко хватается за меня, словно боится потерять равновесие и упасть. Хоть у Один уже более-менее здоровый вид, но сил и возможности передвигаться самостоятельно — нет. Мы идем к лифту медленно, постепенно набирая скорость. Увидев изувеченное тело животного, Ева озадачено смотрит на меня:

— Что случилось?

— Ничего. — не размышляя отвечаю я. Судя по настороженному выражению уставшей девушки, мой скорый ответ ее нисколько не удовлетворил.

Посмотрев еще раз на мертвую тварь, и повторно испытав невыразимое отвращение, я думаю: а не была ли она изначальным заданием Один? Победила жаждущую крови собаку — получила в награду путь обратно, наружу.

В тесном лифте мы натыкаемся на большую зловонную лужу. Из-за отвратительного запаха невозможно дышать. Ева искривляется от неодолимого омерзения.

— Фу, гадость! — Один свободной рукой закрывает нос.

Дверь со скрежетом затворяется еще до того, как я успеваю нажать какую-либо кнопку, а часы на моей руке, громко запищав, гаснут — отсчет закончен. Благополучно проходит секунд пять, старый шумный подъемник открывается и властно раздается немного скучный голос Аарон Селестайн:

— Заберите их! Рану обработать. — зычно приказывает она.

Мы, я и Ева, выходим в просторное, осветленное многочисленными подвесными лампами, помещение с большими высокими окнами. Справа вздымается ведущая на второй этаж лестница, где, облокотившись на белые перила, стоит Люк. Он выпрямляется и отходит.

К Еве спешат три разномастных, облаченных в белоснежные халаты, человека. Двое из них забирают Один и уводят в неизвестном направлении, а третий незаметно подкравшись сзади шприцом-пистолетом вводит мне в плечо прозрачное вещество еще до того, как я отпускаю Еву. Затем он сквозь прикрывающую часть лица повязку, приказывает следовать за ним на необходимую перевязку.

— Это не займет много времени, — приторно вставляет Фрэнк. Он стоит возле поникшей, но старательно не подающей виду на разочарование, Селестайн. — Посмотришь захватывающую финальную часть вместе с другими.

Аарон Селестайн вытягивает ухоженную руку, мол, достаточно сказано. И Фрэнк, глядя исподлобья, бесспорно умолкает.

Конечно, все должны видеть неминуемую казнь последнего прибывшего из опасной ловушки, чтобы знать, что ждет того, кто провалит следующее испытание. Таков непреложный канон жестокой, придуманной и установленной властью, игры на выживание.

Поглощая жгучее нетерпение наконец-то уйти, сижу на ужасно неудобном стуле, пока мне стерильным эластичным бинтом перевязывают руку. Из-за полученного ранее укола, я совершенно не ощущаю боли. Отсекли бы мне палец — я бы не почувствовала.

Завершив длительную перевязку, низкорослый мужчина дает мне овальную бледно-желтую таблетку, похожу на продолговатую ягоду. Приняв антибиотик, я безмолвно удаляюсь. Не хочу снова видеть чью-то бессмысленную смерть, но возвращаюсь в просторное помещение. Расстрелы в Департаменте-9 проходили на Площади Свободы. Тех, кто отказывался идти смотреть на казнь — гнали, как скот. Я стояла позади толпы, опустив голову и закрыв уши руками, чтобы не слышать выстрела и не видеть, как падает еще теплое, но безжизненное тело. Оказывается, кроме меня и Евы испытания еще никто прошел, а отведенное на него время — заканчивается.

Поднимаюсь на второй этаж к Люку. Фрэнк и Аарон Селестайн не отрывают от меня неприязненного придирчивого взгляда. До того, как я появилась, они отрешенно смотрели на экран, занимающий собою всю стену слева от лифта. Вспоминая наше — мое и Селестайн — непростое знакомство, большинство моих мышц сводятся в судороге, а живот скручивает. Селестайн, с редкостным презрением и высокомерно глядя на меня, вручала мне приговор о расстреле.

У стены, согнув ноги и положив руки на колени, сидит Люк. На нем бордово-красная куртка, под ней светло-серая футболка, черные штаны и не до конца зашнурованные ботинки. Я, надеясь, что он меня не прогонит, сажусь рядом, соблюдая безопасное расстояние примерно в десять сантиметров. Он выглядит совсем взрослым и непривычно серьезным. Надо бы поприветствоваться и поблагодарить за давешнее предупреждение, которое и спасло мне жизнь. Но я вознаграждаю его, как мне кажется, глупой, но смущенной улыбкой, и слушаю, как неравномерно он дышит.

— Как ты себя чувствуешь? — интересуется Люк.

— Отлично. — отвечаю я тихо, показывая повязку, — Даже не болит.

— Хорошо. — умолкает он. — Таблетку дали?

— Угу.

Почти беззвучно открывается дверь лифта, и Аарон Селестайн снова отдает приказы.

— Спасибо, что предупредил. — продолжаю я вялый разговор. Он странно и молча смотрит на меня. Думаю, он тоже наблюдал за испытанием и выдел, как я, вроде бы бессмысленно, обхватывала руками воздух. — Я видела отца. — говорю я сдавленным голосом и тихо, чтобы никто не услышал. Люк с жалостью всматривается в меня, наверно, я внешне совсем размякла из-за никак не угомоняющихся, взбучившихся чувств. — Он выглядел довольно естественно, — я невольно смеюсь, — не считая дырки в голове. У тебя такое было?

— Да, — после щемящего молчания подтверждает он.

Спустя пол часа лифт выпускает последнего участника затянувшейся проверки. Аарон Селестайн не зовет врачей, хотя парню дурно, и ему необходима безотлагательная помощь.

Напряженно стоя слева от Люка удивляюсь, насколько хладнокровно он наблюдает за Фрэнком и Шесть. Наверно, он повидал много чего ужасного за то время, пока проживал в Норе. Двое крепких Охранников хватают щуплого Шесть, без излишних усилий скручивают его, и ставят на колени, а он безвольно поддается. Фрэнк достает пистолет и приставляет ко лбу преисполненной покорности жертвы. Шесть, увидев направленное на него оружие, плачет и умоляет его помиловать, жалостливо хныкает о еще одном шансе и обещает исправиться, в следующий раз прийти к финишу первым.

— Следующего раза не будет. — отрезает Фрэнк и стреляет.

Еще никто и никогда ради демонстрации не стрелял в лоб, смотря в глаза своей жертве. Аарон Селестайн косится на меня плотоядным взглядом хитрого и безжалостного хищника, готового напасть. И гадливо взглянув на убитого, высоко запрокидывает голову и гордо удаляется.

Глава 4. Всходы

Оперевшись на белоснежную раковину, рассматриваю себя в запотевшем зеркале. Неистово разболевшиеся глаза все еще красные, а длинные волосы слиплись от попавшей на них омерзительной крови животного (хорошо, что она не воняет). Я стою будто в удушливом чрезмерно теплом тумане — исходящем от горячей воды из душевых кабинок серебристый пар заполняет ванную, и на холодном зеркале образуются мутные капельки росы. Остудившись, они тонкими ручьями стекают вниз.

Вытираю ладонью осевший пар и смотрю на пульсирующее отражение мерцающего света, просветляющегося сквозь бледную кожу правой руки. Всего на долю секунды с благоговейным трепетом представляю будто Шесть помиловали, и по спине пробегают мурашки. Смело воображаю, как он беззаботный, немного уставший, легкой походкой идет в комнату отдыха, чтобы доспать оставшиеся до завтрака два часа. Но Шесть не помиловали, он бы не убежал, и если бы не естественная боязнь умереть, то он бы не просил о пощаде. Ведь, страх смерти — самый сильный из всех страхов. И когда осознаешь, что конец близко, хватаешься за жизнь так, как никогда прежде.

Заранее прихватив полученный вчера вечером пакет с чистой одеждой, захожу в тесную металлическую кабинку, раздеваюсь и включаю воду. Горячие капли в едином потоке обрушиваются на меня, и мышцы расслабляются. По белой плитке в прикрытое мелкой сеткой отверстие стекают ярко-красные ручейки. Минут пять тщательно мою волосы, а потом все тело. Тугая нарукавная повязка намокла.

Одевшись, натягиваю новые отменные ботинки. После сушу влажные волосы, аккуратно расчесываю и старательно заплетаю колосок. Широко зевая, в ванную входит заспанная Эббигейл — золотоволосая красавица из Департамента-8. Заспанным голосом что-то бормочет, и ее снова одолевает заразительный, протяжный зевок.

— Извини. — Эббигейл уходит в уборную, а, скоропостижно вернувшись, поласкает руки и вытирает их бумажным полотенцем. — Тебе помочь? — спрашивает она.

Чтобы самостоятельно заплести более-менее нормальный, удовлетворительный колос мне обычно требуется, чуть ли, не пол часа. К тому же потом руки жутко болят.

— Я умею, — говорит Четыре.

— Ладно, — соглашаюсь я, Эббигейл становится позади. Она намного выше меня, и может поравняться только с Лиамом или с Люком.

— Я слышала о собаке. — признается Эббигейл, призадумавшись. — Это ужасно.

Сосредоточенное лицо Четыре отчетливо отражается в зеркале:

— Может быть.

— Тереза порезалась, когда пустили дым. — продолжает девушка. — Шесть поскользнулся и нос сломал. Разве можно в такое поверить? А что с Евой?

Мысленно я ругаю себя: и как я не заметила, что незаслуженно пострадавшей Евы все еще нет? Она отсутствовала, когда убивали Шесть. Наверно, ее рана слишком серьезная по сравнению с другими и Один под наблюдением врачей осталась в безопасном стационаре.

— Ее собака укусила. — отвечаю я, нахмурив брови.

— Ее вылечат. — подбадривает меня Эббигейл, и связывает мои волосы. — Вот, посмотри. — предлагает она.

Я восхищаюсь идеальным, заплетенным через всю голову, колоском. У меня никогда такой не получался — из общего строя всегда выбивались непослушные пряди. А ведь прошло не больше пяти минут, как умелая Эббигейл начала заплетать густые волосы.

— Спасибо. — благодарю я ее.

— Не за что, — улыбается Эббигейл. — Ну все, я спать. — объявляет она, и, изящно махнув на прощание, уходит.

В шесть утра трещит, будто разламывается что-то громоздкое, гимн. Его громкое название — «Будущее», отлично сочетается с жутковатой и угнетающей барабанной дробью. Я открываю глаза и смотрю на соседнюю пустующую кройку. По причине осознания того, где и под чьим неусыпным надзором мы находимся, мне неспокойно. Наверно, я утихомирюсь лишь удостоверившись, что Ева жива. Свинцовое грохотание, после которого чуть ли волоски не стали дыбом, утихает и появляется Люк. Включив в комнате отдыха освещение, он не жалея сил огревает железные шкафчики, которые и так еле держаться. И я, чтобы лучше его рассмотреть, опираясь на локоть, приподнимаюсь. Те, кто мирно спал, не подозревая, каким ужасным и внезапным будет их пробуждение, схватываются, словно им приснилось что-то страшное. Лица заспанные, а озадаченные и испуганные выражения некоторых немного комические.

Люк громко сообщает, что ровно в семь часов завтрак; все должны одеться согласно дневному распорядку — сегодня состоится первая тренировка.

Я снова укладываюсь. Тренировка… После утомительного, отнявшего почти все силы, испытания? Зачем собственно нужны предварительные тренировки? Нас и без них, вероятнее всего, убьют. Может так оттягивают время? Или что?

Люк уходит.

Нам предоставляют бесценную возможность потренироваться, подготовиться, чтобы мы овладели ценными практичными умениями, но, исходя из сомнительного предположения, чему нас будут учить? Вряд ли плаванью или покажут семь способов ползать. Может стрельбе? Однажды я видела, как метко стреляют Охранники ночью, будто родились с непревзойденным стрелковым навыком. Если нас будут учить стрельбе, то какой в этом смысл? В чем гнездится подвох? Мы ведь сможем отстреливаться на сулящихся проверках (если выпадет такая возможность). К тому же я умею отлично палить из ружья.

Путанные мнения мельтешатся, как плодовые мушки вокруг фруктового дерева. И как же до меня раньше не дошло? Хитрый замысел таится в другом! Нас просто в очередной раз проверяют.

За пять минут до завтрака надеваю пиджак и покидаю опустевшую спальню. У входа в шумную столовую сосредоточилось полно народу и все, как один, нарядились в черные костюмы. Осторожно протиснувшись, стараясь никого не толкнуть, захожу в кишащее бурливыми людьми огромное помещение, где поднимается бравурный многоголосный гул, а воздух насыщается, приманивая, смешанным аппетитным запахом тушеного мяса и свежеиспеченного хлеба.

Взяв поднос с сытной здешней снедью, возвращаюсь к закрепленному за «желтыми» столику. Остается преодолеть всего пару считанных метров и, словно из неоткуда, впечатляющей и ошеломляющей непредвиденностью передо мной возникает измордованный и разозленный Хонор Трикс. Его недовольная перекошенная физиономия меня смешит. Я даже немного ему сочувствую. У Трикса изуродована левая сторона лица: под глазом пролег здоровенный темный синяк, на разбитой брови выделяются три больших шва, щека покрыта глубокими ссадинами, разбухший нос явно сломан и похож на огромную картофелину, рассеченная губа вздулась и отвисла, словно стала излишне тяжелой, чтобы сомкнуться с верхней. Видимо, он много раз и вполне заслуженно упал на чей-то кулак. Сомневаюсь, что на испытании можно избить только одну сторону, да и еще так.

Трикс с нескрываемым ядовитым попранием убийственно воззрившись на меня, шкандыбает к сдвинутому столику Семьи «черных».

Сажусь на свое место, в самом конце. Взглядом ищу Хонора, чтобы снова им полюбоваться. Тех, кто выбрал черный флаг так много, что они едва помещаются за длиннющим столом. Вдруг я замечаю Грина, сидящего — плечом к плечу — возле молчаливой Терезы. Вчера, Грин смеялся над нелепой шуткой Трикса, но теперь ему не до смеха — его тоже кто-то изрядно проучил.

Корпящий над ароматной едой Джереми, сидя напротив, большими, затягивающими своей глубиной, черными глазами исподлобья поглядывает на меня, пока я рассматриваю его блестящие, с завитками, темные волосы.

Кроме наваристой каши с маленьким кусочком говяжьего мяса, на завтрак дали то, чего я никогда не ела — сыр. В Котле на рынке твердого сыра не отыскать, как и свежих фруктов, приличной одежды и много чего другого.

В столовую, будто на отращенных крыльях, влетает Ева, и я не спускаю с нее глаз. От ее неожиданного появления мои внутренности будто обрываются: почему Один вернулась так рано? Ее что, не лечили? Хотя выглядит она более здоровой, чем два часа тому, и бодрее. Ева, опустив наполненный кушаньем поднос на гладкий стол, присаживается рядом с Двенадцать. Я ищу ответы на свои нескончаемые вопросы, рассматривая ее обихоженное лицо. Мне кажется, что оно здорово переменилось: лучистая кожа приобрела оттенок посвежее, нездоровая меловая бледность исчезла, и появился яркий малиновый румянец, волосы опрятно приглажены, а алые губы растянулись в широкой улыбке. К тому же, Ева не хромает.

Один потирает руки, предвкушая нечто вкусное, и принюхивается к дымящейся паром пище.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает Джереми, обращаясь к соседке.

— Живой, — улыбается Один. — даже очень. Такое чувство, будто во мне открылось второе дыхание. А ты?

— Тоже не плохо.

— Меня Евой зовут.

— Я знаю.

— Но я тебя не знаю. — Лицо Евы становится чересчур серьезным.

— Джереми. — протягивает худую, костлявую длань Двенадцать.

— Рада встречи, Джереми. — отвечает пожатием Один.

Наконец-то Ева замечает меня, будто я все это время отсутствовала, не попадая в ее поле зрения, или была прозрачной. Взглянув на мой поднос с незатронутой едой, она щурится.

— У тебя что, снова голодный бунт? — шутливо бросает Ева так громко, что за соседним столом, заметно напрягшись, три человек вопросительно оглядываются на нас.

— По-моему тебе не стоит произносить это слово в слух. — шепчу я, нагнувшись.

— Почему? — подмигивая, острит девушка. — Боишься?

Я, потеряв всякий интерес к бессмысленному разговору, выпрямляюсь. Но все же, что произошло Евой? Почему она так круто поменялась? Два часа тому она собиралась умирать, мол, я не выберусь, не закончу проверку, а сейчас явно ищет в какую бы передрягу угодить, да так, что бы небу жарко стало. Она ведь заметила, как странно на нее оглянулись, но продолжила болтать, поддразнивая.

— Я думала, Харпер Маверик… — начинает во всю балагурить Один, но, заметив идущего к нам с грозным видом Люка, она тут же осекается.

Резко воцарившееся любопытное, натянутое молчание, овивает меня ледяным ветерком грядущих неприятностей. Остановившись позади, Люк шепчет мне на ухо:

— Для тебя завтрак окончен.

— Что? — недоумеваю я, обомлев. Я голодна: в животе пусто, как в воздушном шарике и в Норе ночью. Он не может меня выгнать!

— Ты слышала. — вторит Люк.

Я все еще злюсь на него за вчерашний невеселый разговор, который положил край нашим отношениям и который хочу забыть как страшный сон, но спорить не буду. Банально надеяться, что он все же передумает, образумится, но я не хочу и не могу ронять его в чужих глазах. Гордо, будто ничего не стряслось, и я по собственному убеждению решила покинуть столовую, шагаю к выходу.

— Я просто пошутила. — оправдывается сокрушенная Ева.

— Меня это не волнует. — отрезает он.

— Прости, Харпер. — вопит мне вслед Один. — Я не хотела.

До обеда всего лишь шесть часов, стерплю. Но неуместное бульканье в животе… Приближаясь к арочному проему, среди монотонного жужжания различаю свое имя:

— Харпер, сюда!

По-доброму елейный голос Каи я узнаю сразу. Темноволосая девушка с пучком на голове усердно машет мне рукой, чтобы я к ней подошла. Что ей от меня нужно? Мне сейчас не до девичьих разговоров и пересуд.

— Тебя Люк выгнал? — спрашивает Кая, как только я подхожу к ней.

Откуда ей знать? Она за нами наблюдала, или случайно увидела?

— Я ненароком заметила, входя.

Кая высматривает свободное место.

— Составишь мне компанию? — интересуется она, вскинув изогнутые брови. Я, упиваясь мечтаниями поесть, без лишних раздумий соглашаюсь. — Займи нам место.

— Хорошо.

Кая направляется к ленте с подносами, а я размещаюсь за свободным столиком посреди залы, и, сложив руки на черной поверхности, жду девушку. Она возвращается с двумя подносами: один ставит передо мной, а второй — напротив и садится. Я сразу же с животной ненасытность, из-за которой заливаюсь краской неподдельного стыда, набрасываюсь на еду.

— Вы поссорились? — сыпет щекотливые вопросы Кая.

Наверно Кая спрашивает обо мне и о Люке, а я не хочу о нас распространяться. То, что связывало нас, должно и между нами остаться. Но все-таки, почему ее так интересуют наши исчерпавшиеся отношения?

— Нет, — бормочу с набитым ртом я. — Почему ты спрашиваешь?

— Люк мой друг. Я за него волнуюсь. — улыбается Кая.

Мои щеки вспыхивают, как огонь, а в груди досадно щемит, есть перехотелось. Неужели Люк и Кая близки?

— Мы не совсем друзья, — поправляет девушка. — Но ты не беспокойся. Просто я ему должна. И все. — Я рада, что у Люка никого нет. — А ты что подумала?

— Ничего, — поспешно отвечаю я, и обнаруживаю, что мои пальцы предательски дрожат. — Ничего не подумала.

— Точно?

— Да. — Я усердно киваю. Мне в голову никогда не приходило, что Люк, в котором я полностью уверена, мог бы здесь кого-то найти. Я только сейчас обнаруживаю, что подобные мысли вообще никогда меня не посещали.

Из-под правого рукава Каи выглядывают чудовищные багровые рубцы. Наверно, Кая сильно обожглась. Девушка, словив мой потупленный взгляд, поправляет куртку.

— Извини, — говорит она.

— Я много чего видела.

— На одном из испытаний… — Тонкими пальцами Кая загибает воротник. Под ним тоже прячутся уродливые шрамы, на которых без тошноты и отвращения невозможно смотреть. — Наступил опасный момент. Я угодила в кипяток. Для нас приготовили кипящее озеро, а над ним построили площадку. — Глаза Каи застыв, увлажняются. — Это уже не важно.

Должно быть, тогда случилось что-то страшное. От воспоминаний голос Каи задрожал, как сиротливый листок в ветряную погоду. Собеседница глубоко вдыхает:

— Хочешь, расскажу немного о Люке?

Люк как бы бросил меня, но я все ровно не прочь узнать о нем хоть немного. Мы не виделись два года, и за это время он непоправимо изменился. Почему, когда и как это произошло? Что его к этому подтолкнуло? И мне любопытно как сложилась его жизнь, и по какой причине не возвращается домой, в Котел. Сгорая от томительного нетерпения, я киваю:

— Конечно.

— Я о нем почти ничего не знаю. — Благоговейная улыбка слезает с моего лица. — Он ни с кем не общается.

— Кроме тебя, — предполагаю я. Вчера, когда Люк сноровисто разъезжал в Шаре, а зрители в унисон выкрикивали его имя, мне показалась, что они его друзья.

— Когда ему что-то нужно. — усмехается Кая. — Но за два года, он только вчера попросил о помощи.

— Так вы не разговариваете? — удивляюсь я.

— Иногда перекинемся парой слов. Но он всегда готов помочь. У меня стол поломался, но Люк починил за пять минут, а в благодарность ничего не взял. Это меня удивляет больше всего. — Кая натужно морщит лоб. — Просто в очередной раз напомнил, что я ему должна. Знаешь, что я тебе еще скажу?

Кая, интригуя, выдерживает мучительную паузу, а я затаиваю прерывистое дыхание в пространном преддверии важных сведений.

— Люк — сорвиголова. Самый настоящий. К тому же, его все здесь боятся. Но, присмотревшись, можно увидеть, что он хороший. Но мало кто об этом догадывается.

В Котле Люк часто дрался, умудрялся встревать во все уличные потасовки и перебранки, но ко мне он относился так, как относятся к хрупкой и дорогой вещице.

— И почему его все боятся? — спрашиваю я.

— Наверно стоит начать с самого начала. — оживляется Кая. — У тебя ведь есть пару минут?

Полупустую столовку покидают одни и входят другие. За столом «желтых» сидит еще пару человек. По белым волосам узнаю Люка, ведь он смешался с другими, надев черную куртку.

— Да, найдутся. — отвечаю я.

— Тогда слушай. Люк, я и Фрэнк… Ты же помнишь Фрэнка?

Я вспоминаю палатку возле Администрации и Фрэнка, держащего передо мной сканер. Он поворачивает голову, и на его шее появляется черный паук.

— У него татуировка на шее.

— Верно, — кивает Кая. — Мы все из Пауков. Так называют тех, кто выбрал черный флаг. В тот год Пауков было слишком много и нас поделили на группы. Я и Люк оказались в группе А. Я впервые его увидела, когда он сидел на кровати, уставившись в одну точку, он был расстроен. Но после отбора, на первом испытании, — это была Клетка…

— Клетка? — недоумеваю я.

— Вам позже Люк расскажет. — Наверно, поняв, что наша беседа затянется, Кая забрасывает в себя пару ложек каши. — Так вот, Клетка — это всегда бои без правил. В клетке дерутся двое, пока один не потеряет сознание. Люк так избил Фрэнка, что тот едва не умер. Фрэнка собирали едва ли не по костям. Но это было тогда, теперь правила немного изменились. Никто не ожидал, что победит Люк. Его отрывали от Фрэнка. Просто Люк был в тот день не только расстроен, но и зол. С тех пор его боятся. Было еще пару испытаний, но они не так важны.

— И Люк их все прошел. — дополняю я.

— Ну да. Не знаю, откуда у него брались силы… Это были самые жестокие испытания за последние годы.

— И после них Люк изменился? — спрашиваю я. Кая явно не понимает, о чем конкретно я спрашиваю. — Ты говоришь, что он замкнут… ни с кем не говорит.

— Нет, — мотает головой она. — Он такой с первого дня.

— А татуировки? Откуда они у него?

— Эти бессмысленные рисунки? — задушевно смеется Кая. — Один он сделал после осмотра. Первым у него появился прямоугольник с тремя горизонтальными линиями на запястье левой руки. — уточняет она. — Ты видела?

— Нет, — подумав, отвечаю я. — А что он означает?

Я видела книгу на тыльной стороне левой ладони. Странно даже: в Богеме нет книг, и никогда не было. А еще странные надписи, непонятные знаки и разные картинки, которые трудно осмыслить.

— Да кто его знает! Я же говорю — бессмысленные рисунки. Может они и вправду что-то означают, но это известно только Люку.

— А ты не спрашивала его?

— Нет. Мне это не нужно. Ну… ладно, признаюсь. Раньше мне было интересно. Я много раз интересовалась, но ответ был один: «Ничего». Думаю, он хотел сказать, что это для меня они бессмысленны, а для него таят важный смысл. А почему бы тебе самой у него не спросить?

В загадочных больших карих глазах Каи, как будто отразился весь наполняющий столовую свет. Я вдруг представляю, как подхожу к Люку, указываю на одни из рисунков и спрашиваю: «Что это такое, и что оно означает?». Да нет, бред какой-то! Так я никогда не сделаю, а сам он никогда не расскажет. Собственно, зачем ему это делать? Он меня бросил. И меня это совершенно не касается. Меня куда больше интересует, где он научился ездить на байке.

— Слушай, — неуверенно произношу я.

— Да? — Кая делит горсть каши на четыре части.

— Где он научился так ездить?

— Нигде, сам. — просто отвечает Кая. — Пол года по ночам тренировался. У него здорово получается.

— Да, — соглашаюсь я. Но тут меня постигает мысль: где он взял двухколесную машину. Аарон Селестайн точно бы не одолжила. — Но, где он взял?..

— Собрал, — обрывает меня Кая. — Без чьей-либо помощи. Представляешь?

Люк не ограничивал себя только времяпрепровождением на площади, он делал столы, стулья, тумбочки и даже кровати с отцом. А иногда сам выполнял высокооплачиваемые заказы. Благодаря Люку я спала на удобной кровати, а не на стреляющем отслужившими пружинами диване. Его с головой захватывали подобные увлекательные занятия. Иногда он брался за все и сразу, что ему нравилось делать. Он самостоятельно научился вкусно готовить.

— Говорили, — шепотом додает Кая, — что однажды Люк ходил к изгоям. Хотя это строго запрещено. Даже Нору нельзя покидать. Наказывается — сама знаешь чем.

— Что он там делал?

— Понятия не имею. Это было всего один раз.

Мне тревожно. Почему Люк наведывался к отрешенным обществом и властью вольноотпущенным? Почему он рисковал жизнью, покинув Нору? У меня накапливаются горы важных, требующих разгадки вопросов… И до чего мне жалко, что я никогда не получу на них дельные ответы.

Кая макает хлеб с хрустящей корочкой в абрикосовое варенье и запивает чаем. Сжимая свои костлявые пальцы левой руки, чувствуя, как пульсирует рана под влажной повязкой. Наверно, действие болеутоляющего заканчивается. Вцепившись острыми клыками в руку, больная собака едва не оторвала часть кожи. Врачи, конечно, обработали место укуса, но впереди тренировка… Рука будет нестерпимо болеть. Вот бы сейчас немного того лекарства, которым вчера Кая обработала посиневшую царапину.

— Я не поблагодарила тебя за то, что ты вчера мне помогла.

— Не беспокойся. — отмахивается девушка.

— Нет, это важно. — возражаю я. — Меня могли… — я затихаю, вспомнив стоявшую на коленях девочку с плохим зрением. Наверно мне не стоит делиться тем, что я видела, как, не мигнув и глазом, в нее выстрелил Фрэнк.

— Это была не моя идея. — Кая бросает на меня замысловатый взгляд. — Мазь тоже не моя.

— Но она у тебя еще есть? — Меня куда больше интересует мазь, чем человек, попросивший Каю обследовать меня перед Осмотром.

— Ага, — качает головой Кая. — Она тебе нужна?

— Немного.

Через плечо Каи замечаю, как небольшими группами удаляются те, кто закончил с завтраком, и так же небольшими группами входят новые, незнакомые мне лица (должно быть здешние рабочие); а к нашему столику приближается Люк. Я волнуюсь: сейчас он выругает меня за то, что я не ушла из столовой.

— Придешь ко мне, когда освободишься. — ни о чем не подозревая, продолжает Кая. — Где я живу, ты знаешь.

— Хорошо, — говорю я.

Люк садится возле Каи и, не проявляя малейшего интереса, рассматривает мой овальный полупустой поднос. Чувствуя себя провинившейся, будто совершила тяжкое непоправимое преступление, прячу трясущиеся руки под стол.

— В чем дело? — осведомляется он, во внезапно повисшей, натянутой тишине.

Кая, положив вилку, и промокнув сальные губы бумажной салфеткой, признается:

— Ни в чем, мы говорили о тебе.

Я заметно тушуюсь, так же быстро, как алеет небо на закате, но не от здорового стеснения, наводняющего меня в этот неловкий момент, а от жгучей стыдобы. Ну, зачем?! Ну, зачем Кая меня выдала? Могла бы и смолчать, пропустив его короткий вопрос мимо ушей, как пустой, неважный звук, или, в конце концов, солгать. Уголки губ Люка, дернувшись, сгибаются в едва заметную улыбку; белые пряди обесцвеченных волос толстыми нитями спадают на лоб.

— И как много ты рассказала? — пресловуто обращается Люк к Кае.

— Только то, что знаю.

Люк испытующе вперивается в меня, будто проверяет, насколько хватит моего небезграничного терпения. Полыхая, я ощетиниваюсь:

— Было не очень интересно, если тебя это утешит. Мне пора.

— Ты куда-то торопишься? — удивляется Кая.

— Тринадцать надо готовиться к тренировке. — напоминает Люк.

Озадаченная Кая вопросительно смотрит на спокойного Люка, потом на меня. Она хмурится (наверно о чем-то думает), и через следующее мгновение заливается почти кликушеским смешком.

— Ну конечно! Харпер… — выдает она в минутной голомне необузданных чувств. — А я-то думаю: почему ты так интересуешься. Нет, я подозревала… А ты тоже хорош! — поворачивается она к Люку. — Все во сне когда-то бормотал: «Харпер, останься!», «Харпер, подожди!», «Харпер, вернись!». Едва не плакал! — хохочет Кая.

— Тринадцать, идти. — сухо произносит Люк. Похоже, ему не нравится, что нас разоблачили.

Оставив поднос на специальной ленте, устремляюсь к выходу, на встречу новому потоку незнакомых людей. В связи с тем, что у меня осталось еще немного свободного времени, комнату отдыха, изо всех сил пытаясь выбросить из головы слова Каи, из которых неожиданной, ошеломляющей новостью выяснялось, что Люк думал обо мне, и, судя по его бурной реакции, он, возможно, все еще любит меня. Но мне стыдно перед ним, будто я о нем гнусно сплетничала.

Оказавшись на пол пути, меня догоняет Люк. Он касается моей руки чуть выше локтя, не слишком легко, чтобы ненароком не отпустить, но и не слишком тесно. Как мне кажется, это тоже о чем-то должно говорить.

— Узнала все, что хотела? — с ноткой легкой иронии в голосе спрашивает Люк.

— Хочешь поведать больше? — Мы останавливаемся. — Можно не сейчас, если ты устал или не готов делиться горестными или радостными переживаниями. Но я бы с удовольствием послушала. — вежливо улыбаюсь я. — Подумай об этом. Но, если тебе и вправду на меня плевать и нас ничего больше не связывает, пожалуй, я пойду.

— Харпер, послушай…

— Люк, — перебиваю я его, — у нас слишком мало времени, чтобы коротать его поодиночке, жалеть о несделанном и притворяться, что нас никто и ничто не волнует. Эта непоправимая ошибка, которою мы, так или иначе, совершаем. И ты никогда не умел безукоризненно прикидываться, ты не такой. Это у тебя плохо получается.

— Я учту. — безразлично молвит Люк. — Сегодня прибыл Касейбиан Кроу. Возможно, что он захочет с тобой встретиться. — серьезно добавляет он. — Подготовься к встрече.

Я отказываюсь верить в услышанное:

— Откуда ты знаешь? И с чего бы это ему со мной встречаться?

— Ты сама прекрасно знаешь.

— Но…

— Не опаздывай на тренировку.

Касейбиан Кроу — президент Богема, он покидает Помону в особых случаях. Но, я не могла стать единоличной причиной его прибытия в Департамент-2. Для Кроу я мелкая добыча, ничего не значу. После похорон отца, сразу же на второй день, к нам в дом явился мэр, он был глубоко взволновал и рассеян. Вместе с ним предстала Аарон Селестайн и доставляющий поручение легат из Помоны. Они принесли не подписанный приказ о моей казни и непродолжительное видео — обращение Кроу. Он высказывал соболезнования по поводу утраты; Кроу был резок и меня пугал. И сейчас меня тоже лихорадит от одной крохотной мысли, что придется с ним встретиться. О чем мы будем говорить? Точно не о том нравится ли мне в Норе.

В пол девятого начинается долгожданная тренировка. Огромный зал для учений набит всякой всячиной: беговые дорожки с сенсорными панелями, движущиеся мишени для стрельбы, симулятор фигуры для рукопашного боя, разные виды лезвий для метания, а к потолку подвешены круглые лампы. Пол зала сплошь покрыт ковром из неизвестного мне материала, на ощупь он прочный и пружинистый.

Все одиннадцать, составляющих Семью «желтых», человек выстроились в одну шеренгу, согласно порядочному номеру. Я стою возле Джереми, напротив — Люк с Фрэнком. Тот с открытым презрением подолгу изучает каждого из нас, держа клешни за спиной.

— Подготовка делиться на два вида: физический и психологический. — начинает Фрэнк. — Сегодня вы приступите к первой тренировке. Она покажет на, что вы способны и насколько сильны. После мы будем работать с той вашей частью, которую вы не видите, и о которой, вполне возможно, некоторые не подозревают. За вашу успеваемость вы не будете получать никаких оценок, но, навыки, которыми вы овладеете, вам пригодятся в дальнейших испытаниях. — предсказывает Фрэнк. Я перестаю его слушать и рассматриваю татуировки Люка. Сколько времени требуется, чтобы их нарисовать? И наверняка это больно. Мне никогда не расшифровать картинки и знаки на его теле.

— В течении трех дней вы будете заниматься здесь, после чего вы пройдете одно из главных испытаний — Клетка. О Клетке вы узнаете от своего тренера сегодня или завтра вечером. — продолжает Фрэнк, самодовольно ухмыляясь. — После Клетки вас ждет еще одно испытание, но о нем позже… Пускай оно станет для вас большой неожиданностью.

Закончив болтать, и запугав нас, Фрэнк удаляется из зала. Основную суть, даже отвлекаясь, я уловила: тренировка покажет на, что мы способны и насколько сильны, это обычная проверка наших способностей, и в дальнейшем проузнанные наши силовые возможности обратят, я в этом не сомневаюсь, против нас.

Едва дверь за Фрэнком закрывается, Люк дает нам десять минут на разогрев. Все разбиваются на группы и о чем-то оживленно трепещут, раздается веселая хохотня. Я ищу место, где бы присесть и в спокойствии провести свободные минуты. Но подходит Люк. Неужели он образумился?

— Можно тебя? — спрашивает он.

— Конечно.

Стиснув руки в кулаки, следую за Люком. Даже держась на расстоянии, примерно, в два шага, чувствую его сладкий запах. Было бы здорово хоть разочек обнять его, чисто по-дружески, или завернуться в его теплую куртку, когда он только ее снял, о большем я мечтать не смею.

В хорошо осветленной длинной комнате, куда мы заворачиваем, стены украшены самым разным оружием. Естественно оно предназначено исключительно для тренировок и не стреляет огнестрельными пулями. Настоящее я все-таки отличу от подделки. Охотники так часто без приглашения заваливались к нам в дом, что я запомнила почти все разновидности винтовок. В самом углу комнаты подвешен охотничий лук с железными модернизированными стрелами. Бросающиеся в глаза своим металлическим блеском стрелы, полагаю, не совсем обычные: на остром кончике встроен лазер, чтобы попадать точно в намеченную цель.

Люк останавливается передо мной. На нем черная футболка с V-образным вырезом, открываемом часть надписи исполненной в зеркальном отражении.

— Если я тебя все еще хорошо знаю, — спокойно говорит Люк, — и память меня не подводит, я советую тебе не выкладываться по-полной. Это может лихо для тебе обернуться.

— Я догадалась, что это проверка.

— Не показывай всех своих возможностей. За нами наблюдают.

— Буду иметь в виду.

— Но и не промазывай часто. Изредка… Думаю, они подозревают, что ты кое-что умеешь.

Я киваю, понимая, что промазать будет не легко. Стрелять я точно умею. С двухсотметрового расстояния без малейшей осечки попадаю точно в глаз мелкого зверя.

— Хорошо. — говорю я.

— Хочешь что-нибудь еще сказать?

Я отрываю взгляд от пола. Он явно хочет что-то от меня услышать, но что? Может, глупое объяснение, — которое прозвучит весьма не вовремя, — почему я не попрощалась с ним в день его отъезда? Я опоздала, прибежала к платформе слишком поздно, поступив действительно по предательски, мне все еще неприятно…

— Как ты живешь? Как себя чувствуешь?

— Неплохо. — едва заметно улыбается он. — Спасибо, что спросила.

Налетевшее молчание отягощает.

— Емм… — лихорадочно соображаю я, чтобы еще спросить. Что меня интересует, прежде всего?

— Это все? — торопит меня Люк.

— Пожалуй… — развожу я руками. Какую же глупость я совершила! Упустила замечательную возможность поговорить по душам, а другой может и не выпасть. — Я могу идти? — Люк молча смотрит на меня. — Ладно, где дверь я знаю…

Испорченный мною разговор окончен, и я ухожу.

Глава 5. Вольноотпущенные

Уставшая, облаченная в невзрачный костюм, Аарон Селестайн, стоя за прозрачной стеклянной перегородкой, уничижительно лицезреет на меня, будто порывается заглянуть в мои беспорядочные крамольные мысли, которые, почему-то, возникают яркими влекущими вспышками и, от которых я никак не могу отгородиться. Она кончиком указательного пальца касается звуконепроницаемой загородки и, прежде чем стекло превращается в зеркало, замечаю развернутое к тренировочному залу кресло и чью-то болтающуюся ногу: черная штанина и ботинок. Люк прав: за тренировкой наблюдают, и возможно, что в той уединенной комнате находится Кроу.

Расположившись в дальнем углу, рассматриваю высокие потолки, и сектора, на которые поделен зал, — это три застекленные пустые комнатушки. Возможно, — размышляю я, — окруженная этими подвальными застенками, когда-то так же, как и я, скрестив ноги и зажав между острых коленок ладони, сидела Касс. Интересно, скучала ли она по мне хоть какую-то долю секунды? Вряд ли так сильно, как я, но мне бы хотелось знать, что мы попрощались не навсегда, а лишь переживаем временные затруднения, вскоре мы встретимся, и все наладится.

Утекает минут пять и скучнейшее ожидание прерывает своевременное появление Люка и деловитым тоном, который в его исполнении звучит немного неправдоподобно, ведь он всегда был мягким, добродушным человеком, он приказывает разобрать винтовки. И начинается стрельба. С видом на редкость неуклюжего беспомощного новичка, который впервые держит оружие, стараюсь почаще промазывать, хотя справляюсь довольно неплохо. Ружейная пальба сменивается швырянием ножей. Годы тренировок дают о себе знать: в лесу не осталось ни одного дерева, в которого я бы не метнула нож. Конечно, на стволах нет четко обозначенных мишеней, как у этих целей, но все же я близка к центру.

На стрельбу и беспорядочное кидание лезвий уходит почти два напряженных часа, после чего мы приступаем к запоздалому разогреву мышц. Люк, подойдя к одному из отгороженных сквозистой ширмой отделений, нажимает на разрисованное перепутанными и бесконечными линиями стекло, и внутри появляется одиннадцать прозрачных безликих человеческих фигур. И я чувствую себя абсолютно по-дурацки, повторяя движения, которые показывают призрачные манекены.

Немного передохнув, работаем на группу мышц рук и живота. После приступаем к беговой дорожке, предварительно надев браслеты, измеряющие пульс. После десяти минут бега с дистанции первой сходит Одиннадцать, после нее Пять. Последней сдаюсь я, а за мной, саркастично ухмыльнувшись, будто победил в негласном соревновании, останавливается Люк. Кажется, он совсем не устал, чего не скажу о себе, я совершенно выдохлась. Как только дорожка выключается и, опустившись в пол, сравнивается с ковром, я плюхаюсь на пол и жадно хватаю ртом воздух. Странно, но в лесу бегать куда легче, возможно потому, что там земля под ногами и небо над головой.

После короткого перерыва Люк, не взирая на то, что некоторые от изнеможения просто-напросто распластались на упругом настиле не в силах двигаться, велит группе выстроиться и подводит неутешительные итоги тренировки исходя из того, что увидел. Но, все же, выделяет некоторых ребят отличившихся незаурядной сноровкой (меня, конечно, не упоминает).

— Вы отлично поработали, — говорит Люк. — Но… я хочу увидеть ваши реальные возможности.

— Что? Что это значит? — задыхаясь, спрашивает Ева. — Мы выложились на все сто процентов.

— Нет. — почти равнодушно отрицает Люк. — Что ж… Один вызвалась добровольцем.

— Что? Нет! Я не вызывалась добровольцем! — никак не угомонится Ева.

— Сюда! — приказывает Люк. Один смиренно умолкает, и, свив руки на груди, шагает вперед. — Тринадцать!

Услышав свой номер, ровняюсь с покрасневшей от внутреннего негодования Один. Нехорошие подозрения ядовитыми пылевыми облаками всплывают в уме, вытисняя друг друга. Что задумал Люк? Для чего он вызвал меня и уморенную Еву? Хочет устроить показательное состязание, выясняя, кто лучше усвоил учения? Но, вполне возможно, что я напрасно злюсь на него, и, скорее всего, эту проверку запланировали давным-давно. Резко вскинув руку, Люк дает понять, чтобы мы следовали за ним.

Я едва передвигаюсь: мышцы после бега еще пульсируют. Мы приближаемся к застекленным комнатам.

— Это несправедливо, — жалуется Один, шипя.

— Один и Тринадцать. — снова подзывает Люк, отодвигая часть разграфленного линиями стекла. — Два и Двенадцать готовятся.

В недоумении переглядываюсь с Евой — она волнуется не меньше меня.

— Один… — Люк терпеливо ждет, пока Ева, которая багровеет еще обильнее, хоть малость отшагнет. — Тринадцать.

Неспешно тянусь к обнесенному пространству и захожу внутрь. Внешне сохраняю каменную невозмутимость, как будто со мной все в порядке и я нисколько не боюсь того, что может произойти. Опустив побелевшие, как мел, руки, Ева забилась в дальний угол; ее усталое, выражающее истошный крик о невысказанном страхе, лицо сияет в ярком, слепящем освещении.

Люк закрывает комнату, наверно для того, чтобы никто не убежал. В голове порывистым леденящим дуновением сквозит мнение: до чего же все это абсурдно — принуждать драться только, чтобы проверить чьи-то силы.

Люк на мгновение бросает взгляд на зеркало под самым потолком. Я уверена, что он, прекрасно зная, кто находится по ту сторону отражающей зал перегородки, дает мне знак, чтобы я не переусердствовала над Евой в предстоящей схватке.

— Начали! — командует Люк.

У Один напуганный вид точно такой же, как у кролика, которого нагнал злой голодный хищник. Девушка изучает продолговатую комнату, как будто ищет нечто важное, что поспособствует ей уйти от рукопашного боя. Проходит пару секунд и Один нападает. Она приближается, как грациозная кошка на охоте. Тихо и осторожно.

В частых школьных драках, в которые меня то и дело нагло втягивали, я усвоила две простые вещи: боль проходит и забывается, и нужно вовремя увернуться от удара. Однажды мне дали в нос — кровотечение длилось почти час, а все потому, что я несвоевременно уклонилась.

Один замахивается, но я, пригнувшись, машинально, что есть мощи, огреваю ее в живот. Девушка, обхватив себя, сгибается пополам. Через некоторое время, выпрямившись, Ева снова нападает. Я умышленно пропускаю удар в лицо, чтобы молча донести: она может противостоять. Коснувшись носа, смотрю на пальцы — крови нет. Я отвечаю тем же: даю две хороших увесистых затрещины. Ева нагибается и засевает пол насыщенными багровыми каплями.

Иногда мы с Лиамом, когда совсем заскучаем, устраивали небольшие состязания, чтобы развлечься. Пускались наперегонки, как обезбашенная беззаботная мелюзга, или, как шустрые сорванцы, кто первым заберется на скалу (скалы были высоченные), часто карабкались на деревья за плодами. Так, что, думаю, сила в руках есть.

Как только перепачканная правая рука Один повисает в воздухе, я поднимаю левую, принимая защитную позицию, примерно ту, которую показывал безликий прозрачный человек. От размашистого удара, который я наношу рефлекторно, притомившаяся Ева, как отпиленное полено, грохается на пол.

— Все, — говорит она. — Все. Я больше не могу.

Откровенно недовольный предсказуемым скорым завершением осовелого боя, Люк открывает стеклянную дверь. Возможно, я его в который раз разочаровала или он ожидал большего… Но Один попросту поддалась, поэтому я ее одолела, не затратив много труда.

Я выхожу первой, рассматривая покраснения на тыльной стороне ладони и разминая пальцы. Ева покидает комнату, запрокинув голову и прикрывая испачканное кровью лицо. Люк разрешает Один уйти, чтобы умыться.

Два и Двенадцать вступают в поединок. Они более энергичные и безжалостные, залихватски разделываются друг с другом и, нанося сокрушительные удары, продолжают стоять на ногах, и притворяться, что удивительно, будто им нравится колотиться. Они дерутся так, как будто победить — дело чести. Когда Джереми выдыхается, Уилл трижды мощно лупит его в лицо — и Двенадцать растягивается на полу в крайнем замешательстве.

Люк завершает бой. Джереми не скрывает разочарования, он откровенно недоволен собой. Уилл, словно ничего не произошло, помогает сопернику подняться, они хлопают друг друга по плечу, как старые добрые друзья.

Дальше наступает черёд Три и Одиннадцать. Вместо того, чтобы смотреть на их вялую, как обезвоженное растение, стычку, мое внимание безраздельно прикноплено к только что появившемуся в дверях раздосадованному и карминному, как губная помада Селестайн, Фрэнку. Он позвал Люка к себе, и что-то тихо ему наказывает, при этом иногда злобного покашивается на меня. От его многозначительного взгляда у меня мурашки по спине ползают, и знобит, как от сильной простуды.

Подозрительное перешептывание Фрэнка и Люка заканчивается, и тот подходит к стеклянным дверям комнаты. Три побеждает, а Одиннадцать корежится от боли, перекатываясь с боку на бок.

— Два и Тринадцать. — говорит Люк, он заметно напряжен.

Ребята из Семьи ужасаются его внеочередному распоряжению больше меня. Фрэнка, как выясняется, прислали с конкретным указанием.

— Да это же безумие! — с кислой рожицей, будто ему в нос лезет неприятный запах, возмущается Джереми.

— Это приказ. — отрезает Люк.

Уилл настолько беспощадно и свирепо избивал Двенадцать, что мне становится не по себе от одной мысли, как вусмерть Два отмолотит меня. Наверно, от меня останется лишь мокрое место. Уилл хрустит пальцами, прорабатывая руки, а я кукожусь от страха, как боязливый еж, хотя парень с длинными кудряшками и сияющими карими глазами совсем не походит на безжалостного соперника.

Последний раз, перед тем как заново войти за стекленной одно половинчатый створ, оглядываюсь на Люка, который не находит себе места. Возможно, он никогда бы не допустил, чтобы я дралась с Уиллом или с любым другим парнем, просто сейчас у него нет выбора, поэтому ему неспокойно. И в случаи, если бы он не отдал приказ, он нарвался бы на серьезные неприятности, из которых потом, как из вязкой трясины, невозможно будет выбраться.

Я отхожу от Два как можно дальше. И все, о чем думаю — это не дать себя загнать в угол. Когда это произойдет, бой для меня плохо закончится: по меньшей мере, синяками и полнейшим беспамятством.

Люк закрывает дверь.

Два, не дожидаясь приказа, нападает — я вовремя убегаю. Он снова и снова подходит, а я отдаляюсь. Собравшись с духом, приближаюсь и ударяю, но наверняка он этого не почувствовал, даже виду не подал. Два его мощных толчка приходятся мне в лицо и в живот. Меня сковывает боль, но всего на минуту. Я злюсь, в первую очередь, на себя: как я могла это допустить! Еще пару хорошеньких тумаков — и я буду ползать на четвереньках и победа Уилла, как и мое поражение, будет не за горами.

Я наскакиваю, хотя и не очень неожиданно. Наношу три — как мне кажется — сокрушительных удара подряд. Два шатается, но удерживается. Все происходит быстро, нет времени передохнуть, но у меня полно энергии, и я мотаюсь по комнате, не позволяя себя заново ударить. Во рту чувствуется металлический привкус крови, но я не придаю этому особой важности. Я должна продержаться как можно дольше, не взирая на незначительные затруднения.

Два нешуточно взбешен. Наверно, ему надоело туда-сюда бегать за мной. Отступив, незаметно как я оказываюсь возле стены. Уилл, замахнувшись, врезается взбитым кулаком в твердую поверхность, и оскаливается. Согнув ногу, бью Два коленом в живот. Уилл сгибается вдвое и я, вцепившись за его волосы, раздрабливаю коленкой его нос. Затем отхожу, давая себе возможность отдышаться. Любопытные, но искаженные лица увлеченных наблюдающих, отвлекают меня своей сострадательной ужимкой, и, пропустив пару массивных тумаков в живот и в левую щеку, безвольно валюсь на пол.

Наверно, настоящая боль возгорается лишь тогда, когда рассеиваются остальные, приглушавшие ее чувства; когда перестаешь бороться и понимаешь это; когда открываешься ей, и она захлестывает тебя, потому что ты не в силах ее подавить.

Острая резь — все, что я сейчас чувствую, на чем сосредоточена. Мне кажется, что мир вокруг не настоящий, поддельный, и, что он исчезает, как обманчивое видение. Яркий свет, вспыхнув, тускнеет, где-то далеко утихающим и размытым эхом звучит сдавленный голос Люка. Свинцовые веки смыкаются.

Открываю глаза и обнаруживаю, что я лежу посреди безлюдного и тихого тренировочного зала, опрокинувшись на спину. Надо мной склонился призадумавшийся Люк; он даже не сразу замечает, что я очнулась. Одной рукой он бережно придерживает мою голову, будто она вот-вот отвалится, а другой держит перепачканный кровью платок. Я подвожусь, но Люк, как заботливый и прилежный наставник, советует, чтобы я еще недолго полежала, — это пойдет только на пользу. Я не против, ведь я здорово устала за время тренировки и хоть мне трудно признаваться себе, но мне бесконечно нравится, что Люк наконец-то более внимателен ко мне.

— Все ушли. — тихо говорит он. Я смотрю на отгораживающее черную пустошь стекло под потолком. — Они тоже. — Люк откладывает испачканный платок и, взяв чистый, осторожно прикладывает к моему носу, который, вероятно, закровоточил. — Им не понравилось, как ты дралась.

— Почему? — недоумеваю я.

— Они ожидали, что ты сдашься на первой минуте. — искренне улыбается Люк. — Как себя чувствуешь?

— Хорошо.

— Тебе нужно умыться. Давай попробуем встать.

Обхватываю шею Люка. В момент, когда наши взгляды встречаются, а губы едва не смыкаются в томном жадном поцелуе, я невольно робею, а дух перехватывает. Теплое, глубокое дыхание Люка пробегает по моей щеке, и, когда он держит меня в крепких заботливых объятиях, я хочу вплотную прижаться к его жилистому телу, и, чтобы он никогда меня не отпускал.

Мы устремляемся в коридор, и заходим в дверь напротив, в туалетную комнату, выдержанную в черно-белых тонах: темная плитка на полу и стенах и пять белых раковин для умывания.

Ужаснувшись своему уставшему отображению, возникшему в продолговатом зеркале, включаю воду, тщательно мою руки и, набрав полные ладони прозрачной жидкости, окунаю в нее лицо. Кожу приятно пощипывает, и я значительно приободряюсь. Багровые ручьи, сколько бы я не умывалась, стекают по белоснежных стенках умывальника. Люк дает мне крахмальные полотенца, и я утираюсь. Немного изошедший, он сидит возле последней раковины.

— Я помогу. — любезно говорит он, спрыгивая.

— Не стоит. — отвечаю я, но не сопротивляюсь его дружеской помощи. Отобрав у меня пропитанное водой и кровью полотенце, Люк берет пару чистых и прикладывает их к моему носу.

— Ты недооцениваешь себя. — улыбается он, осторожно касаясь моего затылка. — Всегда. Во всем. Это опасно. Ты способна на больше.

— Ты уверен?

— Да. — уверенно отвечает Люк. — И еще… Иногда ты совсем беспомощная. Меня это беспокоит.

— Неужели? — серьезным тоном спрашиваю я. — Ты говорил, что…

— Я помню. — прерывает меня он, меняя полотенца; они намного чище предыдущих. Похоже, что кровотечение останавливается. — Но… я волнуюсь за тебя.

Вспомнив детали вчерашнего разговора, в ходе которого Люк меня бросил, я говорю:

— Правда? Я в этом сомневаюсь.

— Ты не знаешь всего, и не можешь меня осуждать. Но то, что я говорю сейчас — это правда.

— Извини, но… я попробую в нее поверить. Ты изменился. Мне сложно… Ты действительно изменился, Люк. — обращаюсь я к парню, рассматривая его обесцвеченные волосы и изучая затейливые татуировки на руках.

— Тебя пугает мой внешний вид, Маверик? — с незначительным разочарованием в голосе спрашивает Люк. — Я понимаю, таким я тебе не нравлюсь…

— Нет. — Я решительно возражаю на его однобокое предположение. — Просто… когда ты спрашивал… Помнишь? Я не нашла, что ответь не потому, что ты мне не понравился, а потому, что я не ожидала увидеть тебя таким. Ты сбил меня с толку…

— Но ты свыклась? — Люк обнадежено смотрит на меня.

— Да, — уверенно отвечаю я.

— Вот и славно. — улыбается он.

Вытерев последние следы крови, Люк изучающе впивается в меня взглядом. Мое учащенно застучавшее сердце, как всегда, сжимается, а в груди жарит. Возможно, в этот неловкий момент, мы думаем о разном, но я, положив руку на его плечо, тянусь, чтобы прикоснуться к его сладким губам своими.

В последний момент остепеняюсь: а вдруг Люк этого не хочет? Он ведь не поцеловал меня минут десять тому, когда предстала идеальная возможность и плевать на неуместную салфетку, прижатую к моим ноздрям. Лучше подожду, когда он осмелится сделать это первым.

— Хочешь меня о чем-то спросить? О чем угодно… — вполголоса спрашиваю я, словно боюсь разрушить наши по-прежнему сомнительные и хрупкие отношения.

Люк нахмуривается.

— Ты думала, что я умер?

— Нет. — Я самоотверженно мотаю головой, стараясь быть убедительной, а в этот самый момент вспоминаю разговор с Хемствордом, на площади: тогда, всего на миг, я подумала, что Люк давно умер. Один раз — это, ведь, всего ничего. Это не считается, или все-таки считается?

— Лгать — не хорошо, Маверик! — разочаровано и горько ухмыляется Люк. — Не говори, что я ошибаюсь. Я вижу: ты врешь.

— Я могла уйти далеко отсюда, — шепчу я, — но я здесь, Люк. Разве этого мало?

— Не знаю, Маверик… Мне нужно подумать, и… — Люк выбрасывает обагренные полотенца. — Мне нужно идти.

На душе делается пустынно: Люк никогда не простит мне того, что я не попрощалась с ним, а уж тем более того, что я позволила себе подумать, будто он умер.

— Отдыхай, Харпер. — Люк, подойдя к двери, останавливается: — Завтра у тебя важный день. Тебе нужны силы.

Еще раз умывшись, возвращаюсь в комнату отдыха. Укушенная рука снова беспокоит, но к Каи пойду лишь, приняв душ и сменив одежду.

По пути к спальне, никак не могу отделаться от чувства, будто все так или иначе вокруг меня рушится, движется к верному краху, и как бы я не пыталась удержать все целым и невредимым, все, в конце концов, разрушается окончательно. Не было бы меня — все было бы иначе. Я бы не знала Люка и не доставила бы ему столько хлопот и страданий; если бы я не сказала отцу, что его молчание и спокойное времяпрепровождение на площади с табличкой в руках — полная бессмыслица, он бы не действовал более оживленно, и, возможно, остался бы жив. Я причиняю чересчур много боли тем, кто любит меня, и кого люблю я. Люк — единственный, кто у меня остался и он страдает. Вряд ли он когда-нибудь простит меня.

Выйдя из ванной, вижу — две койки заняты. На самой первой, свернувшись в клубочек, лежит Ева: с тренировки она ушла не только избитой, но и в дурном расположении духа. Надеясь, что Один не спит и больше не злится на меня. Тихо, чтобы не вспугнуть, подхожу к ней и, сев рядом, касаюсь ее укутанных одеялом ног. У Евы опух нос, словно его ужалила пчела, и она старательно прячет его, прикрывшись.

— Хочешь поговорить? — спрашиваю я.

— Нам нет о чем говорить. — сердито бормочет Один. — Сначала ты меня спасаешь, потом оказывается, что ты неплохо дерешься и… стреляешь тоже лучше меня. Чувствую себя… — умолкает Ева, и всхлипывает. — Не могу подобрать слова, которое в точности опишет мое состояние.

— Мне немного везет. — чувствуя себя виноватой, оправдываюсь я, и понимаю до чего смехотворно звучит моя отговорка. — Ты отступила в момент, когда следовало бы нападать.

— Я струсила. — вытирает слезы она. — Правда, я испугалась нового удара. Я испугалась… Мне стыдно…

— Это нормально.

— Нет, — восклицает Один. — Мои дни сочтены. — Она поднимается и садится. Волосы Евы сплелись в беспорядке. Обхватив колени, она, задыхаясь, продолжает: — Выживают самые сильные. Я не из этих, я не из сильных. Самая слабая…

Понятия не имею, чем утешить Один.

— Жалкая козявка! — бубнит девушка, нарекая на себя.

Я подавляю, застрявший комом в горле, смешок.

— Будет полным-полно возможностей показать все, что ты умеешь и на что способна. — говорю я. — Поверь мне, это начало. Мы выясним твои сильные стороны, и ты научишься их применять.

— Думаешь? — Ева приободряется. — Думаешь, у меня есть сильные стороны? Ты в это веришь?

Я киваю:

— Я это вижу.

Один, вытер заплаканное лицо, расплывается в довольной улыбке. На пороге сумрачной комнаты появляется Джереми. Увидев его, Ева в восторге замирает, а, соскочив с кровати, мчится к нему. Негромко переговариваясь, парочка выходит в коридор.

Некоторое время я еще сижу на твердой койке Один. Резкая перемена настроения Евы меня почему-то беспокоит мало, но ее имеющая глубокое начало уверенность в том, что она слабая и вскоре умрет, меня действительно озадачивает. Снова перед глазами возникает бедная девушка, у которой выяснили плохое зрение, — она не казалась хилой, но ее убили из-за несущественного отклонения. Я, почему-то, боюсь даже представить подобный исход жизни Один.

Укус, в который раз напоминает о себе: рана пульсирует под влажной повязкой. Визит к Каи за мазью больше нельзя откладывать. Надев пиджак и поправив колосок, тороплюсь в полупустую Нору. В Шаре вспыхивает огонь, ярко-красные языки которого прорываются сквозь ромбовидные щели прочной сетки, а возле круглой, установленной на приземистой квадратной подставке, конструкции стоят три человека, — два парня и девушка, — они оживленно разговаривают.

Пересекаю круглое дно Норы, и, заметив Аарон Селестайн в сопровождении Форда, задерживаюсь в зыбкой мгле крутой лестницы, тесно прижавшись к стене, за которой они меня не увидят. Они направляются из стационара к лифту. Селестайн опустила задумчивый взгляд в пол, она в не себя от волнения, а Форд беспрерывно что-то объясняет.

Не знаю для чего, но я хочу услышать, о чем они говорят. Хоть немного… Знакомые властный и грубый голоса, а также стук каблуков Селестайн и тяжелый топот ее спутника приближаются, и я более-менее отчетливо слышу их загадочную беседу.

— …солдаты готовы. Мы начинаем зачистку. — предупреждает Форд.

— К обеду успеете? — безмятежно спрашивает Селестайн.

— За четверть часа зачистим. Солдат у нас более, чем достаточно.

— После того, как разберетесь с этими… Как их?

— С изгоями. — подсказывает Форд.

— Мерзкое слово… доложите мне. В подробностях: сколько человек, как и куда.

— Конечно.

— Начинайте через тридцать минут.

Дверь лифта открывается со звуком, и вскоре он захлопывается. Я перевариваю то, что услышала: неужели они собираются расправиться с вольноотпущенными? Но почему? Вольноотпущенные никогда не мешали, и не несли в себе угрозы, они просто существуют и всего-то. Они — общество в обществе. От изгоев не жди бед и восстаний, разве что болезней… В Котле изгои — распространители и носители самых разных — передаваемых всевозможными путями, недолговременных и неизлечимых — хворей. Но это в Котле…

Я обязана увидеть то, что будет происходить с вольноотпущенными. Может, мне удастся кого-то предупредить или спасти. А сейчас мне необходимо навестить Каю.

Обернувшись, на площадке между первым и вторым этажами вижу Люка. Он в черной кофте без рукавов и без молнии и в черных штанах. Я растерянно пялюсь на него: он подсматривал, как я подслушивала?.. И слышал ли он то, что слышала я?

— Что ты здесь делаешь? — интересуюсь я, нервничая.

— А ты? — роняет он.

— Я к Каи. Не знаешь, она у себя?

— Нет. — Люк останавливается в трех ступеньках от меня.

— Тебе не холодно?

— Нет, не холодно.

— Ладно… Я пойду, можно? Проверю… Руку надо перевязать…

— На обед не опаздывай.

Глубоко вдохнув и взяв верх над расшатавшимися нервами, обещаю Люку, что приду вовремя. Убедившись, что он ушел, пулей выбегаю на второй этаж, нахожу знакомые двери и стучусь. Вскоре появляется сонная Кая.

— Да?

— Мне нужна мазь… — напоминаю я.

— Ах, да… Из головы вылетело, извини. — Кая открывает дверь пошире. — Заходи. У меня немного беспорядок. — предупреждает она.

В тесной комнате приглушенный свет, уютно, тепло, пахнет хлебом, а кровать расстелена.

Кая выходит из ванной с баночкой в руке.

— Только здесь. Я не могу одолжить все.

— Хорошо. — соглашаюсь я на ее условие.

— Мазь не моя. Я не могу ею распоряжаться. — оправдывается она.

— Я поняла. Спасибо.

Сев за небольшой круглый кухонный столик, развязываю бинт. Сняв перевязку, обнаруживаю, что кожа вокруг укуса темно-синего цвета, точно как была вокруг рваной царапины, которою нанес напавший на меня выродок. Легкими движениями наношу мазь, и посиневшая кожа, к огромному удивлению, полностью выздоравливает на глазах, а разверстую скверную рану затягивает. Любопытно, кто ей дал это настолько эффективное лекарство?

— Откуда у тебя эта мазь? — осведомляюсь я, но ответа не получаю. Кая забралась в кровать и, наверно, глубоко уснула.

Закрыв баночку с целебным снадобьем, выбрасываю повязку в мусорное ведро, и тихонько пробираюсь к выходу. Бесшумно покидаю скромную каморку уснувшей Каи и подхожу к перилам: внизу, вокруг Шара, столпилось полно народа — незамеченной из Норы мне не выбраться, а лифт не самый лучший и безопасный вариант. К тому же датчик движения в руке… Но я пойду к вольноотпущенным, и я получу еще одно неопровержимое доказательство того, что власть избавляется от людей без основательных причин. Тогда, у меня будет еще одна причина ненавидеть Аарон Селестайн и Кроу.

Для начала следует выяснить, как уйти из Норы. Мне известны всего два входа: лифт и через комнату с матрасами. Что ж, вариант первый отпал сам собой. Стремглав бегу по лестнице на третий этаж, миную пять дверей, и, свернув в проход, оказываюсь в помещении с черными матрасами. Приблизившись к отверстию в потолке, слышу вырастающий бурный шум: похоже, что в Норе разгорается неслыханный беспорядок. Но, чтобы посмотреть, почему поднялся внезапный страшный свои многоголосием гвалт, возвращаться я не стану. Подпрыгиваю и цепляюсь за бетонный выступ. Через минуту оказываюсь за стеклянным, возвышающимся на уходящей в глубину трехуровневую яму, зданием, возле ряда необъятных опорных столбов, подпирающих мост.

По яркому голубоватому небу, как воздушные серебристые корабли, плывут три больших светлых облака. За одним из них вот-вот грезит спрятаться палящее солнце. Под ногами бетонное покрытие, которое тонким слоем усыплено мелкими камешками песка.

В связи с катастрофической нехваткой времени пересиживать некогда; а из-за жучка в руке, в любой момент меня могут задержать. Надо двигаться. Но куда именно? В каком направлении? Окрест громоздятся высоченные, однотипные стеклянные башни, среди которых легко заблудиться. И как выяснить, где находится территория изгоев?

Притаившись за углом, наблюдаю, как одна за другой уезжают почти три десятка машин с переливчато-черной чешуйчатой, как у змеи кожа, обшивкой и на внушительных размеров широких колесах. Подобные автомобили, вмещающие от четырех до восьми человек, показывали по экранах, восхваляя их безграничные возможности, но в Котле они никогда не ездили. Думаю, мне надо двигаться в том направлении, куда направились они.

Мчусь, сначала под мостом, а потом сворачиваю направо. Через минуты три пересекаю небольшую круглую площадь, за которой виднеются низкие, приземистые и унылые хибары, издалека выглядящие как поляна облезлых плотно выстроившихся почерневших грибов опятов. Меньше сотни метров — и я войду в запутанные темные очереди убогих лачуг вольноотпущенных.

Позади, — как и впереди, — никого. Но это не значит, что меня никто не засечет. В Котле полно камер видеонаблюдения, на них можно наткнуться в самых неожиданных местах. Так неужели в Департаменте-2 их нет? Уверена, в Норе эти круглые подвешенные, как идеальной округлой формы воробьиное гнездо под кровлей, штуки тоже обнаружатся, надо лишь повнимательнее присмотреться.

Приближаясь к первой ободранной халупке, слышу отдаленные женские крики и безутешный плач. Вскоре надрывные возгласы в одночасье исчезают, словно по командному щелчку пальцев. Ухабистые стены последующих опасно скособочившихся домиков выглядят так, будто их давно не чинили: глубокие выбоины, облупленная штукатурка; некоторые потрескались и осыпаются.

Не останавливаюсь. К удивлению никого не встречаю, ни одного живого человека. На земле валяется множество вещей из одежды, столовые приборы и детские игрушки: деревянная свинья, плюшевые светло-голубой кот и серая собачка, еще одна темно-коричневая собачка с белыми пятнами и вырванным изумрудно-зеленым глазом.

Прямо передо мной оказывается тупик, поэтому снова сворачиваю и оказываюсь на рынке, тоже опустевшем. По обе стороны прохода ломятся от изобилия долгие лавы с фруктами и овощами (и они выглядят вполне съедобными, не то, что на рынке в Котле: подгнившие продукты или зловонное гнилье, которое поскорее нужно выбросить). Миную незапертую бакалею, на ее дощатой ступеньке желтеет лимон, а над самой лавкой еще имеется одно помещение с маленьким квадратным окном, которое затворили ставнями. Подхожу к распахнутому галантерейному магазину — внутри никого. Будто все в один момент растворились.

Остановившись перед десятком рассыпанных зеленобоких яблок, замечаю, как мне кажется, Люка: черная одежда, кофта с капюшоном и без рукавов… Между нами расстояние не больше ста метров. Он буравит меня уничтожающим взглядом, затем скрывается в смежном переулке. Чувствую, что скоро получу хорошую взбучку и строго нагоняя, ведь я без спроса покинула Нору.

Доносятся испуганный женский голос — совсем другой, не тот, что слышала прежде — и последовавшие за вскриком три хлопка. Этот звук мне ни с чем не спутать: сработали винтовки с глушителями.

Иду к месту, откуда раздались выстрелы. Сердце стучит, и я готовлюсь к самому ужасному. Приникнув у подножья полуразваленной хижины, присматриваюсь к лежащему посреди улицы обездвиженному телу светловолосой женщины. Над ней склонились трое вооруженных солдат в черных костюмах. Двое берут хрупкую женщину за тонкие, точно спички, руки и ноги и забрасывают в машину полную трупов. Я вздрагиваю, когда за борт вываливается маленькая детская ручонка.

Задыхаясь от пущего страха, вприсядку отступаю. Громкий и сердитый голос Форда долетает до меня серповидным метательным орудием из-за лавки самодельных мелочей справа:

— Прочесать все здесь! Найти всех, кто спрятался, и прикончить на месте!

Самое время уносить ноги. Я сомневаюсь — какой дорогой? Возвращаться тем путем, которым пришла? Не думаю, что это хорошая идея: я забрела в самую глубь изгойских трущоб. Нужно решить, куда идти, ведь времени в обрез: я уже слышу приближающиеся шаги, и скрежет разбитого стекла, по которому потоптался кто-то тяжеловесный. Может, мне лучше поспешить вперед, за Люком? Предполагаю, он не случайно здесь оказался. Ему одному прекрасно известно, насколько я своевольная, и плевать на возможные опасности и наказания. И не стоит откидать, как хлам, тот факт, что он смотрел, как я подслушивала разговор Аарон Селестайн и Форда. Естественно, не отыскав меня в Норе, он опрометью сообразил, куда я подалась.

Улепетываю в направлении, куда ушел Люк. Но его нигде нет, ни на одной развилине. Судя по поднявшейся суматохе и неразборчивым возгласам, меня заметили и пустились вдогонку. Ныряю за дурно пахнущую пивнушку, а потом за сарай. Выхожу на очередную узкую пустынную улицу и оглядываюсь по сторонам — никого. Гневные крики приближаются, начинается стрельба. Что есть сил, мчусь по еще одной безлюдной улочке, и выбегаю к мосту: похоже, что я сделала полукруг. Остается всего лишь дойти до Норы, что я и делаю, умерено торопливым шагом. И, запрыгнув в бездонный мусорный бак, приземляюсь на черные матрасы.

Сердце учащенно бьется, а внутренности от взбудораженных чувств — сжимаются. Поднявшись, стряхиваю одежду от пыли, в которой выкачалась, как хлебец в варенье, и спускаюсь на дно затихнувшей Норы. Когда я покидала ее, поднялся шум, но сейчас тихо, как в пучине глубокого водоема. Три принявших серьезный вид человека перегораживают вход в столовую. Чтобы не вызвать ненужных подозрений, притворяюсь более-менее спокойной и спешу в комнату отдыха.

Все койки пусты. Я падаю на свою и, поджав трясущиеся ноги, вспоминаю прокатившиеся внезапным нашествием ужасы поселения уже мертвых изгоев. Как много погибло? И почему? Почему стали избавляться от беспечных вольноотпущенных? Они не должны были умирать — мы все заслуживаем достойной жизни, мы должны сами распоряжаться ею, и никто не вправе ее отнимать.

Дрожа, я лишаюсь мыслей: они растворяются, а то и сливаются воедино, становясь гремучей смесью одежд, человеческих личин, непостижимых образов, видоискаженных форм, обобщенных безжизненных подобий и звенящих, громоподобных, жалостливых голосов.

Во вязком мутном омуте сна появляются знакомые шаги. Резко выкинувшись из кошмара, едва не падаю с кровати: она со скрежетом сдвигается с места от сильного толчка. Еще один — койка снова отъезжает. Вцепившись за железные края, приподнимаюсь.

— Поднимайся! — приказывает Люк, ударяя ногой, и я снова едва ли не опрокидываюсь на пол.

— Что ты делаешь? Прекрати! — ору я, опомнившись от добротной встряски.

— Обед по расписанию, Маверик! — Люк до крайности зол. Никогда прежде я не видела его таким разъяренным. — Без тебя никто за стол не сядет, Маверик! — Люк нажимает на мою фамилию. Он всегда так делает, чтобы подчеркнуть глубину своих чувств (в данном случае злость). А делает он это потому, что знает, что я это знаю.

— Иду! — бормочу я, спуская ноги и приглаживая вздыбленные волосы.

Люк стоит, как вкопанный.

— Мне долго ждать? — нетерпеливо интересуется он.

Как же мне не нравится язвительный тон Люка: будто я должна почувствовать себя виновной за все промахи человечества. Предполагаю, дело заключается вовсе не в обеде. Я испепеляюще смотрю на Люка, и не успеваю разинуть рот, как в меня летит белая пластиковая баночка. Поймав ее, снимаю крышку — внутри одна белая таблетка.

— Что это?

— Анальгетик, — отвечает он.

После точных ударов Два у меня и вправду болит живот, надеюсь, обезболивающее мне поможет. Проглотив таблетку, замечаю, что в меня летит что-то черное и прямоугольное, как уменьшенный метеор. Поймав неизвестный предмет, узнаю щетку для чистки обуви из ванной комнаты, и перевожу иступленный взгляд на свои покрытые толстым слоем пороха башмаки. Одежду я отчистила, а вот про ботинки совсем забыла. Нора всегда убрана, и загрязниться здесь невозможно. Увидев бы мою обувь в таком неопрятном состоянии, многие бы озадачились и насторожились.

— Не заставляй всех ждать. — бросает Люк, уходя. Я провожаю его счастливой глуповатой улыбкой, потому что он вопреки своим противоречивым словам меня не бросил. Люк все еще со мной, на моей стороне и в который раз спас мою шкуру. Но, как бы я не старалась, я не достойна его. И никогда не буду достойной.

Поставив на место кровать, и приведя себя в порядок, спускаюсь в столовую.

В моем желудке образовалась всепоглощающая бездна, и набить его вкусной едой не самая плохая идея. Тем более это не та отвратительная стряпня, которой кормят тружеников на заводе, а настоящее лакомство. Когда я, заскучав, ходила к отцу на работу, чтобы повидаться с ним, дважды попадала на обед. Мне хватало две ложки каши, которая пахла как горящая резина, чтобы потом воротило весь день.

Взяв изобилующий вкуснятиной поднос, сажусь напротив Евы. Оказывается, никто меня не ждал, а Один расправляется с десертом.

— Где ты была? — лопается девушка от невыплеснутого нетерпения, поднося чашку ко рту. — Люк тебя обыскался. Он не в себя был!

— Я спала. — отвечаю я.

— А, ясно-ясно. — кивает Один. — Знаешь, здесь такое происходило. — шепчет она, нагибаясь над столом. — Нора кишела солдатами. Говорят, что система накрылась.

— То есть? — изумляюсь я. Новость Евы для меня приятная и обнадеживающая неожиданность.

— Датчики под кожей… — Девушка поднимает правую руку, — Не светились! А это значит, что они отключились. Они не работали.

Я прячу руки под стол и закатываю рукав: мой жучек по-прежнему мигает.

— Расслабься, — продолжает Ева, — они все исправили. Мы уже точно не потеряемся. Когда все починили, солдаты ушли. — Ева, убедившись, что нас не подслушивает, продолжает: — Ты бы видела, как скисла Селестайн. Она едва не умерла от ярости, узнав, что система накрылась. — Ева морщится, как гусеница, и меняет голос. — Она все орала: «Как?», «Кто это сделал?», «Это невозможно!». У нее даже волосы дыбом встали. От чудовищного потрясения, наверно.

Я иронично усмехаюсь: хотела бы я увидеть Селестайн в таком шоковом состоянии. Уверена, что она здорово перепугалась, ведь овечки могли бы убежать от волка, и волк потерял бы свою власть.

— Наверно, — соглашаюсь я.

— Мне кажется, что не только датчики отключились, но и с камерами что-то неладное стало. — признается Один с разлившимся по лицу подлинным восторгом.

— Почему ты так думаешь?

— Я слышала, как Селестайн орала: «А с камерами-то что?», — заканчивает Один.

В приподнятом настроении берусь за еду, но прежде чем побаловаться себя парой сочных котлет, перевариваю то, что сказала Ева. Датчики отключились именно в тот момент, когда очищали Департамента-2 от плохо кончивших отверженцев. Но где кроется между этими несостыкующимися событиями причинная связь? Датчики не обязательно отключать, чтобы кого-то убить. И камеры… Если только кого-то спасти…

Сосредотачиваюсь на идеально круглых свиных котлетах, а рядом с ними картофельное пюре, грибной суп, свежий хлеб с хрустящей корочкой и большая чашка горячего шоколада с запахом жареных орехов. Шоколад производят исключительно в Помоне.

Я сознательно затягивая с обедом. Когда все уходят, а за столом остаемся только я и Люк, подвигаюсь ближе к нему. Сидя друг напротив друга, мы иногда переглядываемся. Люк, в отличие от меня, нисколько не смущается. Я всего несколько раз кушала в его присутствии. Он пощипывал меня за щеки, толкуя, что я невозможно забавная, когда кушаю.

Допивая шоколад, осознаю, что моя левая рука лежит на столе напротив правой руки Люка так, что средние пальцы едва ощутимо соприкасаются. В этот щекотливый миг он отодвигается. Думаю, настало время от души поблагодарить его за мазь.

— Изменился, да? — вполголоса выпаливаю я.

— Только ты, Маверик, можешь поступать глупо и безрассудно, думая, что это что-то тебе даст и что-то изменит! — бросает Люк.

— Не твое дело!

— Меня это тоже касается!

— Каким боком?

— Непосредственным. Мы еще об этом поговорим. — Схватив поднос, Люк уходит.

Наблюдая, как Люк швыряет поднос на ленту, а потом покидает столовую, я закипаю от злости. «Мы еще об этом поговорим…» Будто ему не нравится то, что я делаю. Люк всегда противился того, что я совалась за Дугу, мол, опасно. Да, опасно, как выяснилось, но я всего лишь гонялась за надеждой, которая подогревала, как огонь казанок с водой, во мне стремление к свободе. А он этого не понимал… Можно подумать, что я его беспокою. Волновала бы — поддержал.

Наверняка найдутся разумные оправдания и его опрометчивым поступкам, хотя вряд ли они были спонтанными. Раньше сознательный и больно рассудительный Люк все обдумывал, вплоть до мелочей и занимался тем, что было ему выгодно. Не думаю, что в этом плане он действительно изменился. Начинаю подозревать, что он дал мне щетку для обуви, потому что это в его интересах. Люк определенно преследует какую-то важную цель. Конечно, ему меня не перехитрить, но мне никогда его не разгадать. Но я обязательно выясню, что это за несусветно вожделенную задачу он себе обозначил.

Чтобы отвлечься от назойливых мыслей о Люке, иду в зал для тренировок. Сначала безостановочно стреляю, пока пули не заканчиваются, а потом бросаю лезвия в деревянные цели. И меня даже не раздражает, что некоторые ножи просто-напросто бумерангом отскакивают от доски, а единицы застревают так, что вынуть невозможно.

Утихомирившись, возвращаюсь в комнату отдыха. Принимаю душ, надев чистую одежду, грязную отправляю в стирку. А, забравшись на кровать, расчесываю волосы и заплетаю колосок. Руки после незапланированной тренировки жутко болят.

— Я помогу. — говорит Эббигейл, подходя.

— Ну, — вздыхаю я. — У тебя гораздо лучше получается.

Я поворачиваюсь к Четыре спиной. Она распутывает мои волосы и снова их расчесывает.

— У меня две сестренки. — признается Эббигейл с добротой и трепетом в голосе.

— Вот оно что.

— Да, я им постоянно волосы плету. — объясняет девушка. — Жду не дождусь, когда снова их увижу. Я ужасно за ними соскучилась. Они тоже будут рады меня видеть.

— Конечно.

— Ты давно так заплетаешь? — интересуется Четыре.

— Почти четыре года.

Первым волосы мне стал заплетать вездесущий Люк, когда ему надоело в них запутываться.

Справившись с колоском, Эббигейл садится напротив. Она упала духом — наверно, из-за посетивших ее трогательных воспоминаний о сестренках.

— Здесь непривычно. — говорит она, рассматривая стены, потолок и кровати. — Не уютно.

— Есть немного. — соглашаюсь я.

— Но мы здесь не надолго осели, ведь так? Надеюсь, скоро мы вернемся домой. Мы пройдем программы, и нас вернут обратно. — Четыре смотрит на свои тонкие узловатые пальцы и овальные ногти. — Извини, не хотела на тебя все сваливать.

— Не волнуйся, — сразу же успокаиваю я. — Все нормально.

— Я знаю, кто ты. Я тебя не боюсь. Совсем. Сначала я думала, что ты опасная, ведь так говорят, но ты ведешь себя… мирно, и… Захочешь поговорить — я буду рада.

— Я учту. — Я улыбаюсь: мне еще никто не предлагал ничего подобного. — Спасибо.

— Пора. — Эббигейл подводится.

Странно, до ужина остается меньше пяти минут, а Люк еще не появлялся, чтобы погромыхать по шкафчикам. Наверно, надулся как мышь на крупу, и решил больше не появляться.

Шагая по темному коридору, вспоминаю вчерашний отвратительный — из-за гнусной выходки Трикса — ужин. Надеюсь, сегодня не встречусь с этим напыщенным круглым остолопом с замашками петуха, или, разминувшись, обойду его тридцатой дорогой.

В столовой я с неподдельным ужасом замечаю, что Люка нет, и серьезно беспокоюсь: он вроде бы появляется за столом первым и ждет всю группу. Похоже, что я наломала дров. Неужели он отсутствует, потому что я напала на него за обедом? Или его наказали из-за меня? И зачем я пошла к изгоям?! Люк прав: я не думаю о последствиях, которые не самым лучшим образом отражаются на самых близких мне людях. Только бы с ним все было хорошо!

Раз Люка нет, я располагаюсь на его месте, очень даже удобном. Чувствую себя так, будто заняла чей-то трон, поэтому, словив на себе пару озадаченных и вопросительных взглядов, смело приступаю к рыбе с зеленым картофельным пюре, затем отправляю в желудок пару печеночных блинчиков. Подняв голову, замечаю напротив Эббигейл.

— Я думаю, что тебе… — умолкает она с виноватым видом.

Она поглядывает на кого-то позади меня. Медленно поворачиваюсь, и, поперхнувшись, созерцаю Люка. Несмотря на то, что все здесь носят черную одежду, Люк надел белую футболку, а на плечи накинул кожаную багрово-красную куртку. Он ставит свой поднос рядом с моим, и говорит:

— Найди другое место.

Подвигаюсь ближе к Два, и Люк садится рядом. Он впритык теснит мою ногу своей, а у меня предательски дрожат руки, все мышцы тела напрягаются, дыхание спирает и обдает жаром. Люк надавливает все сильнее, хотя мне нет куда отодвигаться, но его, похоже, это нисколько не беспокоит, напротив, даже радует. Ко всему от Люка веет безупречным чистым, заводящим воображение, ароматом, сладкие ноты, которого навевают умиротворенность, пустошь тихой гавани, а резкие — скалистые пейзаж огненной земли, вулканы, извергающие расплавленную лаву, окрашенное в огненно-красный цвет небо, за которыми дальше только безбрежный океан.

— Извини, — шепчу я, переборов оцепенение.

Люк перекладывает мне свой кусок творожной запеканки с персиками, я легонько задеваю его локтем, мол, не надо. Но он бросает на меня укоризненный взгляд, на который я не огрызаюсь.

Эббигейл, ковыряя вилкой остатки десерта, ошарашено и с любопытством пятится то на меня, то на Люка. Мне следовало бы объясниться перед ней за свой, будто нездоровый, накаленный облик, но не знаю надо ли вообще что-то говорить. Пожалуй, не стоит: меня нисколько не утешает перспектива разоблачения заросших сорняками наших — моих с Люком — былых отношений.

Как бы быстро я не ела, все ровно за столом остаемся только я и Люк. Меня все еще нервно трясет, будто от кошмара. И пока мы не начали спорить о созданном по его воле, полностью обескураживающем инценденте, удираю из столовой. В коридоре все же оборачиваюсь: Люк остался совсем один. Зачем я ушла?! Задержалась бы, подождала бы…

В последнем разговоре перед отъездом Люк сказал мне, что мы не можем вернуться в прошлое и исправить свои ошибки. Мы можем лишь оглянуться на пройденный путь, сделать выводы. Ведь наша жизнь — это тернистое, опасное путешествие в один конец. И наше задание — добраться к завершающей точке. Вместе.

С мучительными угрызениями совести двигаю в комнату отдыха. Может вернуться? Примоститься возле Люка, и, как ни в чем не бывало, загомонить о том и о сем? Я, ведь, на самом деле, не хотела его оставлять.

Бесшумно подкравшись сзади, на меня наваливается Ева.

— В чем дело? Ты отсела. Я заволновалась: что же такого могло произойти, чтобы ты меня бросила? — щебечет задорно она, забрасывая руку мне на плечи. — Ты обеспокоена. Все в порядке?

— Устала.

— А по-моему ты влюбилась. — поддергивает меня Один.

— Ты за мной шпионила?

— Нет, — еще шире улыбается Ева. — Ты сама мне только что об этом сказала.

— Ничего я не говорила. — отрицаю я.

— Но и не опровергла.

— Мы здесь по другой причине. — напоминаю я.

— Одно другому не мешает. — спешит вставить Один. — Расслабься, я никому не скажу.

— Нечего рассказывать. — протестую я. — Ты ошибаешься.

Мы поднимаемся по лестнице.

— Ладно, допустим. Но тебе все равно нужно отвлечься от дурных мыслей. И мне тоже. Заведем новых друзей. — трепещет Ева, замечтавшись. — Понимаешь?

— Нет. — Сумбурная идея Один мне не по душе.

— Отлично.

— Мне это не нужно.

— Какая же ты зануда! — утверждает Ева.

— Приставала! — обзываюсь я.

— Кислятина! — смеется Один. — Заядлее сутяги чем ты, в мире больше нет. Неужели ты собираешься провести остаток жизни в одиночестве?

— Да. — буркаю я, нахлобучившись.

— Я не могу этого допустить.

Ева разворачивается и, цепко, словно клешнями, схватив меня за руку, тянет за собой. Я осознаю, что во мне нет ни капли присущего мне сопротивления. Мной движет теплеющая надежда, что я могу еще раз увидеть Люка (если он еще никуда не ушел).

Сегодня Нора особенно оживленная, а Шар из сетки дивным образом исчез. Места стало больше, и меня это озадачивает. Почему убрали Шар? Что за событие должно произойти, которое все обсуждают? Немного побродив в толпе, словно в сумеречном лесу, в тусклом свете засекаю Люка: он спешит к лестнице и исчезает в окутавшей ее темноте. Я яростно убеждаю себя, что он еще обязательно вернется, ему же на меня не наплевать.

Ева бесследно растворяется в возбужденной гурьбе, а на ее месте появляется незнакомый высокий, широкоплечий, темноволосый парень.

— Привет, я Тревор. — представляется он. Я долго не обращаю на него внимание. — А ты? Потерялась?

— Что? — спрашиваю я. — Нет. Тринадцать.

— А имя у тебя есть?

— Харпер. — отвечаю я, насторожившись.

— Ты, из какого департамента? — Я уже собираюсь говорить, но Тревор поспешно перебивает: — Можешь не отвечать. Здесь никого не волнует, кто ты и откуда. Здесь главное другое.

— Что именно? — интересуюсь я с подозрением.

Шум и гам вокруг вырастает. Тревору подходит ближе и орет мне на ухо.

— Вообще-то я не имею права ничего говорить.

— А все же?

— Главное — выжить. То, что ты способна выжить. Я имею в виду твои силовые качества. Ты хрупкая. Думаю, у тебя мало шансов. Тебе надо заняться физическими нагрузками.

— А, ясно. — чуть ли не ору я.

— Мы ведь должны подходить под стандарты, иначе будем непригодными. Но главное выжить.

— Спасибо, что предупредил.

— Ты, какой флаг выбрала?

— Желтый. — Тревор мотает головой.

— Желтый выбирают слабые.

Тревор выводит меня из себя:

— Ты ошибаешься.

— Нет. — нагибается он еще ближе. — На Охоте из «желтых» никто не выживает. Проклятье, никому о то, что я тебе взболтнул, иначе мне конец.

— Не говорить о чем?

— Об Охоте не говорят раньше времени.

— А когда оно настанет?

— Скоро. После Клетки. Выбрала бы черный флаг… — Тревор отдаляется. — Паукам помогают. Считается, что черный флаг выбирают не только сильные физически, понимаешь, о чем я?

Я киваю.

— А что являет собою Клетка?

— Извини, я рад ответить, но мне не нужны проблемы…

Буквально из неоткуда появляется Хонор Трикс. Проходя мимо, он толкает меня. Да еще так сильно, что я едва не опрокидываюсь. Я до последнего надеялась, что сегодня мы не встретимся.

— Смотри куда идешь. — брызжет слюной Хонор. Я понимаю, что это не просто случайность, он толкнул меня нарочно. — Чего смотришь? — Трикс цепляется за воротник моего пиджака. Я отталкиваю его, но у меня недостаточно силы, чтобы освободиться.

— Отпусти. — требую я.

В выпученных, словно от натуги, глазах Хонора полно злости.

— Отпустить? — фыркает он.

— Да, отпустить. — говорит Люк, останавливаясь возле нас. Перепуганный, как овечка, Хонор разжимает свои огромные, похожие на перезрелые огурцы, пальцы. — Вали отсюда.

Оскорбленный Хонор с отвращением смотрит на меня и отходит в толпу. Поодинокие зеваки теряют ранее проявивший к нам интерес, и возвращаются к прерванным разговорам.

— И ты тоже. — бросает Люк Тревору.

Я поправляю пиджак.

— Спасибо, что вступился.

— Тебе пора спать, Харпер. — Люк тянет меня в коридор, ведущий к спальне.

— Еще рано. — протестую я, но он меня будто не слышит.

— Мне плевать. — заявляет Люк. Я упираюсь.

— Ты не справедлив! — выдаю я, одергивая руку. — Да что с тобой? Отпусти, Люк! Мне больно!

Не на шутку рассерженный Люк слегка ослабевает хватку.

— Ладно, — говорю я, понимая, что Люк не отступит. — Хорошо.

— Я проведу.

— Не потеряюсь. Не волнуйся.

Стоя в дверном проеме комнаты отдыха, Люк наблюдает, как я снимаю ботинки, сгоряча бросаю их о пол, а, легши, чтобы его не видеть, укрываюсь с головой одеялом, и мне сразу же становится тепло, будто я окунулась в горячую воду. Но это не укрощает мои бредовые мысли, которые снова обращаются к Люку. Пускай он ведет себя вызывающе, и мне даже показалось, что он беспочвенно приревновал меня, поэтому и разозлился, но днем он здорово мне помог, и вчера тоже. Люк дал Кае мазь и попросил осмотреть меня, будто знал, что у меня есть странные, опасные раны. И перед испытанием предупредил, чтобы я искала выход, и, когда я самовольно пошла к изгоям, он там появился, указав дорогу. И минут десять тому отогнал Хонора Трикса, который, вероятнее всего, прихлопнул бы меня, как муху. Может, он отправил меня спать не случайно? Всячески защищая, он отгораживает меня от неприятностей. И может, сегодня должно произойти то, что я не должна видеть?..

Глава 6. Притягательный

Проснувшись, обдумываю тревожный сон, который посетил меня в тот самый миг, как только я сомкнула веки. Мне снились окутанные густым туманом, застывшие в каменной неподвижности, люди, словно живые статуи. Я видела их спины, не лица, но я чувствовала, что они мертвые, что их глаза открыты и пусты, как небо. Я нерешительно приближалась к ним, внутри ледяным снежком вырастал панический страх. Окаменелых истуканов было много, они окружали площадь, взяв ее в замкнутое кольцо. Я пробиралась к середине этой пустоши, зная, что они ждут чьего-то расстрела. В центре находились четыре человека: двое покорно сидели на корточках, их руки связали за спинами, а на головы надели мешки; еще двое, безликие, стояли позади своих жертв, направив на них заряженные оружия. Внутри меня мгновенно появился давящий плотный комок отвращения и, чтобы избавится от него, я поспешила проснуться.

В обширной спальне по-прежнему висит гулкая тишина, нарушаемая доносящимся из Норы бурным шумом и приглушенным гомоном. Появляется быстрый топот, кто-то спешит в комнату отдыха, поднимается по ступенькам и вбегает в спальню. Я приподнимаюсь, и в полумраке вижу тонкую женскую фигуру и взъерошенные короткие волосы. Сомнений нет — это Ева. Один, задыхаясь, подбегает ко мне, сжимает мои плечи своими тонкими пальцами и неустанно тараторит:

— Просыпайся! Они дерутся. Они дерутся!

— Я не сплю. — отвечаю я, удивившись, что Ева так нервничает. — Что случилось?

— Они дерутся! Одевайся, иначе все пропустишь.

Высвободившись от цепких рук Один, сажусь на кровати. Обуваюсь. Ева учащенно дышит, и нервно переступает с ноги на ногу, будто опаздывает на важную встречу, а я ее задерживаю.

— Ты можешь быстрее, а? Мы все пропустим!

— Что пропустим-то? — Я завязываю шнурки.

— Люк дерется с каким-то парнем. Гоем, или как его там.

Я срываюсь с кровати, и несусь к выходу. Плевать, что шнурки болтаются, и, наступив на них, я кувыркнувшись, могу расшибить не то нос, не то сломать конечность. Стоило мне услышать, что Люк с кем-то дерется, как в груди все больно уплотнилось, а в голове закружились разные доводы, которые еще больше меня пугают.

В Норе холодно. По коже скользит прохладный ветерок. С каждым шагом восхищенные и одобряющие возгласы усиливаются. Некоторые выкрикивают имена тех, кто сошелся в схватке.

Погружаюсь, как водолаз в озеро, в разогретую толпу, и пробираюсь наперед, чтобы видеть поединок. На балконах полным-полно неконтролирующих от возбуждения себя людей, а, стоящие на дне зрители образуют живой неразрывный круг. Люк и Гой хорошенько побиты, оба без футболок и сильно вымотаны. У Люка левая сторона лица и шеи облита кровью. Он бьет Гоя, тот падает, не выдержав удара. Люк ждет, когда соперник поднимется на четвереньки и ударяет противника в живот. Гой падает и выплевывает сгусток крови. Публика, молниеносно реагируя на каждое движение бойцов, взрывается от восторга.

— Такие шоу у нас каждую неделю. — Звучит негромкий голос Каи под самым ухом.

— То есть? — соображаю я. — Это проверка такая?

— Нет. Люк дерется каждую неделю. Сегодня с Гоем. Еще ни разу не проиграл.

Я непонимающе всматриваюсь в невероятно спокойную Каю.

— Почему он дерется каждую неделю? — выдавливаю я.

— Не знаю. Люк не говорит об этом. Но… болтают, что это наказание.

— За что?

— Не знаю. Я пойду.

Я продвигаюсь еще вперед.

Меня тошнит не только от отравленного вонью пота воздуха, но и от увиденного: пол всплошь залит кровью. К тому же Гой, поднимаясь, сплевывает еще и сверкает чудовищной усмешкой, выражая, мол, не на того напал и я так просто не сдамся. Судя по чернеющим прорехам в щербатом рту, он лишился парочки зубов. Выпрямившись, Гой лупит Люка в живот, но тот быстро наносит пару ответных ударов да еще так сильно, что из обессиленного Гоя снова фонтаном брызжет красная жижа. Он пытается сохранить равновесие, но Люк дважды попадает в солнечное сплетение, и Гой сгибается пополам. Люк кажется несуразно спокойным, он отталкивает противника и колотит ногой. Окровавленный Гой, едва дыша, растягивается в красной луже. Его лицо невозможно рассмотреть, оно превратилось в кровавое месиво. Зрители в упоении скандируют имя победителя.

На соединяющем противоположные стороны второго этажа мостике находятся Форд, Фрэнк и рядом с ними стоит Аарон Селестайн. Они бесстрастно наблюдают за происходящим, которое, думаю, мне так и не удастся забыть. Но, едва ужасающий поединок заканчивается, они уходят.

Два плечистых здоровяка, схватив Гоя за шиворот, как тряпицу, оттягивают в его сторону. Толпа, обсуждая поединок, смешивается, как краски в воде, и рассеивается. Но некоторые рвутся к Люку с поздравлениями, и, пожав руку или толкнув в плечо, оставляют его.

Неожиданной лавиной меня накрывает дурное настроение. Почему вечно скрытный Люк не предупредил меня о драке? Он не хотел, чтобы я видела его избитым? Или, как он избивает кого-то? Но это произошло, и он мог бы меня посвятить в свои дела. Он, наверно, мне не доверяет. Это единственная логичная причина.

Люк, стоя в пяти шагах, пронизывающе смотрит на меня, и во мне будто что-то переворачивается. С одной стороны я осуждаю его за проявленную к Гою жестокость, но с другой я понимаю его и сопереживаю. Когда на меня напал мальчик за Дугой — я его убила, а с собакой на испытании дралась без всяких сомнений, чтобы выжить. Но я совершила подобное без угрызений совести, и я бы не хотела, чтобы он это разузнал. А Люк вынужден драться каждую неделю… Каждую неделю! Потому что таково его наказание. У него нет выбора. Теперь я понимаю, почему он отправил меня спать. Он сделал то, что был вынужден сделать.

Продолжая рассматривать Люка, его кровоточащую рассеченную левую бровь, обагренную щеку и шею, замечаю, что из моего правого глаза скатывается непрошенная слеза. Еще чуть-чуть и я вовсе разревусь.

Мы беспокоимся только за тех, кого любим. За любимых мы бы свернули горы, даже если это нам не под силу, разрушили бы мир и безраздумно разделили бы с ними боль, какой бы сильной она не была.

Люк приближается, а я понятия не имею, что в такие моменты говорят. Надо бы его успокоить, убедить, что все закончилось и худшее осталось позади, но, видимо, теперь ему придется меня утешать, — я окончательно раскисла.

Люк ласково касается моей щеки и стирает бегущие слезы. Его голубые, полные тоски глаза блестят в окружающем полумраке; печально улыбнувшись, он тесно обнимает меня, а я прижимаюсь к нему всем телом. Я невообразимо за ним соскучилась, все это время жутко нуждалась в его любящих крепких объятиях. Люк радушно поглаживает меня по голове.

— Маверик, — обращается он укромно.

— А?

— Не жалей меня. Я не заслужил. — Уткнувшись в шею Люка, вдыхаю неповторимый запах его нежной кожи. — Все закончилось. Пойдешь ко мне? — тихо спрашивает он.

— Угу. — Я едва заметно киваю.

— Пошли.

Люк надевает футболку и набрасывает на меня свою бордово-красную куртку.

Мы поднимаемся по плохо освещенной лестнице на третий этаж и заходим во вторые двери слева. Сегодня я проходила мимо них.

На третьем уровне четыре жилищных комнаты. Одна из них Люка. Закрыв дверь, он включает свет и с помощью выключателя немного убавляет его яркость.

Уютная, содержанная в идеальном порядке, комната в два раза больше, чем у Каи, и поделена на две зоны. Слева находится дверь в ванную и большой овальный стол, прямо передо мной стоят два мягких на вид дивана теплого темно-серого оттенка и невысокий квадратный столик; справа от входа — полки и шкафчики набитые разными электрическими приборами; а за ними вместительный шкаф и огромная застеленная полосатым шерстяным пледом кровать, увенчанная горой плюшевых разноцветных подушек.

— У тебе очень здорово. Ты живешь здесь два года? — интересуюсь я.

— Почти. Поможешь мне? — спрашивает Люк.

— Да, — без колебаний соглашаюсь я. Меня все еще нервно трясет.

Люк возвращается из ванной с аптечкой. Сев на овальный стол, достает бумажные полотенца, обливает их прозрачной жидкостью, и вручает мне. Свет от весящей над столом лампы идеально падает на Люка. Руки дрожат, но я осторожно вытираю кровь с его лица и шеи.

Люк кладет правую руку мне на плечо.

— Знаешь, — говорит он, обхватив меня ногами, — когда-то давно я встретил девушку. Хрупкую и нежную. От нее пахло яблоками и буйством. Совершив переворот в моем сердце, она ушла.

Люк сжимает меня в объятиях.

Как-то я сидела на лестнице перед входом в школу. Он остановился и бросил мне большое зеленое яблоко. Солнечный свет ослеплял меня, и я прижмурилась, чтобы лучше разглядеть того, кто дал мне огромный сочный фрукт. Люк смущенно улыбался. Это было весной — совсем не время для яблок. Люк удрал, и я не успела его поблагодарить. Но, я все еще до мельчайших деталей помню тот волнующий момент.

— Я жалею о том, что бросила тебя. Правда. И ты не был мне безразличен, никогда. После всего, что случилось, ты был единственным, к кому бы я обратилась.

— Все хорошо, Харпер. — утверждает он, прикоснувшись шелковистыми губами к моей щеке. — Зато мы стали больше ценить друг друга.

— Ошибки разрознивают, но нас ничто не разделить, правда? — улыбаюсь я. Люк смеется, жадно прижимая меня к груди. Наверно, он слишком соскучился, ибо я тоже задушила бы его в объятиях. — Я знаю, что ты чувствовал, потому что я чувствовала тоже самое. И мне было паршиво… Но, знаешь, ничего удивительно, я всегда тебя разочаровываю — это то, что у меня получается лучше всего. Давай, продолжим. — предлагаю я.

Зачерпнув пальцем немного густого снадобья, легкими движениями наношу на рассеченную бровь. Кровотечение сразу же останавливается. Затем втираю его на побитые костяшки его пальцев.

В школе Люк часто дрался. Вступался за меня, когда мне в спину бросали едкие замечания или поливаю грязью отца. В одной из потасовок его избили и бросили за школой. Люк наивно усмехался, когда я, склонившись над ним, безутешно рыдала. Две недели он ходил с жуткими синяками, но ни разу не обмолвился, что ему больно.

Закрыв баночку, вытираю руки чистым полотенцем.

— Скоро будет проверка восприимчивости. — говорит Люк. — Ты должна подготовиться.

Я задерживаю дыхание. Думаю, он подразумевает надлежащую процедуру, после которой люди круто меняются, практически до неузнаваемости, превращаясь в жестоких, безразличных, бессердечных и покорных существ.

— Когда именно будет проверка?

— Через пару дней. — отвечает Люк. — И у тебя возникнут некоторые трудности.

— А проходить обязательно? — Люк положительно кивает. Я сжимаю полотенце еще сильнее. — И какие трудности у меня могут быть?

— Ты ведь никогда не верила в то, что нам все время говорили. Вряд ли поверишь теперь…

— Что в таком случае будет со мной? — интересуюсь я. Люк выдерживает многозначительное молчание. И я понимаю: завалю проверку — меня убьют. — Ты, конечно же, прошел…

Я всегда подозревала об этой процедуре, но у меня нет сил, расспрашивать, в чем ее суть и как она работает. Мне тяжело от одной мысли, что я вынуждена ее пройти.

— Тебе еще чем-то помочь?

— Нет. Останешься? — спокойно молвит Люк, обхватывая меня сильными руками. У него уставший вид, а на бархатной коже росятся маленькие капли пота. — Здесь полно места. Ну, как?

Когда-то, соскучившись по Люку, я сбегала с дому. Поздними вечерами, когда наступал комендантский час, и передвигаться по Департаменту-9 было строго запрещено, я мчалась через весь Котел, чтобы только его увидеть; незаметно обходила посты дежурных и уходила от Охранников. А прибежав к Люку, так же украдкой пробирались в его комнату, заскакивала под его теплое одеяло, и, лежа с ним лицом к лицу, разговаривая о пустяках. Он, вычитывая за своеволие, поглаживал меня по голове, а затем целовал, и я спокойно засыпала. Как же мне этого не хватало в последнее время.

— Не знаю. — Я колеблюсь: надо ли повторять то, что осталось в прошлом? К тому же мне немного страшно, ведь утекло довольно много времени с тех пор.

— У тебя нет выбора. — утверждает Люк, улыбаясь. — Код от замка знаю только я.

Оглянувшись на входную дверь, смеюсь. Сенсорные кнопки с цифрами горят ярко-синим.

— Ну, — тяну я, — раз у меня нет выбора… В таком случае… Пожалуй, я останусь.

Довольный Люк улыбается еще шире. Я помогаю ему снять футболку, белая ткань которой покрылась красными пятнами. Он уходит в ванную, а я, ища удобное место, где бы прилечь, устраиваюсь на, как я и предполагала, мягком диване. Как же я рада, что наконец-то Люк пригласил меня в гости. Это самый счастливый момент за последние два года, которые мы не виделись. К тому же он признался, что все еще грезит мной, как влюбленный мальчишка; я просто на седьмом небе о счастья.

Было бы не плохо оставаться в таких неразрывных отношениях всю жизнь. — мечтаю я, перекатившись на бок. Когда все закончится, мы непременно уберемся подальше отсюда, в «старый» мир, сколотим себе уютным домик, и, состарившись, умрем с разницей в пару минут (чтобы я успела выругать его за то, что он меня, старую развалюху, бросил). Было бы неплохо так закончить, особенно, помня, что Люк еще до отбытия из Котла строил подобные многообещающие планы. Вряд ли от них отрекся, как от обвинений, это не в его духе.

Услышав, одиночный щелчок замка, притворяюсь, что сплю. С моей стороны так поступать — несусветная глупость, ведь мне не тринадцать, когда я прикидывалась, что сплю, так же безмятежно, как сурок, а потом, резко вскочив, наваливалась на сонного Люка, надеясь его напугать. А хоть бы раз получилось! Зато было весело.

Расстелив постель, Люк, наклонившись, берет меня на руки. От него веет первозданной свежестью, как после летнего дождя, и чистым холодком, а кожа немного влажная после душа. Через пару секунд он опускает меня на удобную кровать и его руки ускользают из-под моего тела.

Люк, сняв мои ботинки и укрыв теплым одеялом, склоняется надо мной — его дыхание касается моего лица. Он неторопливо убирает пару выбившихся из колоска волосинок, и, невнятно бубня, как он скучал и не хочет меня отпускать, целует кончик моего носа. Мне щекотно. Еще немного и я расколюсь смешком.

— Я очень тебя люблю. — шепчет он. — И никто не сможет отобрать тебя у меня. Я этого не допущу.

Согрев меня длительными объятиями, Люк отдаляется. И через маленькие щелки глаз наблюдаю, как он вынимает из шкафа еще одно одеяло, приглушает свет и ложится на диван. Меня враз превозмогают тяжкие сомнения: может, он намеревался со мной еще немного поболтать, а я сглупила, прикинувшись спящей? Все же нам есть что обсудить и сгладить. К тому же, не только он тосковал, и было бы здорово уделить друг другу чуточку внимания и поделиться нерастраченной теплотой и лаской.

Всем естеством хочу, чтобы он лег рядом, но неожиданно понимаю: я не готова к этому. Еще слишком рано. В наших отношениях был существенный провал длиною в два трудных и пустых года. Но, по правде говоря, я невыносимо грущу по тем славным временам, когда мы спали друг возле друга. Меня все еще сопровождает то приятное и трепетное чувство, возникавшее каждый раз, когда я обхватывала Люка рукой и ногой, и, спрятав лицо в его шею, спала в так всю ночь. Надеюсь, что Люк тоже это помнит.

Засыпаю я почти мгновенно, а, проснувшись, осознаю, что мне снился замечательный, безмятежный сон. Впервые я не схватилась в ужасе от мутного, как болото, сновидения, а ощущала блаженную умиротворенность и непробиваемую защиту, создаваемую переменой окружения и близким пребыванием Люка.

Из-под его пушистого одеяла выбираться совсем нет желания, но, спустив ноги на пол, обуваюсь. Наверно, уже наступило утро, или, по крайней мере, близиться. Затягивая шнурки, вздрагиваю от неожиданно загоревшегося освещения.

Люк сидит на диване. На нем черная знакомая кофта без рукавов, темные штаны, неопрятно заправленные в ботинки, а на столике белым четким пятном стоит чашка. В то время как все ходят почти в одинаковом черном облачении, он носит то, что ему вздумается. И тут-то я задаюсь вопросом: где он достает такую яркую и бросающуюся в глаза одежду и не бунт ли это?

— Сбежать хотела? — Люк довольно улыбается.

— Сбежишь тут! — бросаю я в ответ, тяжело вздохнув. — Ты так рано…

— Я выспался. Не беспокойся.

— Я не беспокоюсь. — отвечаю я, заправляя постель.

— Брось, я сам. Завтракать будешь? — интересуется он, приподнимаясь. — Я кое-что имею для тебя.

— Хочешь мне аппетит испортить? — смеюсь я, поправляя разномастные подушки.

— Иди сюда. — зовет он, хлопая по дивану.

— Для чего? — Предчувствуя лакомую порцию новых отрадных нежностей, я смущаюсь.

— Увидишь…

Я налегаю на Люка, и мы падаем на диван. Он тешится, как ребенок побрякушкой, когда я, щекоча его, утыкаюсь в его небритую, от силы двое суток, щеку.

Нет ничего хуже, чем любить кого-то, непредумышленно думаю я, и не отдавать этому человеку все свое тепло.

Здорово нарезвившись, отползаю от Люка. Мне душно, как в полуденную жарынь.

— Мне нужно в душ. — Я тяжело дышу. Люк, на которого я закинула правую ногу, указывает на шкаф.

— Там, — говорит он, задыхаясь, — твоя одежда. На средней полке.

— Мои вещи перебежали к тебе? Как тараканы? — удивляюсь я. — Спасибо, — благодарю я, задержавшись на нем.

Вдоволь насмотревшись на идеальный порядок слепящей белизною ванны, раздеваюсь и становлюсь под горячую струю воды. Меня всю колотит от непосредственной близости с Люком. Пускай мы обошлись лишь невинным баловством, без упоительных поцелуев, но я все ровно подверглась безумному влечению.

Между двумя всегда есть тонкая грань. И всегда предстает выбор: нарушать ее или нет. И в зависимости от сделанного предпочтения, что последует тогда? Поступим ли мы правильно? Неизвестность — вот, что больше всего меня пугает. Вообще, трудно наслаждаться жизнью, когда, на самом деле, ты не живешь, а существуешь.

Одевшись, выхожу из ванной. Люк усаживает меня обратно на диван, где на столике стоит здоровенный кусок торта, обсыпанный подробленными орехами. От такого сладкого яства я, конечно же, никогда не откажусь, учитывая, что никогда прежде я их не пробовала.

— Очень вкусно. — хвалю я приготовившего вкуснятину Люка, который прижал меня к сердцу и на ногах которого я сижу. Словив его изучающий взгляд, отшучиваюсь: — Не можешь никак мной налюбоваться?

— Нет. — отвечает он.

— Я слышала, как ты вчера признавался мне в любви. Ну, почти в любви. — Люк улыбается. — Сквозь дремоту…

— Я просто…

— Да и морскому ежу понятно, что я тебе нравлюсь. — смеюсь я, осязая, какую дикую чушь шмякнула.

— Дело в другом. — говорит он, притискивая меня все сильнее.

Отставив тарелку и отпив из кружки Люка, обнимаю его. Может мы и неискоренимо любим друг друга, но стоит оглянуться и осознать, где мы находимся и что мне предстоит пройти, как это становится малозначимым. Люк, вполне вероятно, переживает, что в грядущих неизбежных проверках, все может худо для меня закончиться.

— Что такое Клетка? — спрашиваю я.

— Испытание. Дерутся двое…

— Как ты вчера… — сравниваю я в голос.

— Да. Только мы дрались не в клетке. — Люк умолкает. — Бои жестоки, Харпер, и мне жаль, что мы здесь.

— Но ты же прошел. — подбодряю я его и себя.

Конечно, я не такая сильная и выносливая, как Люк. Но во мне проясняются лучи неблекнущей надежды, что мне удастся закончить все испытания.

— Скоро все изменится. — задумчиво проговаривает он, поглаживая меня по голове.

— Жду не дождусь.

Норой разносится гимн. В эту пору Люк приходит в комнату отдыха, чтобы разбудить ребят нещадным грохотаньем о железные шкафчики.

— Тебе нужно идти, да? — спрашиваю я, отрываясь от него.

— Еще немного посидим вот так. — предлагает он.

Я, устроившись поудобнее, жмусь к Люку. Очевидно, что мы вновь с прежней силой прикипаем друг к другу. После длительной разлуки я бы его вообще далеко не отпускала. Странно, но раньше мои фантазии, как мы проводим досуг, ограничивались безудержным весельем, а сейчас мне хочется неземного спокойствия, неостывающей привежености и безмерной взаимной любви Люка.

Я знаю, что однажды у нас все будет хорошо; что мы достигнем того, чего хотели всю жизнь. Нужно лишь подождать, и время обязательно вознаградит нас за наше стоическое терпение, отчаянное мужество и ослиное упрямство.

Из комнаты Люк уходит первым, а я ненадолго задерживаюсь. Нас не должны видеть вместе, по крайней мере, ближайшие пару дней, ибо не хочу при всех заливаться краской.

Без четверти семь спускаюсь в шумную Нору, и в плотном скопище замечаю скучающую Еву. Она стоит возле наполненного огнем вернувшегося Шара.

— Ну, и где ты пропадаешь? — любопытничает Один, едва я подхожу к ней.

— В зале для тренировок.

— Ага, конечно! Знаю я в каком зале для тренировок ты была. — недоверчиво роняет Один. Наверняка она видела, как накануне Люк увел меня, и как только что я спускалась по лестнице.

— Мне не спалось. — настаиваю я. — Захотелось пострелять.

Не обменявшись больше ни единим колким словечком, способным разрушить, как хлипкий плетень, растущее напряжение, мы идем в столовую. У входа человек десять содержательно шушукаются. Протиснувшись, мы — я и Ева — заходим внутрь. В воздухе витает запах тушеного мяса. Взяв подносы с едой, садимся за свой столик. Я присаживаюсь на свое место — в конце стола, а Ева — напротив, возле Джереми; по-моему, между ними проскочила неразбериха, ибо они даже не поздоровались. За столом находится еще один член нашей Семьи — Тереза. С тихой и молчаливой Одиннадцать мне еще не приходилось общаться. Иногда ее пухлые губы беззвучно шевелятся, как будто она вот-вот заговорит. Но нет. Одиннадцать проворно отводит взгляд, и принимает непринужденный вид.

Вскоре появляется Люк. И все разговоры за столом в миг затихают. Ева в его присутствии тоже не решается и кроткого звука выдавить. Хотя, как я вижу, что ей безумно не терпится обсудить вчерашний поединок.

Уплетаю за обе щеки кашу с тушеной говядиной и сладкие булочки с апельсиновым вареньям. Когда мимо проходит Хонор, у меня будто в жилах стынет кровь. Наши — мой робкий, а его свирепый — взгляды пересекаются, но я не подаю вида, что боюсь. Страх — это не слабинка или врожденный порок, это всего лишь чувство, которое заставляет нас действовать или остановиться. Но ему не запугать меня, ха! Ни разу в жизни я еще не сдрейфила так, чтобы зарыться в норку, как мышонок, и не высовываться оттуда. Но, почему-то, я уверенна, что этот самовлюбленный индюк еще меня побеспокоит и нужно постоянно быть на чеку. Но когда наш стол минует Тревор, он приветствуется, и я невольно расплываюсь в дружеской улыбке.

— Кто это? — осведомляется Ева, оглядываясь.

— Тревор. — отвечаю я просто. — Вчера познакомились.

— Мм, он ничего так… — хихикает она, провожая парня взглядом. — Видный. Он тебе нравится?

Девушка как всегда громогласно лопочем, и нас, естественно, слышно на другом конце стола, где Люк застыл в скором ожидании расслышать мой отклик.

— Нет.

— Хорошо. — радуется Один. — Зато мне он понравился. Такой мускулистый, что я едва в обморок не бултыхнулась. Ты должна нас познакомить! Познакомишь ведь?

— Конечно.

Ева, сощурившись, высматривает Тревора.

— Как у тебя это получается? — вновь обращается ко мне собеседница. — У тебя талант, врожденный и неосознанный, прямого и непрямого воздействия на людей.

— Что? — недопонимаю я ее. — Что за бред?

— Нет, я серьезно. Пойми наконец-то. Ты нравишься людям, привлекаешь к себе внимание. В некотором роде, ты странным образом существенно влияешь на людей.

— Угомонись. — прошу я, закрыв лицо руками. Меня переполняет смятение и внезапное озлобление к Один. Поскорее бы она замолчала, иначе завтрак, как в прошлый раз, когда Ева не на шутку разбушевалась, добром не кончится. Раньше, точно как магнит, я притягивала к себе только крупные неприятности. И полагаю, они все еще меня преследуют. — Это несуразица. Прекрати!

— А я настаиваю, что в тебе есть нечто гипнотическое. — предполагает Ева со страстью в голосе. — Ты производишь на людей сильнейшее впечатление, но сама этого не замечаешь. Понимаешь или нет?

— Нет, не понимаю. — отрезаю я. — Это глупость.

— В поезде, когда мы только впервые увиделись, я сразу поняла, что хочу дружить с тобой. Я видела, что ты выбрала желтый флаг, и пошла за тобой.

— Но, это твой выбор.

— Я бы выбрала белый. — идет в штыки Один. — Ты нравишься народу даже, когда всех отталкиваешь. Тебе следовало об этом поведать, и эту тяжкую ношу я взяла на себя. И этот парень… Тревор, ты ему приглянулась.

— Мне все равно. — вырывается у меня.

— А мне нет.

После утомительного завтрака, за которым Ева прожужжала мне все уши, мы отправляемся в спальню, где переодеваемся в форму к тренировке. На пару минут укладываюсь на свою твердую кровать, и перечисляю скольким людям я, возможно, нравлюсь: Люку и, может быть, Лиаму. Нет, Ева заблуждается. У меня заядлых врагов всегда больше, чем друзей. Последних, вовсе можно пересчитать на пальцах одной руки.

Еще немного отдохнув, топаю умываться. Стоя перед зеркалом, поправляю колосок и одновременно наблюдаю за вспышками света под кожей. Меня бросает в жар непостижимого ужаса от зажегшейся, как звезда на ночном небе, мысли, что скоро мне предстоит встретиться с Кроу — правителем Богема и бесчувственным человечишкой, который держит всех на коротком поводке безусловной послушливости. При других обстоятельствах, я бы с ним никогда и ни за что не пересекалась.

Ближе к девяти по знакомому, подсвеченному тускло-белой подсветкой коридору, продираюсь сквозь размышления к залу тренировок. Отметив, что одна из встроенных в стену железных дверей открыта, я останавливаюсь. Весьма странно, ведь вчера она была наглухо заперта. Вся комната сооружена из прочного стекла, по которому разграфлены светящиеся линии, похожие на схемы из нашего старого телевизора. Возле множества кресел бежевого цвета возятся работники, облаченные в белые костюмы. Над каждым креслом в воздухе парит, как марево, прозрачный компьютерный экран.

Далеко в тоннеле слышу ускоряющейся топот, и прибавляю темп ходьбы. Но, не успев свернуть за угол, натыкаюсь на группу людей, идущих мне навстречу. Двоих незнакомых мне людей, предполагаю, легатов из Помоны, сопровождают Аарон Селестайн, Форд и Фрэнк, который так не расстается с кислой физиономией.

— Оу, — удивляется Аарон Селестайн, — какая встреча! Харпер Маверик. — Она произносит мое имя, как будто его разжевывает. Легаты насторожено смотрят то на меня, то на Селестайн. Она объясняет: — Дочь Рика Маверика.

Легаты озадачено переглядываются: покрытое розовыми пятнами лицо лысого мужчины неприятно искажается.

— Не ожидала тебя встретить, — продолжает Селестайн, — здесь…

— Я вас тоже.

— Если честно, я глубоко потрясена, что ты не пошла по стопам отца. И мне, бесспорно, нравится твое решение. Служить такой великой стране, как Богем, — это большая честь.

— Конечно. — Наверно, Аарон Селестайн думает, что я действительно изменилась, закончила с протестами, смирилась со сложившимся положением, раз без борьбы приехала в Департамент-2. — Я не собиралась бежать, если вы об этом. Да и это невозможно, правда, ведь? К тому же у меня накопились незавершенные дела, которые срочно нужно разрешить.

Аарон Селестайн расправляет плечи, а ее брови приподнимаются.

— Какие именно дела? — заинтересовавшись, расспрашивает Селестайн.

— Думаю, вы догадываетесь. Ведь никогда не поздно измениться, или свернуть на покинутую дорожку и стать прежним человеком.

Папа всегда говорил, что когда нас припирают к стенке, уже не нужно, а необходимо бороться, бунтовать.

Аарон Селестайн скептично ухмыляется.

— Ты же знаешь, что это мало вероятно. Мы создали общество, которое не позволит этому свершиться. — взвинчивается она. — Думаешь, что тебе удастся это сделать? Ты заблуждаешься.

Кажется, Аарон Селестайн и вправду размышляет, что я снова решила бунтовать. Это легкое недопонимание ее безумно разволновало и она, похоже, не в состоянии больше властвовать над собой.

— Все и все имеет недостатки и ошибки. — подчеркиваю я. — Не так ли? И их последствия невозможно ни предотвратить, ни контролировать.

— Это мы еще увидим. — Губы Селестайн искривляются.

Преследовавшие меня шаги, утихают позади, и Аарон Селестайн ослабляется, будто с нее спал тяжкий груз. Уловив легкий нежный запах, я предполагаю, кто за мной находится.

— Люк! — восклицает Аарон Селестайн. — Рада тебя видеть.

— Взаимно. — отвечает он. Я чувствую его руку у себя на спине.

Форд и Фрэнк, безучастно стоя возле Селестайн, скучают.

— Как твои успехи? — спрашивает Аарон Селестайн. — Как работа?

— Хорошо.

— Твоя группа уже прошла первый этап Суггестии?

— Завтра.

— Отлично. — прибодряется Селестайн. — С нетерпением жду результатов.

Аарон Селестайн поправив рукав моей футболки, шествует в открытое помещение справа, а за ней гордо, как утята за уткой, тянутся ее спутники. Не относясь к поступкам обдуманно — она бы давно меня расстреляла. Хотя для этого не нужно находить веских причин, их можно выдумать, а она бездействует. Полагаю, Селестайн просто хочет увидеть, что будет дальше: пройду ли я испытания, и какой я стану после суггестии.

Двигаюсь с места. Рука Люка лежит у меня на плечах. Обнаружив, что мы отдалились от комнаты со стульями на безопасное расстояние, обнимаю его. Я точно знаю, что все выдержу и переживу все, что угодно, ведь он рядом, верит в меня и поддерживает. Люк обрадован моей в некоторой степени неожиданной выходке, и прижимает меня к себе.

Глава 7. Ода сну

Время пролетает незаметно. Очередная тренировка, за которой в этот раз никто не наблюдает, проходит довольно спокойно. Хотя я по-прежнему стараюсь почаще промазывать в стрельбе и метании лезвий и четырежды ловлю себя на глупом желании посмотреть на стекло под потолком, хотя Люк предупредил, что уединенная комната пустует. А после короткой пробежки притворяюсь, что выдохлась. И на этом занятие скоропостижно заканчивается. Не то, чтобы я смертельно измоталась, просто меня выуживали из досадной реальности разнообразные мысли, предаваться которым не стоило.

Пока уставшие ребята удаляются из зала, я пристраиваюсь на полу у стены, будто совсем не имею сил передвигаться. На самом деле, я задерживаюсь, чтобы немного поболтать с Люком, не разговаривавшим со мной все учение. Но, подойдя, он подает мне руку, и с его помощью я поднимаюсь.

— Все нормально? — беспокоится он.

— Вполне.

— Тебе лучше уйти. — предупреждает он.

— Почему? — недоумеваю я, ведь, как по мне, он не против моей дружеской компании.

— После обеда тебя ждет Кроу.

Я изумляюсь, от обрушившейся на меня камнепадом неприятной вести. Я не ожидала, что ненавистная встреча состоится сегодня.

— Какой в этом смысл? Чего он добивается? Нет, я не хочу с ним видеться. — Не имею понятия почему, но мне становится больно. Кроу — главный враг отца. Папы нет, а он жив, — это вопиюще несправедливо.

— Я знаю, Харпер. — успокаивает меня Люк. — Не бойся.

— Думаешь, это легко? И ты знаешь, что дело в папе. Я никогда не привыкну, что его нет.

— Я тебя понимаю.

Плетусь в комнату отдыха. Когда ребята отправляются на обед, я принимаю горячий душ и переодеваюсь в чистую одежду. Сидя на кровати, перебираю дрожащие пальцы и жду Люка — он обещал сопровождать меня. Я на взводе, иногда поправляю колосок. Вот-вот состоится моя первая, личная встречала с президентом, и, надеюсь, что последняя. Думаю, я не выдержу и ухлопаю его во время беседы. Не видеть бы его, никогда. Но, полагаю, у меня нет выбора: не явлюсь сама — меня насильно притащат, так ведь заведено. Еще мне не дает покоя одна вещь: я могу не сдержаться и наговорить лишнего, и Аарон Селестайн выпадет долгожданная возможность воплотить свою мечту в действительность — казнить меня. Я не могу больше терять Люка, поэтому мне следует держать рот на замке. Надеюсь, что в дальнейшем у меня будет множество случаев поквитаться с Кроу.

Мое волнение перетекает в нервную дрожь.

Наконец-то появляется Люк. Он задерживается у двери, а, подойдя, садится напротив, взяв мои руки в свои; у него теплые ладони.

— Готова?

Я неуверенно киваю и так же неуверенно отвечаю:

— Нет.

Люк улыбается, наверно, чтобы подбодрить меня.

— Идем. — говорит он, поднимаясь.

— Подожди. — прошу я, но времени размышлять над тем, что буду говорить Кроу не осталось. Да и угадать, что он будет спрашивать — невозможно. Может быть, он затронет мое бунтарское прошлое, вспомнит о своем «милосердном» поступке — как когда-то помиловал меня, не подписав приказ о расстреле сразу. А вдруг Кроу известно, что я неоднократно ходила за Дугу и он намеревается оповестить меня об аресте? С каждым новым поставленным вопросом и очередной мыслью я все больше теряю спокойствие.

Люк поторапливает меня, мол, опаздывать нельзя, и я встаю.

Он идет впереди, я немного отстаю, держась на расстоянии в один шаг. А когда мы поднимаемся бесшумным лифтом на второй этаж стоящего над Норой здания, он неторопливо, даже осторожно, будто опасается, что я отстранюсь, снова берет меня за руку. Мы тесно переплетаем пальцы.

Ставни металлического подъемника разъезжаются, открывая беспрепятственный путь в просторный, длинный коридор, исполненный в холодном светло-сером тоне. Люк останавливает меня:

— Думай прежде, чем говорить. Ничего лишнего.

— Хорошо. — отвечаю я, понимая о чем он. Как бы Кроу не старался вывести меня из равновесия, мне нельзя и слова обронить о дыре в Дуге и о том, что я ходила на ничейную территорию.

— И отвечай коротко. Несколькими словами. — просит Люк, сжимая покрепче мою ладонь. — Я знаю, что ты чувствуешь, но сдерживай себя. Ладно?

— Я постараюсь.

— И зачем я это говорю? — усмехается он. — Ведь я тебя выучил, Харпер Маверик. Ты никогда не изменишься.

Вход в помещение, где, вероятнее всего, находится Касейбиан Кроу, оберегают, как зеницу ока, два хорошо вооруженных человека. Они стоят неподвижно, как присверленные статуи, но, завидев нас, сразу же выдвигаются навстречу. Дозорные вынимают два прибора, напоминающих той, которым Фрэнк сканировал мое лицо. Люка проверяют первым. По завершению секундного процесса сканер издает оглушительный писк, затем охранник басит:

— Не дозволено.

Едва ли устройство завершает сканирование моего лица, оно издает не столь резкий, как это произошло в случаи с Люком, оповещающий сигнал. Громила разрешает мне пройти, повторно уточнив мое имя.

— Вас ждут. — бормочет он, нажимая сенсорные кнопки на встроенной в дверях панели.

С тяжелым звуком массивная дверь открывается.

Оглядываюсь на Люка, который прикоснулся к моему предплечью, не отпуская. Он поразительно спокоен, но искрится в его глазах нечто, что выдает его прикрытое напряженное состояние, понемногу передающеесе мне. Я ведь останусь один на один с кичливым человеком, возомнившим себя несомненным повелителем и желающим моей смерти, наверно, сильнее, чем тщеславная Селестайн, поэтому я имею полное право нервничать, хотя меня вовсе не пугает Кроу — он не так силен, каким его представляют.

Глядя на выражающего каменную невозмутимость Люка, мне хочется сказать ему одно: если со мной случится что-то плохое, я не вернусь или меня отправят куда-то далеко в темные далекие застенки — я буду помнить его вечно.

Неужели Люк предчувствует лихое? Он нагибается.

— Кроу не причинит тебе вреда. — шепчет он, и выдает то, что меня потрясает: — Он боится тебя, Харпер.

Я не понимаю сути услышанного. Должно быть, Люк так шутит или пытается подбодрить меня, поднять боевой дух. С чего бы это имеющему бесспорную власть над всеми Кроу меня опасаться? Кем я для него являюсь? Заносчивой недорослью? Или, может быть, колючкой, застрявшей в одном месте? Скорее всего, презренной чернью, от которой необходимо избавиться.

— Что? — мямлю я. — Что ты говоришь?

— Он тебя боится. — повторяет Люк. — Все, что ты делала с отцом — для него моральная оскомина.

— Он меня просто на дух не переносит. — возражаю я. — Да и все.

— Нет, он боится, Маверик. Пойми это.

Дверь закрывается, и дюжий страж просит меня заходить. Но, я его не почти не слышу, осмысливаю то, что сказал Люк. Он совершенно сбил меня с толку. Кроу меня страшиться… Президент Кроу меня боится! Разве такое возможно? Даже смешно.

Я ступаю за порог, в просторные двухэтажные апартаменты Кроу. Позади звучит отдаленный голос Люка, которому охранник преградил путь к сужающейся дверной щели:

— Все нормально.

Когда мы шли к лифту, Люк загодя предупредил меня, что Кроу начнет с непритязательных вопросов, не станет давить и, насколько его хватит, будет учтивым, чтобы я почувствовала себя комфортно, в обманчивой безопасности. Если же это не подействует, и ему не удастся растормошить меня, он станет нагнетать, перейдет к более жестким, дискуссионным методам, а именно — к психологическому давлению. Но, чтобы не случилось, мне надо держать язык за зубами, обходясь молчанием.

Посредине комнаты размещен бежевый диван, рядом с ним такого же цвета кресло, а возле них — низкий из темного стекла квадратный столик. Еще одно кресло расположено у большого, от пола к потолку, окна. В мягком высоком седалище, умело спрятавшись, притаился неизвестный, часть подрагивающих крючковатых пальцев правой руки которого мне видно.

На втором этаже шумно, будто там ворошиться, как перепуганные птички в гнезде, ватага людей.

Мерно стучат каблуки. Странновато, но я как бы чувствую, что это приближается он, Касейбиан Кроу. Натянутые до предела, как тонкая нитка, нервы пошатывают. Мне надо сосредоточиться на хороших воспоминаниях, чтобы забыть о том, кто такой Кроу. Представляю Люка, блуждающего где-то неподалеку, и радостного отца: он берет меня маленькую на руки, и мы кружимся. Он называет меня то смелым самолетиком, то бесстрашным птенчиком. Звучит невероятно дивно и смешно. Помню, как он тешится мной и говорит, что гордится мной и всегда будет, а я ребячески хихикаю, не понимая до конца исконного значения его образных выражений. Но отца нет, а один из его убийц находится совсем близко.

Высокий, внешне в чем-то даже похожий на папу, одетый в дорогостоящий черный костюм, застегнутый воротник которого скрывает часть шеи. У него, как всегда, старательно зачесаны темные волосы, открывают бритое лицо и немного впалые щеки. Резкий, острый взгляд направлен на меня. Он спускается по лестнице, сомкнув за спиной руки. Его движения больше скованные, чем сдержанные.

Наблюдая за Кроу, я убеждаю себя в том, что неприятная оказия, осуществляющаяся по его воле, скоро закончится. Он безвозвратно уедет, и мы больше никогда не встретимся. Но, я буду рада видеть его в решающий момент, когда он понесет заслуженное наказание за преступления, которые совершил (хоть и лично не принимал в них участия). Но вряд ли это произойдет…

Кроу сходит из последней ступеньки и останавливается. Жестом руки указывает на диван, приглашая меня присесть. У меня возникает дикое желание сказать: «Нет, спасибо. Я постою», чтобы сопротивляться и находиться с ним на ровне. Для меня унизительно чувствовать себя подчиненной, особенно, если он будет смотреть свысока. Но, словно маленький, испуганный, испытывающий вину за оплошность, ребенок, и, чтобы ублажить своего строгого родителя, я подчиняюсь негласному приказу.

Не знаю, гордился бы мной отец, увидев насколько безвольно я выполняю указание его и по совместительству своего врага. Сомневаюсь, да и я сама себя за это уже презираю.

Когда я сажусь на мягкий диван с кожаной обшивкой, Кроу взыскательно произносит:

— Я долго ждал нашей встречи.

Отчасти я рада, что Кроу не изрек мое имя так же брезгливо, как это постоянно делает Селестайн. Она произносит его так, будто я редкостная замарашка или им же меня клеймит, словно Маверик значит то же самое, что и слово «предатель».

Кроу заново склепывает руки за спиной в неразрывный узел. Он вновь готов заговорить, но его стопорит надсадный влажный кашель сидящего в кресле у окна, вероятнее всего, осажденного стариковской хворостью, как крепость непобедимыми воинами, доходяги.

Никто в этом мире, полагаю, не хотел бы оказаться с Кроу один на один или искать с ним доверительной встречи. Во-первых, потому что он изредка и исключительно в тайне покидает свои значительные владения в столице; во-вторых, он никогда бы не встретился с любым гражданином, не важно из какого департамента человек родом. Думаю, для него мы — грязь, и он боится испачкаться.

— Вы догадываетесь об истинной причине нашей встречи? — задумчиво спрашивает Кроу.

— Вы хотите поговорить обо мне. — Он ядовито ухмыляется. — Разве причина в другом?

Касейбиан Кроу садится в расположенное по левую сторону от меня кресло. Расположившись в нем, говорит:

— Да, вы угадали. Я действительно хочу с вами поговорить. В прошлый раз я отправил вам видеообращение. Думаю, вы внимательно его посмотрели.

— Было интересно. — ворчу сквозь зубы я. Видеообращение вызывает исключительно неприятные воспоминания.

Кроу скептически скалится на мое резкое замечание:

— Теперь я разговариваю с вами лично. Вы довольно смелая молодая особа. Открою небольшую тайну: я восхищаюсь вами.

— Я рада за вас. — вырывается у меня.

— Мы очень разные, но мы оба знаем, чего хотим. Что ж, давайте перейдем ближе к делу. Я вижу, вы не против.

Во рту пересыхает. Но вопреки нарастающему напряжению, я держусь, продолжая напористо блюсти железное самообладание, — не хочу показаться Кроу легкой добычей, потому что этого нельзя допустить. Так же, как и выставить себя его деятельным сторонником.

— Я не скрываю, меня волнует ваша злосчастная судьба и непростая жизнь. Поскольку, — объясняет Кроу, — в ближайшем времени вы пройдете программы, и, надеюсь, станете полноправным членом слаженного общества.

— Возможно. — допускаю я с сомнением.

— Меня еще интересует ваше личностное расхожее суждение по этому поводу.

Мое мнение? — озадачиваюсь я мысленно. Кроу интересует мое мнение? Это дикая чушь. Мы давнишние враги, которые обязательно когда-то столкнутся в переломном решающем бою, и тогда один из нас падет. А о напускном смирении, показном уважении и послушании никакой речи идти не может. Я не собираюсь мириться со своим скудным положением, и становиться частью общества, тонущего в кромешном заблуждении, как судно в открытом море. Так, что я более чем уверена — это давшие ростки злобные происки, о которых предупреждал меня Люк.

— Вы хотите узнать, какого я мнения о программах, или о том, что я замышляю? — уточняю я вопросом.

— Нет, что вы. — Кроу растопыривает веером длинные узловатые пальцы, показывая мне ладони, как будто защищается или отрекается от того, что сказал.

— Я ничего не замышляю. Будьте спокойны. Я придерживаюсь утвержденных правил и законов Богема. — сочиняю я уверенно, чтобы выставить себя немного приближенной к порядочному, послушному и полезному образу гражданина, которому я всячески сопротивлялась. Ведь почти каждое из этих самых установленных правил и законов я уже нарушила.

— Я не хочу бездарно терять драгоценное время на ваше юношеское недопонимание, поэтому предлагаю немедленно приступить к активному обсуждению важных вопросов, волнующих меня в первую очередь. — ежится Кроу в холодном тоне. — О, нет, нет. Я не собираюсь обсуждать аспекты вашей прошлой деятельности. Ваши зряшливые легкомысленные «подвиги», конечно, все еще меня расстраивают, даже огорчают. Ваш пытливый незаурядный ум и испытанную беспримерную храбрость пустить бы в правильное русло… — Я ухмыляюсь, по-моему, зазнающийся Кроу и вправду мною восхищается. — Мне важно знать, — продолжает он, — довольны ли вы своей жизнью в Богеме? Вас все устраивает?

Ухмылка тут же исчезает из моего лица. Устраивает меня ли жизнь в тюрьме, среди высоченных несокрушимых стен? В пожизненном узилище, где люди дохнут от голода, как мухи от жары?! Конечно, все, что я могу с твердой убежденностью ответить строго обрамлено непробиваемыми стенами Котла. Я осведомлена только о жизни в Департаменте-9, не зная, как обстоят никудышнее дела в других, огражденных департаментах. Но, нет. Не устраивает и угнетает.

После неожиданной смерти отца наша обезглавленная семья жила особенно бедно. Хотя и до того времени мы скудно питались. Запасы еды у большинства семей, в том числе и нашей, пополнялись благодаря работе на заводе главы семейства, где каждую неделю выдавали определенное количество продуктов: три пакета крупы. Когда отца не стало, запасы быстро исчерпались. Я помню, что моя голова пухла от мыслей о пищи. Мама безуспешно искала работу, но, услышав ее фамилию, ей сразу же отказывали.

Однажды я увидела, как ранней весной два тощих, как цветочные стебли, мальчика жадно набросились на прорезавшуюся траву. Тоненькими пальцами они тащили в рот все, что зеленело и росло из земли. Я же ела не только растения, но и лазила по деревьям, тащила из гнезд птичьи яйца и самодельным сачком ловила птичек. Так как наш дом находится на отшибе Котла, возле небольшой луговины, мы с Касс ходили выкапывать понравившиеся нам ростки. Еще я охотилась на крыс и сусликов: наливала в норы воды, и они сами выбегали, спасаясь. Шкурки сусликов продавала. Так мы питались, имели, за что купить вещи первой необходимости и одежду. Дальше наше положение немного улучшилось. Но у других только ухудшалось, кто-то посильнее висел на до предела натянутом волоске жизни, кто-то находил способ и кое-как все таки держался на плаву. А сильно ослабевшие от недоедания, умирали от непреодолимой пучины неослабевающих болезней.

Чем больше я роюсь в своей памяти, как в набитом ужасными воспоминаниями сундуке, тем больше мне не нравится расклад этого мира. Меня переполняют неудержимая злоба и гнев к сытому и не знающему нищеты Кроу, но я должна молчать, ведь именно бурной реакции ожидает он, поэтому и спросил меня о жизни. Я глотаю немного воздуха.

— Я думаю… — начинаю я, все еще не понимая, что сказать, ведь на весу каждое слово. — Я думаю, вам следует больше выделять средств на содержание Департамента-9.

— Хм, вот как?

— В Департаменте-9 люди голодают. Они не имеют денег купить еды, да и продуктов-то мало. На всех не хватает.

— Я изучаю положение каждого департамента. — сухо картавит Кроу, после короткого раздумья. — И я с уверенностью заявляю, Богем — богатая страна. Население обеспечено работой. Мы удовлетворяем потребности каждого рабочего гражданина. Никто не голодает, это невозможно.

— Возможно, в других департаментах это так, но в Департаменте-9 не все обеспечены работой, — возмущаюсь я, — количество рабочих мест на заводе ограничено.

— Будьте уверенны, мы боремся с теми, кто не работает и не в состоянии работать.

— Это бред. — выдаю я, осознав, что Кроу переворачивает диалог. — Вы нас за людей не считаете. Может, мы для вас всего лишь подопытные крысы?

— Умоляю вас, не перекручивайте. Да, я не люблю людей. Презираю, по множественным причинам, которых перечислять слишком утомительно. Своими гнусными поступками, взаимоотношением, моральными качествами, они сами хотят, чтобы ими пренебрегали. Это чистая правда, и я не скрываю свое предвзятое отношение. Я наблюдал за миром в течении долгого периода времени. — признается Кроу с легкостью. — И вот мое неизменное заключение: по сравнению с некоторыми, я не такой плохой, каким вы меня видите. Это всего лишь ваша точка зрения, однобокое представление. Вы боитесь признать, но люди превратились в тех, кем хотели стать. Добрые, злые, жестокие и мягкосердечные. Это личный сознательный выбор каждого. Я не влиял на их мучительное преображение. Вы утверждаете, что я плохой, убийца, хотя никогда не занимали мое место, не смотрели моими глазами. Поэтому вы ошибаетесь. Вы придерживаетесь одного мнения, так и не заняв другой позиции, способной значительно расширить ваш узкий кругозор.

— Вы тоже не жили в моем доме, не работали на заводе, не ели крыс и дождевых червей. — Лицо Кроу перекашивается, как запекающееся яблоко, от отвращения. — Вы не замерзали, не промокали под ливнем, вам не приставляли к затылку пистолет, потому что вы сорвали колосок зерна или другое съедобное растение. Разве вы голодали, боролись за кусок черствого и заплесневелого хлеба или дрались за гниль из мусорных баков?

— Как я уже говорил, люди жестокие. Они заслуживают строжайшего наказания. — равнодушно молвит Кроу, и я умолкаю: он не желает слышать правду и я зря растрачиваюсь. — Мы решительно боремся с теми, кто несет в себе подобную угрозу.

Я тяжело вздыхаю: Кроу меняет тему разговора, отступая от штучно созданной безработицы и обосновавшегося голода, о которых он явно не желает ничего слышать, и затрагивает сегрегацию и борьбу с вредителями. Я вспоминаю Шесть, которого расстреляли ибо он пришел к финишу последним, стоящую на коленях девушку с плохим зрением, и многочисленные расстрелы людей в Котле.

— Как вы боритесь? Убивая их?

— Беда в том, что человечество — это большая ноющая, разрастающаяся язва. — заключает Кроу. — Но даже среди хлама, можно найти по настоящему ценные вещи, но, естественно, они находятся глубоко под кучей мусора. И наша задача более чем ясна. — Кроу вздыхает. — Программа «Элиминация», которою вы задели, предназначена для очистки общества от вредителей и от тех, кто его загрязняет. Она ускоряет поиски. Понимаете, безработные не приносят никакой пользы обществу, они не трудятся на благо общества. Они потребители. Они хотят, чтобы их снабжали и одаривали, не отдавая ничего взамен. Они мелкие разрушители, но масштабы катастрофы невообразимо грандиозные. Они медленно разрушают налаженный строй, ход. Они только вредят.

До меня доходит, что мы всего лишь шлак, отходы. И не важно кого в неблагоприятном свете выделяет Кроу. Для него все мы — ничто, с которым он воюет, руководясь собственными эгоистическими убеждениями.

— Люди сами рисуют, строят свое будущее. — говорит Кроу. — Благое или печальное, действием или самоустранением. Но горечь в том, что люди создают ловушки и сами в них попадают.

У меня внутри все сжимается от гнева. И вопреки здравому уму, еще немного и я не сдержусь. Так вот какого убеждения придерживается Кроу: мы сами виноваты в том, что живем в бедности, или в том, что нас тестируют на прочность, а затем безжалостно казнят.

— Я верю в совершенство. — признается Кроу. — Я стремлюсь к нему. Каждый предмет, каждое общество должно быть совершенным. — громогласно настаивает он. — Если в нем присущи незначительные пороки, изъяны — их надо немедленно устранить. Иначе проблема, начавшаяся вследствие работы этих ошибок, усугубится и с ее неподъемными масштабами будет трудно справиться. Понимаете, о чем я говорю? Решение об устранении ошибок далось мне не легко. И для его принятия потребовалось много времени и сил.

Мне кажется, что я говорила нечто подобное Селестайн. Неужели Кроу знает о нашем споре?

— Вы же уничтожаете людей, как вредных насекомых! — вырывается у меня, когда Кроу умолкает. — Жертвы — невинные люди. Ваши законы и программы…

— Ненависть, мисс Маверик, убивает не хуже скинутых бомб. — утверждает Кроу. — Самое худшее чувство в мире — умереть изнутри. Поэтому угомонитесь. А законы и программы предназначены всего лишь для улучшения здоровья нации. — взвинчивается Кроу. — Для очистки общества от сомнительных элементов.

— Вы убиваете невинных людей. — снова подчеркиваю я.

— Может быть… Иногда случаются ошибки и попадаются невинные. Я не могу этого отрицать. Но не все из них «чисты», — спокойно говорит Кроу, ухмыляясь, как будто я сказала что-то забавное. — Вы склонны к преувеличению, и все принимаете в штыки.

— Я говорю то, что видела. — спешу заметить я.

— Вы слишком юны и недалекоглядны. Вы не понимаете, что мятежники, безработные и недоразвитые — калеки, неспособные самостоятельно передвигаться, хромые, безногие, безрукие, изувеченные при зачатии и в утробе, — это отбросы, бремя и рак нации. — Я в растерянности. Кроу снова поднимает руки, мол, спокойно и никаких резких движений, ведь я еще не закончил. — Но мы не избавляемся от них просто потому, что нам так захотелось. Для этого есть весомые причины. Одна из них: неизлечимо больных мы избавляем от мучений и боли, от ощущения собственной никчемности и ежедневных пыток. Поверьте, они подвергались им каждый день своей жизни. Они ненавидят свое беспомощное состояние. Они чувствуют себя обделенными, и яростно ненавидят это. Они умирают, просыпаясь. Они не могут изменить себя и свое положение. И нам этого никогда не понять. Для вас процедура элиминации кажется ужасной лишь потому, что вы здоровые и полноценные. Вы не были в их шкуре. И я настаиваю на том, что именно так должно быть — слабые должны спускаться в могилу первыми.

Я безмолвно размыкаю губы, безрезультатно пытаясь хоть что-то из себя выдавить.

— А как же бунтари? — спрашиваю я. — Они ведь не слабые и не калеки.

— Бунтари… Изменники… — искривляет полуухмылку Кроу. — Они вредят так же, как червь вредит плоду, проникая в него и точа его изнутри. Плод болеет и гниет. Больные люди не несут пользу обществу, поэтому мы их отделяем. И не существенно, какая это болезнь. — Кроу поднимается, недолго леденяще смотрит на меня и продолжает: — Когда я только пришел к власти, было много тех, кто сомневался во мне. Из-за них я сомневался в самом себе. Но, вскоре, они исчезли. Они ушли, поняв, что всегда были со мной согласны. Всегда.

Кроу становится позади кресла, сложив руки на мягкой спинке.

— Вы их убили, верно? — бросаю я прямо в лицо Кроу. — Так же, как убиваете всех инакомыслящих. И тех, кто разочаровался, больше не верит и находит программы жестокими и бессмысленными.

— Инакомыслие, — фыркает Кроу, — это болезнь, по симптомам напоминающая слабоумие. Инакомыслящие с невероятным и даже отталкивающим самопожертвованием считают своим долгом посеять зерна беспочвенных и ошибочных сомнений в головах других. И эти сомнения распространяются словно вирус. Вирус, сбивающий людей с истинного пути, заводящий в блуд и неверие. Он оккупирует умы каждого, у кого ослаблен иммунитет. И те начинают бунтовать, зазнаваться, свирепствовать и ущемлять других. Они будто представляют себя богами, вершащими судьбы других. Но мы имеем вакцину. — предупреждает Кроу. — Мы защищаем каждого гражданина этой страны от этого вируса. Ведь он опасен тем, что способен перерождаться во внутреннего, неискоренимого вредителя. Это наш долг и главная обязанность.

Мне тошно слушать Кроу. Для меня «чистая нация» — ничто иное, как нелепое учение, назойливая идея, не отличающаяся новизной. И, ее создание Касейбианом Кроу, — это еще одна и еще более неудачная попытка, чем всех предшественников. И я никогда не понимала и, наверно, уже никогда не пойму, как эта идея может быть настолько паразитарной. И, закравшись в чей-то ум, чтобы так его исказить.

— Я долго стоял перед лицом великой идеи и превратив ее в цель. — произносит Кроу. — Хоть я все еще там стою, но теперь она кажется не столь отдаленной. И я не потерплю неверных в своих рядах. — угрожает Кроу. — Я знаю, что делать с предателями. И тот, кто разрушает мое дело, не устоит перед моим гневом.

Я таращусь в одну точку на стене, забыв, как дышать. Кроу устроил эту встречу, чтобы выяснить насколько я опасная. Но опасен он. У него подавляющая и непреодолимая нужда удовлетворить потребность во власти; он стремится, во что бы то ни стало, контролировать все и всех. Он сам создает условия, где он бесспорный и необходимый господин и все принадлежат ему. Эта идея окончательно овладела Кроу. Я в этом не сомневаюсь. Вряд ли он ясно понимает, что делает и во что оборачивается выполнения программ, каких оборотов набирают репрессии и как много невинных жертв. Да и вряд ли это его интересует. Он, как и все, окончательно погряз в своей вере — в единственной неоспоримой верности. Я боюсь представить, как далеко он шагнет.

— Все зарождается в несчастье, скорби. — утверждает Кроу после недолгого молчания. Он неотрывно и изучающе смотрит на меня. — Сомнения, вера, сила, борьба, страх… Их корни в горе. Я вижу боль и страх на вашем лице. Так было всегда. Для вас лучший способ защититься — бунтовать. А вы не хотите замечать, что вы глубоко несчастны. И ваше несчастье — червь, ваши сомнения — вирус. Вы больны, мисс Маверик. Вас необходимо лечить.

На малую долю секунды я перестаю видеть, слышать, теряю дар речи, способность трезво мыслить и перестаю чувствовать свое тело, как будто его разбил паралич. Сердце стучит о ребра, а желудок выкручивает и появляется вязкая тошнота. Как же ловко все Кроу обернул против меня, обвинил меня в вероотступничестве.

— Я позволю себе озвучить свои скромные выводы. — начинает Кроу. — Наш непоследовательный и эмоциональный разговор открыл для меня другие грани вашей личности, раньше невидимые мне.

— Да? — спрашиваю я, это единственно, что мне удается выговорить.

— Вы боритесь. Не со мной, а с собой. Вы тратите свои силы, жертвуете собой. И вас, как кислота, разъедает ненависть, злость и беспочвенная обида. Вы ищете виновника. Вы обвиняете меня в том, что ваша жизнь не такая, какую вы хотите. Многие люди живут гораздо хуже вас, но они вас не волнуют. Вас волную я, потому что вы придумали много глупых причин меня ненавидеть. И это замкнутый круг, из которого невозможно вырваться. А еще вы бредите правдой. Не приложу ума, что вы имеете в виду.

— То, что вы скрываете за Дугой. — огрызаюсь я, пятясь на Кроу исподлобья.

— Вы действительно думаете, что там процветает жизнь? — заливисто смеется Кроу. — Или что? Вы и ваш отец — одного дерева ягода. За Дугой царствует смерть, и ничего больше.

— Тогда снесите Дугу. — предлагаю я. — Откройте нам то, что там ничего нет.

— Это невозможно.

— Вы можете снести Дугу, но не хотите. — заявляю я.

— А вы ищете свободы?

— Да. — выдаю я неожиданно для себя. Кроу настораживается.

— Позвольте спросить, что есть свобода? — задается Кроу. — Что это? Где она? Может она внутри нас или лежит под ногами? Что если это понятие всего лишь гнусный, заводящий в блуд, вымысел?

— Нет! — отрезаю я в отчаянии.

— А вы думали об этом? Вы слишком долго и яростно гонитесь за тем, что существует лишь в воображении. Иначе уже бы ее поймали. — Кроу строго всматривается в меня. — Я считаю вас способным человеком, и я действительно хочу вам помочь.

Я ловлю каждое слово Кроу, впитывая их, как земля воду. А они обхватывают меня точно руками и сдавливают. Кроу все перекручивает. С ним невозможно говорить и мне необходимо выбраться — еще немного и я сломаюсь или потеряю рассудок.

— Не стоит. — говорю я.

— Жаль. — вздыхает Кроу, направляясь к окну. — Жаль… Из кожи вон лезешь, чтобы помочь человеку, а он сомневается в благочестии намерений.

Кроу приглядывается к человеку сидящему у окна, убедившись в его сохранности, возвращается в кресло рядом с диваном.

— Я вижу: вы тоже не верите, что программы необходимы и полезны. Питаете ложные надежды… Полагаю, из-за неправильного воспитания или влияния внутреннего вредителя, вы уже сходите с верного пути. Вам просто необходимо вернутся на эту дорогу, пока не поздно.

— Я не больна! Мне пора. — отрезаю я, поднимаясь. Но Касейбиан Кроу меня останавливает.

— Вы уйдете тогда, когда я захочу. Дверь откроется только по моему приказу.

Что делать? Уйти я не могу, а оставаться больше не имею желания. И я снова сажусь.

— Признаюсь, вы всегда меня интересовали. В вас есть что-то такое, чего нет у других. Но, одновременно, есть в нас обоих. — говорит Кроу так, словно пробует на вкус каждое слово. — Я буду за вами следить до тех пор, пока вы не исправитесь.

— Этого не случится. — отрезаю я с отвращением.

— Буду честен, это произойдет совсем скоро. Благодаря одной из программ.

Процедура… — вихрем проносится у меня в голове. Конечно же, Кроу говорит о процедуре «промывки мозгов».

— Эта программа полностью исцелят от вредителя всех. — говорит Кроу. — И вы тоже пройдете через умственное излечение.

Если это так, если поработали над мозгами всего населения, то тогда возникает логичный вопрос: почему появляются бунтари? Как им удается вернуться к здравому мышлению? Что с ними не так? Неужели при работе с ними допускались исключения, или что?

Отец был настоящим бунтарем. Он думал. Он мыслил несколько по-другому, он выделялся смелостью и открытостью на фоне остальных, замкнутых в себе и имевших помутневший взор. Но как ему это удалось? Мне необходимо это выяснить, ведь я должна устоять после процедуры, остаться сама собой.

Мне часто говорили, что я похожа на отца. Вот бы это оказалось правдой!

— А что если не произойдет? — любопытствую я. Кроу пятится на меня во все глаза. — Что, если я не изменюсь?

— Это невозможно. — отрицает Кроу, вскинув брови.

— Что тогда вы сделаете со мной? — продолжаю я, не обращая внимания на его слова.

— В таком случаи, мы найдем для вас применение. — скептично ухмыляется Кроу. — Как я говорил: вы умны и храбры… Имейте в виду, я даю вам еще один, последний шанс исправиться.

— Он мне не нужен.

— Как порядочный человек, я обязан это сделать. Вы даже не заметите, как легко забудете и отречетесь от всех ваших глупых и аморальных убеждений. Ну, а если все же… — Указательным пальцем правой руки Кроу прикасается к своим губам, будто запрещает себе говорить. — Я буду тщательно проверять результаты вашей работы. Увидев малейшие ухудшение, недоработки, неувязки, проколы и отклонения от норм, я приму необходимые меры и избавлю общество от потенциальной угрозы.

Старик, примостившийся в кресле у окна, издает продолжительный сдавленный стон. Кроу, прислушавшись, оборачивается и снова сосредотачивается на мне.

— То, что хотел услышать — я услышал. Вы свободны… пока что. — торопливо молвит Кроу. — Откройте дверь!

Видимо, старикашка невероятно важен для президента Кроу, раз он проявляет к нему внимание. Он бы не стал преждевременно заканчивать разговор. Но я устала и больше не хочу здесь находиться. Поднявшись, иду к открывающимся дверям.

Прокручиваю слова Кроу. Насилие — это оружие, от которого он никогда не откажется. Умственное, физическое… Этому не будет конца. Людей будут убивать, морить голодом, «очищать» их мозги и, на самом деле, никто не понесет ответственности. С сомнениями я останавливаюсь у двери.

— Вам это с рук не сойдет! — вылетает у меня неожиданно. В моем голосе сквозит подлинное озлобление, которому нет придела.

— Простите? — переспрашивает Кроу, искренне удивляясь и оцепенев на месте.

— Вы за все ответите. — говорю я, подавляя волнение. — Все узнают правду и восстанут. И тогда, одного человеческого гнева будет достаточно, чтобы прекратить бойню, которою вы устроили.

По лицу Кроу прокачивается волна ужаса. Он явно меня ненавидит и боится. Сжав руки в кулаки до того, что они побелели, и, спрятав их за спиной, Касейбиан Кроу бросает мне вызов:

— Мы это еще увидим.

Глава 8. Пробное погружение

Возвращаюсь в пустынную Нору. И, стоя напротив наполненного огнем Шара, осознаю: нежелательная, завершившаяся полным крахом, встреча с Касейбианом Кроу затянулась до позднего вечера. Странная пустота и робкое ощущение абсолютной беспомощности свинцовым, удушающим осадком остались после этого невразумительного разговора. Думаю, они не скоро пройдут. Не так легко человеку справится со своими переживаниями, как это кажется на первый взгляд. К тому же я невыносимо устала, и хочу немного покоя.

Смотрю на пляшущие языки согревающего пламени и, как истинный командир, приказываю себе: не думай о нем! Кроу существенно подпортил мою жизнь, но за это он поплатится. Его, в прямом значении, пустые угрозы ничего не значат. Или значат?.. Сейчас мне кажется, что возражать Кроу, и пойти против него было поразительно легко. Раньше я бы так не поступила, просто потому, что не умела и боялась. По сути, я была не такой смелой или жестокой, больше добродушной и ранимой. Но эти черты я истово подавляла. И теперь, оглянувшись на химерическое прошлое, могу с непомерной гордостью, не стыдясь, заявить, что я стремительно выросла и взираю на иллюзорный мир несколько по-другому. И ничего ребячески милого и наивного во мне не осталось. Сейчас моя воля и неподавляемая потребность в свободе ровна желанию Кроу захватить и управлять всем миром. Это дело — смысл его жизни и он умрет за то, чтобы оно процветало. Со мной так же. И я не сдамся, пойду до конца. Чего бы мне это не стояло.

Я рассеяно оглядываюсь по сторонам: куда идти дальше? В комнату отдыха, где, возможно, кто-то не спит, а кто-то душераздирающе храпит, действуя другим на нервы? Нет, не хочу. Сейчас мне конче необходимо хоть немного побыть одной. Иногда одиночество — все, что нам нужно; все, что мы ищем и в чем нуждаемся. Неуверенно шагаю к лестнице, и, скрывшись в ее мутном полумраке, с непривычной чувственностью наслаждаюсь желанной уединенностью и неизбывной тишиной.

Папа часто говорил, что нет ничего приятнее, чем посидеть в беззвучии и послушать металлический лязг своих мыслей. А Касс, по-моему, не очень любила уединение, утверждая, что нет звука хуже, чем гул тишины, в котором что-то пугающе шевелиться. Не знаю, что она имела в виду, но меня ее чепуховая болтовня смешила до колик в животе.

Тем не менее, тишина — это возникающая необходимость, которою необходимо утолять. Только находясь в ней, возможно ясно соображать, обдумывать совершившие ошибки и проверить себя на трусость. Она, как берег, к которому мы иногда причаливаем, чтобы понять себя и скинуть тяжкий, накопившейся за время плаванья груз, и перед тем как, снова отправиться в океан житейской суматохи.

Можно бесконечно долго размышлять о маловажных вещах, которые занимают места в жизни не больше, чем чашка на столе, но меня кое-что беспокоит. Отныне за мной и моими тренировками будет присматривать Кроу. Считаю, надо сознаться — все могло закончиться куда хуже. Но если ему чудом взбредет от меня избавиться, то никакие мои удовлетворительные результаты не повлияют на его окончательное решение. Не исключаю, что он уже об этом помышляет.

К тому же я пригрозила близящимся восстанием. Восстанием, которое освободит Богем, и, которое никогда не подымится. Ни в ближайшем будущем, ни в далеком. Никогда. Это все утихающие отголоски моих наивных фантазий. Никто не зайдет настолько далеко. Никто не осмелится пойти так далеко.

Но я хочу, чтобы все изменилось. Разве возможно жить так, как будто все время пребываешь на войне? Жертвы, жертвы, жертвы… Единственная цель — выжить. Будто принадлежащий определенным людям, выстроенный вокруг мир хочет, чтобы мы сдались; чтобы перестали бороться и смирились со своей злополучной участью.

Завтра состоится очередное испытание. И кто-то умрет. Возможно, это буду я. Не знаю… Но мне страшно. Сущий кошмар наблюдать, как умирает знакомый человек, и ты не можешь ему помочь, хотя знаешь, что способ есть.

Дожить бы до того дня, когда все окончательно и бесповоротно изменится в благую сторону; когда справедливо отменят эти бессмысленные испытания. Для этого мне нужно из всех сил стараться: стрелять без поражений, метать ножи точно в цель, пройти через все ужасные испытания. Клянусь, что Кроу не насладится моими неудачами! Я этого не допущу. Он не увидит моей смерти! Пускай каждая моя победа, каждый прожитый мною день станет его постыдным разгромом. Я буду бороться! И увижу его досадное падение.

Я содрогаюсь — кто-то, незаметно подкравшись сзади, касается моего плеча.

— Эй. — звучит тихий и успокаивающий голос Люка. — Все хорошо.

Он садится рядом. Мы недолго и, кажется, понимающе молчим.

Люк обнимает меня и поглаживает по голове. Странно, что время, беспощадное к другим, смилостивилось над нами, нашими отношениями, не подпортив их. Без Люка моя бы жизнь ничего не значила, без него не так громко билось мое сердце, и еще более уродливым казался мир. Хорошо, что мы, еще, будучи несмышленной мелкотой, нашли друг друга.

— Ждал, пока ты поднимешься, но, похоже… — умолкает он.

— Я собиралась, правда. — оправдываюсь я. — Хотела побыть одной, но совершила ошибку. Представляю, какого было тебе, одному.

— Ужасно, — молвит он, — но меня утешали мысли о девушке, которая меня не забыла, не променяла ни на кого другого…

— Она не могла. — щурюсь я, улыбаясь. Он думал, что я от него отрекусь? Наивный какой, хи-хи.

— …Которая, — продолжает Люк, — не потеряла свою детскую непосредственность и очарование.

— Прекрати, не такая я очаровательная. Не преувеличивай.

Видел бы он, какими выпученными, полными ужаса, глазами смотрел на меня Кроу. Будто никакая я не миляга, а подожженное огородное пугало со светящейся тыквой вместо головы.

— Никогда. — смеется Люк, обнимая меня.

— И не щекочи! — требую я. Вечно он так делает, отлично зная, насколько сильно это меня раздражает и, что я всегда гогочу, как гусенок.

— Я жутко соскучился. — оправдывается он. — И ты мне ничего не запретишь.

— Но не здесь же! — огрызаюсь я, обсмыкивая одежду. — Веди себя подобающе.

— Что с тобой произошло, Маверик? Ты стала чрезмерно застенчивой. Ну, ладно-ладно, идем. — говорит Люк.

— Ну, не знаю… А ты угостишь меня чем-то вкусным? — спрашиваю я, хлопая глазами. — Я уверена, что у тебя что-то для меня найдется.

Поднявшись в комнату Люка, первым делом принимаю душ, и, нарядившись в здоровенную тускло-голубую футболку и теплые свободные штаны, сажусь за стол.

Как я надеялась, Люк приготовил сырную запеканку с мясом, которою я лопаю так, что за ушами трещит. Не то, что бы я настолько проголодалась, но от аппетитно пахнущего, еще горячего — похоже, что мясо Люк сам запекал — блюда, меня невозможно оторвать. Хорошо, что он не хохочет с меня, когда я питаюсь говорить с полным ртом, хотя внятно выговорить хоть что-то не получается, от чего самой смешно.

Наевшись досыта и допивая согревающий чай, наконец-то открываюсь: выкладываю по порядку то, что обсуждал со мной Кроу. Пока я изливаю душу, Люк внимательно меня слушает, но не удивляется ни одному слову, будто обо всем осведомлен или лично присутствовал на встрече. Затем он меня успокаивает, будто я пережила небывалое потрясение и все еще нахожусь в шоковом состоянии, и укладывает спать. Я только рада его бескорыстной заботе.

— Ты знаешь, как мне удобнее. — говорю я Люку как можно серьезнее, подвигаясь к нему. Он хотел вновь лечь на диване, но я, нахлобучившись, вразумительным, и отчасти угрожающим, тоном отсекла, чтобы он лег рядом. Он не смог отказать, а теперь винит себя, потому что я с необычайным любопытством тщательно ощупываю его рельефные мышцы. Раньше он был тощим, как жердь, но сейчас… Словом, само удовольствие к нему прикасаться.

— Маверик, — смущенно усмехается Люк, — уже поздно.

Наверно, он намекает на то, что я перестаралась с телячьими нежностями.

— Что? — защищаюсь я. — Думаешь, один ты тосковал? Хорошо, ложимся спать. А говорили, что я зануда. Я не обижаюсь, но… — Я кладу голову на его плечо, и, он, запустив пальцы в мои волосы, стискивает меня в крепких объятиях так, что я начинаю задыхаться. — Мне бы хотелось провести больше времени с тобой.

— У нас все впереди.

— Ну да, — тяжело вздыхаю я.

Просыпаюсь от громкого хлопка. Впопыхах сообразив, что меня пуще ока оберегает, стоящий у закрытого шкафа, Люк, успокаиваюсь.

— Извини, — говорит он. — Не хотел тебя разбудить.

Снова растянувшись звездой на кровати, закрываю ладонями лицо. Я не выспалась и чувствую себя разбитой. Хоть Люк и дал мне хорошенькой взбучки за то, что я не позволяла ему уснуть, вчера мы все ровно еще долго говорили о несущественных мелочах. Теперь он смотрит на меня с жалостью, которою, очевидно, я у него вызываю своим плачевным видом.

Сев подле, Люк кладет руку мне на живот, в котором нечто громко взвыло, заставив меня облиться краской стыда и расхохотаться до икоты.

— Прости.

— Поднимайся, будем завтракать.

— Может в столовой?

Люк надел черную футболку с V-образным вырезом и обрезанными под углом рукавами. И только где он ее достал? Улыбаясь, ткну указательным пальцем в одну из татуировок на предплечье и провожу невидимую линию к рисунку пониже. Что они значат — не имею ни малейшего понятия, но я уверена, что смысл у них все же есть.

— Уже пора идти, да? — спрашиваю я, нахмурившись.

— Нет. — смеется он, выдержав интригующее молчание. — Хочешь еще поваляться?

Похоже, что он видит меня насквозь.

— Чуть-чуть. — баламучусь я, похлопывая по белой простыни. — Иди сюда.

Интересно, я когда-то говорила Люку насколько он замечательный, особенно, когда, притеснившись, обнимает меня? Он хороший, теплый человек, с которым чувствуешь себя, как дома, и, познавший немало горя, которое не подкосило его, а заставило стать сильнее. А еще он великолепно меня понимает, даже с полувзгляда, будто читает мои мысли. И иногда мне кажется, что мы созданы друг для друга. Хотя, так оно и есть.

Люк еще до отъезда говорил, что я его первая и последняя любовь. Поэтому мы никогда не расстанемся и не забудем друг друга, потому что первую любовь невозможно забыть. Он сдержал свое слово, чему я очень рада.

— Маверик, — шепчет Люк.

— Что?

— Хочешь еще поговорить?

— Нет. Со мной все нормально.

— Мне так не кажется, — смеется он. — Ты меня удушишь.

— Прости, — извиняюсь я, ослабляя хватку.

— Ничего, мне нравится. Можешь продолжать.

В шумной столовой, сидя за тарелкой горячей каши, я чувствую себя чуток скверно. Люк поведал мне, что на рассвете Кроу уехал, скорее всего, безвозвратно. Это меня должно было порадовать и капельку подбодрить, но я сижу как в воду опущенная, и мне кажется, что за мной неусыпно следят.

Наблюдающий за моими бессильными тщаниями съесть хоть пригоршню крупяной похлебки Люк толкает мою ногу своей, чтобы я вернулась из засасывающих раздумий и начала кушать.

— Сейчас же! — полушепотом канючит он.

Рассердившись и побагровев, как вареный рак, он смотрит на меня свирепым бегающим взглядом и у него окончательно врывается терпение.

— Тебе помочь? — спрашивает он.

— Что? — встрепенувшись, изрекаю я. — Нет.

— У нас впереди долгий трудный день. — предупреждает Люк. — Соберись, ладно?

— Ты меня отвлекаешь. — бросаю я в шутку.

— Я? — удивляется он.

— А кто еще? Не дуйся, а то лопнешь. Приятного аппетита.

Улыбнувшись, Люк снова многозначаще толкает мою ногу, а я его.

К девяти часам в сопровождении тараторящей без умолку, как полная барабошка (пару минут тому она насмешила меня этим словечком), Евы прихожу в зал для тренировок, где насуплено возряясь на всех, кого заприметит, Фрэнк важно объявляет, что нас ждет незапланированная проверка. Он хочет увидеть, научились ли мы чему-то за прошедшие два дня или остались круглыми бестолочами, хотя великих надежд на нас не возлагает.

С горем пополам пережив разминку, будто вселенскую катастрофу, группа приступает к упражнениям.

Что ж, теперь мне не надо притворяться, словно я неисправимая рохля и беспомощная растяпа, ведь это в сущности уже не важно. Стреляю без промаха, как опытный снайпер, и последней схожу с беговой дорожки. К тому же я совершенно не устала. Изучая вытянутые от удивление рожицы, вижу, что Фрэнк в не себя от злости. И мне это нравится. Наверно он уже решил, что я — самая слабая, и готовился со мной прощаться. Но не тут-то было, я ни разу не промазала — настоящее потрясение, способное разнести в пух и прах любое самообладание.

Перекошенное личико Фрэнка с каждой минутой тушуется все обильнее. И, окончательно разозлившись, он прерывает утомительную тренировку — мы возвращаемся к метанию ножей. Но этот раз мы будем кидать лезвия в движущиеся фигуры. И это не смотря на то, что некоторые еще не научились попадать в висящие на стене цели.

Фрэнк, кипятясь, велит следовать за ним к специально оборудованной комнате. Тоже застекленной.

Легкими касаниями пальцев о стеклянную панель Люк включает систему. На стеклах блеклым золотистым светом загорается сплетение бесконечных линий и в воздухе, точно тучи с четкими рамками, появляются мониторы. Они будут показывать обработанные системой результаты. В самой комнате освещение становится бледно-голубым, и складывается подозрительное впечатление, будто она наполняется кучным смогом, и возникают прозрачные безликие человеческие фигуры с пылающим ярко-красным комком света в груди.

— Что это за ерунда? — изумляется Ева, рассматривая их во все глаза.

— Цели! — отвечает Фрэнк. — Это ваши противники. Ваше задание — уничтожить их. Некоторые из вас возомнили, что достаточно подготовлены. В чем я очень сомневаюсь. — хмыкает Фрэнк. — Что ж, сейчас мы это проверим. А начнем мы с… — Фрэнк с отвращением пятится на Еву. — … с Тринадцать.

Фрэнк напыщенно ощеривается. По сочувственному взгляду Люка понимаю, что будет нелегко. В любом случае я бы прошла это внезапное испытание первой или последней.

Через бесшумно открывшийся проем захожу внутрь комнаты, словно проникаю в наполненное бледно-голубым не имеющим запаха дымом пространство. С малого расстояния осматриваю своих, пока что, неподвижных противников и ткну в одного рукой. Фигуры — компьютерные проекции, и я их не ощущаю. Они — воздух, который я безуспешно пытаюсь ощутить.

Будто через космическую пустоту, прохожу сквозь призрачного человека, затем смотрю на его продолговатое лицо. Его опалоподобные глаза провожают меня, а веки порой смыкаются. Невероятно. Неужели он меня видит? Думаю, в комнате запрятаны специальные приборы, и они непонятным для меня образом передают изображение на компьютер, а он посылает сигнал системе и проектирует призрачные манекены. Во всяком случаи, прозрачные фигуры — часть сложной и большой налаженности.

Цели есть, мне необходимо оружие. Рассеивающийся туман прорезают более десяти красных лазерных лучей, и, соединившись в одной точке, рисуют лезвия. Одно, второе, третье, четвертое, пятое. Видимо, это и есть ножи для метания. Но как ими пользоваться? Мельком кошусь на Люка, губы которого шевелятся, и я читаю: «Возьми их». Наверное, я неправильно его понимаю. Манекены-цели нельзя потрогать, они — игра света, неощутимое скопление бледно-голубой дымки. Как можно взять нарисованные светом лезвия? Они ведь тоже дымка.

Снова смотрю на Люка, расшифровывая те же слова. Хорошо, попробую. Тянусь к лезвию, и, осознав, что его можно стиснуть в ладони, и он не раствориться, ходко собираю все пять лезвий.

Свет мигает, прозрачные фигуры исчезают. Глубоко вдыхаю — проверка начинается.

Загорается предупредительный красный свет и возникает первое безмолвное изваяние. Не касаясь пола, человекоподобная фигура движется навстречу. Прежние четкие очертания размыты, а тромб света в груди пульсирует. Пока не стало поздно, надо бросать лезвие. В этом и загвоздка: куда именно? Думаю, мерцающий грудной комок что-то означает. Манекен поднимает клешню, и в его распростертой ладони разрастается прозрачный пузырь, внутри которого потрескивают три небольшие молнии. Мне кажется, что это плохо и испытание может худо для меня закончиться, если эти молнии меня ужалят. Полупрозрачный надвигающийся силуэт, как гранату, бросает в меня пузырь, но я вовремя уклоняюсь. В ответ швыряю лезвие, которое, едва коснувшись красного света в груди, растворяется в нем и исчезает. А зависший в воздухе манекен, потерпев поражение, беззвучно улетучивается.

Выжидаю нового противника. Призрачный человек появляется за спиной. Уловив едва слышное потрескивание, оборачиваюсь и бросаю нож. Две следующие мишени появляются одновременно слева и впереди. Уничтожаю одну, а затем вторую. Жду. Боковым зрением замечаю, что Фрэнк занимает место Люка у панели. Не к добру это.

Осталось одно лезвие. Всего одно. Одна, последняя, мишень.

Изваяние выходит из стены, прямо передо мной. Слишком просто, как мне кажется. Я обезвреживаю его и вдруг меня, точно невидимыми жгучими щупальцами, сковывает острая боль первоначально появившаяся в спине. Каждую мышцу сводит чудовищная судорога. Невозможно вдохнуть. Тело будто наполняется шумом. Упав как сноп, слабею, смутно понимая, что меня ударила молнией шестая фигура, которой и в помине не должна была появиться.

Тонкая иголка пробивает кожу — плечо неприятно жжет. С большим усилием приоткрываю отяжелевшие веки, понемногу осязая, что лежу на своей кровати в комнате отдыха, укрытая тремя одеялами. Люк, отложив шприц-пистолет, протирает место укола зловонной, просекшейся спиртом ватой. Мне душно. И я не могу пошевелиться, будто одеревенела. Двигаю пальцами, и неприятные болевые ощущения, проявляющиеся коликами, усиливаются.

— Сейчас подействует обезболивающие. — подбодряет меня Люк. — Подожди.

В спальне тихо. Люк, опустившись на соседнюю кровать, касается моей щеки. На нем черная куртка, а копна белых, неуклюже убранных на бок волос, прикрывают часть лба.

Очередное испытание позади. Я выбыла первой, но все еще дышу. Это, конечно же, хорошо, но меня огорчает внезапно появившееся постижение: если я жива, то умер кто-то другой…

— Кто? — едва слышно спрашиваю я.

— Десять. — отвечает Люк, поглаживая меня по голове. — Не расстраивайся.

— Это ужасно. — произношу я. — Все это…

— Я знаю. — сознается он. — Когда-то мы с этим покончим.

Последняя фраза Люка нежданно обрушилась на меня с эффектом выпавшего снега посреди лета. Все держа в себе, он никогда прежде не делал столь громких заявлений. Он знает то, чего не знаю я? Или бросает слова на ветер? Но Люк ни разу в жизни не пустословил. На меня находит оторопь недопонимания.

— Обещаешь? — спрашиваю я.

— Да, — сулит он. — Для этого мы и живем.

Люк притрагивается к моему лбу, словно проверяет, есть ли у меня жар.

— Харпер, — боязно произносит он, — мне нужно подготовить оборудование к… суггестии. Я вынужден оставить тебя, но скоро вернусь.

Это мне хотелось услышать меньше всего. Я алчу, чтобы он еще посидел рядом, только что бы не смотрел настолько сердобольно.

— «Прочистка мозгов»? — предполагаю я вслух.

— Да, — соглашается он, кивнув. — Не беспокойся, Харпер, ты справишься.

— Может быть…

— Я в этом уверен. Ты сильная, тебя ничто не сломает. — Люк подводится. Но, прежде чем уйти, поправляет одеяла, в которые я замотана, как в теплый кокон. — Я скоро приду. Отдыхай.

Будучи осведомленной, что такое суггестия и зачем ее проводят, я решительно отказываюсь ее проходить. Не желаю превратиться в одну из тех отуманенных, окончательно погрязших и заблудившихся в обмане людей в Котле. Они окружали меня всю мою жизнь, и я ни за что не хочу пополнить их ряды. Но есть ли у меня возможность избежать процедуры? Как бы печально это не было, но нет. Я нахожусь там, и окружена теми людьми, которые не позволят этому случиться.

Опираясь на еще слабые руки, сажусь и спускаю отягощенные ноги, появляется ощущение, будто они налились свинцом. Голова кружится, но, не торопясь, шаркаю в ванную, где долго принимаю душ. Затем одеваюсь и жду Люка. А он все не появляется, пропал невесть куда. Я, беспокоясь, утешаю себя крохотной надеждой, что вот-вот он появиться.

Из коридора доносятся грузные шаги. Затаив дыхание, приподнимаюсь. В комнату отдыха входит Тревор, занося Еву, — она без сознания. Тревор кладет девушку на кровать и, не поздоровавшись, поспешно скрывается в коридоре. Я даже не успеваю разузнать, что произошло и почему Один в бессознательном состоянии.

Бросаюсь к Еве — на ней и лица нет. Аккуратно убираю упавшие на глаза темные волосы и закладываю за ухо. Веки Один подрагивают, а пальцы сжаты в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладонь и выступают капли крови. Похоже, что девушка просто спит, и ее преследуют кошмары.

Сдернув одеяло с соседней кровати, укрываю Один, но она ворочается, бубнит, повторяя: «Нет! Нет! Нет!», и то ли от страха, то ли от боли плачет. В панике, обхватив ее голову руками, умоляю проснуться. Мне страшно — я никогда не сталкивалась с подобным: не видела, чтобы кто-то рыдал во сне и не мог очнуться. Понимая свою беспомощность, мне не по себе. Ума не приложу, что происходит с Евой, которая никак не реагирует на мои просьбы, и как ее разбудить.

Через несколько минут Тревор приносит Уилла, перекинув через плечо, как мешок с картофелем. Два тоже спит, и бормочет не пойми что, будто разговаривает с кем-то знакомым, а его руки безжизненно болтаются у Тревора за спиной. С перерывом в десять минут он приволакивает Три. Когда же в комнату отдыха доставляет Двенадцать, так же в бессознательном состоянии, приходит Люк. Стоя у двери, он жестом велит мне следовать за ним.

— Что с ними произошло? — спрашиваю я, подойдя к Люку. — Это последствия суггестии, да?

— Последствия ты выдела, — отвечает он. — Они просто спят.

— У меня мурашки по коже. Это жестоко…

— Мы не можем отступить. — говорит Люк, беря меня за руку. — На это найдется множество причин. Мы пойдем до конца.

— Но… — возражаю я.

— Я знаю, Маверик. — добродушно молвит он. — Я в тебя верю. Скоро все закончится. Я никогда не просил, чтобы ты верила мне, но в этот раз ты должна это сделать.

Следом за Люком вхожу в большую светлую комнату (именно у ее входа я столкнулась, как с чужеродным явлением, с Аарон Селестайн, и между нами состоялась неприятная словесная перепалка). Массивные железные двери с грохотом закрываются.

— Садись. — просит Люк.

Посмотрев сначала на Каю, которая хлопочет у размещенного посреди комнаты длинного стола, а потом на стоящее слева кожаное кресло, устраиваюсь в нем поудобнее, ведь мне придется спать. Запястья и щиколотки обвивают эластичные ленты. Я пытаюсь выдернуть руку, но это невозможно.

— Не волнуйся. — произносит Кая. — Это всего лишь проверка на восприятие. Это не опасно.

— Ты в этом уверена? — спрашиваю я.

— Да, — подтверждает Кая. — Мы загрузим в твой мозг немного информации и посмотрим, как ты отреагируешь, как на тебя подействует суггестия и твою реакцию на препарат.

Надо мной склоняется Люк: его голубые глаза изучают мое лицо.

— Ты справишься, Харпер. — предрекает он. Не хочу справляться, хочу убежать, куда подальше от этой комнаты и страны. И он это знает. — Я буду рядом. Если что-то пойдет не так, я тебя отключу.

— Хорошо. — одобряю я. — Суггестия мне сильно навредит?

— Это пробный этап. — отвечает Люк. — Могут быть незначительные последствия. Незначительные. — подчеркивает он. — Не расстраивайся.

Люк отходит, и Кая вручает мне синюю, сливоподобную капсулу. Она наполнена жидкостью и я боюсь сжать ее посильнее, чтобы не раздавить. Прежде чем ее проглотить, внимательно ее рассматриваю: в ярко-синей субстанции плавает едва заметный комочек более насыщенного цвета.

— Что это, внутри? — любопытствую я, бросив вопросительный взгляд на Каю.

— Трудно объяснить, — отзывается она, — но с его помощью ты будешь слышать голос так, как сейчас слышишь мой. Возможно, тебе будет слышно только отрывки или всю речь целиком…

— Какой голос? — перебиваю я Каю, удивившись.

— Его будет сопровождать сон, возникший ассоциативно. — объясняет Люк. — Сон может казаться невероятно реалистичным, но ты ничего не бойся. Просто помни, что ты спишь.

— Ладно. — говорю я, вспоминая слезы и ворчание Евы. Теперь им есть логическое объяснение. — А когда я проснусь? Как мне проснуться, если я захочу?

Кая переглядывается с Люком.

— Ну… — неуверенно начинает она. — Ты проснешься, когда закончится действие препарата.

— То есть… от меня это не зависит? — осведомляюсь я.

— Нет, — подтверждает девушка мое опасение.

Втягиваю немного воздуха. Значит, я буду слышать голос, возможно, увижу ужасные сны-ассоциации, и не смогу от них избавиться. Все намного хуже, чем я могла себе вообразить. Хотя, чего тут размышлять. В жизни все идет вкривь и вкось, но мы сами выбираем, кем нам быть. Надеюсь, я смогу определиться, кем мне быть после суггестии, а не той, кем мне внушат стать.

— Больше оттягивать нельзя. — подгоняет меня Кая.

Еще раз смотрю на подрагивающие усики плавающего сгустка внутри зажатой между большим и указательным пальцами капсулу, и с тяжким предчувствием, гласящим, чего не следует делать, кладу ее на язык и проглатываю.

Практически сразу меня обволакивает непреодолимое желание уснуть, силы быстро иссякают. Веки тяжелеют, тело расслабляется, а звуки размываются.

— Включать? — звучит сдавленный голос Люка, будто он находится в вакууме.

— Можно. — отвечает Кая отдаленным эхом.

Воцарилась непроглядная тьма. Слышу утихающий шум, будто жужжит улетающий рой мух. Мне тесно. Кажется, я нахожусь в маленьком ящике, и мне катастрофично не достает пространства. Согнув ноги в коленях, так, что они касаются подбородка, стопами упираюсь в стену. Вдруг места становится больше и прямо перед моим лицом зажигается повисшая на тоненькой цепочке лампочка. Кожа лица согревается лучами исходящего от нее света, который становится все ярче и ярче и распространяется, осветляя простор вокруг.

В один момент, совсем незаметно, каким образом, я оказываюсь в огромной комнате с высоченным потолком и бетонными стенами, не имеющими ни окон, ни дверей. Воздух тяжелый и затхлый, им почти невозможно дышать. Я осознаю: это заброшенное место — мой сон, то есть невиданная раньше площадка ассоциаций возникающих в моем подсознании.

На одной из стен прокачиваются горизонтальные серо-голубые волны, затем мозаикой появляется невозмутимое лицо Аарон Селестайн. У нее пустые, глядящие в никуда, глаза. Чтобы рассмотреть ее как следует, подхожу ближе. Портрет Селестайн складывается из множества плавно двигающихся квадратиков, будто они лежат на воде. Весьма интересно, хотя, я не совсем понимаю, как такое возможно.

Аарон Селестайн безмолвно шевелит губами, как вынутая из воды рыба. И вдруг, она громко приветствуется, называя меня участником Эксперимента. Затем указывает его цель: достижение мира.

— Эксперимент, — изрекает Селестайн, — единственный верный путь для достижения цели. Он объединяет. Он безвредный, и предоставляет возможность узнать правду, которою от нас тщательно скрывают.

Я скептически ухмыляюсь. Прекрасно зная, кем возомнила себя Селестайн и что кроется у нее в приоритетах, я понятия не имею, о какой правде она говорит, ведь нас нагло программируют с помощью неоднозначного проекта.

— Конечно, — продолжает Селестайн бесцветным голосом, — есть много других, но менее действенных. Мы выбрали наименее болезненный, самый короткий и самый верный.

— Обида, — вещает Селестайн, — порождает жестокость. Слабости — ненависть. Гордость отражение агрессии, а ограничение — мудрость поведения. Не контроль, а дисциплина. Хладнокровие — признак силы, а Эксперимент — это исцеление… Эксперимент избавляет нас от того, что причиняет нам боль и нас разрушает.

Я внимательно слежу за Аарон Селестайн, ловлю каждое ее слово, но во мне закрадываются сомнения. Действительно ли ее главной целью является мир? Применяемые ею методы не всегда безопасны для здоровья и жизни. И мира не достичь, истребляя тех, кто наперекор власти всего лишь рвется к свободе, отстаивает свои права или ни в чем неповинных ребят. Но жизни потеряны, и их не вернуть.

Странно, я мыслю, находясь в суггесторном сне. Это нормально?

— Участники! — снова обращается Селестайн. — Вы стали частью начала положенных изменений. Изменений, которые помогут создать Новый Мир. В Новом Мире не будет места насилию, голоду и всеразрушающим войнам.

Вдруг меня ослепляют вспышки огней; оглушает свист летящих бомб, взрывающихся при падении; меня окружают плачущие люди, которые исчезают, и стремительно растущий ядерный гриб испепеляет все. Я дрожу от страха, ведь радиоактивный пепел вот-вот растворит меня. Хоть я и осознаю, что это мне сниться, но меня поглощает чувство, будто это все происходит со мной. Как видение может казаться таким реалистичным, а страх пронизывающим до костей?

Я снова оказываюсь в помещении без выхода, мне кажется: все, что меня окружало долю секунды, я уже видела, но довольно давно и точно не помню где. Возможно, это кадры из видео, которое нам частенько показывали, пытаясь доказать, что «старый» мир уничтожен. Неужели нас всегда готовили к суггестии?

Селестайн все еще бубнит, но я пропускаю все мимо ушей и осматриваюсь по сторонам. Я в ловушке, и из нее не выбраться, пока не закончится действия препарата. Но я не хочу больше здесь находиться, поэтому надо придумать, как отсюда выбираться.

На втором испытании мне пришлось искать выход. Он находился в стене и хорошо замаскирован, надо было всего лишь открыть вход в вентиляционную трубу. Нелишне провернуть то же самое. Подхожу к одной из стен, провожу рукой, стучу ногой, но все без толку. Стены настолько толстые, что их ничем не пробьешь.

— …В последней войне возник Богем. — разглагольствует Селестайн, прибавив громкости. — Страна из пепла и крови. Страна, которая будет существовать еще десятки тысяч лет, которая никогда, никогда не рухнет! Ровно сорок девять лет, как Богем пребывает в состоянии процветания. Сорок девять лет государство находится под руководством Сейма. Сейм заботиться о нас, защищает от внешней опасности, ведет нас в светлое будущее.

Отец всегда говорил, что будущее — это то, что мы никогда не увидим, его не существует. Это то, что мы придумали для себя, как еще одну ложную надежду. Для нас есть только нынешнее, этим мы и должны жить.

Я снова ухмыляюсь. «Заботиться?» — спрашиваю я себя. Никакой заботы я никогда не чувствовала. Ничего, кроме страха. Разве это правильно? Когда в дом врываются Охотники с оружием, ты даже страха не осознаешь. Никто и никакие власти нам и крошки хлеба не дали. Чтобы выжить, все надо было доставать своими силами. Так о какой заботе идет речь? Мне необходимо выбраться отсюда, чтобы не слушать этот бред.

— …С помощью Эксперимента мы создаем Новый мир, не разрушая нынешний. — слышится мне отголоском. — Мы приводим его в совершенство. В нем не будет ни боли от потерь, ни страданий болезненного выбора. Поверьте, это все, что вам нужно!

С этим утверждением я позволю себя согласиться. Мы не будет испытывать болезненных ощущений потому, что нас, программируя, обрекают на жестокость. Какие уж тогда трепетные чувства? И с выбором тоже затруднительно — нас его просто-напросто лишают.

— …Наше светлое будущее может быть уничтожено раздорами внутри страны. — предупреждает Селестайн. — Выступающие против равенства, благополучия мятежники, страдая от безумия и бредящие идеей освободительного бунта, прививают желание к такой болезни, как инакомыслие. (Большинство всегда право, а неразумное меньшинство лишь то и делает, что думает, будто все вокруг ошибаются. Не самообман ли это? Не подавляемая ли они масса?) Они навязывают идею самоуничтожения и разжигают огонь ненависти внутри государства, призывают к перевороту, к гражданской войне. Чтобы прекратить разрушение страны, сохранить невинные жизни, мы должны уничтожать повстанцев, бунтарей — вредителей так же безжалостно, как уничтожаем паразитов. Мы не позволим им убивать. Но мы и не будем их миловать. Преступников надо наказывать! Ведь протестующие против власти, уродливые люди заслуживают самой мучительной смерти.

Слова Селестайн выводят меня из себя. По идеи я должна верить в каждое ее слово, но все что она говорит — ложь. Ложь в чистом виде, которая меня раздражает до печеночных колик. Да, отец был мятежником, но не кровожадным убийцей. Он призывал к восстанию, но не к гражданской войне. Он не хотел жертв, он хотел, чтобы поменялась власть и снесли стены. Хоть у него и была винтовка, но он не использовал ее для убийств. И я против оружия и расстрелов, ведь это настоящие трагедии. Этого не должно быть.

И сами по себе в голове возникают слова отца. Он говорил, что мы сами определяем, что такое уродство. То есть, если человек имеет, по нашему мнению, некие отклонения — мы считаем его другим. Все, что мы определяем как ненормальность, патологию, уродство или отклонение — это всего лишь наше мнение. Поэтому, называть мятежников и бунтарей другими или уродами свойственно тем, кто с ними не согласен или их боится.

— …Кроме внутренних врагов, над Богемом нависла и внешняя угроза. Новая Мировая война. — монотонно гундосит Селестайн еще громче. Кажется, что ее голос заполняет все помещение. — Но мы будем бороться, сопротивляться. Нас никто не остановит, мы достигнем поставленной цели. Упорствовать и устранять врагов — то, что мы обязаны делать ради нашего будущего.

«Мировая война?» — удивляюсь я. Нам постоянно твердили, что Богем единственная страна в мире, а ее скудное население — единственные, кто выжил. Со временем риторика слегка изменилась, но суть осталась прежней. Тогда какая угроза может угрожать нам, если за Дугой никого нет? Хотя это не так существенно на ряду с тем, что нас призывают «устранять» якобы врагов. Убийство мятежников не сделает нас свободными и счастливыми, а окружение безопасным. Так же, как война не принесет мира. В общем, война — это не способ защититься или доказать свою правоту, война — это способ убить тех, кто с ней не согласен, ведь правда у всех разная.

Так, что я осмелюсь предположить, что за Дугой есть те, кто за нас борется. Но, чтобы сохранить свою власть и влияние, Селестайн призывает с ними воевать. Вот бы это было не только моим смелым предположением, но и правдой!

Подхожу к плавающему огромному лицу Аарон Селестайн, и протягиваю руку. Сую пальцы в волнистый экран, и они проникают внутрь. Не стоит удивляться, ведь я во сне, в своем подсознании. Здесь все возможно. Протягиваю пятерню еще дальше, но ничего не чувствую, будто там пусто. Возможно, это и есть выход, радуюсь я. Может быть, войдя в экран, я проснусь?

Совершаю два шага вперед, и, продырявив равнодушную плоскую физиономию Селестайн, захожу внутрь, проникнув в бесконечную темноту. Поразительно, но я не падаю, что было бы весьма логично, а стою на ней, как на твердой почве. И я окружена тьмой, в которой стремительно приближаются точки, и, превращаясь в вытянутые бело-голубые полоски, проносятся мимо меня, приливая к поверхности экрана.

С горечью осознаю, что у меня не вышло проснуться. Я поворачиваю обратно в комнату. Нагоняющий дремоту голос Селестайн набирает оглушительной громкости.

Чувствуя себя крохотным беспомощным человечишкой, стою посредине помещения в окружении высоченных бетонных стен. Они — рамки моего подсознания, сна или того, что создала я сама, как ассоциацию словам Аарон Селестайн. И, чтобы выйти за эти рамки… конечно же! Нужно их разрушить. Но они толстые… бетонные… Но это мое подсознание, убеждаю я себя, все создала я, и все зависит от меня… Надеюсь, мне удастся то, что я замышляю.

Подступаю к стене, рассматривая ее пыльную, гладкую поверхность. Ко мне приходит безрассудная идея, и ударяю ногой заграждение. По экрану проносятся помехи — серые тонкие горизонтальные полоски, сопровождающиеся шумом. Снова ударяю — на голову сыпется бетонная крошка, экран покрывается серым полотном, исчезает звук и мозаический портрет. Стены с оглушающим грохотом рушатся. И когда они совсем раскалываются, а потолок падает, я заскакиваю в экран, за которым темноту разъедает яркий, ослепительный свет.

Глава 9. Очистка

Ужасная боль, словно острой иглой, пронзает голову. Мне кажется, что вот-вот и она взорвется, как переспелый, набухший овощ, внутри которого происходят химические процессы, к тому же неприятное ощущение появляется в желудке, содержимое которого просится наружу, как после длительного и резкого покачивания на качелях. Интересно, как долго человек может терпеть невыносимую боль? Пока не надоест? Или пока не станет поздно? Наверное, пока не умрет, но лично я склоняюсь к варианту — нисколько. И я тоже не стерплю, мне срочно необходим анальгетик, в противном случае испущу дух прямо в кресле.

В кресле? — удивляюсь я, щупая твердые подлокотники. С трудом приоткрыв жгущие глаза, обнаруживаю, что все еще нахожусь в просторной светлой комнате. Меня не успели перенести в спальню? — вот тебе на. Заметив, что я очнулась, ко мне спешит Кая. У нее маленький, но мощный, ручной фонарик, и, присев напротив, девушка светит им мне в глаза: сначала в левый, потом в правый, и уходит.

Я оглядываюсь. Люк дотрагивается к повисшему в воздухе прозрачному монитору, пока Кая, нервничая, ему что-то нашептывает. Она напугана и егозит, будто ищет нечто важное, но никак не может найти. В углу работающего экрана высвечивается мой портрет, очевидно, отснятый еще в Котле в День Сбора, а возле него всплывают кислотно-зеленые строчки символов и цифр. Люк кивком отвечает Кае. Девушка хватает со стола пистолет-шприц, и быстрым шагом направляется ко мне. Укол? Второй за день? Безопасно ли это? Ленты самостоятельно, расстегнувшись, сматываются, и я, откинувшись на вогнутую спинку, потираю затекшие, покрасневшие запястья.

Какая делает укол — и головная боль тот час же угасает, как свет, когда ударишь по выключателю.

— Как себя чувствуешь? — спрашивает Люк странным, вызывающим нехорошее подозрение, словно и без того неважные дела идут подоткос, тоном. Возможно, он изучает мои результаты суггестии, я позволю себе заблаговременно предположить, что мое текущее худое положение еще круче ухудшается.

— Нормально, — отвечаю я, взглянув на него через плечо. — Почему ты спрашиваешь?

— Ты прошла пробный этап суггестии. — говорит Люк. — И ты проснулась…

— Что? — изумляюсь я, ведь, помнится, Кая утверждала, что это невозможно. Зажав дрожащие руки между колен, допрашиваю: — Это плохо?

— Действие препарата еще не закончилось. — произносит он потише, будто боится меня ранить подальшими словами. — Этого не должно было произойти. Ты должна была поспать.

— И что теперь мне делать?

— Тебе нужно отдохнуть, — отвечает Люк, несколько увереннее, чем прежде. — Чтобы твой мозг перетравил загруженную в него информацию.

— То есть… я могу идти спать?

— Скоро ужин. — Люк касается монитора, и он сворачивается в маленький конверт. Экран снова раскручивается, появляется мое фото и, кажется, обработанные данные.

— Как это ужин? — переспрашиваю я. — Несколько минут тому я села в кресло… Точно не определю… Но ощущение, будто это произошло…

— Прошло шесть часов, Харпер. — оттинает Люк.

— Как это шесть часов? — снова удивляюсь я. Два и Три приносили в комнату с разницей в десять минут, а мне, чтобы впитать внушаемые данные, потребовалось так много времени? Быть такого не может!

— Это правда. — встревает Кая, переводя взгляд на Люка, будто ожидая разрешения продолжать. — Мы пытались загрузить в тебя информацию, очень много информации, но… Ты услышала меньше одного процента. — Уставшая, и валящаяся из ног, девушка натянуто улыбается, мол, мне жаль, что тебя скоро расстреляют, ибо ты не прошла пробный этап суггестии.

Что мне остается делать в таком случае? Я провалила внушение, которое проводят целенаправленно, чтобы «промыть» мозги, запрограммировать человека на определенные действие и исказить без того помутневшее мировосприятие. А критично малое восприятие информации точно не приветствуется, потому что это означает, что я буду мыслить, как мне заблагорассудится и действовать, как мне вздумается, а не как угодно властям, положившим начало проведения суггестии.

— Знаете, сначала появился шум. — Я встаю с кресла, припоминая не до конца понятные мне детали. И к собственному удивлению мое утверждение звучит, как вопрос, на который я немедленно хочу получить ответ.

— У каждого суггесторный сон и восприятие протекает по-разному. — начинает говорить Кая. — У тебя, например, шум — это информация, которою ты четко не услышала, но восприняла. А другие его вовсе могут не слышать.

— А еще, я очнулась в маленьком ящике… Это должно что-то значить. Тоже ассоциация? — Девушка кивает. — Потом места стало больше.

— Потому что загрузилось больше информации. — произносит Люк. На экране мой портрет исчезает, и появляется скучное, изборожденное усталостью лицо Пять.

— Комната — мое подсознание. — размышляю я в голос. — Но почему Селестайн? Почему на стене плавала ее гадкая физиономия?

— Аарон Селестайн — суггестор, то есть тот, кто подает информацию. Ты — суггерент, воспринимаешь ее. Голос Селестайн — голос Эксперимента. — отвечает Кая. — И ее лицо тоже созданная твоим подсознанием ассоциация. Разве ты никогда не замечала, как услышанные и учуянные во сне звуки и запахи меняют сновидение? Разве ты никогда не слышала сквозь дремоту чью-то речь и тебе тут же снились эти люди? А, учуяв приятный запах, тебе не чудились всякие вкусности или по пробуждению тебе тут же не хотелось есть? Так же и с суггестией. Только источником звука и запахов является проглоченный тобою маленький ком, работающий непосредственно внутри тебя.

Суггестия — это внушение, довольно сложный процесс. И мне, наверно, никогда не понять все тонкости. Я проглотила ампулу с комочком внутри, и через него слышала повелительный голос Селестайн. Никогда не думала, что такое возможно. Намного проще слушать радио, или смотреть телевизор, ведь они — самый простой способ внушения и сведенья без малейшей устали поглощаешь, да и еще с большим аппетитом, как у слона.

— Почему именно суггестия? — интересуюсь я, скрестив руки на груди.

— Есть много методов, — говорит Кая после недолгого молчания, — но все они малоэффективные. Поэтому выбрали самую сложную форму, с эффектом длительного действия. — уточняет она, — Тот сгусток в ампуле… В желудке он расщепляется на сотни частичек, которые, распределившись по организму, прикрепляются к нервным окончанием, подающим сигнал прямо в мозг. Поэтому ты слышала Селестайн, как меня сейчас. Мы работаем с подсознанием, но все намного сложнее. — уверяет Кая. — Ведь изменения происходят именно в недрах разума: создается вторая реальность, изменяются образы и сложившиеся ранее мнения. И ты веришь в них, потому что не можешь отличить подлинную реальность от той, что внушили.

Папа когда-то сказал, что мы никогда не проживем свою подлинную жизнь. И его безусловной правоте нет пределов. Поддавая нас, таких же ребят, как я, искажающей подсознание и сознание процедуре, нас насильно принуждают верить в несуществующий мир, в то, чего на самом деле нет. Почему мы должны уверовать в процветающий Богем, когда, на самом деле, как утопающий, барахтаемся в нищете и дохнем от голода? Зачем нас призывают убивать мятежников? Хотя чего я этим задаюсь, тут и так ясно, что властям не нужны повстанцы, ведь им комфортнее и безопаснее жить в призрачном мире, как рыбам на дне спокойного моря, где их не потревожат никакие бури и нежелательные перемены, которых они боятся, как тень солнца. Нет, над нами не должны ставить опыты, как на животных, или поддавать массовому увещеванию, ибо у кого нет ни малейшего желания покидать свой должностной пост. Или я ошибаюсь?

— Зачем придумали Эксперимент? Почему проводят суггестию? — спрашиваю я, ожидая подтверждения.

— Чтобы сохранить власть. — сухо отвечает Кая, как будто я спросила об обыденной, незначительной вещи.

Тотчас меня прокалывает парадоксальный вопрос: зачем проводят сегрегацию, отделяя физически слабых от более выносливых и сильных? Ведь, это нелогично! Убивая большое количество ребят, бесспорно заслуживающих жить, власть теряет значительную часть населения, априори не таящих в себе угрозу, и которым смело можно повелевать. Мне кажется, что власть действует нелогично, сознательно расправляясь с народом, двигаясь к тому, что вскоре останется лишь незначительная горсть избранных.

— Но одни решения и действия власти противоречат другим. — выпаливаю я. — Зачем отсоединять одних ребят от других, когда можно над всеми провести суггестию. Равным счетом отличий в них никаких, но после внушения все они останутся благосклонными к властям.

— Дело в мировоззрении, — говорит Люк. — Тебе ли не знать? У них совсем другая идеология, их убеждения не изменить.

— Да, — задумчиво и машинально изрекаю я, по-прежнему копошась в мыслях. — Только жаль, что из-за их и непонятных мне убеждений умирают люди…

Под словом «их» я подразумеваю Аарон Селестайн и Касейбиана Кроу.

— Они просто создают непобедимую армию. — подталкивает меня к выводу Люк. — Они полагают, что прошедших все испытания невозможно одолеть.

— Это вздор! — бросаю я. — Люди — это не несокрушимые машины и не долговечный материал, это живые существа, тела которых снашиваются, как одежда, и которым свойственно умирать, когда у их организмом заканчиваются строки годности, и случаются поломки. Ну, или когда, их продырявит пуля или разрубит пополам, и тогда, их уже не залатать.

Люк едва заметно усмехается.

— Но, если они создают армию, то с кем им воевать, со щипкой остального народа? — осведомляюсь я. — Богем — единственная страна и кроме нас больше никого нет. Зачем в таком случае нам армия? Если только…

Кая всматривается в активно работающий монитор. Горизонтальные кислотно-зеленые строчки поднимаются по экрану и бесследно исчезают, соскакивая с краев, как будто в пропасть. И я не прочь взглянуть на непонятные символы зашифрованных данных, хотя вряд ли прочитаю их и пойму. Остановившись справа от Люка, слежу за неразрывными линиями кодов.

— Я видела картинки… — осторожно говорю я, обращаясь к Люку, ибо только он правдиво, без всяких околичностей, сможет ответить на мой вопрос. — Бомбы, люди, ядерный гриб… Что они означают?

— Ты видела, как был уничтожен «старый» мир. — прямолинейно отзывается Люк.

— А… — на выдохе испускаю я и останавливаю себя — Люк хочет, чтобы я как следует поразмыслила. «…Как был уничтожен «старый» мир». Суггесторное внушение действительно эффективное, но я вовремя придала значение этим вселяющим сверхъестественный ужас картинкам. Раз уж их внедряют, потому что кто-то хочет, чтобы мы верили во всемирную, устроенную группой неизвестных радикально настроенных людей, катастрофу, стершую с лица земли многомиллиардное население, значит они неправдивые, или никак не относятся к уничтожению «старого» мира. В таком случае, весьма логично засомневаться, что, вполне вероятно, мир за Дугой не был разрушен?

Стены, кресла, стол и прислонившаяся к нему Кая размываются. Голос Люка, заметившего мой резко поплохевший вид, отдаляется. Мне довольно трудно стоять на ногах, будто они вмиг сделались ватными, а голова кружится, я хватаюсь за что-то, чтобы не упасть, и глубоко вдыхаю. Тошнота желчным катышем подпирает глотку. Секунда — и все становится на свои места; Люк держит меня за руку.

— Кая отведет тебя в комнату отдыха. — говорит он. — Если удастся — поспи немного. Тебе необходимо прилечь.

В спальне с большим облегчением замечаю, что все койки пустуют. В комнате отдыха никого. И почему я удивляюсь, ведь за то время, пока я проходила внушение, ребята, должно быть, пришли в отличное самочувствие и гуляют в Норе. Ну а мне еще предстоит бороться с понемногу надвигающейся усталью. Заменивший мой собственный, беспрерывно звучащий в ушах голос Аарон Селестайн преследует меня, долдоня почти то же, что в суггесторном сне. Талдычащий голос тих, но с каждым последующим словом становится все громче и громче, но я яростно пытаюсь не обращать на него внимание, не прислушиваться и не сосредотачиваться на нем, хотя у меня это скверно получается.

Неощутимая, находящаяся в глубинах неисследованного разума, Аарон Селестайн приказывает уничтожать вредителей. Мы, участники Эксперимента, должны их убивать, потому что бунтари, предатели, изменники и людишки имеющие отличающееся мнение — смертельная угроза общества, непосредственная опасность для каждого человека, желающего прожить долгую и покойную жизнь. И мимовольно, наперекор здравому рассудку, шипящему, что не следует этого делать, почему-то воспринимаю их как: я должна их убивать, чтобы защитить себя от других, расхожих, высказанных, но категорически несхожих с моими, превратных мыслей и демонстративных действий, способных изменить мое сознание и разнести в пух и прах общепринятые, навязанные представления о мироздании. Я должна убивать вредителей… убивать тех, кто вредит мне, сводя на нет мои широко обобщенные понятия и разрушая мой мирок, название которого — самообман.

Ложусь на спину и, чтобы отвлечься, считаю: один, два, три…

Как же выбросить эти гнусные, злые мыслишки, впрыснутые Экспериментом? Как подавить навязчивый шепот в голове, который раздражает не меньше, чем зуд? Но зуд можно почесать и, хоть ненадолго, но становится полегче, а с внушенной длинной, будто бы обличительной, тирадой все намного сложнее.

Верней всего, мне нужен кто-то прошедший через неприятные суггесторные последствия, кто подскажет, как мне снести нападки невидимого врага. Очевидно, что мне надлежит посоветоваться с Люком. Тут же проще пареной репы, он проходил внушение и уж точно знает, как справится с чужим, заселившимся, как паук в углу, голосом в голове. Люк — иначе и быть не может — поможет мне избавиться от вкрадчивого голосишки.

Под подушкой нашариваю отцовский подарок и крепко его сжимаю. Я невыносимо скучаю по исчезнувшей маме, уехавшей Касс и папе, который боролся за то, чтобы никого никогда не поддавали внушению. Я хочу обратно домой, ненадолго… Было бы здорово, растопив печку, сесть с родными за стол и за ужином оживленно поговорить о чем-нибудь неважном, просто поболтать. Но это невозможно. Нет путей обратно, чтобы вернутся в прошлое, и сказать тем людям, которые покинули меня, насколько сильно я их люблю. Но я бы очень хотела, чтобы они знали, как сильно я по ним скучаю.

В глазах двоится. Я мало, что соображаю, как будто, в сознании происходят минутные выпады. Тянусь к спинке кровати. Существенно отяжелевшими ногами осторожно ступаю по, как мне кажется, неровному, всхолмленному полу. Едва не падаю.

Кое-как дохожу до ванной. И меня выворачивает в раковину — ярко-синяя рвота стекает по ее белоснежным стенкам. Я ощущаю непонятное облегчение, будто сняла тесную одежду, а окружающее становится более отчетливым, словно воздух сделался намного чище.

Едва ли не ползком забравшись в душ, минут пятнадцать коротаю под холодной водой — и меня больше не беспокоит ни головокружение, ни тошнота, тело не знобит, и докучливый голос Селестайн утих. Одевшись, и, поправив немного растрепавшийся колосок, набрасываю пиджак и упругим энергичным шагом спускаюсь к ужину.

Доносящийся из столовой звенящий гул нисколько не раздражает, а от великолепного запаха еды так обильно текут слюни, что не успеваю их подбирать. Никогда прежде не чувствовала себя так хорошо, будто во мне открылось второе дыхание. Заметив прислонившуюся к стене, смертельно бледную Один, я останавливаюсь. На лбу заметно уставшей Евы росится пот, крупные капельки которого заливают ее невидящие глаза. Тонкие ноги девушки подкашиваются, будто кто-то невидимый подрезает их серпом, и вот-вот она упадет. Подбежав к Один, чтобы вспомоществовать ей, говорю:

— Тебе необходимо прилечь.

— Все хорошо. — сонно бубнит она. — Я просто неважно себя чувствую. Пройдет.

Землистое лицо Евы морщится, будто она ест что-то кислое, а ее хрупкая, дрожащая левая рука тянется к виску.

— Пойдем, я тебя уложу. — предлагаю я.

— Я выспалась. Больше не могу. — Ева закрывает глаза. Ее длинные пальцы, не отрываясь от виска, двигаются по кругу против часовой стрелки. — Шепот в голове… Я хочу, чтобы он исчез, но он не исчезает. Почему? — Один в необычайном отчаянии и чуть ли не рыдает. — Почему он не умолкает? Почему?! Как мне заставить его замолчать?

— Нужно еще немного поспать. — Я мало верю в то, на чем ревностно настаиваю, но Ева внимательно слушает. — Поверь, тебе нужен сон.

— Хорошо. — Я беру Еву под руку. — Не утруждайся, Маверик, я справлюсь.

— Мне не сложно. Ты уверена, что сможешь сама дойти?

— Угу. — Один снова кивает, и слабо улыбается: — Мне море по колено, ты же знаешь.

Черепашьим шагом Ева волочится в темный конец пустынного коридора и сворачивает за крутой угол. Меня поедают свирепые угрызения совести: спальня близко, но все-таки надо было ее проводить и подождать, доколе она забудется умиротворенным сновидением. Но вряд ли ее сны будут безмятежными, а еще одна порция кошмаров не станет для Один полезной. Наверняка, уровень восприимчивости девушки более высокий, чем у меня, поэтому ее мозг не успевает перетравить внушенную информацию, и это не лучшим образом отпечатывается на ее ухудшающемся самочувствии.

Из Норы, держа руки в больших карманах синий куртки, ко мне направляется Люк, вид у которого напряженный и необыкновенно подозрительный. Исподлобья он глядит по сторонам, словно взглядом отгоняет каждого, кто оглянется на него. Подойдя, он так же недоверчиво и высматривающе озирается вокруг, и, убедившись, что нас никто не подслушивает, осведомляется:

— Как себя чувствуешь?

— Ничего так, удовлетворительно. — Люк своими опасливыми действиями вызывает у меня широкую улыбку. — Хотя сначала было не очень хорошо.

— Это замечательно. Сядешь возле меня, ладно? Но притворись, что тебе нездоровится.

— Зачем? — почти шепотом изумляюсь я.

— За ужином придут забирать тех, кто не выполнил норму суггестивного внушения. Зрелище не из приятных. И я не хочу, чтобы ты была далеко.

— Норму? Забирать? — переспрашиваю я, и Люк кивает. — И многих арестуют?

— Человек шесть. Не больше.

Раз Люк предупреждает меня о грядущей опасности, значит одна из этих шестерых — я.

— Хорошо, я сяду рядом.

Рано или поздно это бы произошло. Пора бы уже смириться, что моей жизнью управляют другие; что вопреки надеждам, я не имею ни права голоса и лишена какого-либо выбора. Если меня задержат, то, по крайней мере, я узнаю, почему в Котел не возвращаются уехавшие для прохождения программ и где их удерживают.

— Все произойдет очень быстро. — предупреждает Люк.

— Куда нас заберут?

— Места засекречены. И, вероятнее всего, к ним нелегко добраться.

— Отсюда возможно убежать? Мы можем уйти раньше…

— Нет. — отвечает он. — Но ты не вол…

Заметив околачивающегося вокруг да около самодовольного Фрэнка, Люк скороспешно умолкает. Тот, будто зная что-то важное, причудливо ухмыляется. Едва Фрэнк исчезает в толпе возле Шара, мы — я и Люк — заходим в столовую, где витает не только приятный запах еды, но и ощутимое напряжение. Без промедления замечаю троих нервно смотрящих на выход парней. Наверно, они догадываются или их предупредили, какая чудовищная неприятность их ожидает, поэтому, тщательно изучая лица каждого входящего, они высматривают тех, кто будет их арестовывать.

Конечно, я могу так же трястись от преодолевающего страха и непонятно для чего высматривать солдат, намеревающихся меня нагло захомутать, но едва сев, я беззаботно набрасываюсь на сочные свиные котлеты. И чуть слышно чавкая, предполагаю: а вдруг меня запрут в далеких каторжных острогах, откуда невозможно удрать, и будут до самой мучительной смерти морить голодом? Лучше заправиться перед нежелательным отбытием.

Сидящий прямо, вероятнее всего, о чем-то задумавшийся Люк, сам не сознавая того, барабанит пальцами по столу, ибо его глаза широко открыты, но пусты, будто он смотрит глубоко внутрь себя. Но едва я легонько затрагиваю его, как он содрогается.

— Все хорошо. — Печально и натужно улыбнувшись, Люк убирает мою руку себе на колено и сжимает ее еще крепче.

— Это того не стоит. — успокаиваю я его. — Не принимай все близко к сердцу, я сбегу. Я что, промозглая жалкая кисляйка, чтобы сдаться?

— Нет, — усмехается он.

— И не косней! Ладно? Кто мне еще послужит надежным подспорьем, если не ты!

Глаза Люка, который вроде бы чуточку размякает, полны гаснущей тревоги. Вдруг он обращает свое внимание к выходу, где в дверном проеме, как яркая и живая картина, вырисовывается Аарон Селестайн. На ней черный строгий костюм, пиджак которого расстегнут, блестящие черные туфли на высоком каблуке, а волосы стянуты на затылке в светлую, аккуратную шишку. Рядом с ней теснятся Форд, Фрэнк и еще десять вооруженных человек в темной, как кромешной мрак, экипировке. По команде Селестайн они, как избирательный мор и кошмарное поветрие, распределяются по столовой.

Поднимается невообразимый шум, и так же быстро утихает. Не успокаиваются лишь чувствующие опасность ребята, которые обыскивают мечущимся испуганным взглядом полное народу помещение, в поиске щелей, сквозь которые можно улизнуть. Вынуждено прервавшие ужин обескураженные ребята затаивают дыхание в ожидании развития опасной и нелепой ситуации. Растерянный парень из «белых» поднимается, и, повторяя: «Нет! Нет!!! Я не виновен!», бежит к служебному помещению кухни, которое захлопывают прямо перед его носом. Оробелого, едва не рыдающего как обиженная девчонка, парнишку настигают солдаты, и, схватив, бьют головой об острый угол стола. И тот, квакнув, как лягушка, отключается. К выходу его тянут за руку.

Задерживают еще четверых, которые, увидев насколько безжалостны солдаты, не оказывают ни малейшего сопротивления. Все ровно, Нора хорошо охраняется и бежать нет куда. Я это тоже понимаю, но все же наивно уповаюсь, что мне это удастся. Охранники применяют шокер к имеющему неосторожность юноше задеть военного локтем, тот падает и, во все горло вопя от невидимой боли, извивается в судорогах, как пойманный уж. Молча наблюдая за происходящем, никто не пытается вступиться за бедолагу или помочь.

Случайно переглядываюсь с Селестайн, которая, не сводя с меня ликующего взгляда, оправляет Фрэнка к нашему столу — в его руке зажат зловещий серебристый пистолет-шокер.

Как только он подойдет ко мне, как только выстрелит в меня — все будет кончено. Моя жизнь — висящий на изношенном волоске камень. И он сейчас оборвется. По крайней мере, я не буду коротать отведенный мне век в этой вонючей дыре, ибо он истечет намного быстрее, чем предполагалось. Но смерть, прежде чем явиться, не посылает знаков, она подкрадывается незаметно и обычно со спины. Ну, а Люк… Мы с ним очень мало провели времени вместе, хотелось бы побыть с ним подольше, еще чуточку пошалить и послушать как заразительно, а иногда беспричинно, он смеется так, что хочется захохотать самой.

На лице Селестайн торжествует ехидная улыбочка, не сулящая мне ничего хорошего. Я — ходячая проблема, лишающая эту бесчувственную злую проныру покоя, но со мной вот-вот будет покончено.

Люк одергивает мою руку, и показывает, что в его правом кармане запрятан пистолет. У меня от внезапного удивления едва ли глазные яблоки из орбит не выскакивают. Что он делает?! Разве он не понимает, что вокруг десяток громоздких вооруженных противников? Его же убьют!

— Нет! — шиплю я. — Нет!

— Тсс! — призывает он. — Доверься мне.

— Нет, Люк. — в полголоса запрещаю я ему. — Не смей!

Фрэнк останавливается в шаге от места, где я сижу. Щелк. Он снимает шокер с предохранителя, а Люк еще крепче сжимаем мою руку, сдавливая ее в своей ладони. Мое сердце, чувствуя опасность, щемит, я задыхаюсь и готовлюсь сопротивляться боли, которая обязательно воспрянет после выстрела. Думаю, когда электрический заряд пробегает по телу, мышцы сокращаются и боль такая, что невозможно вдохнуть.

Когда похоронили отца, я спросила маму, почему она ведет себя так равнодушно, будто ничего не случилось. А она ответила, что она должна быть сильной и ее не может подкосить даже такое горе, как потеря папы. Ведь в жизни самое большое испытание — не сломаться. — сказала она задумчиво. — При проверке используются самые нечестные, незаконные и унизительные способы. Наверно именно поэтому я еще не убежала, а сижу и жду, когда меня задержат. В Норе полным-полно караульных поборников и в любом случае меня поймают.

Раздается негромкий треск, означающий, что Фрэнк выстрелил. Я не понимаю, что происходит, потому что все еще сижу, дышу, а не корчусь от несносных болезненных ощущений. Люк ослабляет пожатие, а сидящий слева от меня Пять, не успев ничего сказать, и, наверное, понять, валится на пол. Его щуплое тело лихорадочно трясется и выкручивается.

Иронично фыркнув, Фрэнк хватает Пять за шиворот и тянет его по полу к выходу, как ветхую тяжелую ветошку.

Люк застегает карман, в котором припрятано оружие, ведь будет негоже, если его увидит направляющаяся в нашу строну Селестайн. А я готова на него разораться — он часто дурел, но в данном случаи это чистый перегиб, который неизвестно чем бы обернулся.

Подойдя, Аарон Селестайн кладет холеную изящную длань на плечо Люка и длинными тонкими пальцами щупает ткань его куртки. Поразительно, но его это нисколько не напрягает.

— Мои поздравления, отличная работа. — восхваляет его Селестайн. И, сменив радостный тон на ликующий, обращается ко мне: — Должна признать, ты меня приятно поразила. Уверенна, ты приятно ошеломишь меня еще больше.

— Возможно. — сомневаюсь я вслух.

— Начало безусловно потрясающее, и мне чрезвычайно интересно, что будет дальше. — мямлит Селестайн. — Но уже очевидно, что ты оправдываешь возложенные надежды.

Когда Аарон Селестайн покидает соловую, я от наливающей меня злости соплю так громко, что меня слышно на другом конце стола. И до самого конца кошмарного ужина сдерживаюсь, чтобы не наорать на притихшего Люка. Он ошибся. Он поступил неподобающе, и несправедливо — не так как учил его отец. Это меня должны были забрать, а не Пять! Это я не прошла первый этап суггестии!

Глава 10. Клетка

От прохладного полусумрака комнаты отдыха прячусь, замотавшись в одеяло, сидя на когда-то выбранной отдаленной койке. То ужасное происшествие, приключившееся за ужином, никак не выходит из головы и кадрами мелькает перед глазами: хладнокровная, как змея, Аарон Селестайн отдает приказ; один за другим вспоминаются ни в чем невинные ребята, которых задерживают силой; Фрэнк стреляет в Алана; готовящийся меня оборонять Люк в последний момент показывает спрятанный в кармане его куртки пистолет… Что бы с ним стало, если бы он выстрелил? Ведь он прекрасно знает, что является для меня всем, даже жизнью. Я бы не пережила его смерти, ведь потеряв того, кого любишь, больше не хочется жить, хочется исчезнуть, сгинуть, но не терпеть возникшую пустоту.

В воспаленном воображении появляются жуткие картинки вероятного развития событий, но я тут же оттесняю их, ведь все обошлось. Люк не воспользовался прибереженным оружием, и все прекрасно. Разве что, после вечернего приема пищи, мы слегка поругались: я указала на него пальцем и попробовала посмотреть на него так, чтобы он почувствовал себя виноватым и больше не глупил. А еще я подумала, что: умела бы я убивать взглядом — все давно бы уже были мертвы, в том числе и он, за совершенную оплошность. Но меня по-прежнему истязают угрызения совести — Пять не заслужил того, чтобы его жизнь оборвалась именно так и настолько рано. Мне остается предполагать, что с ним и где находится он сейчас и в том, что его увезли непонятно куда, заключается только моя вина.

Звучит первая нота удручающего гимна; на всю пока что спящую Нору гремит первый удар барабана. Я невольно содрогаюсь, ведь стояло этот жутковатой дроби вмешаться в мои представления, как все краски сгустились. Потирая глаза, с трудом осознаю, что уже пошел седьмой час, а я к этому времени, которого вечно не хватает, ни капли не поспала — едва смыкаю веки, как мне чудится бьющийся в судороге и побледневший от боли Алан. Никак не отделаюсь от мысли, что это меня должен был забрать Фрэнк, а не его.

Со скрипучей кровати поднимается Эббигейл. Золотистые волосы девушки, которая целую ночь ерзала и скулила в беспокойном сновидении, напоминают вздернутую копну сена. Она неуклюже улыбается, приветствуясь, и бредет в ванную. Следом за ней поспешает Мередиан. На самой первой кровати замечаю неподвижный продолговатый бугорок — это лежит Один, скрывшаяся под одеялом темно-соснового цвета. Нужно разбудить Еву, ведь вчера она была настолько слаба, что могла потерять сознание прямо в коридоре, поэтому, чтобы такого с ней в дальнейшем не произошло, ей необходимо пополнить свои исчерпавшиеся запасы сил, а для этого ей нужно поесть. В этот раз я точно отведу ее на завтрак, даже если она будет лягаться.

Обогнув койку Один, осторожно притрагиваюсь к ее плечу.

— Ева, — шепчу я, — просыпайся. Уже пора!

Тщательно приглядевшись к девушке, прихожу в безмолвный ужас: кожа ее лица покрылась зеленоватой, даже смертельной, бледностью, карие стеклянные глаза пусты, как бездонный темный колодец, а, прислушавшись к ее дыханию, прихожу к заключению, что оно неглубокое и прерывистое.

— Ева? С тобой все хорошо? — тревожусь я, но Один не отзывается. — Скажи хоть что-то, умоляю!

После двух неудачных попыток разбудить Еву, прикасаюсь к ее лбу — девушка холодная, как снег.

— Не пугай меня! — выговариваю я четко, надеясь, что она все-таки очухается, услышав направленные к ней воззвания. — Пожалуйста, взгляни на меня!

Но Один не отвечает. Несколько с опозданием подоспевает Люк, который, мельком взглянув на меня, идет к железным шкафчикам, чтобы разбудить тех, кто еще спит, оглушительным грохотанием по железной дверке. Иногда он с беспокойством оглядываться на то, как я топчусь возле нереагирующей на мои настойчивые упрашивания Евы. И не дождавшись, пока я позову его посмотреть на бедную Один, Люк, наблизившись, спрашивает:

— Что случилось?

— С Евой твориться нечто ужасное. Она не реагирует на звуки, не отвечает и, кажется, не моргает. А еще она ледяная и почти не дышит.

Проверив пульс Один, Люк переворачивает ее на спину.

— Она живая. — сообщаю я. — Просто…

— Она спит. — дополняет меня Люк.

— С ней все будет хорошо? Она ведь проснется?

— Прости, Харпер, я не знаю.

Люк уносит Один.

Спустя десять минут напрасного ожидания, с горечью предполагаю, что он за мной не вернется, чтобы сопроводить в столовую. По пути лихорадочно соображаю, но как бы пылко и яростно не старалась, все же не могу унять, почему Ева так глубоко спит. Что ей мешает проснуться? Вчера она выглядела более, чем уставшей, а за ночь ее состояние значительно ухудшилось. Она жаловалась на головную боль и не покидающий ее голос, но со мной было то же. Почему Один не подавила его? Почему она сдалась? Вспоминая ее худощавое бледное лицо, мне кажется, что ее остекленевшие глаза вовсе не пусты, они полны ужаса. Неужели ее мучают кошмары?

Не глядя, взяв поднос, сажусь на место, где должен восседать Люк, но он все еще отсутствует. Наверно выясняет, что произошло с горемыкой Евой, и почему она так непредсказуемо отреагировала на внушение. Ее неадекватная и неуправляемая реакция должна поднять, как вихрь опавшие листья, немало вопросов, по крайней мере, у меня так точно.

Полагаю, что губительные, и не только для здоровья, долгосрочные последствия суггестии протекают у всех по-разному. И если я сейчас чувствую себя, куда ни шло — это совсем не означает, что я не меняюсь. Может быть, берущие свое начало в необъемном чреве собственного подсознания серьезные изменения обнаружатся немного позже. Этого я опасаюсь больше всего.

Сидящая напротив, причавкивающая Эббигейл, изредка покашивается на меня, будто на что-то намекает. Вдруг чувствую, как подкравшийся сзади неизвестный, будто огромным щупальцем, обхватывает меня за талию и вынимает прочь из-за стола. Услышав колкое замечание по поводу своего веса, опрометью догадываюсь, что после короткого затишья объявился самый настоящий, водящийся исключительно в Норе злыдень, то есть Хонор Трикс. Он обхватил меня так крепко, что невозможно выскользнуть, как бы я не вырывалась. Гогоча нечто невразумительное, будто набрал полон рот воды, он тащит меня к выходу.

— Ну, и где твой защитник? — скрипит Трикс как несмазанная телега. — Без него ты выглядишь не такой смелой.

— Отпусти! — призываю я, суча ногами и пытаясь ударить противника. Но, кажется, до него не сразу доходит то, что ему говорят; пень пнем — что с него взять!

Десятки пар пытливых глаз вытаращились на нас. Трикс, злорадствуя, шебаршит мне на ухо:

— Нет!

— Доказывать свою храбрость, — бросаю я, — унижая тех, кто физически слабее, — это низко и вызывает лишь жалость и отвращение.

— Заткнись! — рычит Хонор. — Ничего я не доказываю!

Снова люто и настойчиво изворачиваюсь и брыкаюсь, но обхват непомерно сильный. Может это и глупость, но я с увлечением начинаю царапать ручища Трикса до крови, надеясь, что он послабит, едва ли не мертвую, хватку. Хонор крепкий, высокий и натренированный — попросту неподъемная гора мышц. Наверно всю жизнь железо таскал, чтобы быть таким мускулистым. Ему, похоже, нравятся подобные ситуации: когда он управляет беспомощной жертвой, и которая втрое меньше него. Вызвал бы он меня на бой — прихлопнул бы, и не прошло бы десяти секунд. И это в том случаи, если ему захочется растянуть удовольствие.

— Я хочу знать, где твой безмозглый защитник?! — вопит Хонор, покачивая меня из стороны в сторону, точно как ветер колышет ветви деревьев. — Страшно, да?

— Нет. — почти спокойно отвечаю я, все так же пытаясь расщепить мясистые лапища Трикса. Я слишком слабая, а удушающий захват мощный.

— Не ври! — брызжет слюной Трикс. — Ненавижу, когда мне врут! Я же чувствую, как ты дрожишь. Еще немного — и описаешься от страха. — злорадно и по-идиотски хихикает он.

— Отстань! — отчаянно требую я.

— Отстань… — повторяет Хонор и бросает меня о пол. От хлесткого приземления кости хрустят, как горящие в костре дрова. Скаля острые пожелтевшие зубы, Трикс склоняется — и надо мной повисает его скривившаяся, будто он переживает сильные муки, тупорылая физиономия. Больно, но я поднимаюсь, — не хватало получить еще одну затрещину, или совсем не хочется, чтобы он растоптал меня своей здоровенной лапой.

Поправляю одежду. Ощутимо буравящие меня глаза Трикса красные, как налитые, обильно побагровевшие помидоры, и обрюзгли из-за отражающейся в них мстительной нечеловеческой злобы. Не размышляя, хватаю вилку со стола рядом. Отлично, сразу четыре дырки будет! Направляю столовый прибор на Хонора, и он хохочет до посинения.

— Думаешь, тебе это поможет? — кривляется он. — Ошибаешься! Этим разве, что куриц пугать.

Трикс сжимает увесистые кулачища, точно кувалды, каждый размером с добротную тыкву. Один удар — и меня снесет с места, как ураганом крышу. Трикс замахивается, я пригибаюсь и всаживаю вилку в его неприкрытую толстую шею. Трикс неистово верещит, как прижатая в ловушке крыса, а его перекошенная рожа — самое ужасающее зрелище, что мне выпадало созерцать. Из неглубокой раны проступает кровь.

— Тебе конец, Маверик! — угрожает Трикс, скорчив, кислую морду. В столовой поднимается невообразимый шум и начинается что-то немыслимо диковинное. Все до единого ребята, будто по команде, кидаются в драку и по непонятной причине бросаются едой. Некоторые переворачивают столы и лавы, подносы вспаривают, задевают потолок и падают вниз. Хонор Трикс выносится в коридор с воплем:

— Сойдемся в Клетке, Маверик!

Как только Хонор скрывается из виду, в столовую вбегают Люк и Фрэнк. Они, бесспорно, не ожидали видеть такой живописный беспорядок, я бы даже сказала хаос: парень из Пауков колотит одного из «красных» и перебрасывает того через плечо; девушка из «зеленых» скользит по столу и падает без сознания у моих ног.

Влетает не менее ошеломленная Аарон Селестайн. С неподдельным ужасом она смотрит вначале на меня, затем на девушку. По ее раскрасневшемуся лицу пробегает судорога, а губы искривляются. Вбегают два парня — один стреляет пистолета-хлопушки, а второй швыряет в, не на шутку, разбушевавшуюся гурьбу дымовую гранату. Раздается взрыв, заставляющий всех прекратить затеянное побоище. Аарон Селестайн негодует, переминаясь с ноги на ногу. Наверно, ее не слишком приятно впечатлил поднявшийся маленький мятеж в столовой, где все вышли из-под ее контроля. Сотворилось то, чего она боялась. И это в очередной раз доказывает то, что: чего боишься превыше всего — неизбежно произойдет. А страх неповиновения для Селестайн воплотился в реальность.

Большинство ребят в бессознательном состоянии лежат на полу в эффектных и немыслимых позах, а кое-кто выдается точно сломленным; некоторые перепачканы не только едой, но и кровью. Столы и лавы разбиты вдребезги, а яство прилипло к потолку, разной толщины слоями и мазками размусолены по стенам и одежде.

— Люк, убери ее! — приказывает Селестайн. — Уведи вон!

Люк, взяв меня за руку, выводит в оживленный коридор.

— Бунтовщица Харпер Маверик. — с презрением и с отчетливой ноткой ненависти в голосе шуршит Аарон Селестайн. — Ты за это ответишь!

Люк сопровождает меня в Нору. Ясное дело, что мы направляемся в его комнату, находящуюся на третьем этаже. Всю дорогу он подозрительно безмолвствует и притягивает меня поближе к себе, а я тем временем выдумываю более-менее правдоподобные оправдания. Я начала ужасный погром, который, в дальнейшем, может вытечь нам в крупные неприятности. А я не хочу, что он страдал, я хочу, чтобы он был счастлив.

— С тобой все хорошо? — интересуется он, как только запирает дверь. — Ты цела?

— Ага, — отвечаю я, стоя под его строгим взглядом.

— Ты понимаешь, что ты сделала? — спрашивает он. — Тебя могли поранить, убить…

— Извини, но я защищалась. — оправдываюсь я. — На меня набросился этот напыщенный осел Трикс. А потом все произошло само собой.

— Конечно. — хмыкает он. — Как же иначе.

Люк прибавляет яркости освещению, и комнатные теплые полусумерки вмиг испаряются.

— Ну, прости. А что я, по-твоему, должна была делать? — выпаливаю я. — Разве ты его не разукрасил после того, как он надо мной насмехался?

Разоблаченный Люк слегка улыбается:

— И, когда ты догадалась, что это я?

— Сразу же. — Я, плюхнувшись на диван, облагаюсь мягкими подушками. — Это не составило великого труда. Ты бы никогда не дал меня в обиду, что бы не говорил. Кстати, у меня шок, если ты не заметил, и мне нужно как-то оправиться. Ты не мог бы меня обнять?

— Конечно, бунтовщица Харпер Маверик. — сладострастно тянет он, подходя.

Вплотную улегшись на широкой софе, Люк притесняет меня к спинке и жадно, будто взглядом питается съесть, смотрит влюбленными глазами. И пускай мне неудобно, ибо не могу пошевелить из-за того, что он закинул на меня ногу, мне нравится, что между нами так мало пространства.

— Почему ты меня еще не целуешь? — вдруг слышу я собственный голос. Не то, чтобы меня это волновало, но мне бы очень хотелось почувствовать — безусловно сладкий — вкус его губ.

— Жду подходящего момента.

— Разве он еще не наступил?

— Ты ощутишь, когда он наступит. Не огорчайся, пожалуйста.

Кое-как сполз немного пониже, утыкаюсь лицом в грудь Люка. На горемычный миг я предположила, что он просто-напросто меня разлюбил, из-за чего мне стало больно и захотелось сронить горькую слезу. Но нет же, этого не может быть, ведь Люк — по моей пустячной дружеской просьбе, которую он безотказно выполнил — прилег радом, заключив меня в заботливые объятия.

— Сегодня очередное испытание? — спрашиваю я, чтобы разрушить наступившее молчание.

— Да, поединки в Клетке. — обеспокоено молвит он и еще сильнее обвивает меня руками. Значит, Трикс неспроста устроил безобразие, которое, вполне возможно, заранее спланировал. Наверняка, он сделал это, чтобы в удобном им же устроенном случае вызвать меня на двобой, в котором он и победит — Хонор, ведь, одной только внушающей страх наружностью походит на ничем несваливаемое бревно.

— Ты спала этой ночью? — допрашивается Люк.

— Не получилось.

— Тогда, тебе необходимо подремать.

— Если удастся… — сомневаюсь я, вдыхая морозно чистый запах свежести, источаемый светло-серой футболкой Люка.

— Я побуду, пока ты уснешь. Ну, а если, проснувшись, меня не увидишь — я узнаю, как обстоят дела в столовой. Поняла?

— Угу. — тихо вторю я.

— Сюда никто не зайдет, будь спокойна. Сюда, кроме тебя больше никто не заглядывал.

— Как это мило. Твое скромное жилье, почти любовное гнездышко, доступно только нам.

— Практически угадала. — смеется Люк, лаково поглаживая меня по макушке.

Сны бывают разные: те, в которых хочется остаться, и, те от, которых никак не удается сбежать. Но все одни ведут нас к тому, что мы — сознательно и не только — стремимся понять или желаем увидеть. Лично я бы с превеликим удовольствием осталась бы в добрых, уютных сновидениях, но не проходит и пол часа, как созерцаю двадцатый сон, под конец которого в дикой агонии схватываюсь из-за собственного храпа, похожего на громоподобное хрюканье. Я обычно не издаю звуков, когда дрыхну, — по крайней мере, раньше их не слыхала. Видимо, в этот раз — хорошо, что никто не слышал — я невероятно глубоко уснула. Вне всякого сомнения, всему виной минувшая бессонная ночь.

Недурно, конечно, беззаботно валяться в теплой постели, когда из Норы долетают громкие ликующие возгласы, равномерное бряцанье и странный лязг. Мне чудится или это сооружают клетку? Смеживаю веки и непонятно для чего представляю, как Хонор Трикс в возведенном строении избивает меня до смерти. Я умоляю его остановиться, слезно прошу смилостивиться, но он будто не слышит. Трикс вырубает меня первым же ударом, и, как только я падаю, он, наступив на мою голову, раздавливает ее, как орех. Хрусь — раскололся череп, чвак — это дуралей Хонор вляпался в мои растекающиеся мозги. Брр, ужас, если кратко! Даже кожа мурашками покрылась.

Щелкает дверной замок и в расширяющемся отверстии появляется Люк, заносящий тяжелый поднос. Я метаю любопытный взгляд на парующие горки еды.

— Обед и ужин отменили. — заявляет он. — Наказание за беспорядки. Но я кое-что достал.

— Не скромничай. — с неизъяснимой нежностью в голосе прошу я. — Съешь столько — и лопнешь, не отходя от стола. А тебе это вредно.

— Поднимайся, Маверик. — улыбается Люк. — Будем обедать.

— Как скажешь, — бодро отвечаю я. — Я уже достаточно отдохнула и с избытком пополнила запас сил.

Люк протягивает руку, мол, иди бегом ко мне. Он, оставив яство на столике, подошел к кровати достаточно близко, чтобы я, вскочив, прыгнула на него с криком:

— Спасайся, кто может!

Кажется, ему не составило труда поймать меня, и теперь он, едва слышно и довольно похихикивая, несет меня на диван, где, устроившись рядом с ним, рассматриваю свежеприготовленное кушанье. За завтраком я не успела и крошки в рот закинуть, а сейчас в животе урчит, как в старых водосточных трубах. Поэтому идея налопаться вкусностей не такая уж и плохая, и я нескончаемо признательна Люку за его безмерную заботу.

— Как там? — интересуюсь я. — Селестайн утихла?

— Нисколько. Она в ярости и, думаю, еще не скоро выйдет из шока. — Люк щипает меня за щеку. — Хоть это была и редчайшая глупость, свойственная исключительно сидящей рядом симпатяге, но я тобой горжусь.

— Всего-то? — смущаюсь я. — По-моему я заслужила больше. Разве ты так не думаешь?

— Я тебя обязательно вознаградю. — Люк оплывает широченной — от уха до уха — улыбкой. — Не позже.

— Недавно это слышала. — тяжело вздыхаю я. — Там строят клетку?

— Ага. — вручая мне вилку, кивает он. — Но пока начнутся бои, у нас есть немного свободного времени. Мы можем провести его с пользой.

— Я боюсь, что не справлюсь. — робея и стыдясь, выказываю я свои потаенные страхи. — Я недостаточно сильная…

— Маверик, — чопорно обращается он ко мне, — вспомни, что мы пережили. И ты, на самом деле, еще не до конца осознаешь на что способна. Поэтому я запрещаю тебе так думать. Твой отец в тебя верил.

— А ты?

— И я тоже.

Люк приглаживает мои волосы.

— Хочешь дать мне жизненно важные наставления? — спрашиваю я, предварительно поразмыслив над тем, что мне необходимо знать, чтобы пройти грядущее испытание.

— Не дай себя ударить. — После недолгих размышлений отвечает он. — Бегай, прыгай, увертывайся, но не позволь себя ударить. И не падай. Это основное.

— Ладно. Не дать себя ударить и не падать. — бубню себе под нос, будто заучиваю.

— Упала — вставай! Не валяйся подолгу, потом у меня отлежишься.

— Поняла. — жизнерадостно отпускаю я.

— И отыщи у соперника слабые места. У каждого человека есть слабые места, каким бы сильным он не казался.

— И как я их вычислю? — озадаченно хмурюсь я, ведь, наверняка, это сложно.

— К ним часто прикасаются или прикрывают. Поймай момент.

— А какая у меня слабинка? — допытываюсь я.

— Ты жуткая замухрышка, вечно на что-то отвлекаешься.

Жадно и с досадой попятившись на остывающую снедь, прикусываю язык и терпеливо жду, когда Люк разрешит ее поглотить, что я сделаю с неимоверной любознательностью. И едва услышав его голос, хоть и не разобрав ни слова, разрушаю аккуратную стопку мясных блинов. Смачно наворачиваю пару штук, и берусь за студень и еще теплые хлебцы с хрусткой корочкой. Вскоре я зачищаю, как снег лопатой, треть подноса. А, закончив с сытным обедом, поворачиваюсь лицом к Люку и благодарю его за то, что спас меня от ненавистной желудочной пустоты.

— И что бы я без тебя делала! — оптимистически восклицаю я. Он стискивает мою руку в своей — на улетучивающееся мгновение чувствую необычное, будоражащее тепло, будто мне его передает Люк, и я серьезно добавляю: — Я тебя люблю.

Люк подтягивает меня к себе и я, устроившись у него в крепких любящих объятиях, утыкаюсь носом в его щеку и слышу:

— Я тебя тоже, Маверик.

— Ты чего киснешь? — Я нежно чмокаю его. — Не беспокой так из-за проверки, пожалуйста. Лучше расскажи что к чему, чтобы я была в курсе.

Пристально рассматриваю бордово-красную куртку и белую футболку под ней, в которые одет Люк. Он дрался с Гоем без верхней одежды, в штанах и ботинках. Если это одно из правил испытания, то мне доведется раздеваться? Какой ужас! Я к этому не готова.

— Дерутся ведь без футболок, да? — осмотрительно узнаю я.

— Девушкам можно…

— Отлично. — выдыхаю я с облегчением. — А как ты… прошел это испытание?

— Тебе не зачем это знать. — отрезает Люк. — Извини, просто…

— Ничего, я все понимаю. — быстро говорю я и нервно вправляю себе неожиданно вставшие набекрень мозги: зачем я спросила? Глупость сморозила! Люк все ровно ничего не расскажет до той поры, пока сам не решится. Видимо, он не хочет, чтобы я была осведомлена о том, как жестоко он разделался с Фрэнком, хотя это всего лишь взято из недавнего рассказа Каи.

Снова отпускаю ряд чмоков в небритую щеку Люка, который, засмеявшись, спрашивает:

— За что?

— Просто так. И… если меня убьют… — Я не собиралась его огорчать, само вылетело.

— Тебя не убьют. Ни этот чертов Трикс, ни кто-нибудь другой! — прерывает меня Люк. — Сосредоточься на поединке. Следи за каждым движением противника. Постоянно двигайся. Когда соперник выдохнется — нападай. Поняла?

— Конечно! — усердно киваю я.

Люк прижимает меня к себе и, уповая, поглаживает по голове — у него учащается сердцебиение. И наряду с этим многоголосый радостный гул за дверью, не предвещающий ничегошеньки доброго, стремительно усиливается, будто Нору заполняет большой поток людей. Люк поднимается.

— Время. — говорит он, протягивая мне руку.

Кольцеподобные балконы двух верхних этажей и соединяющие их мостики набиты битком. Люди радостно и нечленораздельно ревут во всю глотку, свистят и с небывалым восторгом требуют начала побоища. Наверно, им в отраду смотреть, как кто-то дерется, и они ждут не дождутся, когда смогут насладиться кровавым зрелищем.

На дне Норы тоже не протиснутся. В окружении разогретой толпы выросло высокое нескладное сооружение из сетки, которое взяли в живую окружность. Люк ведет меня от лестницы на противоположную сторону, к другим членам Семьи «желтых» и, оставив меня рядом с охваченной страхом Эббигейл, уходит.

— Клетка самое худшее, что они смогли выдумать. — с боязнью выговаривает Эббигейл, метнув на меня многозначительный взгляд. Неудержимое ликование толпы почти заглушает ее надтреснутый голос.

— Не знаю. — пожимаю я плечами.

— Болтают, что это не конец. Страшно представить, что будет дальше.

— Мне тоже.

— Помешанные. — роняет Четыре, оценив обезумевшую ватагу.

Как гром, раскатывается глубокий удар барабана, от которого обрываются внутренности. Предположительно, секунд тридцать играет гимн Богема и за этот короткий период времени присутствующие смолкают. И, едва угнетающая барабанная дробь утихает, стоящая на мостику второго этажа, Аарон Селестайн говорит:

— Некоторые говорят, что, войдя в клетку, чувствуют себя освобожденными, а выйдя, — по-настоящему неустрашимыми. — Аарон Селестайн обращает внимание на островерхую конструкцию из сетки и продолжает: — Они говорят правду. Клетка изменит вас. Она меняет каждого. Клетка научит вас не бояться боли, преодолевать соперников. Клетка освободит вас от страха! Навсегда… Это предпоследнее испытание, являющееся важнейшим этапом проверки, ради которой вы уже длительный период находитесь здесь. Предстоящие двобои, которые без исключений пройдет каждый, покажут на, что вы на самом деле способны, насколько физически сильны и выносливы, и откроют путь к последней проверки. Для подготовки к этому испытанию было отведено несколько часов, в течении которых вы имели возможность освоить элементарные основы рукопашного боя, несомненно, пригодящиеся сегодня. Что ж, мы сделали для вас гораздо больше, чем могли, и теперь ваша очередь показать весь ваш сокровенный потенциал, который мы постарались открыть. А мне остается одно: пожелать удачи каждому, кто слушаем меня, ведь она вам необходима.

В едином порыве зрители самоотверженно рукоплещут и хвалебно надрываются, а Аарон Селестайн тешится единогласным почтением ее вступительной короткой речи. Стоящий позади Селестайн, крепкого телосложения Форд подходит к поручням:

— Дерутся двое. — вкратце объясняет он правила. — В обуви и без футболок. Бой продолжается до тех пор, пока один не умрет или не попросит остановить поединок. Первыми дерутся «зеленые» и «красные»!

Фрэнк отчетливо называет имена. Оторопелые ребята неуверенно, нарочно оттягивая решающий момент, идут по мгновенно образовавшимся живым коридорам. Обе двери клетки открываются, и соперники входят внутрь сетчатой установки. Двери запирают на замки, наверное, для того, чтобы никто не вырвался и не убежал, а глухой удар барабана оповещает о начале боя — и толпа сигает в непередаваемое бешенство.

— Врежь ему! — кричит кто-то.

— Угробь его! — приказывает второй во все горло.

— Вышиби ему мозги! — подсказывает третий.

— Вырви язык! — требует четвертый.

Минует почти десять минут — и побеждает парень из «красных». Мальчика из «зеленых» выносят, на его недавно безупречном лице места целого не осталось. Далее сражаются девушки. После них — девушка и парень. И это означает, что мне действительно приведется драться с здоровяком Триксом. От одной мысли об этом задыхаюсь. Главное не думать о том, насколько громко расколется мой череп, когда он стукнет своим кулачищем мне по голове.

Люк подходит незаметно.

— Кое-кто хочет тебя видеть. — говорит он, вытягивая меня в ведущий к спальне коридор.

— Подожди. Кто? — изумляюсь я.

— Увидишь. — интригует он.

В спокойном полумраке столовой за первым столом дожидается мужчина примерно лет сорока. У него наблюдаются тяжелые веки, а давно немытые, темные, растрепанные волосы спадают на плечи, частично прикрывая небритое лицо. Незнакомец стряхивает что-то невидимое с плеча своей черной кожаной куртки. Хорошенько рассмотрев его, останавливаю Люка у входа.

— Это кто?

— Марлоу. Ходжез Марлоу. — называется мужчина, странным образом расслышав мой вопрос. — Я твой лучший друг, детка. — вскидывает он кустистые брови.

— Какой еще Марлоу? — тихо спрашиваю я Люка.

— Он тебе сам все расскажет. — спокойно отвечает он. — Марлоу вправду наш друг. Идем.

— Он больше похож… — умолкаю я, так и не отыскав годящихся выражений, чтобы описать жуткое и плачевное зрелище по имени Ходжез Марлоу.

Люк размещается напротив отвратительно пахнущего мужчины, с роду не видавшего ни душа, ни щетки для головной растительности, я сажусь рядом с Люком.

— Вы не мой друг. — подчеркиваю я, изучая уродливый шрам пролегший бледным кряжем через всю левую щуку Марлоу. И ко всему у него наглая личина и ехидная ухмылка, которая очень раздражает.

— Кто знает. — вздыхает он. В следующий момент Марлоу, пахнущий не лучше дохлого скунса, щурится, и, резко вытянув руку, хватает кулон на моей шее — цепочка рвется.

— Отдай! — требую я, безрезультатно пытаясь выхватить отобранный отцовский подарок. Но, несмотря на внешнюю усталость, довольно скалящийся вонючка проворнее, чем выдается.

— Откуда у тебя эта вещь? — мгновенно осведомляется он.

— Какое это имеет значение? — отвечаю я задачей.

— Да. Не соврал… — задумчиво произносит Марлоу, рассматривая треугольник в двух кольцах.

— Я же говорил. — бросает Люк.

— Рик всегда любил такие дешевые, символические безделушки. — Марлоу бросает отцовский подарок на стол. Я с жадностью хватаю его и прячу в карман пиджака.

— Откуда ты знаешь моего отца? — выпытываю я у приунывшего мужчины с запашком.

— Рик был моим другом. — деловито заявляет он. — Намного воспитанным, конечно, и не таким агрессивным. Это так для сведенья. Но мы давно не встречались.

Марлоу, засунув руку во внутренний карман своей куртки, вытягивает небольшую серебристую фляжку. Он отпивает, при этом его лицо морщится, и прячет ее обратно.

— И что же тебе нужно? — Я с подозрением смотрю на Марлоу. Раз он пришел в Нору, значит, у него есть тут дела.

— Ничего, детка. Просто хотел лично на тебя взглянуть. — ядовито ухмыляется Ходжез. — Куда не ткнись, везде трепещут, мол, Харпер Маверик в Департаменте-2 появилась. И добавляют, что это не к добру. Там, где ты появляешься, всегда что-то приключается, вечно кого-то убивают и все такое.

— Посмотрел?

— Ничего особенного. — дергает губой Марлоу. — Кожа, кости и потроха.

Сжав руки в кулаки, и, стиснув зубы, приподнимаюсь. Еще одно слово — и мой поединок состоится с Марлоу, но Люк касается моего колена, мол, не горячись и я сажусь обратно.

— Как поживает старина Рик? — спрашивает Марлоу, облизав свои редкие зубы — прорехи между ними неохватные.

— Мертв. — сердито отрезаю я.

— Я так и думал. Сколько раз ему повторял, что не сунься в эту лихую воронку, но нет же, никогда меня не слушал… — задумчиво говорит Марлоу. — А Лаверн?

— Исчезла. — отвечаю я. — Год назад. Может, закончим?

Люк обеспокоено вглядывается в меня. Жаль, что он узнал о том, что я потеряла родню, и теперь будет меня жалеть.

— А сестра? Касс, да? — продолжает расспрос Марлоу. — О ней мало, что мне известно…

— Не знаю. — Я вскидываю плечами. — Давно ее не видела.

— И ты была весь год одна? Надо же, — иронично хмыкает Марлоу, — и выжила. Не подохла с голоду.

С нескрываемым отвращением, наблюдая за гонобобелем, прозванным Марлоу, я еще больше злюсь. Он грубый, самодовольный, скользкий тип — закоснелый невежа. Почему Люк привел меня к нему? Марлоу рискованно доверять — одним взглядом, в котором отчетливо читается хитрость и гадливость, а так же своей истерханной наружностью он вызывает тотальное недоверие. Я вообще его никогда в жизни не видела, а он знает моего отца, маму и сестру, будто все предварительно разузнал или являлся членом семейства.

— Пора завершать эти дурацкие турусы. — прекращаю я беседу и поспешаю к выходу под языковое цоканье оставшегося позади забулдыги. Люк подоспевает меня в коридоре.

— Не гони так! Мне кажется, что нам нужно немного потолковать. Ты была одна весь год? — справляется он, но из-за взорвавшейся неистовым криком толпы, я почти его не слышу.

— Да, — вполслуха подтверждаю я, и обнимаю его.

— Почему ты не пошла к моему отцу? Он бы тебя принял. Ты бы жила в моей комнате и…

— Тебя там не было.

— Но это не причина. А ты собиралась мне все рассказать, правда? — Я прячу лицо в куртку Люка, а он целует меня в макушку, и, наверное, думает, что я полнейший олух, раз рискнула целый год жить в сознательном одиночестве.

Проходит три часа беспрерывных боев между «зелеными» и «красными», но публика нисколько не утомилась. Зрители только-только разогрелись и ретиво требуют продолжения.

— Пауки и… — выдерживает паузу Форд, стоя на мостику рядом с Селестайн. — И «желтые». Уилл Десснер. — вызывает Форд. На Два и лица нет. Он неуверенно идет по живому проходу, для него уже открыта дверка. — Фразер Кастор.

Спустя семь минут боя, Уилла почти соскребают с пола. Фразер выходит без чьей-либо помощи. Ему аплодируют, но есть недовольные возгласы. Кто бы мог подумать, что для некоторых бой оказался не совсем зрелищным?

На минуту толпа смолкает в преддверии новых имен. Форд говорит:

— Эббигейл Адерли. — Десятки пытливых глаз смотрят на Четыре — она белеет. Странно взглянув на меня, будто ищет поддержку, Эббигейл ступает вперед. — Франкайн Трис.

Эббигейл посчастливилось драться с девушкой. Хоть Франкайн маленького роста и коренастого телосложения, но мечется, вопит и дерется, как сумасшедшая. Она валит Эббигейл на пол, садится сверху и изуродует лицо соперницы. Четыре вырывается. Публика в восторге. Эббигейл использует выученные приемы из тренировок — и Франкайн просит остановить бой.

Гурьба недовольно гудит, особенно Пауки, у которых поражение Трис вызвало взрывные недовольные эмоции. Фрэнк пробирается к клетке. И возвышаясь над Франкайн, направляет зажатый в руке пистолет, и нажимает курок. Эббигейл съеживается, когда кровь фонтаном брызжет на нее.

Форд объявляет короткий перерыв. Бездыханное тело Трис забирают, а ее кровь смывают.

— Луи Кенвур. — звучно гласит Форд. Сняв футболку, Семь глубоко вдыхает, стискивает руки в кулаки и стойким шагом направляется к клетке. — Кентмур Миори.

Кентмур немного выше Луи, но Семь проворно с ним расправляется. Пауки снова негодуют и осуждающе свистят.

Следующей вызывают Мередиан Форест, ее противник — парень. Но рыжеволосая девушка оказывается прыткой, как белка, и невероятно резвой: бегает, прыгает, точно ударяет. Походит на то, что в ее кулаках сосредоточилась недюжинная сила и, в конечном счете, она побеждает.

В Девять стреляет Фрэнк. Он улыбается, как будто очередное убийство доставляет ему необычайное удовольствие.

После поединка Терезы и Флетмура оглашают длительный перерыв. Крупный парень, наступив на голову девушки, просто раздавил ее, как букашку. Уборщикам нужно время, чтобы смыть расплывшиеся мозги Одиннадцать.

Кроме Люка возле меня находится Джереми. Он места себе не находит, его буквально трясет от волнения и нагнанного жестоким зрелищем страха. Из Пауков остались самые сильные, а Джереми такого роста, как я. К тому же, он проиграл Уиллу на тренировке. Думаю, Двенадцать понимает, чем для него закончится последнее в его жизни состязание.

Я оказываюсь права: Джереми отключается на второй минуте схватки.

Готовясь к выходу, снимаю пиджак и отдаю его Люку:

— На память.

— Это не смешно. — отрезает Люк.

— Но ты будешь меня помнить?

— Такую, как ты сложно забыть. — отвечает он и я, как неисправимый, забывший где находится, дуралей, тучнею идиотской улыбкой. — Помни, что я тебе сказал.

— У меня всегда каша в голове, трудно что-то разобрать. Ладно-ладно, не нервничай, я постараюсь сделать все, о чем ты говорил.

Как и Луи, сжимаю руки в кулаки, чтобы никто не заметил, как я дрожу, будто у меня озноб.

— Харпер Маверик. — твердо молвит Форд. Подняв голову, замечаю Аарон Селестайн, она торжествующе усмехается. Шествую по живому коридору, под прицелом внимательных блестящих глаз, ощутимо сверлящих спину. Двери клетки открыты.

— Хонор Трикс. — оповещает Форд.

Пауки ликуют — они ясно понимают, что Хонор меня одной левой сшибет. И на первой секунде.

С тяжким предчувствием шагаю на первую ступеньку, вторую и вхожу в сетчатую установку. Позади щелкает дверной замок, а напротив, появляется мрачная плечистая глыба Трикс — нас разделяют всего лишь четыре метра. Хонор фыркает ругательствами. Он злой, как бугай, и дает волю чувствам. А я мысленно прощаюсь с жизнью.

Оглядываю Трикса, ища слабые места. Замечательно, что утром я ударила его вилкой. Хоть рана заклеена пластырем, но шея — его больное место.

— Не дать себя ударить. — бубню себе под нос. — Не падать.

Удар барабана. Толпа орет. Множество рук цепляется за пустые ромбы прочной сетки и будто пытаются ее разорвать. Ноги у меня обмякают и трясутся, как желе.

— Врежь ей! — кричит кто-то.

Трикс, как послушный собачка, исполняет то ли приказ, то ли ужасную просьбу, подбегает, замахивается и… я отступаю. Он снова бежит ко мне, я снова ухожу. Не знаю, как мне это удается, ведь из-за слепящего кромешного страха земли под ногами не чувствую.

— Давай, выруби ее!

Так длится минуту: Хонор наступает, а я убегаю. Из-за чего его произвольному гневу, как бескрайнему океану, нет придела.

Улавливаю знакомый голос, связывающий невидимой нитью воспоминаний прошлое и нынешнее, он выделяется приглушенностью на фоне отдаленного гулкого рева буйного, невменяемого скопища:

— Держись! Не сдавайся, Харпер!

Остановившись и, не понимая, почудилось мне или нет, прислушиваюсь:

— Касс? — спрашиваю я. Это голос Касс! Его ни с каким другим не спутаю.

Сквозь сетку в толпе вижу ее: крупные завитки светлых волосы сияют, как диаманты, и подпрыгиваю вверх-вниз, широкая завораживающая улыбка приковывает внимание, белоснежная одежда ослепляет; Касс, словно плывет, как белый бумажный кораблик по воде. Нет сомнения, это она.

Трикс незаметно подкрадывается и огревает меня в нос, в щеку. Еще, еще, еще и еще… Падаю на четвереньки и, получив удар в живот, как ядро, отлетаю к стенке. Растягиваюсь на полу так же, как растекается клякса на пергаменте. Из ноздрей журчит кровь, а во рту появляется ее металлический привкус.

Вставай! — приказываю себе мысленно, хоть сил у меня практически нет, будто они исчезли так же быстро, как испаряется вода в нещадную жару.

Трикс приближается. Едва поднимаюсь и снова схватываю тычок в поддых. Дыхание спирает, и я скручиваюсь от сжимающей и выкручивающей боли, а Хонор насмехается, упиваясь скоропостижной победой. Размыто вижу, будто через скотому, как он ходит вокруг да около, победоносно вскинув руки и требуя пущей бури хвалебных аплодисментов.

С трудом встаю. Касаюсь щеки — на пальцах остается кровь. Вот так вот, стираю ее рукавом. Наверно Трикс превратил в кровавое кашицу левую сторону моего лица, ведь щека онемела и обильно кровоточит. Хонор оборачивается — и его самодовольная морда уродуется. Воздух рассекает его кулачище, но я вовремя уворачиваюсь и отхожу. Мне кажется, что еще одно резкое движение — и я или потеряю сознание, или упаду замертво.

Кто-то в толпе орет:

— Добей ее!

— Слышишь? — жутко скалит острые зубы Трикс. — Они жаждут твоей смерти. Я тоже.

Нужно что-то предпринять, потому что так долго продолжаться не может, и я двигаюсь медленнее, чем в начале. Смотрю вверх, свет от подвешенной круглой лампы, зажженной специально для боев, падает через сетку на мое лицо — я жмурюсь. И как я раньше не подумала об этом! Подпрыгнув, цепляюсь за остроконечный свод, и разок мощно луплю Трикса в шею. Думаю, ему больно, ибо, поморщившись, как стянувшаяся гусеница, он касается отнюдь не смертельной, но глубокой раны.

Стаю на ноги и снова под затуманенный взор попадает Касс. Она спокойна и стоит по ту сторону дырявой стенки, не сводя с меня глаз.

— Касс! — Я окликаю ее. Трикс бьет меня вытянутой здоровенной ходулей, и я отлетаю, как перышко сдутое ветром. Падаю ничком, немного проскользив. Услышав скрип, издаваемый несмазанной дверцей, приподнимаю голову и замечаю Фрэнка. В этот же миг в сознании тупым эхом шмыгает мысль, что вот-вот все закончится, он выстрелит в меня, и я больше никогда не увижу Люка. Мы должны были больше времени провести вместе. Мы должны были до конца прожитой совместно жизни любить друг друга. Но всегда что-то идет не так, верно? Люди теряются, а их влюбленные сердца, перестают биться задолго до того, как к ним нагрянет спасение.

Живот неприятно выкручивает, но я поднимаюсь. Трикс с ноги лупит меня по лицу с еще большей силой. Из носа точно ручьем струит кровь, заливая пол.

Хонор отходит, открывая Фрэнку путь к месту, где я распласталась. Тот останавливается напротив, поднимает пистолет и…

— Нет! — выдаю я, едва слышно. Я смертельно измотана, но странным образом сев на корточки, повторяю: — Нет! Бой не окончен.

С лица Фрэнка пропадает ликующее выражение. Он колеблется в решении, но все же опускает оружие и возвращается к дверке.

Подвожусь. Селестайн ошибается: боль не подчиняет человека и человек не побеждает свои страхи, просто иногда настает момент, когда нужно выбрать сдаться и умереть или перебороть себя и выиграть награду значительно ценнее.

Больше нельзя отвлекаться! Касс я найду позже, а сейчас надо разобраться с Триксом, потому что он мне зверски надоел. Повторяю трюк с прыжком. Похоже, что сопернику больно. Трикс сгибается, держась за перемотанную рану. Ударяю его в живот. Но, кажется, что Хонор ничего не почувствовал. Еще бы, такие мышцы! Снова бухаю в лицо. Во мне закипает гнев, и я ударяю несколько раз подряд. Противник опускается на колени. Возможно, именно злость Аарон Селестайн спутала со свободой и бесстрашием. Но мне плевать, я хочу уничтожить Трикса.

Нет такого противника, которого невозможно победить. Разве, что себя самого, потому что переступить через себя — труднее всего.

Хватаю его за волосы и с колена охаживою в приплюснутый нос, затем — с размаха ногой. Уставший соперник, из которого, похоже, выжимаются последние соки, еще оседает, как втрамбованное зерно. В сидящем положении он наибольше уязвим. Свирепо, как мяч, колошмачу его перекошенную физиономию — Хонор валится, как бревно, а я, склонившись над ним, рассматриваю кровавое месиво, образовавшее там, где должно быть его тупорылое лицо. Меня отталкивает Фрэнк. Секунду-вторую смотрит на Трикса, будто никак не может налюбоваться, — тот совсем не подает признаков жизни — и стреляет. Глаза Трикса застывают в пустоте.

По всем видимостям, я здорово и ошибочно недооценила себя. И сил, как оказалось, у меня куда больше, чем могла вообразить.

Фрэнк, скорежив кислую мину, поднимает мою окровавленную руку, как бы утверждая отвоеванную через не могу победу над Хонором. Возбужденные зрители отрадно бузят, хотя некоторые приказывали меня убить.

Шаг к двери — и перед глазами все плывет, теряя ясные очертания. Льющееся многоголосие кажется изжеванным и далеким, лица и вскинутые, мелькающие пятерни видятся растертыми тенями и пятнами. Ступаю еще — и, похоже, что я отключаюсь, но кто-то успевает меня подхватить.

Опухшее лицо малоприятно жжет и щипает. Где это видано, чтобы, буквально все тело мозжит, как большая рана, а глаза, которые я пытаюсь из последних усилий открыть, невыносимо саднило, как ожог. Сидящий рядом Люк всем своим сострадательным видом вызывает еще большую досаду — наверное, у меня сногсшибательный облик, несомненно, устрашающий. Сардонически улыбаясь, он держит маленький стеклянный пузырек и комок ваты, похожий на идеальный снежок. Пробую сесть, но не тут-то было — тело будто окаменело.

— Не двигайся. — Люк поправляет толстое плотное одеяло, в которое меня завернул.

— Я некфасивая? — еле выговариваю я так, будто за щеками орехи, ибо ротовая полость целиком заполнена увеличившимся в размерах языком, видимо, в бою его прикусила, и он разбух точно, как набухают от влаги почки на деревьях. Все-таки Трикс здорово меня отмолотил. — Не сатри на меня, я нефажно выгажу.

Засмеявшись и, наверное, мало что, разобрав, Люк обливает вату жидкостью из бутылочки — она с тошнотворным запахом тлели. Я, из-за лезущего в нос неприятного аромата, морщу нос.

— Ничего страшного. — уверяет Люк. — Завтра будешь, как новая.

Вот бы увидеть свое отражение, но позже. Думаю, зрелище предстанет неимоверно ужасное. Люк прикладывает вату к моим губам, тоже увеличившимся в размерах и на ощупь напоминающих дольки апельсина. Он совершает несколько осторожных движений, а они жгут огнем.

— Ой! — хныкаю я. Улыбаясь, Люк дует на рану. — Это болно.

— Терпи. Я тебе не разрешал отвлекаться, но ты это сделала. — Люк, отложив вату, достает знакомую баночку и принимается намазывать снадобьем опухшее лицо. — Наверно, ты забыла, что я тебе говорил. Или решила, что мои советы — ничто, и ты…

— Не дуся. — бубню я через букву.

Если бы я могла внятно рассказать ему о Касс, и на это не уходило бы так много стараний, но мне не удается и полноценного слова выговорить. Единственный звук, который я отчетливо издаю, похож на стон умирающего оленя.

Люк опять смеется и через прозрачную соломинку дает мне выпить густую зеленоватую жидкость.

— Фруктовый сироп. — объясняет Люк. — Он снимет боль. Когда он подействует, ты сможешь безболезненно и свободно двигаться.

— Ула! — глухо восклицаю я, и призадумываюсь: где это виданы настолько зеленые фрукты, чтобы смесь была столь насыщенного окраса? И еще мне интересно, как много он имеет подобных быстродействующих лекарств?

Люк поправляет подушки и спрашивает:

— Так хорошо?

Я нелепо киваю:

— Пафчи.

— Уже поздно. Завтра начнется Охота. Попробуем уснуть?

Чмокнув меня в лоб, Люк укладывается по правую сторону.

Сразу уснуть не удается. Мне не дает благоуханного спокойствия одно: почему Люк не заговорил о Касс? Он ее не видел, или что? Но тогда, почему он ее не заметил? В целом ее было сложно не заметить, потому что выглядела она потрясающе светлой и яркой между ребят в черном облачении, как белое движущееся пятно в непроницаемом мраке. При условии, если завтра мне действительно станет лучше, неотлагательно расспрошу о ней. Люк, который, насколько я могу судить, забился сном, должен знать, что с ней произошло — в Норе он проживает уже второй год, а Касс проходила тестирование в прошлом. Хоть они и невзлюбили друг друга с первого взгляда и разговаривали всего лишь раз, но они могли пересекаться в Департаменте-2 и Люк, что вполне возможно, может быть в курсе ее первоначальных здешних дел.

Почувствовав, что могу свободно шевелить конечностями, осторожно, стараясь не совершать резких движений, переворачиваюсь на бок и запоздало осознаю, что лежу без штанов, в теплой большой кофте. Сгорая от непроизвольного ребяческого смятения, потому что Люк, я в этом полностью уверена, видел меня нагой, заглядываю под одеяло.

— Возможно, ты не заметила, но твоя одежда до нитки пропиталась кровью, поэтому я вынужден был тебя отмыть. — спешит оправдаться Люк, а я наивно полагала, что он спит. Прикасаюсь к волосам — они тоже начисто сполоснуты. — Можешь не благодарить.

Глава 11. Сезон охоты объявляется открытым!

— Просыпайся, Маверик. — ласково бормочет Люк мне на ухо, наклонившись так низко, что уперся в левый висок носом. — Вставай, сколько можно спать!

— Что случилось? — сонно ворчу я, когда он, навалившись, стискивает меня в объятиях.

— Идем на обед. — продолжает бурчать он. — Собственно, мне все ровно, но для тебя это важно.

— Я не хочу. — отказываюсь я, подсунув руку под голову. Не верится, но мой язык уменьшился до нормального размера, и я снова могу членораздельно говорить. — Люк, я честно никуда не хочу идти.

— Мне жутко нравится, как ты произносишь мое имя, а делаешь ты это очень редко.

— Это неправда. — слабо возражаю я. — Хорошо, я постараюсь называть тебя по имени почаще. А теперь можно я еще поваляюсь?

Надеясь, что Люк даст мне еще пару минут отлежаться, тяну одеяло к подбородку. Но он садится на край кровати и нагло стягивает его с меня.

— Маверик, что за дела? — сердится он. — Вставай уже!

— Не отступишь?

— Нет.

— Какой ты назойливый! — тушуюсь я от раздражения. — Ладно, — и вынуждено соглашаюсь. — Сейчас.

Несмотря на ощутимую усталость в руках, каменную тяжесть в животе, и острое нежелание просыпаться, сажусь. Вчерашний вечер был необычайно ужасным, но выбросить воспоминания из памяти нелегко. Громила Хонор, кровавый поединок, завершающая нотка от Фрэнка — роковой выстрел в Трикса, я выхожу из клетки, теряю сознание, затем вижу Люка, хлопочущего надо мной, обрабатывая побои. По запомнившимся болезненным ощущениям, мое лицо превратилось в нечто кровавое и, думаю, пока раны заживут, пройдет не менее трех недель и останутся шрамы. Но вдруг осознаю, что я улыбаюсь и мне совершенно не больно.

Щепетильно ощупываю свое лицо и не верю ощущениям, ибо мне кажется, что кожа мягкая и ровная, нет рубцов и ран, а отеки бесследно исчезли.

— Все отлично зажило. — молвит Люк.

— Правда?

Люк, подтверждая, кивает.

— Я предупреждал, что будешь, как новая.

С благодарностью обнимаю его. Люк смеется, но едва я отдаляюсь, он омрачается.

— Я не думала, что так быстро. Спасибо. Что бы я без тебя делала!

— Если бы не я — тебя бы здесь не было. — грустно роняет он.

— Не выдумывай! Это мой сознательный выбор. Тем более, когда-то это все закончится, и мы вернемся к настоящей жизни. А разве жизнь не испытание? Да и еще похуже этих будет. Но ты же не станешь корить себя за то, что мы вообще живем, правда?

— Но ты не должна проходить тестирование. — неумолимо стоит он на своем. — Сегодня начнется последняя проверка, и ты увидишь, что я не зря сожалею.

— Что-то серьезное? — спрашиваю я, готовясь к самому худшему.

— Охота. — глухо отвечает он.

В памяти сразу всплывает разговор с Каей. Я четко вижу ее покрытые уродливыми, тщательно скрываемыми рубцами руки и шею. Она упоминала о кипящем озере и сколоченную арену над ним, с которой свалилась в обжигающую воду, а Люк ее вытащил. Скоро состоится еще одно бессмысленное испытание, где погибнут невинные люди. А ведь жизнь — это не безделушка, с которой можно поиграться, сломать и выбросить, но многие об этом забывают.

Наверно, проверки будут продолжаться до тех пор, пока не умрут все. Может в этом весь смысл? Нас попросту истребляют, и Охота будет обычным отловом с неисчислимым количеством жертв?

— Зачем еще охота? — протестую я во весь голос. — Для чего? Вчера погибло столько народу…

Знаю, Люк к их гибели не причастен, и я зря вымещаю на нем накопленную злость, но я не могу остановиться. Меня изнутри разрывает лютая тоскливая злоба — погибают ни в чем невинные ребята, а я бессильна и слабая, чтобы что-то изменить и остановить.

Некоторые чувства невозможно сдержать, даже сохраняя их под давлением. Они неизбежно вырвутся наружу, потоком обжигающей лавы.

— Сколько у нас времени? — осведомляюсь я, боясь услышать ответ.

— До вечера. — медлит Люк.

— Так мало? — изумляюсь я. Всего лишь пять часов… У нас осталось только пять часов! А не продолжительная, размеренная счастливая жизнь, как мы того хотели. — Не отходи от меня ни на шаг, мы должны провести их вместе.

Люк улыбается, а у меня слезы наворачиваются на глаза. Наделав полным-полно роковых глупостей, теперь я сожалею практически обо всем. Но все можно, если не вернуть, то исправить. Я должна наконец-то признаться Люку, что пришла с ним попрощаться в день его отъезда и видела его на площади, он стоял совсем близко. Возможно, признание — все, чем я могу отблагодарить его за бесконечное терпение, верность, за его безвозмездную заботу и защиту. Но, понимая весь ужас происходящего, не могу выдавить ни слова, будто язык проглотила. Люк обнимает меня и целует в макушку.

Невольно приливающие мысли об Охоте вызывают во мне необоримые приступы страха. Я не должна ему поддаваться, ведь вся наша жизнь — испытание. И, чтобы продвинуться, как можно дальше, нужно бороться. Нет, я не могу сдаться в самом начале. Я не могу сдаться вообще! Люк выжил, я постараюсь ответить ему тем же.

— Ты справишься. Ты сильная. — утверждает он. — Я уже говорил тебе это, помнишь?

— Я — не ты, Люк. — противоречу я, поникнув.

— Ты расправилась с Триксом и способна не большее. Ты всего лишь недооцениваешь себя!

— Откуда тебе знать, что я могу?

— Маверик, — произносит Люк тихо, но убедительно, — я видел. И ты научила меня бороться.

— Что за бред ты несешь, Люк? — недоумеваю я. — Как я могла тебя чему-то научить? А главное, когда?

— Когда мы нарушали законы, выходили на площадь и, когда ты ругала меня за то, что я хотел сбежать.

— Надо было убегать с тобой, и тогда бы мы не торчали здесь, ожидая тестов, как подопытные кролики! И плевать, если за Дугой никого и ничего нет, мы бы выжили! Разве мы не это здесь делаем? Выживаем, даже времени перевести дух нет. — подвожу я итог зашедшего в тупик разговора. — Извини, мне нужно умыться.

Приняв теплый душ, наряжаюсь в приготовленную Люком одежду. А затем, сидя в тягостном безмолвии, он заплетает мои волосы в колосок, и мы спускаемся в полупустую столовую, где за нашим столом — кроме меня и Люка — разместились еще три знакомых человека: Луи, Мередиан и Эббигейл, изборожденное глубокими царапинами насыщено-синее некогда прелестное лицо которой опухло до пугающей неузнаваемости.

За соседними столами каждое второе место — пустое. Это означает, что вчера умерло более двухсот ребят. На миг ощущаю опустошающую и неопровержимую уверенность в том, что они никогда больше не займут свои места; для них проверки бесповоротно закончились, как и их короткая жизнь.

Меня распирает от неукротимого гнева. Как можно убивать так много людей одним махом? Почему это затянувшееся кошмарное, безжалостное уничтожение никто не остановит?! С каждым новым испытанием павших становится все больше и больше. Сколько тогда человек останется после Охоты? Пятьдесят? Двадцать? Или десять? Я напрочь отказываюсь верить в то, что проверки созданы с благим намерением. Нет, власть уничтожает голодные рты и миролюбивый народ с определенными намерениями, жаль, что они пока что мне неизвестны. Но я обязательно выясню, в чем состоит злой, кровавый умысел, если выживу, конечно.

Отбыв короткий напряженный обед, мы возвращаемся в теплое, уютное жилище Люка, где чувствую себя почти как дома. Он всячески пытается меня подбодрить, хоть настроение у меня еще, куда ни шло, вопреки неожиданно напавшей нервной трясучке. Мы дурачимся, как безбашенная мелкота, и на недолгий период я вовсе забываю, что ждет меня впереди. У нас даже выпадает три великолепных момента, когда можно смачно и жарко поцеловаться, Люк ведет себя весьма странно, точно бессовестный негодяй, отворачиваясь, когда я пытаюсь чмокнуть его в нежные губы.

— Ну, пожалуйста! — жалостливо хныкаю я, взобравшись на него. — Иначе закусаю.

— Попробуй! — смеется он, перекатываясь на меня.

— Осторожно, — прошу его я, потирая заболевшее место возле сердца, — ты мне кое-что прижал. Со мной что-то не так? Почему ты не хочешь?..

— Ты прекрасна и я тебя люблю, очень-очень. — говорит Люк серьезно. — Но нам нужно еще повременить. Прости, раз огорчаю тебя. И тебе будет весомый повод вернуться с проверки.

— Что, если?..

— Нет, Харпер! Я запрещаю тебе думать о грустном. Устреми взгляд к новым свершениям и к счастливому будущему.

— Оно у нас будет?

— Несомненно. Я тебе обещаю.

Вечер подкрадывается незаметно. Все, кто остался в живых после боев в клетке, скапливаются в Норе, точно как реки втекают в море. Аарон Селестайн, прибывшая в подземное обиталище в сопровождении верных и неотвязных спутников, вот-вот объявит о начале последнего испытания. Я, сосредоточившись, внимательно их слушаю.

Первым берет слово Форд. Он басит недолго, в основном о предстоящем тесте, как о самом важном и решительном этапе подготовок. Он указывает, что настоящие борцы и защитники страны должны пройти все уровни подготовки и лишь после считаться полноправными заступниками.

Я не понимаю, в какой момент борьба за жизнь стала подготовкой!

После Форда говорит Аарон Селестайн:

— Менее недели вы находитесь в Департаменте-2. Вы прошли через три основных испытания, позволившие нам выделить сильнейших и достойных пойти дальше. А мы проверили ваши главные качества. Наша система тестирования выстроена так, что мы до составляющих вычислили ваш уровень развития. Это означает, что мы узнали ваши сильные стороны — ваши способности. Благодаря хлопотливо разработанной нами, самой точной системы тестирования, сейчас вы стоите здесь, передо мной. И я бесспорно рада видеть знакомые, счастливые лица. — Зрители беззаветно хлопают. — Хочется сказать несколько слов об этой системе. — изрекает Аарон Селестайн, ухмыльнувшись. Ее голос будто заполняет всю Нору. — С ее помощью мы закладываем прочные основы мироустройства. Она, как утвержденная обязательной, позволяет и позволит в будущем пройти человечеству через бурные события и уберечь наш мир от масштабных потрясений и разрушений. Система тестирования выделяет сильных, то есть равных друг другу. Мы больше не соперничаем, не вступаем в борьбу, выясняя, кто кого поборет, потому что мы уже прошли этот уровень. Мы все равные, достойные. Система доказала свою эффективность, а ее результаты всегда соответствуют действительности.

Аарон Селестайн вещает ровно, не допуская малейших запинок. Стоя на третьем этаже, смотрю на ее вцепившиеся в поручни побелевшие руки.

— Ранее возникающие разногласия по отношению к гуманности испытаний, и программе «Сегрегация» в целом, являются безосновательными. — продолжает Селестайн. — Никогда и не предполагалось, что все сойдутся в единомыслии. Все, что делается согласно программе «Сегрегация» — законно. — Выражение лица Селестайн меняется: она натянуто улыбается, будто увидела что-то неприятное, но свою неприязнь она всячески пытается скрыть. — Я прошла через все испытания, и как видите, успешно. Я не сомневаюсь в их неправильности. Они основаны на естественном отборе, где право на жизнь получает сильнейший. А это означает, что испытания являются единственно правильными. Не будет этих программ — мир захлестнет хаос, он погрузнет в безумстве и в неразберихе, в борьбе и в смертоносных войнах. Каждый с помощью оружия будет доказывать, что он сильный. В таком мире не будет места совместной работе, демократии, миру, равенству и свободе. В таком мире не будет ни человека, ни народа, ни государства! — восклицает Селестайн, после чего присутствующие аплодируют. Вскоре восторженная публика утихает, и Селестайн продолжает: — С их помощью мы утверждаем равенство, стабильность и железную волю к миру. Отсутствие программ в старом мире привело его к трагическим последствиям — к деградации, а не к прогрессу, к которому они якобы стремились. Мы же исправляем их ошибки. И мы ни за что их не повторим.

Люк заворожено смотрит на дно Норы, при этом его дыхание замедлилось. Что такого важного он высматривает? Меня же удивляет реакция зрителей: они бурно и хвалебно реагируют почти, что на каждое изречение Селестайн.

— Жизнь старого мира была полностью разрушена. — частит Селестайн после недолгой паузы. — Вместо торжества демократии они получили продолжительный всплеск насилия и нищеты, а права человека ни во что не ставились. Смерть — их плата за самоуверенность в исключительности; за то, что они не приняли программы, которые могли бы их спасти. Отыскав и объединив самых сильных; направив их потенциал и умы в едином правильном русле, они могли бы избежать войн, соперничества и постигшего их краха. Понимая это, мы не можем лицемерно и безответственно выступать против работы программ и их дальнейшего применения. Ради нашего светлого и мирного будущего завтра, вы пройдете последнее испытание. Это будет трудное и самое продолжительное состязание за жизнь. Должна сказать, что пройдут его только необыкновенно сильные и выносливые. И только вам решать, кем вы являетесь. Разве не так?

Нора снова взрывается рукоплесканиями.

Лица некоторых ребят расплываются в блаженстве. Мне кажется, что они действительно искренне поддерживают Селестайн. А некоторые и вовсе поддакивают ей. Ведь в самом-то деле, программа «Сегрегация» — ужасная вещь, созданная кем-то, чтобы отнимать невинные жизни. Но, видимо, это уже мало кого волнует. Возможно, их взгляды и убеждения круто изменились после суггестии. А, возможно, они об этом никогда не задумывались.

Аплодисменты не стихают. И Аарон Селестайн поднимает обе руки, мол, достаточно.

— Что ж, этот долгожданный момент настал. — замысловато усмехается она. — Сезон охоты объявляется открытым!

Аарон Селестайн отходит от края замкнутого балкона и, перекинувшись несколькими фразами с Фордом и Фрэнком, удаляется. Ее провожают похвальными возгласами.

Никак не вникну: началу последнего теста ребята радуются по своей воле или подчиняются тому, что им внушили? Они что, не понимают, что через несколько часов, в лучшем случаи через несколько дней, большинство из них умрут? И я не исключение. Осознание близкой смерти приводит меня в немой ужас.

— Пошли. — говорит Люк.

Спустившись на дно Норы, направляемся в комнату отдыха. Люк, собрав Луи, Мередиан и Эббигейл, сообщает, будто тот, кто первым доберется до Скалы — остановит Охоту, то есть наше основное задание состоится в том, чтобы добраться до завершающей точки, именуемой Скалой.

— Но для этого вам нужно выжить в первые часы. — настоятельно рекомендует он. — И добыть оружие. Это сделать будет не просто, но оно спасет вам жизнь.

— Пока кто-то не остановит? — с опозданием переспрашивает Мередиан. — А если никто не дойдет до этой Скалы, что тогда? Нас просто перебьют?

— Тогда Охота не закончится, пока не умрет последний. — сдержано отвечает Люк, а девушка пунцуется бледнотой.

Дав еще пару важнейших советов, Люк уходит.

Переодеваюсь в стандартную форму, выданную специально для последнего испытания. Темные штаны и футболка сшиты из тонкой ткани, ботинки на толстой мягкой подошве и куртка с капюшоном. Застегнув молнию и дополнительные лямки, ловлю на себе укоряющий взгляд Эббигейл. Догадываясь, что Четыре с несвойственной ей завистью и заплывшими глазами рассматривает мое исцелившееся за ночь лицо, я отворачиваюсь. Сажусь на кровать и собираюсь духом. В голове то и дело вертится, как волчок, голос Селестайн и инструкции Люка: добыть оружие и как можно скорее добраться до Скалы. Надеюсь, что тестирование не затянется надолго.

Вернувшись, Люк в неизвестном направлении уводит сначала Луи, потом Мередиан, а за ней Эббигейл. Но прежде, чем сопроводить меня, он садится напротив, берет мои руки в свои, и, всматриваясь в меня так, что мне становится крайне неловко, произносит:

— Если ты не вернешься, я сочту это за предательство. А предательства я тебе не прощу.

Я иронично усмехаюсь. Естественно он шутит, ведь я не вернусь — не прощать будет некого.

— Я серьезно. — настаивает Люк. — Ты не можешь не вернуться, у нас намечена еще куча непреложных к выполнению, невероятных дел, а воплотить их в реальность мы сможем только вместе.

— И когда ты успел набросать план нашей совместной жизни? — удивляюсь я.

— У меня было достаточно свободного времени.

— Понимаешь, от меня мало что зависит. Я тебе ничего не обещаю.

— Но ты постараешься?

— Не знаю.

— Ради меня. — с горечью улыбается Люк. — Знаю, ты проходишь испытания — в этом моя вина, но ты не имеешь права сдаться.

— Сколько можно, Люк! — возмущаюсь я. Безусловно, я много раз задумывалась над тем, почему мы не убежали, а ведь мы могли, имея сотни возможностей. Но я не виню его за то, что прохожу свирепые проверки, по той прозаической подоплехе, что мы живем не в то время, и находимся не в том месте, как хотелось бы. Это же проще простого!

— Мы не можем убежать и бросить тех, кому мы нужны. — на той же меланхоличной ноте продолжает Люк. — Ты ведь меня ни за что, не бросишь, когда я в тебе буду особенно нуждаться?

Смотрю на него во все глаза, не понимая, о ком он говорит.

— Никогда, но кому мы нужны? — уточняю я, но он молчит, как попавший в плен партизан. Я подозреваю, что затевается нечто весьма неладное. — Что происходит?

— Узнаешь, когда вернешься.

— Нет, скажи! Это важно, да?

— Доложу, когда вернешься. — повторяет он.

Совершенные мною многочисленные попытки расспросить на, что намекает Люк, проваливаются с треском. Но я продолжаю, наивно полагая, что он расколется, упрямствовать, и, когда мы идем сначала в Нору, а затем сворачиваем к лифту, я упираюсь, как самонадеянный осел, лишь бы он договорил начатое.

На бесшумном подъемнике движемся практически неощутимо, но перед тем как выйти в освещенный прикрепленными к каменным стенам длинными лампами мрачным подземный сводчатый коридор, где затхнулся сырой воздух, Люк сжимает меня за руку, и ведет меня в самый конец тоннеля. Остановившись напротив едва отличимой от стены двери, он поворачивается и теплыми ладонями касается моего лица.

— Я буду тебя ждать, Харпер Маверик. — молвит Люк, приставляя свой лоб к моему.

— Всегда?

— Всегда.

Через силу улыбаюсь. За три недели до отъезда Люк нашептывал мне, что будет меня ждать. Я спросила его: «Как долго?», — он ответил: «Всегда». Я посмеялась, невзначай бросив, что он забудет меня на второй же день. Он обиделся и не говорил со мной три мучительных часа. Тогда, я еще не знала, через что он пройдет, чтобы в этот момент обнять меня. Кажется мне, что настоящая любовь не умирает, даже под тяготой длительного расставания.

Раздается три продолжительных сигнала, яркий свет ламп мигает, чередуясь с красным, и массивная дверь напротив с грохотом раздвигается, впуская внутрь прохладный вечерний воздух с удушливым запахом гари. Я еще раз обнимаю Люка так крепко, как только могу и отступаю, не сводя с него взгляд. Я счастлива, что он у меня есть и мне, кроме него, больше никого не надо.

Выхожу в гудящую темноту, рассекаемую лучами зажженных прожекторов, установленных высоко в небе. Ставни закрываются.

— Маверик, беги и не оглядывайся. — напоследок подсказывает Люк. — Слышишь? Ни за что не останавливайся!

Поворачиваюсь и прозреваю, ведь к превеликой неожиданности, нахожусь между двух высоких стен, а в конце длинного прохода, будто пляшет огонь. Но толком ничего разглядеть не удается. Для небольшого костра, слишком большое пятно и языки пламени вздымаются чересчур высоко. Густые тучи едкого дыма, темным полотном густо затягивая звездное небо, поднимаются в высь. Слышно потрескивание горящих веток и наводящее страх подозрительное бульканье.

Сквозь мрак и чудовищное химическое зловоние пробивается свет фонарей, которые установлены на высоченной стене. И это наводит меня на смелое, почти что фантастическое, предположение: я за Дугой? Вот, наконец-то я оказалась на «другой стороне». Я уже почти забыла то трепетное ощущение легкости и свободы, которое испытывала, покидая Богем. Вот бы ощутить их снова! Но не тут-то было, я цепенею от страха. Что мне делать? Люк приказал бежать. Но зачем и куда? А еще он посоветовал добыть оружие? Но где?

Раздается громкий, глухой, вибрирующий и одновременно глубокий удар барабана, через три секунды — второй. Звук расходится волной и, будто невидимой колышущейся пленкой накрывает собою весь департамент. Проходит еще три секунды, снова разносится удар, а бухающее сердце обрывается в такт.

Бетонное покрытие под ногами по всей длине коридора раскалывается пополам, образуя глубокий желоб. Происходит кое-что непонятное: широкая канава наполняется густой черной жидкостью, которая воспламеняется у подножия Дуги. Пламя вздымается выше стен, и неестественно знойное дуновение обжигает кожу. Нужно бежать, иначе от меня останется горсть пепла и то, вряд ли. С усилиями поднимаю ногу, отрывая подошвы обуви от липкой субстанции черного цвета.

Еле-еле двигаюсь с места. Кажется, я залипну в этой клейкой смрадной жиже и сгорю заживо. Шаг, второй… Из-за очередного прокачивающегося удара барабана внутренности обрываются. Подозреваю, что барабанит неспроста, вполне возможно, таким образом отсчитывают время к переломному моменту, или вроде того. Незначительно ускоряюсь, но незнающий пощады огонь нагоняет меня — еще немного и поглотит.

Липкая жижа позади вспыхивает с новой силой. Чтобы не потерять ни одной драгоценной секунды, что есть мочи бегу, не оборачиваясь.

До конца коридора остается около половины дистанции. Воздух изрядно накаляется. Удар — и последовавший за ним пронзительный крик заставляет меня содрогнуться. Должно быть, здесь полным-полно подобных кошмарных проходов, и кто-то уже попал в безжалостные объятия пламени, оказавшегося намного проворнее своей жертвы. Снова долетает ужасающий вопль, исток которого находится значительно дальше.

На секунду представляю, как кто-то сгорает заживо и какую адскую боль при этом испытывает. А потом замечаю, что я двигаюсь быстрее, чем прежне, ибо страх подгоняет.

Удары барабана учащаются.

По мере приближения к концу коридора открывается вид на огромную долину, где на ровной песочной поверхности, между немногочисленных высоких деревьев, горит около десятка больших костров и еще столько же маленьких, а в самом центре стоит здоровенный камень. Но Скалой, о которой говорил Люк, его не назовешь.

Дробь снова учащается. Видимо, время заканчивается. Мне гораздо легче передвигаться, словно смоль стала водянистее. Немного поднажав, мне сложно притормозить у круто обрывающегося края — проход заканчивается крутым обрывом, высота которого составляет, примерно, метров двадцать. Прыгать чересчур опасно. Оглянувшись, осознаю: на принятие решения, как поступать, у меня имеется не больше десяти секунд.

Выдвигаясь немного вперед, и справа вижу испуганную Эббигейл, смотрящую на меня так, будто я должна подсказать, что ей делать дальше. Но в этом и заключается банальная заковырка — я сама не знаю. Однозначно и безотлагательно необходимо прыгать, ибо смоль из желоба струится вниз тонким ручьем, но считанные минуты внизу образуется большая лужа, загорится, и тогда мы попадем прямо в нее — и нам не спастись. Поэтому раздумывать — больше нет времени.

Взглянув на Эббигейл, отталкиваюсь и прыгаю. Еще немного сомнений — и меня бы сожрал огонь.

Невидимый поток зноя подхватывает меня и мне кажется, что я лечу, как мыльный пузырь. Но в следующий миг я падаю на твердую, усыпанную острыми камнями, поверхность и кубарем стремительно кочусь вниз. Безуспешно пытаюсь ухватиться за, торчащий из земли толстой прожилкой, корень, но из-за острой боли почти не чувствую избитых в кровь рук и не могу сжать пальцы.

Перестав катиться, секунды три лежу неподвижно — первые ощущения более чем ужасные, будто я снова в клетке и меня избили. Разлеживаться подолгу некогда, ведь опасность не миновала. Еле-еле подвожусь — жутко болит правая рука. Прорабатываю пятерню — колющая боль только усиливается. Ко всему мне только закрытого перелома или трещины не хватало.

Из многочисленных коридоров выпрыгивают ребята, некоторые охвачены огнем, и напоминают живые факелы. Воняет жареным мясом, наверняка, человеческим — желудок выкручивает, а горло подпирает желчная тошнота. Эббигейл приземляется подле меня, и, поднявшись, осторожными движениями стряхивает прилипшую к одежде грязь — у нее порвана коленка правой штанины и рукав куртки. Четыре обнадежено смотрит на меня и что-то невероятно тихо, так что ничего не разобрать, говорит.

С дурным предчувствием прислушиваюсь к учащающейся барабанной дроби удары — она резко стихает. Тишина наступает такая, что я слышу участившееся глубокое буханье своего сердца. Отсчет времени окончен, а непонятное бульканье, словно кипит вода, усиливается. Поток горящей смолы из одного из желобов обрушивается и хоронит под собой парня из «красных» — он яростно вопит от боли.

Отходя, смотрю на свою канаву, из которой недавно пришлось спасаться. Надо мной повисает черная лавина густой жижи. Дыхание перехватывает. Беги! — приказываю я себе мысленно. — Беги!

Незаметно для себя оказываюсь на безопасном расстоянии от места, где я стояла миг тому — именно туда обрушивается поток дымящейся смоли. На меня попадает несколько прожигающих костюм и плавящих кожу капель. Мне больно, словно я притронулась к раскаленному железу. Но, если бы я не ушла, то меня бы полностью захлестнуло и прожгло до костей. Да и от костей ничего бы не осталось. Я еще легко отделалась.

Держась за больную руку, стремглав мчусь к центру долины. Сзади звучат душераздирающие крики и мольбы о спасении.

Меня обгоняют перепуганные, не сознающие себя от ужаса, ребята. Спешу за ними. Необходимо как можно быстрее покинуть широченную впадину, напоминающую глубокую чашу и наполняющуюся кипящей жижицей. И тут-то до меня доходит: долина — это огромный сосуд, который, вероятнее всего, заполнится смолью до краев.

— Стой! Остановись! — слышу я дрожащий голос Эббигейл. — Пожалуйста, Харпер!

Оборачиваюсь. У девушки, которая держится за правую ногу, и, чтобы продвинуться дальше, переставляет ее руками, заплаканное лицо.

— Помоги мне, пожалуйста. — плачет Четыре. — Пожалуйста!

Кипящая смоль растекается, утолщающимся слоем устилая поверхность. И эта же черная жидкость подтекает к ногам Эббигейл.

Я достоверно знаю, как помочь Эббигейл. Но у меня закрадываются предательские сомнения, смогу ли я это сделать. Скорее всего, у Четыре перелом ноги, а у меня ушибленная рука и я не могу ею даже подсобить. Мы не сможем уйти далеко. Но я должна сделать хоть что-то, а не стоять, как прикопанная! Ибо я единственная осталась позади. Почему я все еще не бегу к Четыре? Мне ничего не мешает, но мне проблематично сдвинуться с места — ноги, будто не слушаются. Со мной определенно что-то не так… Ступни Эббигейл скрываются в обжигающей субстанции — Четыре с неимоверными усилиями ступает вперед, чтобы приблизиться ко мне.

— Пожалуйста… Пожалуйста, Харпер, помоги! Умоляю тебя! Помоги! — в безнадежности рыдает девушка.

Ее крики меня опустошают. Впервые слышу, чтобы кто-то настолько яростно кричал.

Мчусь к Эббигейл. Нас разделяют примерно десять метров, но уже поздно, я слишком долго колебалась. Смоль подбирается ко мне, окружает костер слева и воспламеняется. Огонь распространяется по всей черной поверхности и поднимается по одежде Четыре. Эббигейл застряла в безысходности, в ловушке, из которой, к сожалению, невозможно сбежать. Она, как островок в просторном море, окружена зловонной жижей и к попавшей в смертельный капкан девушке не подступить.

— Нет!!! — Яростно крича, Эббигейл пытается потушить загоревшуюся на себе одежду. — НЕТ!!!

С горечью понимаю весь ужас сложившейся ситуации. Что же я наделала?! Через меня в страшных муках погибает добрейший человек, проявивший ко мне каплю внимания. Не могу больше ее слушать, сердце от щемящей боли разрывается. Четыре не спасти. — убеждаю я себя, подавляя упреки пробудившейся совести. Но это по моей вине ее больше никогда не увидят сестренки и родители, и она никогда не познает простого человеческого счастья, заключающего в житейских мелочах. Если бы я не раздумывала, а просто бросилась к ней — мы хотя бы попытались выкрутиться из развившейся западни.

Не смотря на острые колики в поврежденной руке, закрываю уши и шагаю к центру долины. Притормаживаю и снова двигаюсь, а через, приблизительно, метров десять оборачиваюсь и вижу: обгорелое тело Эббигейл подламывается и утопает в пылающей жиже. Я не сдерживаю слез.

Как я могла бросить Четыре? Бедная Эббигейл… Она не должна была закончить свою жизнь здесь и именно так. Для смерти есть время и место, но оно не здесь. Нет. Это самое ужасное место из всех. Дома Эббигейл ждет родня, по которым она скучала, и хотела, как можно раньше к ним вернуться. Но я предала ее, не вытащила ее из опасности.

Никогда прежде я не бросила бы человека попавшего в беду. Что со мной случилось? Почему я позволила умереть Четыре? Неужели моя нерешительность действовать — это коварные последствие суггестии? Эббигейл больше нет и ее не вернуть, и я ненавижу себя за это, презираю. Если каждое сомнение оставляет памятный кровоточащий шрам на сердце, тогда мое изрезано вдоль и поперек. Я не знаю, что я за человек и человек ли я вообще, после этого. От сумбурных мыслей меня лихорадит, к тому же я продрогла до костей.

Смоли прибивает непомерно быстро и много. Уцелевшие ребята ушли довольно далеко и, полагаю, мне тоже нужно поспешить, чтобы их догнать.

Прибавляю шагу. Возле стоящего камня в центре долины собралась немалая толпа. Звучит ругань, кто-то дважды стреляет, и рассерженная ватага смешивается — ребята затевают драку. Наверное, возле камня было ружье. Я могла бы за него побороться, но не с больной рукой.

Обхожу два небольших костра и спешу к постепенно густеющим деревьям, растущим на откосе. То бегу, то иду, как позволяют силы. Парень и девушка из Пауков (я запомнила их еще с Клетки), обгоняют меня, а за ними поспешают еще человек двадцать. Они благоразумно оставили тех, кто продолжает спорить за оружие.

Едва девушка из Пауков продвигается по рыхлому склону дальше всех остальных, как что-то громко взрывается и ее откидывает с такой мощью, что она падает в пяти шагах от меня. Ее одежда изодрана, а тело покрылось глубокими рваными ранами и осколками. Дерево, возле которого она проходила мимо в момент взрыва, вырвалось с корнями, будто гигантский силач выдернул его из почвы. Я уверена в том, что она наткнулась на ловушку.

Два с половиной года я ходила за Дугу, и не угодила ни в одну. Конечно, дело было в ясную пору суток, а не настолько темной ночью, как эта. Но, думаю, я смогу обнаружить даже хорошо замаскированную ловушку и отключить ее.

Разносится еще один взрыв и напротив, спускаясь в долину, мчится десяток испуганных ребят. Но, заметив образовавшееся кипящее озеро смоли, они, в растерянности, останавливаются. Я догадываюсь, о чем они, озадачено переглядываясь, размышляют: идти по утыканному смертоносными капканами и силками склону или свариться заживо? По-моему, выбор очевиден.

Самая ужасная смерть та, о которой не мечтаешь и, которою не загадываешь.

Хоть медленно, но двигаюсь вперед. Земля сырая и всплошь укрытая слепившимися чешуйками опавшей листвы. Один неверный шаг — и меня разорвет на куски. Стараясь быть крайне внимательной, присматриваюсь к стволу каждого дерева. Обычно, в коре дерева вырезают небольшую дырку и ставят туда лазерный датчик размером с горошину. Ничего что он крохотный, как крупинка града, но его тонкий луч намного острее ножа и опаснее пули.

Продвинувшись на метров пять, замечаю один у самой земли. Оказывается, ночью датчики светятся, но лампочка совсем маленькая. Чем выше поднимаюсь, тем больше их нахожу. И едва не натыкаюсь на тонкую жилку, натянутую между двух деревьев. Она разорвется — и сработает мина. Видимо, девушка из Пауков именно так подорвалась.

Сзади пролегает добротная середина склона. Смоль толстым пластом заполнила четверть долины. Дышать нет чем — едкий дым, точно как густой туман, окутывает все вокруг. Мне осталось совсем немного, но ноги вязнут по косточки и скользят, жизненно важные силы со скоростью молнии исчерпываются. Громыхает мощный взрыв позади, еще один и еще… Я припадаю к земле — над головой пролетают, похожие на горящих птиц, смоляные брызги и острые, точно ножи, обломки древесины, от которых огонь переносится на деревья и воспламеняется одежда некоторых ребят. Они мечутся в панике. У парня справа — он лежит в метре от меня — пылает спина. Полымя перебрасывается на его шею, волосы и одновременно ноги. Он горит, как спичка, орет во всю глотку и безвольно катится вниз, прямиком в смоляную жижу. Ужасная смерть.

Бегу вверх, что есть сил. Поскорее бы уйти из-под этого непрекращающегося огненного дождя. Вдруг передо мной падает дерево. Была бы я этот момент немного выше того места, где сейчас стою, меня бы накрыли огромные полыхающие ветки. Перепрыгнув через ствол, продолжаю взбираться по откосу. Силы совсем иссякли, но останавливаться нельзя. Отдышусь, когда выберусь. Деревья, будто бы их заранее подсекли, падают один за другим, хороня под собой не заметившую угрозу девушку и парня.

До верха остается совсем немного. Подъем становится более крутым, и я помогаю себе руками. Правая рука ноет, но уже не так сильно. И это хорошо. Наверно, я просто сильно ее ушибла, и надеюсь, к утру боль окончательно исчезнет.

Хватаюсь за край обрыва, подтягиваюсь и забираюсь на ровную, укрытую зеленою травой, поверхность. Отползаю как можно дальше и ложусь, раскинув руки — непродолжительный отдых мне не помешает. Смоль в долине громко и зловеще булькает точно, как у меня в животе.

Приторный запах зелени, который я жадно вдыхаю, немного успокаивает. На миг кажется, что происходящее всего лишь страшный, быстротечный сон и стоит щелкнуть пальцами, как он закончится. Но кошмары преследуют даже в реальности, ибо доноситься оглушающее бабаханье, возвращая меня в суровую действительность. Судя по звенящим из долины крикам, не все ребята выбрались.

С трех сторон, высоченным серпом, меня окружает густой лес. Десяток темных фигур исчезает в дремучей роще. Ночь. Темно, хоть в глаз ткни, и никто не увидит, кто это сделал. В близлежащем лесу точно ничего не разглядеть, и идти туда крайне опасно. Наверняка, там полным-полно ловушек, силков и поджидают новые опасности. Ко всему я до предела изнеможенна. Рука и ноги болят. Мне необходимо хоть чуточку перевести дух.

Помогаю трем ребятам выкарабкаться из долины. Затем, кое-как отчистив ботинки от смоли, ищу место для ночлега. На дерево мне не забраться и не только из-за ушиба. Если во сне нагрянет угроза — я не смогу быстро спуститься и удрать, попросту грохнусь вниз и убьюсь. Нужно подыскать пустующую медвежью берлогу или логово другого крупного зверя, ведь в заячью норку мне никак не втиснуться.

Пять минут блужданий приносят свои плоды, потому что я останавливаюсь у большого, коренастого дерева, под которым есть немного пространства. Собираю более-менее сухие листья, покрываю ими землю под сводом плотного сплетения и залезаю в тесное логовище. Хоть какое-то укрытие, радуюсь я. Лежу, скрутившись, как зверек. Мне зябко — из-за промозглой сырости пробирает лихорадочная дрожь. Воздух тяжелый и удушливый. Не знаю, на долго ли меня хватит, ибо я уже отключаюсь. С утра, как очнусь, во что бы то ни стало, займусь поиском Скалы.

Глава 12. Сожжение

Хрусь. Неподалеку влажно хрупает валежник, безотчетным сполохом прорываясь сквозь неглубокую тревожную дремоту. Открываю глаза. Интересно, сколько я беззаботно, проявив небывалую раньше неосторожность, спала? Утренние птицы заливаются разными веселыми голосами. Видимо, уже рассветает.

С противоположной стороны необъятного дерева шуршит хворост. Кто-то медленно подступает — я настораживаюсь, но не шевелюсь и на мгновение задерживаю дыхание, потому что малейшее движение создаст шорох и меня тот час же обнаружат. Хорошо, что я не залезла на само дерево, как задумывала сначала, но к счастью благополучно отказалась от этой опрометчивой идеи, а под низом, в ямке, меня трудно заметить: хаотично переплетшиеся корни и одежда почти одного цвета. А на виду я была бы легкой мишенью: ни спрятаться, ни убежать. Но полной уверенности у меня нет — укрылась я не совсем надежно: обогнув дерево, меня все-таки можно заметить, естественно, хорошо приглядевшись. А ведь не стоит надеяться и расслабляться, что у охотящегося на меня посланника, — а, может быть, и вовсе случайного забредшего сюда существа, — плохое зрение и он, не заметив меня, пойдет дальше, ибо все может обернуться лихом, когда не готов бороться. Всегда нужно держать хвост трубой и тогда уж точно еще немного протянешь.

Снова трещит лесной сушняк, и приближаются совершаемые неизвестным шаги. Кто-то топчется на месте. Наверно, изучает заросшую непроходимой чащей местность. Вытягиваю голову, что посмотреть, где остановился незнакомец, при этом сердце колотится от обволакивающего страха и дыхание учащается. Кто бы это ни был, еще немного и он точно меня найдет. Тогда мне конец, я и убежать не успею. Жаль, что нора, где я трясусь от выделяемого сырой почвой холода, не имеет второго выхода, через который я бы проворно улизнула.

Конечно, я не располагаюсь к абсурдной мысли, что на охоте выживут все. Нам просто этого не позволят. Программу «Сегрегация» создали, чтобы уничтожить как можно больше ненужного народа, прикрываясь узаконенными деяниями. Так почему же я вопреки здравому рассудку все еще надеюсь, что у меня получится ускользнуть от близящейся неминуемой опасности?

Минут десять лежу совсем неподвижно, как упавшее неподалеку сгнившее бревно. Переменчивая погода ночью вновь испортилась, став гнилой, поэтому тело окоченело и затекло. Мне необходимо пошевелиться.

Человек бродит вокруг да около, будто потеряв личную мелкую вещь, и теперь ее выискивает. Обостряющееся чутье подсказывает, что он ищет меня. Навострив уши, слушаю, куда он направляется. Вдруг он останавливается и ломаным голосом бубнит сам себе:

— Объекта здесь нет. — Он с силой изрекает каждое слово, глотая некоторые буквы. — Продолжаю поиски.

Глубоко вдыхаю: он все-таки обшаривает окрестность из-за меня. И им кто-то руководит. Но кто и как они знают, где я?

Жучок в руке! Вот это я круглый олух, как я могла о нем забыть?! А ведь он передает мое точное место нахождение, поэтому куда бы я не направилась, кто-то всегда будет знать проделанный мною путь от начала и до конца. И мне не уйти бесследно и не скрыться.

Неосторожный следопыт обходит дерево, под которым я скрутилась в баранку. Напрягаюсь. Я застряла в норе, в настоящем тупике и у меня всего лишь один выход, и единственный шанс убежать. Но еще рано действовать. К тому же надо обдумать, как правильно удрать, ведь не успею я выбраться, как он заметит меня и выстрелит в спину. Думаю, у него есть ружье — не с пустыми же руками его сюда прислали!

Человек в черной одежде, наколенниках, похожих на твердые панцири маленьких черепах, перчатках, и застекленном черном шлеме останавливается в пяти шагах от входа в мое тесное пристанище. Он повернут ко мне спиной, но я все же замечаю винтовку в его руках. И мгновенно замираю от цепенящего страха. Осмелюсь бежать — и, естественно, подвергнусь смертельной опасности. Но, не решившись, обреку себя на еще большее прещение.

Но как мне устранить хорошо снаряженного противника? Вот бы мне заполучить его винтовку. Она весьма полезна в такие безнадежные обстоятельства.

Только за проявленную в опасное время смелость мы будем щедро вознаграждены. Охотник переминается с ноги на ногу. Наступил подходящий момент, чтобы осмотрительно и крайне аккуратно действовать. Хоть бы он не повернулся! Осторожно выползаю из нависшей плотной сени, бесшумно подползаю, и, резко вскочив, толкаю его в спину и бегу. Краем глаза замечаю, что он падает, а сама сломя голову мчусь в глубь леса. Необходимо отыскать густые заросли, в которых скроюсь, и охотнику будет намного сложнее в меня попасть. Но, к сожалению, он никогда меня не оставит, будет неустанно тащиться по неостывшему следу, пока не догонит и не пристрелит.

Мимолетно вспоминая частые походы за Дугу, поражаюсь, какие расстояния проделывала за день и как долго бегала, не поддаваясь малейшей устали. Я проходила десятки километров, и лишь по возвращению домой удивленно осознавала, что нисколько не утомлялась. Но сейчас я быстро выдыхаюсь, и постепенно, мимо своей воли, сбрасываю темп. Ноги болят и вязнут, а ветки царапают лицо. Видимо, я не полностью восстановилась после вчерашнего, безжалостного начала испытания. И ко всему, воздух так и не прогрелся, и я задыхаюсь из-за его тяжеловесной сырости. Но останавливаться нельзя, необходимо оторваться, уйти, как можно дальше и придумать, что делать потом, ведь погоня не может продолжаться вечно. Мы будем наматывать круги, пока я не устану, и охотник не нагонит. Но я не хочу умирать. Никто не хочет умирать, когда еще тлеет надежда на другую жизнь. Значит, я должна его побороть.

Я не раз оказывалась на волоску от смерти. Так, что ясно понимаю, что опасности как и решительной схватки с охотником не избежать; оружия не найти и самой не сделать, потому что это занятие требует много времени, которого у меня нет.

Останавливаюсь. Я пристойно отдалилась от послужившего неудобным ночлегом логовища, но густая роща не заканчивается. Окрест возвышаются разнообразные деревья и половина из них мне неизвестны, будто я незаметно попала в другую, неизвестную чащобу.

Не знаю как долго я бегу, но, из-за продолжительной и непрерывной беготни, все ярче проясняется одолевающая усталость. Вот бы чем-то подкрепиться, но возможности искать завтрак, а тем более его добывать, — нет. А воды я бы выпила, пила бы пока не лопнула, потому что во рту пересохло, как в пустыне. Поднимаю голову, прислушиваясь к пению птиц, и сквозь кроны деревьев вижу кусочки затянутого тучами неба. Сколько неслась — не заметила ни одного хорошего места, чтобы спрятаться на случай если пойдет дождь. Но будет вода — будет что пить.

Услышав, что охотник (убеждена, что это он) стремительно подступает, со скоростью вихря пускаюсь в скоростной бег.

Смешанный лес меняется, а местность идет под уклон. Не осмелившись спускаться в широкий пологий овраг, продолжаю двигаться поверху. А вдруг внизу трясина, или что-то вроде этого? Вот залезу в болотную топь и не смогу выкарабкаться, буду беспомощно, как перевернувшийся таракан молотит лапами, барахтаться, пытаясь спастись, а все без толку. И никто мне не поможет, ибо вокруг не видно ни одной души.

На бегу замечаю хорошо пристроенные ловушки и подавляю внезапное желание заманить в них охотника: я буду рисковать собственной жизнью, и вряд ли отчаянный риск себя всецело оправдает. Охотником руководят и, скорее всего, его предупредят о вероятной опасности.

Чтобы перевести дух, задерживаюсь у толстого дерева. Куда бежать? Где найти надежное место, чтобы переждать рыскающего врага?

Втягивая немного утреннего воздуха, слышу одинокий выстрел. Содрогаюсь — задевая листья, пуля со свистящим звуком пролетает возле моего уха. Чуть-чуть левее — и в нем бы появилась еще одна дырка, лишняя. Вскакиваю, как ошпаренная. Охотник догнал меня! Он двигается намного быстрее, чем я ожидала.

Неотстающий, надоедливый и крайне опасный противник снова палит из винтовки. Инстинктивно нагибаюсь, и очередная смертельная пуля застревает в дереве, возле которого я промчалась две секунды назад. Погоня никогда не закончится: мы будем гоняться по лесу, пока один из нас не сдастся. Но я не могу пасть, ведь я обещала Люку выжить и не могу нарушить данное ему обещание. Но когда-нибудь я смертельно выдохнусь, не смогу и шага ступить. Что тогда?

Отчетливо понимаю, что нельзя выжить, не победив того, кто являет собою серьезную угрозу твоему существованию. А так же, что нельзя выжить, не причинив никому вреда. Думаю, надо покончить с присланным врагом. Я дралась с Хонором Триксом, который был втрое больше меня и состоял из стальных мышц. Но я победила. Я смогла! А преследователь всего лишь на голову выше меня… Это же малость!

Сперва для схватки нужно подобрать идеальный участок, где я смогу притаиться и незаметно напасть. Но что делать, когда вокруг нет ни одной подходящей площадки? И куда ни глянь везде полным-полно сломанных зазубренных веток, очень острых. Если я отниму у охотника винтовку — надеюсь, что это произойдет — он воспользуется ими и проткнет мне глаз или шею. Так, что этот вариант мне не подходит.

Непримиримый преследователь снова стреляет. Бросаюсь наутек. Спотыкаюсь, падаю, встаю и продолжаю двигаться. Вдруг с ужасом осознаю: лес скоропостижно заканчивается и впереди стоит всего лишь десяток разлапистых деревьев, раскинувшиеся кусты и зеленит широкая поляна. Вдруг накатывает противоестественная растерянность, но привычной скорости не сбавляю, ибо вражеские пули свистят, как постушья свирель, и, как дротики, застревают в ветхих стволах.

Выбегаю на укрытую зеленой низкорослой травой продолговатую лужайку, и с немым страхом замираю — впереди крутой обрыв. Обхватив голову руками, ругаю себя за допущенную мальчишескую наивность и непредусмотрительность. Сознательно завела себя в полнейшую безвыходность! Отрезала единственный путь отступления! Какой же я дикий лопух! Но надо собраться и придумать, как выбраться из создавшегося тупика.

Подхожу к краю — вниз не спуститься. Слишком крутой обрыв: высота метров тридцать и внизу полным-полно острых камней. Что же делать? Как быть?

Оценивающим взглядом цепляюсь за высоченную скалу. Скала! Не вериться просто! Она стоит примерно в двадцати километрах от меня, а путь к ней невероятно опасный — всплошь устелен деревьями и валунами, похожими на отложенные яйца гигантской ящерицы-монстра. По крайней мере, теперь мне известно, куда следует идти. При условии, если останусь в живых, когда столкнусь с охотником. И мне все-таки нужно будет вернуться и спуститься в подозрительную, необследованную ложбину, а потом в еще одну.

Преследователя еще не слышно. Вопреки чудом преувеличенным оптимистичным надеждам, понимаю: у меня не больше минуты, чтобы хорошенько спрятаться. Представляется не особо великий и разнообразный выбор. Вернувшись к лесу, заседаю в непроницаемой хворостине и прорабатываю правую руку, сгибая и разгибая в локте. Все это утомительное время я не обращала на нее никакого внимания, попросту забыв, что она болела. Пару раз сжимаю пальцы в кулак — место ушиба еще ноет.

Держа наготове винтовку, обнесенную металлической защитной обшивкой для рук, парень в черном костюме и со шлемом на голове выходит из чащобы. Он направляется к обрыву, но, словно почувствовав, что я скрываюсь неподалеку и что-то замышляю, останавливается посреди голого перелесья.

Он стоит спиной ко мне — наступил самый подходящий момент, о котором я мечтала, и я более чем уверена, что другого не представится. Резко выскочив из кустов, набрасываюсь на охотника, и, намертво обхватив его шею, что есть мощи начинаю душить. Он, дергаясь так, будто по его спине перекатывается мяч, стряхивает меня, но крепко вцепилась, хотя у меня недостаточно сил, чтобы его удушить. Охотник бросает ружье, сжимает мою руку и перекидывает меня через себя. От удара о твердую почву внутренности словно обрываются. Лютый противник поднимает ногу, намереваясь меня ударить, и мои глаза тотчас же округляются — на подошве его обуви сверкают острые шипы! Нет, нет, нет! Его правая ступня нависает надо мной, я в последний момент откатываюсь и отползаю.

Держась за больную руку, недавнее повреждение которой опять напоминается режущей болью, поднимаюсь и замечаю лежащую неподалеку винтовку. Почему? Почему я не схватила ее, когда выпала идеальная возможность?! Что же мне делать? Как побыстрее к ней подобраться? Вдруг мне приходится мощный удар в лицо, от которого в голове звенят колокольчики, в глазах темнее, и ноги подгибаются.

Боль — всего лишь временное ощущение, она проходит и забывается, поэтому я должна забыть о ней сейчас, чтобы сделать то, что мне действительно необходимо. Я должна повторно напасть — только так я выживу.

Охаживаю неутомимого врага с ноги в живот и в грудь кулаком, но, к сущему несчастью, он даже не пошатнулся. Выдается мне, что я уж излишне переоценила свои силы и возможности, а казавшаяся ранее удачным разрешением опасной ситуации, идея драться с охотником — огромная ошибка, которой в дальнейшем я точно не допущу.

Шибкий противник ударяет меня кулаком в живот — от невыносимой боли меня скручивает, и я сгибаюсь пополам. Он попадает мне коленом в лицо, и я падаю, а из носа ручьем течет кровь. Сокрушительные удары подготовленного соперника являются точные и мощные, будто хорошо отработанные.

Подойдя, противник трижды с необычайной мощью лупит меня под дых. У меня нет сил, чтобы сопротивляться; я полностью выжата, как лимон. Зачем я начала эту неравную ожесточенную драку? Больше не могу… Мне необходим недолгий перерыв, ибо, даже, больно дышать, но непревзойденный борец хватает меня за воротник куртки и тянет по траве. Я не сопротивляюсь, потому что боль, словно огромными клешнями, сковывает все тело.

Боль временна и ее не существует, повторяю я про себя. Вставай, Харпер! Боль временна… Не время умирать. Только не в этом отвратительном месте!

Охотник отдаляется, а я безвольно распластавшись на изумрудно-зеленой душистой траве, внимательно слежу за каждым его шагом. Противник поднимает отброшенную им же винтовку. Значит, все закончится прямо сейчас, и я справедливо поплачусь за все сделанные и допущенные ошибки: за то, что не помогла Эббигейл, которая невероятно нуждалась в дружеской и спасительной помощи, и за то, что позволила убить отца. А ведь я могла что-то сделать и как-то его предостеречь, обезопасить, попросив, чтобы он не совался на площадь и не высовывался из дома, как крот из грунта, потому что я догадывалась, что рано или поздно нас начнут беспощадно убивать. А еще я должна была найти пропавшую без вести маму, но не отыскала ее, забросила якобы бесплодные поиски и продолжила бессмысленно, часами напролет, слоняться за Дугой.

Скрутившись в ожидании решающего выстрела, закрываю глаза. Но охотник долго не стреляет. Почему он медлит? Ждет приказа? Или он собрался меня помиловать? Нет, вряд ли ему позволят. Наверно, решил меня пытать, чтобы я умоляла о быстрой смерти. Пока охотник застыл на месте, как ледяная статуя, поднимаюсь на колени. Но вдруг он оживляется и ловким движением приставляет к моей шее винтовку — я не успеваю своевременно отреагировать. Горло сдавливает. Парень в шлеме гораздо, гораздо сильнее меня. Жаль, что я понимаю это только сейчас. Не могу вдохнуть — еще немного и отключусь, а вырываться бесполезно, потому что захват слишком могучий. К сожалению, не все и все подчиняются нам и одного желания, чтобы это произошло, недостаточно. Не чувствую ног и руки слабеют… Еще пару секунд и, боюсь, меня не станет.

Перед глазами плоским силуэтом появляется отец. В холодный вечер, когда промозглый ветер пробирает до костей, мы с глупыми, счастливыми выражениями на лицах сидим на площади и к нам присоединяется Люк… От трепетного вспоминания в груди, будто огонь вспыхивает. Когда-то я бы смирилась со своей трагичной участью, но, имея назначенную цель и для кого жить, я не могу так просто сдаться. Не уверена, что умерев, смогу что-то доказать и изменить, но заставив себя бороться, мне уж точно удастся донести, что я кое-что еще в состоянии сделать и меня не так просто сломать.

Во что бы то ни стало, приказываю себе подвестись. Должно быть что-то, что я упустила. Мне кажется, что у охотника был еще одно оружие, о котором я чудом позабыла. Скольжу руками по холодной траве, касаюсь его ботинка и протягиваю руку выше.

Лежа под сенью дерева, я видела прикрепленный к правой ноге противника нож. Как я могла упустить эту отнюдь немаловажную деталь?! Нащупываю держащий лезвие эластичный ремень, осторожно расстегиваю заклепку, на которую он застегнут, хватаю рукоятку и вонзаю заточенное лезвие в ногу — противник дико шипит, а, выпустив драгоценную винтовку, хватается за зияющую, кровоточащую рану.

Жадно хватая ртом воздух, отползаю. Что я делаю? Пока охотник рычит от боли, как разъяренное животное, я имею шанс его убить. Он бы расправился со мною, не задумываясь. Поэтому нельзя терять ни секунды, потому что, едва он оправится от несносных ощущений и возникшего на болевой почве шока, как моя нарочитая нерасторопность может чревато для меня обернуться.

Втихомолку подбираюсь к винтовке и с паническим испугом замечаю: из раны врага сочится темная, как земля, кровь, источая тошнотворный запах гнили точно такой, как исходил от напавшего выродка за Дугой Котла.

Отыскав в себе каплю недюжинный отваги и преодолев неслыханную брезгливость, подхожу к охотнику и снимаю с него защитный шлем. Оттого, что вижу, едва не теряю сознание. Передо мной стоит Пять. Тот самый, в которого выстрелил Фрэнк, хоть и должен был выпалить в меня, и, которого я уже не ожидала встретить!

Испытывая редкостное отвращение, рассматриваю его. Понятия не имею, где его держали и что с ним делали, но глаза Пять сделались водянистыми и пустыми, как будто я смотрю в мутное озеро, бледное лицо покрылось сеткой темных сосудов, — наверное, это из-за цвета крови, — волос и бровей нет, словно их начисто сбрили, а уши болтаются — из ран сочиться черная жижа.

Прикрыв нос рукой, отхожу. Арестовали бы в столовой меня — я бы, наверное, тоже превратилась в подобное полуразлагающееся существо.

Вытаращив глаза, Пять скалится — в его щербатом рту виднеются гнилые темно-желтые зубы, точно сгнившие пни. Пять жалостливо скулит, и, схватившись за уши, повторяет:

— Нет! Нет! Нет!

Алан ребячески плачет, и снова рычит.

— Помоги… Помоги мне… — Хлюпая носом, Пять отрывает уши и с невыразимым безумством проницательно смотрит на меня. — Помоги нам!

Охотник глотает каждую вторую букву. Но я разгадываю, что он просит помочь ему и кому-то еще.

— Помоги нам! — шипя, молит он.

— Кому? Кому помочь? — допрашиваю я, поборов каменное онемение.

— Нам… — прилагая усилия, отвечает Пять. Складывается дивное впечатление, будто внутренне он борется с самим собой. И он существенно проигрывает невидимому сопернику.

— Вас много?

Пять кивает.

Два мальчика за Дугой, Пять… Неизвестно над сколькими проводят вопиющие, бесчеловечные опыты, превращая их в живые трупы. Не сомневаюсь, что по лесам бегают целые стаи выведенных в лабораториях Богема выродков.

— Вас пытают? — спрашиваю я. Пять снова кивает.

Я права: над Пять проводили сомнительные опыты, поддавая его крайнему риску. Но где его держали все это время? На одежде встречаемых ранее уродцев имелась бирка с надписью: «Собственность Департамента», но без номера. Следует выведать, в каком далеком захолустье его держали.

— Где вас держат? Место! Скажи мне место! — отчаянно прошу я, наблюдая как Пять бьется в судорогах. — Департамент-1? Да? Скажи мне! — рьяно требую я, но ответа, способного пролить свет на множество необъяснимых и спорных вопросов, не получаю. Пять, с сожалением и болью взглянув на меня, хватает выброшенную винтовку, мчится к обрыву и спрыгивает.

Могу только догадываться и строить разнообразные, никем и ничем неподтвержденные предположения, что Пять приказали соскочить. Он сопротивлялся, но сгибаемого изволения и сознательного хотения жить оказалось недостаточно. А еще, мне остается гадать: держали его в Департаменте-1 или нет. Из этого департамента никто не проходит программы. Но все же я могу ошибаться, потому что для меня происходящее в здании администрации Котла — тайна покрытая сверхъестественным мраком неизвестности и мучительной невыясненности.

Смотрю на Скалу: чем раньше доберусь до нее, тем лучше. Выискиваю пытливым взглядом винтовку и со стынущим ужасом осознаю, что ее унес Пять. Нужно ее забрать! И как можно скорее, потому что без нее я пропаду, как цветок без воды.

Стирая кровь с лица, возвращаюсь в лес и спускаюсь в пасмурную ложбину. Перемещаюсь вдоль обрыва. И стоит мне поднять голову и мельком кинуть взор на него, как сердце пропускает удар: острые, как лезвие, торчащие из земли камни, повисли надо мною. Кажется, что, если чихнуть или громко кашлянуть — они посыпаться смертоносным градом. Они и раньше падали — ими устелена вся земля, вплоть до того места, где лежит бездыханное тело Алана.

Пять упал на камень ничком, и его голова раздробилась, как орех. Одной рукой прикрываю нос и рот, чтобы не вдыхать едкого и гадкого запаха, а второй закладываю за спину винтовку и осторожно, чтобы не испачкаться, проверяю, может, у охотника найдутся какие-либо полезные запасы. Но, к большому сожалению, ничего не отыскиваю. Сняв с него эластичный ремень, закрепляю его на своей правой ноге на уровне руки и, вынув из раны нож, старательно вытираю его о густой куст травы. Мне делается немного спокойнее, ибо отныне я имею, чем защититься в случаи нового нападения.

Оставив Пять далеко позади, чтобы передохнуть, сажусь подле большого, лежащего у высохшей реки, камня. Сегодня много произошло: я получила новые ведомости о том, что, возможно, происходит за стенами засекреченного Департамента-1 (хотя эти сведенья по-прежнему являются догадками). Не спрыгнул бы Пять, — может быть, — поведал бы больше. Но он не смог оказать должного сопротивления и подчинился внутреннему указанию. И в том, что произошло с Аланом, виновата я. Это меня должен был забрать Фрэнк. Меня, а не его.

Чтобы призабыть о произошедшем, решаю, пока длиться затишье, спокойно добыть еду. Ведь в животе урчит, словно там поселился голодный зверь. Здорово, что рядом стоит небольшой лес, поэтому иду прямиком туда, и через пол часа у меня оказывается две белки: одна попала в ловушку — ей отрезало задние лапы и половину пушистого хвоста, но она еще теплая, а вторую пришлось подстрелить. Итого, минус одна драгоценная пуля из магазина винтовки. По дороге обратно натыкаюсь на тело мертвого парня, лежащее в луже собственной крови. Металлическая стрела прошла через него, словно лазерным лучом, и застряла в дереве. Из какой он был Семьи — не знаю, никогда раньше его не видела. Я сама едва не угодила в ловушку, отвлекшись на крик, предшествовавшим двум громким выстрелам. Ловушка была самой обыкновенной: яма, накрытая досками с длиннющими иголками. Наступила бы на нее — провалилась бы, и тонкие колючки мгновенно сделали бы из меня решето.

Свежую добычу. Затем, расположившись у догорающего костра, греюсь и съедаю все до последней крохи, скрупулезно обгрызая каждую косточку. Мясо сочное, хорошо прожарилось, и я наелась до отвала. Надеюсь, свирепый голод не побеспокоит меня до самого утра, а завтра, если продержусь, буду что-то искать.

Прислонившись к неправильной формы валуну, думаю о том, что я впервые нахожусь за Дугой Департамента-2, но еще толком ничего не видела. Да и кроме лысых холмов, наверное, больше ничего не увижу. Сопровождавшееся двоякими чувствами понимание этого неоспоримого факта меня будто опустошает. Не стоит забывать, что я пребываю здесь не ради того, чтобы полюбоваться живописной местностью, вдохнуть немного свободы и продвинуться как можно дальше в поисках далеких городов «старого мира», а чтобы пройти испытание, начавшееся сплошным кошмаром. И мне не стоит расслабляться, следует всегда быть на чеку и храбриться.

Держа во рту ребрышко, смотрю на потрепанные башмаки: они пыльные и на них тонкой коркой засохла смоль. Пытаюсь ее отчистить, но бесполезно — она неотделимо впиталась в кожу. Ну что ж подошла пора трогаться в опасный путь, ибо к Скале еще далеко топать и пока не стемнело надо пройти километров два-три, а ближе к темноте — искать безопасный ночлег. Место подберу значительно попрочнее и сухое, чем тесная нора под деревом и, находясь в котором, не промокну — тяжелые, мрачные тучи сгустились, приобретя наводящую страх темно-серую окраску.

Загасив тлеющие древесные угли, закладываю ружье за спину. При необходимости сниму его одним ловким движением руки, все же поднаторела за два с половиной года. И, шагая по руслу высохшей реки, через мягкую подошву которой чувствую каждый камешек и понимаю, что наступила подозрительная тишь. Не отважившись свернуть, — наверняка безводный ручей ведет к Скале, — периодически оглядываюсь, чтобы проверить, не крадется ли кто за мной. Всякое может статься. Ко всему у меня возникает дурное предчувствие, словно вот-вот произойдет нечто плохое.

Кажется, я потеряла счет времени и не могу с точностью определить: обед сейчас иди вечер, потому что твориться кое-что тревожное и странное. Мгновенно стемнело, и глазом не моргнула. Черные тучи, будто мрачным потолком нависли над каменными холмами и растущими неподалеку деревьями. Не могла же я окончательно за дурными мыслями сбиться с толку и не заметить, как наступила ночь? Останавливаюсь, чтобы посмотреть на затянувшееся небо — скоро пойдет дождь, а я не присмотрела надежного укрытия.

Неожиданно мигает вспышка ослепительного света: длинная, ветвистая молния с треском рассекает небосвод и мгновенно срывается сильный, сносящий все вокруг, ветер. Листья поднимаются и кружат в сильном вихре, а кроны клонятся то в одну, то в другую сторону. Мчусь, присматривая, где бы переждать внезапную мощную бурю.

На короткое мгновение зажигается еще одна широко разветвленная молния. Ее яркие, серебристые ветки, похожие на шерстяные волокна, бьют сразу в несколько деревьев, и одно из них падает позади — я улепетываю в ближнюю рощу. Очередная молния попадает в дерево, и оно чуть ли не накрывает меня, но у меня получается уйти. Трещащий и раскатистый гром оглушает. Три мощнейших разряда пересекшись, покрывают небо необычным переплетением, а упавшие деревья загораются и огонь перебрасывается на соседние.

Вот это я влипла в крупные неприятности, по самые уши. Честно говоря, я не ожидала, что молнии будут бить, во что попало раз за разом, но у меня не осталось ни капли всевозможных сомнений, что дождевые тучи наведены намеренно, а смертоносные разряды созданы штучным путем. Не могут же они попадать в деревья одна за другой? Это охота, тестирование на прочность, и мне не стоит забывать, что я одна из жертв. Никто не позволит нам выжить. Против нас будут применять все методы проверки, может и не самые благоразумные.

Снова громко хрустит ствол — и меня накрывают тяжелые ответвления. Огромная ветвь придавливает ноги, а те, отрасли поменьше мгновенно воспламеняются. Никогда, никогда в жизни не хотела сгореть заживо, ибо для меня это самая мучительная погибель. Огонь добирается до меня. Из последних сил, чуть-чуть приподняв бревно толщиной в меня, пытаюсь вылезти. От едкого дыма глаза жгут и слезятся, в горле неприятно першит, но это не портит стремления выкарабкаться и в конечном счете я кое-как выползаю. В этот самый момент молния ударяет в дерево недалеко и оно, опасливо задребезжав, преграждает путь. Перепрыгнув через обвалившуюся преграду, удираю, что есть сил.

Прячусь за крупным валуном, на который случайно наткнулась. Даю себе две минуты на отдых, потому что от частых прыжков и долгого бега зигзагами несусветно болят ноги и мне страшно, будто вместо еще более мощной грозы на меня надвигается здоровенный ужасный таракан, восставший из кошмаров, поэтому мне нужно чуточку успокоиться. Думаю, молнии придумали для того, чтобы нас погонять — мы выдохнемся, и нас станет легче отлавливать или же, чтобы завернуть нас обратно, тем самым, не позволяя, приблизиться к Скале.

Время, которое я дала себе на короткий отдых, вышло. Высунувшись из-за камня, замечаю повисший высоко в воздухе железный шар, размером с яблоко, который медленно опускается.

Давным-давно я видела подобную вещицу, но где? Как бы не старалась, не могу вспомнить, но внутреннее чутья подсказывает, что необходимо побыстрее давать ходу отсюдова. Решительно бросаюсь к огромной куче камней, лежащих в десятке метров, надеясь, что, возможно, мне удастся там спрятаться. Не останавливаясь, оглядываюсь через плечо: повисший в невесомости шар, открываясь, делится на верхнюю и нижнюю части, вертящиеся в противоположных направлениях.

До груды камней остаются считанные шаги. Глубоко дышу, быстрее работаю ногами, а сердце учащенно стучит. Короткое воспоминание вспыхивает в скудной памяти, и я припомнив, где видела шар, с жутким трепетом опасаюсь того, что вот-вот необратимо случится.

Вытянув руки, ныряю в узкое пространство между камней и, опрометью примостившись, надеваю капюшон. Яркая, мощнейшая вспышка света ослепляет, я закрываю лицо ладонями, забыв для пущей безопасности засунуть руки в рукава. Вдруг, на малую долю секунды, становится невыносимо жарко, будто кто-то включил мгновенно накаляющую воздух лампу, и кожа на открытых участках тела будто пылает, а одежда пропитывается обильно выделяющимся потом. Еще немного и я зажарюсь, как белка, послужившая мне обедом.

Разрезающий любую тьму свет угасает, а несносная, аномально высокая температура немного ослабевает. Скрипя зубами от адской боли, отнимаю обожженные руки от лица — тыльные стороны ладоней побагровели и покрылись отвратительными волдырями; от одного отталкивающего вида изуродованной плоти и чудовищного запаха воротит. Я много раз видела подобные раны, но не имела ни малейшего понятия, как несносно они саднят — раны жгут, словно я сунула руки в костер.

Понимая, что залечить ожоги нет возможности и средств, закрываю глаза — словно набухшая голова разрывается, сердце неукротимо продолжает биться о ребра. Нужно хоть ненадолго уснуть, чтобы позабыться от сводящей с сума боли. Это самое верное решения, ибо выходить из защитного убежища еще слишком рано и опасно. Вдруг последуют новые, сжигающие все, свечения? Нет, лучше подожду до утра.

Глава 13. Жатва

Года два назад, всего-навсего единожды, показывали новое смертоносное оружие, еще не применяемое тогда, но оно всех жутко напугало. Это были черные металлические свето- и огненные шарики. Открывшись, они взрываются, испепеляя все в радиусе до двух километров. Именно такая световая бомба взорвалась вчера.

Кое-как сжимаю руки в кулаки — большущие волдыри лопаются, глубокий ожог жжет, и я едва не плачу. За ночь у меня получилось уснуть лишь дважды и всего на пару минут. Но, к счастью, уже светает, новых взрывов не было, а я все еще боюсь выходить. Предполагаю, что единственная вспышка света сожгла все вокруг, и я не уверена, хочу ли видеть многочисленные горки пепла оставшиеся не только от деревьев, животных, а и от ребят. Но сидеть под горой камней больше невыносимо. Мне необходимо найти воду и промыть раны, а еще что-то, что поможет снять боль, если это возможно. Собравшись с последними силами, выбираюсь наружу.

Став твердо на ноги, первым делом рассматриваю обгорелые места и едва не теряю сознание — кожа рук покрыта ужасным красным рубцами, враз набухшие желваки лопаются, как передутые мыльные пузыри. Как же мне недостает быстро заживляющей мази Люка, ведь благодаря ей мое лицо зажило за ночь и крохотного шрама не осталось.

Сквозь пальцы смотрю на устеленную толстым слоем пепла землю. Травы и листьев тут, словно никогда не было. Все серое, и в воздухе витают облака пепла. Подняв голову, вижу обугленные стволы деревьев, а ведь обгорелые, безлиственные осыпающиеся пепельной крошкой сучья, когда-то были ветками. Из-за непродолжительной вспышки света выгорел огромный кусок леса. Хорошо, что меня заслонили камни, иначе бы зажарилась.

Примерно в километре отсюда, зеленеет нечто высокое. Наверно, это кроны уцелевших деревьев, может быть, среди них я найду воду. Кажется, у меня обезвоживание: нешуточно мучает невыносимая жажда, губы обсохли настолько, что потрескались. Больше всего мне хочется пить и не ощущать боли.

Вздымается легкий ветерок, поднимая клубы удушливой персти ввысь. Совершенно не имею сил идти, стараюсь не свалиться с ног. Солнце поднимается все выше, прогревая загрязненный воздух, но даже для такой ранней поры температура слишком высокая.

С трудом добиравшись до зеленой рощи, решаю поохотиться. Не знаю, удачно ли это у меня выйдет, ведь, чтобы выстрелить, нужно нажать на курок, а пальцы безболезненно не сгибаются. Вопреки логичным сомнениям и здравой предосторожности, заседаю в кустах и терпеливо выжидаю, и через минут пятнадцать замечаю крадущуюся лису. Удивительно, что, несмотря на многочисленные ловушки, она все еще жива. Прицеливаюсь. Я почти не вижу рыжеватое животное — раны пекут жаром и мимо воли льются слезы, тяжелая винтовка то и дело вываливается из рук. Выстрел похож на тихий хлопок, но, сидящие на макушках деревьев, птицы все ровно взлетают в бездонное небо.

Быстро разделав вожделенную добычу, развожу костер. Из-за выделяющего дополнительное тепло пламени ожоги саднят еще сильнее, поэтому оперативно нанизываю тушу на заранее заточенную ножом ветку, оставляю ее над огнем и отхожу в сторону. В такую трагическую западню я еще никогда не попадала. Разве что, когда была маленькой, залезла на вершок хилой яблони и совершенно внезапно поднялась буря. Боясь упасть, я вцепилась в тонкий ствол и сетовала, как обезумевшая, думая, что застряла там на всю жизнь. Но отец вовремя меня нашел и спустил на твердую землю. Это давнее приключение ничто не значит, по сравнению с тем, что я переживаю сейчас.

Отметив, что мясо хорошо прожарилось, снимаю его с огня. Я настолько голодна, что, не раздумывая, набрасываюсь на пищу. Отламываю бедрышко, подношу его к губам и слышу подозрительный шорох. Кто-то находится рядом и умело прячется! Схватив ружье, вскакиваю и прицеливаюсь. За трепещущими листиками проскакивает рыжее пятно. Может быть, это просто подбежала крупная белка, и я зря всполошилась? Продолжая держать оружие наготове, слушаю треск веток — если крадется животное, то весьма крупное.

Вдруг острая, колющая боль пронзает правое колено. На черной и грязной штанине сидит огромный, размером в пол мизинца, толстый красный муравей. Поспешно стряхиваю его. А, когда он ползет по листьям, пристально его рассматриваю. Нет, только их здесь и не хватало! — пролетает у меня в голове. Передо мной топчется огненный муравей-трупоед. Огненным его прозвали из-за красного окраса, а трупоедом из-за того, что он ест плоть умерших животных. Но не одними останками эти крайне опасные огненные муравьи лакомятся. Были ужасные времена, когда в Котле их развелось особенно много. Тогда люди еще держали скот, животные стали резко подыхать. Их трупы вывозили в специальную яму, выкопанную в самой отдаленной части департамента, где никто никогда не жил. Дохлые туши засыпали землей, но это муравьев не останавливало — учуяв поживу, они сверлили тоннели и пробирались к разлагающейся плоти. Здорово увеличившись в размерах, они стали нападать на людей. Однажды они набросились на маленькую девочку, пока подоспела помощь — не прошло и трех минут — стая муравьев объела ее тело до кости. После, от них стали избавляться, выжигая муравейники, и, распрыскивая яды. Повторно заострившееся внутреннее чутье подсказывает мне, что огненные муравьи здесь не случайно.

Нещадно раздавив укусившего меня насекомого, снова прислушиваюсь. Кто-то здесь лазит, как скрывающийся шпион, и не высовывается. Шорох исчез — повисшая тишина кажется устрашающей. Медленно поворачиваюсь к трещащему костру и вижу, доедающую мой обед, рыжеволосую девушку. Я готова пристрелить ее на месте, но все мои силы ушли, чтобы нажать на курок, когда охотилась на съеденную ею лису. Я опускаю винтовку — мы же из одной Семьи.

— Прости, — искренне улыбается Мередиан, — не удержалась. Двое суток ничего не ела. Думала, что умру с голоду, как бы странно это не звучало. А тут такой манящий запах…

— Все нормально. Угощайся. — отвечаю я, как можно приветственнее улыбнувшись в ответ. Несмотря на то, что она здорово меня встревожила, я рада ее видеть.

— Я не все слопала. — оправдывается девушка, протягивая мне лисиное бедрышко. Вероятнее всего то, которое я бы уже давно бездумно поглотила, если бы она меня не отвлекла.

Удобно разместившись, для пущей безопасности кладу винтовку подле себя и без всякого любопытства рассматриваю поцарапанное и грязное лицо Мередиан и одежду, прожженную горящими каплями смоли дырках — моя выглядит не лучше. Остаток совместного обеда минует в наэлектризованном молчании, пока я не замечаю малопроявленное отвращение Мередиан — она ошеломленно косится на мои руки.

— Тебя обжег свет? — интересуется она с состраданием в голосе.

Я согласно киваю:

— Ага.

— Я видела его. К счастью я ушла далеко вперед и находилась здесь. — кроткие слова бурным потом льются из сидящей напротив собеседницы. — Внезапно появился ослепительный свет, будто солнце взорвалось, стало жарко, а потом он угас. Я даже понять не успела, что произошло. Пошла туда, а там одни столбы дымятся и пепел, как туман, оседает. Жутко было смотреть. Там никого не было, и я вернулась сюда. — Мередиан снова смотрит на мои руки. — Сильно болит, да? — спрашивает она, и вынимает из кармана горсть сухих листьев. — Я так удивилась, когда их нашла. Они идеально подсушились. — Не понимая, о чем говорит Восемь, таращусь на нее во все глаза. Перетерев их в порошок, девушка протягивает его мне. — Это лиственница, хоть она и не заживляет раны, но отлично снимает боль.

Нерешительно, но протягиваю дрожащую пятерню. Если листья действительно имеют болеутоляющие свойства — они здорово мне помогут. Испытание еще не закончилось, а с больными руками я долго не продержусь, даже защититься не смогу — так что, думаю, стоит довериться. Осторожно, дабы не раздуть, принюхиваюсь к зыбкому бугорку порошка: его острый запах напоминает мне несносную вонь обеда на заводе. Я одобряюще качаю головой — и Мередиан скрупулезно притрушивает мои ожоги.

— Спасибо. — благодарю я девушку.

— Мне помогло. — бодро утверждает она.

Когда Мередиан заканчивает обрабатывать все мои раны, чувствую легкое покалывание, затем неприятное жжение угасает. Не могу поверить, что обычные измельченные листочки какой-то травы могут так быстро его снять.

— Некоторое время ты ничего не будешь чувствовать. — замысловато усмехается Восемь.

— Что ты имеешь в виду? — Наежившись, тянусь к винтовке. Неужели Мередиан решила меня устранить?

— Яд растения притупит твои ощущения. Не волнуйся, ты не умрешь.

— Яд? — снова удивляюсь я.

— Это были листья самого ядовитого здешнего растения — лиственницы. Но в малых количествах он лечебный. Не думай, что я хотела тебя убить. — Она искоса поглядывает на ружье. — Мне это ни к чему.

— Нет, я вовсе так не думала. — поспешно и с излишней притворной любезностью изрекаю я. Немного успокоившись, убираю руку от оружия. Мередиан вовсе не выглядит враждебно настроенной, скорее до предела вымотанной. Да и убивать меня у нее, в самом деле, нет причины, разве что…

— Я давно им лечусь. Не только в Департаменте-9 нет лекарств, у нас тоже. — Мы переглядываемся — и я замечаю ярое негодование, проступившее алыми пятнами на лице девушки. — Лекарства есть, просто не все их могут себе позволить. Они слишком дорогие. Вот и используем все, что можно, и, что под ногами растет.

Всю свою жизнь я наивно предполагала, что в богатом Богеме только Котел погибает в беспросветной нищете и голоде. Но оказывается, что в Восьмом департаменте дела обстоят не лучшим образом.

— Мне кажется, что недалеко отсюда протекает река. — предполагает Мередиан, вытирая сальные губы рукавом.

— Да?

— Я слышала шум воды. Мы могли бы проверить, и еще что-то подстрелить. — Она повторно кидает беглый взгляд на винтовку.

— Можно было бы. — охотно соглашаюсь я, ведь к вечеру придется добывать еду.

— Давай еще немного посидим у огня. — останавливает меня Мередиан, протянув ладони к огню. — Совсем замерзла. Ночь была холодной. Да и еще раньше рвал тот пронизывающий до костей ветер, думала, что закоченею.

Значительные перепады температуры, похоже, действуют на Мередиан плохо. Хоть на рассвете небо было безоблачным и ясным, но сейчас вместо него простирается мрачный, как непроницаемый мрак, свод.

— Только не долго. — вторю я. Наконец-то, не чувствуя боли, и, находясь в спокойствии, я имею возможность немного отдохнуть. Мередиан подбирается ближе к огню, и садится на корточки — на ее обнажившейся правой щиколотке виднеется кровь.

— До Скалы немного осталось, — нарушает воцарившееся молчание Восемь, — но вряд ли кто-то до нее дойдет.

— Почему ты так считаешь? Должен же кто-то остановить Охоту. — отзываюсь я, предполагая, что Скала — всего лишь приманка, и на пути к ней нас поджидает уйма опасных ловушек.

— Ну, — тянет Восемь, — может, ты и дойдешь.

Надрываюсь от смеха, воспринимая слова Мередиан за случайно брошенную, нелепую шутку, а потом возмущаюсь:

— Что? Нет! Как ты такое можешь говорить! — это первое, что приходит мне в голову. Ведь не могу же я ей напрямую бросить, что нас истребляют, как вредоносных жуков, и вряд ли кто-то выживет.

— У тебя есть оружие…

— Вряд ли оно мне поможет при еще одной вспышке или молнии.

— Тогда тебе следует выдвигаться прямо сейчас, пока затишье.

— Сомневаюсь, что нам позволят к ней приблизиться.

— Почему ты так говоришь? Думаешь, это все одурачивание? Обманом можно назвать, что угодно. Все, во что мы верим, видим и не видим, потому что не все доступно нашему зрению. Да, они заранее все приготовили. Но нас не обманывают. Они всего лишь нас проверяют, выясняют наши сильные стороны. И мы в свою очередь должны доказать, что достойны их милосердия и возложенных на нас надежд. Но вдруг, если кто-то и нападет на тебя, то сможешь легко отбиться. — Восемь опять смотрит на ружье, и с удивлением замечает нож.

— Может быть. — сомневаюсь я в голос. — Не уверена.

Подкладываю в костер немного веток. А когда он окончательно гаснет, выдвигаемся на поиски ручья, о котором вспоминала Мередиан. Восемь держится слева от меня, и, о чем-то размышляя, она час от часу искоса поглядывает на меня. Очевидно, что ее терзают мучительные тайные сомнения.

— В чем дело? — интересуюсь я, устав наблюдать, за ее странными потугами выговорить хоть что-то.

Девушка молчит, притворяясь, что не услышала вопрос. Ее рассеянный взгляд долго не задерживается на мне, она рассматривает то одно, то другое дерево, или валежник под ногами.

— Ты не спасла бы Эббигейл. — неожиданно выдает Мередиан.

По сердцу, точно заостренным лезвием проходит воспоминание: перед глазами возникает, охвачена пламенем Эббигейл, слезно молящая о помощи. Из любой ситуации есть выход, просто не все его находят. А некоторые даже не пытаются его отыскать.

— Вы бы не ушли далеко, — продолжает Восемь, — не выжили.

— Это уже не важно. — говорю я более-менее равнодушным голосом, отчаянно надеясь, что Мередиан больше никогда не вспомнит о Четыре.

Увидев небольшой ручей, бросаюсь к нему и пью воду, так словно никогда ее не видела. Лишь утолив мучительную жажду и смотря на свое искривленное отражение, осознаю: я не подумала, что вода может быть отравлена.

Смыв с лица кровь и грязь, кое-как чищу одежду и решаю остаться ночевать у реки. Место идеальное, но нужно подыскать укрытие, найти пропитание и обезвредить разбросанные окрест ловушки, чтобы не угодить в них ночью. Ведь, если кто-то нападет — у нас не будет много времени осторожничать.

Боясь оставаться в одиночестве, Мередиан следует за мной чуть ли не по пятам. И за считанные минуты мы отдаляемся от тихого, как омут, ручья на метров тридцать. Я отключаю увиденные датчики движения. Хоть и некоторые из ловушек можно легко заметить, но не все из них можно обезвредить. Примером, мины: перережу жилку — взлечу в воздух в ту же секунду. А разобрать само устройство — не нахожу в себе и капли прежней смелости, просто помечаю место, обгораживая опасность сухими прутьями.

Мередиан, не скрывая мальчишеского удивления, наблюдает за мной.

— Откуда ты это умеешь? — спрашивает она. — Нас же этому не учили.

Думаю, Мередиан не стоит знать, что обезвреживать я училась за Дугой на сломавшихся ловушках, которых можно было легко вычислить. Необходимо всего лишь некоторое время терпеливо понаблюдать: если возле датчика движения пробегает животное, а прибор не срабатывает, значит, он вышел из строя. Я смело разбирала его и тщательно изучала.

— На самом деле, — говорю я, — не все так сложно, как кажется. Присмотревшись к прибору, можно заметить, что при малейшем сдвиге он отключается.

— А, ну понятно. — кивает девушка. — Но, если честно, то не очень.

— Кто-то сэкономил на производстве. — улыбаюсь я.

— Все, я разобралась. — смеется Мередиан. — Меня это мало интересует, просто удивляюсь тому, как умело ты это делаешь.

Мы ходим от одного дерева к другому, зачищая местность от установленных западней, и выясняем, кто первый будет дежурить, а кто спать. Потом заседаем в обросшие хворостиной деревья, выжидая какого-либо зверька. Мередиан шепотом рассказывает о себе, о своей семье и родном доме. Из ее слов выходит, что там, в Департаменте-8, происходит то же, что в Котле — голод, нищета, контроль, расстрелы, болезни и никто ни о чем не говорит. Все боятся и слово лишнее проронить, чтобы не заложили, даже в собственном доме.

О себе я почти ничем не делюсь, мельком вспоминаю о работе в шикарном доме мэра.

— Да ладно, Харпер Маверик, не верю, что тебе нет больше, чего рассказать? — задевает меня локтем Мередиан.

— Нет, а что?

— О тебе известно всем. — гордо заявляет она. — В каждом департаменте.

— Всем? — переспрашиваю я, вскинув брови. — Правда?

— Да. — подтверждает девушка. — О тебе не говорят — боятся. Болтать о тебе и твоем отце строго запрещено. — с боязнью признается Восемь. — Но твое имя знают все.

Предлагаю Мередиан сесть. И, вытянув ноги, мы устраиваемся у подножия крупного дерева. Восемь — тот человек, от которого я точно узнаю много интересных подробностей. Поэтому сыплю вопрос за вопросом, желая выведать какие слухи обо мне ходят и каким образом они передаются. Страна разделена внутренними стенами, и люди из разных департаментов не могут между собой общаться. А новости не могут передаваться воздушно-капельным путем, как вирус, верно?

— Проходят сквозь стены. — в который раз отшучивается Мередиан.

— Ладно, давай пропустим это. — предлагаю я, смирившись. — Что обо мне говорят?

Мередиан не долго размышляет:

— Ну, что ты когда-то яростно бунтовала. Протестовала против законов и тому подобное.

— Это в прошлом. — отмахиваюсь я, медленно теряя интерес к многообещающему разговору.

— У тебя сейчас тоже хорошо получается. Особенно в столовой.

Наверно, девушка отзывается о Хоноре Триксе и разрушительной потасовке, в которую он насильно меня втянул.

— Это случайность. — заявляю я.

— Да, но это взволновало Аарон Селестайн.

— Вряд ли. — сомневаюсь я. Да, Селестайн сильно удивилась, увидев погром, но не думаю, что это ее надменно потрясло. — И я больше не бунтую.

— А сейчас ты что делаешь? — Мередиан толкает меня в плечо. — Разбираешь ловушки, все еще жива. Разве это не бунт?

— Нет. — Я отрицательно мотаю головой.

— Ну, конечно же! Никто, и кончиком пальца не прикоснулся бы к датчикам. Но ты… Ты обходишься с ними так, будто для тебя это игрушки, мелочи.

— Не правда. — слабо возражаю я, иногда я побаиваюсь их разбирать. — Я чувствую себя намного спокойнее, когда они отключены. И делаю это просто потому, что хочу жить.

— Подумай, может все-таки дело в другом? — снова толкается Мередиан.

— Непременно. — вздыхаю я. — Как только появится свободная минута.

Ковыряя рыхлую землю случайно подхваченной древесным обломком, подмечаю, что темнеет и предлагаю Восемь вернуться к ручью. Она соглашается без малейших колебаний, и мы идем не торопясь к реке; я обдумываю каждое проникновенное изречение Мередиан. В Департаменте-8 знают обо мне, но вряд ли что-то хорошее. Всех бунтарей называют вредителями, это умышленно вбивают в голову каждого, кто проходит суггестию (в этом я сама убедилась). От вредителей избавляются, называя их врагами общества, и потому, что они якобы опасны.

Но, как бы вели себя люди, не проходив внушение? Выступали бы они против мятежников? Опасались бы их? Поддерживали бы? Высказывали бы они вместе с бунтарями недовольство тем, как живут? Требовали бы улучшения условий работы, прибавления к зарплате и лучшего обеда на заводе? Протестовали бы они против расстрелов? Сомневаюсь… Негодовали бы, но молчали, ибо так устроен человек. Он будет терпеть, молчать и надеяться, ведь возмущаться слишком утомительно. Куда удобнее смириться и ничего не делать.

Мередиан цепко хватает меня за руку.

— Слышишь? — дрожащим голосом спрашивает она.

— Да, — отвечаю я, прислушиваясь к устрашающему рычанию крупного зверя. Но оно не похоже на рычание собаки, укусившей меня на втором испытании. Это более глубокое и грозное, от которого кровь в жилах стынет.

Восемь испугано смотрит на меня. Мне тоже страшно. Сняв винтовку, высматриваю неизвестную тварь.

— Что это может быть? — едва не рыдая, издает Мередиан.

— Скоро увидим.

Рычание приближается отовсюду, будто тварей много и они взяли нас в замкнутое кольцо. Мое сердце стучит все сильнее. Мы окружены и это очевидно. Как неотделимые тени, нас преследуют влажный треск веток и устрашающий шорох листьев. Из-за толстого дерева появляется большое животное почти в мой рост. Это собака с длинной густой шерстью бурого окраса, как у медведя, из черной дыры рта которой клубится густой пар. Мередиан прячется за мной. Никогда в жизни я не видела такую здоровенную псину. Наверно, это одно из творений лабораторий Богема: собака, скрещенная с медведем. Медленно подходя, животное принюхивается и обнажает железные сверкающие клыки — я не сдерживаю немого удивления. Тварь готовится напасть. Мередиан дергает за меня за рукав.

— Стреляй! — шепчет она.

Нажимаю на курок — и животное падает. С такого расстояния никогда еще не промазывала.

— Вон там! — подсказывает Восемь, указывая верное направление. Справа, в пяти метрах, стоит еще одно животное, а за ним еще. Немного правее появляется еще один вражески настроенный зверь. Стреляю без промаха — и они, как детские страхи, рушатся замертво. Надеюсь, что их будет не больше, чем у меня осталось пуль.

— Пора сваливать. — точно подмечает Мередиан, когда нас окружают еще пятеро. — Как же от них воняет!

Смрад от животных исходит такой же, как от Пять и выродков за Дугой: отвратительная вонь гнили. На счет того, что они из лаборатории, я не ошиблась.

Тяжело дышащие твари неотвратимо приближаются. Их черные, далеко посаженные глаза злобно горят. Наверное, чуя наш страх, наслаждаются им. Их разинутые пасти усажены огромными клыками, которыми они с легкостью, как мелкую косточку, перекусят мою руку или ногу.

Совершаю выстрел, второй. Двое падают. Оглядываюсь, не почувствовав за спиной Восемь: Мередиан убегает за необхватное дерево, вряд ли у нее выйдет надежно спрятаться или далеко убежать. Внезапно острая боль пронзает мою левую ногу — на внешней стороне бедра зияют четыре глубокие порезы. Поднимаю голову, и встречаюсь с пылким взглядом стоящей напротив твари. Она всего лишь в шаге от меня! И держит лапу поднятой, демонстрируя блестящие железные когти. Сжимаю винтовку и стреляю раз, второй, третий. Убедившись, что поранившее меня животное сдохло, отдаляюсь.

Один из оставшихся зверей надвигается к Мередиан, второй — ко мне. Из их отверстых пастей тянется густая цвета ржавчины жижа. Думаю, им нравится запах крови. И, судя по их взгляду, они ждут не дождутся полакомиться человеческим мясом. Я окликаю Мередиан:

— Держись!

Поднимаю оружие, чтобы кинуть его Мередиан. И вдруг падаю на землю, а винтовка вылетает из рук. Надо мной нависает увесистая бурая голова; в плечи медленно врезаются четыре пары когтей. Пробую высвободиться, но животное агрессивно реагирует на каждое мое движения, надавливая на меня все сильнее. Из-за его трупной вони мне хочется блевать. Отвожу взгляд на Восемь, которая, подбежав к винтовке, стреляет в подкрадывающуюся к ней тварь. К ней приближается еще одно.

Девушка бросает на меня виноватый взгляд, жадно прижимает оружие к груди и бросается в рощу.

— Прости. — орет Мередиан, стремительно отдаляясь.

Восемь, как темное видение, скрывается за колышущимися ветками кустов. Вторая тварь бросается на меня острый взор, а затем принюхивается и отправляется по следам Мередиан.

Руки дрожат, я почти ими не обладаю. С вымученными усердиями нащупываю нож. Если мне не удастся его вынуть — животное разорвет меня, я и вскрикнуть не успею. Стараясь на него не смотреть, понемногу вытягиваю лезвие из кобуры. Зверь слабо рычит. Остается совсем чуть-чуть. Тварь, будто учуяв неладное, зубоскалит. Она готовится меня кусать! Смотрю в ее большие черные глаза, как в бездонные недра. Животное приходит в ярость, разевает чернеющую пасть, а я, рывком вынув нож, вонзаю его в живот лабораторной собаки.

Скуля, мохнатая зверюга отскакивает. Нож, который я намертво зажала в руке, остается у меня. С трудом проделанные мною осторожные движения сковывает боль, но я поднимаюсь. Из раны на ноге сочится кровь. Фыркая, длинношерстное существо снова выпускает когти и сверлит меня пылающим взглядом. Главное не позволить себя коснуться — еще один порез, и я умру от кровопотери и болевого шока.

Держу нож перед собой, крепко сжимая рукоять и цепенея от страха. Никогда бы не бросилась в схватку с ненавистным, здоровенным и кровожадным зверем. Но у меня нет другого выбора. Хочу жить — должна биться.

Животное нападает: приседает, отталкивается и прыгает. Я отступаю и пригибаюсь. Тварь явно недовольна: рычит и щурит маленькие бегающие глаза.

Слежу за каждым ее шагом и двигаюсь, не позволяя ей приблизиться. Судя по ее грозному виду, она слышит, как стучит мое сердце, и не прочь его съесть. Спотыкаюсь, но все же удерживаюсь на подкашивающихся ногах. Падать сейчас конче не позволительно, иначе тогда мне точно смерть. И особенно мучительная.

Зверь медленно подступает. Настает решительный момент, когда убегать слишком поздно, а убить тварюгу почти голыми руками — практически невозможно. Конечно, я могла бы метнуть лезвие, но нет гарантий, что оно попадет в животное и застрянет достаточно глубоко. А я потеряю драгоценный нож — единственное оружие, что у меня осталось.

Животное прыгает. Я управляюсь с ножом, задевая его лапу. Сморщив продолговатую морду, тварь приземляется и скулит. Неужели ему тоже больно? Здоровенная псина облизывает рану, и, чувствуя вкус собственной крови, шипит.

Жуткий лабораторный выродок набрасывается на меня. Когда он находится в полете, я направляю нож, и лезвие проходит по его шее — из длинной глубокой раны брызжет кровь и обдает мне лицо. Зверь, как могучая башня, рушится на меня. Задерживаю дыхание, чтобы не вдыхать удушливый смрад, и выползаю из-под его тяжелой вонючей туши. Отползаю как можно дальше и глубоко дышу. Руки не слушаются, и у меня совсем не осталось сил. Животное издает удушающие звуки, наверно, захлебывается собственной зловонной кровью. Испачканный темной жижей нож вытираю о листья, и засовываю обратно за ремень. Рукавом вытираю лицо. Было бы здорово умыться, но нет времени повернуть к ручью. Необходимо вернуть ружье, без него я не протяну и пяти секунд.

Осматриваю кровоточащие порезы на ноге. Ткань вокруг них быстро промокает. Сначала заберу винтовку, а уж потом займусь самолечением. Но где искать Мередиан? Окружающий меня лес большой, Восемь могла уже хорошенько отдалиться. Наверно, пойду в том направлении, куда она удрала.

Напоследок окидываю изучающим взглядом тело гигантского пса — мертвее мертвого. Не обращая внимания на боль, обостряющуюся, едва припадаю на левую ногу, хромаю к кустам, за которым скрылась Мередиан.

Чем дальше иду, тем сырее и рыхлее становится земля, будто здесь когда-то было топкое болото. Осматривая одно дерево за другим, и четко понимаю, что заблудилась. Восемь могла свернуть в любом направлении. Мне ее не найти и оружие не вернуть, только зря теряю невозвратное время. А порезы с каждым шагом саднят все сильнее. Надо бы их перевязать. Но чем? Все, что у меня есть — одежда. Одежда…

Снимаю футболку, не расстегивая куртки, и перевязываю царапины. Узел затягиваю как можно туже. Если так будет продолжаться дальше, то на мне места целого не останется.

Снова шагаю. Затем отдыхаю минуты три, опершись на тонкий ствол. Почва под ногами настолько рыхлая, что ноги грузнут по щиколотки.

Разносится полный ужаса крик. Я вздрагиваю. Это голос Мередиан! С ней что-то случилось! Наверно, тварь догнала ее и напала. Шкандыбаю как можно быстрее. Мередиан не должна умереть. Никто не должен умереть на этих дурацких испытаниях. Их вообще не должно быть! Ноги быстро устают. Прохожу метров десять и оглядываюсь. Что-то мне здесь совсем не нравится: деревья слишком редкие, много земельных насыпов похожих на бугорки и пахнет отвратительно, как из могильника. Наверно, это от меня: подхватила тошнотворный запах псины, когда она на меня навалилась. Принюхиваюсь к рукаву куртки. Нет, только потом отгоняет. Естественно, столько двигаться. Не помешало бы сходить под горячий душ.

Шаг, второй, третий. Останавливаюсь. Пройду дальше — застряну в болоте по колена. Я уверена, что крик исходил примерно отсюда. Но дальше мне не продвинутся, правильнее будет повернуть обратно. Разворачиваюсь, и вдруг мое внимание привлекает нечто темное и продолговатое среди десятка приземистых холмиков. В лесу собрался сырой полумрак, но, присмотревшись, вижу рыжие волосы, покрывающие верхнюю часть чересчур худощавого тела. О нет, это Мередиан!

— Мередиан! — зову я. — Мередиан!

Она молчит и не движется. Глупо надеяться, что она жива. Животное шло по ее следу… Но она имела винтовку… Почему ею не воспользовалась?

Винтовка… Я вынуждена ее забрать. Мередиан мертва, она не стреляла, значит, мохнатое существо все еще разгуливает здесь, и оно может наброситься на меня.

Осторожно ступаю, стараясь не провалиться. Подхожу поближе к Восемь. Уверившись, что не тону, поднимаю взгляд и не верю своим глазам. Волосы Мередиан по-прежнему в пучке. Они не укрывают ей лицо. И уж точно не движутся.

Это муравьи-трупоеды! Их много, и они везде. Они укрывают собой то, что осталось от Мередиан — скелет, волосы, одежду, а так же землю вокруг останков. Смотрю на один бугорок, второй, третий. Их сотни! Под каждым деревом выросло по два-три. И это совсем не бугорки, это муравейники. Пару потраченных на колебания мгновений — и насекомые учуют запах моей крови, а, набросившись на меня, мгновенно сгрызут до костей. Боль будет ужасной. Нужно убираться отсюда, прихватив ружье. О, нет! Оно лежит рядом с останками Мередиан. Что же делать? Остаться живой, но уйти ни с чем? Или попробовать забрать винтовку, которая мне бесспорно нужна? Но муравьи… Что делать? Глубоко вдыхаю и закашливаюсь. Трупный запах такой сильный, что меня тошнит. Поворачиваюсь, чтобы уйти.

Но не тут-то было. Еще один лабораторный пес ходит вокруг болота, не решаясь подойти. Умный, чувствует снующую неподалеку опасность. Видимо, это он так воняет. Смотрю на мечущегося туда-сюда пса, потом на кости Мередиан. И так несколько раз.

Надеюсь, муравьи насытились. Трогаюсь к винтовке, ступая как можно быстрее. Ноги залипают в болотистой земле по лодыжки. Хорошо, что ботинки качественные, не рвутся и не промокают. Поглядываю на винтовку и боковым зрением наблюдаю за муравьями: они суетятся. Осторожно хватаюсь за ремень оружия. Красная муравьиная стая рекой движется на меня. Каждый из них в два раза больше того, что я видела днем. Прицеливаюсь и дважды стреляю в собаку, которая моментально подыхает. Мои штанины будто шевелятся. Смотрю на ноги, по которым снуют муравьи. Некоторые на ходу начинают меня поедать, жаля через тонкую ткань, в меня будто сотни иголок выпустили. Сдерживаюсь, чтобы не закричать от боли и ужаса. Благо, что они не ядовиты.

Закладываю ружье за спину. Руки прячу в рукава и стряхиваю насекомых, не позволяя им подняться выше. Ткань возле раны до нитки пропитана кровью, как поднимутся к ней — совсем обезумят.

Продолжая стряхивать, карабкаюсь вон из болота. Лишь бы подальше от этого места. Прохожу мимо тела животного, на него сразу же бросаются муравьи. Выбегаю из болота, напрочь забыв о ране, и, исходящих от нее острых ощущений. Стряхиваю последних со штанов, башмаков и рукавов.

Около полу часа иду не оглядываясь. И понятия не имею, что делать дальше. Меня преодолевает всепоглощающая усталость — хочется спать, будто я бодровствувала последние три месяца. Нахожу толстую ветку, обрезаю ее с двух концов, она служит мне посохом. Ужасно хочу пить. Прямо таки умираю от жажды. Но к ручью я не вернусь, нужно идти вперед, к Скале. Может, там я найду долгожданное спасение. Надеюсь, что пойдет дождь.

Опускается отличающаяся точно угольной чернотой ночь. В установившейся непроглядной темноте я буду особенно уязвимой: ни разобрать ничего толком не смогу, ни быстро убежать. Думаю, охота не закончится лабораторными выродками, на последок всегда приберегается все самое лучшее. Этого я и опасаюсь. Не знаю, что они выдумали, но готовиться следует к худшему развороту событий.

Окончательно поддаюсь полностью обволокшей меня усталости. Устраиваюсь под деревом, на которое случайно наткнулась, и, закрыв глаза, приказываю себе идти к Скале. Я не могу сдаться, этот день не станет для меня последним. У меня есть множество причин, чтобы заставить себя подвестись и продолжить путь. Хоть я и до предела изнеможенна, но мысленно призываю себя встать. Чем раньше доберусь до Скалы, тем быстрее все это закончится. И меня потрясает внезапное осознание, что я не знаю, где я. Что это за дерево и где оно стоит? В кромешной темноте ничего не разглядеть. Может быть, я на верной дороге, а может…

Почувствовав, что на лоб и губы падают холодные капли воды, вырываюсь из цепких оков сна. Мимолетные надежды оправдались — накрапает дождь. Здорово, что я наконец-то хлебну воды. Увеличивающиеся в размерах капли все чаще ударяются о лицо. Надеваю капюшон. Темноту прорезают длинные лучи прожекторов. Непозволительно, но я отключилась в кромешной тьме. Был бы рядом охотник или опасное существо — я бы его не увидела. Свет направлен на Скалу. К моему счастью, она близко.

Бережно касаюсь истерзанной ноги. Свежая рана еще более несносно зудит и ноет, но я вынуждена идти. Мне никто не поможет. Я обязана быть сильной, чтобы добраться до места назначения и закончить испытание.

Помогая себя руками, встаю и понимаю, что предстоящий путь будет не легким. Кружится голова, на ногу не ступить и меня лихорадочно трясет. И дождь, кажется, снова усиливается.

Делаю несколько пробных шагов и чуть не падаю, успев схватиться за нависшую ветку. Проявив железное терпение, жду, пока закончится головокружение. Становится несносно жарко, будто я сижу в разожженной печке. Кажется, у меня горячка. Снова прикасаюсь к пульсирующим царапинам, наверно, это из-за них меня охватила трясучка. Ткань штанины настолько просочилась кровью, что ее можно выкручивать. Какой бы обессиленной я себя не чувствовала, мне нельзя здесь оставаться. Надо поспешить к Скале, ведь осталось немного. Косой дождь густеет. Моя одежда тонкая, от такого сильного ливня я промокну за считанные минуты.

Папа бы сказал, что мы не знаем наших истинных способностей, пока не очутимся в безысходности. И он был бы прав. Остановится лишь потому, что больно? Он бы меня заслужено осмеял.

Снова пробую двигаться. Шаг за шагом. Нельзя, чтобы меня здесь врасплох застала очередная тварь или до зубов вооруженный охотник, которому я точно не смогу дать достойный отпор. Лучше уж там, внизу, в широченной долине, где мирно лежат камни самых разных размеров, которые я видела, стоя на обрыве. Опасаюсь, что мне их не преодолеть. И там нет ни одного дерева, за которым можно спрятаться.

Вот бы отыскать короткий безопасный путь, по которому можно было бы обойти валуны и существенно скоротать время. Но поиски обходной тропы могут длиться непомерно долго и не завершиться ожидаемым успехом. К тому же, далеко ничего не видно, невозможно что-либо рассмотреть — дождь льет так, что глаза неосуществимо открыть. Зато открываю рот и ловлю шершавым языком капельки прохладной воды.

Земля скользкая. Грязная жижа ручьем стекает в долину. Одежда уже промокла и прилипла к телу. Подпираясь самодельной палкой, не торопясь, спускаюсь по крутому склону. Но внезапно поскальзываюсь и падаю на спину, ударившись о винтовку, и по твердой поверхности съезжаю вниз. Едва не рыдая, потерпев неудачу, подымаюсь. Я вывалялась в грязи, и теперь похожа на живущее в болоте чудовище. Полощу руки под ливнем, с одеждой выходит немного труднее.

Потихоньку спускаюсь дальше. Капли в сильнейшем потоке обрушиваются на голову и плечи. Неужели дождь в который раз усилился? Необходимо поспешить, ибо с головой зальет.

И я не ошибаюсь. Как только ступаю на дно долины — оказываюсь по щиколотки в воде. Что-то мне подсказывает, что дальше будет еще хуже.

Все время держусь за больную ногу, помогая себе ступать. Ощущение такое, будто бы в ране что-то есть, и оно дергается, словно пытается вырваться наружу, и пульсирует.

Меньше чем через четверть часа, добираюсь до первых камней. Ледяной воды налило по колена и меня трясет еще сильнее. Длинные лучи высоко установленных прожекторов безостановочно двигаются. Когда один направляется в мою сторону, возле меня проплывает мертвое тело парня из Пауков. Свет падает на него всего на две секунды, но я замечаю странные раны на изуродованной шее парня. Кто-то или что-то отгрызло часть его лица и ухо.

От увиденного меня бросает в ужас. Неужели снова лабораторные псы? Но они съели бы его полностью или же разорвали на куски, а у парня отгрызена часть головы! Даже следы от зубов остались.

Чем больше поступает воды, тем сильнее я беспокоюсь. Что или кто напал на участника тестирования? Возможно, это незнакомое существо прячется на дне? Мне будет трудно его заметить, ведь подлило уже по пояс.

С титаническими усилиями взбираюсь на один из массивных голышей, поверхность которого неимоверно склизкая и удержаться на нем — нелегкая задача, затем перепрыгиваю на другой. Круги света прожекторов снова пробегают возле меня, и я взираю пасмо светлых волос, прилипших к гигантскому валуну, похожему на айсберг. Опускаю руку в прибывающую воду и нащупываю человеческую голову. Сразу же вскакиваю и мчусь по камням, как будто за мной кто-то гонится. Мне страшно, и я понятия не имею, кто или что находится на глубине.

Не заметив бездыханное тело девушки, спотыкаюсь о него и падаю, больно ударяясь лицом и кубарем скатываюсь в воду. Пробуя выбраться, прикасаюсь чего-то мягкого, подобно… Только не трупы! Только не трупы! Открыв глаза, замечаю впритык сидящего Луи, у него расколотый надвое череп. Ничего отвратительнее не видела, меня сейчас вырвет.

Опрометью выбираюсь из мутной жижи. Сажусь и, закрыв руками лицо, разражаюсь неконтролируемыми паническими рыданиями. Что же здесь произошло? Все, кто оставили меня позади, мертвы. А главное, когда это произошло? Я не слышала ни единого звука, выстрела или крика.

С новым приливом на поверхность мгновенного образовавшегося озера всплывают десятки изуродованных тел. Опасаюсь на них смотреть, ибо мне достаточно увиденного.

Монотонный шум затянувшегося проливня нарушает внезапно возникшее, приближающееся барахтанье. Я резко схватываюсь, как ужаленная, и держу наготове винтовку. Дождь слишком густой и никого не рассмотреть. Но мне не послышалось, кто-то действительно бултыхался в воде, и он, я уверена, направляется ко мне.

Есть шанс пойти к Скале, к ней рукой подать, но на нее еще нужно подняться.

Прожектора поворачиваются. В десятке метров на камень взбирается человекоподобное существо, рычащее, как дикий зверь, и ползущее, как паук. У него четыре ноги, одна не работает, тянется, как полуотвалившееся бревно, а левая рука изогнута под неестественным углом. Существо напоминает мне мальчиков, с которым столкнулась за Дугой Департамента-9. Они ужасно похожи. И на этом тоже висят рваные тряпицы.

Выродок подползает. Круглые пятна наведенного света плывут по воде, и я замечаю еще четырех уродцев, а за ними еще двое. Неужели это сделали они, своими, выкрученными в разные стороны, конечностями, похожими на крючки? Неужели это они убили всех и поиздевались над их телами? Внешний облик напавшего на меня выродка за Дугой был не такой грозный, как у этих. С этими явно что-то не так, они совсем обезумлены и лица их испачканы, полагаю, что не успевшей смыться кровью.

Ни секунды больше не размышляю. Стреляю, пока все не скрываются под водой. Убедившись, что никого из них не осталось, бегу к Скале. Она высокая. Придется потратить не меньше получаса, чтобы на нее взобраться.

Не успеваю я добежать до середины долины, как снова слышу громкое барахтанье. Поворачиваюсь к десятку ползущих выродков. Стреляю. Один за другим они валятся в образовывающееся озеро. Некоторые, испугавшись, поворачивают обратно и скрываются в темноте, там, где не достает свет мощных фонарей.

Перескакиваю с одного камня на другой, зацепляюсь за чью-то голову. Скорее бы достичь подъема. Не верю, что Скала так близко. Скоро все закончится, я спасусь. Мои мимолетные крохотные мечты разбивает звук, по которому понимаю, что надвигается целая армия уродцев. Боюсь, мне не уйти от них. Не знаю, откуда у меня появились силы двигаться, но и они скоро закончатся — боль в ноге невыносимая.

Да, боль делает человека сильнее, учит побеждать себя, но в тоже время ослабевает его. Чувствую, я скоро сдамся.

Вода покрывает камни, и я не вижу, куда ступать. Сбавляю набравший темп, а выродки беспрепятственно наползают. Они позади, очень близко. Отчетливо слышу тяжелое и торжествующее сопение.

Мысленно возвращаюсь к Люку. Он единственный, кто у меня остался, и единственный, кого я любила, но так и не сказала ему об этом. Надеюсь, он чувствовал мою привязанность, невысказанную благодарность за оказываемую поддержку и время, потраченное на меня. И за безграничное терпение, которое он мудро проявлял каждый раз, когда я ухитрялась втянуть его в неприятности. Мне так жаль, что я не говорила ему, что люблю его, когда была возможность. Меня душат слезы. Сейчас все закончится. Мы больше не увидимся. Никогда. Я уже не доберусь до Скалы. Она, будто отдалилась, отодвинулась на сотню с лишком метров.

На меня наваливается что-то тяжелое — и я падаю в загрязненную воду. Рукой ударяюсь о камень, пальцы разжимаются, и я выпускаю оружие. Глубокое дыхание протягивается возле моего уха и проявляется резкий трупный запах. Длинные, костлявые, омерзительно ледяные и слизкие, пальцы обвивают мою шею и сжимаются. Я задыхаюсь. Выродок нагло топит меня, я упрямо вырываюсь. Луплю его локтем. Снова и снова, но он как будто не чувствует удара. Я собираюсь с духом и снова его колошмачу. Зловонное полуразлагающееся существо отпускает меня. Я выныриваю и жадно хватаю ртом воздух. Вздымается сильный, порывистый ветер и опускается шум летающей машины. Я прижимаюсь спиной к залитому валуну и ударяю недочеловека ногой, как можно дальше отталкивая его от себя. Выродок нападает, он единственный, кто остался. Обнажая гнилые зубы, он всячески пытается меня укусить. Бью его в голову все сильнее и сильнее, сколько еще осталось мощи. Выродок жалостливо рычит.

Невесть когда налетевший вертолет опускается и зависает над нами. Промозглый ветер пронимает все тело, а косой дождь сечет по лицу. Кишмя кишащий злостью уродец, смекнув, что ему не удастся меня разодрать, отползает. В него стреляют, и он, как и остальные, скрывается под непроницаемой водой.

Полностью обессилена, я растягиваюсь на валуну. Наконец-то все действительно закончилось, вот-вот меня заберут отсюда. Но, сдается, я этого не увижу — отключаюсь на ходу, ибо мне невыносимо хочется спать. Наверно, это из-за лихорадки. Звуки отдаляются и исчезают. Тело расслабляется, и я, раскинув руки, погружаюсь в темноту.

Яркий свет прорезается сквозь веки. Надо мною, словно птица, повис человек, лицо которого спрятано под темной маской…

Я поднимаюсь в воздух, находясь в луче света… Мне кажется, что я умираю, чувствую себя легко и свободно. Значит это действительно правда — умереть в некотором роде то же самое, что освободиться. Освободиться от мыслей и ощущений.

Лежу в тесной кабине вертолета. Далекий и незнакомый мужской голос звучит тупым эхом:

— Как они сюда попали?… Это не входило в наш план… Уничтожить…

Смутно, но понимаю, что он говорит о выродках.

Вдруг мне улыбается круглое женское лицо. Полные губы что-то шепчут, а большие карие глаза смотрят в мои. Чувствую жгущий укол, после чего женщина ласково говорит:

— Спи, дорогая…

Существенно отяжелевшие веки опять смыкаются.

Часть 2. КОНТРОЛЬ

Глава 14. Внедрение идеи

В сумраках недостаточного освещения греюсь, завернувшись в толстое одеяло, лежа в теплой и податливой постели. В комнате, воздух которой насыщен пряным запахом шоколада, скопилось много полезных вещей: большой овальный стол окружен высокими стульями, ближе ко мне размещены два дивана и столик поменьше, а возле кровати стоит вместительный шкаф. Свежие простыни ласкают кожу, а окружаемые подушки мягкие и пушистые, как вата.

Провожу ладонью по округлой и полосатой. Поразительно, но кожа рук и ногти чисто вымыты, ожоги исчезли, остались едва заметные шрамы. Прикасаюсь к ране на ноге. Порезы были глубокими, но они зажили и остались незначительные, едва ощутимые рубцы.

Сев, окидываю приторным взглядом уютное помещение и слышу приглушенный шум мотора. Он напоминает мне день, когда я впервые спустилась в Нору и после долгого расставания повстречала Люка. Он на мотоцикле разъезжал в огромном Шаре, но тогда я еще не знала, что это он. Немедленно хочу его увидеть. Я ужасно соскучилась по нему, думала, что больше никогда его не увижу.

Ищу одежду. Она, сложенная в аккуратную стопку, лежит на диване. Люк приготовил для меня черные штаны, белую футболку и совсем новые ботинки. Одевшись, поправляю волосы: они необычно гладкие и поразительно шелковистые. Скорее бы увидеть, что там происходит, за дверью. Наверное, он снова выполняет различные впечатляющие любое богатое воображение трюки. Мне уже совсем не терпится крепко его обнять. Накидываю на плечи бордово-красную куртку, и выхожу на балкон. Подхожу к перилам. В прошлый раз было полным-полно народу, смотрящего ловкие маневры наездника, но сейчас Нора пуста. В Шаре горит огонь, значит сейчас ночь.

Интересно, сколько людей я встречу завтра? Наверно, буду сидеть в столовой, окруженная никем не занятыми столиками. Или же наоборот. Увижу все те же знакомые физиономии. За нашим буду только я и Люк. Эббигейл сгорела заживо, Луи убили выродки, а Мередиан… Восемь погибла в ужасных пытках, которых я бы и лютому врагу ни за что не пожелала. Из «желтых» осталась я одна. И на следующий год все повторится. Снова произойдет Сбор, потом Сегрегация и будет множество умерших.

Прогоняю грустные мысли. Хочу спокойно понаблюдать за Люком, как он движется и держится на скорости. Никогда бы не подумала, что он научится делать нечто подобное. На нем белая футболка, как всегда без рукавов, черные брюки и ботинки — я улыбаюсь — шнурки снова плохо завязаны.

Сердце замирает: Люк поворачивает и мчится прямиком в стену. Что он делает?! Крепко цепляюсь за поручни и кричу, чтобы он остановился. Но он, как будто мне наперекор, только набирает скорость — мотор гудит на всю Нору. Врезавшись в стену, он разобьется, а его байк от удара разлетится вдребезги. Неужели Люк не понимает этого и, что я не переживу его смерти?!

Люк успевает затормозить, когда переднее колесо чуть-чуть касается каменной перегородки. У меня обрывается сердце, и я, как подвешенный над огнем казанок с водой, закипаю от нахлынувшей злости. Зачем он так сделал? Это же полнейшее безрассудство! Хотел меня позлить, или что? Он же слышал мое прошение и нарочно не остановился.

Бегу вниз по лестнице. Удивительно, что нога совсем не болит, и я свободно передвигаюсь. Ступаю на дно Норы, подбегаю к Люку и изо всех сил толкаю его.

— Ты соображаешь, что делаешь?! — Я не помнюсь от озлобления, колочу руками и что-то еще воплю, как сумасшедшая. — Ты спятил?! О чем ты вообще думаешь?!

— Успокойся, Харпер. — говорит он спокойно. — Я просто развлекался.

— Развлекался? Да ты с ума сошел! Ты же мог разбиться! Ты обо мне подумал? Что со мной тогда будет!

Чуть не плачу. На Охоте я полагала, что никогда больше не встречу Люка. Но проверка закончилась, у меня получилось выжить, хотя я долго пребывала на тонкой грани жизни и смерти. Но это не заранее продуманное испытание. Секунда или одно неверное движение — и Люк мог бы погибнуть.

— Все нормально. — успокаивает он, обнимая меня. — Все хорошо, Харпер. В этом нет ничего сложного.

— Прямо таки! Больше так не делай. Мне страшно.

Жмусь к Люку всем телом. И осознаю: четыре дня на охоте — это ничто, по сравнения с двумя прожитыми врознь годами. Столько дней прошло впустую без него. Хоть бы у нас было достаточно времени, чтобы наверстать упущенное.

— Больше не буду. — смеется он. — Как себя чувствуешь?

— Не плохо. Спасибо, что позаботился обо мне.

— Ты делала для меня то же самое.

Припоминаю один случай, произошедший спустя два года после нашей с Люком переломной ссоры — мы тогда еще не разговаривали — он заболел, промок под ливнем. К нам пришел его отец. Хотя в тот вечер лил проливной дождь, но я задержалась за Дугой, уже не вспомню почему. Я вошла в дом, закрыла дверь и увидела сидящего рядом с мамой за столом Хемстворда Эбернесса. Вид у обоих был более чем обеспокоенный и печальный. Я мгновенно сообразила, что что-то случилось. Мама сдержано оповестила меня, что Люк серьезно болен, затем дала сумку с заранее приготовленными лекарствами. Не раздумывая, я помчалась к нему. Мне было плевать на комендантский час и вооруженных дежурных на улицах. Я не могла бросить Люка. И не хотела его бросать.

Когда я увидела его, он горел. Я натирала его мазями и поила отваром из лечебных трав. Невообразимый кошмар, перевернувший мое сознание верх тормашками, длился три дня. На четвертый, я проснулась и увидела рядом Люка — он безмятежно спал, больше не страдая жуткой горячкой. Но дело вовсе не в том, что я ему помогла или мамины лекарства, я боялась, что он умрет и это произойдет слишком рано. Мне не хотелось его потерять. И сейчас тоже не хочется.

— Пошли. — тихо произносит Люк. — У меня есть кое-что для тебя.

— Это «кое-что» очень-очень важное? И оно не может подождать?

— Ты не представляешь насколько. Особенно для тебя. — Люк обхватывает меня за талию и несет к лестнице, как маленькую.

— Нет, поставь меня обратно. — требую я. Мне жутко неловко. Надо было самой пойти и не упрямствовать.

— Не бойся.

— Что? Я не боюсь! Думаешь, я совсем жалкая трусиха?

— Я этого не говорил.

Поднимаемся на третий этаж. Всю дорогу рука Люка лежит у меня на плечах, а он сам нашептывает мне на ухо не пойми что. А, войдя в его скромное жилище, он запирает дверь на замок, и просит сесть за обеденный стол, а сам идет к набитым разной техникой полкам. Из электрической печки вынимает тарелку полную запеченных куриных бедрышек с золотистой корочкой. Запах такой, что я не могу вытерпеть. Понятия не имею, сколько я не ела, но с удовольствием проглотила бы целого слона. Хватаю одно еще до того, как Люк ставит тарелку на стол, и краснею от стыда.

— Прости. — извиняюсь я. — Не удержалась.

— Это для тебя. — понимающе улыбается он. — Можешь брать сколько угодно и когда угодно.

— Я должна была подождать.

— Когда ты такой стала? — Он ставит на стол соус насыщенного красного цвета, зелень, хлебцы и две чашки горячего шоколада. Затем садится напротив.

— Какой «такой»? — интересуюсь я.

— Ты немного изменилась.

— С чего ты взял?

— Наблюдал за тобой. — просто отвечает Люк, и смущенно додает: — И ты меня еще ни разу не поцеловала.

— Эта я должна тебя целовать? — Он закрывает глаза. — Сколько раз я тебя просила, а ты… Ладно, ты еще просто не готов.

— Вот ты как?

— Что есть, то есть. — Я жадно смотрю на стол, и чувствую, что в желудке совсем пусто и это пустота кажется свинцовой. — То, мы празднуем мое возвращение?

— Ага. — кивает Люк.

— Ладно. С этим я точно справлюсь.

Больше не церемонюсь. Наедаюсь до отвала: быстро расправляюсь с курятиной, зеленью, хлебцами и напитком. Не ведаю, сколько я пробыла в отключке, но я здорово проголодалась. К тому же стала еще тоще, чем была.

Люк убирает со стола и повторно наполняет мою чашку. Затем нерешительно кладет на стол слегка изношенный бумажный конверт и медленно двигает его в мою сторону.

— Думаю, настало время отдать его тебе.

— Это то, о чем ты говорил? — Он согласно качает головой. — И что внутри?

— Посмотри.

Вынимаю из пожелтевшего пухлого конверта фотографии. В Богеме давно не пользуются пергаментом и тем более не делают фотографий, лишь специальными приборами сканируют лица. Смотрю один снимок за другим. На них запечатлен «старый» мир: многоэтажные дома, достающие до неба, поезда совсем не похожие на те, что в Богеме, горы, много людей, наряженных в разнообразные костюмы и даже в причудливые наряды. На нескольких снимках — удивительно большие водоемы. Я переворачиваю фото и на тыльной стороне знакомым отцовским почерком, написана дата:

— «Двадцать пятое июня две тысячи сорок пятый год», — читаю я вслух, недоумевая. — Что? Что это означает?

Неужели отец побывал далеко за Дугой за год до рождения Касс? Люк безмятежен. Почему он молчит, ничего не объясняет? Он видел эти фото? Что за глупый вопрос! Он мне их вручил. Спустя несколько секунд снимки кажутся иллюстрациями к рассказам отца, над которыми я всегда насмешничала. Он не стал бы подписываться под тем, что посчитал бы не важным или ложным. Снимкам не более двадцати лет. Не могут же его придуманные для нас, ребят, диковинные басни быть реальными, или могут? Нет, «старый» мир давно разрушен. Нам всегда так заявляли, а в доказательство показывали видео многочисленных войн и их последствий, и разрушения Великой войны. Она-то уничтожила все.

Но у меня в руках доказательства более весомые. И я не имею причин не верить отцу. Наверное, он сам сделал снимки, и кто-то неизвестный ему помогал. Вот, папа стоит у воды. И за его спиной не озеро, он на берегу моря или океана. Я никогда не видела настолько большой, необъятный водоем.

— Что это значит, Люк? — требовательно осведомляюсь я. — Объясни мне, пожалуйста. Ты что-то знаешь… — выдавливаю я, а в горле, будто комок застрял. Изучаю очередной фотоснимок: отец на весьма дивном параде, где лица людей и их одежда перепачканы разноцветными красками, но им весело, и они светятся счастьем, как лампочки.

— Эти фотографии сделаны твоим отцом, Харпер. — тихо говорит Люк, будто раскрывает самую большую в мире тайну, и касается моей руки.

— Где?

— За Дугой. В «старом» мире.

— Он уничтожен.

— Не обманывай себя. Ты всегда знала, что это не правда. Ведь так, Харпер?

Откладываю фото. Отец не врал и не выдумывал ничего из того, что рассказывал. Но я считала его фантастические небылицы всего лишь потешным вымыслом. Как же я ошибалась! Но Люк, когда я пересказывала их ему, внимательно слушал и не смеялся. Не может быть, чтобы он знал?

— Ты знал? — выпаливаю я, задыхаясь. — Ты знал об этом!

Он соглашается:

— Мне было тринадцать, когда твой отец пришел ко мне. Видимо, он посчитал меня достаточно взрослым, чтобы я воспринял все всерьез и поверил ему.

Наотрез отказываюсь верить в то, что слышу. Почему?! Почему отец пошел к нему? Почему Люку он поведал все раньше, чем мне?

— Почему ты мне не сказал? Почему молчал до сегодняшнего дня? — вытирая слезы, осведомляюсь я. Странно, я не чувствую ни боли, лишь сожалею, что не поверила в сказки папы.

— Вспомни себя, Харпер. — Люк сжимает мою руку в своей. — Ты сбежала бы за Дугу. Тебя бы поймали и казнили.

— Нет, ты ошибаешься. Меня бы не поймали.

— Хочешь сказать, что я плохо тебя знал? Это сейчас ты так думаешь, но тогда… — Голос Люка смягчается. — Я не хотел, чтобы все так произошло. Ты бы не послушалась.

— Тогда бы я не потратила три года жизни на поиски доказательств того, что за Дугой есть жизнь. Понимаешь? Я искала подтверждения, а они все это время были у тебя.

— Теперь ты их имеешь.

— Нам известно, что за Дугой есть города, люди… Нам нужно уходить, Люк! Я не могу больше ждать! — завершаю я, и поднимаюсь с намерениями удрать из Норы, а потом за Дугу. Осталось придумать, как это сделать, ведь с датчиком отслеживания в руке совершить побег крайне затруднительно.

— Я же говорил. — выпаливает он.

Он прав. Учитывая, какой безрассудной я была, не раздумывая, бросилась бы за Дугу, и из-за собственной неосмотрительности меня бы быстро поймали, или же я бы попала в одну из ловушек. Но я выросла, изменилась и, естественно, поумнела. Я обязательно придумаю, как улизнуть за несокрушимую ограду.

Люк останавливается напротив. Он касается моего раскрасневшегося, как раскаленный уголек, лица и смотрит прямо мне в глаза. Вид у него поразительно спокойный, а голос настолько ровный, что раздражает.

— Послушай меня, Харпер Маверик. Тебе отсюда не уйти, понимаешь?

— Меня не выпустят.

— Я не об этом. Я тебе не позволю.

— Что?

— Когда ты спала, приходил Марлоу.

— Марлоу? — удивляюсь я. Глубоко сомневаюсь, что за тот период, пока я была на Охоте, он отрезвел. Хотя один Люк знает, сколько на самом деле прошло времени. — Зачем?

— Убедится, что с тобой все хорошо. И сказать, что в Котле поднялся бунт.

— Бунт? — переспрашиваю я, чувствуя воспалившейся жар в груди.

— Произошло то, чего ты так хотела. И ты нужна людям. Они надеются, что ты вернешься и возглавишь их. — произносит Люк бесстрастно, но его глаза будто горят. — Помнишь, что мы когда-то делали каждый вечер на площади? — Я угукаю, ведь то время мне никогда не забыть. — Ты единственная, в ком они нуждаются, ведь ты все начала.

Было темно и дул порывистый ветер. Я сидела возле папы, завернувшись в старую куртку, точно как кочан кукурузы в лепестки. Отец молча держал табличку с надписью «Будущее в наших руках». Я как раз принесла ему ужин. В тот вечер я не ожидала увидеть Люка, но он приволок пустую железную бочку и дрова и мы разожгли огонь. Немного позже со смены домой возвращались рабочие. Я стала выкрикивать всякие несуразицы, мол, нас убивают, морят голодом, а мы бездельничаем и в смирении опускаем головы. Кажется, тогда я была совсем другим человеком и ничего не боялась. Мигом подоспели охранники, мгновенно арестовавшие отца, а Люк, ухватив меня, притянул к развалинам, где мы просидели до утра. Это был первый раз, когда я вышла на площадь.

— Это не правда. — отрицаю я. — Все начал отец.

— Нет. — подчеркивает он. — Ты спросила его, когда была маленькой, о том, почему вы живете так, как во время войны.

— Это он тебе сказал? — Я не помню, чтобы я спрашивала нечто подобное. Должно быть, я была слишком маленькой, чтобы это запомнить. По искреннему, дружелюбному выражению Люка понимаю, что он говорит правду.

— Ты нужна людям в Котле. — повторяет он.

— Нет, это глупость и… я не справлюсь.

— Справишься. — уверяет он. — Ты сильная, у тебя все получится.

— Я понятия не имею, что мне делать. — Крепко обнимаю Люка. — Не бросай меня.

— Я рядом. И для начала нам нужно отдохнуть. Ты еще полностью не восстановилась, а завтра у тебя начинается второй этап суггестии. — Меня передергивает от волнения. Второй этап? И это после того, что произошло с Один? А если подобное произойдет со мной? У меня нет желания уснуть настолько глубоко, что потом невозможно проснуться. — Все хорошо, Харпер. — успокаивает меня Люк. — У тебя все получится. И ты не изменишься, внушение никоим образом на тебя не повлияет.

— Да? — Я умоляюще смотрю на него, он должен подтвердить сказанное.

— Тебя ничто и никто не изменит. — улыбается Люк. — Слушай меня. Мы недолго отдохнем, а завтра я расскажу тебе больше. Договорились?

— Ладно.

— Вот и славно. — Люк целует меня в лоб, и я ухожу в ванную. Горячий душ расслабляет, после чищу зубы и молниеносно возвращаюсь в постель.

Непоследовательные мысли закрутились в настоящем беспорядке. Меня, безусловно, радует, что за Дугой есть жизнь, и мир не уничтожен Великой войной, но мы по-прежнему узники Богема и, возможно, нам никогда не выбраться из этой тюрьмы. У меня не раз возникало подмывающее чувство убежать, но я всегда говорила себе, что у меня будет еще куча возможностей это сделать. И теперь, когда у меня нет и шанса, я думаю, что нужно было совершать побег раньше, без лишних раздумий и сомнений. И из этого выходит: даже самую безумную идею нужно воплощать в тот самый момент, когда она пришла, иначе, отложив ее на потом, мы навсегда с нею расстанемся.

Долгожданные бунты в Котле… Как же трудно в это поверить! Трудно вообразить мятеж, даже самый маленький. Мне мерещится, что он может все изменить. Но кто мог поднять восстание? Ума не приложу, кто бы мог провернуть подобное. Но и не хочу, чтобы Марлоу ошибался, и все оказалось его пьяным вымыслом. Может, я и не доверяю ему, но я верю Люку. Он врать не станет.

Вернувшись из ванной, Люк убавляет яркий свет и забирается под одеяло. Прикасается ко мне холодной рукой, я вздрагиваю, а он смеется.

— Это не смешно. — возмущаюсь я, сдерживая дурацкую улыбку.

— И как ты выжила, всего боишься.

— Случайно. — отвечаю я.

— Глупость.

Обхватив меня рукой, Люк подвигается еще ближе и замолкает. Ощущая его ровное теплое дыхание у себя на щеке, никак не могу отделаться от вопроса, который не оставляет меня с того самого момента, как я проснулась. От одного неосторожного помышления, что Люк раздевал меня и мыл, хочу провалиться сквозь землю. И это уже во второй раз. На Охоте некогда было беспокоиться о внешнем виде. Я убегала от горящей смолы, спала на земле, лазила по болоту, испачкалась кровью лабораторной твари, и, в конце концов, упала в грязь. Здешние работники или врачи вряд ли бы меня отмывали. Возможно, они снабдили Люка лекарствами и все.

Поворачиваюсь к нему — его губы оказываются возле моих. Похоже, что он не спал.

— Что хочешь? — шепчет Люк.

— Спросить.

— Спрашивай.

— Ну… — Моя решимость вмиг исчезает, не получается и слова выдавить.

— Не тяни.

— Сколько я спала? — Я захожу издалека.

— Четыре дня. Я давал тебе снотворное, чтобы ты лучше перенесла лечение.

— Значит, я в таком хорошем состоянии, потому что кто-то обо мне заботился?

— Угу.

— Ты меня видел, да? — Я не решалась произнести главное слово. Надеюсь, что он поймет, о чем я толкую.

— Когда-нибудь это бы произошло.

— Мне стыдно, извини. И мне жаль, что тебе пришлось это делать.

— А мне нет. — отрезает Люк и переворачивается на спину. Приподнимаюсь, осознавая весь ужас того, что сказала.

— Прости, Люк. Ну, Люк! Я имела в виду другое. — безуспешно оправдываюсь я.

— Спи, Маверик.

— Ну, прости. Я смолола глупость, не подумав.

И когда он стал таким ранимым!

— Иногда ты просто невыносима, Маверик. — изрекает он, заключив меня в заботливые объятия.

— Просыпайся, Маверик. — командует Люк. — Еще немного и мы опоздаем.

Он знает, что я уже давно не сплю. Всю ночь меня преследовали бредовые кошмары и я, обливаясь холодным потом, вырывалась из-под их непосильного гнета.

— Еще пару минут. — выпрашиваю я, уповая, что Люк таки разрешит еще немного полежать. По нему заметно, что он тоже не выспался. — Пожалуйста! Я буду прилежной девочкой.

— Нет, — решительно отвечает Люк, улыбаюсь от уха до уха. — Я долго ждать не буду.

— Какой ты приставучий! Ладно. — соглашаюсь я.

Он уже одет: черные штаны, футболка и такого же цвета куртка. В последний раз он надевал ее, когда я проходила первый этап суггестии. Сегодня второй и относительно благоприятного исхода не стоит ожидать. В целом, ожидание — это пустая трата времени и, в конечном счете, еще и полнейшее разочарование, ибо надежды не оправдались.

Люк приглаживает мои волосы, наверно я слишком много ворочалась во сне, и они стали походить на безобразно свитое птичье гнездо. Ласково обняв его, будто в последний раз, убегаю в ванную, затем одеваюсь. Люк заплетает мои волосы в колосок, после чего мы спускаемся в столовую.

В Норе непривычно тихо и пусто. Вместо десятков у Шара стоят всего два человека и один, по виду невероятно угрюмый, — у входа в столовую. Мы, я и Люк, не смотря на огромное количество свободных мест, садимся за тот же столик, что прежде, друг напротив друга. Ковыряя ложкой недурно пахнущую кашу, считаю, как много мест занято. Из почти пяти сотен ребят осталось около сорока. Семь из них — Пауки.

И это странно. Пауки были со мной на Охоте. Их семеро, значит, Охоту должны были остановить семь раз? Насколько я помню, одно из правил гласило: тот, кто доберется до Скалы — остановит испытание. А они ушли далеко вперед. Ни в коем случае не отрицаю, что мест для проведения последнего тестирования было несколько, но, моя память еще ни разу меня не подвела. Пауки проходили испытание со мной. Следовательно, их подобрали, как и меня. По каким-то, возможно, чрезвычайно важным причинам их вытянули из когтистых лап смерти. Но что это за причины? Почему именно они?

— Это все, кто остался? — тихо осведомляюсь я, слегка нагибаясь над столом.

— А ты хотела больше? — отвечает Люк вопросом на вопрос.

Я не из тех людей кто живет иллюзиями. Может я и вправду смелее некоторых, потому что живу реальностью, какой бы ужасной она не была? Вчера, засыпая, я пыталась угадать, скольких ребят увижу за завтраком. Но действительность разнесла в прах все мои преувеличенные ожидания. Я здорово ошибалась, думая, что выживших будет немного больше.

— А в прошлый год сколько выжило? — Люк смотрит на меня с жалостью. И это означает одно: еще меньше, чем в этот. — А в твой год?

— Немного больше. — осторожно произносит он.

Разделяю груду каши на четыре маленькие порции, и отделяю друг от друга. Люк наблюдает за тем, что и как я делаю. Еще немного и его терпение лопнет, как натянутая до предела веревка.

— Почему меня забрали? — Я понижаю дрожащий голос до шепота. — Я не дошла до Скалы.

— Никто не дошел. — отвечает Люк так, будто давно ожидал услышать это замечание. — Произошло то, что никто не предугадал.

Наверно, он имеет в виду выродков, подремонтированных в лабораториях детей. Вопреки изуродованным лицам и конечностям, покрытой язвами и струпьями кожей, на вид им было не больше двенадцати лет, только тому, что напал на меня — четырнадцать, может, пятнадцать.

— Должна же быть весомая причина, по которой меня не бросили, правда?

— Да, но… Ешь, Харпер. — торопит меня Люк, и напоминает: — Впереди трудный день.

Напряженный вид Люка не дает мне покоя даже до того момента, когда я сажусь в кожаное кресло. В комнате, где проводят обязательное внушение, как всегда прохладно и светло. Я здорово волнуюсь и дрожу от страха, предполагая, что самое худшее еще ждет меня впереди.

Люк кладет мои руки на подлокотники.

— Все, что ты увидишь — это ассоциации на то, что компьютер загружает в твой мозг. — напоминает он. — Помни, что ты пребываешь в суггесторном сне. И ты не станешь другой, не бойся. Ты — это ты, и тебя ничто не изменит и никто не переделает.

— Надеюсь. — вздыхаю я тяжело.

— Какой бы умной эта программа не была. Она может подстраиваться под тебя, найти самое сокровенное в твоей памяти. Но ты не верь ей. Никому не верь. Поняла?

Я усердно киваю.

— И если увидишь меня, — продолжает Люк, застегивая ленты (в прошлый раз они защелкивались сами). — Не верь мне, ясно? Ни одному моему слову. Будь умницей, Харпер. — печально улыбаясь, предупреждает он. — За нами наблюдают.

— Постараюсь.

— Я тебя не оставлю.

Люк отходит к парящему в воздухе монитору. Не проронив ни звука лишь бросив жалостливый взгляд, Кая дает мне ярко-синюю ампулу. Как же нестерпимо хочется, чтобы после суггестии я, проснувшись, осталась сама собой.

Лежу внутри белоснежной комнаты. Поначалу от слишком яркого света болят глаза, но они быстро адаптируются. Я всего лишь сплю. — отчаянно убеждаю себя. Я пребываю в штучном сне. Это место всего лишь создано моим подсознанием. Здесь может быть что угодно и кто угодно, поэтому нужно проявить чрезвычайную осторожность. В прошлый раз я оказалась в огромном ящике, без выхода, а на одной из стен плавало лицо Селестайн. Разрушив стены, я выбралась из сна. Надеюсь, в этот раз мне тоже так посчастливится.

Поднимаюсь, и после короткого раздумья, нерешительно ступаю вправо. Шаг, второй, третий… Иду довольно долго, но не натыкаюсь ни на одну стену, ни на малейшую преграду. Неужели я в ловушке? Здесь нет ничего, что можно разбить или разрушить и через что проскочить, чтобы проснуться. Люк сказал, что программа Эксперимент умная. Но может ли она кардинально подстраиваться под меня, исправлять собственные ошибки и не позволить мне в этот раз пробудиться? Мне достоверно не известно, но, с опасением предполагаю, что все возможно. По-прежнему иду, но залитое ослепительной белизной пространство, кажется, бескрайним.

В воздухе появляется металлическая крышка, делящаяся на четыре ровные части и с характерным грохотом открывающаяся по часовой стрелке. Через образовавшийся проход входит Аарон Селестайн, одетая в яркое синее платье до колена и туфли на высоком устойчивом каблуке. Гигантский диск за ее спиной закрывается, и исчезает.

В этот раз Аарон Селестайн кажется более правдоподобной. Не помнила бы я, что только что уснула, я бы подумала, что это реальность.

— Рада приветствовать тебя в Информационном поле. — говорит Селестайн. Ее губы сгибаются в едва заметное правдоподобие улыбки.

Смотрю на Селестайн с явным недоверием, полагая, что именно это белое пространство она называет Информационным полем.

— Так называется эта комната. — Селестайн смыкает руки.

— Она нескончаемая. — возражаю я. — Нескончаемое пространство не может называться комнатой.

— Нескончаемое? — удивляется Селестайн. — Безграничное? Нет. — мотает она головой, саркастично ужимаясь. — Это всего лишь комната. Ее безграничность — иллюзия. Я была снаружи, смотрела, как ты ходишь кругами.

Я удивляюсь: кругами? Я ведь лишь однажды повернула направо и шла не сворачивая.

— Комната белая. — Селестайн медленно приближается. — Стены белые и никаких острых углов. Ведь такое возможно, и… Может быть, что мы стоим на потолку.

Смотрю на свои ботинки, и чувствую, будто что-то давит на горло. Так у меня бывало в детстве, когда я, зацепившись ногами за ветку, висела вниз головой. То, я стою на потолку или на полу? Но стоять на потолку не возможно, в реальности. А мы ведь в моем суггесторном сне.

— Стоять на потолку невозможно. — произношу я.

— Во сне все возможно. — Аарон Селестайн останавливается напротив. — Но мы не на потолку, правда? Значит, это не сон.

Не спускаю взгляда с Селестайн. Ей нельзя верить. Нет, она ошибается, мы в суггесторном сне. Несколько минут тому я проглотила капсулу и уснула.

— Нет, — говорю я, — я сплю. Это место создано моим подсознанием, на основе того, что в меня внедряют.

— Ты ошибаешься! Ты постоянно ошибаешься! Кая дала тебе ампулу со снотворным, ты уснула, тебя перенесли сюда, и спустя три часа ты проснулась.

— Это неправда. — отрезаю я, ведь я всегда присматриваюсь к ампулам, и внутри этой тоже был сгусток.

— Тогда, как ты объяснишь это? — Аарон Селестайн щелкает пальцами. Ослепительно яркий свет вмиг меркнет, и я оглядываюсь: меня окружают белоснежные стены, имеющие два продолговатых окна, и из комнаты есть выход — круглая металлическая дверь. — Это всего лишь большое помещение. Ты ходила кругами, не замечая этого.

Я отрицательно мотаю головой. Аарон Селестайн меня обманывает. Я в суггесторном сне, и это мне снится. Люк, в который раз оказался прав: Эксперимент подстраивается под каждого, кто проходит внушение и способен здорово запутать.

— Я шла прямо. — вырывается у меня.

— Ты свернула направо. Я наблюдала за тобой через окошко. — упорно ведет свою линию Селестайн, указывая через какое именно. — Пойдем, я тебе кое-что покажу.

Аарон Селестайн направляется к грохочущей двери, а я неотрывно смотрю ей вслед. Идти за ней? Но куда? Что Селестайн планирует мне показать?

— Пошли, Маверик. Ты же хочешь знать, где ты на самом деле, и, где сейчас находится Люк?

Я содрогаюсь. Что произошло с Люком? Почему Селестайн говорит о нем в надменно блаженном и победном тоне?

— Что вы с ним сделали? — рассерженно спрашиваю я.

— Увидишь. — с немалым наслаждением произносит она.

Хоть бы Люк был жив. Я все отдам за то, чтобы он был жив.

Иду за Аарон Селестайн. Дверь перед ней делится на четыре куска и открывается, отворяя путь в комнату для суггесторного внушения. Не помню, что бы здесь был дверной проем. У стола, за прозрачным монитором компьютера, стоит Кая и она мрачнее грозовой тучи. Заметив меня, она прискорбно улыбается. А кресло, в котором я крепко уснула несколько минут назад, пустует.

Мы, я и Селестайн, выходим в безлюдный коридор. Ее каблуки громко и равномерно, как часы, стучат по стеклянному покрытию, которое подсвечено белым. Мы пропускаем двое железных дверей, и заходим в третье. В крохотной конуре сгустилось плохое освещение, и кроме стола и двух стульев ничего нет. Одно занимает Люк: он немного прибодряется, заметив меня.

— Я оставлю вас. — говорит Селестайн, скрываясь из виду.

Не до конца понимаю, что мне нужно сделать и почему Люк пребывает здесь. Сажусь напротив него и кладу руки на стол. Мое внимание привлекает застекленная непроницаемая стена. Вероятнее всего, Аарон Селестайн наблюдает за нами и, конечно же, слышит каждую выговоренную букву.

— Почему ты здесь? — задаю я вопрос Люку.

— Ты знаешь ответ. — поразмышляв, отзывается он.

— Нет. — Я закрываю лицо руками, и глубоко вдыхаю. — Что происходит? Я ничего не понимаю.

Люк накреняется над столом.

— Они проводят очередную Зачистку. — шепчет он. — Они думают, что им угрожает опасность. Вредители… Вредители начинают войну, они вооружились. Вечно сидящие в тени бунтари начали действовать, и теперь опасны. Они их боятся.

— Но ты не имеешь ни малейшего отношения к вредителям. — произношу я, коснувшись руки Люка. — Тебя не должно быть здесь.

— Если бы не имел, думаешь, они бы меня задержали? Я опасный. Вредители опасные.

Я отклоняюсь. Неужели Люка арестовали за недоказанную связь с бунтовщиками в Котле? Не может этого быть! Признав его виновным, его тут же расстреляют. Я боялась этого всю жизнь.

— Они развернули Зачистку, чтобы подавить восстание. — продолжает Люк. — Они убьют всех. Ты же знаешь, что власть всегда избавляется от тех, кто ей неугоден. Бесшумно или громко. Правительство убивает всех, кто стоит на его пути и мешает проворачивать гнусные дела. И мы не можем этого игнорировать, притворяться, что этого нет.

— Не смогут! — отрезаю я. — Они не решатся уничтожить всех! Они этого не сделают.

— Харпер, у них сильная армия. Я видел технику, беспилотных истребителей. В Котле не смогут, не победят, у них нет такого же по мощи оружия. У них, если сравнивать, нет ничего.

— Мы не можем говорить об этом здесь, понимаешь?

Люк соглашается.

— А что, если эта наша последняя встреча? Я должен сказать тебе главное.

Внутри меня будто что-то обрывается. Последняя встреча… Звучит ужасно. Нет, Люк не умрет. Я не позволю этому случиться.

— Прошлое не имеет никого значения, когда у нас может быть будущее. Я веду к одному: чтобы спасти жизни мятежников, нужно их остановить.

В этом Люк прав. Он жил в Норе два года и, думаю, знает многое. Нельзя отрицать и того, что армия Богема оснащена смертоносной техникой и современным оружием. Наверно, бунтарям не выжить, когда их прикажут убить. И под неотвратимую угрозу и мщение со стороны правительства попадут их семьи. Падет слишком много людей и прольется немало крови.

— Как мы им поможем? — допрашиваю я. — Что мне делать?

— Убедить, чтобы они сдались. — отвечает Люк. — Если власть отправит в Котел солдат или истребителей все погибнут, понимаешь? Все. А те, кто уцелеет, не будут получать продуктов, а будут работать даром. Просто за то, что вышли на улицу. А что ждет их детей? Голод? Смерть? Они ни в чем не виноваты. Остановить бунт — единственный выход.

— Я не смогу!

— Сможешь! — утверждает Люк, и наклоняется еще ближе. — Я помогу тебе. — шепчет он. — Они послушаются. Тебя специально отправят в Котел. Я тебя не оставлю.

Позади отворяется дверь, и Аарон Селестайн властно оповещает:

— Это последняя ваша встреча. Скоро Люк умрет, а ты, Маверик, — Селестайн задерживает дыхание, — немного позже. Пока что ты мне нужна.

Смотря на Люка, поднимаюсь. Он спокоен, но в его глазах отчетливо читается боль. Я не хочу его отпускать, и никогда не хотела. Но я вынуждена это сделать, потому что от нас уже мало что зависит.

— Все будет хорошо. — с трудом выговаривает Люк. — Иди.

— Я вернусь за тобой. — бормочу я в ответ.

— Не смей! — в пол голоса запрещает он. — Я сам тебя найду. Подумай о том, что я тебе сказал. Ладно? Иди, Харпер.

Шагаю к выходу. И чувствую себя так, будто предаю Люка: я могу остаться с ним, но оставляю его. Я несправедлива по отношению к нему, ведь он делал для меня все, что в его силах, а я даже не имею благоговейной возможности его поддержать.

В коридоре я остаюсь один на один с Селестайн. Как всегда она пренебрежительно смотрит на меня, вызывая досаду и привычное озлобление.

— Вы позволили нам встретиться, чтобы Люк убедил меня остановить восстание в Котле? — выпаливаю я, раздраженно.

— Ты когда-нибудь замечала, насколько милосердна власть? Нет? Теперь ты это знаешь.

Понимаю, к чему она клонит: мне позволили встретиться с Люком, он переубедил меня и теперь люди останутся в живых (если я действительно смогу повлиять на них). И спасенные бунтарей — полностью заслуга правительства.

— Видишь, скольких я помиловала? Ты должна благодарить меня.

Селестайн не стоит верить, она лживая и алчная и это неискоренимо. И я ненавижу ее: отдав приказ, она убила моего отца и Люк следующий.

— Ты пройдешь суггестию, — угрожает Селестайн, — или они все к вечеру умрут.

— Вы отпустите Люка. — ставлю я условие в свою очередь. Хотя мне не верится, что Селестайн согласится. Размышляя, она поджимает обескровленные губы.

— Начнем прямо сейчас. — изрекает она.

Мы возвращаемся в слегка преобразовавшуюся комнату для суггестии. Аарон Селестайн идет впереди и иногда оглядывается, убеждаясь, что я следую за ней, и никуда не удрала.

Через пару секунд опять сажусь в кресло, Кая застегает эластичные ремни, при этом ее изящные руки безудержно дрожат. Наверно, ее не на шутку устрашил внезапный арест Люка. Девушка, соблюдая строгое молчание, дает мне синюю капсулу. Я, кладя ее на язык, откидываюсь на вогнутую спинку сидения.

Я снова оказываюсь в белом помещении. И на короткий миг мне кажется, что я никуда не уходила, и не разговаривала с Люком.

— Мятежники опасны. — произносит знакомый голос.

Я поворачиваюсь и обнаруживаю Касс. Она такая же улыбчивая, как я ее запомнила, и у нее все такая же свежая и сияющая кожа, светло-пшеничные распущенные волосы заложены за ухо, а белоснежный костюм идеально подчеркивает ее хрупкую фигуру.

— Мятежники опасны. Они кровожадные убийцы, вредители. — сухо изрекает Касс, приближаясь.

— Касс? — приятно удивляюсь я. — Касс!

Я так рада ее видеть. Пускай это суггесторный сон, но я соскучилась за ней. Иду навстречу сестре, но ее равнодушный вид пугает, и я останавливаюсь. Ее большие светло-карие глаза совершенно пусты и вряд ли она что-то чувствует.

— Мятежники опасны. — повторяет она равнодушно.

— Нет, Касс. — роняю я, продолжая рассматривать ее слабо двигающиеся губы.

Неожиданно мы оказываемся на площади в Котле. Сильный ветер ерошит волосы стоящей рядом сестренки, а небо мрачно серое. На площади собрались десяток любопытных зевак и два, стоящих на коленах, пленника, а за их спинами — по одному вооруженному человеку.

— Отец тебе ничего не говорил, он никому не говорил о том, что он делал на самом деле. — молвит она, поворачиваясь в сторону пленников. — Он был вредителем. Убивал тех, кто не разделял его взглядов. Убивал за то, что они не поддерживали его.

— Нет! — отрицаю я. — Отец никогда…

Звучит выстрел, и я умолкаю. Пленник, сидящий перед отцом, падает.

— Ты, — продолжает Касс, — знаешь правду. Это твое подсознание. Эксперимент не может создавать то, чего не было. Он отыскивает в твоем уме то, что ты забыла, и показывает тебе это, напоминает.

Касс врет. Ее ни одного дня не было на площади, она не сидела рядом с отцом и не видела того, что происходило. Бешено сержусь на Касс. Пускай мы и пребываем в моем подсознании, и она стоит передо мной лишь потому, что Эксперимент отыскал ее в глубинах моего разума, но она не должна мне лгать.

Картинка смещается. Мы снова находимся в белой комнате. Но мы не одни, появилась Аарон Селестайн, которая впритык смотрит на меня и говорит:

— По всей стране мы собирали раненых и убитых вредителями. Число жертв повергло нас в шок. Тысячи! Тысячи ни в чем невинных жизней… Они не поддержали восстание и за это поплатились собственной драгоценной жизнью.

— Такие, как наш отец, зверски убивали людей. Никого не жалели. — нажимает на каждое слово Касс.

Убеждаю себя не слушать и не верить ей. Мы в моем подсознании, она цинично очерняет. Она ничего не знает. Бунтари, которых они оскверняют, никогда бы никого не казнили, потому что они борются против несправедливых расстрелов и против беззакония.

— Поняв, что ситуация усугубляется, мы не остались в стороне. Мы начали действовать. — утверждает Аарон Селестайн. — Очистка — все, что у нас оставалось. Мы остановили вредителей.

— Поэтому они расстреляли отца. — говорит Касс. — Он был опасен. Не владел собой. Он издевался над людьми. Его должны были остановить. Я говорю это, Харпер, потому, что ты это отлично понимаешь.

Я в замешательстве. Не понимаю: верить Касс или нет. Что со мной происходит?

— Чтобы предотвратить дальнейшее развитие насилия со стороны вредителей мы создали армию. — монотонно тараторит Селестайн. — Охотники отлавливают вредителей, Охранники — гаранты порядка на всей территории страны.

В моей голове появляется довольно реалистическая картинка: я стою у входа одного из департаментов; главные ворота открыты; несколько сотен людей, создавших живой коридор, затаились в ожидании. Появляются большие машины, набитые людьми в форме и с оружием, присутствующие взрываются криками, выражая радость и счастье.

— Основная масса войск распределилась по всему государству. — объясняет Селестайн. — Население приветствовало их с невероятным воодушевлением, ибо наконец-то люди получили свободу.

Глубоко вдохнув, Аарон Селестайн обходит меня и продолжает:

— Они не только противостояли угнетателям жившего там народа, но и представляли собой объединителей и миротворцев. Несмотря на импульсивный отпор вредителей, они помогли создать общество, которому мы хранили верность, которым сейчас духовно едины.

— Пойми. — Я слышу свой собственный голос, и, повернувшись, вижу точною копию себя. — Недопустимые провокации… усиленная травля… и запугивание наших соотечественников вредителями… — говорит Тринадцать, — Мы должны решить эту проблему раз и навсегда.

Рассматриваю точную копию себя. У нее достоверно такой же вид, как и у меня: зеленые глаза, темные волосы заплетены в колосок, даже голос.

— Чтобы защитить государство от дальнейших угроз, мы должны сплотиться и противостоять.

— Ложь! — снова звучит мой голос. Еще одна моя точная копия приближается к нам. Тринадцать номер 2.

Две точные копии стоят по обе стороны меня.

— Мы же знаем, что это неправда. — молвит Тринадцать номер 2. — Они заставляют нас поверить в то, чего нет. Вспомни нашего отца. Он не был опасным. Он был скромным, задумчивым, молчаливым, веселым и грустным, иногда рассеянным, но не опасным. Они хотят подменить его добрый образ в твоей памяти! — Она указывает на Тринадцать номер 1.

— Примитивная ложь! — отвечает копия номер 1. — Она хочет, чтобы мы верили ей. Но вспомни, это отец учил нас стрелять. Нет, мы не научились этому самостоятельно! Это он говорил нам, что власть опасна. Все время он то и делал, что всех ругал, потому что боялся всего, что ему не нравилось. Все время он говорил о подрыве какой-то системы. Он хотел все разрушать.

Абсолютно ничего не понимаю. Почему Эксперимент изменился? Раньше суггестором была только Аарон Селестайн. Возможно, Эксперимент не так уж и прост относительно моих общих предположений? Может эта система куда умнее? Подбирает специальный ключ к каждому подопытному, чтобы как можно глубже внедрить информацию. Ведь все происходит, когда мы спим, когда выключается сознание и подсознание становится более доступным. После пробуждения, мы как полагающееся думаем, что это был всего лишь безобидный сон. Естественно, некоторые доли загруженной информации забываются, но кусочки не потерявшихся данных накапливаются. И волей неволей мы в них верим. Думаем, что это является правдой. Наверно, именно об этом предупреждал меня Люк.

Но что происходит сейчас? Две идентичные копии меня оспаривают друг друга. Если одна из них является порождением Эксперимента, то откуда взялась вторая? Неужели ее создало мое подсознание, чтобы помочь мне отбить информационную атаку. Или я ошибаюсь?

— Пропаганда стала мощным оружием воздействия на умы. — самоуверенно утверждает Тринадцать номер 2. — Они умело создают образ врага. Затем разжигают и поддерживают чувство ненависти к вымышленному противнику. Они хотят, чтобы мы стали беспрецедентно жестокими и бесчеловечными воинами. Они превращают нас в убийц. Вот почему мы не должны им верить!

Натужно морщу лоб, и касаюсь висков — голова раскалывается от боли.

— Они обе не правы. — встревает Касс, сжимая мои руки в своих ледяных ладонях. — Только я. Только я знаю правду! Ты можешь думать, что мы изверги, искажающие умы и реальность. Но, нет. Мы всего лишь боремся за чистоту умов! Помогаем вам мыслить шире. Эксперимент помогает освободить нас и направить на верный путь. Эксперимент показывает кто мы такие, кто нас окружает, кому можно доверять. Эксперимент — это то, в чем мы нуждались. А мы всегда нуждались в помощи, чтобы разобраться во всем. Мы не могли этого сделать самостоятельно, но нам помогают.

— Мы не настолько доверчивые, чтобы поверь, что Эксперимент — это хорошо! — выдает Тринадцать номер 2. — Так или иначе, это все ложь. Вранье — все, что мы видим и слышим. Нас нагло программируют, чтобы мы верили в то, чего в действительности нет. Благодаря эффективному внушению нами манипулируют, и мы не можем позволить себе стать их марионетками.

Касс сжимает мои руки еще крепче.

Где-то, в глубине ума, закрадывается мысли, что Тринадцать номер 2 права. Иначе я бы ее не создала. Ее основная обязанность защитить меня от Эксперимента.

Касс сжимает мои руки так крепко, что они начинают болеть. Ни одна мышца на ее безупречном лице не дрогнула за все время. Касс походит на обездвиженную восковую фигуру с пустыми стеклянными глазами.

Пробую выдернуть руки. Снова и снова.

Вокруг появляется множество моих копий. Целая армия. Их так много, что невозможно сосчитать. И они взяли меня в плотное, нескончаемое оцепление.

Прилагая немалые усилия, я все же вырываюсь, и отталкиваю Касс. Как только она наклоняется, чтобы упасть, ее тело расщепляется на тысячи кусочков, разлетающихся по воздуху, точно как дым, и исчезают.

Срываюсь с места и бегу. Бежать, собственно, нет куда. Не знаю почему, но я надеюсь прорваться. Но, едва миную первый ряд «солдатов» Эксперимента, как они хватают меня в цепкий обхват. Снова пытаюсь выскользнуть из их сильных рук, но у меня ничего не получается. Закрываю глаза, и неистово желаю проснуться. Мне нужно, необходимо очнуться! И вдруг появляется дивное ощущение легкости, будто я нахожусь в свободном падении.

Аарон Селестайн говорит:

— Под единым флагом, в одно государство, мы объединили несколько племен, коммун и назвали их Департаментами.

Открываю глаза и осознаю, что я и Аарон Селестайн стоим в пустом вагоне поезда. Ни окон, ни дверей он не имеет. Железные стены поезда движутся с неописуемой скоростью, создавая легкий ветерок.

Аарон Селестайн одета в темно-красное платье, на губах алая помада, волосы уложены за уши.

Флаг Богема черного цвета, на фоне которого вращаются два охваченных огнем кольца: одно кольцо означает прошлое, второе — будущее.

Аарон Селестайн продолжает:

— Тогда нация одолела всех противников этой великой идеи. Несчетные потери в борьбе, вскоре, олицетворяли триумф. Мы не сдались перед соблазном отступить.

Внимательно наблюдаю за уже равнодушной физиономией Селестайн.

— После того, как внутренние враги были уничтожены и подавлены, внешние — попытались вмешаться в дела страны.

Окружение меняется и затуманивается. Густой дым окутывает все, создавая невозможность смотреть дальше, чем на два-три метра. Вокруг мечутся вооруженные люди, безостановочно стреляя. Я будто попала на поле битвы настоящей войны. Высоко в небе пролетает самолет. Вскоре, раздается взрыв и куски вырванной травы и гальки сырого грунта разлетаются в радиусе десятка метров. На меня дождем сыпется грязь.

Воины бегут в хаотичном порядке, усиленно паля из оснащенных винтовок.

Некоторые люди защищены пуленепробивными жилетами и касками, другие просто в порванной и испачканной форме.

Над головой мелькает что-то похожее на небольшие сувенирные мешки. Как только они падают, сразу же взрываются. Взрывы похожи на вспышки огня, потом разлетается цветной порох, и серая занавесь дыма окрашивается.

Химический порошок оседает на открытые части тела и одежду, разъедая ее, и обжигая. Боль нестерпимая. Кожа покрывается выделяющими непонятную слизь язвами, а одежда превращается в густую жидкость, и отекает тянущимися каплями. Дышать невозможно — попадая в дыхательные пути, химикаты обжигают сильнее пламени.

Люди безжизненно падают. Ружья ложатся возле плавящихся останков тел. Начинается сильнейшая бомбежка.

Я снова стою в вагоне. И, ничего не понимая, рассматриваю свою чудом исцелившуюся от язв руку.

— Чтобы прекратить военные нападки и разжигание новых конфликтов, не рисковать жизнями сограждан, и, чтобы защититься, мы решили возвести стены. — молвит Селестайн. — И отделили одичавшие народы.

Внезапно мы оказываемся на самой вершине Дуги. С одной стороны расположен незнакомый мне департамент, с другой растут бескрайние леса. С такой высоты все внизу кажется крошечным и маленьким, как букашки, а сама высота перехватывает дух.

— Дуга позволяет нам чувствовать себя в безопасности. — настаивает Селестайн. — Защищает нас от деградирующей формы жизни, на которою влияет радиация старого мира. Возведение Дуги вокруг Богема — уникальное событие в мировой истории, олицетворяющее священное и вечное обязательство — верность идеи и благодарность нашим создателям, которым мы должны быть признательны до конца своих дней.

Мы возвращаемся в вагон, наполненный солдатами из Департамента-2. Их одежда похожа на мою, но с незначительными отличиями. Лица воинов мне совершенно незнакомы. Их тела неподвижны, руки опущены, а взгляд бесконечно пустой.

— Все участники Эксперимента не являются представителями отдельного племени или класса, — говорит Аарон Селестайн. — Вы являетесь частью избранного народа, которому посчастливилось выжить. Вы — гаранты нашего мирного будущего, нашего сохранения; вы обязаны верно служить движению, являющемуся почвой и воплощающему идею великого государства. Вы должны быть покорны и нескончаемо благодарны творцам за возможность жить.

Не торопясь пробираюсь из середины вагона в начало. Но у него нет ни конца, ни начала. Весь коридор или бесконечный поезд битком набит неподвижными статуями.

— Но, чтобы государство существовало как можно дольше, мы должны заботиться не только о количестве населения, но и о его качестве. Количество и качество определяет значимость нации как целого! — подчеркивает Селестайн. — Организации рабочего механизма общества далась создателям весьма не просто. Девять департаментов были разделены для большей эффективности. Каждый департамент имеет свою сферу деятельности, связанную с множеством понятных факторов. Работа государства была удачно реформирована. Это мы наблюдаем сегодня.

Поскорее бы выбраться вон из этого замкнутого тоннеля. Но я с горечью осознаю, что он не имеет конца.

Аарон Селестайн меняет тему:

— Богемская нация, в прежние времена, была политически и социально дезорганизована, разобщена тем, что многие называю демократией.

Обстановка меняется. Мы переносимся в полный людей ветхий дом, где некоторые без сознания валяются в собственной рвоте. Но это не популярное место отдыха из старого мира, это разваливающаяся хижина, сколоченная из гнилых досок, в которой поставлены пара столиков. При первом вдохе чувствуется застоявшаяся вонь испражнений. Это всего лишь ассоциации на то, что мне внушают. — напоминаю я себе. — Этого не существует.

— Создатели наблюдали за личностными разложениями, за открытым выражением мыслей, первобытными инстинктами. Все это вело к прямому краху.

Мы возвращаемся в вагон.

— Только дисциплина и покорность общества, — Аарон Селестайн смотрит на одного из солдатов, — облегчают существование нации и сокращают риск его разрушения. — Селестайн переводит взгляд на меня. — Но такое общество нельзя создать только принуждением и захватывающей силой идеи. Такое общество можно достичь исключительно с помощью контроля. Чтобы поддерживать систему и идеальный строй общества, прежде всего, нужно закладывать в умы такие качества как храбрость, бесстрашие, готовность самопожертвования и готовность вступить в смертельную схватку с опаснейшими врагами — с вредителями, которые деформируют правильный образ мысли в умах наших сограждан. Наша главная обязанность — формирование нации, как единого организма, и очистка общества от вредителей очень важна.

Глава 15. Заражение ума

Аарон Селестайн, находясь среди руин когда-то бетонных домов, скорее всего, символизирующих полнейшую разруху, изрекает:

— Прежний режим капитулировал перед возникшими трудностями.

Я осматриваюсь вокруг. Все, что нас окружает — это нескончаемые развалины, погрузившиеся в гнетущий мрак. Возможно, здания когда-то разбомбили. Не знаю, почему я именно так думаю, ведь стоящих здесь, когда-то целостных, сооружений я отродясь не видела.

— Вывести страну из экономического кризиса, — продолжает Селестайн, — по своей сути, он был не способен. Так же, он был не способен обеспечить страну провизиями.

Мы переносимся на опушку дремучего леса, где нестройной очередью выстроились пара жилищных хибар. Старое и прогнившее дерево, из которого их соорудили, обросло вездесущей плесенью и грибком. На близлежащей под солнцем широкой луговине беззаботно играются детки, одетые в перепачканное отрепье.

Мы возвращаемся на то самое захламленное неподъемными глыбами место посреди мрачных руин.

— Для новой власти слов «трудности» и «отступление» не существует. — гордо заявляет Селестайн. — Чтобы не истощать государство и нацию в целом, мы боремся с первобытными инстинктами и безудержными порывами жадности граждан.

Сдается мне, она имеет в виду пайки, которые выдают рабочему классу. Так вот, их не хватает на неделю, и их не все получают. Это отнюдь не борьба с жадность, это злоумышленное морение и вырождение народа голодом.

Каменные брылы начинают подниматься. Если когда-то они падали и здания, казалось бы, необратимо рушились, то теперь они поднимаются и дома отстраиваются.

— Внешние враги, — говорит Селестайн, — имея сильное влияние, провоцируют голод в департаментах. Тем не менее, богемский народ сыт и одет, более того обеспечен работой.

Отстроившиеся здания, как по мне, настоящий позор архитектуры: однотипные, как будто построены под копирку, к тому же, серые и унылые.

— Внешние враги навязывают иллюзию голода, подавлений и безвластия в стране. — произносит Селестайн. — Это не правда. Богем имеет процветающую экономику.

Пугающе гудя, земля под ногами движется. Стоя на огромном бетонном куске, отделившемся от твердой почвы, мы стремительно поднимаемся в воздух. Из-за поднявшейся удушливой пыли и пороха видно не дальше, чем на расстояние вытянутой руки.

Мы останавливаемся. Пыль, из-за которой затруднительно дышать, понемногу оседает, я понимаю, что мы пребываем на крыше здания, насчитывающего не меньше сто этажей. С этой сумасшедшей высоты открывается бескрайний вид на заброшенный город, похожий на одно из тех мест, которые показывали по телевизору: город-призрак из «старого» мира. Его полуразрушенные дома не перестают захватывать дух своей ужасающей красотой, а многочисленные улицы засорены брошенными и всплошь покрытыми ржавчиной железными коробками без колес и дверей.

Этот город — тоже неотделимая часть моего подсознания. И, кажется, я знаю всякую стоянку, закоулок и давно высохшую реку.

Пока я, как любопытный зевака, с редким изумлением рассматривала городишко, Аарон Селестайн облачилась в черный брючный костюм.

— Мировое господство тогда и сейчас вовлекает нас в разобщение. — настаивает она. — Они используют все доступные средства для дальнейшего развития конфликта и, возможно, для раскручивания войны против современного Богема. Не только Старый мир поглотила война, но и Новому миру грозит повторение истории. Какими бы разрушительными не были войны в прошлом, сколько бы жертв не пало на поле боев, это никого не интересует. Войны не прекратятся до тех пор, пока мы не станем задумываться об их последствиях. И пока не зададимся вопросом: зачем, за что и почему мы боремся?

Слышу странный звук, точно от летящего судна. Бомбардировщики приближаются невероятно быстро, скидывая снаряды. Те падают и взрываются. Дома рушатся, создавая очередную непроглядную занавесь из пыли. Бомбардировщики проносятся высоко над нашими головами и растворяются в воздухе.

— Основной причиной войны в «старом» мире было распределение ресурсов и власти над всей цивилизацией. По окончании Великой и бессмысленной войны устоявшие народы, подсчитав утраты, наконец-то поняли свою ошибку и подписали соглашение о примирении — многостороннее соглашение о ненападении. Но мир снова постигает угроза.

Здания снова рушится, а земля содрогается. Город-призрак спрятался в тучах пыли. Но многоэтажный дом, на крыше которого мы стоим, цел и невредим.

— Внешние враги нарушают данные соглашения и разжигают новый конфликт. Страны-победительницы Великой войны собираются умышленно превратить соглашения о примирении и о ненападении в постоянный источник противостояния во всем мире. Только с помощью силы заложенной в богемской нации, мы сможем придушить все попытки врага уничтожить нас. Мировая война современности нужна лишь для того, чтобы свергнуть богемскую власть, овладеть бесценными земельными ресурсами и полезными ископаемыми, а народ — поработить или уничтожить.

Перед глазами почему-то возникает картинка: движущиеся в ночь поезда полностью набитые живыми людьми. Они просят о спасении, молят их оставить на родине.

Я чувствую, что информация начинает загружаться в мое подсознание все быстрее. И странно, но мне выдается, будто я нахожусь внутри нее.

— Богатство мира и любой страны, так или иначе, делят силой. Чтобы сберечь эту состоятельность, мы должны контролировать каждого члена общества, не допускать предательств и вероотступления от общей великой идеи — сохранения и процветания государства. Те государства население, которых действительно жестко контролируется, победят внешних врагов и сохранят жизни каждого члена общества. Только объединившись, — мы выстоим.

Когда поток информации прекращается, все чувства приходят в норму. Но остается неизгладимый осадок, словно это была загрузка данных внутри загрузки.

— Страны, которые называют себя победителями в Великой войне, намереваются превратить нашу страну в колонию, снабжающую и работающую на весь остальной мир.

Перед глазами поезда с людьми уезжают один за другим…

— Поведение стран-победительниц является полностью иррациональным данным мирным соглашениям. Вот почему мы не должны им верить! Мы должны с ними бороться.

Ужасно разболелась голова. Еще немного и она расколется.

— Богем — единственная страна, придерживающаяся мирных соглашений. — продолжает Селестайн. — Поэтому она является страной-изгоем для всего мира. В то время, как внешняя угроза нависает над нашим государством, мы соблюдаем договоренности. Но, как только на нас нападут, мы ответим ударам на удар. Внешние агрессоры не запретят нашему правительству отвечать на нападки. Наш ответ — борьба. А обильное производство оружия — гарантия нашей безопасности и суверенности на все грядущие времена. — будто невзначай додает Аарон Селестайн с тем же безразличным выражением лица.

— Все утверждения о том, что Богем планирует напасть на страны-победительницы, — провокация, отвратительная клевета и бесстыжая ложь со стороны разжигателей войны. Вполне возможно, что они ее начнут. Поэтому, чтобы обеспечить безопасность нашего государства, мы должны рассказать народу Богема, пока еще не поздно, всю правду.

Я нахмуриваюсь. Новая война? Со странами-победительницами, разжигающими новый конфликт? Как они могут проводить всеобщую пропаганду в закрытой стране, отрезанной от остального мира? По радио и экранах беспрестанно вещает и показывает всего один канал — из Помоны. Не существует никаких альтернативных вещателей, мы просто вынуждены смотреть и слушать только то, что подается по одной волне — из столицы.

— Богемская власть стремится к миру, спокойствию и независимости.

Я слышу голос Касс, появившейся вместо Аарон Селестайн, когда я отворачиваюсь посмотреть, что происходит вокруг. Дом, на котором мы стоим, осыпается с низу к верху, создавая легкое дрожание.

Касс немного изменилась. Стала более хмурой, а белый костюм сменился на ее повседневную одежду: поношенные штаны, футболка и безобразная кофта.

— Мир и спокойствие можно достичь только с помощью контроля и правильного осведомления населения. — говорит она.

Легкое дуновение теплого ветерка играет ее волосами. На миг мне безудержно хочется ее обнять, и попросить очнуться, ведь то, что она говорит — полнейший бред. Чем больше контроля и силы, тем больше сопротивления. Но это не касается людей. Чем больше их контролируешь и запугиваешь, тем больше им это нравится и тем больше они хотят, чтобы ими управляли. И чем больше вранья — тем усерднее они верят в навязанные иллюзии. И тем больше они хотят их слышать.

— Если же мир внутри государства будет нарушен вредителями и внешними врагами — мы применим оружие. Это единственный способ достижения целей. — уверяет меня Касс.

Стою у края крыши и не могу поверить собственным глазам. От здания под нами мало что осталось — три верхних этажа повисли в воздухе. Я отчетливо понимаю: я во сне и это всего лишь возникшая ассоциация на то, что в меня загружают. Но перехватывающая дыхание высота меня откровенно пугает.

— Мы должны знать тех, кто жаждет начать войну.

Мы перемещаемся в белое пространство, где в воздухе повисло, выстроившись в строгую линию, множество портретов. Должно быть, они сейчас загружаются в мое подсознание и, увидев кого-то из этих людей когда-то, должна буду соответственно среагировать. Картинки сменяют друг друга очень быстро, но я узнаю лицо Хемстворда Эбернесса и Люка. Значить, это правда: Люка арестовали, и он на самом деле просил меня остановить бунты в Котле?

— Те, кто выказывают неуважение к государству, его организации и лидерам, будут призваны к ответу и судимы, а затем наказаны изоляцией или казнены. Чем раньше мы избавимся от вредителей, тем раньше в мире наступит равновесие. — объясняет Аарон Селестайн. — Как бы жестоко это не было, но это в наших же интересах.

Мы возвращаемся на парящую в невесомости крышу дома.

Касс исчезла. Ее вновь заменила Аарон Селестайн.

— Сознавая, насколько опасны вредители, мы боремся с ними. Мы достаточно сильны, чтобы защититься от посягательств, чтобы решительно и успешно завершить любой конфликт. Вредители — внутренние и внешние — легкомысленные и безответственные элементы. Они не понимают и не хотят понять, скольких мы должны спасти и исцелить после их деятельности.

Обстановка меняется, и снова появляется Касс. Мы находимся на берегу реки, откуда красочной панорамой открывается замечательный вид на небольшой город. Утренний воздух насыщен первозданным холодком и изо рта клубится пар. Касс, стоя у края широкой реки, всматривается в прозрачную воду, как в зеркало. Оглянувшись на меня, она сочувственно заявляет:

— Мы не хотим войны, Харпер. Нам не нужны жертвы. Главная наша цель — мир во всем мире. Для общего блага, которое может быть нарушено вредителями и внешними врагами, мы должны прилагать общие усилия! — утверждает она. — И мы никогда и ни при каких условиях не сломимся под угрозами или вымогательствами. Мы не можем. Никогда. Хотя, отказываясь выполнять условия вредителей, мы подвергаем себя риску неведомых раньше масштабов. Мы обязаны защищаться.

Я знаю, Касс всегда меня любила и не могла перейти на вражескую сторону. Вспоминая слова Каи об ассоциациях, будто они возникают на то, что мне внушают, я с большим разочарованием ловлю себя на мысли, что наши с сестрой доверчивые отношения благодаря моим естественным подозрениям превращаются в прах. Аарон Селестайн является голосом Эксперимента, поэтому я ее четко слышу и вижу. А возможно ли, чтобы Касс тоже является суггестором? Ведь она мне тоже снится. И выглядит так невероятно правдоподобной, что я никогда бы не заподозрила, что она всего лишь часть программы.

— Мы хотим жить в мире и спокойствии. — настаивает Касс.

Я безмолвно отдаляюсь от нее. Поскорее бы проснуться и забыть то, что уже услышала. Но это лишь маленькая часть той информации, которою загрузили в мое подсознание.

— Ты не можешь уйти! — восклицает Касс, наконец-то проявив малейшие эмоции. — Тебе не спрятаться от самой себя! Ты можешь не верить в то, что мы утверждаем. Но это то, что всегда таилось у тебя внутри. Программа ничего не создает. Она выискивает и показывает тебе твое истинное нутро.

Нет. — думаю я про себя. Касс лицемерно фальшивит. Ее устами разговаривает Эксперимент. Все это по большей части отвратительная ложь и запугивание.

Берег реки оказывается бесконечным. Под ногами простираются огромные квадратные бетонные плиты, кажется, что ими устелена вся земля вокруг. Легкий ветерок обвивает лицо. Может, выслушав и перетравив все, что я услышала от Селестайн и Касс, я не могу здраво мыслить, но я точно знаю, что сказанное ими — неправда. Это всего-навсего то, во что я должна поверить.

— Борьба за выживание и самосохранение — суть и смысл нашего существования. — звучит тихий голос Касс у меня в голове. — Наступит время, когда мы будем доказывать, что достойны жить.

Иду не оглядываясь. Сестра остается далеко позади, но ее голос звучит совсем близко.

— Чем больше ты сопротивляешься, — снова ярит Касс, — тем больше заблуждаешься. Думаешь, ты понимаешь, что происходит? Нет, происходящее — иллюзия, окружающее нас — больная и навязанная фантазия. А Эксперимент помогает это увидеть, различить, что есть правда, а что вымысел. Но ты имеешь шанс освободиться от испорченных иллюзий. Все, что от тебя требуется — открыться Эксперименту. Он тебя спасет! Он спас меня, Харпер! Он открыл мне глаза…

Оттого, с каким пронизывающим чувством Касс выговаривает мое имя, мое сердце сжимается, как мячик. И мне грустно, потому что это не та Касс, с которой мы были единым целым. Это всего лишь ее жалкое подобие.

— Создатели, объединившие нас под единственным флагом, положили начало пути потомкам избранного народа, — монотонно бубнит сестра, — отважного, идеалистического народа. Мы должны верой и правдой служить создателям.

Все это полнейшая ерунда, и я ни за что в него не поверю. О каком идеалистическом, храбром, избранном народе идет речь? Это чушь собачья! Народ, которым повелевают и он корится; которого унижают, а он воспринимает это как само собой разумеющееся; который видит реальную жизнь, перебивается за чертой бедности и продолжает с этим мириться… Власть убеждает людей, что они должны существовать именно так. Власть всеми способами навязывает людям свои вымышленные идеалы, а те верят, что это цель всей их жизни. Еще никто открыто не засомневался. А тех, кто решился заговорить о проблемах, выступить против, народ позволяет отъединять, защищаясь от другого, разумного мнения. Этот народ наблюдает за убийствами тех, кто храбрее и отчаяние. И я уже не знаю, хочу ли я, так как раньше, помочь всем вырваться из цепких лап Сейма. И хотят ли они освободиться…

Проснувшись, чувствую сильнейшею боль в голове и подкатывающую к горлу тошноту, будто я долго каталась на крутых горках. То же самое происходило со мной после первого этапа суггестии. Присматриваюсь и осознаю, что нахожусь в комнате отдыха, где темно хоть в глаз выколи. Но я четко вижу окружающие меня пустые кровати. Не торопясь, обуваюсь. Сдается мне, что если просижу еще несколько секунд в согнутом положении — меня вырвет.

Завязываю непослушные шнурки, и размышляю над тем, что делать дальше. Люка арестовали… Как я могла это допустить! Он бы ни за что меня не оставил. Мне нужно еще раз его увидеть, помочь ему выбраться из заточения и обсудить то, что я ему пообещала. Но, где его искать? Вряд ли его держат в Норе. Первым делом отыщу Каю, она непременно должна знать, куда его забрали.

Встаю. Пробую сделать крохотный шаг, но не тут-то было. Перед глазами все плывет, ноги подкашиваются, будто их подсекли точно как траву. Мне нужен небольшой передых, чтобы восстановится. Около четверти часа сижу практически неподвижно. Каждый раз, пытаясь пошевелиться, останавливаюсь — боль в голове усиливается, а звуки стают в несколько раз громче, так что слух режет. А вскоре и вовсе становятся отдаленным шумом. Но я улавливаю приближающийся топот — кто-то спешит в комнату отдыха.

В спальню вбегает тонкая женская фигура. Девушка мчится так, будто за ней гонится стадо голодных собак. Кая подбегает к моей кровати и садится передо мною на корточки.

— Тебе совсем плохо. — Она касается моего лица. — Но, если ты слышишь меня, — кивни.

Я различаю некоторые буквы из ее речи, и они ненароком складываются в полноценные слова. Я незавершенным кивком отвечаю на ее вопрос.

— Отлично. — выдыхает Кая с облегчением. — Мне надо тебе кое-что показать. Ты можешь идти?

— Не знаю. — едва слышно выговариваю я. — Попробую.

Невероятно, но внушение вытянуло из меня почти все силы. Кая помогает мне надеть куртку и дойти до выхода из спальни. Ноги будто отекли и превратились в тяжелые колодки, но ступать с каждым разом становится все легче. Кая не отпускает мою руку, наверно боится, что я упаду. Мы выходим в коридор. Девушка приставляет палец к губам.

— Тссс… Никаких звуков, иначе нас поймают.

— Поймают? — с ужасом переспрашиваю я. Неожиданно для себя я сомневаюсь: надо ли идти за Каей, ведь она намекает на то, что мы нарушаем правила. Кажется, я боюсь того, во что нам выльется эта прогулка.

Останавливаю себя, не понимая, почему боюсь последствий. Я ходила за Дугу много раз, нарушив, одновременно все существующие законы Богема. Неужели неожиданно возникший страх — следствие внушения? И я в коем-то веке боюсь разгневать власть?

— Не беспокойся. Просто иди за мной, как можно тише.

— Это важно?

Но Кая не отвечает. Мы спускаемся в Нору, пересекаем ее круглое дно и заходим в дверь под лестницей. Не удивительно, что я раньше ее не замечала: из-за непроницаемой тьмы ее совсем не видно.

Мы идем в каменном тоннеле, имеющем множество развилин. Я и подумать не могла, что Нора такая большая, в ней можно с легкостью потеряться. Да и особо не задавалась, почему мы живем в холодном подземелье, на верху же так много высоток. Наверняка, там нашлось бы для нас место.

— Мы идем в стационар. После ужина врачи отдыхают. — шепчет Кая. — Так, что нас никто не заметит.

— В стационар? — переспрашиваю я, хотя четко ее слышу.

— Ага.

Кая открывает затвор слева, и мы выходим в коридор со стеклянным полом, подсвеченным вычурно-синим светом. Пропускаем несколько дверей и останавливаемся у самых крайних. Но я не замечаю в себе особо сильного желания заходить. Напротив, я хочу как можно скорее уйти. И зачем я только сюда пришла? К тому же я чувствую себя виноватой и мне жутко неуютно. Но, как только Кая отворяет дверь, мои сомнения мгновенно улетучиваются. На кровати (это единственная мебель в безоконной комнате) я распознаю Еву и, к большому удивлению, смело переступаю порог.

Я будто просыпаюсь от увиденного, прихожу в себя. На койке, укрывшись тремя серыми одеялами и поджав ноги, лежит Один. Ева в сознании, но она словно погрузилась в себя. Похожие на два уголька глаза открыты, но девушка не реагирует на наше появление, и продолжает всматриваться в невидимую точку.

— Что с ней? — с недоумением справляюсь я, смотря на пепельную кожу Евы. Если бы не ее ровное, едва заметное дыхание, я бы подумала, что она мертва.

— Сомнамбулическое состояние. — отмечает Кая, подходя к кровати. — Она сейчас проходит суггестию.

— Сейчас? — удивляюсь я, ведь Люк унес Еву не в лучшем состоянии. И меня поражает то, что ее не лечат.

— Ее программируют. Информация загружается в нее безостановочно. Вчера привезли новое оборудование. И, думаю, она не выйдет из этого состояния. — хмурится Кая.

— Что это значит?

— То, что Один всегда будет под внушением. Но все можно сломать, и если ее воля достаточно сильна… Хотя вряд ли она сможет перебороть себя. — Кая бросает на меня встревоженный взгляд. — Скоро с нами сделают нечто подобное.

— С нами? — Меня обдает жаром.

— Да, все уже готово. Обычному суггесторному внушению ты еще могла как-то сопротивляться, но этому… вряд ли получится.

Кая прикасается к уху Один, и откинув ее волосы, указывает на глубокие полузатянутые шрамы. Кожа вокруг уха Евы темно-синего цвета. Неужели Один пыталась вырвать себе уши? Точно как Пять! И это бы у него получилось, если бы он не спрыгнул. Он не хотел слышать навязчивый голос в голове. Походит на то, что, Ева сейчас проходит тот же метод суггестии, что и проходил Пять.

— Не хочешь стать такой же — тебе нужно бежать. — уверяет Кая, пронзительно смотря на меня.

— Бежать? — Я вспоминаю Люка: он говорил, что я не могу удрать, потому что нужна людям в Котле. Но он еще убеждал остановить восставших, чтобы спасти их. — Люк! Где Люк? — осведомляюсь я.

— Его задержали. Меня тоже, но он помог мне сбежать. — Я недопонимающе гляжу на Каю: неужели, когда Люк просил остановить бунтарей, я действительно не спала? Я окончательно запуталась. — Он хотел, чтобы я предупредила тебя. И еще попросил передать, что он тебя не оставит. — Было бы здорово, думаю я, нервно дрожа. Кая бросает короткий взгляд на Один. — Нам нужно поторопиться.

Кая хватает меня за руку, и я тут же вспоминаю о жучке. Подкатив рукав, смотрю на мигающий свет, и меня охватывает панический страх, потому что мы не уйдем. Аарон Селестайн знает, где мы! Мое сердце разрывается от волнения. Но Кая упорно и не падая духом, тянет меня в коридор.

— Я не могу уйти без Люка! — твердо заявляю я, сопротивляюсь.

— Поверь, Люк именно этого и хочет. Тебе нужно убраться отсюда и как можно скорее. Мне тоже.

Кая нагло тащит меня в Нору. Я раз за разом повторяю, что не хочу оставить здесь Люка, но она неумолима. Вдруг девушка останавливается, и оборачивается. Она испуганна, точно как окруженный злыми псами котенок. Бегающим взором Кая обшаривает коридор в поисках места или комнатушки, куда бы можно ускользнуть, и я разгадываю, что произошло то, что она так боялась. Нас окружили пять хорошо вооруженных ребят в черных костюмах. Прорываться нет смысла — нас пристрелят в ту же секунду, как мы рванемся.

— Задержать их. — приказывает Аарон Селестайн, приближаясь.

Двое солдат закидывают оружия за спины и подходят ко мне и Каи. Применяя силу, толкают нас лицами к стене, закладывают руки за спину и туго обволакивают запястья специальной лентой. Вряд ли ее разорвешь, и руки вынуть тоже не получается — она будто резиновая и липкая.

— Увести. — распоряжается Аарон Селестайн.

Каю уводят в неизвестном направлении. Она отчаянно брыкается, но это ее не спасает. Меня, вместе с Охранниками и Фрэнком, Аарон Селестайн в молчании сопровождает к лифту, с помощью которого мы поднимаемся на второй этаж, и направляемся в ту комнату, где я встречалась с Касейбианом Кроу. Насильно меня толкают на диван. По приказу Селестайн солдаты незамедлительно удаляются.

В помещении не очень светло, хотя на потолке, выстроенные в единый ряд, горят пять мощных ламп. У занимающего всю стену окна, за которым едва заметными огоньками горят звезды на темном полотне неба, нет кресла.

Фрэнк уходит и возвращается с пистолетом-шприцом в руке. Я сдерживаю слезы и злость: они хотят сделать со мной то, что с Евой! Я не хочу быть такой же, как она. Не хочу!

— Вводи. — приказывает Селестайн, стоя напротив.

— Что это? — Я не отрываю взгляд от большой иголки.

— Лекарство. — язвит Фрэнк. Черная жижа в шприце меня до смерти пугает.

Фрэнк наваливается на меня, как каменная брыла. Я отчаянно пытаюсь освободить руки, чтобы отлупить его как следует и не позволить к себе притронуться, но не могу разорвать прочную ленту — чем усерднее я ее растягиваю, тем туже она затягивается. Фрэнк делает укол мне в предплечье, и оно начинает нестерпимо болеть, а рука понемногу немеет. Дрожь пробирает все тело, и я не в состоянии собой совладать. Несколько минут бьюсь в кошмарных судорогах, мышцы сокращаются так сильно, что не могу дышать. Я не понимаю, что происходит. Когда сокращения прекращаются, меня словно парализует: не чувствую ни рук, ни ног, и не могу пошевелить даже языком.

— Спасибо, Фрэнк. Иди. Она больше не опасна. — благодарит Аарон Селестайн Фрэнка и тот удаляется на второй этаж.

Хорошо, что я могу видеть. Проходит немного времени, и я кое-как могу шевелить языком.

— Наверно, ты самая сильная из всех, кого я когда либо знала. — расхаживает туда-сюда Селестайн. — Ты до сих пор не сломалась. Может ты и сопротивляешься тому, что ломает других… Но в этом нет никакой силы. Ты просто ходячая заноза! Суешься не в свои дела и толку от тебя никакого, одни проблемы.

Я бормочу в ответ не пойми что, пытаясь сказать что, когда я высвобожусь — ей будет не до разговоров.

— Всего лишь пятнадцать процентов восприятия… Как тебе это удалось? — цедит сквозь зубы Аарон Селестайн. — Конечно, на тебя действует суггестия, но ты противостоишь ей. Это меня не устраивает. Мне не нужны бунтовщики. От них только неприятности, а потом все надо исправлять. А это занимает много сил и времени.

Я бы хотела ответить на вопрос Селестайн, но я еще не пришла в свое нормальное состояние: когда пятерни и ходули безотказно работают, а рот можно открыть и закрыть. Все, что мне сейчас великолепно удается — не распускать слюну.

— Ладно. Не в этом дело. — отмахивается Селестайн и признается: — Я всегда, всегда считала тебя исключительной. Ты пренебрегаешь законами общества, и придерживаешься личных норм. Чего стоит твоя выходка в день Сбора. Пришла в брюках и рубашке! Но, не думаю, что ты хотела выделиться или удивить меня…

Аарон Селестайн на секунду отворачивается и снова пятится на меня.

— У тебя перезагрузка. Твой разум не прошел полной очистки и все еще засорен. Но мы это с удовольствием исправим. Через минут десять ты отключишься, а проснешься совсем другим человеком. Новым человеком. — подчеркивает она с гордостью. — А пока что нас еще есть время немного поболтать по душам.

Я пробую шевелить пальцами. И у меня получается. Только большой палец правой руки все еще не сгибается.

Аарон Селестайн садится в кресло, стоящее возле дивана, и запрокидывает голову.

— Хочешь меня о чем-то спросить?

— Зачем вы внушаете людям ложь? — выговариваю я через букву.

— Ложь? — ухмыляясь, вспыхивает Селестайн. — Нет. — сладострастно тянет она. — Мы открываем людям правду. Мы помогаем им измениться, мы заботимся о них, напутствуем. Мы удовлетворяем их потребности.

— Вы лишаете их здравого рассудка! — возражаю я.

Аарон Селестайн, услышав мое утверждение, выходит из себя.

— Решаем их здравого рассудка!? Как грубо… Даже для тебя. — иронично ухмыляется Селестайн. — Тебе, наверно, сложно понять, но… Мы даем людям то, что они хотят. То, что они желают получить. Не более. И они благодарны нам. Да! Они благодарны нам. И они выбирают нас, а не, как ты утверждаешь, правду.

— У них нет другого выбора. — выпаливаю я. Аарон Селестайн поднимает руку, мол, притихни, чего разбушевалась.

— Вот что я тебе скажу, Маверик. Человек не знает, чего он хочет до тех пор, пока его не разгадают и не предложат то, в чем он не смог определится самостоятельно. Как ты уже поняла, мы помогаем им в этом. Может, для тебя это открытие. Но, человек не хочет свободы. Это ему чуждо. Он не нуждается в любви и прочих мелочах. Человек нуждается в господине, руководителе, наставнике. И его снисходительности. Человек хочет контроля. Человек бежит от ответственности. Человек жесток, и хочет жестокого обращения над собой, потому что получает от этого немалое удовольствие.

— Это не правда. — отрицаю я. — Вы обманываете всех и для этого придумали суггестию.

— Не мы первые и не мы последние. — отрезает Аарон Селестайн. — Думаешь, мы первые начали проводить внушение? Ошибаешься! Суггестия — единственный способ помочь тем, кто нуждается в помощи. Знаешь, почему старый мир поглотила война? Потому что они не рассматривали внушение, как оружие. Как оружие для объединения. — уточняет Селестайн. — Только как для разобщения, и переманивания на свою сторону. — Я наконец-то сажусь и откидываюсь на спинку дивана. — Они «промывали» мозги. Производились химические атаки, разгорались войны, в которых мелкие хитрые врунишки доказывали свою правду. Понятия о добре и зле размывались, как песчаные замки водой. Вспыхивали маленькие войны, они ураганом захлестнули весь мир, и он превратился в одно большое поле боя. А все, потому что кто-то считал себя более просветленным; кто-то считал, что информация, которою им подали с телеэкранов, как десерт для избранных, правдива. Никто не пошевелил своей одной единственной прямой извилиной и не усомнился. Я веду к тому, что самое важное — это власть над разумом. Все давно поняли: мир принадлежит тому, кто умеет манипулировать и управлять. А не тупоголовым существам, впитывающим информацию, как губка жидкость.

— По-моему тебе надо лечиться. — выдаю я, дослушав.

— Скажу больше: когда есть те, кто хочет быть обманут, всегда найдутся те, кто будет обманывать. Одно притягивает другое. А целенаправленное внушение, тщательная обработка каждого человека — единственный способ спастись. — как бы невзначай добавляет Аарон Селестайн и призадумывается. — Я знаю, ты понимаешь это, как никто другой. Ведь мы похожи.

— Нет. — отрицаю я. — Не похожи.

Но Аарон Селестайн как будто меня не слышит и настаивает на своем.

— Порознь — слабые. — молвит она. — Сильные — всегда единое целое, как ты с Люком. Ты держишься его, а он не может без тебя…

— Хватит! — прошу я, чувствуя легкое головокружение. Наверно, жидкость, которою ввел мне Фрэнк, начинает действовать. — Вы обманываете всех, и, прежде всего, саму себя! Вы не замечаете, что люди страдают, гибнут… Вы — нелюди! Все здесь! У вас нет ничего человеческого! Как оправдаете сотни невинных жертв?

Лицо Аарон Селестайн смягчается. Похоже, ей понравился мой вопрос. Она кладет руки на колени, скрестив длинные тонкие пальцы, и самодовольно улыбается.

— В некотором роде единство нации не так важно, когда она не чиста и кишит различными уродами. — просто говорит она. — Ты ведь знаешь, что происходит с животным, когда у него полно глистов. Организм истощается. Вскоре брюхо лопается от расплодившихся паразитов. В конце концов, животное подыхает. То же самое происходит с государством. «Старый» мир был переполнен паразитами, и от них не избавлялись. Они жалели слабых, а ведь всякие уроды плодились больше всех. Тупоголовые выродки производили таких же тупоголовых выродков, отравляя этим второсортным шлаком и отходами всю нацию. Некоторые не могли ни писать, ни читать, но умели плодиться. Разве это не отвратительно?! Слабоумные и необузданные… — нажимает Селестайн. — Впрочем, именно такие были нужны власти. Не умеющие самостоятельно думать… Что они могли решать? Ничего. Разве они могли за что-то бороться? Сочинять и отстаивать свои идеи? Нет! — тянет Селестайн. — Зато они с радостью делали то, что им говорили. Служили отличным пушечным мясом и обогащали тех, кто был ненамного, но умнее этих безмозглых болванов. — изрекает Аарон Селестайн так, как будто смакует каждое слово. — «Старый» мир заслужил наказания. Я не сомневаюсь. А знаешь, что отвратительней? В «старом» мире не избавлялись от инвалидов. От этих мерзких, вызывающих жалость и отвращение, существ.

— Но вы решили все исправить? — разочаровано бросаю я, вспомнив о программе «Элиминация», и о мальчике за Дугой, и о выродках на охоте. На миг мне искренне становиться их жаль, они не виноваты в том, что с ними сделали.

— Конечно! — кивает Аарон Селестайн. — Это недопустимо! Разводить у себя домашних существ, чтобы было о ком заботиться, кого ругать, наказывать, кого жалеть и с кем полноценного себя сравнивать, наслаждаясь своим якобы совершенством. Жалкие, слабовольные, самомнительные человечки…

Аарон Селестайн на миг исчезает, точно как расплывающиеся на картинах силуэты.

— Любая нация должна очистить себя от тех, кто ее истощает. И не отрицай этого! Мы, когда болеем, лечимся. Тебе повезло родиться здоровой, и ты не знаешь каково быть прикованной к постели и постоянно болеть. Да, может у них есть воля к жизни, но это ничто. Они сами желают освободиться от страданий.

Меня снова воротит, а головокружение усиливается. Словно в тумане, я вижу, как Аарон Селестайн поднимается, и, подойдя, касается моего лица.

Мне становится душно. Капли пота, размером с горошину, стекают по лбу.

— Отлично. — торжествует Селестайн. — Ты уснешь и пройдешь еще одну очистку. Она станет для тебя последней.

— Вы вкололи мне то, что испробуете на Еве? — собравшись с последними силами, спрашиваю я.

— Чушь! С Евой Финч произошла ошибка. — отмахивается Селестайн. — Она оказалась слишком хрупкой для суггесторного внушения. Не сомневаюсь, она умерла б еще во время второго испытания. Но вмешалась ты… Всегда суешь носа не в свои дела.

Аарон Селестайн касается моих плеч. Я не в силах ей сопротивляться. Ложусь. Веки самовольно смыкаются, а сквозь гулкую темноту, словно через неисправный фильтр, слышу:

— Спокойной ночи, Харпер Маверик. Сладких снов.

Часть 3. ДАВЛЕНИЕ

Глава 16. Бунт!

Пытаясь открыть плотно закрытые глаза, сквозь бредовый, пугающий сон, из которого неистово хочу вырваться, чувствую, что, подняв руку, тянусь к лицу. Всецело желаю, чтобы преследующий меня невразумительный кошмар, в ходе которого меня не покидает жуткое ощущение, будто меня преследует вселенское зло, наконец-то закончился. Расщепив словно слипнувшиеся веки, обнаруживаю, что нахожусь в знакомом со дня Сбора вагоне поезда, воздух которого просочился ядовитым запахом топлива. Я туго привязана к сидению широкой лентой, не позволяющей встать. Осмотревшись вокруг, лихорадочно соображаю, как я оказалась пристегнутой в мягком сидении. Но, последнее, что помню, — Аарон Селестайн желает мне сладких снов. Наверное, сюда меня перенесли.

В полупустом вагоне я не одна. Кроме меня есть еще человек десять, так же сидящих неподвижно, мне видны только их головы. Ощупываю прочную ленту и пробую ее оттеснить. Но, похоже, она отстегивается самостоятельно или по нажатию кнопки, а ее-то я никак не могу найти. Верчусь, стараясь высвободиться, поднимаюсь выше по креслу. Но, поняв, что это бессмысленно, прекращаю тщетные попытки.

Нахмурив лоб, пытаюсь вспомнить, что со мной произошло. Но мой взгляд привлекает одна деталь, которая, что не есть странным образом, раньше прошла мимо моего внимания, — одежда. На мне легкий костюм черного цвета, защитные наколенники и прикрепленный к поясу, на ощупь жесткий, прут. На соседнем кресле лежат кожаные перчатки, обшитая защитными пластинами винтовка, почти такая, как была у меня на охоте, и застекленный шлем, точно, как у Пять.

Не время волноваться, но находка меня беспокоит.

Сажусь ровно, откинув голову назад, и глубоко дышу, чтобы успокоиться. Куда нас везут? Если бы не забитые наглухо окна, можно было бы хоть что-то разглядеть.

В уме воспоминаниями проносится странный ряд картинок: растущий ядерный гриб; взлетающая ракета; много людей, идущих в едином направлении; мужчины в белом выстроились в десятки рядов; снова столпотворение и множество поднятых рук; шагают держащие оружие люди в форме; горящий самолет падает вниз; появляются пленники с высохшими и бледными лицами, их сменяет железная птица с огромными крыльями, стоящая на колесах; высоко в небе летит боеголовка и зависает в воздухе; незнакомая мне женщина обнимает незнакомого мне мужчину, они одаряют друг друга ослепительной улыбкой, но их лица печальны, пара исчезает за тучей взлетающих птиц; как грибы, растут большие и маленькие дома, и их поглощает дым и огонь; набитые людьми поезда уезжают прочь, растворяясь в темноте; ядерный гриб уменьшается, как будто время повернулось вспять. И все это, как мне кажется, мои воспоминания перемешаны с воспоминаниями с охоты: погоня по лесу, драка с Пять, лохматые лабораторные псы, безликая Мередиан, дождь, выродки, их руки и ноги выкрученные в разные стороны, трупы под водой, спасительный вертолет и человек, он поднимает меня — я ему благодарна. Он спас меня, вытащил из долины. Почему-то я не думала об это и о том, что выжила, хотя не была уверена, что мне это удастся. Меня спасли в самый опасный момент… Я расплываюсь в благодарности к спасителю.

Раздается непродолжительный тревожный сигнал, который отвлекает меня от пестрых раздумий. Бестелесный женский ровный голос приказывает снаряжаться, и ремни, будто по мановению волшебной палочки, отстегиваются.

Поднимаюсь и, не раздумывая, беру ружье и закладываю его за спину, затем надеваю перчатки, мягкая кожа которых идеально обтягивает пальцы. Надеваю шлем — и вмиг окружение становится более темным. Беру дубинку и сразу же прибодряюсь, испытывая неодолимый прилив мощи. Невидимая сила подталкивает меня к незнакомому раньше позыву — применить всю свою жизненную энергию, показать ее и испробовать. Я не могу и не хочу себя сдерживать.

Женский голос приказывает идти к двери — она уже открыта. Этот голос кажется мне знакомым, благоговейным, отчасти родным и я не могу не исполнить его приказ.

Выхожу последней. Передо мной из вагона высыпаются десять человек в той же одежде и с той же амуницией. Мы безоговорочно исполняем то, что нам сообщают, и я вкушаю приятнейшее, неизведанное раньше ощущение — никакого сопротивления. Сполна предаваясь легком приливу блаженства, я удивительно спокойна, впервые ни за что и ни с кем не борюсь и ничему не сопротивляюсь.

На улице опустилась непроницаемая темнота. Отчасти из-за нее и из-за шлема я не сразу понимаю, что иду по разрушенной платформе Департамента-9. Земля под ногами всплошь усыпана неустойчивыми камнями. Как только хочу снять шлем, обозрение резко меняется: двигающиеся передо мной фигуры становятся бело-зелеными пятнами. Должно быть это ночное виденье, используемое охранниками в комендантский час. Они ведь всегда ходят в шлемах, как будто в орехах.

Я оглядываюсь: позади, как и впереди, шагает колона расплывчатых форм, и мы движемся в одном направлении, наверняка, преследуя одну и ту же поставленную цель. Крепко держу в руках жесткий резиновый прут, и уже знаю, для чего он мне и, как его применить.

Перехожу через колии и ступаю по немного посохшей, хрустящей траве.

Я отчаянно верю в то, что в моей руке зажата не дубинка, а дисциплина — то, чего не хватает каждому, кто осмелился нарушить комендантский час. Я проучу каждого нарушителя, посмевшего наплевать на законы и указания защищающего нас правительства.

Следом за несколькими десятками людей, я подоспеваю на Площадь Свободы Департамента-9. Очевидно, что это уже не то место, куда я приходила в детстве, и откуда уезжала в день Сбора. Площадь напоминает огромную свалку, захламленную купами горящего мусора, досками и прочим мусором, требующим безотлагательной уборки. Ввысь поднимаются языки пламени, от которых исходят черные, как грозовые тучи, клубы едкого дыма. Но, благодаря встроенному в шлеме фильтру воздуха, мне легко дышать.

Наблюдаю за быстро двигающимися человеческими фигурами, подкидывающими в костры что-то круглое, предполагаю, что шины от старых машин. Люди нешуточно всполошены и суетятся, как муравьи перед дождем. Но, что они здесь делают? — недоумеваю я. Почему они находятся в это позднее время на площади и разводят беспорядки?

Огонь вспыхивает с новой силой.

Во мне происходит что-то странное: все мои чувства исчезают, остается только решительность. Я хочу наказать тех, кто засоряет этот мир, эту площадь и отравляет воздух. Они все вредят. Может, они больны? Наверно, они не понимают, насколько плохо поступают и не осознают, какими ужасными будут последствия, что потянутся вследствии их бесполезных действий. Значит, я должна помочь им осознать, что если они поступают плохо — они больны. Я должна вылечить их; должна вышибить из их голов и из их тел болезнь — невидимого вредителя, которым они заражены. Я не знаю, как это сделать. Вероятно, для этого нужно повредить их ум и не позволить паразиту проникнуть глубже, в самые недра разума и отравить его. Нужно действовать как можно скорее! Нельзя терять ни минуты драгоценного времени!

Двигаюсь к площади, как и все, с кем я прибыла. Да, только работая слаженно, мы поможем этим людям избавиться от паразита-сорняка, от причины их болезни и непонимания того, что они творят.

Нет, я ни в коем случае не ненавижу никого из тех людей, которые прячутся за купами горящего лома. Они просто больны и не понимают, что делают. Я помогу им, убив паразита в их головах. Я излечу каждого зараженного!

Шагаю по затвердевшей земле, а потом по бетонному покрытию, обломках древесины разных форм и размеров.

Люди, находящиеся перед кучами горящего мусора, бросаются в россыпь. Но некоторые смельчаки остаются.

Возле меня падает солдат (из-за одинаковой формы не могу понять его пол). Он не движется некоторое время, а вскоре поднимается. В мою сторону бросают квадратный предмет и, пролетев со свистом над головой, он падает позади. Дабы лучше разглядеть что происходит, я снимаю шлем. Лицо обжигает раскаленный воздух, а дым першит в горле. Глядя, как военные догоняют человека в изодранной куртке и маске, сбивают его с ног и безжалостно избивают, мне становится не по себе. Слева происходит то же самое. Жуткие крики не смолкают.

Всматриваюсь в свое искривленное отражение в стекле шлема. Я помню, что в тех, кто бросает сейчас в меня камни, разрастается, точно как болезнь, внутренний вредитель. И от этого сорняка нужно избавляться. Прут в руке тяжелеет. Передо мной останавливается уставший мужчина, полный ужаса и удивления взгляд которого меня до смерти пугает. Пока я вспоминаю, где раньше видела этого до предела вымотанного тяжкой работой человека, он убегает.

Нерешительно иду между возведенными кострами. Со мной происходит нечто неопределенное и двоякое. Я не знаю, кто я есть, будто мне отшибло память, и у меня отняли прошлое.

Люди убегают за баррикады, стараясь поскорее уйти от жестоких солдат. Избитых так много, что я не понимаю для чего я здесь. Все могло бы обойтись без меня. И я уже не настолько сильно тверда, что хочу кого-то вылечить таким путем! Даже спасая, я не хочу никого калечить.

Я оглядываюсь. Место, где я остановилась, кажется мне до жути знакомым.

Преодолеваю еще несколько метров. Два человека с оранжевыми защитными касками на головах, и частично прикрытыми перепачканными тряпицами лицами, провожают меня озадаченным взглядом. Сажусь. Что-то во мне переворачивается, сопровождаясь пульсирующими смешенными чувствами. Я была здесь когда-то, на площади, и есть нечто связывающие меня с этим местом, но эту деталь словно вырезали так же, как вырезают лица из фото тех, кого больше не любят и ненавидят.

Меня словно молния ударяет, и я укоряю себя за проявленную слабость. Я не вылечила ни одного человека. Я бездействую. Значит ли это, что я тоже опасна? Значит ли это, что меня не излечили, раз я так размышляю? Что-то не так… В метре от моей ноги падает камень с размером в мой кулак. Я слышу, как гремят цепи, и эхом долетает пара глухих ударов. Неподалеку раздается врыв. Кто-то кричит:

— Обливайте краской шлемы!

Желтая жидкость стекает по шлеме одного из солдат, парень его снимает. Это Тревор! Что-то екает у меня в груди. Это же мой знакомый из Норы Тревор! Его ударяют по голове отрезком трубы, и кровь фонтаном хлещет во все стороны. Тревор безжизненно падает. Значит, стекло, из которого сделан шлем, довольно крепкое. Но это сейчас мало меня волнует.

Солдаты наступают. Люди в форме надвигаются стеной на митингующих, а те защищаются самодельными щитами: куски дверей из разных материалов, металлические пластины.

Я, затаив дыхание, продолжаю наблюдать. Во время крайне опасных моментов у меня перехватывает дух.

Доносится очередной взрыв. Много взрывов. Один, второй, третий, четвертый… Что-то взрывается совсем близко, и на меня огненным дождем сыпятся искры. Отвлекаясь на знакомый голос, не успеваю разглядеть, откуда они летят.

— Харпер, уходи!

Люк! Это Люк! Я схватываюсь, выискивая его взглядом. Он нашел меня! Как же я рада его слышать! Он бежит ко мне, и я выдвигаюсь ему навстречу. Вопреки тому, что я чувствую себя слегка в опасности (страхом реагирую на появившийся в голове его портрет, вырванный из общего ряда суггесторного внушения), я счастлива его видеть.

— Все в порядке? Как ты? Ты цела? — беспокоится он, приблизившись.

— Кажется. Не знаю… — отвечаю я дрожащим голосом, и тесно обнимаю Люка. Его черная куртка просочилась стойким запахом гари. — Со мной что-то не так. Это сложно объяснить… Я не понимаю, что происходит. Я окончательно запуталась.

— Нам нужно идти. — говорит он. — Тебе опасно здесь находится.

— Я знаю, тебе можно доверять. — продолжаю я. — Можно ведь, правда?

Дожидаясь отзвука, смотрю Люку в глаза.

— Да. — произносит он тихо, покачивая головой. Я испытываю небывалое облегчение, будто с меня камень свалился. — Пошли, Харпер.

— Хорошо. — соглашаюсь я и снова обвиваю шею Люка. Он поглаживает меня по голове и успокаивает.

— Ты никого не ударила? — допрашивает он. Я отрицательно мотаю головой.

— Не смогла. — нахмурено признаюсь я, ощущая легкое трепыхание внутри, означающее укол совести.

— Ты все сделала правильно. — Люк отдаляется, и, прикоснувшись согретыми ладонями к моему лицу, молвит: — Прости, я немного задержался.

Люк пристально всматривается в меня. А я не в состоянии сосредоточить взгляд, и снова копошусь в кружащихся мыслях: Люка задержали, он убеждал меня остановить бунт в Котле, он просил меня спасти мятежников. Я не выполнила свое обещание. В этом я тоже провинилась.

— Со мной что-то не так… — выдавливаю я, едва не рыдая. — Часть моих воспоминаний… стерлась. Я помню тебя и узнаю это место, но… В точности вспомнить ничего не выходит. Ничего конкретного.

— Мы здесь сидели, помнишь? — напоминает Люк. — Ты, я и твой отец.

Нахмурив брови, я лихорадочно роюсь в остатках памяти. Но нет, ничего не всплывает в образовавшейся внутренней пустоте.

— Чтобы вспомнить… — размышляет Люк. — Тебе нужен сильный эмоциональный всплеск. Суггестия изменила твое подсознание, но сознание всего лишь искривилось. Послушай меня, Харпер. Прислушайся к внутреннему голосу. Он подавлен, но ты найди его и прислушайся.

Очередное скитание по сглаженным уголкам скудной памяти не приносит ожидаемых плодов. Возможно, если бы меня не отвлекали поодинокие выстрелы и шум, я бы и что-то отыскала.

— Нет, не получается. — с разворачиванием говорю я. — Есть еще варианты?

— Да, — отвечает он.

— Какой? — тороплю я его, недопонимая, почему он медлит с ответом, который способен многое разрешить. А может, он просто-напросто придумает ложные отговорки, не желая меня расстроить, открыв правду, что больше нет никакого способа восстановить утраченные воспоминания? — Говори, пожалуйста! — требую я, не на шутку разволновавшись.

Люк притягивает меня к себе и целует. Все мое тело сжимается, сердце замирает, я не чувствую земли под ногами. У него мягкие губы, а кожа истощает приятный запах. Мы не раз целовались, но это было так давно… Мне мгновенно становится душно и приятно. И неподвластной взору волной меня, один за другим, накрывают воспоминания, и я будто заново проживаю волнующие моменты: я засыпаю рядом с Люком, он желает мне спокойной ночи, мы прогуливаемся по улицах Котла, затем всплывает несколько мгновений из тренировок, драка Люка с Гоем, лицо Люка в крови — и мне так больно, будто это меня избили. По лицу катятся жаркие слезы. Перед глазами появляется лежащий на полу в нашем доме отец. Глаза его закрыты, во лбу зияет дырка от пули. Я совсем забыла о том дне, когда мне сказали, что он умер. В памяти возникают все новые и новые миги, даже те, которые для меня были отнюдь не важны.

— Скоро все станет на свои места. — убеждает меня Люк, улыбаясь. Из-за ребяческого смущения, я заливаюсь краской. — Нужно время. — Он берет меня за руку. — Пойдем.

Направившись к окруженному полымем зданию администрации, пересекаем круглую засоренную площадь. Первому встречному отдаю дубинку, возможно, она ему пригодится. Мы, Люк и я, минуем купы горящего мусора и древесины. Он хорошо ориентируется, куда следует идти и как избежать опасности. Похоже, что он в Котле пробыл не один час, по сравнению со мной.

Минут десять тому я яростно презирала этих косо смотрящих на меня митингующих, но не сейчас… Некоторые глядят на меня с долей удивления, некоторые с подозрением, а некоторые, не обращая ни капли участливости, бросают камни в тянущиеся к небу языки пламени, а затем прислушиваются — не вскрикнет ли кто.

Мы заходим в Администрацию. У входа стоят двое крепких стражей, которые открывают нам дверь и запирают ее, едва ли мы ступаем в тесный коридор. Внутри Администрации почти ничего не изменилось. Воздух все такой же тяжелый, только затхлость перемешалась с вонью горючего. Унылые стены запятнаны кровью и разноцветной краской, а на полу валяются пустые железные банки, трубы и прочее снаряжение.

Свернув налево, входим в большой зал, где проходило выступление Аарон Селестайн и мэра в день Сбора. Люк сжимает мою руку покрепче и меня тут же осеняет вполне логичная мысль: в Котле он находится, конечно же, дольше меня, но что, если он еще не встречался с отцом? Они не виделись и не разговаривали друг с другом целых два года. Люк здорово изменился за это время, даже я, увидев его, не знала, как себя правильно вести и что об этом думать. И я уже волнуюсь, как же его встретит Хемстворд и как отреагирует на изменения во внешности сына.

Посреди большого зала стоят три сдвинутых в одну линию стола, а вдоль них по обе стороны — скамейки, а стулья же расставлены под стенами. Пять высоких окон наглухо забиты досками — в зале навис полумрак. На стульях сидят и лежат раненные, лица, руки и одежда которых обагренные.

Среди делающих перевязки женщин, я узнаю медсестру из больницы Департамента-9. Крупная женщина с густыми каштановыми вьющимися волосами и большими карими глазами. Она бы никогда не согласилась помогать мятежникам. Неужели ее сюда силой притащили?

— Хемстворд! — свирепо орет она во все горло и так, что кровь в жилах стынет. — Хемстворд, у нас, скорее всего, закрытая черепно-мозговая травма!

— В подвал его! — приказывает тот, появляясь в углу полупустого зала. Окинув оценивающим и обеспокоенным взглядом помещение, Хемстворд замечает нас и тут же направляется в нашу сторону. Люк крепко обнимает ничуть не переменившегося за период их разлуки отца.

— Здравствуй, Люк. — дрожащим голосом приветствуется Хемстворд, похлопывая сына по спине. — Рад тебя видеть.

— Я тоже. — говорит тот, отпуская отца.

Хемстворд обхватывает меня руками. Его светлая рубашка и коричневый свитер прикрыты старой фуфайкой, которые, кажется, как и все здесь, разят бензином. — Привет, дорогая. Хорошо, что ты пришла. Замечательно… — шепчет мне на ухо Хемстворд.

В зал вносят двоих тяжко раненых. Один из них, обливаясь потом, свирепо вопит и, держась за рану, теряет сознание.

— Перелом и ожоги. — оповещает один из носильщиков.

— Отравление неизвестным веществом. — взволновано говорит другой.

— В подвал их. — приказывает Хемстворд.

Носильщики уходят к ведущей в подземелье лестнице. Отец Люка снова обращается ко мне:

— Тебе нужно отдохнуть. Вам обоим…

— Нет. — возражаю я. Зачем он меня отправляет отдыхать? Я ведь только что пришла. И здесь столько раненых, я бы с радостью помогла. Мне приходилось часто видеть, как мама перевязывала раны тех, кто к ней обращался за помощью. Думаю, я смогу это повторить. — Со мной все хорошо. — заявляю я уверенно, надеясь убедить Хемстворда. — Я могу помогать, если…

— Я проведу. — перебивает меня Люк.

— Джойстин! — Хемстворд зовет медсестру. — Джойстин, иди сюда! Немедленно!

Женщина бросает бинты и сломя голову мчится к нам. В момент, когда она находится посредине зала, снаружи раздается взрыв и стены здания администрации содрогаются.

— Ничего. — успокаивает меня Хемстворд, улыбнувшись. Он заметил мой испуг. Еще бы! Я в жизни не слышала, чтобы что-то взрывалось с такой мощью. — Они никогда не разрушаться, даже если на них скинут десяток бомб.

Было бы не плохо! — пролетает эхом у меня в голове. К нам подоспевает медсестра. Халат Джойстин покрыт большими кровавыми пятнами, и тем самым похож на шапку ядовитого гриба. Но, похоже, это ее нисколько не волнует.

— Слушаю. — Джойстин вежливо обращается к Хемстворду.

Мне когда-то пришлось дважды разговаривать с Джойстин. Первый раз наш короткий разговор состоялся почти три года назад, когда я пыталась выяснить малейшие подробности смерти отца. Я хотела разузнать хоть крохотные сведенья: где его держали, когда убили, делали ли с ним что-то, может его пытали? Я расспрашивала всех, кто бы мог обладать хоть незначительной долей информации. Но, Джойстин фыркнула мне, мол, тебе нет чего делать в больнице, запрокинула голову и пошла к себе в кабинет. Я с ненавистью и разбитыми надеждами смотрела ей вслед.

Второй раз мы пересеклись, когда исчезла мама. Я уже тогда понимала, что ни от кого ничего не добьюсь, ни крошки важных свидетельств, способных вывести меня на след мамы. Предположив, что раз уж врата не открывались, никто Котел не покидал, значит, ее держат в одном из зданий департамента, я решила действовать тайно.

Разведав все тайные входы и выходы важных объектов, таких как: больница, школа и Администрация, точно как разведчик, я пробиралась внутрь и подслушивала беседы. Чаще это были бестолковые сплетни, но я обнадеживала себя, мол, еще немного подожди и точно промелькнет что-то стоящее. Но не так-то было! Была ночь, я настолько измоталась поисками, что уснула прямо в коридоре за дверью. Понятия не имею, как я это допустила, но это произошло. Меня нашла Джойстин и, едва ли не пинком, прогнала вон из больницы.

— Ты же понимаешь, кто стоит перед нами? — спрашивает Хемстворд у женщины, одарив меня замысловатым взглядом и вскинув левую бровь.

— Ну, — вспоминает медсестра, — Харпер Маверик, кажется…

— Да. — подтверждает Хемстворд. — Она только, что к нам вернулась сама знаешь откуда.

Я внимательно пялюсь то на Хемстворда, то на Джойстин. Они явно что-то затеяли, а их подозрительные и, безусловно, понимающие взгляды вызывают во мне ощущение, что они давным-давно сговорились относительно меня.

— Поняла. — тянет Джойстин, роясь в карманах. — Вот, нашла!

Зажав между толстых пальцев шприц с прозрачной жидкостью внутри, женщина протягивает его Хемстворду.

— Что это? — интересуюсь я, понимая, что укол был заранее приготовлен.

— Все хорошо, Харпер. Доверься мне. — просит Люк, взяв шприц. — Ты уснешь…

Так Люк с ними заодно? — изумляюсь я. Вот заговорщик! Я не ожидала от него ничего подобного.

— А проснусь совсем другим человеком? Да? — выдаю я, не сдерживая эмоций, и задыхаюсь, вспомнив, как меня душило и судорожно трясло после укола Фрэнка.

— Это снотворное. — объясняет Люк спокойно. — И не более. На некоторое время ты просто уснешь.

— Я уже поспала, и теперь я не знаю, кто я такая. — восклицаю я.

— Тебе нужно привести мысли в порядок, а для этого нужен здоровый, крепкий сон. — рекомендует Люк.

Люк меня еще никогда не обманывал, и у меня нет оснований ему не верить. Но некоторые подозрения не оставляют меня в покое.

— Ладно. — соглашаюсь я. Может и правда, уснув и проснувшись, буду чувствовать себя не настолько болезненно?

Люк ведет меня в коридор, затем в самый его конец. Мы приближаемся к двери комнаты, в которой держат приговоренных к казни перед исполнением приговора. А вдруг именно за этой дверью держали отца перед расстрелом? От этого мимолетного предположения у меня по спине мурашки гуськом бегают.

— Там точно снотворное? — снова уточняю я, недоверчиво глядя на прозрачную жидкость в шприце.

— Да. — смеется Люк, кладя руку мне на плечи. — Не бойся.

Мы входим в небольшую комнату с одним, забытым досками, окном. Слева от двери размещен железный стол, а на полу лежит старый матрас с жесткой темной обшивкой. Сняв винтовку и перчатки, кладу их на пильную поверхность стола. Ложусь. Люк вводит мне снотворное и садится рядом.

— У нас не больше минуты. — предупреждает он, убирая за ухо выбившиеся из колоска пасмо волос.

Из коридора доносятся жуткие душераздирающие крики, а с улицы — звуки выстрелов и бурное громыхание взрывов.

— Тебя ведь задержали. — говорю я, припоминая слова Каи и наш разговор в комнате для допросов.

— Я сбежал. — признается Люк тихо. — Подумал, что ты будешь рада меня видеть.

— Ты не ошибся. — Люк касается моей щеки, и я улыбаюсь ему. — Иди сюда.

Люк ложится лицом ко мне.

— Прости меня. — произношу я боязно.

— За что? — удивляется он.

— Ты просил меня остановить бунты в Котле.

Люк обнимает меня.

— Я говорил тебе не верить никому, даже мне. Помнишь?

— То, — я не решаюсь спросить, — мы не говорили?.. — У меня нет сил выговорить самые важные слова и бороться с усталостью.

— Нет, — отвечает Люк. И это последнее, что я слышу.

Вскакиваю из-за хлопка под окном и чувствую сильное дребезжание стен. Сердце учащенно бьется, и я еще долго не могу прийти в себя. Что произошло? Как долго я спала? Когда все утихает, сажусь, опершись на стену. Потираю веки. Гомон за дверью тоже утих. Неужели все мертвы? Я немедленно отбрасываю это глупое помышление. Нет, это настоящий бред и этого просто не может быть! Дверь со звуком открывается и входит Люк. Он рядом, а это значит, что все хорошо. Мне хочется засыпать его вопросами. Сколько времени прошло с тех пор, как я уснула? Что сейчас происходит на площади? И что в действительности было в шприце? Ведь я чувствую себя необычайно бодро, голова не болит, и я могу думать, о чем хочу, и мои мысли совершенно меня не пугают.

Люк садиться рядом и дает мне кружку с горячим супом.

— Тебе нужны силы. — говорит он.

Я делаю пробный глоток. Суп горячий и на вкус довольно неплохой. Конечно, это не еда из столовой Норы, но сойдет, особенно, когда в животе урчит, как в старых водосточных трубах.

— Долго я спала? — спрашиваю я Люка, залпом опустошив кружку.

— Шестнадцать часов. — отвечает он. Ого, я в жизни так долго не дрыхла!

— В шприце было не только снотворное, да?

— Ты просто спала. — смеется Люк, наверно, поражается моей недоверчивости.

— Но я чую себя немного по-другому. — осторожно признаюсь я.

— Я не могу заставить тебя думать иначе. И никто не может. Если ты об этом. Твое мышление зависит только от тебя. Полагаю, ты снова сопротивляешься. — Люк прижимает меня к себе.

Надеюсь, что он прав, и я просто справилась с внушением. И я сопротивляюсь… Как же приятно это осознавать!

— А как тебе удалось? — интересуюсь я, ведь Люк никогда не расскажет, как он прошел суггестию. — Ну…

— Я не прошел внушения. — перебив, объясняет он. Я ошеломленно смотрю на него. Не пройти суггестии? Как ему удалось? Ведь это обязательная процедура. Это попросту невозможно. Но, это же Люк… Чего уж тут поражаться! — Я договорился с Селестайн.

— О чем? — интересуюсь я.

— Я был нужен ей в качестве приманки. От меня не избавились только, чтобы ты приехала и прошла внушение. А убивать тебя они тоже не хотели. Твое исчезновение вызвало бы много вопросов и подняло бы шум. Я должен был провести суггестию, ведь мне ты бы не сопротивлялась. Так и произошло.

— Вот оно что… — задумчиво шваркаю я, наконец-то понимая, почему Аарон Селестайн до сих пор не отдала приказа расстрелять меня.

— Мне жаль, что все так произошло. Я настоял на своих условиях, но… — Люк умолкает, призадумавшись. — Ты здесь. Все хорошо. — додает он и робко целует меня в лоб.

Как же мне хочется, чтобы все закончилось, и мы достойно прожили свою тихую, размеренную жизнь. Это было бы замечательно. Мы смело оставим все позади и перечеркнем прошлое, как будто бы ничего не происходило. Я бы с удовольствием притворилась бы, словно отец жив, Касс ждет меня дома, мама вернулась, Люк не уезжал и мы бы не потеряли два года жизни, и не было бы нашей ссоры, его кровавого поединка с Гоем… Меня постигает жуткая догадка: Кая говорила о наказании Люка — один поединок в неделю. Может, его именно так проучили за то, что он не прошел внушение?

— Бой с Гоем, — неуверенно мямлю я, — это наказание?

— Откуда ты все знаешь? — осведомляется Люк, улыбаясь.

— Мне доложили. — гордо отшучиваюсь я. Хотя тогда, увидев Люка в крови, я здорово испугалась. Вдруг, мне становится интересно, был ли он рад меня видеть и почему, когда мы встретились ночью в Норе, он сказал, что между нами все кончено.

— А тот разговор… — неуверенно начинаю я. А может не стоит об этом спрашивать?

— Я должен был держать тебя на расстоянии, чтобы убедить Селестайн, будто я больше никак на тебя не влияю. — отвечает Люк. — Я не хотел сделать тебе больно. Прости.

Он не хотел сделать мне больно! Ага, я лежала на кровати, зарыв лицо в подушку, и хлюпала носом, думая, что он и вправду равнодушен ко мне. Пускай, это уже не имеет никакого значения. К тому же я тоже поступала не как годится, например, я не простилась с ним в день его отъезда из Котла.

— И ты меня прости. Я не пришла с тобой попрощаться, когда ты уезжал.

Люк, придав голосу мягкости, признается:

— Я видел тебя на площади, Маверик.

— Правда? — прибодряюсь я.

— Ты бы меня не бросила! Ты не заметила, отвернулась, и я в тот момент убежал. Не хотел прощаться. Но я ужасно скучал по тебе.

Люк прижимает меня к себе еще сильней. Кажется, еще минута таких крепких объятий и я задохнусь.

— Значит, я произвела на тебя сильное впечатление? — Я смеюсь, а потом вполне серьезно спрашиваю: — Ты ведь плакал тогда в Норе, да?

— Немного. — неохотно признается он. А я же в полумраке разглядела, что у него были красные, увлажнившиеся глаза. — Но ты не должна этого знать.

Теперь я это знаю и мне неловко. Я не хочу ему навредить и Люк ни в коем случае не должен страдать из-за меня.

Раздается громкий взрыв на улице. И стены снова дрожат.

— Похоже, что затишье кончилось. — предполагает он. — Мне надо идти.

— Я с тобой. — заявляю я, ухватив его за руку. Нет, мы слишком долго не были вместе, и теперь я его не отпущу.

Люк соглашается. И я в ободренном расположении духа, закинув винтовку за спину и захватив перчатки, выхожу за ним в шумный коридор.

— Надо посвятить тебя в план действий. — Люк поворачивается ко мне, но продолжает идти.

— Какой план?

Ну, конечно же! Люк всегда все узнает раньше меня и тогда с небывалым наслаждением вводит меня в курс событий и изучает мое удивленное пунцовое от раздражения лицо.

— Ты же не думаешь, что бунты стихийные, правда? — спрашивает он. — Они планировались два года. Хотя в нас не так много оружия, как бы нам хотелось иметь.

Два года? — с трудом вникаю я. Почему я об этом не знала? Я не понимаю, почему Хемстворд ничего мне не говорил? И почему я не замечала никаких приготовлений? Наверно, мне стояло бы реже ходить за Дугу, и не болтаться там целыми днями, и тогда бы точно ничто не прошмыгнуло мимо моего поля зрения.

— Почему ты мне ничего не рассказывал? — возмущаюсь я.

— Ты делала все, что от тебя требовалось.

— И что же?

Люк, дразня, не торопится с ответом. Он знает, как я ненавижу, когда он так делает.

Через главные двери на носилках заносят мужчину с оторванной ногой. Кровь брызжет на пол, а раненный бьется в страшной агонии. Наверно, он уже давно покалечен и его только что нашли. К нему сразу же мчится озабоченная Джойстин.

— Они используют свето-шумовые гранаты и прикрепляют к ним камни! — орет носильщик, едва не рыдая. По его лицу разлились ужас и смертельная бледнота. Похоже, что его тоже задело: на рваной штанине кровь.

— У них подкрепление! — оповещает кто-то за дверью.

Раненого уносят, и Люк, стоя рядом, говорит:

— Ты нарушала законы, показывая, что это возможно. Возвращала им веру и давала надежду.

Папа всегда говорил, что вера иссякает поразительно быстро. Но надежда… С надеждой все сложнее.

С тяжким бременем на душе, вслед за Люком, захожу в большой зал. Еще, когда мы проживали в Норе, он сказал мне, что это я начала восстание, борьбу. И подсчитывая количество изувеченных, я задаюсь: они страдают из-за меня? Люди терпят страшные пытки и умирают, потому что они взяли с меня дурной пример и совершили огромную ошибку, выйдя на площадь.

Люк подводит меня к столу, за которым разместились Хемстворд и двое незнакомых мне мужчин. Они, безмолвствуя, с озадаченным видом слушают радиоприемник. Взволнованная Аарон Селестайн настоятельно призывает:

— Я осуждаю действия, которые привели к силовому противостоянию и страданию людей. Сейчас перед всей страной я заявляю о поддержке ненасильственных движений. Те, кто не услышат мои слова и применят оружие, — будут наказаны!

Хемстворд, завидев Люка и меня, просит убавить громкость.

— Она хочет, чтобы только мы сложили оружие, но не их сторона. — с горечью произносит Хемстворд. — Садитесь.

Усаживаюсь по правую сторону от Люка. И, положив руки на стол, высказываю внезапно посетившее меня предположение:

— То… Слова, которые вы просили передать Люку, были сигналом?

Я имею в виду те самые, что просил передать Хемстворд, подозвав меня на площади в день Сбора. Отец Люка тяжело вздыхает, потому что его разоблачили, и, не сопротивляясь, подтверждает:

— Прости, Харпер. Я был уверен, что ты их доставишь. Ладно, приступим к делу.

— Позвольте спросить. — встреваю я, пытаясь разузнать еще одну немаловажную вещь.

— Да? — отзывается Хемстворд.

— Зачем вы бунтуете? Это же бессмысленно!

— Не ожидал услышать от тебя такое. — удивляясь, выдыхает Хемстворд.

Это же глупо! — замечаю я в уме. Разве они не видят, что мы живем в заточении? У нас нет путей спасения, чем отбить атаку, а, когда давление усилится, не будет чем защититься. Люк ведь упоминал, что у бунтарей не так много оружия, сколько им нужно. Они беззащитны, как кролик перед голодным хищником.

— Даже если у вас и есть какие-то требования, Аарон Селестайн никогда не осуществит их. Погибают люди и… — Я рассматриваю лежащих на стульях раненых. — Так не должно быть. Я не думаю, что нужно сдаться, но и победить мы не сможем.

— Ты права, Харпер. Но мы здесь по другой причине. — отвечает Хемстворд.

— По какой?

Хемстворд переглядывается с Люком. Они явно знают нечто чрезвычайно важное, но не делятся со мной. Как же это нервирует! Они же предательски сговорились за моей спиной.

— Перейдем к делу. — наконец-то молвит Хемстворд. — Это…

— Но вы не ответили! — перебиваю я Хемстворда.

— Это Кентон Гарриет. — Отец Люка указывает на светловолосого, одетого в черную куртку, сидящего справа от него мужчину.

Странно, но лицо Кентона мне не знакомо. Возможно, я никогда его не видела, может быть, всего-навсего просто не помню? Но, он точно работает на заводе: кожа лица обуглилась за долгие годы работы возле огня.

— А это Генри Кендрик.

Я смотрю на мужчину справа от Хемстворда. У него темные короткие волосы, впалые щеки, и облачен в такую же одежде, как Кентон.

Генри Кендрик здоровается со мной. Похоже, он хорошо меня знает.

— Что ж, — прочищает горло Хемстворд. — Дальше нет смысла откладывать.

Хемстворд рассказывает, что протестующих около пяти сотен человек. Более семидесяти ранены и, проходя лечение, отлеживаются в подвале.

— Было бы хорошо, если бы к нам подтянулись изгои. — тяжело вздыхает Кентон Гарриет. — Некоторые из них поддерживают нас, но все еще боятся действовать.

— Около двух сотен человек пытаются прирубить внутренние стены. — продолжает Хемстворд. Не может этого быть, чтобы протестующих насчитывалось около пятисот человек, и некоторые сейчас пробивают внутренние стены? Подобного я не ожидала услышать, даже в самых смелых фантазиях. — Это будет не просто. Хоть стены и тоньше Дуги, но не менее прочны. Надеюсь, до утра успеем.

Внутренние стены ограждают Департамент-9 от департаментов Семь и Восемь. Они тоже высокие и невероятно толстые.

— Снести Дугу не получится. — глубоко сожалеет Хемстворд. — Пусть люди уйдут по другим департаментам. Если Люк прав и Котел действительно планируют снести… Нужно спасти хотя бы детей.

Я укоризненно смотрю на Люка: Сейм планирует снести Департамент-9? Почему он меня не предупредил? Это же ужасно и бесчеловечно! А вольноотпущенные в Департаменте-2… Погибли ни в чем невинные люди, солдаты не пощадили даже невинных детишек. Конечно, Сейм пойдет на все, чтобы уничтожить как можно больше неуместных и неугодных людей. Что уже говорить о бунтующих!

Тут-то я вспоминаю о дыре в Дуге. Это единственный путь спастись. Сопоставляя все «за» и «против», я молчу, как безгласная рыба. Все хлынут туда — людей расстреляют, а дыру замуруют. Кто знает, кто ее прорубил, и сколько времени это заняло! Если Дугу и правда залатают — из Богема не будет ни одного выхода. К тому же, Люк тоже не обмолвился, даже отцу, раз тот не упоминает об отверстии, — и мне не стоит. Необходимо позаботится о Хезер и Лилиан. Мне жаль девочку, она не заслужила такой жизни, а тем более умереть так рано и под ливнем бомб.

Хемстворд отрывает взгляд от стола:

— Прибыла новая партия солдат. Мы, однозначно, не прекратим сопротивляться, но запасы исчерпаны. Необходимо их пополнить.

— В вагонах много оружия. — подает идею Люк.

— А еще в вагонах полно вооруженных машин для убийств, и они ничего не соображают! — напоминает Кентон Гарриет.

— Но это единственное место, где можно что-то раздобыть. — возражает Люк. — Ведь нам нужно оружие?

— Конечно. — затихает Кентон.

— Решено. Сегодня в два часа ночи выдвигаемся. — утверждает время Хемстворд. — Я соберу группу.

— Я пойду. — сразу же заявляет Люк.

Я беспокойно оглядываюсь на него. Без меня он никуда не отправится! Я этого не допущу. Меня бы он точно одну не отпустил.

— Я тоже. — выдаю я более, чем безмятежно.

— Нет, не пойдешь. — запрещает Люк.

— Ладно. — примеряюсь я, а потом выдаю свой козырь: — Но я ориентируюсь в Котле лучше, чем кто-либо, и ты знаешь почему.

Надеюсь, Люк догадается, к чему я веду. Я же ходила когда-то к нему в течении комендантского часа, выведала все безопасные дороги и все точки, где сосредоточено наибольшее количество охранников. Но вряд ли нам удастся остаться незамеченными, ведь у каждого в руку всажен датчик слежения.

Но сжульничать мне удается. Меня берут в группу.

— Хороший стрелок вам пригодится! — одобряет Хемстворд.

Глава 17. Котел

К важному и ответственному заданию остается меньше трех часов. Все это волнительное время я, как настоящий лодырь, бью баклуши за столом в большом зале и наблюдаю, как заносят покалеченных и выносят умерших, чтобы сжечь их безжизненные тела. Те, кто должен идти к поезду, доставившему противников, переодеваются в такие же костюмы, как у меня.

Рядом сидит Хемстворд. Он буквально валится с ног от усталости, но старается не заснуть на ходу.

— Вам надо поспать. — говорю я ему. Он, свысока и иронично посмотрев на меня, хмыкает, и я догадываюсь почему.

Я всегда называла Хемстворда на «ты», а иногда с моих уст случайно срывалось слово «папа». Но он никогда на это не злился, не робел и не смущался, будто он действительно был мне вторым отцом. Ну, а сейчас, спустя два года как мы в последний раз разговаривали (не считая недавнего пересечения на площади), наши дружеские отношения немного изменились, и между нами образовалась невидимая дистанция. Я уже не могу так просто сказать: «Папа Хемстворд, тебе нужно поспать», и он не засмеется в ответ, ибо слишком устал. Но, сказала бы я так — это было бы замечательно.

— Я не могу. — едва слышно молвит Хемстворд. — И бездействовать я уже тоже не в силах. Но помочь этим ребятам уже невозможно.

Хемстворд провожает скорбным взглядом умерших. Их вынесут на улицу, бросят в огонь и бездыханные, окоченевшие тела необратимо превратятся в пепел.

— Они умерли не зря. — произносит Хемстворд, обняв меня, пытаясь ободрить, но чем дольше я осматриваюсь вокруг, тем сильнее понимаю, что восстать — ошибочное решение.

— Думаете? — переспрашиваю я с ярко выраженным сомнением в голосе.

— Это смельчаки, жившие надеждой. Сюда другие не пришли. Они не могли прожить свой час, лишь уповая. Они желали действовать, что-то изменить. И все, что им оставалось — бороться. Твой отец, мой лучший друг, — подчеркивает Хемстворд, — тоже не мог сидеть, сложа руки.

— А вы часто с ним разговаривали?

— Когда выдавался удобный случай. У нас было много общего.

— Он тоже ошибся. — тяжко изрекаю я.

Я утверждаю неправду, и вру, прежде всего, сама себе. Папины глаза всегда загорались, когда он выходил на площадь. Он нашел свое место в мире, себя и знал, что ему нужно делать. Он не боялся и, тем более, никогда не сомневался, по сравнению с нынешней мной.

— Упав на самую глубину отчаяния, — призадумывается Хемстворд, — мы все хватаемся даже за самую тонкую паутину надежды. Мы не знаем, разорвется ли она, взберемся ли мы по ней. Но мы цепляемся за нее. Благодаря надежде мы не сдаемся, она согревает нас своими лучами. — додает Хемстворд, улыбаясь. — Я многому научился у твоего отца, многие чего у него научились, и я уверен, что это только начало. Все изменится, Харпер.

Не смотря на скорченную мною саркастическую гримасу, в глубине души я полностью согласна с Хемствордом. Мы не можем сдаться в самом начале. Мы должны увидеть конец, мы обязаны сами его отвоевать, как свободу и свою настоящую жизнь, — то, что у нас отняли.

— Жертв не избежать. — жалобно вздыхает Хемстворд. — Они пожертвовали собой, чтобы мы продолжали бороться.

— Я понимаю. — говорю я, сжимая руку Хемстворда. — Но…

— Все движется к смерти, Харпер. Рано или поздно она настигнет каждого, она та самая неизбежность, от которой мы так отчаянно пытаемся уйти. И я не боюсь ее встретить, — признается он, — я не боюсь стать прахом.

Сердце больно сжимается, потому что мне сдается, будто Хемстворд со мной прощается. Неужели он думает, что мы все погибнем, когда Селестайн распорядится сровнять Котел с землей? Возможно это так, ведь многие пути для нас закрыты, как ставни, но Хемстворд дорогой мне человек и я ни за что не позволю ему умереть.

К нам приближается измочалившийся Люк, который последние часы провел на площади, сменяя то одного, то другого митингующего, чтобы те смогли в спокойной обстановке и не спеша перекусить и отдохнуть.

— Тебе нужно отдохнуть. — обращается Люк к отцу, подойдя.

— Я помогу Джойстин.

Поцеловав меня в висок и хлопнув Люка по плечу, Хемстворд спускается в подвал, откуда через временно открытую дверь доносятся предсмертные крики и стоны.

— Вы мало разговариваете и почти не бываете вместе. — говорю я Люку. Был бы мой отец сейчас жив — я бы его ни на шаг не отпускала.

— Мы обо всем поговорили. — осведомляет меня он, садясь рядом и протягивая мне кружку с горячем чаем. — Почти все собрались и ждут выхода. И ткань комбинезона не пропускает пуль. — Люк обращает мое внимание на мою одежду.

— Надеюсь, это нас спасет. — бросаю я, чувствуя, как теплая жестяная поверхность согревает мои посиневшие от ночного холода руки.

Люк обнимает меня:

— Тебе не обязательно идти к поезду.

— Ты не можешь пойти туда один!

— Я буду не один. — отвечает он сдержано.

— Конечно, — уславливаюсь я, слабо улыбаясь, — ты будешь со мной.

Прижавшись ко мне потеснее, Люк смеется. За считанные минуты я выпиваю согревающий травяной настой, в котором ярко выделяются мятные нотки, после чего тороплюсь к группе. Больше десятка человек собрались в круг посреди зала. Смотря на них, я робею и врастаюсь в пол, как дерево пускает корни вглубь грунт, — каждый из них вдвое больше меня.

— Поезда с припасами отошли к вратам. У нас не больше часа. — говорит Люк. — Все делаем точно и быстро.

У шестерых мужчин повисли большие рюкзаки на спинах, в которых я бы точно спряталась. Один рюкзак приготовлен для лекарств, второй и третий — для патронов и гранат, а три остальных — для винтовок. Еще четыре человека будут минировать поезд, двое — отвлекать стражей. А Люк и я будем всех прикрывать на расстоянии.

— Держимся вместе. Никто не отстает. — строго приказывает Люк.

Теперь наступает моя очередь говорить, и все тринадцать пар глаз, как сверло, нетерпеливо меня буравят, а я чувствую себя беззащитной букашкой. Я должна рассказать о безопасном пути, его-то мне поручили спланировать за три часа.

К поездам нам придется идти через поселение неблагополучных изгоев. Но мне этого не хочется: вряд ли там безопасно. К тому же люди в шлемах и с оружием могут вызвать панику и это нас выдаст. Хотя остаться незамеченными нам вряд ли удастся — из-за передающих точное местонахождение датчиков в руке, противникам известен каждый наш шаг.

— Мы пойдем через развалины. — неуверенно выдаю я, ожидая бурный всплеск возмущения. Людьми явно играет страх, потому что стены не до конца разрушенных домов чрезмерно зыбучие и неустойчивые, один неверный шаг, малейшая неосторожность — и на нас обвалится обветшавшее здание. Ведь, если бросить камешек в любую стену — она тут же рухнет.

— Да это же самоубийство! — возмущается один из обладателей рюкзака.

— Я на такое не подписывался! — восклицает второй. Шум не утихает. Еще немного и, кажется, меня прогонят вон.

— С самого начала вы знали на что идете. — вступается за меня Люк. — Боитесь, да? То, что вы здесь делаете?

Жду, пока Люк затихнет, пристыдив яростных противников моего наспех слепленного плана.

— Это единственное место, где мы можем спрятаться, если возьмут наш след. — убеждаю я. — К развалинам пойдем через поле, где нас скроет высокая трава.

Сколько помню на некоторых участках Департамента-9 стояли настоящие непролазные дебри из сухой травы.

— Но между полем и центральной частью Котла стоят жилищные дома. — додаю я. — Мы должны пройти бесшумно и остаться неувиденными.

Еще несколько слов бросает Люк, а затем все двигаются к выходу. Мне по-прежнему терзает плохое предчувствие, и я в самый последний момент я останавливаю Люка и прошу его задержаться. Мы отходим в сторону, чтобы нас никто не услышал. Несколько секунд мы стоим молча, глядя друг на друга. Наконец-то я решаюсь сказать то, о чем не хочу даже думать.

— Я волнуюсь… из-за датчиков в руке. Они будут знать каждый наш шаг.

— Не будут. Наш появление будет неожиданностью.

Люк, взяв мою правую руку, закатывает рукав. На том самом месте, где был вживлен датчик отслеживания, — повязка. И как я не догадалась сразу, что снотворное дал мне Люк не просто так?

— Но, я ничего не чувствую.

— Обезболивающее. — улыбается он. — Чай был немного горьким, да?

— Нет. — Я пожимаю плечами, ведь чай впрямь был на вкус самый обычный. Или я просто не заметила? — А ты? Тебе тоже датчик удалили?

Люк закатывает рукав своей куртки. На месте, где должен быть датчик, — татуировка, И как я раньше не замечала? У Люка через кожу никогда не просвещался свет от лампочки жучка. И дело не в татуировке. Шпионский прибор давно изъяли!

— Два года тому, когда ты ходил к изгоям? — догадываюсь я, промотав в памяти разговор с Каей.

Люк, подтверждая, кивает:

— Датчик я всегда носил с собой.

Вот почему он появился на территории вольноотпущенных, указав мне путь, и смог убежать из Департамента-2, не попавшись. Люк избавился от датчика и бесследно исчез. Наверно, заметив его внезапное исчезновение, многие удивились и бросились на его не увенчавшиеся успехом поиски.

Я оглядываюсь по сторонам. Убедившись, что на нас никто не смотрит, нежно целую Люка. Я выбрала самое неподходящее время и место, но что если другого шанса не будет? Никто не знает, что ждет нас впереди. Возможно, один из нас умрет еще до рассвета.

— Пошли. — улыбается Люк, забирая руку от моего лица.

Надевая перчатки, топаю вслед за Люком к выходу. В коридоре скопилось немного людей и нас задерживает Хемстворд и, обнимая сына, что-то шепчет ему на ухо. Затем идет ко мне.

— Прости, Харпер. Мы так редко виделись в последнее время и снова вынуждены прощаться. — молвит Хемстворд.

— Мы разлучаемся не навсегда, — возражаю я, — всего лишь на час.

— Мне жаль, что мы так мало были вместе, как семья. — продолжает Хемстворд. — Уверен, что у нас будет много радостных моментов.

— Надеюсь. — Мельком смотрю на Люка. Наверно только он, кроме Хемстворда и застольных заговорщиков, знает, что происходит.

Хемстворд обнимает меня и, будто по секрету, говорит на ухо:

— Береги Люка, он тебя любит.

— Хорошо. — обещаю я ему.

Хемстворд, отходя, не сводит с меня потускневших глаз. Только бы он не увидел, как мне страшно. Внутри разгорается чувство, будто я собираюсь на войну, а не к поезду.

— Все. — торопит Хемстворд. — Вам нужно идти.

Люк пропускает меня вперед, ведь я должна вести группу. Он будет идти позади всех, прикрывая тыл каждого снаряженного.

Выхожу на улицу, и раскаленный воздух обвивает лицо. Кажется, огонь повсюду, и испускаемые им густые тучи дыма затянули небо. Заметив меня, несколько человек цепенеют, как мраморные статуи. Мне становится не по себе, ведь никто никогда не обращал на меня особого внимания, поэтому такие взгляды для меня крайне странные. А в последние два года меня и вовсе не замечали, делали вид, будто меня не существует. Умерла бы от голода — и никто бы не искал. Но сейчас понимаю, что я интересую многих людей, но вряд ли я что-то для них действительно значу.

Мне уступают дорогу и продолжают смотреть в спину. В надзорах повернувшихся, замечаю не только закравшееся отчаянье, но и разгоревшиеся искры потухшей надежды. Нежели они и вправду на меня полагаются? И это пугает больше чем то, что мы направляемся в самое опасно место в Котле — к поездам наполненным вооруженными солдатами, жаждущими убивать.

Пристойно отдалившись, оглядываюсь, чтобы оценить обстановку, похоже, начинается вражеское наступление: многочисленные колоны новоприбывших солдат приближаются к охваченной полымем площади. Времени на то, чтобы добыть оружие, у нас куда меньше.

Надеваю шлем — и мир меняется. Окружение становится бело-зеленым.

Чтобы выйти к жилищным домам, мы проходим целый квартал однотипных мрачных застроек похожих на здание администрации. Потом идем по улице, в одной перекосившейся хижине которой не горит свет. Наверно, все до смерти напуганы происходящим, и забились в страхе по углам. Вряд ли под гром взрывов и выстрелов благоуханно уснешь. Минув жилищные дома, мы выходим на поле, непролазные сорняки которого действительно выше моей головы, к тому же сухие и колючие. Минут десять неспешного бега — и мы останавливаемся в десяти метрах от пугающих развалин, которые длинным шлейфом преграждают путь к искомым колеям. Здесь я была всего раз, но точно знаю, что недостроенные здания неимоверно опасные.

Снимаю шлем, и иду не спеша — каждое воспроизведенное движение на вес жизни. Ступая на первые камни, слышу зловещее дребезжание стены справа. Кажется, каждая из них норовит рухнуть и погрести нас заживо. Прохожу между двух корпусов. Подняв голову и задержав дыхание, изучаю возвышающуюся надо мной обветшалую, застывшую под опасным углом перегородку и краешком ока замечаю сияющие звезды на небе.

Прислушиваюсь к случайно уловленному шороху. Может быть, это всего лишь крупные грызуны? Но откуда им здесь взяться, их же давно выловили. Ребята, навострив уши, остановились. Люк бросает на меня тревожный взгляд. Мы не можем одновременно думать об одном и том же, но, полагаю, он тоже подозревает, что нас поджидают. Люк, надев шлем, приготавливает винтовку. Главное — уйти как можно дальше от руин и никого не потерять. Я поднимаю руку, мол, идем поживее, и двигаюсь с места.

Дважды сворачиваю и через минуты три притормаживаю, чтобы вслушаться. Снова доносится невнятный шум и скрежетание. И вдруг кромешную тишь нарушает неожиданный выстрел — на голову сыпется штукатурка, после чего волной прокачивается зловещий грохот и градом сыпятся мелкие камешки. Снова совершается выстрел в незаконченную постройку слева. Осыпающиеся стены вот-вот обрушаться, и накроют всех нас. Слышу учащенное поверхностное дыхание стоящих рядом точно одеревеневших союзников. Нельзя, чтобы они погибли: им поручили важное задание, и они должны его выполнить. Не принесут они лекарств или оружия — и ослабленные бунтари скоропостижно погибнут.

Бросаюсь в бег зигзагами, искусно маневрируя между полуразвалившимися сооружениями, падающими бетонными брылами и купами каменных насыпов.

Никогда в жизни не бегала под лавинами смертоносных камнепадов. В какой-то момент мне кажется, что мы не выберемся. Ноги болят и быстро утомляются от частых спусков и подъемов, проходится высоко прыгать в окна и падать на устеленную голышами, гальками и выброшенными булыжниками землю. Едва выбегаем за руины, они с оглушительным грохотом и, создавая туман из пыли, рушатся, как карточные домики. Наблюдая, как они валятся, стряхиваю грязь с волос и одежды.

— И что это было? — возмущается Рон, одни из носильщиков рюкзака.

— Нас кто-то заложил! — негодует второй. — Никто не знал, что мы идем сюда, а ведь это была засада. Нас ждали!

Люк всех успокаивает, уверяя, что во всем разберется, и просит вспомнить для чего мы сюда пришли.

— А теперь мы приступим к делу. — додает он.

— Надеюсь, больше никто не знает, где мы. — вздыхает один из минеров.

Люк распределяет, кому и когда идти, отправляя два человека, чтобы те отвлеки находящихся снаружи поезда солдат. Я пытаюсь узреть хорошее место, где можно спрятаться и видеть все и всех. К руинам я не вернусь, где мне не будет видно другую сторону поезда. А больше удобных мест нет. Хоть бы в околице росло одно дерево… Но вокруг только пустырь, врата и стены. Похоже, что Люк уже подобрал себе логово, и ждет, когда я что-то предприниму.

Снова осматриваюсь, и тут-то до меня доходит: крыша поезда — идеальное место, где я точно смогу видеть окружность и никто не догадается там кого-то искать. Бросив шлем, — вокруг все периодически освещается прожектором, прикрепленным к башни над вратами, — бегу к хвосту поезда. Взбираюсь на крышу по железной стремянке, и ложусь, надежно зажав в руках винтовку. Костюм идеально сочетается с его черной лоскутной облицовкой, поэтому меня не замечают, когда прожектор поворачивается в моем направлении.

С обеих сторон ребята из группы подкрадываются к вагонам. Они бесшумно ползут, как ящерицы, за спинами неосмотрительных и ни о чем не подозревающих стражей. Двое посыльных защелкивают замки на дверях тех вагонов, где пребывают солдаты, а шесть человек незаметно проникают внутрь, чтобы наполнить свои сумки боеприпасами, оружием и лекарствами. Тем временем трое прикрепляют взрывчатки под поезд и незаметно отступают.

Напряжение возникает, когда Рон — один из обладателей рюкзака — выпрыгивает из вагона. За его плечами повисла сумка с лекарствами. Даже мне слышно, как, ударяясь, точно колокольчики, зазвенели стеклянные бутылочки. Охранники бросаются к нему. Я точно знаю, что это Рон. Парень самый высокий и мощный, а его рюкзак для лекарств имеет значительное отличие — он самый большой.

Рон мчится к развалинам. Охранники стреляют. Я целюсь в стражей и трижды нажимаю на курок. Все, кто бежал за Роном, падают в низкорослые, посохшие сорняки. В том числе и сам носильщик. Очевидно, что его задела пуля. Но как такое возможно, ведь костюм из специальной ткани, и, если верить Люку, она не пропускает пуль? Или Люк ошибся и материал самый обычный? А может дело не в одежде, а в оружии? Ведь я тоже убила двоих противников.

Остальные дежурные засуетились. Похоже, что они наконец-то поняли, что их обокрали. Стреляю в троих, рванувшихся вдогонку за двумя носильщиками — Део и Трешом. Расстояние довольно большое, но я попадаю. Солдаты валятся замертво, а Део и Треш успешно скрываются среди гигантских глыб развалин. Сидни, четвертый обладатель рюкзака, ушел самым первым. Те, кто должен был отвлечь врагов, тоже отошли. И мне пора уносить ноги — поезд вот-вот взорвется грандиозным фейерверком.

Приподнимаясь, замечаю крадущуюся к поезду темную фигуру. Но она сворачивает и направляется к Рону. Подойдя к месту, где он лежит, этот кто-то залегает в траву. Прожектор поворачивает, освещая путь охранникам.

Я снова ложусь. Мощный фонарь снова вертится. Неизвестный поднимается, хватает рюкзак и, едва ступая, тащится к развалинам. Рон был огромным, настоящим великаном, поэтому он тащил наиболее вместительный рюкзак. Но сумка слишком тяжела для… Люка! И как только я могла забыть о нем?! Он бы точно не бросил такой ценный груз.

Прицелившись, без промаха стреляю в охранников — все падают, как один. Не думала, что с такого расстояния кого-то уложу.

Отстреливая солдатов, минуты две жду, пока Люк благополучно обогнет руины. Убедившись, что никого не осталось, поднимаюсь, закидываю ружье за спину, и на четвереньках ползу к концу вагона. Остается совсем чуть-чуть, но прямо передо мной, точно дерево, вырастает один из воинов. Рон по сравнению с ним — мелкая козявка. Теперь я точно труп — меня, ведь, никто не прикрывает.

Бросаюсь к краю вагона, чтобы спрыгнуть, но цепкие ручища, как щупальца осьминога, хватают меня, и я ревностно вырываюсь. Мой удар для солдата все ровно, что укус комара для меня, зато его силу я чувствую сполна — живот будто прилипает к спине. Озлобившийся противник поднимает меня над собой. Наверняка, для него я не тяжелее перышка. Он в состоянии меня согнуть и сломать, как карандаш, но бросает меня о крышу вагона. На мгновенье мне кажется, что я попала в одну из старых ловушек из гвоздей. Закрываю глаза и обхватываю голову руками, понимая, что будет еще один, завершающий удар и мне необходимо хоть как-то защититься. Лучше бы он меня застрелил!

Поджимаю ноги и… вдруг слышу мощный взрыв. Вокруг становится светло, как солнечным днем, а стоящего рядом врага сносит горящая пластина. Взрывается еще один вагон и вокруг сыпятся здоровенные металлические куски и загоревшиеся кресла.

Соскочив с поезда, бегу что есть сил. Не проходит и десяти секунд, как происходит несколько взрывов одновременно. Сильный и жаркий поток воздуха подхватывает меня и отбрасывает прямо на купу камней. Ударяюсь головой, а колючки сухой травы царапают лицо. Срабатывает еще одна мина, и я теряю сознание.

Открыв глаза, не сразу понимаю, где я и что произошло. Левое веко обильно заливает теплеющая кровь. Прикасаюсь пальцами к брови, — именно туда пришелся удар, — перчатки сразу же становятся красными. Перекатавшись на спину, гляжу на горящие обломки поезда. Невозможно представить, сколько людей было внутри, но они все погибли. От вагонов почти ничего не осталось.

Нужно уходить, подгоняю я себя. У меня осталось одно незаконченное дело: пока не рассвело нужно вывести Хезер и Лилиан за Дугу, и отыскать Лиама, если он действительно находится в Департаменте-9. В Норе его точно не было — я нигде его не заметила.

Встаю и понимаю: идти будет нелегко. В висках пульсирует боль, а земля крутыми впадинами прогибается под ногами. Делаю несколько пробных шагов и останавливаюсь, чтобы не упасть. Тщательно вытираю обагренное лицо и выбрасываю перепачканные перчатки. Затем снова пытаюсь идти. Необходимо сделать задуманное как можно раньше, иначе пострадают единственные разговаривавшиеся со мной и не притворявшиеся, будто меня не существует, люди.

Бреду к развалинам со скоростью старой черепахи, а потом сворачиваю. К лачуге Хейзвудов рукой подать, но дорога забирает много сил и времени. Хотя за эту трудоемкую прогулку я прихожу в свое обычное состояние.

Останавливаюсь перед верандой, чтобы передохнуть. В окнах подавшейся на бок избы темно, как и в остальных обветшавших хибарах. Но, как только поднимаюсь по скрипящих, прогнивших ступеньках, внутри дома зажигается свет. В Котле нет электричества, исключение — завод, поэтому люди пользуются свечами или разводят огонь в печках.

Стучусь и терпеливо жду, пока отопрут дверь. Чего они так медлят? В каждую минуту может произойти нечто непоправимое. Терпение быстро заканчивается, и я с силой грохочу кулаком. Наконец-то мне отмыкают и передо мной постают две пары испуганных глаз, в которых отражается пляшущий огонек свечи. Херез, стройная, светловолосая женщина с острым лицом, прижимает к себе испуганную Лили. Полагаю, они не ожидали меня увидеть, да и еще в таком жутком виде.

— Где Лиам? — спрашиваю я, вытирая стекающую кровь с лица. Времени в обрез, и надо все успеть, а их рассеянная молчаливость выводит меня из себя. Они должны сказать, где сейчас находится Лиам, — только он сможет их сопроводить. Повысив тон, я практически требую ответа: — Мне нужно поговорить с Лиамом! Где он?

— Я… я не знаю. — мотает головой Хезер. — Он уехал…

— Где Лиам? — снова повторяю я. — Я знаю, что он сбежал. Он меня предупреждал.

Хезер виновато смотрит на меня. Значит, Лиам заранее предупредил ее о своем замысле.

— Он на чердаке. — признается Лилиан, указывая на проем в другую комнату.

Едва Лилиан замолкает, слышу грохот, будто упал тяжелый предмет. После следуют шаги, и в гостиной появляется Лиам. В темной одежде его почти не разглядеть в полумраке. Но, едва он выходит на свет, вижу на его разукрашенной ссадинами физиономии появляющиеся красные пятна стыдливости.

— Привет, Харпер. — неуверенно произносит он. — Рад тебя видеть.

— Собирайся. — приказываю я. Я рада видеть старого друга и союзника в одном обличии, но я так зла на него, что готова убить.

— Куда? — удивляется Хезер, на ее лице бледностью проступает испуг.

— И вы тоже. — додаю для ясности. — Вам нужно уходить. Котел снесут, сровняют с землей. Не знаю когда, но это может произойти в любой момент. Так что, чем раньше вы уйдете, тем лучше для вас.

— Снесут? Что значит, снесут? — осведомляется Лили у матери.

— Закидают минами. — объясняю я. — Испепелят.

— А куда мы пойдем? — интересуется Хезер, совладав собой.

— Лиам вам все объяснит. Правда? — я пронзительно кошусь на Лиама, а он кивает. Сдается, он будет счастлив провалиться от стыда. Конечно, он же пересиживал дома, на уютном чердаке в то время, как я проходила смертельные государственные программы. Помнится, он когда-то говорил, что никогда не бросит меня.

— Что с собой брать? — спрашивает Хезер, бегая то сюда, то туда и, хватаясь то за одно, то за другое.

— Еду на три-четыре дня и теплую одежду. — предполагаю я в голос. — Если имеете лекарства, их тоже захватите. И спички. Побольше спичек.

— Хорошо. С-сейчас все соберу. — запинается Хезер, вынимая из-под кровати старый рюкзак Лиама.

Я увожу Лиама в соседнюю комнату, и плотно закрываю дверь. Он зажигает свечу, в тесном помещении, где простору ничуть не больше, чем в чемодане, светлеет, и я замечаю небольшую дырку в потолке. Наверно, ему там было очень комфортно и безопасно. Сев на пружинистую кровать, напротив друга, не углубляясь, рассказываю ему об отцовских фотографиях и о предположении, что мир за Дугой не уничтожен. Мы не находили никого из людей, потому что не отдалялись от Богема достаточно далеко.

— А что если ты ошибаешься и мы уйдем в никуда? — беспокоится Лиам, хлопая глазами.

— Возможно, вас подберут.

— А что если там никого нет? Нам что, блуждать до конца жизни?

— Я не ошибаюсь, ясно?

— Но ты и достоверно не знаешь.

— Да, но я верю отцу. Он бы не подсунул мне фальшивые фотографии. Понимаешь?

— Да, конечно. — приневолено вторит Лиам. — За Дугой не совсем безопасно. Я о тех мальчиках…

О них я совсем забыла. Стоит вспомнить напавших на охоте кровожадных выродков, как я содрогаюсь от ужаса. А что, если их намного больше? И что, если они рыскают повсюду?

— У вас нет выбора. — стойко заявляю я. — Котел снесут вместе с его жителями. И это невозможно предотвратить. Сейм все решил и нам остается лишь ждать момента. — Лицо Лиама искажается. — Тебе решать: оставаться здесь или уходить.

Лиам призадумывается.

— А ты?

— Я вас проведу. — отвечаю я. — И вернусь. У меня есть незаконченные дела.

— Я думал… — замолкает он.

— Нет. Понимаешь, бунт поднялся там, где, казалось, его не может быть! Мы живем в решающее время. И я должна быть частью этого восстания! Ты же знаешь, это то, чего я хотела.

— Но ты говорила, что оставила эту идею в прошлом.

— Я так думала. Но я ошибалась. Нам пора идти. — заканчиваю я, поднимаясь. Лиам знает, как я ждала перемен и я ума не прикладу, почему он показывается настолько равнодушным.

Мы выходим в гостиную, где Лилиан, надев три теплых кофты и куртку, сидит в ожидании на кровати, нервно болтая ногами. Хезер все еще собирает лекарства, свечи и спички. Наблюдая за ней, я в последний момент вспоминаю о датчиках движения. Лилиан всего лишь двенадцать лет, поэтому ей еще не вживили. А вот у Хезер и Лиама… Их поймают — не пройдет и часа.

Я предлагаю идти на площадь, хоть это опасно. Но Лиам, замысловато улыбаясь, закатывает рукав, выхваляясь повязкой.

— Все в порядке, Харпер. Хемстворд позаботился на прошлой неделе.

— Хорошо. — с облегчением вздыхаю я.

— Я случайно узнал, что они затевают, и пришел с просьбой. Правда, я упомянул твое имя… Он не отказал.

— Ладно. Идемте уже. — тороплю я Хейзвудов.

Лиам берет у Хезер рюкзак с вещами, а Лилиан гасит свечу. Мы окунаемся в непроницаемый мрак. Херез, понимая, что они вряд ли сюда вернутся, не запирает дверь. В жилище нет ничего ценного, но изгои, несомненно, нашли бы что-то полезное.

На миг мне хочется отведать свой дом, не смотря на то, что раньше я категорично не желала туда возвращаться. Вероятнее всего, все уже разворовали, и, тоскуя по былым счастливым семейным временам, нечего будет рассматривать. К тому же время безвозвратно утекает и нам нужно поспешить.

Через минут десять быстрой ходьбы мы стоим у сквозной дыры в несокрушимой ширме Дуги. Похоже, что Лиам никогда не говорил, куда он уходит, ведь Хезер сильно удивлена, и отверстие для нее словно грандиозное открытие. Лиам уходит, чтобы забрать из тайника винтовку моего отца, а по возвращению, я отдаю ему свою.

— Но, как же ты? — беспокоится он.

— Что-то придумаю. Тебе она нужнее.

— Спасибо. — улыбается парень. — Если нас и вправду подберут, я отправлю подкрепление.

— Договорились. — вторю я, и напоминаю об опасности: — Будь осторожным. Ловушки…

— Конечно. — кивает он.

Мы дружески и с некоторой долей сожаления, что нам придется расстаться, и не исключено, что навсегда, обнимаемся. Возможно, что так и будет, ведь Котел должны засыпать бомбами.

— Пошли с нами. — в полголоса шепчет Лиам. — Ты мне нужна.

Я жутко смущаюсь и не нахожу, что ответить. Никогда не предполагала, что буду нужна многим людям одновременно.

— Так, что?

— Тебе пора.

Хезер и Лилиан перебираются на другую сторону, и тут же разлетаются их удивленные возгласы: «Ого!». Конечно, они никогда не видели мира за Дугой, наверно, даже не воображали что он настолько необъятный. Ведь он, в самом деле, куда больше, чем мы можем себе представить.

— Пока, Харпер. — слышу веселый голосок Лилиан.

— Пока. — бормочу себе под нос, вряд ли она услышала.

Больше оставаться у отверстия нет смысла, надо возвращаться на площадь.

Глава 18. Зачистка

Срезая путь, двигаюсь вдоль Дуги, а потом — через поросшее сорняками поле, лежащее возле стены-границы департаментов Девять и Восемь. Из-за сильнейшего грохота останавливаюсь: что-то массивное периодически стучит, как сердце или отбойный молоток, создавая глубокие удары. Мне интересно: что же происходит? Сворачиваю в сторону источника звука, и, не доходя метров двести к стене, замечаю скопление суетящихся людей и высокий темный скелет сооружения, держащего огромный шар. Им-то, скорее всего, мятежники пытаются прорубить толстую перегородку. Хемстворд говорил о половине митингующих, отправленных пробивать внутренние стены, ведь лишь только так можно спасти хоть часть населения Котла.

Очевидно, что помочь им я ничем не смогу, так что направляюсь к площади. Пятнадцать минут — и я у цели. В голове то и дело роится мысль: а вдруг бунт поднялся и еще потому, что Люк заранее предупредил Хемстворда, будто Сейм постановил снести Котел? Мне ведь достоверно неизвестно, когда Люк об этом узнал и передал весть отцу, а восстание — отличный способ отвлечь внимание правительства. К тому же у стен нет ни одного солдата, а все они сориентированы к площади.

Наблюдая со стороны, не могу разобрать, что происходит. Воины распределены по всем участке, а протестующие отбиваются камнями, отрезками труб, деревянными досками, некоторые отстреливаются. Один за другим раздаются оглушительные взрывы, вызывающие звон в ушах, рвут брошенные врагами свето-шумовые и газовые гранаты, которые бросают в костры, и, взрываясь, они невидимой силой разбрасывают горящий хлам и древесину на десятки метров. Когда происходит очередной взрыв, я замечаю Хемстворда. Лежа, он пытается сдвинуться с места, но что-то его сдерживает. С новым взрывом его накрывает огромный кусок доски.

Бросаюсь к нему, минуя один костер за другим. Из-за едкого смога не могу дышать. Спотыкаюсь о десятки беспощадно изуродованных тел, некоторых невозможно узнать: лица и части тела обгорели до костей.

Подбегаю к ослабелому Хемстворду. Необходимо поскорее его вытащить и найти Джойстин! Прячу руки в рукава и стаскиваю с него тяжелую воспламенившуюся доску. Хемстворд еще жив и это не может не радовать. Хватаю его за шиворот и отволакиваю прочь.

— Сейчас. — говорю я. Прилагая недюжинную силу, мне все ровно не удается оттянуть Хемстворда на безопасное расстояние. — Помоги мне! — прошу я его. Если я его не спасу — никогда себе этого не прощу. — Хоть немного, Хемстворд!

Упираясь, все же немного оттягиваю Хемстворда, но, взглянув на его ноги, пугаюсь тому, почему он не поднимается, чтобы мне помочь. Наверно, одна из многочисленных гранат разорвалась возле него и острые, как разбитое стекло, осколки изуродовали одну его ногу, а вторую отсекли до колена.

— Нет, нет, нет! — повторяю я Хемстворду на ухо, упав на колени. Слезы застилают глаза, а в груди сжимается комок боли. Отец Люка стонет, приподнимая руку. Он хочет мне что-то сказать. Чего же я смирилась? — ругаю я себя. Хемстворд жив, его нужно спасать!

Крепко-накрепко ухватившись за куртку, кое-как сдвигаю его с места. При каждом движении усталое лицо Хемстворда сморщивается, а его губы едва заметно шевелятся в сухом безмолвии.

Раздаются жуткие крики. Люди, как учуявшие опасность мыши, разбегаются кто куда. Приближается странное зловещее шипение, будто кто-то гасит огонь водой, а протестующие второпях отступают к Администрации. Подняв голову, взглядом натыкаюсь на вздымающуюся ввысь, источающую густой пар струю воды. Вот-вот этот горячий поток согнется в дугу и обрушится на нас. Но меня кто-то подхватывает, буквально снося с места, и я отпускаю Хемстворда, который остается обездвижено лежать между двух полыхающих костров. Из-за плеча Люка наблюдаю, как на его отца льется кипяток, и лицо того мгновенно покрывается уродливыми рубцами, становясь одной болезненной раной.

Я умоляю Люка остановиться, но он сдавленным голосом убеждает меня, что мы ничем ему не поможем, и отпускает меня лишь тогда, когда мы оказываемся за зданием администрации. Люк садится, опершись на стену. Он не в себе от потери отца и я сама еще немного и разрыдаюсь, совершенно потеряв самообладание. Я не ожидала, что конец будет настолько ужасным и будет столько смертей.

Успокаивая Люка, обнимаю его, а он тихо шепчет мне на ухо:

— Я не могу тебя потерять. Не хочу, чтобы ты умерла, Харпер. Только не ты! Я не знаю, как без тебя жить.

Уткнув лицо в просекшую дымом куртку Люка, поддаюсь нахлынувшим чувствам и, содрогаясь и всхлипывая, плачу. Я не хотела, чтобы его отец погиб. Мы были семьей, Хемстворд сам так говорил, а я зареклась себе его спасти, но не сдержала слова. И я точно не смогу жить, потеряв Люка. Он единственный, кто у меня остался.

К рассвету все стихает: солдаты уходят, водометы уезжают, некоторые костры гаснут, и из мокрого пепелища полупрозрачными лентами поднимается дым. Мертвых сжигают. Медсестры в ужасе рыдают: таких глубоких ранений и ожогов они никогда не видели. Естественно, в больнице лечились только те, кто мог себе позволить, и их раны не были смертельными, а всего лишь легким недомоганием.

К полудню усопших становится еще больше. Их тела выносят из подвала и бросают в огонь. Умирают от большой кровопотери, болевого шока, отравления газом и от огнестрельных ранений.

Покинув на пару минут комнату для задержанных, и остановившись в углу с кружками в руках, слушаю разговор Кентона Гарриета и Джойстин, спорящих настолько громко, что до меня долетает каждое их слово. Женщина, держа руки в карманах запятнанного кровью передника, настаивает на том, что надо усыплять тяжело раненых, ведь они умрут рано или поздно.

— Мы избавим их от страданий! — настаивает Джойстин. — К тому же, лекарства заканчиваются.

— Поступайте так, как вам угодно. — отмахивается Кентон, нервничая.

— Я не могу принимать такое решения самостоятельно. — утверждает медсестра. — Вы здесь всем руководите. Мне нужен ваш приказ.

— Мне надо все обдумать. — говорит Кентон, вытирая пот со лба.

— Учтите, у нас нет времени. — окончательно рассердившись, бросает Джойстин и гордо удаляется.

Джойстин уходит в подвал и одновременно указывает, кого и куда нести.

Кентон Гарриет оборачивается и, заметив меня, вздрагивает, как будто перед ним возник призрак.

— Н-не подкрадывайтесь. — просит он. — Меня это пугает.

Я смотрю ему вслед. Его чрезмерная пугливость и напряженный вид выдаются мне отнюдь небеспричинными. С чего это он так меня испугался? К тому же он сильно нервничает, словно боится кого-то.

Отстояв очередь к кухне, беру суп и чай. После Норы, любая здешняя еда кажется довольно странной на вид и вкус. Но выбор ограничен, и нужно питаться скудной порцией того, что есть.

Иду в комнату, где я недавно проспала почти сутки. Наглухо закрываю за собою дверь и ставлю кружки на стол. Осторожно сажусь на край матраса, возле Люка. Джойстин дала ему успокоительное, и он уснул ровно на четыре часа. А сейчас лежит, бессмысленно всматриваясь в потолок, и, положив руку на мои ноги, тихо произносит:

— Я не понимал, что ты чувствовала тогда. Я о Рике.

— Я не хочу это вспоминать. — говорю я, сжав его пальцы.

— Я должен был хоть как-то поддержать тебя. — продолжает Люк.

— Нет, не должен был! — возражаю я. — Мы поступали так, как должны были поступать, и то, что произошло, должно было произойти. И мы уже не изменим, но можем не повторять это в дальнейшем.

— Когда-нибудь ты упрекнешь меня в том, что я оставил тебя в тот момент, когда ты нуждалась во мне, в поддержке. А знаешь, что самое ужасное? — Люк смотрит на меня. — Ты всегда со мной. Всегда. И сейчас.

— И зачем ты мне это говоришь? — вырывается у меня.

— Я не заслужил этого.

— Ты спятил. — печально улыбаюсь я. — Не говори глупостей.

— На самом деле, я знал, что ты осталась одна. Но я ничего не сделал, чтобы помочь тебе.

— Это бред, Люк. — возмущаюсь я. Находясь в другом департаменте, как и чем бы он мне помог? А вот я бы могла помочь Хемстворду… Или, хотя бы раз в месяц украдкой навещать его. Он был бы мне рад. Но я этого не делала, не гостила у него и не общалась с ним, даже не могу назвать весомую причину — почему. Я не боялась, и час могла выкроить, не сходив один раз за Дугу. Но уже поздно об этом думать — Хемстворда не вернешь.

Рассматривая заплесневевшие внизу стены, взором цепляюсь за странную тряпицу под столом. И почему я не заметила ее раньше? Розовая ткань покрыта толстым слоем пыли. Ночью ее не разглядишь, а сейчас день, и свет проникает в комнату сквозь щели досок, попадая тонкой полоской прямо на нее. Никак не рассужу: почему она так меня интересует? Каждый раз, смотря на нее, нечто в груди отзывается вспышкой жара.

Приподнимаюсь, чтобы подползти к столу. Но подводится Люк, и я предлагаю ему поесть, а он отказывается, попросив сесть рядом. Убрав упавшее на мое лицо пасмо волос, Люк говорит:

— Осталось не долго. Скоро все закончится.

Его глаза полны печали.

— Думаешь, мы выживем?

— Мы постараемся. — горестно улыбается он. — Создадим семью, заведем детей…

— Через лет пять… — отвечаю я, обнимая Люка.

Меня душат слезы. Неужели он, в самом деле, верит, что это произойдет? Мечты — это мнимая выдумка, сокровенные желания, которым не дано осуществиться. Вполне возможно, что мы не доживем до утра… Можем умереть в любой момент. А Люк всегда был семейным человеком, он нуждался только в тех людях, которых любил. Даже поругавшись, он не оставлял меня и мы были друг для друга надежным оплотом. И я всегда понимала, что так или иначе, оставив в прошлом все ссоры и обиды, мы обязательно помиримся и когда-то поженимся. И вот он снова об этом говорит, и, по правде говоря, я хочу, чтобы это произошло, хочу разделить с ним жизнь, вместе встретить старость и наскучливыми дряхлыми стариками умереть в один день. Если бы это и вправду было возможно…

Люк вытирает рукавом мои мокрые щеки и снова обнимает.

— Все будет хорошо, Маверик. — шепчет он. — Вот увидишь. Обещай оставаться сильной, что бы не случилось.

— Я без тебя не смогу, Люк.

— Сможешь! Ты умная, храбрая, настойчивая, выносливая… Ты все сможешь! Пообещай мне, пожалуйста!

— Я попробую. — еле выговариваю я.

— Умница. — одобряет Люк, поглаживая меня по голове. — Я буду рядом, как можно дольше.

Зарыв лицо в шею Люка, вспоминаю данное себе обещание: что бы ни было — не плакать. Мне срочно нужно собраться и не раскисать. Все вполне приемлемо. Люк сейчас возле меня, он жив. Я чувствую запах его кожи, слышу, как он дышит и даже как, участившись, бьется его сердце. Так что, для того, чтобы хлюпать носом нет весомой причины.

— Ты колючий, как ежик. — вытер слезы, улыбаюсь я Люку. — Тебе нужно побриться.

— Да? — изумляется он, проводя пальцами по моим мокрым ресницам. — Совсем замотался. Завтра, ладно?

— Угу, — смеюсь я.

— Не плачь, Маверик. — просит он. — Не плачь…

Раздается нетерпеливый грохот в дверь — кто-то стучится и при этом недовольно пыхтит, как старый паровой катер. Люк говорит, что открыто, и в комнату, точно самолет, влетает раздраженная Джойстин. Ее серо-голубой колпак съехал на левую сторону головы, по лбу стекают прозрачные бусинки пота, халат, который она сменила утром, уже заляпан кровью и перемазан черной копотью.

— Знаете что!.. Сил моих больше нет! Хемстворда заменит только его сын! — рявкнув, заявляет она. Люк с безмолвным недоумением смотрит на женщину. — Только его сын! Я всем так и сказала.

Не понимая, о чем говорит медсестра, оглядываюсь на Люка.

— Я не могу и не хочу. — отказывается он.

— Люди ждут тебя! Они напуганы и готовы разбежаться, как крысы, чувствуя опасность. — предупреждает Джойстин. — Людям нужен лидер — тот, кто их возглавит и укажет верную дорогу. Иначе они действительно разбегутся. А их не так много осталось.

— Пускай идут. — роняет Люк и Джойстин рассержено и, перекосив большой рот, охает.

— Хемстворд никогда бы не сказал подобного.

— Вы не знали моего отца! — огрызается Люк. — Вы не можете знать, что бы он сказал!

— Ну, это слишком, сынок! — фыркает Джойстин. — Я прожила на белом свете дольше, и кое в чем разбираюсь лучше тебя.

— Да вы то и можете, что бесстыже и безнаказанно судачить! Так, что идите! Спасайтесь! — напоминает Люк. — И так многовато погибло…

— Что?! Да как ты смеешь! — вскрикивает свиным визгом женщина от неприятной правды, брошенной прямо ей в личину. — Ты понимаешь, чего мне стоило сюда прийти? — немного усмирившись, выпаливает Джойстин. — Я здесь, чтобы помочь людям. Я исполняю свой долг.

— Это ваша прямая обязанность. — вставляет Люк. — Но вы о ней вспоминаете только сейчас!

— Уйду я — уйдут другие. — угрожает медсестра, не выдумав ничего более дельного. — И никого не останется. А люди, что в подвале — они обречены. Да, моя совесть не чиста, но речь идет не обо мне, просто чисто по-человечески сжалься над ними! Хочешь узнать, почему они пришли сюда? Они наконец-то осмелились драться за свою жизнь. Они хотят доказать, что еще умеют бороться, что в их крови есть немного отваги, а в груди не погас огонь надежды. Они просто напуганы, им нужен кто-то, кто бы их слегка встряхнул, приободрил. Впрочем, — хмыкает она, — не обращай внимания. Можешь сидеть здесь, спрятавшись, и гордиться собой.

Запрокинув голову, Джойстин удаляется, демонстративно хлопнув дверью.

— Я устал. — тихо признается Люк.

— Наверно, ты все-таки должен их поддержать. — уверяю я его. — Мне не нравится тот Кентон. Он подозрительный и отстраняется… Ему это не нужно.

— Это он нас сдал. — оповещает Люк. Теперь-то мне понятно, почему тот меня так испугался и позеленел, как несвежий мертвец.

— Почему?

— Полагаю, он надеялся получить в вознаграждение снисходительность к себе.

— И как ты поступишь?

— Никак. — пожимает он плечами. — От предателей избавляются даже те, кому они служили. Я, наверное, пойду. Останешься здесь?

Я согласно киваю.

— Хорошо. — говорит Люк и целует меня. — Береги себя.

Люк забирает руку от моего лица, я замечаю на тыльной стороне ладони рисунок, но не успеваю спросить, что он означает. Как только за ним захлопывается дверь, а я тут же бросаюсь к столу, хватаю тряпку и резкими движениями стряхиваю с нее пыль.

Вопреки тому, что в Котле кроме серой и черной одежды больше никакой не отыщешь, у мамы были розовые платья. В день ее исчезновение на ней было одно из них. Значит, она не ушла по своей воле (этот вариант я всегда откидала), маму арестовали и держали здесь. Она была умной и предусмотрительной и могла оторвать кусок от подола платья и оставить, как след. Но она исчезла год назад, прошло слишком много времени. Но розовые платья были только у нее…

Нужно поискать еще доказательств. В голове возникает ряд вопросов, и они повергают меня в шок. Это ведь комната для приговоренных к казни, ее держали здесь и, вполне возможно, что ее пытали? Может, ее в тайне убили, а тело зарыли где-то поблизости? Или бросили в подвал? Тело давно могло разложиться. А если найду чьи-то кости, не буду уверена, что нашла останки своей матери. В конце концов, его могли сжечь. Но нельзя сидеть, сложа руки, рассчитывая, будто обнаружу еще один знак или она сама нежданно объявится. Определенно, надо ее искать.

Крепко сжимаю, впитавшую в себя пыль тряпицу, бегу в коридор. У главного выхода — негде яблоку упасть. Скопившейся народ взрывается негодующим гвалтом, когда в здание администрации на носилках вносят два маленьких и болезненно-хрупких тела. Кто-то не своим голосом кричит:

— Дети! Они убили детей! Гады!

С тяжким предчувствием мчусь к двери. Лишь бы не Лили! К этому времени они должны были отдалиться от Дуги, и, находясь на безопасном расстоянии и надежно спрятавшись, их бы не заметили.

Женщины в испуге и рыдая, закрывают лица ладонями. Проталкиваюсь ближе к носилкам. Девочка и мальчик не больше десяти лет лежат с открытыми стеклянными глазами, и их бесконечная пустота вызывает страх. Джойстин, выбежав в коридор, бросается к детям. Она, скорее всего, осознавая свою никчемность перед смерть и абсолютную невозможность им помочь, отдаляется от трупов. В каждого во лбу зияющая дырка от пули, точно как у моего отца. Однозначно, это предупреждение: мы должны остановиться или жертв будет еще больше, не исключено, что и детей не пощадят.

Джойстин равнодушно приказывает сжечь тела детей. Люди шокированы, но женщина, ни разу не усомнившись в своем распоряжении, настаивает, чтобы убитых бросили в огонь. Мальчика и девочку выносят.

Я сразу иду к Люку. И, как только нахожу его среди раненых, окликаю его, и, уединившись в темном закоулке, высказываю свое мнение, будто дети — это предостережение. На что он рассуждающе отвечает:

— Послушай меня, Харпер Маверик. Котел сровняют с землей вместе с его жителями. Селестайн лично говорила мне это. Она держит свое слово, ты же знаешь. Соврала бы она — не прислала бы тебя сюда, понимаешь? Она просто играет с нами, давит на жалость, чтобы мы отступили.

Я киваю. Аарон Селестайн всегда хотела от меня избавиться и выбрала для моей смерти весьма символическое место — площадь, где разгорелось восстание.

— Вот и славно. — Люк целует меня в лоб. — Прости, мне нужно идти.

Не желая оставаться на едине со смешанными чувствами и свирепыми угрызениями совести, — ведь вокруг полно раненых, они умирают, и в этом есть и моя вина, — помогаю Люку перевязывать покалеченных. Быстро пропитавшиеся кровью повязки, нужно менять каждые два-три часа. Сил ни у кого не хватает.

К обеду я сменила три фартука и поговорила с десятками человек, добросовестно выслушав их пожелания и все самое сокровенное, накопившееся у них на душе за долгие годы мучительной жизни, чем они непременно хотели поделиться хоть с кем-нибудь. Вопреки сильному недомоганию и слабости, некоторые намереваются вступить в бой сегодня ночью, а некоторые хотели бы поскорее забиться смертельным и беспросыпным сном, чтобы не чувствовать боли и отойти в мир иной, спокойный, не такой несправедливый и жестокий, как этот. Но большинство все же беспросветно и самоотверженно, как зеницу ока, лелеют благоуханную, здоровую надежду на скорую победу.

Вечер подкрадывается незаметно, а в месте с ним и усилился страх. Снарядившись, кто оружием, кто лекарствами и необъяснимо радикальной готовностью действовать, все, с напряженным трепетом, ждут от последних часов восстания самого худшего. Наверно, каждый с суровой невозмутимостью снаружи и разрушающим, как мощнейший взрыв, накаленным волнением и беспокойством внутри, предполагает — эта ночь последняя в их жизни и она точно не будет мирной и тихой, как море не знавшее шторма.

Способных принять бой осталось не более ста человек. Напичкавшись досыта обезболивающим, некоторые легко раненные, собрав в кулак стальную волю, подвелись на ноги и обмундировались. На полу разгромленной разрушительными боями площади снова разжигают костры и укрепляют заслоняющие от пуль и защищающие в самую лихую минуту баррикады.

В пять часов возвращается отправленный Люком разведчик и докладывает, что внутренние стены, к огромному сожалению, еще не прорубили, а колии, все-таки, расчистили от хлама, и прибыл новый поезд, доставив в Котел новую партию неконтролирующих себя солдат.

Люди серьезно паникуют, и Люк убеждающее разговаривает с каждым окончательно упавшим духом, всячески подбодряя. А я тщательно исследую каждую комнату, безуспешно пытаясь найти хоть малейший знак оставленный мамой, высматриваю каждую глубоко врезанную замысловатую царапину и загогулину на стенах, надеясь распознать в ней начерченный ею код. Она должна была оставить мне хоть что-то, что поспособствовали вывести меня на ее путь! Но все впустую: нанесенные, вероятнее всего, случайно заковырки не таят в себе никакого смысла.

За четверть восемь по всему Котлу распространяется голос Аарон Селестайн. Она повторяет вчерашнюю речь, призывая к перемирию и сложению оружия, и упоминает сегодняшнее событие — убийство детей. Аарон Селестайн, монотонно бубня, закликает восставших заканчивать бессмысленное противостояние, больше не совершать преступлений и соблюдать общественный порядок. Затем просит всех жителей Департамента-9 оставаться дома так, как вредители убивают детей. И додает:

— Мы избавимся от вредителей! И всеми возможными и невозможными методами возобновим спокойствие!

Весьма странно, что власть сама разожгла в людях жажду борьбы, а, теперь угрожая, пытается ее погасить.

В здании администрации убавляют громкость радиопередатчика. Бледные лица не более десятка находящихся в зале людей заливаются краской, а глаза загораются ненавистью. Наверняка, они понимают, что обречены, но все же мужественно двинутся в бой и, не сомневаясь в своем героическом решении, будут непреклонно стоять перед несвергаемым врагом до конца.

Ровно в восемь в Котле играет гимн — на час раньше, чем обычно.

Дрожит первая низкая, предвещающая беду нота. Раздается пушечный меткий выстрел. Я вскакиваю из-за стола — смертоносная пуля пробивает доску в одном из окон и попадает в широкую грудь стоящей рядом Джойстин, проходя насквозь. Женщина падает, а из несквозной раны хлещет кровь, и расползающаяся лужа, точно ореолом, обрамляет крупное тело мгновенно скончавшейся медсестры. Нарастающее напряжение, тут же перерастает в страшный переполох, и в полнейшей неразберихе все кидаются кто куда: или ложатся на пол в углах, прикрыв голову руками, либо убегают в подвал, пытаясь надежно укрыться в безопасном месте и все-таки спастись.

Доносится черед новых выстрелов. Доски, разлетаясь на острые осколки, отрываются от окон и с грохотом валятся на пол. Более пяти, неумело спрятавшихся, человек, судорожно вздрогнув, на миг застывают в неподвижности и безвольно падают. В голове рухнувшего рядом мужчины, появилась настолько большая дырка, что руку просунуть можно.

Я прячусь за перевернутым столом, но вряд ли он меня спасет от смертоносных пуль. Набравшись смелости, на четвереньках ползу в коридор. Отчетливо слышатся выстрелы и чудовищное бухканье частых взрывов снаружи.

Доползаю к порогу и… в зал через высокое окно влетает жестяная консервная банка и катится прямиком ко мне. Консервами никто и никогда в Котле не разбрасывался, и в этом случае не стоит надеяться, что внутри еда.

Выбежав в коридор, прячусь за стену и тут же ощущаю ее дребезжание — банка взорвалась. Осколки со звуком пролетают возле меня, и как только пыль оседает, замечаю возле башмака тонкие отрезки гвоздей.

Не утихают истерические крики и женский плач. Нужно убираться. — думаю я. И чем скорее, тем лучше. Раньше здание администрации служило стойким укрытием, но сейчас здесь опаснее, чем на площади.

Загремев, сдетонировала очередная банка. Мне отчетливо слышно, как гвозди с невероятной силой ударяются о стены, и те крошатся. Больше нельзя медлить.

Готовлюсь двинуться к выходу, но мой взор приковывает медленно выкатывающаяся в коридор жестянка. Я цепенею от слепого ужаса: она вот-вот взорвется — и гвозди изрешетят меня насквозь. И это займет не больше секунды. Банка останавливается и ту же секунду взрывается. Я едва успеваю выбежать на улицу, в сущий ад.

Обрушиваются огненные дожди, бетон устелен морем изуродованных трупов, резкие и внезапные залпы оглушают, как гром в свирепую грозу. Минуя костры, осторожно шагаю к центру площади. Судя по звукам, немного дальше, за непроглядной занавесью пламя, ведется настоящая война.

Периодично оглядываясь, обхожу три костра, переступаю через одно, потом второе и третье не подающее признаков жизни тело. Вся площадь устелена покалеченными и обгорелыми мертвецами. Некоторых из этих людей я никогда не видела, а с некоторыми сталкивалась постоянно.

— Что ты здесь делаешь?! — Я слышу Люка. — Убирайся отсюда! — прогоняет он меня, подойдя. — Уходи!

— Что происходит? — спрашиваю я, крепко обняв его.

Гимн заканчивается. Проходят секунда за секундой, прекращаются выстрелы и взрывы. Властный голос Аарон Селестайн невидимой волной прокачивается над площадью:

— Внимание! В виду того, что вредители не пристали на мирный призыв сдаться, мы решили взять на себя ответственность за обеспечение порядка на всей территории Департамента-9. Сейм постановил: немедленно провести Зачистку!

Голос Аарон Селестайн исчезает, слышно лишь глухое потрескивание горящей древесины.

— Мы не продержимся. — говорю я Люку, смотря на убитых. Его хмурое, но бесстрастное, лицо освещает заградительный огонь.

Со стороны центра площади выбегает мужчина, расширенные полные испуга глаза которого мельком и проницательно взирают на нас.

— Солдаты! — орет он, не останавливаясь. — Прибыло еще три колоны солдат!

— Что будем делать, Люк? — вырывается у меня. Противостояние зашло в глухой угол, и, наверняка, мы не выживем. Но, как же наши планы? Разве мы никогда не проживем нашу совместную, долгую и счастливую жизнь? Ну, почему он молчит?! У него что, нет запасного плана?

— Маверик, — наконец-то произносит Люк, — тебе нужно уходить.

— Что? Нет! — отрезаю я, чуть ли не топнув ногой. Как он такое может говорить?! Он ведь прекрасно знает, что мое место на площади в самый разгар восстания и рядом с ним. Нам всего лишь нужно придумать, как выйти из затруднительного положения.

— Тебе нельзя находиться здесь. — настаивает он. — Поверь мне!

— Не неси всякой ерунды! — возражаю я.

— Угомонись! Не будь такой упрямой, Маверик! — срывается Люк. — Послушайся меня, ладно?

— Иначе, что? — злюсь я на него. И до чего же Люк бесчувственный! Он что, не понимает, что я его не оставлю?

— Иначе…

Со стороны Администрации неожиданно появляется Генри Кендрик, которого сопровождают два одетых в мешковатую одежду здорованя. Это изгои! — радуюсь я про себя. Вольноотпущенные пришли на помощь, они здорово нас подкрепят! Я совершила огромную ошибку, заранее разуверившись и упав духом. С нами теперь изгои…

— Хорошо. — одобряюще вздыхает Люк, замысловато ухмыляющемуся Генри Кендрику. — До рассвета протянем.

— Все возможно. — просто отвечает тот, и хлопнув Люка по плечу, уходит. А два великана остаются, и как мне выдается, это не знаменует для меня ничего хорошего.

— Они отведут тебя в безопасное место. — предупреждает меня Люк.

— Что? — изумляюсь я. — Нет! Ты не посмеешь… Нет, Люк, я хочу быть с тобой. — возражаю я, цепляясь за воротник его куртки. Люк подает сигнал и два великана, схватив меня, оттягивают от него.

— Ослабь свои поганые щупальца! — яростно требую я, упираясь. Меня переполняет злость. Пытаясь вырваться из их ухватистых лап, брыкаюсь и верчусь, как перевернувшийся на спину жук. Но, заметив, что Люк отдаляется, ощущаю сжимающийся снежок боли в груди, и разразившись горькими слезами, умоляю его вернуться. — Нет, Люк! Не уходи! Не бросай меня… Люк!

Но, он будто не услышав меня и не обернувшись, скрывается за безжалостным огнем. Не чувствуя себя от злости я продолжаю вопить, безостановочно колочу кулаками по спине одного из изгоев, который несет меня, и даже угрожаю отгрызть ему ухо. Но ему хоть бы хны.

Мы стремительно отдаляемся от места, где возобновляется активная ружейная перестрелка, и раскатывается бабаханье взрывов. Началась зачистка Площади Свободы.

Громило бросает меня в тесную яму в подвале Пункта А. Я больно ударяюсь рукой, и, опустившись на сырую землю, потираю ее. На самом деле Пункт А — это давным-давно заброшенный Дом правосудия, находящийся через три таких же мрачных здания от Администрации. Изгои накрывают наспех вырытую яму деревянной крышкой и садятся сверху. Громко чавкая, с насмешкой и некоторой долей иронии обсуждают мятеж, предполагая вероятные концовки.

Понимая, что мне не выбраться, я, обхватив колени, немного успокаиваюсь. И все еще, отчаянно не верю в то, что произошло. Я не должна пересиживать в темной, сырой и холодной копанке, где места для меня одной и нет возможности даже ноги разогнуть, и всю досадливо тянущуюся ночь, слушть, как гремят взрывы и палят ружья. Я должна прикрывать Люка, видеть, что с ним ничего ужасного не приключилось, ведь складывается жуткое впечатление, будто Департамент-9 закидывают бомбами.

Меня не покидает плохое предчувствие. Я больше не могу сидеть, сложа руки, необходимо что-то предпринять. В который раз поднимаюсь, подпрыгиваю, но крышку сдвинуть не выходит.

— Ребята, — обращаюсь я, — выпустите меня, пожалуйста!

— Как ты уже надоела! — недовольно ворчит один.

— Ага! — поддерживает друга второй. — И спать не даешь… А мы ведь люди, нам нужен здоровый сон.

Да как они могут спать в такой неспокойный час! Неужели им плевать с высокой башни на то, что происходит на улице? Скорее всего, иначе бы они тут не околачивались, сторожа меня.

— Пожалуйста! — снова прошу я.

— Замолчи ты! — гавкает первый, ударив громоздким кулаком по крышке ямы.

Минуты тянутся неимоверно долго, и мне кажется, что прошла вечность с тех пор, как я в последний раз видела Люка. Я все больше тревожусь за него. Люк — дорогой мне человек, и если с ним что произойдет… Внезапно меня обуревает тревога: а вдруг в него попала пуля или осколок и его уже нет? Нет! Лишь бы не Люк! Я не могу его утратить, я не знаю, как без него жить. Хотя и злюсь на него, ведь он не имел права отправлять меня сюда. Он распорядился запереть меня здесь, лишь потому, что беспокоится за меня. Наверно, он боится потерять меня настолько сильно, как я боюсь потерять его.

После пяти неудачных попыток вылезти из глубокой копани, сил совсем не остается. И на пару минут я забываюсь беспокойным сном. Меня преследует кровавый давешний кошмар, будто Котел полностью разрушен и осталась только я в окружении сотен смрадных полуразложившихся трупов.

Опрометью проснувшись, отгоняю дурные мысли. И с опозданием замечаю, что наступила гулкая зловещая тишина: изгои не храпят и не бормочут, с улицы не доносится беспрестанное звенящее бахканье и отдаленные хлопки выстрелов. Но приближающийся непарный топот, меня настораживает.

— Ее здесь нет. — слышу я голос Фрэнка прямо над собой.

— Я так и знала. — откликается Аарон Селестайн.

— Мы все обыскали…

— Но где-то же она должна быть! — рявкает Селестайн. Через тонкие щели досок крышки, вижу, как она надевает черные перчатки.

— Возможно, она мертва… — предполагает Фрэнк.

— Искренне надеюсь. — продолжает Аарон Селестайн. — Нам будет достаточно Люка. Его казнь покажет, что идти против Сейма глупо, опасно и бессмысленно. А нам пора возвращаться, сейчас начнется Снос. Нам оставаться здесь больше ни к чему.

Аарон Селестайн и Фрэнк, торопясь, уходят. Я выжидаю несколько минут. И с трудом вникаю, что Люк жив. Он жив! Я так рада. Так счастлива, что не могу найти верных слов, чтобы передать это волнительное чувство. И к тому же он в относительной безопасности. Ну, почти в относительной безопасности, если не учитывать, что его планируют казнить. Но он умный и проворный, он сможет незаметно убежать, я в это верю. Он ведь бесследно удрал из Департамента-2, когда его арестовали, и в этот раз сможет. Он найдет способ, я это знаю.

И мне надо побыстрее уходить. Тянусь к крышке, подпрыгиваю раз и еще. Только с третьей попытки мне удается ее сдвинуть. Хватаюсь за край пола и подтягиваюсь. Вылезаю. На деревянном полу, среди остатков еды, лежат два окоченевших мертвых изгоя. И когда их убили? В каждого во лбу зияет дырка от пули, из которой змейкой вытекает кровь.

Вместо того, чтобы бежать прочь от Пункта А к отверстию в Дуге, я поднимаюсь на крышу Дома правосудия. Все ровно мне не улизнуть на ничейную территорию за Дугой по одной простой причине: я не успею к ней дойти. Бомбы застанут меня среди поросшего сорняками поля, где негде укрыться. Впрочем, для меня куда важнее знать, что Люк жив. И то, что я вот-вот умру, для меня всего лишь не стоящий внимания пустяк — рано или поздно это бы случилось. К тому же, я узнала то, подтверждение чему искала всю жизнь: за Дугой есть жизнь, и мир не уничтожен. Моя душа спокойна.

Выйдя на запущенную крышу трехэтажного здания, смотрю на пустынное бледно-серое рассветное небо. Солнце лениво поднимается, мало-помалу прогревая воздух. Вздымается легкий ветерок, лаская утренней прохладой кожу. Никогда еще в Котле не было настолько тихо, даже в такую рань. Смотрю на полуразваленное здание администрации. Кажется, Хемстворд говорил, что его ничто не разрушит, наверно, он один из немногих, кто был отъявленным жизнелюбом и верил в лучшее. Площадь Свободы устелена дымящим пеплом и усеянная, как земля плодами, многочисленными трупами.

Высоко в небе увеличивающимися точками надвигаются больше десятка планолетов. Затаиваю дыхание, сердце щемит, а ноги, обмякая, подкашиваются. Сейчас полетят бомбы, которые начисто сотрут Котел. Надеюсь, мятежники все же прорубили стены, и большая часть населения разошлась по соседним округам. Планолеты молниеносно проносятся над Департаментом-9, оставляя за собой белые дымчатые полоски, и исчезают. Но, почему они не выпустили бомбы? Неужели Снос отменили?

Сощурившись, продолжаю всматриваться в окрашивающееся небо. Аарон Селестайн ни за что не поменяет своего решения, и не стоит думать, будто Котлу дали второй шанс на существование.

Из стороны давно завалившихся домов, когда-то предназначавшихся для семей рабочих, едва слышно доносится бурный клекот и гвалт. Не на шутку встревожившись, присматриваюсь: люди, возможно, целыми семьями, вышли из своих лачуг. Наверно, они услышали шум планолетов, и им стало любопытно, что происходит. Но их уйма как много. Значит, стены не прорубили, и никто не покинул Котел? И почти восемь тысяч населения погибнут прямо сейчас? У меня холодок скользит по спине. Пока еще не поздно необходимо направить всех к отверстию в Дуге! Кто-то все же спасется.

Кидаюсь к уводящей вниз лестнице. И преодолев пару метров, вдруг замечаю, стремительно опускающиеся, заслоняющие небо точно полотном, пестрые бело-серые облака. Приглядываюсь к маленькому пушистому воздушному шарику, опустившемуся ниже всех. Да это одуванчик! Я широко и ребячески улыбаюсь. На Котел скинули армию одуванчиков!

Незначительный порыв ветра уносит одуванчик в тот момент, когда он должен был опуститься на мою ладонь. Резко обостряющееся внутренне чутье, подсказывает мне убегать сломя голову и неважно куда. Ведь, кто бы мог подумать, что милые сердцу цветки — разрушительное творение, опасный плод работы технических лабораторий Богема, — бомбы.

Подбегаю к лестнице. Одуванчик витает в воздухе, и садится на крышу.

Мощная волна небывало сильного взрыва поднимает и отбрасывает меня за обветшалый край крыши Дома правосудия. После короткого падения, ударяюсь о твердую почву. Мир в глазах расплывается и тускнеет, в ногах и руках усиливается слабость, наваливается непреодолимая усталость.

Между звуками взрывом различаю душераздирающие, панические крики. Слышу, как рушатся здания. Земля дрожит. Мне хочется спать, думаю, я умираю. Глаза мимо воли закрываются, когда две стены падают прямо на меня, заслоняя собою серо-голубое небо. Наступает кромешная темнота.

Content

Хардли Хавелок
РЕНЕГАТ

Часть 1. СЕГРЕГАЦИЯ

Глава 1. Серая зона

Глава 2. Поезд-беглец

Глава 3. Второе испытание

Глава 4. Всходы

Глава 5. Вольноотпущенные

Глава 6. Притягательный

Глава 7. Ода сну

Глава 8. Пробное погружение

Глава 9. Очистка

Глава 10. Клетка

Глава 11. Сезон охоты объявляется открытым!

Глава 12. Сожжение

Глава 13. Жатва

Часть 2. КОНТРОЛЬ

Глава 14. Внедрение идеи

Глава 15. Заражение ума

Часть 3. ДАВЛЕНИЕ

Глава 16. Бунт!

Глава 17. Котел

Глава 18. Зачистка