Брайан Эвенсон

Тело

Брайан Эвенсон возглавляет программу изящной словесности в университете Брауна. Его перу принадлежат семь книг, среди них «Дрожащий нож» (награждённый премией Международной гильдии хоррора как лучший сборник рассказов) и «Братство увечий». Его последний роман «Поднятый занавес» (2006) отмечен премиями Эдгара и МГХ. В начале 2009 года издательство «Андерленд Пресс» выпустило его роман «Последние Дни».

I

ТЕЛО

Меня частным образом перевели в Исправительное учреждение и приют для своевольных тел Святого Себастьяна, где я прохожу подгонку к новому разуму, да и телу тоже. Считается, что виновники моих бед — своевольное тело и полное отсутствие навыков управления им. А поскольку моё тело не из тех, которые легко уживаются с миром, то решено было начать с самого начала.

«Тело, — говорит брат Йохансен, — это не просто насыщенная кровью плоть, покрывающая кости, нет, это то, как мы скользим и просачиваемся сквозь мир». Если другие текут по нему легко, словно вода, то я закупориваю его, как пробка бутылку. И единственный для меня способ вырваться из узкой горловины — разорвать её. «Кровь и плоть изменить нельзя, — говорит мне брат Йохансен, — зато можно изменить пути, которыми они следуют в мире».

«Есть способ изменить и плоть, и кровь, — шепчет Скармус, — или уничтожить их, как тебе хорошо известно, милый мальчик». Уже поздно, полночь, и я лежу, привязанный к плите. Я не знаю, как отвечать на это. Его пальцы перебирают мои волосы. В темноте я слышу угрюмую улыбку в его голосе. «Ты слышишь то, что другие видят, — говорит мне брат Йохансен, — и это ещё один знак твоей болезни».

Верно то, что, как говорит Скармус, я достиг мастерства в уничтожении плоти, рассекая её на куски и составляя из них новые существа и формы с целью превратить страдания моего своевольного тела в удовольствие. Говоря словами братьев, я не выношу иных сношений, кроме как с мёртвыми. Я знаю, что пройдёт немного времени, и я снова избавлюсь от страданий, превратив ещё одно тело в облепленный мухами почерневший обрубок. Они этого не знают, хотя, конечно, подозревают. Для них я лишь новобранец в учреждении святого Себастьяна, выполняющий все предписания на пути к новому, более чистому телу.

Четыре здания, четыре остановки, четыре двери. Прежде чем мне позволят войти в одну из них, я должен отсалютовать трём другим. Косяку, притолоке, другому косяку, сначала правой перчаткой, потом левой, после чего моё тело должно совершить крутой поворот и широким шагом направиться к следующей двери.

Со мной Скармус в качестве моего персонального демона, которому братья приказали следить за тем, чтобы я выполнял все предписания относительно жестов: чтобы я салютовал дверям определённым образом и порядком, чтобы я двигался так, как им хочется. Он должен мне мешать и прерывать меня. Каждое движение должно даваться мне с усилием, поскольку братья верят, что мой ум, сталкиваясь с этими усилиями, должен будет заняться конструированием нового тела.

По какой-то причине, которую мне никто не объяснял, интервал между движениями должен составлять пять секунд, не больше, не меньше. Я должен правильно отсчитывать секунды, пока Скармус отвлекает меня толчками и голосом. Когда я ошибаюсь в движении или не выдерживаю интервал, меня принуждают начинать сначала. Если у меня не получается и во второй раз, Скармусу позволено затянуть скрывающий мой рот клапан так туго, что мне становится почти нечем дышать, и я медленно теряю сознание.

Я не знаю, в чём смысл того, что Скармус нашёптывает мне по ночам — то ли это его мнение, то ли часть плана, разработанного для меня братьями. Я стараюсь не реагировать на его слова и поступки, стараюсь, насколько это возможно, не обращать на него внимания и тем самым притупить его бдительность. Дважды, невзирая на обшитые мягкой тканью кандалы, которыми я скован по рукам и ногам, несмотря на проволочное устройство, удерживающее мою нижнюю челюсть, я избивал Скармуса до бесчувствия. Конечно, я убил бы его и, невзирая на оковы, вступил в сношения с тем, что от него осталось, если бы не стремительное вмешательство братьев.

Итак, четыре двери, в следующем порядке: Жизнь, Наставление, Ограничение, Воскресение. Я входил в каждую из них, кроме Воскресения. К нему, по мнению брата Йохансена, я пока не готов.

Жизнь: я лежу, ремни стягивают мне грудь, запястья, лодыжки, шею. Маска снята и отложена в сторону, свет выключен. Мне разрешают поспать, если бормотание Скармуса даст мне забыться.

В какой-то миг вспыхивает свет. Между проволок, стягивающих мой рот, просовывается трубка, и меня кормят.

Входит брат Йохансен, намордник ослабляют, на миг мне позволено выражаться беспрепятственно.

— Как дела, брат? — спрашивает брат Йохансен. — Обретаешь новое тело в старой коже?

— У меня новое тело, — говорю я ему. — Я полностью изменился. Я отказался от зла и стал совершенно нормальным парнем.

Он качает головой, тонко улыбается.

— Думаешь, я так легковерен? — спрашивает он. По его знаку намордник затягивают, маску надевают снова.

«Ты должен научиться обманывать его, — шепчет Скармус. — Ты должен овладеть искусством лжи».

Затем мы встаём, выходим наружу и идём. Экраны, гири и перчатки, каждый день немного отличающиеся от прежних. Ограничения, неизменные тычки и противодействие Скармуса на каждом шагу. Моё тело всё время ломит и болит, меня шатает.

Скармус у меня за спиной, на полшага позади. За ним, невидимый для меня, присутствует брат Йохансен, с ним другие братья. Я центр мира, единственная цель которого — вращаться вокруг меня.

Наставление: я должен слушать брата Йохансена, Скармус по-прежнему шепчет мне в ухо. «Своевольное должно быть исправлено, тело должно уступить место другому», — молится брат Йохансен. Мне говорят, что я все годы жизни своей блуждаю во тьме своего несовершенного тела. И только братья могут вывести меня к свету.

«Тебя нельзя выводить на так называемый свет, — шепчет Скармус. — Ты этого не переживёшь. Для тебя не существует так называемого света, для тебя есть лишь так называемая тьма».

Я не могу понять роль Скармуса. Похоже, что он задался целью сводить на нет все усилия брата Йохансена. Вместе они как будто стремятся разорвать меня на части.

«Красота мира, — говорит в этот момент брат Йохансен, — объективна, имперсональна. Для тела вроде того, в ношении которого ты ещё упорствуешь, это личная обида. Афронт. Ты должен обрести тело, которое будет жить вместе с красотой, а не вопреки ей».

«Существует только вопреки», — утверждает Скармус.

Ограничение: когда я невнимателен, непослушен, следую советам Скармуса, а не доброго брата, когда не исполняю заданий и движений. Маска затягивается и едва ли не душит, специальные клапаны закрывают мне глаза, уши и нос, руки скованы цепью и вздёрнуты над головой. Резиновый костюм расстёгивается на спине, расходится, целый спектр ощущений вливается в него или сквозь него при помощи устройств, которых я не вижу. В какой-то момент пот начинает течь по моей спине, или, точнее, по крови и рубцам.

Всё вертится вокруг моего незнания. Я не могу сказать, что чувствую — удовольствие или боль, их так легко перепутать, находясь на искусственном удалении от собственной плоти. Глухие удары долетают до моих заблокированных ушей словно издалека, ощущения сначала вспышками пересекают мозг, потом притупляются, кожаная маска пахнет сыростью.

— Как поживаешь, брат? — спрашивает брат Йохансен. — Обрёл новое тело?

— Новое тело у меня есть, дорогой брат, — говорю я. И натягиваю ремни. — Я изменился.

Его палец медленно качается надо мной вперёд и назад.

— Вижу, ты принимаешь меня за глупца, — говорит он.

Короткий промельк через все пункты, день укладывается в одно мгновение, мой разум отделяется от тела, и гаснет свет. Я чувствую пальцы в своих волосах.

«Ничему из этого нельзя верить, — говорит Скармус. — Не позволяй им отнять у тебя то, что ты есть».

Косяк, притолока, косяк, — правой. Косяк, притолока, косяк, — левой. Каждый взмах рукавицы — замаскированный удар.

Медленный поворот, нога поднимается. Мы ковыляем к следующей двери, Скармус льнёт к моей ноге.

— Ты ещё не готов для Воскресения, — говорит брат Йохансен, доброжелательно склоняясь надо мной.

«Ты никогда не будешь готов», — шепчет Скармус.

Цепи натягиваются. Я чувствую, как мне оголяют спину. Сквозь тьму моей маски проникает тонкий лучик света.

Я открываю рот, чтобы заговорить. Они уже освобождают мою челюсть.

Я вспоминаю разрушенные тела и себя, обливающегося потом над ними, но как я разделял их на части, не помню.

Я не похож ни на кого в мире.

Он улыбается и ждёт, когда я заговорю. Я закрываю глаза. Он оттягивает мне веки и ждёт, ждёт. Наконец отпускает их и стягивает намордник так сильно, что начинают скрипеть и болеть зубы.

Скармус на миг оказывается впереди меня, и я чувствую, что моё тело снова стало моим. Он спотыкается, я руками в рукавицах хватаю его за голову, сдавливаю её и ударяю по ней своей головой в маске, одновременно вздёргивая его в воздух, чтобы потом опустить его черепом на своё колено в мягком наколеннике. Если бы не стесняющие меня оковы и подушки, он был бы мёртв. А так это похоже на неловкую возню.

Я пытаюсь повернуть его голову в сторону так, чтобы раздался резкий щелчок, но мои рукавицы слегка пружинят, и его шея кряхтит, но не ломается. Тут возникает сумятица тел, Скармуса оттаскивают, чьи-то руки прижимают меня к полу, срывают маску, пригибают голову вниз. Я вижу мгновенный проблеск длинной иглы, чувствую, как она впивается в мой череп, прямо над глазом.

— Ещё один дюйм, — говорит брат Йохансен. — Простой поворот запястья, брат, и ты уже не будешь иметь отношения ни к какому телу. Ты это выбираешь?

Движением глаз я показываю, что нет, чувствую нажатие иглы.

— Ты хочешь сказать, что мы потратили время впустую? — Он смотрит на меня долгим, лишённым выражения взглядом, игла продолжает давить, красная капля возникает в поле моего зрения.

— Слишком поздно для полного выздоровления, — говорит брат Йохансен. — Твоё тело закоснело в своих привычках. Мы можем изменить его путь, но лишь слегка.

Одно движение брата Йохансена, и я чувствую, как выскальзывает из меня игла, вижу, как она выбрызгивает кровь, убираясь. Рядом лежит Скармус, нижняя часть его лица вся в синих и чёрных пятнах. В кои-то веки он молчит.

— Значит, Воскресение, — говорит брат Йохансен, пока кровь стекает мне в глаз. — Это всё, что мы можем сделать. Да простит нас Господь.

II

ТУФЛЯ

За те несколько секунд, на которые моё лицо освобождается от маски, я успеваю заметить в полированном потолке Жизни, что плоть над моим глазом почернела и распухла и стала похожа на второй глаз. В настоящем глазу всё плывёт и мутится. Несколько пробуждений спустя зрение в нём пропадает совсем, и на его месте начинает раскрываться огромный кулак смерти.

Мне дают обезболивающее, освобождают глазницу от глаза, откачивают гной и ошпаривают пустую глазницу начисто. Накачанный морфином Скармус что-то бубнит, его челюсть подвязана, и слов не разобрать.

«Я был прав», — вот что он хочет сказать, — я был прав во всём».

Он больше не пытается чинить мне препятствий, разве что словно нехотя. Мне разрешают свободно прикасаться к каждой двери, и наконец, опутанный цепями и проволокой, я вхожу в Воскресение.

Это простое помещение, комната, посреди которой горит низкий свет. Брат Йохансен уже там, ждёт, вытянувшись по стойке «смирно», в расшитом парчовом одеянии вместо обычной одежды.

Меня сажают. Фиксируют ремнями, голову закрепляют специальной скобой, которая заставляет меня смотреть на него.

— Вот начальные термины Воскресения, — говорит он. — Верхний подъём.

Дырочка.

Наконечник шнурка.

Ремешок.

Передок.

Он поднимает предмет, скрытый в его ладони. Подносит его к свету.

— Видишь здесь изгиб? — спрашивает брат Йохансен несколько сессий спустя, проводя пальцем вдоль бока. — Напряги воображение. Что оно тебе подсказывает?

«Они пытаются тебя изменить», — шепчет Скармус.

— На теле женщины, брат. Что он напоминает?

Он подносит предмет ближе, оглаживает его, держит прямо перед моим носом, описывает малейшие оттенки и складочки. Когда я закрываю глаза, брат Йохансен велит Скармусу открыть их, оба, отсутствующий и целый. Он касается туфли, ласкает её, шепчет, держа её у самого рта, так что она то запотевает от его дыхания, то снова начинает блестеть, переливаться в странном свете, будто грозя превратиться во что-то иное.

«Задник, шепчет он».

Отворот.

Пятка.

Каблук.

Когда я просыпаюсь, он уже здесь, склоняется надо мной, моя челюсть уже разомкнута.

— Принимаешь ли ты плоды своей новой веры? — спрашивает он.

— Что? — говорю я.

— Что? — отвечает он. Встаёт и отходит прочь. — Что? — повторяет он. — Что?

— Горло, — говорит кто-то за моей спиной.

— Язык, — говорит кто-то.

Он приглушает главный свет и исчезает где-то за моей спиной. Появляется квадрат света в мой рост высотой и падает передо мной на стену.

«Ты попал, — говорит Скармус. — Назад пути нет».

Светлый квадрат темнеет, сменяется изображением передней части женской туфельки, в низком вырезе передка виден промежуток между первым и вторым пальцами. Картинка исчезает, и появляется новая: мертвенно-бледная плоть, вырез платья, плавный изгиб женского тела.

«Сходство, может, и есть, — говорит Скармус. — Но чисто поверхностное».

Образы мелькают туда и сюда и скоро начинают сменять друг друга с такой быстротой, что уже нельзя понять, где кончается один и начинается второй.

— Грудь, — говорит кто-то. -

Ложбинка.

Коробка.

Позади меня что-то лязгает, световой квадрат пульсирует, а потом туфелька тает, меняет ракурс и превращается в женщину. Потом снова появляется туфелька, другая её часть, и снова фрагмент женского тела. Лязг, яркие пылинки танцуют в луче.

Грудь женщины, грудь туфли, ступня женщины, ступня туфли, плечо и шея женщины, плечо и шея туфли, ложбинка, ложбинка, бедро, бедро, коробка, коробка, пятка, пятка, шов, шов и всё сначала.

Скармус шепчет похабщину мне в ухо.

Фильм прокручивается с удвоенной скоростью и вновь — по кольцу. Здоровым глазом я вижу разобранную на части туфлю, незрячим — женщину. В какой-то момент разница между ними перестаёт существовать.

Подошва.

Я ощущаю его пальцы в моих волосах. Проверяю свои оковы, они держат крепко.

«Каждая туфля была когда-то женщиной, — говорит он. — Туфля — это женщина в новом теле. Для твоих целей разницы между ними никакой».

— Шов, — шепчет он. — Коробка.

Когда я открываю глаз, надо мной маятником колеблется туда-сюда вспышка золотого света. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Давления намордника я не чувствую, но челюсть не двигается.

Всё ещё раздается голос брата Йохансена, спокойный, медленный и властный; сам брат невидим, за исключением бледной руки, которая парит над золотым светом, словно отделённая от тела. Скармуса не видно и не слышно.

Ритм его слов меняется, замедляясь в такт золотистому качанию.

— Раз, — произносит он. — Два. Тр…

В последнее время я испытываю неуверенность касательно того, кто я, когда и где нахожусь. Я становлюсь чужим себе, словно выброшенным из собственного тела.

Я слышу звук, похожий на треск ломающейся кости.

Я снова в Воскресении, хотя и не знаю, как туда попал. С моих рук сняты все оковы и ограничители, а в ладони у меня лежит то, ради чего я здесь.

Я стою неподвижно, держу его в руках, рассматриваю. Я начинаю медленно ласкать его, моё сердце бьётся всё сильнее, и, наконец, я чувствую, как чьи-то пальцы вцепляются в меня, предмет выпадает из моих рук, и я рыдаю в замкнутое пространство маски.

Ротовой клапан затягивается, и я чувствую, как дыхание медленно покидает меня. Разделительные перегородки закрепляются между моими пальцами. Брат Йохансен подходит ко мне так близко, что я могу разглядеть его сквозь прорези в маске. Он улыбается. Подняв предмет, он держит его на одном пальце, так что тот покачивается совсем близко от моего лица.

— Дорогой брат, — говорит он, наклоняясь вперёд, когда у меня кончается воздух. — Добро пожаловать в паству.

Сдерживая меня, чтобы я не шевелился, они снимают с меня все приспособления, одно за другим, пока я, голый и дрожащий, не остаюсь лежать на полу — совершенно потерянный в отсутствие пота и запаха резины, кожи и проводов. Меня несут куда-то за руки и за ноги, швыряют. Момент удара об пол я переживаю как самое совершенное и неприкрытое из всех ощущений, испытанных мною когда-нибудь.

Поднимаясь, с трудом приходя в себя, я слышу стук закрывающейся двери.

Я едва могу сделать шаг, земля уходит у меня из-под ног.

Я в Воскресении, я это знаю. Посреди комнаты, в косом луче света, я вижу женщину из красной лакированной кожи, с низким вырезом, атласным исподом, без дырочек, шнурков и ремешков, около двенадцати дюймов от каблука до кончика носка. Она очаровательна, у неё безукоризненный подъём, острые шпильки каблуков, удлинённый треугольный вырез.

Я иду к ней. Протягиваю руки, беру её, касаюсь ею своей отвыкшей от свободы кожи.

После случается то, что я не могу объяснить. У меня вдруг начинает кружиться голова, а когда я прихожу в себя, её уже нет, повсюду разбросаны узкие полоски кожи, дерева и металла, каблук оторван и лежит сам по себе. И, как обычно, на меня накатывают жалость и стыд.

Обернувшись, я вижу брата Йохансена и Скармуса, которые, как два заговорщика, стоят у двери. Я поднимаю плечи, пытаюсь что-то сказать. Тут дверь открывается, и все братья наваливаются на меня разом, валят на пол, сковывают.

Каждый день меня раздевают догола и оставляют наедине с ней. Брат Йохансен говорит, что я могу быть с ней до тех пор, пока не разорву её снова.

Я, как могу, сопротивляюсь. Разговариваю с ней. Какое-то время старательно избегаю прикосновений. А если трогаю её, то лишь слегка, чтобы повернуть по-другому, увидеть иначе. Я позволяю желанию медленно нарастать, но всё равно под конец оказываюсь на полу, обессиленный, а её куски окружают меня со всех сторон.

И всё же она день за днём возвращается, всё та же, бархатистая снаружи, шёлковая внутри. Я уничтожаю её, а она возвращается. В этом и заключается Воскресение.

«Так и надо, — говорит Скармус. — Ломай эту штуку и дальше».

Штуку? Я в недоумении.

Плёнку заедает. Я вижу, как образ темнеет, прорастает чернотой и рассеивается в свете. Не один я разрушаю.

Я уже не знаю, кто я и чего хочу.

Я продолжаю ломать её. Я не изменился, моё тело так же своевольно, как прежде. И всё же они мной довольны. Я ничего не понимаю.

И вот меня снова раздевают и швыряют в комнату, как будто на съедение львам. Однако на этот раз вместо женщины внутри оказывается любопытное существо, странное, одного размера со мной, похожее на меня, только не мужчина. Существо гримасничает, поправляет волосы. Всё это странно знакомо.

— Это проверка твоего тела, — говорит брат Йохансен. — Смотри, не подведи нас.

Я не знаю, чего от меня ждут. Медленно приближаюсь. Существо не двигается, оно спокойно, не напряжено. Оно бормочет какие-то слова, которых я не понимаю.

Грудь, горло, задняя часть. Внезапно я вижу, что внутри существа прячется женщина, сияющая кожа и атлас угадываются за волосами, зубами, лицом.

Через кожу существа я ощупываю её вырез, трогаю пальцами шов. За этим обличьем её от меня не спрячут. Я знаю, что через миг я стряхну с неё эту скорлупу, и она превратится в полоски кожи, я разорву её пополам, вырву ей горло, и она перестанет существовать.

Content

Брайан Эвенсон
Тело

I ТЕЛО

II ТУФЛЯ