Книга магов

антология

«Там чудеса…»

Магия. Волшебство. Чудо.

Чувствуете музыку этих слов? Предвкушение небывалого? Дыхание иных миров, загадочных и притягательных, зов приключений и подвигов? Или, быть может, до вас долетает эхо грозного заклятия и перед глазами встают силуэты сказочных существ, каких не увидеть ни в ближайшем зоопарке, ни в передачах телеканала «Animal Project»? Вам по вкусу мрачные тайны, путь к которым лежит сквозь шевелящийся мрак, где прячутся жуткие создания, не имеющие названия ни на одном из языков человеческих? Или вы считаете, что в поисках мистики совсем не обязательно отправляться за тридевять земель? Ведь чудо, как и чудовище, может подстерегать нас за ближайшим углом, здесь и сейчас!

В таком случае эта книга — для вас! Смело открывайте ее, как дверь незнакомого дома, — и входите. Не бойтесь — вас встретят с радостью. Только толкните дверь как следует и не пугайтесь, если она отзовется таинственным скрипом. Вы ведь за тайнами и пришли, верно? За вымыслом и фантазией? — но не удивляйтесь, если фантазия вдруг окажется реалистичнее и зримее, чем вы могли ожидать.

Впрочем, удивляйтесь на здоровье! Умение удивляться — это прекрасно!

Любая художественная книга по большому счету — фантастика. Раскаявшийся киллер встает на защиту намеченной жертвы, прекрасный олигарх влюбляется в золушку-домработницу, неистребимый спецназовец крошит врагов «в капусту», доблестные разведчики борются с подлыми шпионами, благородные бандиты и честные политики соревнуются в добрых поступках — разве это меньшая фантастика, нежели маги, драконы и призраки? Писатель-фантаст, пожалуй, даже более честен с читателем: он не пытается выдать плоды своего воображения за реальность. Он создает свой, новый мир либо изменяет уже существующий при помощи магии Слова.

Именно магия Слова тысячи лет будоражит умы и воспламеняет сердца, побуждая мечтать и желать странного. Слово лежало в начале творения мира. И писатель, уподобляясь Творцу, тоже создает словом миры — пускай всего лишь на бумаге.

Здесь вы не найдете суперменов, которым нипочем Армагеддон, всемогущих магов, движением мизинца повелевающих бурей; мудрецов, знающих все тайны Мироздания, и ловкачей, которые выходят сухими из любой передряги. На этих страницах вас встретят живые люди — такие же, как мы с вами. Да, иные владеют древним искусством магии. Да, кое-кто вступает в схватку с жуткими исчадиями; а для третьих сверхъестественное — привычка и будни. Но их раны кровоточат, они испытывают боль и страх, любят и ненавидят, радуются случайной удаче и мечтают о несбыточном. Дружба и здесь остается дружбой, а предательство так же отвратительно, как в реальной жизни. И когда герой жертвует собой ради других, к горлу подкатывает комок и сердце на краткий миг дает сбой.

Книга Магов, волшебников слова. Фэнтези? Мистика? Городская сказка? Магический реализм? Сюрреалистическая проза? Притчи? Героика? Ирония? Приключения? Истории о любви и ненависти? Все это — и многое другое.

Переверните страницу — и увидите сами…

Дмитрий Громов и Олег Ладыженский

Генри Лайон Олди

Скорлупарь

Победа над собой — банальность, замусоленная тысячей языков. Монета, стершаяся от долгого хождения в легендах и притчах, наставлениях и моралите. Сколько ни тверди на перекрестках о величии такой победы, она не станет для людей привлекательней. Тысячи целей, куда более внятных, заслонят бедную замарашку, оттеснят в сторону и будут правы.

«Я» — не лучшая мишень для триумфальной стрелы.

Победиться — глагол, которого не существует в нашей речи. Нет глагола, значит, нет и действия? Иногда я счастлив, догадываясь, что наша речь несовершенна; иногда радуюсь, зная, что где-то кто-то все-таки, несмотря ни на что, побеждается; иногда просто молчу.

Из записей Нихона Седовласца

— Кто первым произвел вылущение глаза?

Лейб-малефактор Серафим Нексус отличался замечательной игривостью ума. Он умел и, главное, любил задавать вопросы, превращавшие собеседников в коллекцию соляных столбов. К счастью, Андреа Мускулюс за последнее время привык к манерам неугомонного старца.

— Джордах Барташ, придворный окулист курфюрста Бонифация Удалого. Операция подробно описана в учебнике «Ophthalmodouleia, das ist Augendienst». Издание иллюстрировано гравюрами Эгидия Сандлера, раскрашенными вручную.

Про гравюры он добавил с нескрываемой гордостью. Знай, мол, наших! — все изучили, от корки до корки…

— Молодец, отрок! Кто в науках прилежен, тому порча — летний дождик. А кто же, позвольте спросить, первым произвел вылущение третьего глаза?

— Вы, сударь.

— Я? Ну да, конечно, я… Когда?

— Сорок пять лет тому назад.

— Ах, золотое времечко! И мы были юны, нас тешили струны!.. — Нексус затянул древний, давно забытый романс, но быстро понял, что сегодня он не в голосе. — Из каких источников почерпнуты сведенья, отрок?

— Из устного рассказа моего куратора-наставника, Просперо Кольрауна.

Балкончик, на котором они сидели, был тесноват. Крохотный столик, две табуретки, витая решетка с перильцами, плющ по стене — оба мага напоминали чету канареек в клетке. Внизу, на грядках с зеленью, копошилась хозяйка дома — милая старушка, одна из трех сорентийских кликуш. Ее чепец, словно бабочка-хлопотунья, порхал над укропом и базиликом.

За вишней, с упорством, достойным лучшего применения, кувыркался и крутил сальто убогий внук хозяйки. Для циркового акробата его потуги выглядели не ахти; для любителя — вполне сносно. Большинство несчастных, кто от рождения скорбен рассудком (а скорлупари — в особенности), отличаются завидным здоровьем. Крепкие, сильные, они рано созревают, много едят и живут долго, если кто-то о них заботится. Вот и этот паренек телесной крепостью удался на славу. Кульбит за кульбитом — со скучным, равнодушным, механическим постоянством, надвинув на уши колпак, расшитый по краю бисером…

От его гимнастики зрителей клонило в сон.

— У твоего Просперо молоко на губах не обсохло, когда я вылущил злокачественный третий глаз Иосифу Бренну! Что он может помнить? Ничего, и даже меньше. — Лейб-малефактор с удовольствием почесал кончик носа: старец любил хвастаться возрастом. — Небось, все переврал, болтунишка!

Назвать Кольрауна, боевого мага трона, болтунишкой мог позволить себе не каждый. Мускулюс на всякий случай огляделся. Нет, громы и молнии запаздывали.

— А тебя, отрок, в ту пору еще и на свете не было. Иосиф Бренн, эксперт Коллегиума Волхвования, тихий, добродушный, безобидный сударь… Вечный Странник, за что караешь? Живет человек, и вдруг его mal occhio, дурной глазик самого великолепного свойства — кстати, «вороний баньши», как у тебя, отрок! — скоропостижно перерождается в «прободную язву»! «Мановорот» по классификации Нексуса-Кухеля, — с должным подобострастием уточнил Мускулюс, тайком делая отводящие пассы.

Старец, живи он вечно, умел предаваться воспоминаниям. «Вороний баньши, как у тебя! — скоропостижно перерождается…» Очень хотелось трижды сплюнуть через левое плечо. Но такой открытый знак недоверия лейб-малефактор мог расценить как обиду.

Обижать начальство — себе дороже.

— Именно «мановорот»! Срабатывая, «прободная язва» сосет ману из всех доступных слоев носителя. Бренн чуть с ума не сошел, пока я готовился к операции. Держать эту заразу в узде, не позволить ей приоткрыться даже на йоту… Бедняга исхудал, начал заговариваться; думал наложить на себя руки. После операции он уехал в горы: отшельничать…

— В вашей практике еще случались «мановороты»?

— Нет. И надеюсь, что не случатся, — я старенький, долго не проживу. Скоро, отрок, скоро оставлю вас, молодых, гулять на воле! Хлебнете счастьица без дедушки Серафима…

У ворот по эту сторону забора скучал кудлатый пес. Бесстыдно задрав ногу, он с наслаждением чесался и гремел цепью. По ту сторону забора, на скамейке, в унисон псу скучали два стражника. Прислонив к забору алебарды, они обсуждали достоинства Толстухи Баськи. Судя по деталям, достоинства заслуживали отдельной баллады.

Стражники тоже чесались: блоха, она всякого грызет.

— Дать бы им по башке, — мечтательно сказал Андреа Мускулюс. — Держу пари, я обошелся бы нашими табуретами. Прямо отсюда, с балкона. У меня большой опыт применения табуретов в критических ситуациях. Дивная картина: олухи валяются без чувств, ворота открыты, мы покидаем гостеприимный Сорент, гори он синим пламенем…

Лейб-малефактор слушал этот монолог, улыбаясь. Зубы старца чудесно сохранились. Казалось, с годами их стало даже больше, чем положено человеку, пускай он — маг высшей квалификации, кавалер «Вредителя Божьей Милостью» с розами и бантами.

Пристрастие «отрока» к грубым методам нравилось Нексусу.

— Ну зачем же табуретками?..

Старец взял булочку, выдрав из румяного бочка щепоть мякиша. Андреа жадно следил за его действиями. Нечасто доводится видеть лейб-малефактора в красе, так сказать, и силе! Сплюнув в ладонь, Нексус слепил из мякиша колбаску, ничем не напоминающую традиционную «куклу». Но едва он сунул край колбаски в чашку с чаем, заваренным из свежей мяты, — стражник внизу с беспокойством заворочался.

— Жарковато, — сказал он напарнику. — В пот бросило…

— Угу…

Ветер толкнул крайнюю алебарду. Оружие качнулось, накренилось и упало, изрядно стукнув хозяина древком по шлему. Пес бросил чесаться и залаял басом — собаки первыми чуют неладное. — Ить, зараза!

Вздохнув, старец бросил колбаску в рот и съел без видимых для стражника последствий. Он плямкал, чавкал; струйка слюны текла из уголка рта на подбородок. Для постороннего — неопрятность человека, зажившегося на свете. Для Мускулюса — ликвидация зловредной направленности манопотока.

Для стражника — большая удача.

— Нельзя, — с сожалением подвел итог Нексус, запивая колбаску чаем. — Сбежать можно, да нельзя. Герцог Сорентийский, возлюби его Нижняя Мама, только этого и ждет. Ударились в бега? — значит, виновны. Без суда и следствия. Отрок, тебе это не кажется смешным: Серафим Нексус, лейб-малефактор Реттии, и Андреа Мускулюс, действительный член лейб-малефициума, — под домашним арестом?

— Не кажется, — ответил честный Мускулюс.

— Вот и мне не кажется… Ладно, вернемся к Высокой Науке. Как называл третий глаз Винченцо Лонхард?

— Мозговой железой.

— Еще?

— Камерой здравого смысла.

— Символ третьего глаза?

— Белый треугольник в желтом круге. По кромке круга — синее кольцо.

— И два лазурных лепестка. Окраска лепестков у «вороньего баньши»?

— Иссиня-черная.

— У «адского вещуна»?

— Фиолетовая.

— Способ отвратить воздействие «вещуна»?

— «Коза» из двух пальцев, направленная в землю. Серьга из бирюзы. Фаллические амулеты. Размер имеет значение: отвратная сила прямо пропорциональна…

— Отлично!

Похвала не обрадовала Мускулюса. В другой раз от восторга прыгал бы, а тут лишь кивнул и опять насупил брови. Вынуж-

денное бездействие доводило малефика до белого каления. Он сам себе напоминал злополучный белый треугольник в желтом круге — еще чуть-чуть, и начнем глазить направо-налево.

А ведь как безобидно все начиналось…

Совсем недавно, или поедем-ка, отрок, трудиться…

«В старом хитреце умер гений-лицедей, — думал Мускулюс, поддерживая Серафима под локоток, а в другой, свободной руке неся саквояж Нексуса. Содержимое саквояжа глухо звякало в такт размышлениям. — Ножками шаркает, горлышком сипит; изо всех щелей песок сыплется! А песочек-то, братцы, зыбучий, чмокнет — и прости-прощай…»

К счастью, искусством тайного чтения мыслей лейб-малефактор, при всех его талантах, не владел. Думать в присутствии начальства Андреа мог любую крамолу. Лишь бы на лице ничего не отразилось: физиогномистом Серафим слыл отменным.

Холл ратуши, где царил сумрак, встретил их благословенной прохладой. На лбу Мускулюса запоздало выступила испарина. Малефик с шумом выдохнул, чем разбудил служащего магистрата, прикорнувшего за конторкой.

— Доброго денечка, судари маги!

— И вам того же, — прогудел Андреа.

Нексус зашамкал что-то невнятное, но доброжелательное.

— Снова к трудам праведным?

— А куда денешься? — Мускулюс пожал широченными плечами. — Служба.

— Да уж понимаем… Вечный Странник в помощь! Стряпчий вас ждет.

— Благодарствуем, сынок. — Лейб-малефактор часто-часто заморгал, а там и прослезился от наплыва чувств. — Ох, молодежь растет, не сглазить бы…

Ведя Серафима к лестнице в дальнем конце холла, Андреа пришел к выводу, что все малефики — лицедеи. И сам он со стороны смотрится туповатым здоровяком, лишь по нелепой случайности угодившим в члены лейб-малефициума.

Маска приросла давно и прочно.

«Маг-вредитель с виду мухи не обидит. Помни, приятель: вы не дома, а в гостях — в славном городе Соренте. Карл Строгий, здешний герцог, вас не жалует, а терпит. Значит, надо, чтоб терпения у государя надолго хватило…»

На втором пролете лестницы, где их уже никто не мог видеть, Серафим отпустил руку спутника и резво засеменил вверх по ступенькам, обогнав Мускулюса. Шума при ходьбе старец не производил. Долгое притворство утомило лейб-малефактора. Он желал хоть на минутку выйти из роли и размять члены. Однако на верхней площадке малефика поджидал знакомый доходяга. Лишь довольная улыбка мальчишки-проказника мало вязалась с ветхим обликом.

В скрипторий Серафим вошел, едва волоча ноги.

Два писца на миг прекратили скрипеть перьями, дабы с любопытством взглянуть на гостей. Стряпчий в засаленном камзоле встал, поклонившись магам, и с кислой миной выдал нужные документы. Кланяясь в ответ, Мускулюс искоса взглянул на след от перстня, отчетливо видимый на безымянном пальце стряпчего.

Позавчера перстень был на месте. Новенький, червонного золота, с крупным сапфиром — явно не пращурово наследство. Драгоценность не вязалась с затрапезным видом стряпчего. Драные кружева манжет, парик сбился набок… На следующий день перстень исчез, что лишь подтвердило подозрения. Стряпчий играл роль, прикидываясь скучным, погрязшим в рутине человечком скромного достатка. Все здесь играли роли: герцог, придворные, стряпчий, писцы… Королевским магам оставалось включиться в общий фарс и тихой сапой делать свою работу.

Малефик и лейб-малефактор проследовали за отведенный им стол. Мускулюс разложил бумаги, извлек из саквояжа походный чернильный прибор и футляр с перьями. Знаем мы эти шуточки: подмешают в чернила настой словоблудника — потом сам не разберешь, что записывал!

Итак, на чем мы остановились?

«…настоящим Высокие Стороны подтверждают и свидетельствуют, что межевые (пограничные) земли юго-западнее реки Севрючки исключительно переходят под руку Карла Неверинга, герцога Сорентийского, графа д’Ориоль, с правом прямого наследования на протяжении…»

Стоп! Что значит — «исключительно»? Почему не просто «переходят под руку»? Мускулюс пожалел, что он — не юрист. Впрочем, королевские юристы договор сверху донизу перепахали. Настала очередь членов малефициума. Андреа принюхался и гулко, с удовлетворением, чихнул. Скрытой порчей от заковыристого оборотца не пахло. Но некий крючкотворский выверт, щекочущий ноздри, наличествовал.

— Прошу прощения, сударь, что отвлекаю вас от работы. Мне необходима консультация специалиста.

— Я к вашим услугам, мастер.

От Мускулюса не укрылось, что стряпчий подобрался, от его напускной скуки не осталось и следа. Все-таки сорентиец был никудышным актером. Раз волнуется, значит, в договоре есть каверза! Надо копать. Землю носом рыть, но найти подвох!

За тем их сюда и прислал Эдвард II.

— Вот этот параграф. Что означает слово «исключительно»? Почему бы не написать просто…

Лисья морда стряпчего просияла.

— Это же уточнение в вашу пользу, мастер! В пользу просвещенной, судьбой хранимой Реттии, которую вы имеете честь представлять в благословенном Соренте!

— В нашу пользу?

Андреа понял, что угодил пальцем в небо. Сейчас ему не требовалось прикидываться дурнем-увальнем — он и вправду ничего не понимал.

— Контекст! Зрите в корень, уважаемый! — В голосе крючка звучало торжество. — Вот, извольте: «…земли западнее реки Севрючки исключительно…» Сообразили?

— Нет.

— Ну это же проще пареной репы! «Исключительно» — значит, исключая реку Севрючку! То есть река остается во владении Реттийской короны. Вот если бы здесь стояло слово «включительно» — тогда другое дело…

— А-а-а! Так, может, написать: «исключая реку»? Или «за исключением реки»?

— Тут вы в корне не правы, сударь! — с лукавой улыбкой погрозил ему пальцем стряпчий. — Согласно «Уложению о правилах и нормах межгосударственного законотворчества», том второй, статья семьдесят шестая, параграф пятый…

Он кинулся к полке с книгами и безошибочно выхватил пухлый фолиант, подняв целое облако пыли.

— …исключение или включение в перечень территориальных объектов, основных, дополнительных и обособленных, с указанием майоратных характеристик…

— Верю, верю! — в отчаянии замахал руками Мускулюс. — Не смею более отрывать вас от работы. Консультация была исчерпывающей. Большое спасибо!

— Не стоит благодарности. Если что — обращайтесь. Я с удовольствием разрешу ваши сомнения.

Все это время Серафим Нексус тихо дремал, опустив голову на грудь.

Следующий час Мускулюс честно трудился. Не вникая в суть зубодробительных формулировок, он, на осьмушку приоткрыв «вороний баньши», погрузился в изучение вторичных скриптуалий. Однако тревожного зуда не ощутил. Медлили вспыхнуть синими огоньками «ловчие» слова; паутина скрытой порчи отказывалась проявляться. Договор был чист, как отшельник-трепангулярий после омовения в источнике Непорочных Исчадий.

Но отчего нервничает стряпчий?!

В душевном раздрае Андреа тщательно исследовал фактуру бумаги и состав чернил. Бумага как бумага: хлопковая, отличного качества. Эманации чар отсутствуют. И чернила хороши: из стеблей ликоподия с добавлением отвара «дубовых орешков». Все честь по чести. Тем не менее сердце грызли опасения. Договор вызывал едва уловимые возмущения на границе аурального восприятия. Как соринка в третьем глазе. Даже не так: фантомное ощущение давно выпавшей соринки.

Мнительность разыгралась?

Малефик покосился на своего непосредственного начальника, не забыв предварительно закрыть «вороний баньши». Серафим пребывал в глубокой задумчивости, то есть спал. Во сне он еле слышно кряхтел и булькал. Значит, не почудилось. Лейб-малефактор зря булькать не станет. Андреа скорее поверил бы, что Квадрат Опоры на деле является пятимерным додекаэдром (как утверждал Люциус Искушенный), чем в случайность начальственного кряхтенья.

— Ы-ыв-ва-а-а!

За окном гнусаво взвыл охотничий рожок. Следом надвинулся и вырос дробный перестук копыт. Серафим благосклонно пожевал губами: мол, не возражаю. Прерви, отрок, штудии, взгляни, что там.

Сквозь цветные витражи видно было плохо. Охра и кармин, аквамарин и бирюза — калейдоскоп превращал реальность в потешную сказку. Хмыкнув, Андреа сдвинул зрение в монохромную область — и ощутил, как на его макушку взбирается юркий паучок. За эфирахнидом тянулась астральная паутинка: лейб-малефактор тоже желал все видеть.

Не вставая с места.

Кавалькада всадников в охотничьих костюмах выезжала на площадь перед ратушей. Егеря, доезжачие, ловчие… Ага, вот и его высочество собственной персоной. Герцог Карл Строгий, государь Сорента, — как и его досточтимые предки, головная боль Реттийской короны.

Говорят, сто лет назад, передавая Сорент в лен своему младшему сыну, король Ричард Безопасный страдал жесточайшей мигренью. Массируя виски, он даровал принцу лен в форме апанажа — в случае прекращения свежеиспеченной герцогской династии Сорент возвращался короне. Такая форма дарения юридически оставляла территорию в рамках королевского дома Реттии.

Ричард не знал, что завещает мигрень наследникам.

Сорентийская династия Неверингов прекращаться и не думала. Напротив, она крепла и расцветала. В качестве средства приращения земель герцоги избрали не военную мощь, а матримониальную политику. Копя приданое, как скряга копит монеты в сундуках, они прибирали к рукам графство за графством. Более прочих отличился Иоанн Вдовец: он вступал в брак четырежды, и все разы брал за себя особ королевской крови.

Сестер и дочерей Неверинги также выдавали замуж с немалой пользой, включая окрестные майораты в свою сферу влияния.

После смерти Иоанна — последний дожил до глубокой старости, хороня жену за женой, — его сын, Карл Строгий, прозрачно намекнул сюзерену: время брачных договоров прошло. Хватит, вдосталь нарожали. Настало время оружия и твердой политики. Это, конечно, если Реттия станет идти наперекор благоразумию.

Предметом первого конфликта стали «земли юго-западнее реки Севрючки исключительно…». Не желая воевать, король Эдвард II согласился подписать договор о передаче спорных земель Соренту. Сложился правовой казус: король как сеньор отдавал земли вассалу, то есть «де юре» самому себе. Но договор освобождал герцога Карла от ленной службы, хотя формально он оставался вассалом Реттии.

Таким извилистым путем герцогская корона грозила однажды превратиться в королевскую.

Юристы обеих сторон постарались на славу. Настала очередь малефиков: случалось, в договоры тайно закладывали порчу, наводимую на судьбу одного из участников. Для исследования бумаг в Сорент и отправили двух магов: Серафима Нексуса и Андреа Мускулюса.

За ними с визитом доброй воли должен был приехать король Эдвард.

— …после смерти любимого шута, — стряпчий вздохнул. Задумавшись, Мускулюс и не заметил, как тот встал рядом, наблюдая за процессией, — у его высочества осталась одна отрада: ловля зверя. Лишь Фалеро мог ненадолго смягчить суровый нрав государя…

Пожалуй, сейчас стряпчий не играл роль. Он и впрямь был опечален. Дурное настроение герцога не замедлило сказаться на его подданных.

— И давно это случилось? — малефик из вежливости поддержал разговор.

— Шесть месяцев назад.

— Старость? Яд? Несчастный случай?

— Бедняга сломал шею, кувыркнувшись с балкона.

— Неужто его высочество не сумел найти себе нового шута?

— Увы. Граф д’Ориоль, младший сын герцога, вроде бы готовит преемника Фалеро, но… Нашему государю трудно угодить. «Шут и собака, — говорит он, — должны смотреть в глаза хозяину». А выдержать взгляд его высочества, особенно когда он не в духе или разгневан…

Кавалькада мало-помалу скрывалась в боковой улице. За спиной пышно одетого всадника — судя по гербу на плаще, упомянутого графа д’Ориоль — Мускулюс углядел второго седока. И с удивлением узнал в нем скорлупаря Реми Бублика — внука хозяйки дома, где остановились маги-реттийцы. Уж не его ли прочат в шуты суровому герцогу?

Да, не позавидуешь парню…

* * *

— Реми! Реми, кому говорю! Принеси господам магам свежих ватрушек!

Внук не слышал или делал вид, что не слышит призыва бабушки. Сейчас он репетировал прыжок с ног на руки и обратно. Судя по его виду, скорлупарь выполнял сложную, ответственную и довольно нудную работу. Колпак он натянул даже не на уши — на глаза, на всю голову целиком, до подбородка, чтоб не свалился. Вместо головы образовалась цветастая харя с бисерной оторочкой.

Абсолютно не смешная харя.

«Курбет, — припомнил Мускулюс название трюка. — Овал Небес, как же тоскливо у него это выходит! Смотришь, и хоть вешайся… Ты же ничего не видишь, дурачок! Сейчас в вишню лбом треснешься…»

И впрямь, убогий акробат все ближе подходил к вишне. Еще пара-тройка курбетов вслепую — и придется звать лекаря. Ставить примочки, делать холодные компрессы…

— Реми! Тебе что сказано?!

Несчастный прекратил скакать за миг до трагедии. С минуту он стоял на месте, раздумывая или просто восстанавливая дыхание, после чего отправился в дом. Сдвинуть колпак на место он и не подумал. Так и шел, не глядя, но и не спотыкаясь. Чувствовалось, что в родном саду — наверняка и в доме тоже — он ориентируется без помех, не нуждаясь в зрении.

«Бедолага, — вздохнул малефик. — Граф д’Ориоль — большой оригинал. Надо иметь своеобразное чувство юмора, чтобы рекомендовать тебя папаше в качестве нового шута. А если папашу зовут Карлом Строгим…»

— Симптомы расстройства третьего глаза? — продолжил экзамен Нексус.

— Припадки, забывчивость, зубная боль.

— Еще?

— Озноб.

— Ауральный показатель озноба?

— Серые облака в районе переносицы.

— Ватрушечки! Ватрушечки!

Овал Небес! Андреа Мускулюс чуть не подпрыгнул от неожиданности. Проклятый скорлупарь объявился в дверях балкона, как бес из табакерки. В руках парень держал поднос со сдобой.

— Ва-а-атру-у-у-ушечки-и!

— Ты чего орешь? — напустился на дурака малефик. — С тобой заикой сделаешься… Ну, ватрушки. Спасибо за заботу. И вам спасибо, хозяйка! — крикнул он бабушке идиота, чтобы сгладить неловкость. — Замечательные ватрушки!

— Ва-атру-у… — шепнул скорлупарь. — Ва-а-а…

— Колпак-то сними, — тоном ниже посоветовал малефик. — Расшибешься…

Парень отрицательно замотал головой, чуть не выронив поднос на колени лейб-малефактору. Ватрушки опасно запрыгали, напоминая жаб после дождя.

— Сними, сними, — настаивал Мускулюс. — Нельзя так ходить, неправильно. Надо перед собой смотреть, людей видеть, деревья, дома… Тогда все будет в порядке.

— Сними колпак, Реми! — велела снизу бабушка. — Сударь верно говорит. Вы не обижайтесь на него, сударь, глупый он у меня…

Одной рукой Реми попробовал стянуть колпак, не выпуская подноса. — Мускулюс еле успел отобрать «товар» у бедняги: на сей раз ватрушки непременно рассыпались бы. Пахла сдоба одуряюще. Поджаристое тесто, творог с изюмом, чуточку корицы…

— Колпак, — сообщил Реми. — Ватрушечки.

Казалось, в шею парня вставили шарнир-невидимку. Он без остановки переводил взгляд с места на место. Глаза словно обжигались, задерживаясь где-то дольше, чем на краткий миг. Движение не прекращалось ни на секунду. Вот Реми глянул на столик, на перильца, на небо, на крону яблони; взгляд шарил, нащупывая и сразу отпуская, — плечо Андреа, затылок Нексуса, изюминка, чашка, мотылек, примостившийся в вензелях решетки…

Это раздражало.

Хотелось ухватить парня за грудки, встряхнуть, силой заставить сосредоточиться. Так, как Реми, ведут себя люди, виновные в преступлении и, главное, страдающие от чувства вины. Но самый пристрастный следователь не вынес бы Реми Бубчику приговор. Его заранее, до рождения, приговорила судьба. Парень целиком жил в своем внутреннем мире, лишь изредка выбираясь в мир внешний. Цыпленок в яйце, он проклевывал скорлупу, высовывал наружу головку — и в испуге прятался опять, ограждаясь от злой свободы новыми слоями скорлупы.

По этой причине его и ему подобных звали скорлупарями.

— Ладно, иди, — не выдержал Мускулюс. — Кувыркайся.

— Кувырк-кувырк, — согласился Реми.

Он с видимым облегчением удалился. Минута, другая, и Реми объявился около вишни, продолжив акробатические упражнения. Теперь он подпрыгивал, уцепившись за мощную ветку, задирал ноги вверх — и соскакивал, прогнувшись.

От зрелища хотелось плакать.

— Забавное создание, — тихо бросил старец. Лицо лейб-малефактора, обращенное к ватрушкам, выражало живейший интерес. — Итак, продолжим. Влияние «мозгового песка» на общее дурноглазие?

Отвечая, Мускулюс втайне гордился собой. Вынужденное заточение дало ему возможность блеснуть перед начальством своими познаниями. Реттийский Универмаг собирался учредить кафедру практического сглаза, и малефику предложили возглавить одну из лабораторий. Параллельно готовился учебник по теме; здесь также мужи Высокой Науки никак не желали обойтись без Андреа Мускулюса.

Опасаясь ударить в грязь лицом, малефик поднатаскался в теории. С практикой у него проблем не было. Ах, если бы не вынужденный отъезд в Сорент!

— У мужчин — плохо сдерживаемый тремор пальцев. У женщин — нарушения лунных циклов.

— У евнухов?

— Евнухи дурным глазом не обладают…

Совсем недавно, или в казематы, значит?..

Надвигающуюся беду Мускулюс, как и положено магу высшей квалификации, да еще и малефику, — а главное, человеку, женатому на члене Совета Высших Некромантов Чуриха! — ощутил загодя. Судя по тому, что Нексус перестал кряхтеть и булькать во сне, старец учуял неладное куда раньше своего молодого помощника.

Как и положено лейб-малефактору Реттии.

Чувствительные зады чародеев криком кричали: приближается дурной вестник. Значит, беда уже стряслась. Не с ними, хвала Вечному Страннику! — но и реттийцев чужое несчастье, вне сомнений, зацепит рикошетом. Когда суматошный стук копыт стих у входа в ратушу, Серафим властно приоткрыл левый глаз:

«Действуй, отрок!»

Чтобы отследить гонца на ауральном уровне, Мускулюсу не требовались ни инвокации, ни чаротворные пассы. Просто делаешь умное лицо, отращиваешь «слепые вибриссы» и ловишь флуктуации фона, которые создает любое живое существо.

Раз плюнуть, два — растереть.

Живых существ в здании хватало. Но лишь одно из них бежало, спотыкаясь, по лестнице на второй этаж. От гонца за лигу несло уксусной вонью тревоги. Судя по мана-фактуре, он не был магом, что существенно упрощало дело. Заарканив торопыгу эфирной стрункой, малефик перешел ко второму этапу.

«Сплетница» числилась третьей в списке базовых заклинаний удаленного доступа. Любимая забава деревенских колдунишек и бродячих волхвов-попрошаек. Однако она требовала определенного набора внешних действий, а Мускулюс не желал привлекать к себе внимание соглядатаев герцога — стряпчего и писцов.

— Прошу великодушно простить меня, сударь…

Он наклонился к Серафиму и, делая вид, что говорит с ним, начал, понизив голос, читать заклинание. В то же время Андреа тайком производил под столом необходимые спиральные пассы «с подвывертом». Перья обоих писцов разом перестали скрипеть. Рука стряпчего застыла в воздухе, так и не перевернув до конца страницу пухлого гроссбуха.

Троица целиком обратилась в слух.

Малефик искренне надеялся, что до соглядатаев доносится лишь невнятное «бу-бу-бу», с которым младший из магов якобы обращается к старшему. Стол же надежно скрывал движения рук. Когда он закончил, финальным пассом увеличив раструб «сплетницы» до максимума, Серафим не замедлил включиться в игру.

— Ты утомил меня, отрок! Я уже не в том возрасте, чтобы разбирать твой шепот, — строго отчитал он помощника. — И вообще, шептаться в присутствии других людей — верх неприличия! Что подумают об исконном вежестве реттийцев?

Скрипучий дискант старца звучал грознее труб небесных.

— Извините, сударь лейб-малефактор! — на весь скрипторий прогудел Мускулюс. — Я лишь хотел, чтобы вы проверили мой анализ вариантов воздействия глобальной футур-проекции изучаемого нами договора на векторное пространство вероятностей в ближайшие сто сорок восемь лет. Мне показалось, что здесь имеет место зыбкий древовидный мнимец. Но я не уверен: наблюдаемые колебания находятся на грани восприятия и слабо отличаются от естественного фона. Не могли бы вы, сударь, подтвердить либо опровергнуть…

О проведении анализа, о котором он сейчас с уверенностью разглагольствовал, лучшие маги обитаемого мира могли только мечтать. Высокая Наука делала первые робкие шаги в этом направлении. Предел — весьма условно просчитать судьбу человека на два-три дня вперед. Далее шла область туманных полуэмпирических прорицаний. Перспективы же межгосударственных отношений пока что лучше угадывали завсегдатаи пивных, нежели казенные ясновидцы.

— Ладно, проверю…

Нексус пожевал губами (старый, мол, конь борозды не портит!) и погрузился в деловитый транс. Разумеется, меньше всего лейб-малефактор собирался проверять на ходу придуманный «отроком» анализ. «Сплетница» была готова к употреблению, и Серафим желал слышать, о чем поведает гонец бургомистру.

Заклятие, растягиваясь, скользнуло вдоль эфирной струнки — и расцвело чутким а-кустиком, ловя каждый звук.

— …несчастье. Старший сын государя, сиятельный граф д’Аранье…

— Что с ним?!

— Погиб на охоте.

— Овал Небес! Помоги нам Вечный Странник! То есть я хотел сказать, что всем сердцем скорблю об утрате, постигшей его высочество… Как это случилось?

— Вроде бы несчастный случай…

Слова гонца прозвучали глухо и зловеще. Мускулюс невольно поежился. Если это — удачное покушение и виновника найдут… Уж лучше живьем сверзиться в чертоги Нижней Мамы, чем очутиться в застенках Карла Строгого, лишившегося наследника!

— Вроде бы? Что вы хотите сказать?!

— Я — гонец. Я не говорю, а передаю и докладываю. Я сам видел, как граф д’Аранье, гонясь за ланью, упал с коня в овраг и сломал себе шею. Но есть ряд обстоятельств, которые наводят на подозрения. Государь распорядился о следующем…

— Слушаю вас.

— В герцогстве объявляется трехдневный траур. Но не сразу, а после завершения визита в Сорент его величества Эдварда II, короля Реттии…

Андреа ощутил едва заметную вибрацию эфирной струнки. Заклятие начало стремительно уплотняться, вдоль нитей метнулись радужные сполохи. Мгновением позже малефик уразумел: его непосредственный начальник вкручивает в «сплетницу» собственные, куда более изощренные чары.

Сделать это незаметно для соглядатаев позволял проложенный Мускулюсом эфирно-акустический канал, существенно облегчавший задачу. Но все равно для внедрения клеща-мне-моника без прямого контакта с объектом требовалась точность ювелира и наглость сборщика податей.

— …на время траура отменить любые празднества, включая свадьбы и чествования…

Перед глазами мелькнула яркая картина. Неправдоподобно сочные краски ослепляли. Трепещет алое перо на шапке егеря; пробившись сквозь листву, льется золото солнца. Мелькают фигуры всадников; пестрые вспышки вспугнутой дичи уносятся вдаль…

События последних часов переполняли память гонца. Они рвались наружу — именно поэтому клещ-мнемоник Нексуса так легко всасывал их. Не пребывай вестник в сильнейшем волнении, пройди со времени охоты хотя бы сутки — усилия лейб-малефактора пропали бы втуне.

— …приспустить флаги…

Мускулюс с некоторым усилием откорректировал темп восприятия. Изображение перестало скакать, как фигляр на канате. Слуги оттаскивали в сторону двух убитых оленей, пятная темной киноварью зелень травы на поляне. Герцог, указывая рукой вглубь леса, отдавал распоряжения егерям.

Кто-то раз за разом, захлебываясь от восторга, громко восклицал:

«Вы видели?! Нет, вы видели?!»

Поле зрения перекрыл сдвоенный силуэт всадника. На фоне солнца он выглядел черным контуром: подробностей не разглядишь. Такие «профили» вырезают из бумаги нищие живописцы на бульваре Изящных Искусств за медный грош. Тем не менее Андреа уверился: на коне восседает младший сын герцога, граф д’Ориоль, с убогим скорлупарем Реми за спиной.

— Зачем ты взял этого юрода, брат?

Малефик внутренне подобрался. Он догадался, кому принадлежит насмешливый вопрос. Сиятельный граф д’Аранье — в воспоминаниях гонца старший сын герцога был еще жив.

— Для удовольствия, брат. Привал устроим, он нас развеселит.

— Развеселит? Не смеши моего жеребца! Вот Фалеро, тот умел веселить, да. А твой юрод разве что кувыркаться горазд и башкой мотать… Помнишь, как отец любит? «Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину…» Эй ты, болван! Смотри мне в глаза! Что морду воротишь, бестолочь? Я сказал — в глаза!..

Звук охотничьего рожка прервал глумливую тираду. Кусты и деревья рванулись навстречу — охотники устремились в лес за новой добычей. Картинка мигнула и пропала. Малефик рухнул в темноту — в колодец, доверху наполненный чернилами. Когда он вынырнул, отчаянно моргая и отплевываясь, все вокруг двигалось медленней сонной мухи.

Мускулюс хотел было вновь подстроить темп восприятия — но вовремя сообразил: умница Серафим нарочно замедлил движение событий.

Близилась трагедия.

Поле обзора смещалось вправо: вестник поворачивал голову. Лесная прогалина; замерли, словно в предчувствии грозы, могучие грабы и кусты дружинника, усыпанные спелыми ягодами. В поле зрения выдвигается несущийся галопом всадник. Лицо пышет румянцем, глаза горят азартом ловитвы. Полы длинной, расшитой золотом охотничьей куртки полощутся по ветру; из-под копыт коня взлетают клочья дерна…

Жизнь старшего сына Карла Строгого заканчивалась.

Андреа отчетливо видел, как конь споткнулся на краю оврага. Рука-невидимка, ухватив за шиворот, выдернула графа д’Аранье из седла — и швырнула вперед, через голову животного, закручивая тело в воздухе гибельным кульбитом. Овраг, чавкнув, поглотил жертву. Хруст веток, хруст ломающихся позвонков…

— …прекрасный наездник, — эхом донеслось из апартаментов бургомистра. — И жеребец вышколен лучше некуда. Государь наш сразу сказал: нечисто дело. И маг двора, мастер Лоренцо, мрачнее тучи.

— Неужто сглазили?! — ахнул бургомистр.

— Дознание покажет. А пока что государь велел задержать до выяснения двух приезжих магов-вредителей. Сглаз по их части.

— Как это — задержать? Они ж в посольском ранге! А ну как заартачатся? Где я на двух столичных чародеев управу найду? Они ж мне весь город испортят вдоль и поперек!..

— Это уже ваше дело, милейший, как их задерживать. Мне вас учить надо? В случае конфликта просите помощи у его высочества. У Неверингов тоже свои маги имеются. Справятся…

«Ну вот, опять, — с тоской подумал Мускулюс. — Мало мне было дознаний после истории с Судьбокрутом! Так оно хоть дома случилось, в Реттии. И то я свидетелем проходил, под арестом не сидел…»

— В казематы их, значит?

— Ну зачем же горячиться? Его высочество распорядился…

О чем распорядился Карл Строгий, малефик не узнал: «сплетница» без всякого предупреждения расточилась вместе с эфирной стрункой. Связь оборвалась. Мигом позже Андреа ощутил чужой «сквозняк». Некий мэтр Высокой Науки — должно быть, упомянутый вестником Лоренцо — издали прощупывал ратушу на предмет магической активности.

Серафим Нексус, как всегда, почуял чужое присутствие раньше и поспешил ликвидировать следы незаконного наушничества.

Миг, другой — и астральные псевдоподии убрались восвояси, ничего не обнаружив. Мускулюс выразительно взглянул на лейб-малефактора, ожидая приказаний. Старец остался невозмутим. Он явно ничего не собирался предпринимать.

Перед внутренним взглядом малефика прошли десятки вариантов дальнейшего развития событий. Вот они с Серафимом под покровом морочащей кисеи покидают ратушу, находят место с нужным балансом природной маны, открывают портал… Нет, их перехватывают по дороге — развеянная герцогским магом кисея рвется в клочья, Андреа прикрывает старца «щитом Сусуна», поглощая удары Лоренцо… Нет, они под личинами оставляют Сорент… Нет, их все-таки берут в плен: затхлая тьма подземелья, дыба, раскаленный крюк входит под ребра:

«Сознаешься ли?..»

Очнулся Мускулюс от топота сапог по ступеням. Топот сопровождал глухой лязг, словно по лестнице поднимался отряд железных големонстров.

— Что это?

— А это нас арестовывать идут, — благодушно сообщил лейб-малефактор.

* * *

— Думаю, это провокация.

— Завтра в Сорент приедет король…

Обе реплики прозвучали невпопад. Только что речь шла о методиках коррекции сглаза, и вдруг — нате вам! Маги уставились друг на друга с невеселыми ухмылками. Первым вернул самообладание Нексус. И продолжил разговор так, словно не он старался помалкивать о трагических событиях, всколыхнувших Сорент.

— Мы, отрок, можем уйти отсюда в любое время. Горние бездны! — я могу прямо сейчас прыгнуть в чашку с чаем и распрощаться со здешним гостеприимством. Зря, что ли, дедушка Серафим всегда пьет из своей посуды? Но стражники — фикция. Уверен, за нашим двором следят куда более внимательные судари. Мешать побегу они не станут. Но уж записать вороньим пером на ореховых дощечках: всплеск расхода маны, характеристики, вектор ухода…

Старец взял последнюю ватрушку, подбросил в воздух и на лету — насквозь! — проткнул пальцем творожную сердцевин-ку. Жест вышел угрожающим. Мускулюс не знал, в чей адрес направлена угроза. Внимательным сударям с ореховыми дощечками? Орех не терпит лжи, такие записи принимаются в суде, когда обвиняемый — мэтр Высокой Науки…

Еще он не знал: блефует лейб-малефактор или говорит правду? Сам Андреа не рискнул бы покинуть Сорент, нырнув в «прикормленную» чашку с чаем. Уйти другим путем, менее замысловатым, — это пожалуйста. Путей на наш век хватит. А чашка… Надо учиться, взял он на заметку. Ставить цели и достигать их. Надо стремиться к идеалу.

Вон он, идеал, творог с пальца облизывает.

— Мы покорны герцогу, — подвел Мускулюс итог. — Мы едим свежую выпечку и ждем короля. Носу за забор не кажем. Нашей вины в гибели графа д’Аранье нет. Мы готовы ответить перед любым судом. Но что, если суда не будет? Что, если герцог, не доверяя судьям, поступит сообразно своему девизу: «Награда не уступает подвигу»? Вспомните: Иоанн Вдовец восемь дней держал в заточении Эдварда I, учредив Лигу Общественного Блага!

Нексус кивнул. Скандал с нелепой Лигой Общественного Блага и пленением Эдварда I случился при жизни знаменитого вредителя. Иоанн Вдовец, гордясь третьим, самым удачным браком, на треть увеличившим земли и армию Сорента, не постеснялся заявить публично:

«Я выражаю Реттийской короне протест против дурного правления и отсутствия справедливости. Если государь не желает исправить положение доброй волей, его следует принудить к этому силой!»

Слизав творог с пальца, лейб-малефактор выковырял из теста остатки лакомства. «Пустую» ватрушку он бросил Мускулюсу: угощайся, мол! Андреа с удовольствием откусил кусочек. Творога он терпеть не мог. А сдобу — пожалуйста. Мы талию не бережем, у нас сила не в талиях…

— Все допустимо, отрок. Все, кроме бесплатного сыра. С одной стороны, короля наверняка сопровождает малыш Просперо, твой болтливый наставник. На месте герцога я не стал бы рисковать городом. Отстраиваться придется капитально. С другой же стороны…

— Кудлач! Фу-у!.. фу-у-у…

Андреа глянул вниз. Хозяйка покинула грядки, скрывшись в доме за какой-то надобностью. Ее внук, убогий акробат Реми, кормил цепного пса. При виде миски, доверху полной каши с прожилками мяса, пес пришел в радостное неистовство. Он запрыгал вокруг парня, норовя лизнуть в лицо.

— Фу, Кудлач! Иди вон!., вон иди…

Пес встал на задние лапы, упершись передними в грудь Реми. Влажный язык работал без устали. Сверкнули устрашающие клыки. Размерами и весом псина не уступала теленку. Будущий шут герцога Карла попятился, стараясь оттолкнуть собаку. Башмак поехал на мокрой траве, парень не удержался на ногах, с размаху сел, потом упал на спину.

Кудлач в восторге навалился на хозяина, притворно рыча.

— Уйди… уйди… уйди-и-и!

Голос скорлупаря сорвался на визг: страшный, запредельный, еле слышимый человеческим ухом. Казалось, визжат глубоко под землей — ворочаясь в тесной домовине, царапая ногтями доски гроба. Ни капельки не испугавшись, собака продолжила игру. Звон цепи вторил визгу, заглушая его. Реми вцепился в мохнатую шею Кудлача, изо всех сил стараясь отвернуть морду пса в сторону. Ничего не получалось.

Тогда он постарался отвернуться сам.

Тщетно: шарнир в шее, который заставлял парня без перерыва вертеть головой, заело. Кто-то вместо смазки насыпал в шарнир песка. Затылок Реми с силой вжало в землю рядом с миской: так бывает во время падучей. Взгляд уперся в морду Кудлача, бессилен изменить направление.

«Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину…»

Прошла секунда.

«…шут и собака должны смотреть в глаза…»

Другая.

О да, они смотрели друг на друга: скорлупарь Реми Бубчик и пес Кудлач. Чудилось, между ними возникла стальная нить, острыми концами проникнув в зрачки, ослепив, связав обоих в единое целое. Нить раскалялась, вспыхивала кроваво-вишневым, темно-красным, алым, желтым, пронзительно-белым, убийственным светом…

Она была готова расплавиться, эта нить.

— Засовы и запоры! Отрок, запоры и засовы!

Кричал Серафим Нексус. Вид старца был жуток: волосы дыбом, верхняя губа вздернулась, обнажая зубы. Позднее Мус-кулюс сообразит, что лейб-малефактор вовсе не кричал — он свистел, плевался надтреснутым, как битый горшок, шепотом. Стражники на скамейке даже не услышали, что там сипит на балконе вредный старикашка, даже головы в его сторону не повернули.

Зато на Андреа приказ старца подействовал лучше ушата ледяной воды.

Кто другой не понял бы, что велит Нексус — волшебник в седой короне. Засовы-запоры, замки-щеколды; чушь собачья. Но скептики долго не живут, а главное, их не берут в состав лейб-малефициума Реттии. Да и тугодумом Мускулюс был лишь с виду. Приказ начальства еще висел в воздухе, а малефик уже перекрывал внутренние шлюзы, регулирующие доступ к запасам накопленной маны.

Закручивался винт за винтом. Захлопывалась дверь за дверью. Сейчас Андреа не сумел бы и перышко развоплотить. Простейшее заклятье сделалось запретно: так безногому калеке не кинуться вослед почтарю-скороходу. Но и руки-невидимки, призрачные хваталки, которые миг спустя зашарили вокруг, пригоршнями собирая запасы свободной маны, наткнулись на бастионы, воздвигнутые в сердце чародея, — и отпрянули, не взяв добычи.

Меж бровями Реми распахнулся третий глаз. Еще миг назад его не было. Не могло, не имело права быть! — к сожалению, речь больше не шла о правах и возможностях. Два аспидно-черных лепестка. Искрящийся снежно-белый зрачок в синестальном круге. Кромка — лазурь. В зрачке крутился буран, увлекая в себя неосторожных.

«Прободная язва», она же «мановорот», самого губительного свойства.

Пес всхрапнул, попытался завыть и не сумел. Руки Реми держали Кудлача мертвой хваткой, не давая отпрянуть. Впрочем, даже отпусти скорлупарь несчастную собаку, Кудлач все равно не двинулся бы с места. Животное тихонько храпело, забыв про еду, игры, страх смерти, — зачарованный, Кудлач был беспомощней щенка.

Слюна текла на лицо парня, шипя и испаряясь. Кипела вьюга, заключенная в колодце из слабой плоти. Мана высасывалась отовсюду, по крошке, по капельке — из деревьев, из травы, из собаки, из стражников за забором; из всего живого, где она хранится изначально.

Лишь два мага были вне «мановорота».

Да еще Вышние Эмпиреи, куда не достать.

Все закончилось быстрее, чем началось. Андреа судорожно втянул воздух, будто пловец, поднявшийся из глубины. Привстал, наклонившись над перилами, старый лейб-малефактор. Реми Бубчик отпустил собаку — пес отполз к миске, по-щенячьи тявкнул и начал, как ни в чем не бывало, обедать кашей. Стражники расхохотались: видимо, кто-то из них отмочил удачную шутку.

— Ватрушечки-и…

Парень с трудом поднялся на ноги. Третий глаз на его лбу исчез. Захлопнулся, сгинул, зарос. Сейчас «прободную язву» не обнаружил бы и самый искусный маг — «мановорот» странным образом никак не проявлял себя в закрытом состоянии. Шут-скорлупарь ухватился за виски. Руками он поворачивал собственную голову, насильно заставляя двигаться: туда-сюда, влево-вправо, вверх-вниз…

Он напоминал дантиста, расшатывающего гнилой зуб перед финальным рывком.

Когда Реми убрал руки, голова продолжила движение. Взгляд скорлупаря, как раньше, не сосредотачивался на чем-либо дольше краткого мига. Все возвращалось в привычную колею. Правда, вместо того чтобы начать кувыркаться, парень удрал в дом, новостальном…

— Тебе повезло, отрок, — тихо сказал Серафим Нексус, бледный, как свежеподнятый из могилы дрейгур. — Два раза повезло. Во-первых, сегодня ты увидел, как я растерялся.

— А во-вторых?

Горло плохо слушалось Мускулюса. Вопрос прозвучал хрипло, словно ворон каркнул на ветке.

— Ты увидел, как я испугался.

— Судари маги…

Под балконом стояла хозяйка дома. Задрав голову, украшенную чепцом, она смотрела на реттийцев. Лицо женщины белизной могло посоперничать с лицом лейб-малефактора.

— Господа мои…

Замолчав, она опустилась на колени.

— Не бойтесь, милочка, — сказал Нексус. — Мы не звери. Поднимайтесь к нам. Места на всех хватит. Потолкуем по душам…

Давно, или внук слепого циклопа и сорентийской кликуши

Кликуши в Соренте жили испокон веку — три либо пять, смотря сколько девок в трех семьях народится. Почему так, одному Вечному Страннику ведомо, а бабам носить да рожать.

Три семьи — это Ганзельки, Локсмары и Бубчики.

Честные сорентийцы их сторонились. С дружбой не лезли, при встрече спешили перейти на другую сторону улицы. Бить не били, не говоря уж о том, чтобы подпустить «красного петуха». Себе дороже. Петух кукарекнет да тебя же в задницу и клюнет.

Казалось бы, ходить парням из каверзных семейств в бобылях до седых волос, а кликушам-юницам — в девках, пока на погост не снесут. Ан нет! Всяк в Соренте знал: если ты с этими породнился, ждет тебя, брат, жизнь долгая и в чем-то даже счастливая. Свадьбы игрались исправно, девочки в достаточном количестве являлись на свет. Выходя замуж, кликуши фамилий не меняли. Оставались Ганзельками, Локсмарами и Бубчиками, продолжая род по женской линии. Мужья кряхтели и смирялись.

Иначе — скатертью дорога. Никто на аркане свататься не тащил…

Не одну беду кличут. Удача тоже зов любит. Шли земляки, в ножки кланялись, подарки дарили. Знали: денег здесь не берут. Неси меда горшок, отрез сукна на платье. Затем просьбу изложи, палец из ноздри вынь и жди со смирением. Дар твой примут — считай, дело в шляпе. Не возьмут подношеньица — значит, не судьба.

Об удаче купленной народ помалкивал. Зато сапожник в канаву сверзился или яблок неурожай — ясное дело, кто накликал! Они, злоязыкие! Ганзелька-змеючка, Локсмариха-гадючка и Бубчик-зараза. Сколько ни талдычь соседям, что неурожай — от гнилой плодожорки, а сапожник Янцель с пьяных глаз из канавы не вылезает — без толку. Кто поверит?

Тем паче что не все — брехня, есть и правда.

— На тень чужую не плевать, — учила старуха кликуша соплячку наследницу, — щепку ясеневую соседке под порог не бросать, пыль дорожную по ветру не пускать — выше твоих сил. Лучше уж нарочно Золтане-молочнице прыщи на лицо напусти. Прыщи Золтане травник сведет, зато тебя месяц распирать не будет.

Не в природной вредности дело. Рвался талант наружу, как молоко из казанка, забытого на огне. Кого-нибудь да ошпарит. К счастью, по мелочи — коза от хозяев сбежит, волкам на обед; кошель на ярмарке сопрут; свинья в горницу заберется и праздничную кулебяку сожрет. А человека со свету сжить — это кликуше, хоть наизнанку вывернись, не под силу.

— С Ползучей Благодатью сговориться, дабы снизошла, — твердила старуха кликуша внученьке-любимице, — перед тем не одну пакость накликать надо. Рассыпаешь занозы щедрой рукой, костерят тебя за спиной — и в Овал, и в Квадрат, и в Геенну с Эмпиреями! — а ты «кубышку» копишь. Время пришло, глядь — на одну жирную удачу набралось. Удача, деточка, она в отличие от беды по мелочам не разменивается.

Так и жили три семейства — из века в век, вплоть до памятного указа Вольдемара Везучего, первого герцога Сорентийского.

Получив Сорент в ленное владение, новоиспеченный герцог прибыл в город для инспекции земель и угодий. Выбрал приглянувшееся место, приказал строить на холме новый замок. А чтоб изыскать средства на строительство, обложил народ «замковой» податью.

Народ крякнул, но смолчал.

Начинать правление с усиления налогового бремени — глупей глупого. Вольдемар честно намеревался этой податью и ограничиться. Однако двор рос как на дрожжах, фаворитка бурно справляла именины, на мантии вытерся горностай… Казна же пополнялась ни шатко ни валко. Его высочество лихорадочно искал свежие источники доходов, не находил — и, тяжко вздыхая о судьбе подданных, вводил следующий налог.

На благо государства.

Народишко разок сыграл в молчанку — и хватит: ворчал-бурчал, как гром за рекой. Некий колдун-самоучка Закумпий похвалялся, что сыскал в замковом нужнике волос с герцогова тела. Ужо берегись, наведем сто бед на деспота! Вы, добрые граждане Сорента, мне, колдуну, заплатите, а я тирана урезоню.

Платить Закумпию не спешили, но и властям злоумышленника никто не выдал.

Обстановка накалялась. Пахло мятежом. Казенных мытарей тайком били. Тут кто-то из придворных и доложил герцогу о со-рентийских кликушах. Мол, издавна пакостят — теперь, видать, ополчились на ваше высочество. Козни строят.

— Прикажете взять к ногтю?

Впервые в жизни Вольдемар проявил государственную мудрость. Или любопытство заело. Другой бы бросил кликуш в острог, а государь вызвал всю пятерню в замок, где еще пахло известкой и алебастром, и удостоил аудиенции. Женщины запираться не стали, выложили правду-матку на стол. Вольдемар кивнул, впал в задумчивость и велел обождать за дверями высочайшего решения.

Через час кликуш позвали вновь. Восседая на троне, герцог повелел: призвать удачу и благоденствие на подвластные мне земли. Сделаете — награжу. Смухлюете — сожгу и по ветру развею.

Сроку — две недели.

Удрученные женщины собрались на совет. Гореть на костре никому не хотелось. Выход нашла Генечка Локсмар, самая молодая; ей в ту пору едва восемнадцать сравнялось. Помнишь, говорит, Лизавета, как ты Гансу-бондарю в кости выиграть помогла?

— Ага, — кивает Елизавета Локсмар. — И что с того?

— А то, что мог Ганс назавтра спустить выигрыш подчистую. Мог запить на радостях. А он мастерскую в порядок привел, двух работников нанял, бочек наделал — загляденье! На ярмарке распродался, два года прошло — глядь, у Ганса уже две мастерские. Бочки — нарасхват; сыновья на купеческих дочках женились, богатое приданое взяли…

— Ну? — моргает Елизавета.

— Баранки гну, дурища! Если малой удачей с умом распорядиться — станешь кумом королю.

— Наш венценосный болван королю реттийскому вообще сын, а толку? — заворчала Прозерпина Ганзелька. Но язычок прикусила: поняла, куда Генечка клонит.

— Сумеет ли его высочество удачей распорядиться? Растратит впустую, а мы виноваты окажемся.

Это Роза Бубчик. Осторожная. Везде скрытый подвох ищет.

— Веселому государю — мудрый язычок в ушко! — смеется Генечка. — Сумеем, подруженьки?

Позже явился в Сорент волхв из Бадандена. Прибор чудной привез — «манометр». Записи делал, языком цокал. Словами мудреными насмерть перепугал: «эмпирическая фаталистика», не шиш маковый… После уехал, обещал вернуться и сбрехал. Кликуши плечами пожали и забыли о баданденце. Одна Генечка всплакнула в подушку.

Сын у ней вскоре родился — чистый волхв, да не о сыне речь.

По Вольдемарову велению, по своему разумению пять кли-куш сотворили чудо. Ниточка в иголочку, стежок к стежку шили бабы светлое будущее государства. По отдельности — мелочь, безделица, зряшный сквозняк. Но сложи пустячок к пустячку — такое нарисуется, что дух захватывает!

Волхв, помнится, «синергизмом» ругался.

Не прошло и недели, как приблизил к себе герцог тихого человечка, Гастона Зноваля. Внешностью или знатностью Зно-валь не блистал, а посему имел ум острый и практичный. Следуя его советам, герцог разогнал половину свиты, резко уменьшив число дармоедов при дворе. Не без участия того же Зноваля главный казначей был подвергнут допросу и сознался в казнокрадстве. Вора прилюдно утопили в тихом омуте, имущество отписали в казну, увеличив ее втрое, и государь заметно повеселел.

Первые результаты вполне удовлетворили герцога. Кликушам благосклонно велели «продолжать в том же духе». А как снизойдет Ползучая Благодать на герцогство в полной мере — и о награде поговорим.

О своем обещании Вольдемар Везучий не забыл. Через два года он женился на Жанне Фламбардской, заполучив в приданое три графства с судоходной рекой, и вновь пригласил кликуш в замок.

Результатом этой аудиенции явились два знаменательных указа. Первым, к великой радости сорентийцев, отменялись замковая и пивоваренная (кроме светлого крепкого) подати. Вторым же указом государь взял кликуш под покровительство. Им дозволялось раз в год проводить «пакостные турниры» — ибо «сие заложено в их природе, и вины их в том нет». Единственно, кликушам запрещалось «необратимое членовредительство, насылание хворей неизлечимых и порча имущества на сумму более двухсот бинаров».

Победительницу одаривал государь, а пострадавшим гражданам выплачивалась компенсация из казны.

После оглашения указов народ связал грешное с праведным и уразумел, кто поспособствовал снижению налогов. Кликуш перестали сторониться. Пострадать от них на «пакостном турнире» теперь почиталось за честь: и повод для разговоров на год вперед, и казенная компенсация. Ими даже хвастались перед приезжими:

«У нас, мол, чудо-бабы, а у вас — хрен с редькой!»

Франческа Бубчик родилась в благословенную пору, когда герцогский указ о кликушах действовал уже сорок лет. Детство Франечки было, считай, безоблачным. Девочки принимали ее в свои игры, мальчишки исправно таскали за косички. Вечерами бабушка Роза, души не чаявшая во внучке, рассказывала сказки, похожие на правду, и бабьи сплетни, похожие на сказки.

С пятнадцати лет девушка стала принимать участие в «пакостных турнирах». В семнадцать — впервые выиграла, получив награду из рук государя. И стремительно — на радостях, что ли? — выскочила замуж по большой и чистой любви.

Семейное счастье длилось недолго. Герцог объявил поход на Верхний Йо — тамошние горцы вконец обнаглели, укрывая овец от переписи скота! — и Яцек, как ни отговаривала его молодая жена, записался в ополчение. Ходил веселый, хвалился: вернусь с трофеями! Хотела Франческа удачу мужу накликать, да истратила незадолго до того «кубышку».

Из похода Яцек не вернулся. Там, в горах Йо, и схоронили. Год Франческа носила траур. К ней не раз засылали сватов, но красавица вдова отказывала. Все Яцек снился: веселый, гордый, мертвый.

Сердцу не прикажешь.

Через семь пустых, скучных лет объявился в Соренте чужой человек. Купил заброшенный дом на окраине, где и поселился, приведя обветшалое жилище в порядок. Из дома выходил редко, с соседями держался на расстоянии; одним своим видом нагонял на людей тоску.

Прозвали его — Смурняк.

Именно Смурняка выбрала Франческа «мишенью» на очередном «пакостном турнире». Цепочка мелких бед, приключившихся с чужаком, выглядела произведением искусства. Ну, поскользнулся человек возле скобяной лавки да в лужу упал — бывает. Весь в грязи изгваздался. Так хозяин лавки невесть что решил, когда грязный Смурняк в дверях объявился. За восставшего мертвяка принял. Заорал благим матом, примчались сыновья, взяли «мертвяка» в освященные колья. После извинялись: затмение, мол, нашло.

А толку?

К вечеру лекарь, будучи в подпитии, ушибы Смурняку ошибочной мазью лечил. На беднягу чесотка напала — спасу нет! Короче, Франческа честно награду заработала. Смурняку из казны ущерб компенсировали. А через день-два он возьми и заявись в дом кликуши.

Франческа решила: скандалить пришел. Стыдить или денег выдуривать. Ан нет, повел себя гость вежливо. Представился честь по чести, назвался Иосифом Бренном из Реттии. Слово за слово, пригласила Франческа Иосифа в дом, угостила чаем с ватрушками. Сама не заметила, как за разговором время пролетело, уж смеркаться начало.

Бренн расспрашивал о таланте кликушеском, о турнирах — внове это для него было. О себе говорил мало. Когда же начинал, все лоб чесал, меж бровями. Тоской от него — чудные дела! — не веяло. Напротив, лицо Иосифа временами озаряла мягкая улыбка. Когда же он собрался уходить, Франческа возьми и брякни:

— Заходите, сударь, буду рада!

— Зайду, хозяюшка, — усмехнулся Иосиф, молодея на глазах.

Он зашел к ней через день. И остался ночевать. Осенью сыграли свадьбу. Подруги за Франечку радовались: «Традиция! Турнир выиграла — бегом замуж!» Франческа смеялась. Ей было хорошо и уютно. И лишние сны перестали сниться.

Впервые после смерти Яцека.

С Иосифом они прожили двадцать лет. Год в год, день в день; душа в душу. Ее ничуть не тяготило, что новый муж знает о ней все, а она о нем — ничего. О своем прошлом Иосиф молчал. Франческа не настаивала. Он устраивал ее такой, как есть: спокойный, хозяйственный, надежный. Этот не отправится в поход, где сложит голову, не станет ухлестывать за шалавами; не уйдет в запой, транжиря семейное добро…

Пить Иосиф пил, но меру знал. Руки и язык не распускал. Лишь однажды, хватив лишку, вдруг разоткровенничался:

— Кто я, Франя? Слепой циклоп — вот я кто!

По щекам Иосифа текли пьяные слезы.

Франческа обняла мужа, прижалась к нему и долго сидела, молча успокаивая любимого, пока тот не заснул прямо за столом.

Он имел свойство засыпать где попало, в самое неудачное время. Стоя, сидя; даже на ходу. Во время обеда. Работая в саду. Случалось, засыпал, разговаривая, посередине собственной реплики. Очнувшись, продолжал с прерванного слова, как ни в чем не бывало.

Франческа привыкла. Она родила Иосифу дочь Жанну и двух сыновей: Гуго и Херберта. Жизнь текла, как река по равнине, — без порогов и перекатов. Пожалуй, кликуша была счастлива.

Дочь Жанна выросла и вышла замуж. Когда у Жанны родился первенец, поздравить молодую мать собралась вся семья. Улыбаясь, Иосиф с порога велел предъявить ему внука, взглянул на красного орущего младенца — и переменился в лице. Вышел в сени, отчаянно скребя ногтем лоб — словно занозу вырвать хотел.

В глазах деда клубилась стеклянная муть.

Никто особо не смутился. Ну, заснуть невпопад приспичило. В первый раз, что ли? Когда через час Иосиф не объявился, встревоженная Франческа вышла во двор. Мужа там не было. И на улице — тоже.

Больше Слепого Циклопа никто не видел.

Это случилось через двадцать лет после свадьбы Иосифа и Франчески — день в день.

* * *

Когда женщина закончила рассказ, на балконе воцарилась тишина. Даже стражники, задремав на скамейке внизу, не прерывали молчания скабрезными байками и взрывами хохота. Они и храпеть-то перестали, словно во сне в их куцые головы явилось некое представление о деликатности. Дрых, наевшись от пуза, цепной Кудлач. Прятался в доме скорлупарь Реми. Вдали, за рекой, собирались тучи.

— Что он сейчас делает? — прервал молчание Серафим Нексус.

— Спит, — сразу поняв, о ком спрашивает лейб-малефактор, ответила кликуша. — Он обычно засыпает после таких приступов. И вообще… Он спит часто, но малыми порциями, как дед. Стоя, сидя, гуляя. Однажды Реми заснул верхом на лошади. Это очень смешит графа д’Ориоль. Его сиятельство любит внезапно будить Реми. В отличие от деда малыш просыпается необычным способом…

— Его способ пробуждения связан с третьим глазом?

— Нет. Скорее с акробатикой.

— Тогда не будем зря тратить время. Внук Иосифа Бренна, кто бы мог подумать…

Старец вздохнул. Казалось, Нексуса подменили: замашки паяца, ироничность, притворство, игра в доходягу — все сгинуло без следа. Так комедия, забыв взять объяснительную паузу, превращается в трагедию, протягивая когтистую лапу и беря за шкирку ошеломленный зал.

Сильный, опасный старый маг сидел на балконе, вертя в руках пустую чашку. К донцу прилип листик мяты.

— Отрок, запомни великую истину. Прошлое — коза. Вредная, настырная, вонючая коза-дереза. Когда ты полагаешь, что навеки избавился от нее, она тихонько подкрадывается сзади. И наподдает тебе рогами: чтоб помнил. Ладно, оставим философию в покое.

— Вы спасете его? — без особой надежды спросила хозяйка дома.

— Не знаю.

— Вы донесете на него?

— Не знаю.

— Есть ли смысл просить вас о милости, господин мой?

— Не знаю. Наверное, нет.

Тишина закончилась. Вскинулся спросонья один из стражников («Держи!., хватай ворюгу!., ахтыы…») и вновь забылся мутной дремой. Рявкнул для острастки Кудлач: нечего, мол, у ворот буянить! — и тоже угомонился. Громыхнуло за рекой, пустив отголоски меж дальними холмами. Несколько тяжелых капель упали в листву, но дождь медлил начаться.

— Врожденный «мановорот». — Нексус ни к кому конкретно не обращался, но Андреа весь обратился в слух. — Уникальная, убийственная аномалия. В состоянии покоя не отслеживается. У деда отслеживалась, а у внука — ни в какую. Почему?

— Дед был магом, — сказал Мускулюс, нащупывая ответ, вертевшийся где-то рядом. — Имел мощный резерв накопленной маны. Кроме того, дед не родился с третьим глазом. Он его открыл в зрелом возрасте, поощряя дурную направленность. Это уже потом «вороний баньши» Бренна переродился в злокачественную «язву».

Мысли стаей гончих псов окружили ответ. Тот еще сопротивлялся, скалил клыки, но мало-помалу из беглеца становился добычей. Осталось лишь отрезать добыче голову и повесить над камином в качестве трофея. Сомнительного трофея, надо сказать.

Малефик вполне бы обошелся без него.

— «Мановорот» Бренна сосал ману из носителя. Носитель закрывался с помощью Высокой Науки. Чары, волшба; засовы и запоры. У Реми нет резерва накопленной маны. Минимум, свойственный обычному человеку, и все. «Мановорот» скорлупаря…

Андреа покосился на хозяйку: не обиделась ли? Ох, язык мой… Женщина торопливо, заискивая, кивнула: ничего, вы правы, сударь, убогий он у меня… Должно быть, она видела в Мускулюсе «доброго следователя», по контрасту со «злым» лейб-малефактором. Прошлое — коза, подумал Андреа. А надежда — мышь.

Она ищет лазейки там, где их нет.

— «Прободная язва» Реми берет ману отовсюду, куда дотягивается. Не злокачественное перерождение магии, а природное явление. Стихийное бедствие, что ли? Фактически парень — канал. Труба, связывающая внешний объект с «прободным» фонтаном. «Мановорот» открывается, срабатывая на сигнал: «глаза в глаза». Затем он всасывает всю ману, до какой способен дотянуться, и выплескивает на объект в виде порчи. Отсроченной, замечу. Собака наелась и спит, граф д’Аранье не сразу упал в овраг…

— Пес спит, — кивнул старец. — А граф, пожалуй, вообще не узнал, что его сглазили. Звери чувствительней нас, людей. Продолжай, отрок.

— Парень — канал, — повторил Мускулюс. — Дырка в плотине…

Озноб липкими пальцами ощупал спину малефика. Лишь сейчас, сдуру брякнув про «дырку», он понял, из каких глубин всплыла странная ассоциация. Легенда о мальчике, который пальцем заткнул брешь в плотине и спас родной город от наводнения. Овал Небес, Реми Бубчик всю свою короткую, всю несчастную жизнь затыкает пальцем дыру в собственной голове!

Андреа представил, как он сам день за днем трясет башкой, стараясь ни на чем не останавливать взгляд. Силы души, сколько их ни есть, вкладывает в одно: никому никогда не смотреть в глаза! Превращается в идиота, в маниака, скорлупаря, одержимого одной жгучей мыслью о целостности скорлупы. Палец синеет, немеет, случается, вылетает из дырки, и напор воды хлещет куда попало — вставить обратно, любой ценой, заткнуть, сдержать, остановить, терзаясь угрызениями совести за тех бедолаг, кто утонул в разливе…

В легенде о героическом мальчике говорилось, что к спасителю вовремя подоспела помощь. К Реми Бубчику помощь не торопилась. Она спала и храпела во сне, эта сволочная помощь!

«Есть ли смысл просить вас о милости, господин мой?»

«Не знаю. Наверное, нет».

— Мы не можем быть первыми, кто обнаружил у Реми «прободную язву», — сказал малефик, формальной логикой пытаясь обуздать смятение чувств. Обычно получалось, но не теперь. — Другие маги… Я понимаю, такое совпадение бывает редко: спонтанное открытие «язвы», присутствие рядом мэтра Высокой Науки…

— Другие маги ничего не замечали, — спокойно возразил старец. — И мы бы не заметили, отрок, не прикажи я тебе закрыться. Сам знаешь, в закрытом, бессильном состоянии мы стократ чувствительней обычного. Хорошо, что я помнил симптомы пробуждения «мановорота» у Бренна. Хвала Нижней Маме, они въелись в меня до самых печенок! А так… Мы бы с тобой вертели головами, уподобляясь Реми, и недоумевали: что за тварь слизнула у нас «вершки» накопленной маны? Потом махнули бы рукой, списали на аномальную упыризацию эфира — и забыли бы, как страшный сон.

— Но тогда…

— Вот именно, отрок. Хвалю за сообразительность.

Он поставил чашку на место и улыбнулся женщине. В улыбке лейб-малефактора было все: зелень листвы, золото солнца, пикировка двух сиятельных братьев — и овраг, как итог тайного, далеко идущего замысла.

— Скажите, милочка… Он когда-нибудь смотрелся в зеркало, ваш внук?

— Никогда. В зеркало, в воду, в стекло, в начищенный таз — ни разу в жизни. При слабом намеке, что он увидит свое отражение, Реми начинал биться в корчах. Удержать его тогда не мог и сильный мужчина. Помнится, еще мальчишкой он сломал руку соседскому парню — тот хотел исподтишка сунуть зеркальце под нос «дурачине»…

— Я так и думал. И, наконец, последний вопрос, — старец нахохлился и вытянул тощую шею, став похож на орла-могильщика. — Каким образом граф д’Ориоль узнал о талантах нашего дорогого Реми?

Прежде чем ответить, кликуша заплакала.

Не слишком давно, или младший сын Карла Строгого

Прошлогодний «пакостный турнир» Франческа Бубчик опять выиграла. В третий раз за свою жизнь, обставив вчистую молодых кликуш Катарину и Барбару. «Мишень» попалась на редкость удачная. Писец Брошек исправно угодил во все ловушки судьбы, расставленные на его дороге доброй бабушкой Франечкой, да еще и сам ухитрился изрядно «разветвить» накликанное невезенье.

Мало того, что жена застукала писца в объятиях шалавы и Брошек без штанов, под радостные вопли соседей, улепетывал от благоверной. Мало того, что пекарь Штонда, узрев через окошко голозадого бегуна, принял его за хахаля своей дочери и погнался за писцом со скалкой, не скупясь на колотушки. Мало того, что на окраине, сбежав от пекаря, горе-любовник влетел прямиком в овечье стадо и пастухи сочли его грязным овцеблудом, гоня прочь тяжелыми посохами, — спасибо, собак не натравили! Так в довершение истории, решив передохнуть в одиночестве на лоне природы, Брошек уселся точнехонько на гнездо злющих шершнелей!

Над писцом хохотал весь город. После турнира «жертва» явилась к кликуше — нет, претензий, как поначалу решила Бубчик, у писца не было, и казенная компенсация его удовлетворила.

Брошек пришел за удачей.

Удача писцу требовалась специфическая. Брошек вознамерился поквитаться с пекарем Штондой и совратить-таки его дочку. Чтоб, значит, не зря претерпел. Держи, баба, подарок и обеспечь в лучшем виде.

Подарка Франческа не взяла. И намекнула писцу: лучше ты, баран, пастухам отомсти. Перелюби всех овец до единой. Чтоб тоже не зря страдал. А дочка Штонды — не про тебя, охальник! Девка-то чем провинилась, чтоб ее позорить?

Уходя, раздосадованный писец в сердцах гаркнул на Реми, попавшегося ему на дороге. Еще и за грудки ухватил, мерзавец. Парень от неожиданности зыркнул на Грошека исподлобья, прикипел к обидчику глазами — и у Франчески оборвалось сердце.

Она знала, что сулит прямой взгляд ее внука.

Реми жил у бабушки с трех лет. К тому времени стало ясно: ребенок скорбен разумом. Готовясь родить второго, Жанна сплавила убогого сынка к Франческе — чтоб под ногами не путался. А потом «забыла» взять обратно.

Франческа молча согласилась с решением дочери. Внука она любила и Жанну не винила. Вскоре у зятя на редкость вовремя скончался дед, живший в Зареченке, и оставил наследство — пасеку и медоварню. Жанна с мужем и грудным младенцем перебрались в село — осваивать новое счастье.

Подальше от укоризны соседей, от шепотков за спиной:

«Что, сбагрили первенца?»

Бабушка растила мальчика, как могла, как умела. Ее любовь не сотворила чуда: Реми вырос скорлупарем. Впервые Франческа увидела, как у внука открывается дырища, когда ему исполнилось семь лет. Это она так для себя назвала: дырища. Как эта жуть зовется на самом деле, женщина не знала и боялась даже строить догадки.

Она вышла со двора звать внука обедать — и застала обычную картину издевательств. Вредный сорванец Зигги сидел на Реми верхом, старательно нашпиговывая шевелюру жертвы репьями-липучками. Вокруг радостно скакали еще трое карапузов, подавая «экзекутору» репьи.

Приплясывая, они орали:

— Дурачок! Дурачок! В голове — репьяшок!

Реми дрыгал ногами, извивался и тихо плакал. Франческа направилась к шпане, полна решимости надрать гаденышам уши, — и замерла на полпути. Зигги ухватил Реми за волосы, не давая вертеть головой. Взгляды мальчишек встретились.

Оба застыли, словно обратясь в камень. На фоне скачущих карапузов их неподвижность завораживала.

Но старую кликушу потрясло другое.

За спиной внука, прямо в земле, распахнулся темный провал, разрывая ткань обыденности. Там толпились женщины. Кликуши. Все, сколько их было в Соренте — а может, и во всем обитаемом мире — от начала времен. Сотни. Тысячи. Легионы. Живые, мертвые или воображаемые, они сливались в единую шевелящуюся массу. От безумного зрелища ноги у Франчески Бубчик сделались соломенными.

Солома грозила разлететься по ветру.

Кликуши в дырище занимались делом: кликали беду. Их усилия сплетались в тонкие, чудовищно прочные жгутики. Жгуты свивались в толстенный канат, похожий на лоснящуюся гадюку. Змея прогрызла затылок Реми и высунулась между бровями. Клыками она впилась в переносицу Зигги, отравляя добычу ядом.

Судьба соседского мальчишки стремительно менялась. Будучи не магом, но потомственной кликушей, Франческа ясно видела это. Она сама умела проделывать нечто подобное. Впрочем, кликушин талант был лишь бледной тенью творившегося кошмара.

— Бежим!

Карапузы заорали, узрев Франческу. Зигги отпустил Реми, и дети бросились наутек, исчезнув в летней пурге — ветер обрывал с веток лепестки цветущих яблонь. На следующий день Зигги угодил под телегу, груженную досками. Он выжил, но на всю жизнь остался калекой. Теперь потешались уже над ним: дети жестоки, чужие увечья их веселят, и Зигги доставалось от души.

В дальнейшем Франческа видела дырищу еще дважды. Пьяница столяр пытался для смеху напоить убогого брагой. «Пей, дурачина! — хохотал мучитель. — Оно сладенькое…» Через неделю столяр умер от легочной горячки. А бездомного пса, что искусал Реми, в тот же день сволокли на живодерню.

В моем внуке сидит демон, ужасалась Франческа. Он гложет рассудок мальчика. Мешает стать нормальным, как все. Ре-ми — хороший мальчик. Он никому не желает дурного. Но демон требует пищи. Время от времени эта мерзость вылезает наружу — убивать.

Что делать? Рассказать обо всем? Кому ни расскажи, результат будет один — Реми казнят. Как одержимого или как убийцу — не важно. Ее внук умрет на эшафоте, или его разорвет на части взбешенная толпа, или придворный маг превратит его в камень… И Франческа молчала. Стараясь не думать, сколько раз дырища открывалась в действительности. Часть трагических случайностей, происходивших в Соренте, могла оказаться отнюдь не случайностями… Остановись, старая дура, накличешь!

Она плохо спала ночами: снилась дырища.

Писец Грошек утонул назавтра после визита в дом Бубчик. В день его похорон за Франческой явились стражники. Вдова Грошека, благодаря ремеслу мужа обученная грамоте, написала донос в магистрат. Дескать, ее супруг ходил к известной кликуше, вернулся расстроенный — явно имела место ссора. Вскоре писец, трезвый как стеклышко и прекрасный пловец, пошел на дно. Не иначе, кликуша в отместку сглазила.

Умоляю провести дознание и наказать виновную.

Сперва дознаватель был вежлив и даже ласков. Давний указ, которым герцог брал сорентийских кликуш под покровительство, никто не отменял. Испугавшись поначалу, Франческа быстро взяла себя в руки. Писец являлся, верно. Удачу просил. Да, отказала. Отчего утонул? Знать не знаю, ведать не ведаю. Моей вины тут нет. Я на голову Грошека беду не кликала.

Ночь она провела в казематах городской тюрьмы. Под землей. В темноте. Мокрые стены, затхлая сырость, запах тлена. Словно живьем в склепе замуровали. Видно, дознаватель надеялся: ночь в темнице образумит упрямицу.

Франческа твердо стояла на своем: невиновна!

Дознаватель стал грустным и велел позвать палача. Ему не хотелось пытать старуху, но работа есть работа. Тем паче от герцога пришло высочайшее повеление: допросить подозреваемую по всей строгости закона. Если не сознается — прибегнуть к пытке.

Кнут Франческа выдержала. Даже почти не кричала. Наготы стыдилась, это правда. Но виду старалась не подавать. Дознаватель вконец опечалился: когда-то Бубчик накликала ему продвижение по службе. Он до сих пор был благодарен женщине. Но что поделаешь? Нарушить порядок дознания? — нет, своя рубашка ближе к телу.

На дыбе она потеряла сознание. Очнулась, когда палач вправлял ей суставы.

— Хватит на сегодня, — с отчаянием махнул рукой дознаватель. — Отнесите ее в камеру. Дайте поесть. И воды — сколько попросит.

В сущности, он был неплохим человеком.

Утром ее снова привели в пыточную. Палач раскладывал инструменты, карлик-писарь деловито подрезал перо. Дознаватель мерил шагами комнату из угла в угол. Казалось, пытать собирались его. Когда палач раздул жаровню, Франческе стало плохо. Она поняла, что не выдержит. Признается. Реми, ее маленький Реми…

Дверь открылась, и в пыточную вошел граф д’Ориоль, младший сын государя. Ходили слухи, что молодой граф любит присутствовать на допросах, получая удовольствие от созерцания чужих мучений.

— Господин! Господин мой!

Она бы упала на колени, если б не веревки.

— Пощадите! Я все скажу, все! Вам скажу! Вам одному! Велите им выйти — я сознаюсь… Вам!..

Заинтригованный, граф жестом велел оставить его с подозреваемой наедине. Плотно затворив дверь, он взглянул на женщину:

— Говори. Если сглазить меня решила, старая, — не советую. Овал Небес с овчинку покажется.

— Как можно, ваше сиятельство! Я признаться… от чистого сердца…

Молодые добрее, надеялась Франческа.

— Ну, признавайся. — Граф заметно поскучнел. — Ты этого… Горчека? — со свету сжила?

— Грошека, ваше сиятельство. Нет, не я. Внук мой.

— Внук?

На лицо графа вернулся исчезнувший было интерес.

— Рассказывай. Если не врешь — отпущу. Слово даю.

— Мне и так помирать скоро. Внука моего пожалейте! Не виноват он!

— Как это — не виноват?! Сама сказала…

Граф д’Ориоль нахмурился.

— Сказала, господин. Реми без злого умысла… одержимый он… Как ни странно, младший сын герцога сразу поверил старой кликуше. Ни на миг не усомнился в ее словах. И слово свое сдержал. К вечеру женщину отпустили; даже принесли официальные извинения.

А через день-два к ней явились гости.

— Гордись, старуха! — рассмеялся д’Ориоль, за спиной которого, радуясь потехе, веселилась свита. — Беру твоего внука в шуты. Великая честь для вас обоих. Ну, где мой дурак? Показывай!

* * *

— Извините, судари мои…

Кликуша встала и быстро покинула балкон. Через минуту она появилась во дворе, где сразу направилась к Кудлачу. Оттащив собаку к будке, Франческа укоротила цепь. Теперь пес не мог отойти от будки дальше чем на пару шагов. Впрочем, он и не стремился: дрых без задних ног.

Оба мага, замолчав, следили за действиями хозяйки. Теперь и они слышали шум, приближавшийся к дому. Топот копыт, ржание коней, веселый гомон наездников. По чью душу спешат гости, Мускулюс не знал. Стражники на скамейке тоже всполошились, взялись за алебарды — но остыли, едва заметив пришельцев.

— Открывай ворота!

С десяток всадников гарцевало на улице, перебрасываясь шутками. Вельможа, приказавший открыть ворота, был молод и носил траур. Впрочем, то количество золота и драгоценных камней, которое он нацепил на себя, любой траур превращало в праздник. А белое перо на шляпе и вовсе говорило само за себя.

Подкрутив усы, щеголь с нетерпением заорал:

— Кому велено? Живо, ротозеи!

— Добро пожаловать, ваше сиятельство!.. — Стражники бегом кинулись отворять. — Милости просим…

— Милости просим! — вторила им Франческа, низко кланяясь.

«Граф д’Ориоль, — понял Мускулюс. Он видел графа дважды: из окна ратуши и позднее, в воспоминаниях гонца, черным силуэтом на фоне солнца. Но сомнений не возникало: да, это младший сын Карла Строгого. — За любимцем приехал…»

— Почему ворота открыты? — Логика, по-видимому, не была сильным местом графа. — Плохо стережете, мерзавцы! А ну как арестанты удерут?

— Они смирные, ваше сиятельство! Чай пьют, с кренделями…

— Я вас самих!., кренделем завью! — Д’Ориоль въехал во двор, сопровождаемый двумя спутниками. — Эй, старуха! Где мой дурак? Где мой восхитительный дурак?! Я знаю, старуха, ты прячешь внука от моего сиятельного взора! Где он? Реми, идиот, развей мою хандру!..

Топча грядки, хохоча во всю глотку, граф напирал конем на кликушу. Франческа отступала, натянуто улыбаясь. У будки, брызжа слюной, захлебывался от лая Кудлач. То ли пес честно исполнял долг охранника, то ли у него были личные причины ненавидеть д’Ориоля, но рассвирепел Кудлач не на шутку.

— Он спит, господин мой!.. Спит маленький…

— Квентин! Тащи дурака сюда!

Один из спутников графа покинул седло и бросился в дом. Минуту спустя он выволок сонного, бестолкового Реми — парень едва переставлял ноги. Глаза скорлупаря были открыты, но не моргали. Из уголка рта на подбородок текла слюна.

— О! Мой дурак!

Оставив кликушу в покое, граф подъехал к скорлупарю. Знаком показав Квентину, чтобы тот отпустил парня, д’Ориоль некоторое время смотрел на Реми. Парень стоял как столб, не обращая внимания на кавардак, творившийся вокруг. Он напоминал восковую куклу, оживленную неумелым колдовством.

Подняв хлыст, граф ударил скорлупаря по плечу.

— Алле-оп!

Такое сальто лилипутка Зизи, цирковая акробатка, с которой Мускулюс познакомился в Ятрице, называла лалангским. Прыгнув с места, Реми Бубчик сделал в воздухе полный оборот, повернувшись лицом к земле. Шарахнулся в сторону испуганный конь; натянув поводья, граф усмирил животное.

— Браво! Браво, дурак!

Д’Ориоль хохотал взахлеб, утирая слезы. Казалось, он в жизни не видел ничего смешнее такого пробуждения. Наверное, поэтому граф не услышал, как за его спиной лопнула цепь. Освободившись, пес Кудлач сперва не поверил своему счастью. Утробно зарычав, он припал к земле, готовясь атаковать. Сверкнули клыки, способные перекусить толстую кость…

Но прыгнуть собаке не дали.

Второй спутник графа сорвал с седла короткий шестопер. Он был умелым солдатом, этот человек. Взмах, полет — и оружие размозжило псу голову, как спелую дыню. Кудлач захрипел, повалился набок; тело собаки вздрогнуло — и Бубчики остались без сторожа.

— Едем!

Граф даже не взглянул в сторону убитого пса. Похвалить спутника за бдительность он тоже не подумал. Защита господина — долг слуги. Вот если кто оплошает, так с лодыря не грех и шкуру содрать. А верность для слуг — дело обычное и похвалы не заслуживает.

«Верность — для слуг…» — подумал Мускулюс, как будто подслушал мысли д’Ориоля.

Хлопнув в ладоши, младший — теперь единственный — сын Карла Строгого дождался, пока Реми займет место у него за спиной, и покинул двор. На улице он задержался.

— Эй, болваны! Господ магов, — граф с насмешкой снял шляпу и помахал в адрес балкона: чтоб реттийцы не приняли «болванов» на свой счет, — через два часа сопроводить в замок. Их будут ждать.

— Под конвоем, ваше сиятельство?

— Тупицы! Разумеется, доброй волей… С почетным эскортом. Они свободны! Как ветер в поле, как волна в море! — Д’Ориоль пародировал какую-то балладу. — Впрочем, я не рекомендовал бы ни волне, ни ветру покидать балкон раньше срока…

Пыль взвилась и опала. Дробь копыт метнулась вдоль домов — почтеннейшая публика! Сальто-мортале! Слабонервных просим… — и сгинула за поворотом. Стражники почесали в затылках, поздравили друг друга с удачным отъездом графа и вернулись на скамейку. Закрыть ворота они забыли или решили, что теперь это не их забота.

Франческа, ни говоря ни слова, начала оттаскивать прочь мертвого пса. Крупный пес весил никак не меньше, если не больше самой хозяйки. Ухватив Кудлача за шерсть, кликуша волокла труп, низко присев и двигаясь враскорячку. Каждые три-четыре шага она отдыхала, выпрямляясь. Пот тек по лицу немолодой женщины, щеки покраснели от натуги. За поясницу она держалась так, словно боялась переломиться.

Это выглядело отвратительно. Андреа Мускулюс собрался было спуститься вниз, чтобы помочь кликуше, но лейб-мале-фактор жестом остановил его.

— Милосердие и добросердечность, — сказал старец, без насмешки глядя на младшего коллегу. — Справедливость и благотворительность. Нет, отрок, это не наш профиль. И не тщись, не выйдет. Только соберешься сделать добро, уже и физиономию подходящую скроишь, ан тут подбросят работенку — и снова-здорово… У тебя есть персональный канал для связи с твоим учителем?

— Есть, — ответил Андреа, глядя, как кликуша с псом скрываются в глубине сада. У него действительно был личный канал инстант-вызова Просперо Кольрауна. Пару лет назад он воспользовался им в удивительной ситуации и сохранил самые неприятные воспоминания.

Повторять эксперимент не хотелось.

— Отлично. — Нексус кивнул с одобрением. — Тогда свяжись немедля. Времени у тебя мало. Минута, если повезет, две. Мы под колпаком, отрок. Под дурацким колпаком с бубенцами. Лоренцо Фериас, маг герцога, — та еще штучка. Начни я обустраивать связь, бубенцы раззвоняются на весь свет. А личные контакты ученика и учителя — дело святое. Главное — трудноуловимое. Я организую отвлекающие «петарды» в Вышних Эмпиреях, а ты сбросишь Просперо изображение скорлупаря. После чего…

Хозяйка вернулась за лопатой. Она старалась не смотреть вверх, на балкон. Наверное, жалела, что была откровенна с реттийскими магами. Пока она не удалилась копать могилу, старец не проронил ни слова.

— Прошу вас, господа.

За ними прислали карету. Закрытую, без окон, с жесткими сиденьями. Хорошо хоть, ехать пришлось недалеко. Но Серафим Нексус все равно ворчал и жаловался на отбитое седалище. Потом мажордом долгими путями вел их по лестницам и переходам — не иначе, следы запутывал. По дороге то и дело попадались усачи гвардейцы из личной охраны герцога. По двое, в парадных мундирах, сверкая касками и кирасами; с перевязями, полными граненых метательных игл.

Складывалось впечатление, что хозяин замка всерьез опасается за свою жизнь — или вознамерился заставить царственного гостя подписать договор любой ценой.

Боковая дверь в Залу Альянсов открылась без скрипа. Мажордом пропустил магов вперед и ужом скользнул следом — надо было указать новоприбывшим их места. Стулья с резными спинками заранее расположили у стен, задрапированных гобеленами. На возвышении стояли два кресла, где восседали государи — Эдвард II, король Реттии, и Карл Неверинг, герцог Сорентийский.

На магов герцог внимания не обратил. Похоже, он их вообще не заметил. Не стесняясь в выражениях, достойных скорее армейского сержанта, чем просвещенного монарха, Карл Строгий распекал худосочного барона. Его высочество так увлекся, что позабыл даже о короле, восседающем с ним бок о бок, — что там какие-то маги! Жертва герцогского гнева вытянулась в струнку, глотая смертельные оскорбления одно за другим. Лицо барона шло багровыми пятнами, глаза грозили выскочить из орбит.

Несчастный был бы рад провалиться в геенну.

Зато Эдвард II, терзаемый скукой, заметно оживился, улыбнулся и благосклонно кивнул вредителям. Андреа с Серафимом сочли это добрым знаком. Отвесив владыкам поклон, они поспешили занять два пустующих стула и прикинуться мебелью.

— …Кровь и пламя! Ваше небрежение преступно!

Чем провинился барон перед герцогом, Мускулюса интересовало слабо. Он окинул залу цепким взглядом, на миг задержавшись на ленивом гиганте, который сидел к королю ближе прочих. Просперо Кольраун, боевой маг трона, в ответ смежил веки, став похож на сытого лентяя кота.

Все в порядке, понял малефик. Меры предосторожности приняты. На короля наложен целевой «отворотень». Благодаря чарам Просперо скорлупарь Реми, скорчившийся на полу у ног своего покровителя, попадает Эдварду II в «слепое пятно». Не видит его наше величество, не воспринимает и в упор не замечает. А уж о том, чтобы случайно взглянуть в глаза убогому, — и речи нет.

Кроме этого, Рудольфу Штернбладу передан блиц-образ Реми, накрепко впечатавшийся в память капитана лейб-стражи. Если Серафим Нексус хлопнет в ладоши, в следующий миг скорлупарь умрет. Десять шагов, разделявших капитана и жертву, значения не имели.

Штернблад убивал и в худших условиях.

Малефик искренне надеялся, что до крови не дойдет. Просто дополнительная предосторожность. На случай если у Реми откроется «прободная язва», всосет ману «отворотня», король заметит юрода, а тот, в свою очередь…

Вероятность такого развития событий стремилась к нулю. И все же… На душе скребли и гадили кошки. Они с Нексусом — молодцы. Безопасность владыки — превыше всего. Лейб-малефициум на высоте; позднее их наградят. Благо короны, благо государства…

Кошки разошлись не на шутку.

— …позорите своего государя перед венценосным гостем!

Напротив в два ряда расположились люди герцога; советники, военачальники, канцлер, коннетабль, знатные пенсионарии и секретари. Второй ряд отгораживала низенькая балюстрада. За ней стояли придворные более низкого ранга, разодетые с пышностью, свойственной провинции, — блеск орденов, перстней и золотых пряжек на туфлях и поясах, напомаженные парики, парча, шелк и бархат. От радужного сверканья рябило в глазах, словно при взгляде на стаю попугаев.

Один стул пустовал. Его спинку наискось пересекала траурная лента. Стену за местом, отведенным погибшему на охоте графу д’Аранье, завесили знаменем с гербом графства. Знамя было черным, в семь локтей длиной, с бахромой из темного меха.

Согласно традициям, золото герба на черном фоне символизировало величие дома в тяжелые времена.

— …подите вон, сударь! Видеть вас не желаю!

— Как будет угодно вашему высочеству, — пролепетал барон, пятясь к дверям.

Не успел он покинуть залу, как раздражение герцога нашло новую мишень.

— Зачем ты притащил сюда своего урода?! Отвечай!

Граф д’Ориоль встал и с достоинством выпрямился.

— Это не мой урод, государь. Это ваш урод. Я готовлю вам подарок.

— Ты шутишь?

— Ничуть. Шутить будет он. Я намерен преподнести вам, государь, нового шута. Взамен Фалеро, который сейчас, должно быть, веселит Нижнюю Маму.

— Этот болван — шут?

— Воистину так, — со смирением подтвердил граф.

Герцог обернулся к Эдварду II, призывая августейшего соседа

в свидетели. Полюбуйтесь, мол, с какими тупицами приходится иметь дело! Даже мой собственный сын — ничтожество, клянусь Овалом Небес! Однако король любовался гобеленом со сценами псовой охоты. «Отворотень» работал выше всяких похвал: его величество игнорировал все, что было хотя бы косвенно связано с Реми Бубчиком.

Лицо Карла Строгого налилось дурной кровью. Гнев перешел в ярость, искавшую выхода. Луч солнца, упав из окна, сверкнул на кирасе, отполированной до зеркального блеска. По краю кирасы гравер изобразил девиз Неверингов:

«Награда не уступает подвигу».

Андреа не удивился бы, узнав, что бравый вояка не снимает кирасу даже на ночь. Так и спит, в накидке из горностая поверх доспеха. И видит наилучшие сны: падение города за городом.

— Эй, ты, болван! Встань!

Реми сжался в комок, не понимая, что происходит.

— Я кому сказал?!

Скорлупарь неуклюже поднялся, сутулясь и глядя в пол.

— Подойди!

Сейчас, понял Мускулюс. Сейчас все произойдет. Мне нет дела до судьбы герцога. Он — кость в горле у Реттии. Будет лучше, если он отойдет в мир иной. С подонком д’Ориолем, когда он займет отцовский трон, договорятся без проблем. Реттия сможет держать его на коротком поводке. Зная то, что уже известно мне и Нексусу, шантажировать молодого мерзавца — проще простого.

«Милосердие и добросердечность. Справедливость и благотворительность. Нет, отрок, это не наш профиль. И не тщись, не выйдет…»

Реми доковылял до возвышения и остановился.

«Без приказа я и пальцем не пошевелю. Спасать — не мое дело. Если, конечно, речь не идет о короле… А приказа не будет. И я никого не спасу…»

— Ты шут? Я спрашиваю, ты шут — или крысиное дерьмо?

— Ватрушечки, — прошептал скорлупарь, чуть не плача.

— Не слышу! Что морду воротишь, дурак? Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину! В глаза, я сказал! В глаза!..

Реми Бубчик начал поднимать голову.

Прямо сейчас, или моя вина

Он знал, что виноват.

Он родился с этой виной. С ней жил. С ней спал, ел и пил. Просил прощения — направо и налево, каждую минуту, зная, что его не слышат. Из-за вины путались мысли. Он принимал это как заслуженное наказание. Нельзя быть умным, если виноват.

Нельзя быть, как все, если виновен.

Мама уехала из-за него. Папа уехал из-за него. Новорожденную сестренку увезли из-за него. Они молодцы, правильно сделали. Иначе папа с мамой могли провалиться в дырищу. Встали бы на самом краешке. А он подошел бы сзади и толкнул.

Он не мог удержаться, когда хотелось толкнуть. Когда просто хотелось, еще ничего. Еще держался. А когда хотелось так, что аж жглось, тогда ни в какую. Хоть пальцем лоб расковыряй. Хоть иголкой. Раньше он ковырял, но бабушка плакала. Ладно, перестал. Все равно без толку.

В его жизни были два счастья: кувыркаться и ватрушечки.

Потом пришел добрый хозяин. «Мой дурак!» — говорил хозяин. Твой дурак, соглашался он. Ведь если дурак, если чей-то, значит, не очень виноват. Кувырк-кувырк, извините, пожалуйста. От дырищи тянуло сыростью. И воняло. Он помнил: так воняло в нужнике, только меньше. Вонь и вина.

Извините.

Сейчас от вони хотелось плакать. Главный господин велел делать страшное. Главный господин хотел в дырищу. Сам хотел, не заставляли. Приказывал, гневался. Все умные, их надо слушаться. Нельзя перечить. Кувырк-кувырк. Становись на краешек, я толкну.

Я же виноватый.

Он начал поднимать голову. Сейчас будет удовольствие. Это второе имя вины: удовольствие. Потом он готов был убить себя за это удовольствие. Но не знал, как убивают себя. Он дурак. Такую хорошую вещь знают только умные. Не он. Он знает другое: ватрушечки. Голова поднималась медленно. Во лбу жглось. Глаза не моргали.

На полпути он увидел свою вину. Впервые. И в страхе ударился лбом об пол. Холодный, спасительный пол. Он жил с виной, но не видел ее. Его заманили в ловушку. Он не станет слушаться. Кувырк-кувырк, отпустите меня. Оставьте в покое.

Ватрушечки.

Господин гневался. Вина ждала посередине между полом и дырищей. Он стал опять поднимать голову.

* * *

Казалось, в мозгу скорлупаря качнулся и пришел в движение тяжелый маятник. Реми пытался, как было велено, взглянуть в глаза государю, воюя с собственной головой, но тут маятник доходил до крайнего положения — и начинал двигаться обратно. Взгляд скорлупаря вновь упирался в пол. С упрямством механизма Реми предпринимал новую попытку — и все повторялось.

Карл Строгий с интересом наблюдал за потугами дурака. Такой забавы герцог еще не видел. Зрелище неожиданно увлекло его. Теперь он смотрел только на Реми; остальное перестало существовать для герцога. Он не замечал, как напряглись желваки на скулах графа д’Ориоля, как сын подался вперед в ожидании. Свежеиспеченный, словно ватрушка, наследник очень старался сохранять отстраненно-безразличный вид. Увы, сейчас, когда до осуществления коварного плана оставались считанные секунды, граф в волнении утратил контроль над собой.

Герцога также не заинтересовало, что Эдвард II, внимательно изучив ближайшие гобелены, вдруг поманил пальцем лейб-юрисконсульта, сидевшего четвертым с краю. Когда тот почтительно приблизился, король задал ему ряд тихих вопросов. Слушая ответы, его величество хмурился и мрачнел.

От недавней показной беззаботности не осталось и следа.

Зато Рудольф Штернблад, напротив, заскучал. Малыш капитан извлек из-за обшлага платок из батиста и, подышав на крупный рубин перстня, стал протирать камень. Поведение Штернблада свидетельствовало: он готов убивать.

Андреа Мускулюс и Серафим Нексус спешно возводили внутри себя незримые бастионы, запирая накопленные резервы маны. За ними с тревогой наблюдал Лоренцо Фериас, маг герцога. Он не понимал, что происходит. Это очень беспокоило матерого чародея.

И лишь Карл Строгий не видел ничего, кроме Реми, готового разорваться надвое.

— А он мне нравится! — в голос расхохотался герцог. — Клянусь мечом Прессикаэля, нравится! Потешный дурак… Кто бы мог подумать? Старый Фалеро был скучнее.

Что потешного нашел Карл в поведении скорлупаря, осталось загадкой. Однако придворные из герцогской свиты тут же засмеялись, с подобострастием вторя государю.

Смех застиг скорлупаря в неудачный момент. Его голова в очередной раз поднялась до наивысшей точки и была уже готова качнуться вниз. На миг Реми замер, окончательно сбитый с толку. Чего от него хотят? Почему смеются? На лице несчастного отразилось болезненное недоумение. Забывшись, он наконец посмотрел на государя прямо — и окаменел, упершись взглядом в собственное отражение.

С зеркальной поверхности кирасы один Реми Бубчик смотрел на другого.

Глаза в глаза.

Прямо сейчас, или награда не уступает подвигу

Он и его вина уставились друг на друга. Теперь он понял, отчего смеялся господин. Господин хотел, чтобы они с виной наконец увиделись. Это смешно. Ха-ха. Господину смешно. Весело. Господин радуется.

Это — ватрушечки.

Ему хотелось убежать. Кувырк-кувырк — и бегом. Далеко. Или хотя бы отвернуться. Не смотреть на свою вину. Она ведь тоже смотрит. Страшно-страшно. И во лбу жжется. Он сгорбился, чуть не плача. И вдруг понял: это — не ватрушечки. Это — наказание! Господин все знал и теперь радуется. Господин умный. Раз есть вина, значит, должно быть и наказание.

Сейчас он накажет сам себя — и больше не будет виноват. Он будет хороший. Кувырк-кувырк. Вина — наказание — нет вины. Он должен смотреть. Наказание приятным не бывает. Это даже дурак знает. Пусть жжется. Пускай страшно.

Надо смотреть на вину, пока она не сгинет.

Надо держать глупую упрямицу голову.

Больно! — ватрушечки…

* * *

Карл Строгий хохотал, едва не плача.

Смех государя утратил естественность. Так хохочут игрушки, творения умельцев механикусов, пока у них завод не кончится. Герцог застыл изваянием; чудилось, что скорлупарь прибил Карла Строгого гвоздем к креслу и его высочество, словно бабочка в коллекции ребенка, не в силах изменить позу.

Горло и рот сорентийского владыки ритмично подергивались, исторгая наружу все новые порции жутковатого веселья.

А Реми Бубчик прикипел взглядом к отражению в кирасе. На шее скорлупаря вздулись мышцы, плечи напряглись, словно под тяжестью небесного свода. Тело настойчиво требовало: отвернись, идиот! Но руки убогого, мощные, жилистые, мускулистые руки акробата сжали голову, как тисками, вцепились пальцами в виски, уперлись ладонями в щеки — не позволяя шевельнуться, вынуждая терпеть и смотреть.

Руки против шеи и плеч.

И руки — побеждали.

Голова скорлупаря подергивалась от напряжения. По лицу текли ручьи пота. Реми дышал надсадно, с хрипом, как бегун в конце чудовищно длинной дистанции, но глаз от кирасы не отводил. «Овал Небес! — беззвучно охнул малефик. — Он замкнул “мановорот” в кольцо!»

Вряд ли несчастный понимал, что делает. Вряд ли осознавал, что убивает себя. Сейчас это не имело значения. Призрачные руки-невидимки зашарили по Зале Альянсов. Они сгребали всю ману, до какой могли дотянуться, и швыряли в «прободную язву», разверзшуюся во лбу Реми. Обеспокоенно зашевелился Просперо Кольраун, вздрогнул Лоренцо Фериас, а захватчики продолжали грести, собирать — и бросать пригоршни краденой маны в ненасытную прорву.

Отражение парня в кирасе мигнуло и расплылось. В глубине полированного металла распахнулась дырища. Там копошились мириады кликуш, сливаясь в единую безликую массу. Все они были заняты делом. Плоды их стараний — тонкие аспидно-черные жгутики — свивались в лоснящуюся змею. Неприятно извиваясь, змея струилась наружу, опутывая кольцами Реми Бублика. И не понять, где кончается дырища и начинается зала.

Дурной глаз в чистом виде.

Квинтэссенция порчи.

Даже у привычного к таким вещам малефика волосы встали дыбом. Со «змеей» скорлупаря мог сравниться разве что черный Петух Отпущенья сусунитов. Но петух был вполне материален, а здесь… У гадины не было ни начала, ни конца. Она струилась в обе стороны, в дырищу и из нее; движение завораживало, сводило с ума.

В провале вспыхнул огонь. Змея конвульсивно дернулась, стискивая Реми в смертоносных объятиях, — и Андреа увидел. В дырище, смешной и нелепый, возник маленький Реми Бублик с факелом в руке. Прыгая и кувыркаясь, он метался в толпе растерявшихся кликуш. Жгутики, тянувшиеся от них, вспыхивали, треща и корчась от жара, огонь перекидывался с одного на другой.

Вот уже загорелась и змея.

Прямо сейчас, или гори-гори ясно!

…Вина не хочет пропадать. Сколько ни смотри — не пропадает. Она смеется над ним. Хохочет. Ватрушечки! Бабушка славная. Она печет ватрушечки. Кувырк-кувырк. У бабушки печка. Там огонь. Огонь жжется.

Больно.

Вон бабушка стоит. Добрая. Бабушка поможет. Надо идти. Зачем — огонь? Нельзя! Будет пожар. Лоб горит. Огонь. В огне — гадюки. Шипят, хотят ужалить. Кувырк-кувырк. А они шипят и лезут. Кувырк-кувырк. Вина — гадюка. Противная. Огнем ее!

Огнем нельзя. Можно сгореть. Бабушка говорила.

Но это же наказание!

Змеи горят. Он горит. Кувырк-кувырк. Бабушка предупреждала. Гори-гори ясно! Чтобы не погасло. Не будет больше вины! И Реми не будет. Хорошо.

Ватрушечки…

* * *

Скорлупарь качнулся, медленно валясь на спину.

— Он жив? — Смех герцога оборвался.

— Вроде дышит…

— Вынесите эту падаль из залы.

— Ваше величество, ваше высочество! Нижайше просим прощения, но мы вынуждены вас покинуть. Нужна срочная операция…

Серафим Нексус вскочил бодрей бодрого. Складывалось впечатление, что старец по собственному желанию прыгает в пропасть, и удивляется, и радуется поступку, столь неестественному для лейб-малефактора Реттии.

— Что стоите, отрок? Следуйте за мной! Будете ассистировать…

EPILOGUS

— Символ третьего глаза?

— Белый треугольник в круге.

— Цвет круга?

— Ну, такой… приятный…

— Конкретнее!

— Золотой.

— А не желтый?

— О, точно! Желтый. Как лимончик…

— Цвет кольца по кромке круга?

— Ну… лазурный?

— Вы меня спрашиваете, сударь?

— Ага… В смысле, нет! Лазурный, говорю.

— Это ответ?

— Дайте подумать… Темно-голубой?

Студиозус был жалок. Роскошные, ниже плеч, кудри взмокли от пота. На лбу плясала одинокая морщина — от нервов, не от ума. Широченные плечи сгорбились, поникли; губы дрожали. Вчера на лабораторной работе этот студиозус пытался сглазить мышку. Два часа кряду пыжился, стекленел, надувал щеки…

Андреа Мускулюс не сомневался: отныне мышь будет жить долго и счастливо.

— Синий.

— Я ж и отвечаю: синий! У меня с оттенками не очень…

— Как называл третий глаз Винченцо Лонхард?

— Тюрьмой здравого смысла.

— Вы уверены насчет тюрьмы? Хотя если брать ваш случай…

— Сейчас, профессор… Каземат? Равелин? Темница?

— Камера, молодой человек. Камера здравого смысла. Вы, случаем, не поэт? Лимончик, лазурь, равелин…

— He-а, профессор… Я на шестах дерусь. А стихи — пустое, как по мне, занятие.

Возвышение до профессора не смягчило Мускулюса. Студиозус ему, в принципе, нравился. Здоровенный, на вид туповатый, чем-то похожий на самого Андреа. За исключением мелочи: Андреа был простецом только на вид. А этот, к сожалению…

Третий глаз у парня имелся. Открытый, вполне проморгавшийся. Направленность — исключительно дурная. Просто завидки брали, такая дурная. Увы, научиться пользоваться тем, чем одарила природа, студиозус не спешил. Ни глазом, ни мозгами. Разве что иным артефактом, от которого, по слухам, млели все девицы факультета.

— Способ отвратить воздействие «адского вещуна»?

— «Коза». Из трех пальцев, профессор.

— Из трех пальцев, молодой человек, — это не «коза», а кукиш. Который вы и получите вместо зачета, если будете продолжать в том же духе. Кто первым произвел вылущение третьего глаза?

— Вы, профессор! И это был прорыв в новую область Высокой…

— Стоп! Зачеты не сдают при помощи лести, сударь. Первое вылущение провел Серафим Нексус сорок пять лет назад. И второе — также он, прошлым летом, в Соренте. Я лишь ассистировал лейб-малефактору при операции, сделанной Реми Бубчику…

Андреа осекся, вспомнив заклятие, наложенное на учебник. Ученая коллегия постаралась на славу. Тот, кто опрометчиво прогуливал лекции, манкировал факультативами и норовил сдать сессию, что называется, «на рывок», смотрел в книгу и видел, извините, смокву. Уровень постижения в прямой пропорции зависел от усердия, проявленного во время семестра.

Финальные штрихи заклятия клал лично Нексус. За каким бесом он сделал так, что махровый прогульщик через раз вместо имени великого старца читал в учебнике: «Андреа Мускулюс», — осталось загадкой.

— Вы свободны.

— Зачет, профессор? — с надеждой спросил студиозус.

— Не угадали, отрок. Придете через неделю. Когда подготовитесь как следует.

Кудрявый двоечник зыркнул на вредного «профессора», и у Андреа сладко екнуло сердце. Еще чуть-чуть, и парень все-таки научится сносно глазить. Главное, не давать спуску. И держать оборону: кудрявый — не единственный, кто с удовольствием приложил бы кое-кого из преподавателей…

— До встречи.

— Угу…

Портреты мэтров, развешанные в коридорах Универмага, с сочувствием следили за малефиком. За годы портреты навидались всякого. Даже те, чьи прототипы в реальной жизни не отличались кротостью нрава, смягчились душой, пойманной кистью живописца. Кое-кто перешептывался, вспоминая студенческие годы. Уж мы-то в наше время…

В кафедральном кабинете, одинок и весел, сидел Серафим Нексус. На столике перед лейб-малефактором стояло «денежное дерево». Веточки, увешанные монетками-листиками, ласково звенели от сквозняка. Чеканные профили на монетах были Мускулюсу неизвестны. Во всяком случае, среди государей, чеканящих собственные деньги, этих профилей не замечалось.

Старец протянул руку и щелкнул ногтем по ближайшей монетке.

— Прекрати, — заявил профиль. — И без тебя мигрень…

— Знаю, — ласково ответил Нексус, повторяя щелчок. — Для того и стараемся.

— Я хороший. — Профиль скривился, словно наелся кислятины. — Я вполне хороший. Дай заснуть, а?

— Знаю. Ты хороший. А станешь еще лучше. Кто осенью злоумышлял?

— Ну, я. Так то ж осенью…

Остальные монетки следили за экзекуцией, злорадствуя. Мерзавцы, уверился Андреа. Коварные мизантропы. Надо будет себе такое дерево завести. И носить на экзамен. Щелкнешь по медному лбу, глядишь, знаний прибавится.

— Рад видеть тебя, отрок. — Старец накрыл артефакт черным полотенцем. Звон стих, сияние померкло. — Наставляешь слабоумных?

— Имею удовольствие, — кивнул Мускулюс.

— Есть сдвиги?

— Есть. У меня. Скоро умом двинусь и уйду на пенсион.

— Не жалуйся, отрок. Всякий вредитель должен пройти через ад. Ты — не исключение. Учи, и воздастся. Кстати, тебе привет из Сорента.

Андреа ждал этой реплики. Вчера лейб-малефактор вернулся из Сорента, куда ездил для экспертизы документов, прилагаемых к договору. В злополучном договоре, с какого началась история Реми Бубчика, все-таки обнаружилась порча. Мускулюс нашел ее, руководствуясь чистой интуицией, и дал название: «фактор кликуши». Новое слово во вредительстве — сам по себе договор был безобиден, и лишь в сочетании с грядущими приложениями, инструкциями и подзаконными актами порча инициировалась, вступая в действие.

Сейчас «фактор кликуши» тщательно изучался юристами.

— От кого привет?

— От нашего дружка. Он велел отдать тебе лично. Сказал: сам делал…

Порывшись в саквояже, Серафим извлек малый узелок. Не развязывая, выложил на стол, рядом с деревцем. И долго смотрел на «привет», без обычной язвительности во взоре. Так смотрят на пустяк, за которым стоит память и укоризненно грозит пальцем.

А может, укоризна нам лишь чудится.

— Как он? — спросил Андреа, стараясь казаться безразличным.

— Ничего. — В устах лейб-малефактора «ничего» звучало восхитительно, потому что он никогда не говорил «хорошо». — Вполне. Пошел в ученики к пекарю. Бабушка рада: пекарь его хвалит. Еще б не засыпал где ни попадя…

— Это осталось?

— Осталось. Ладно, выдюжит. Дочка пекаря на него глаз положила. — Мускулюс вздрогнул: он не сразу понял, что имеет в виду двусмысленный старец. — А что? Здоровый парень, грудь как у быка… Умишка недостает, так в семейной жизни муж-телепень — самое оно. Полагаю, они уже — кувырк-кувырк. Вот где много ума не надо…

О политике Мускулюс спрашивать не стал. Он и так знал: граф д’Ориоль в почетной ссылке, Карл Строгий по-прежнему на троне. Хотя в герцоге с той поры что-то надломилось — вместо нового шута завел квартет трубадуров, слушает сентиментальные лэ и канцоны. Налоги снизил, воевать разлюбил.

Говорят, долго не протянет.

— Ты хоть посмотри, что там, — старец кивнул на узелок. — Я всю дорогу страдал. Хотел заглянуть, так читать чужую корреспонденцию — грех. Не томи, дай насладиться…

Андреа Мускулюс развязал концы платка, в который Реми Бубчик завернул подарок. И вздрогнул. На платке лежал третий глаз. «Прободная язва» — белый зрачок в синем круге. Лазурная кромка, пара черных лепестков. В центре зрачка застыла капелька крови…

Его бросило в пот. Страхи, от которых он в последнее время не спал по ночам, крылатой оравой вырвались наружу. И сгинули, должно быть, навсегда. Синий круг, лазурная кромка — сахарная глазурь по тесту. Белый зрачок — творог. Черные лепестки — край на разломе подгорел. Капля крови — ягодка клюквы.

На платке лежала ватрушка.

Генри Лайон Олди

Мы плывем на Запад

Tribute to J. R. R. Tolkien and his continuers[1]

— Ты кто? — в ужасе спросил Элронд.

Владыка Раздола, не знавший страха в битвах тысячелетий, пятился назад, рискуя свалиться в море. Вокруг него ошеломленно молчала Серебристая гавань. Изящные суда в пене белоснежных парусов, друзья по оружию, жены и дети, все, кто пришел проводить уходящих навеки, — казалось, небо и то затаило дыхание.

— Ты кто? — повторил носитель кольца Вилья.

— Эльф! — каркнуло существо. Оно словно только что выбралось из подземелий Барад-Дура, где Черный Властелин, хохоча, веками мучил его. — Нуты, дядя, даешь! Разуй гляделки! Эльфы мы, потомственные…

Существо приплясывало на полусогнутых ногах, временами зависая в воздухе, как если бы ничего не весило. Минуту назад оно шустро ковыляло по доскам во главе целой толпы незваных гостей. Тело уродца было полупрозрачным. Кончик носа алел спелой малиной. Щеки густо испещрили склеротические жилки.

Вне сомнений, уродец чего-то ждал от владыки. Под красными глазенками набрякли мешки цвета туч над Мордором. Мутный взгляд вперился в Элронда. Изо рта на всю гавань несло перегаром.

— А ты кто? — пытаясь сохранять хладнокровие, спросил Элронд у второго визитера.

— Ну, эльф! — с вызовом рявкнул тот. — Мне каюту на троих!

Пепельно-серые, сплошь в перхоти, волосы нахала падали

ниже плеч. Он был смугл кожей, походя на уроженца Мустан-грима. Черные вывороченные губы лишь усиливали сходство. Из-под верхней торчали клыки, достойные ночного упыря, кровожадного обитателя Могильников. Глаза горели двумя желтыми плошками. В них читалось намерение выгрызть требуемую каюту хоть у самого Балрога, явись демон на причал.

За спиной чернокожего висел кривой меч без ножен.

— Почему на троих?

— Бабы со мной! Любовь! У меня если любовь, одной бабы никак не хватает…

Он выхватил из толпы двух женщин, похожих на него как две капли воды. Разве что клыки у дам были длиннее и острее. С кончиков, напоминающих иглы, капала слюна. Губы первой красавицы, разбитые молодецким ударом кулака, висели оладьями. Под глазом второй виднелся кровоподтек — хорошо различимый, несмотря на цвет кожи.

Запястья обоих украшали многочисленные фенечки — веревочки с узелками.

— Вот! Мелисса и Сарисса!

Малорослые, субтильного сложения, Мелисса с Сариссой хихикнули.

— Змейссы!.. — простонал кто-то на ближайшем корабле. — Друзья, смотрите: змейссы и пиявссы!

Руки женщин покрывала сложная татуировка: змеи горели синим пламенем. Совсем как живые, гадины без перерыва шевелились, а от огня тянуло гарью аж до самых доков.

— Болван! — с презрением бросил чернокожий, щелкнув клыками. — У нас, у эльфов, окончание женского имени на «сса» означает высочайший титул. Сса, ссу, ссы… Принцесса, в смысле. Ладно, будем плыть, я научу вас, бездельников, грамоте…

— И ты тоже эльф? — осведомился владыка, переводя взгляд дальше.

Худой и костлявый дылда кивнул. Каждые две минуты он доставал из кармана вышитый кисет, клал на тыльную сторону ладони маленькое колечко и насыпал внутрь кольца щепотку серой пыли. Затем наклонялся и, трепеща ноздрями, втягивал пыль носом. Длинное породистое лицо содрогалось, странно заостренные уши, плотно прижатые к черепу, начинали шевелиться.

После очередной понюшки он чихал, становился на колени и со вниманием изучал грязную ступню девицы, торчавшей рядом с ним.

Босявка стоически терпела осмотр.

— Ты нюхни, — предложил дылда Элронду. — Высший сорт! Обостряет интеллект и улучшает память. Перестанешь дурацкие вопросы задавать.

— Может, тебе уже хватит? — деликатно осведомился владыка Раздола.

— Еще колечко, и хватит, — согласился дылда, почесав кончик левого уха. — До начала рейса. Не волнуйся, папаша. Если передоз — тоже полезно. Служит самоочищению класса, и все такое. Это я тебе, как сверхчеловек сверхчеловеку. Короче, начальник! Я тебе — кольцо отборного эльфийского коксу, а ты мне — каюту «люкс»…

Босявка с одобрением хмыкнула, поставив на причал ведро, доверху полное объедков. От ведра воняло гнилью, как в Мертвецких Болотах. Казалось, чья-то служанка, которую хозяин отправил на помойку, сбежала в гавань — под шумок укатить на Запад без билета.

— Мы, эльфы, мир спасли. — Она стала загибать пальцы, тыча рукой в сторону Элронда. — Значитца, так: от нашествия орков — один раз. От извержения вулканов — два раза. От черного мора и белой сыпи — пять раз. На мордорских фронтах — регулярно. Великие одолжения иным расам — несчитано. И теперь на какую-то лохань не пущают? Братья и сестры! За что кровь проливали? За что, я спрашиваю?!

Толпа загудела, соглашаясь.

— К оружию! — не выдержали раздольцы на кораблях. — Это орки!

— Шиш тебе! — хором возразила толпа. — Эльфы!

— Можно вас на минутку?

Кто-то робко потянул Элронда за рукав. Владыка обернулся. Возле него топтался сутулый мужчина в пенсне с круглыми стеклышками.

— Я из Лориэна, — еле слышно сообщил он. — Из резервации. Ну, вы понимаете… У меня вопрос. Как на кораблях с людьми? В смысле, с наличием?

Владыка Раздола задумался.

— Людей нет, — наконец сказал он. — Есть двое хоббитов. И один маг. А что?

— У меня проблема. — Мужчина в пенсне наклонился к уху Элронда. — С эрекцией.

— Сочувствую. А при чем здесь люди?

— Не встает. Если есть хоть один человек на расстоянии дня пешего пути — не встает, хоть тресни! Я уже и «Виагру», и «Жезл Дракона», и тайский массаж… А жена ребеночка хочет. Мы, эльфы, вообще детишек любим. Вот и решили: на запад. Так говорите, хоббиты? Ну, не знаю…

Стеклышки пенсне грустно блеснули.

— А нельзя, чтоб хоббитов с магом — отдельным лайнером? И пусть плывут от меня подальше? Мало ли как сложится! Наш эльфийский организм — дело тонкое. А мы ребеночка Элрон-дом назовем, в вашу честь! Вы уж не сомневайтесь…

— Пшел вон, штафирка! — сухо приказал широкоплечий блондин, отодвигая будущего отца в сторону. — Сэр, разрешите представиться!

Белокурая бестия носила военную форму — темно-синюю с фиолетовым отливом. На рукаве блестела нашивка — два параллельных зигзага плюща.

— Штандартенфюрер Энедо Риннувиэль, дивизионная полит-разведка. Спецчасть «Цветущая слива», подразделение «Сотмар э-Бреанель». Последние два года работал среди людей под прикрытием. По легенде — Нед Коллинз из Танесберга, капитан 2-го разведывательного управления его величества короля Георга. 3-й отдел, группа внедрения. Можете проверить, сэр.

Элронд почувствовал, как пот холодными струйками стекает ему за шиворот.

— Чего вы хотите, штандартенфюрер?

— Возьмите на борт меня и моих товарищей по оружию. Танковая бригада противника висит у нас на хвосте. К вечеру танки войдут в гавань. Если мы не успеем отплыть, гарантирую всем оставшимся мучительную смерть. Люди пленных не берут, проверено опытом.

— Мы не успеем!

— Должны успеть, сэр. Если вы и оставите кое-кого гибнуть под гусеницами, история вас оправдает. Честь имею!

Блондин смешался с толпой, оставив вместо себя бодрого типчика с лицом игрока и мошенника. На шее типчика отчетливо пульсировали жабры. В руке он держал кварцевый стакан, доверху наполненный синюшной жидкостью.

— Летающий Зомби, — заявил типчик. — Не боись, шеф, это не я — зомби. Это коктейль так называется. Хошь глотнуть?

— Нет, спасибо, — отказался вежливый Элронд. — У меня язва.

— Не хошь, как хошь. А меня зови Кратокрилом. Древнее эльфийское имя, не хрен с бугра!

— Вы тоже эльф?

— Ясен пень, эльф! Коренной, двоякодышащий! Левитирую предметы, пилотирую звездолет, провожу сеансы психоанализа. Воинское звание — майор. Готов руководить погрузкой. Шеф, вы пока отдохните, хлебните горячительного, а я эту шваль налажу по трюмам…

На ближайшей стене дока кто-то из самозванцев, сдвинув каску набекрень, уже рисовал ядовито-желтым аэрозолем стрелу без оперения. Над стрелой красовалась надпись на пиджин-синдарине:

«На запад!»

Свеженьким граффити любовалась компания механиков в комбинезонах, испачканных машинным маслом. Пояса работяг оттягивали наборы гаечных ключей и увесистые монтировки. В руках они держали кто — обрез, кто — помповое ружье.

— Мы, эльфы, поздно взрослеем, — вздыхал их лидер, седой патриарх. Грудь его, тускло блестя, украшала казенная бляха: «Техник Снеженска-4». — Кто, к примеру, эльф-тридцатилетка? Пацан. Хуже пятилетнего ребенка. Залезет наш брат эльф ночью на склад, и что возьмет? Банку консервов? Коньяк? Ничуть не бывало! Оловянных солдатиков тащат, грузовички заводные, конфеты, кульки с печеньем. Дивный мы народ, право слово…

— А в мое время эльфы вели себя иначе, — неуверенно бросил старенький хоббит, один из двух, увозимых Элрондом на Запад.

Он почесал лысину и дрожащим голоском затянул:

— О Элберет Гилтониэль!..

Минута, и хоббит был схвачен отрядом дикарей в зеленых штанах и куртках. Лица дикарей покрывала боевая раскраска — изображения орлиных голов, сцепившихся клювами. На шее, в мочках ушей, в носу — везде висели украшения из кости и раковин. Пряди иссиня-черных волос падали на раскосые глаза, тонкие губы кривились в зловещих ухмылках.

Со сноровкой, выдававшей большой опыт, они привязали несчастного старичка к столбу и принялись метать в него томагавки, дротики и отточенные заклинания, стараясь продлить мучения пленника.

— И’еллах! — кричали дикари, и громче мужчин вопили бешеные скво. — Ашхаду ан ля иляха илля И’еллах! О Элберет Гилтониэль! Ва ашхаду анна Мухамаддан расуль И’еллах! Се-ливрен пенна Мириэль! Илуватар Акбар!

— Я по бабушке эльфийка! — заглушая дикарей, визжала толстая гражданка, потрясая ворохом справок с печатями. — И по дедушке эльфийка! Я на оккупированной территории жила! Мне в Валинор, для воссоединения с родственниками!

Ее многочисленные дети рыдали хором. Муж, эльф в кожаном пиджаке и темных очках с зеркальными стеклами, мрачно ухмылялся. Больше всего он походил на киллера в перерыве между двумя заказами.

— Генофонд расы исчерпал себя, — сказал киллер, тряхнув волосами, стянутыми на затылке в конский хвост. — А все почему? Консерватизм наших лидеров! Им, видите ли, не нравится вмешательство на генетическом уровне…

Он пнул острым носком туфли шину своего «кентавра-ку-пе». В ответ бортовой компьютер машины включил сигнализацию, выдвинув из башенки стволы тяжелых пулеметов.

За гаванью что-то грохотало и раскалывалось. Столбы дыма стояли над холмами. Грибовидное облако ползло со стороны Шира. Сгущался мрак. Трассирующие пули чертили огненные пунктиры. Два звездолета шли на посадку в дюнах. Сыпал град из мелких артефактов. В небе кружили чудовища, все с заостренными ушами.

Надо было уплывать, пока не поздно.

Высокий, с благородным челом, стоял Элронд, владыка Раздола, сын Эарендиля Благословенного и Эльвинг Спасенной. Корона из серебра блистала в его кудрях. Золотой перстень с сапфиром лучился на пальце — величайшее из трех эльфийских колец. Искры играли в серых, как облака над горами, глазах владыки. Древний властитель, могучий воин, полуэльф по рождению, избравший судьбу и долг Перворожденных, — сдерживая напор толпы в Серебристой гавани, в преддверии финального отплытия на Запад, он вспоминал своих.

Витязей конца Второй Эпохи.

Лучников на стенах Хельмовой Пади.

Сыновей на холмах перед Барад-Дуром.

Жену, уплывшую в Валинор раньше мужа.

Дочь на престоле королевства людей.

Эльфов Средиземья.

Вокруг бурлило сонмище незнакомцев. Пьяницы, наркоманы, воры, служанки, наемники, убийцы, колдуньи, импотенты, шпионы, амфибии, космолетчики, офицеры, скандалисты — глаза красные, черные и желтые, клыки и жабры, татуировки, грязные пятки…

Собрав волю в кулак, Элронд набрал в грудь воздуха.

— На кораблях! Слушать меня!

Клич его громом раскатился над Серебристой гаванью, перекрыв шум и гомон. Казалось, само небо застыло, трепеща в ожидании.

— Приказываю…

Он вскинул руку, сверкнув сапфиром кольца.

— Приказываю потесниться!

Те, кто был на кораблях, проглотили языки от изумления.

— Мы заберем отсюда всех! Всех!

Причал онемел.

— Ни один эльф не скажет, что ему было отказано в пути на запад!

Тишина.

— Да будет так!

Толпа ринулась по сходням. Роняя чемоданы, баулы и заплечные мешки, теряя жезлы и справки, обрывая погоны с мундиров, бросая в воду зонтики… Хрустнул под ногами стакан. Брызжа помоями, покатилось ведро. Сходни трещали, грозя подломиться.

На кораблях спешили разместить гостей.

«Вас вылечат! — беззвучно шептал Элронд, следя за столпотворением. — Всех вылечат! Светлый берег и дальний край, осиянный зарей, — на зеленых холмах запада вы забудете скорбь и злобу, тщеславие и мстительность! Прежний облик вернется к вам, о братья мои! Не знаю, какой подлый Моргот исказил ваши тела и души, превратив в ватагу орков… Но я не могу оставить вас здесь, на произвол судьбы! Это выше моих сил…»

Ветер метался над Серебристой гаванью, надувая паруса.

— На запад!

Далия Трускиновская

Рог Роланда

Они нашли общий язык — странноватая длинноносая девица, от которой Каменев сперва не знал, как избавиться, и почтенный менеджер по кадрам, который сперва произвел на Алиску впечатление монументального, окончательного и бесповоротного болвана.

Но и Каменев болваном не был — просто с незнакомыми, да еще пришедшими наниматься на работу по объявлению, напускал на себя важный вид, делал каменным круглое лицо с двумя подбородками, и Алиска на третьей минуте разговора тоже больше не казалась странноватой.

Выяснилось — оба люди начитанные, и весьма. Уже и непременный для правильного собеседования кофе остыл, и за окном помутнело, а эти двое все никак не могли наговориться. Тем более что и кабинет Каменева располагал к утонченной беседе — стояли там большие шкафы со стеклянными дверцами, а за стеклами едва виднелось старое тусклое золото слов на книжных корешках.

— А знаете, Геннадий Алексеевич, какой персонаж «Песни о Роланде» у меня любимый? — спросила Алиска.

Тут Каменев задумался — в вопросе был подвох. Персонажей, если навскидку, было два — Роланд и Оливьер. Потом вспомнились император Карл Великий и архиепископ Турпин. Еще какие-то мавры непроизносимые, мавританская царица… Гвенелон!

Добравшись до графа-предателя Гвенелона, Каменев решил, что теперь уже точно все. И что же эта студентка имела в виду? Император и архиепископ — седобородые старцы, мавры — все на одно лицо, царица отпадает, Гвенелон — уж точно!

— Роланд бесстрашен, Оливьер разумен, бесстрашием они равны друг другу, — ответил Каменев цитатой: пусть девочка видит, что он ищет в верном направлении.

— Тьедри, — возразила она. — Тьедри д’Анжу. Брат Джеф-рейта д’Анжу, знаменосца Карла Великого. Не помните?

— Тьедри? — переспросил Каменев.

— Вот и все так. Все помнят «Песнь о Роланде» до того места, когда Карл слышит Олифант, возвращается, оплакивает Роланда и устраивает похороны. А что было потом?

— Потом судили предателя.

— И что?

— Осудили.

— Нет! — воскликнула Алиска. — В том-то и дело, что бароны его оправдали!

— Как — оправдали? — удивился Каменев. Он точно помнил, что Гвенелон к концу «Песни» погиб.

— Она у меня с собой, — сказала Алиска и достала из сумки желтый томик.

Каменев успел удивиться тому, что современная девушка не расстается с такой неожиданной книжкой, но она уже раскрыла заложенную трамвайным билетом страницу…

* * *

Сперва в седле привстал Готье, рыцарь из Пуату. Потом — Годсельм, его побратим, родом из Оверни. Воины поворачивали головы, а иные и щурились, как будто это могло обострить слух.

Звук шел издалека, звук был прозрачен, звук таял…

— Олифант! — воскликнул Готье.

— Клянусь святым Элуа — Олифант! — подтвердил Годсельм. — Кто бы поверил, что его звук покрывает три десятка лье?

Певучее наречие барона Раймбаута из Прованса рыцари разбирали с трудом, но смысл уловили — с такой широкой и мощной грудью, как у графа Роланда, можно многого добиться от замечательного рога из слоновой кости.

Войско растянулось на несколько лье, доблестные бароны ехали попарно, беседуя, за каждой парой слуги везли доспехи и добычу, где-то посередине был король со свитой, и пока выходили из Ронсевальского ущелья, пока дорога вела вниз — его еще можно было видеть, статного, в алой мантии, но на равнине он исчез, затерялся в рядах всадников и лишь на поворотах вновь возникал — алым проблеском в кожаных рядах. Не всем франкам был по карману сарацинский кольчужный доспех, многие обряжались по старинке, в кожаную чешую.

И там, среди свиты, возникло смятение — Карл тоже сперва повернул крупную львиную голову, потом приподнялся в стременах и верно определил направление, откуда шел невесомый, прерывистый звук.

— Дерутся наши люди! — воскликнул король.

— С кем бы им там драться? — надменно спросил граф Гвенелон и обвел взглядом встревоженную свиту. — Сарацины разбиты и зализывают раны. Ты ослышался, мой король.

Но рядом с Карлом насторожился Немон Баварский, воинственный старец, у которого отнял Господь юношескую остроту зрения, наградив взамен слухом, как у пугливого зайца.

— КЙянусь Пресвятой Девой, Олифант! — подтвердил он.

И уже мчался от головы колонны, доверив королевскую

орифламму оруженосцу, доблестный рыцарь, знаменосец Карла Джефрейт д’Анжу.

— Мой король, или я обезумел, или граф Роланд зовет нас на помощь!

— А даром он звать не станет, — подтвердил Немон. — Плохо дело, коли он взял в руки Олифант.

— Там бьются наши люди! — Карл был в растерянности: зная, на сколько лье удалилось войско от Ронсеваля, где он оставил арьергард во главе с племянником, король уже понимал, что прискакать на помощь не успеет, но верить в это не желал.

— Опомнись, король! — Гвенелон возвысил зычный голос, привычный перекрывать шум любой схватки. — Или ты не знаешь всей дерзости графа Роланда? Вспомни, как он без всякого приказа взял Нобли, учинил резню, а потом велел таскать воду ведрами и поливать кровавый луг, чтобы уничтожить следы сражения!

— То был приказ, а то — уговор, — возразил Немон Баварский. — Голос Олифанта — знак беды и просьба о помощи.

И не думаешь ли ты, граф, что я спутаю Олифант с любым другим рогом? Только у Роланда рог из слоновой кости! Второго такого в войске нет!

— Разве мы все не знаем графа Роланда? — Гвенелон обратился уже не к королю, не к Немону с Джефрейтом, а к свите. — Должно быть, граф заскучал, выехал на охоту и, гонясь за дичью, не удержался, схватил любимый рог и на скаку затрубил! Никакие сарацины ему не угрожают, наш арьергард в безопасности. А если и будет небольшая стычка — то у Роланда достаточно бойцов, чтобы разбить любой отряд.

Пока они пререкались, кони встали, и все войско, ехавшее шагом, тоже придержало коней. Кто полюбопытнее — по обочине, по траве подъехал поближе. И был среди этих любопытных барон Тьедри, младший брат Джефрейта, больше похожий на старшего сына Анжуйца, — он не выдался ростом, не раздался и вширь, как это бывает с силачами, худое лицо покрывал темный загар, как будто испанское солнце за год военного похода нарочно более постаралось для Тьедри, чем для прочих франкских баронов. Черные, неровно остриженные волосы падали на лоб едва ли не до самых глаз, быстрых и внимательных.

Он протиснулся поближе к плечистому брату, словно бы желал в час склоки оказаться под его защитой. Но человек знающий сразу бы определил намерение Тьедри — он готовился защищать Джефрейта, и тот это знал и был спокоен — никто не посмеет подобраться к нему слева или сзади, пока рядом — младший.

— Почему ты так упорно удерживаешь нас, граф? Наши люди дерутся в Ронсевале, и они попали в беду! — воскликнул Немон Баварский. — Давно ходили слухи, что ты ищешь погибели графа Роланда! Недаром ты нас удерживаешь!

— В чем ты упрекаешь меня, Баварец? — возмутился Гвенелон. — Возьми свои слова обратно!

— Тогда и ты возьми свои слова обратно, Гвенелон! — Немон Баварский повернулся к Карлу. — Разве не он присоветовал тебе, король, оставить Роланда со сторожевым полком в Ронсевальском ущелье? Разве не клялся, что сарацины не посмеют преследовать нас, разве что какая-либо дюжина совсем отчаянных сарацинских баронов? А теперь он же не желает, чтобы мы пришли на помощь графу Роланду! Уж коли это — не предательство, то что же тогда звать предательством?!

— Тебя предупреждали, король, — добавил граф Джозеран Нормандский. — Но ты не внял. А теперь мы услышали Олифант и растерялись, как малые дети!

Оба Анжуйца молчали. И лишь когда заговорил Нормандец, переглянулись.

Граф Гвенелон явно оставался один против всех.

— А ведь твой племянник заранее знал, что Гвенелон предаст его! — Немон Баварский заговорил быстро, уже по-старчески невнятно, однако горячо и убежденно. — Я повторяю — кто, как не Гвенелон, предложил поставить Роланда во главе арьергарда? Недаром, недаром удерживает он нас!

— Он предал Роланда! — загремел граф Оджьер Датский, рыцарь пылкий и справедливый. — Трубите в рог, друг Джефрейт! О, если б нам застать Роланда в живых!

Но Анжуец смотрел на короля.

Карл казался каменным изваянием. Даже длинные волосы не отлетали, повинуясь легкому ветру. Он глядел на седельную луку, почти уперев в броню подбородок. Большие вислые усы, как у большинства франкских баронов, чуть шевельнулись — Карл хотел вымолвить слово, но голоса в горле не оказалось… Карл знал — будь у арьергарда надежда на победу, Роланд бы не позвал на помощь. И если бы он погибал по своей вине — тоже не унизился бы до такого зова.

— Нас предали! — вот единственное, что хотел он сказать перед смертью своему королю и родственнику. — Мы преданы, и мы погибли!

— Трубите, доблестный рыцарь, пусть франки надевают броню, — отрывисто сказал Немон Баварский Джефрейту.

Джефрейт поднес к губам рог, набрал в мощную грудь побольше воздуха и затрубил. Звук набирал силу, стлался над равниной, проник и в ущелье, откуда вышли франкские дружины.

Трубя, Джефрейт поскакал вдоль строя.

— Седлайте Тасендюра! Несите королю доспехи! — велел барон Антельм из Майнца. — Мы возвращаемся в Ронсеваль, бароны! Оруженосцы, подайте королю его Джойоз!

— Монджой! — закричал Датчанин, развернулся в седле и повторил боевой клич франков, чтобы слышали и повторили все дружины.

Тьедри опомнился, подбоднул шпорами коня и поскакал за Джефрейтом. Его место в походе и в бою было при старшем брате и при святой орифламме.

* * *

— Очень любопытная версия, — согласился Каменев. — Но вы, кажется, преувеличиваете. Вряд ли нашелся в Средние века монах, который переписал «Песнь о Роланде» лишь для того, чтобы главным героем сделать Тьедри д’Анжу. Это для средневековых монахов чересчур мудрено.

— Так только кажется, они были не глупее нас с вами, — возразила Алиска. — Вот вы скажите — кого из героев «Песни» этот самый Турольдус описал подробнее всех? Единственного? Чей портрет нарисовал?

— Тьедри, — сразу поняв, к чему девушка клонит, отвечал Каменев. Хотя на ум пришли смешные слова — всех доблестных рыцарей, включая Гвенелона, неизвестный автор хвалил одинаково: «широкобедр и статен».

— Не Роланда, не Оливьера, не Карла! Карл вообще там только и делает, что рыдает и рвет свою седую бороду! — Алиска не могла скрыть возмущения. — Не Брамимонды!..

«Сарацинская королева?..» — спросил себя Каменев, но не вслух.

— А только Тьедри д’Анжу! Вот, вот, тут…

И лицо девушки преобразилось. Она заговорила нараспев, подчеркивая чеканный ритм и возвышенность стиля:

— Увидел Карл, что всеми он покинут. «О, горе мне!» — воскликнул он в печали, поник челом; к нему Тьедри подходит — Джефрейта брат, анжуйского владыки. — Был смугл лицом Тьедри, он худ и тонок, и невысок, но строен и проворен, и волоса его черны!.. — Алиска торжествующе замолчала.

— Пусть так, — и Каменев покачал крупной головой. — Но мы, кажется, отвлеклись от темы. Простите, забыл — на каком вы курсе?

— На четвертом. Если вы меня возьмете на полставки, это учебе не помешает. Я знаю, какой у вас график — с семи до часу ночи, потом с часу до семи утра. А у нас лекции два раза в неделю с половины девятого, три раза в неделю вообще с половины первого!

— Ну, что же… Еоворите вы убедительно. Я даже заслушался. — Каменев усмехнулся, встал и вышел из-за стола. — «Песнь о Роланде» — тема вашей курсовой?

Алиска помотала головой.

— Я возьму вас сперва на месяц. Мы не можем брать без испытательного срока.

— Это я понимаю.

— Но вы не думайте, что это такая уж романтичная работа. Грязи наслушаетесь, пошлости, истерик…

— Я знаю. Но мне это нужно для дипломной.

— Что — истерики?!

— И они тоже. У меня такая тема…

Тут Каменев вздрогнул — время было позднее, его ждали дома, а увлеченная студентка могла опять усадить его в кресло и начать речь куда длиннее той, что про горестную судьбу Роланда.

Алиска все поняла.

— Так когда мне выходить? — осторожно спросила она.

— С понедельника — вас устроит?

— Вполне!

Она ушла, а ровно две минуты спустя, сбивая лежавшие на столе бумаги в ровную стопку, Каменев заметил желтую книжку — «Песнь о Роланде». Он усмехнулся — и странные же мысли посещают студентов, непременно им все нужно вывернуть наизнанку и взгромоздить с ног на голову! Песнь — о Роланде, прочие персонажи нужны постольку, поскольку связаны с Роландом… а чем она, кстати, завершается?.. Он открыл наугад — и попал на страницу двести пятнадцатую. Строфа занимала лишь ее верхнюю часть. И две строки были помечены сбоку короткой вертикальной чертой.

— Погиб он смертью труса… Да не станет никто своей изменой похваляться! — вот что прочитал Каменев, хмыкнул и перелистнул страницу. Дальше были всего две строфы король впопыхах окрестил мавританскую царицу-пленницу и выслушал доклад об очередном нападении сарацин. И — все! Тот, кого звали Турольдом, утомился и прервал свой труд. Главное он уже успел сказать, подумал Каменев, теперь и отдохнуть не грех.

И задумался с книжкой в руке. Было ему о чем задуматься, ох, было, и, хотя он, как человек верующий, честно пытался истребить в себе плохие мысли, память оказалась неистребима, и странная студентка, которую он только что взял с месячным испытательным сроком в телефонную «службу доверия», все так некстати разбередила…

* * *

— Перевьючь лошадей, — негромко приказал Тьедри. — Доспехи понесет гнедой, а мешки можно пристроить у тебя за седлом. И если еще раз потравишь коней — быть тебе битым.

Он был без брони, в белой льняной рубахе, белых же штанах, в синей тунике с поредевшей золотой бахромой, в сандалиях со шпорами поверх кожаных чулок — так, как ехал по безопасной местности, так, как ходили почти все во франкском лагере во время дневки. И даже оружие оставил в палатке, но от его небольших, сухих, загорелых кулаков лучше было бы держаться подальше — удар Тьедри имел стремительный и меткий.

— Так ведь только буланый и нажрался этой проклятой дьявольской травы! — возразил Гийом, простой вассал, заменивший убитого оруженосца.

— Кто позволил тебе выпускать коней по росе на незнакомом лугу? — строго спросил Тьедри. — Ты бы сперва убедился, что все травы доброкачественны. Ни за что не поверю, будто ты впервые увидел эти мерзкие желтые цветочки и ничего не знал об их свойствах! Если это Божье наказание мокрым попадает коню в брюхо, коня так пучит, что он, трижды «Отче наш» прочесть не успеешь, околевает!

Буланый, которого он держал в поводу, тяжело дышал, глаза у него налились кровью, ноги он поставил едва ли не все четыре вместе, подведя их под разбухший живот.

— Но коли сразу не околел — поправится! Я буду водить его там, за палатками, пока ему не полегчает! — пылко пообещал Гийом. — И раздобуду колесной мази. Если взнуздать веревкой, которая смазана колесной мазью, бывает спасительная отрыжка…

— Помолчи!..

Тьедри повернулся и некоторое время прислушивался. Его ровные черные брови сошлись, усы чуть вздернулись — так скалится дикий зверь, недоумевая, но уже готовясь к схватке.

Невольно стал прислушиваться и Гийом. Но обычный шум военного лагеря не внушал ни малейшей тревоги.

— Это Олифант, — сказал Тьедри. — Клянусь святым Элуа — это Олифант!

Гийом на всякий случай отступил на шаг.

— Господь и Пресвятая Дева с вами, молодой хозяин. Олифант разбит, и обломки лежат в государевом шатре, — осторожно напомнил Гийом, обратившись к Тьедри так, как привык издавна.

— Я сам прекрасно знаю, что он разбит! Но ты прислушайся! Разве ты его не слышишь?

— Нет, молодой хозяин!

— Странно это… — молвил Тьедри.

— Да и с чего бы ему звучать? — видя, что сюзерен в неловком положении, продолжал Гийом. — Ведь мы сделали все, что могли. Мы прискакали в Ронсеваль, мы догнали горцев, мы их крепко поколотили — разве не так?

Кто мог думать, что горцы обрушатся сверху на арьергард? Такие же христиане, как и мы!.. Мы нашли тела графа Роланда, Оливьера, прочих пэров, архиепископа… Мы везем их с собой — вон палатки бретонцев, они везут графа Роланда… Скоро мы вернемся домой и с честью похороним их… и их души на небесах прекрасно это знают!

— Но почему же я слышу Олифант? — оценив доводы Гийома, спросил Тьедри. — Может быть, граф Роланд хочет мне о чем-то сказать?

Гийом размашисто перекрестил молодого хозяина.

— Ложитесь-ка вы лучше спать, а я буду водить буланого, пока ему не полегчает… — Тут Гийому на ум пришла разумная мысль. — Должно быть, это какой-то другой рог. Кто-то весь день охотился в лесу и теперь созывает слуг, чтобы все собрались у костра.

— Ты тоже слышишь?

— Нет, молодой хозяин! Но…

— Это Олифант, его ни с чем не спутаешь… — безнадежно произнес Тьедри. — Или я впадаю в безумие, или граф Роланд зовет меня. А третьего не дано.

— А для чего бы вы ему понадобились? Даже если он домогается гибели предателя — при чем тут вы, молодой хозяин? Мы вернемся домой, король соберет всю знать, принародно обвинит графа Гвенелона, а собрание равных решит, как с ним быть. Вы же, молодой хозяин, всего один барон в собрании равных. Коли на то пошло, граф Роланд, упокой Господи его душу, должен был бы обратиться к своему дядюшке, чтобы наш король настойчивее добивался кары для предателя. Но как решат графы и бароны — так и будет.

Тьедри, слушая Гийома краем уха, стоял в тревожном напряжении — пытался понять, точно ли ему еще слышится далекий и протяжный звук Роландова рога или это случайные проказы эха. Но последние слова оруженосца снова разбудили голос…

— Есть еще и Божий суд, — коротко ответил Тьедри.

Спорить с ним Гийом не рискнул.

* * *

Кабинки стояли у стены впритык, их было три, в каждую вела двойная дверь, обеспечивавшая почти абсолютную тишину внутри. Было в каждой по широкому столу и по удобному стулу с подлокотниками, оставался еще пятачок на полу, чтобы поставить сумку или портфель. На столе разместились маленький пульт, динамик, лампа и микрофон на длинной гибкой ноге.

— Вот твоя кабинка. — Немолодая женщина, явно ветеран «службы доверия», подвела Алиску к двери.

Она была в старом костюме того унылого делового стиля, который способны терпеть только окончательно махнувшие рукой на свою женскую сущность особы. Но если вдуматься, какой смысл наряжаться на ночное дежурство?

Для того чтобы просидеть несколько часов в кабинке, как раз и нужен давным-давно растянувшийся по форме живота и бедер трикотаж. Сообразив это, Алиска пожалела, что принарядилась и заявилась в новых, малость узковатых художественных джинсах с лиловыми разводами.

— Мы берем с собой термосы с кофе, — продолжала женщина, пока Алиска ставила впритык к стене свою сумку. — Буфет работает до девяти, так что булки и бутерброды лучше приносить с собой. Ты у нас кто — психолог?

— Четвертый курс, — подтвердила Алиска.

— Очница?

— Ага. У вас тут Наташа Бычкова работала, так мы вместе учимся.

— А что, Сутин еще на кафедре заправляет? — спросила женщина.

— Куда он денется! — зло отвечала Алиска. И тут же между ними установилось понимание.

— И ведь никакая хвороба его не берет! — Женщина была раздосадована новостью, хотя какая уж там новость — Сутин, вцепившись в кафедру единожды, мог отказаться от нее только ради более высокого поста, но подобраться к людям, занимавшим лакомые для него посты, не мог — они были не глупее его.

Алиска выложила на стол несколько книг и пакет с чипсами.

— Это ты напрасно, будет в горле першить. А скажи, когда ты поступала, Шемет еще был?

— Был, конечно! Он в середине года ушел… а аспиранты остались! — с неожиданной злобой выпалила Алиска.

— А что ж им, свою карьеру губить? — спросила женщина. — Лучше всего ставить стакан минералки. Я тебе принесу. Ты хоть была на его лекциях?

— Нет.

Женщина поглядела на Алиску с недоумением — странно ей было, что студентка расстраивается из-за профессора, которого даже не слышала. И Алиска уловила это недоумение. Но объяснять, что именно связывало ее со старым Шеметом, девушка не пожелала. «Не время», — сказала она себе.

— Если будут проблемы — вот кнопочка. Я подключусь, вдвоем справимся.

— Хорошо.

— Ну, ни пуха!

Алиска послала женщину к черту и осталась в кабинке одна. Тут же вытащила она из сумки лохматую стопку распечаток и принялась править, черкать, одним фломастером рисуя длинные стрелки, другим — цифры в кружочках.

Тихо запел зуммер. Алиска щелкнула тумблером, и кабинку заполнил нечеловеческого тембра голос.

— Это служба доверия? Алло! Это служба доверия?

Алиска приглушила звук, и голос сделался почти нормальным.

— Служба доверия слушает. Меня зовут Алиса. Я слушаю вас.

— Алиса? Сколько вам лет, Алиса? — Голос был женский, в нем прозвучало недоверие.

— Мне тридцать два года, но разве это важно? Если я здесь работаю, значит, я умею помогать людям. Вы расскажите, что у вас случилось, а потом мы вместе подумаем, как быть.

Алиска заранее была готова к тому, что насчет возраста придется врать.

Она лихо пристегнула себе лишних десять лет, ну, почти десять — двадцать три ей должно было исполниться только в декабре.

— Что случилось? Мне жить не хочется…

— Только круглому дураку никогда не приходят в голову печальные мысли, — сказала Алиска. — Если у человека есть душа, то он знает, что такое — тяжесть на душе.

— За что? — спросила незнакомка. — Что я ему сделала? Когда он без работы остался — я ему дурного слова не сказала! Когда Лешка болел… когда машину угнали… За что?

Это была древняя как мир история — мужик вообразил себя молодым. Жена, с которой двадцать лет прожито, сделалась не нужна. А потянуло на девчонку с модными ярко-красными волосами.

— За что?!

— Милая вы моя! — воскликнула Алиска. — Это же обыкновенное предательство! Предательство — и ничего больше!

— А я о чем говорю? Лучшие годы — ему, все — ему!..

— Да, все это так! Но всякому предателю отпущен срок, вы это знаете? — спросила Алиска. — Вы в Бога верите?

— В Бога? Ну, в церковь хожу… Вы про то, что нужно простить?

— Да нет же, я совсем про другое! Рано или поздно Бог пришлет того, кто все рассудит по справедливости…

— Не доживу я! — вскрикнула женщина.

— Нет, вы слушайте! Я расскажу вам одну историю — о том, как Бог прислал такого человека. И вы все поймете! Это старая французская легенда — но все это было на самом деле, вы уж мне поверьте! Жили два друга, Роланд и Оливьер, и они были побратимами. У Оливьера была младшая сестра Альда, и они с Роландом полюбили друг друга. Они уже должны были пожениться, но началась война. Король Карл позвал своих рыцарей, и Роланд с Оливьером тоже ушли в поход, а Альда осталась ждать жениха и брата.

— Что вы мне такое говорите? При чем тут Альда, жених и брат?

— Вы слушайте, слушайте! — Алискин голос крепчал. — Вы хотите, чтобы я помогла вам? Так это и есть моя помощь! Я расскажу вам о предательстве и о том единственном человеке, который назвал вещи своими именами! Ведь у вашего мужа наверняка есть друзья, приятели, родственники? И все — молчат, потому что это не их собачье дело? Да? Угадала? Так вот — слушайте, и я расскажу вам, как погиб Роланд и как целое войско пыталось оправдать предателя. Но нашелся один человек, который даже плохо знал Роланда, однако именно он однажды вечером, когда дружины остановились на привал, стоял за палаткой, ругал слугу, пустившего коней пастись на дурной луг, и вдруг услышал, как летит издалека голос Роландова рога…

* * *

Смятение в войске росло. И не раз уже прозвучали слова: суд под королевским дубом!

Граф Гвенелон, которого Карл сгоряча велел взять под стражу, как-то непонятно опять оказался среди своих родичей и не расставался с саранским кастеляном Пинабелем, бойцом незаурядным и возвышавшимся над конным строем, как башня. Гвенелон, мужчина статный, казался рядом с ним подростком. Справа и слева, сзади и спереди ехали овернские бароны, преданные Пинабелю.

Карл решился. С вечера слуги ладили скамьи из дерна, овалом окружившие невысокий, но раскидистый дуб. Королевское кресло тоже было дерновым, спинкой ему служил дубовый ствол, а сиденье покрыли александрийской парчой из сарацинской добычи. Наутро же Джефрейт д’Анжу протрубил в рог — и бароны в лучших своих одеждах поспешили к дубу.

Они рассаживались — статные, в метущих по траве плащах, и у каждого плащ был заколот на правом плече драгоценной пряжкой, из-под длинных туник виднелись чулки, крест-накрест перетянутые узорчатой тесьмой, и мягкие кожаные башмаки. Все были при мечах, но не более. При боевых мечах, многие из которых носили громкие имена и имели приметный облик.

Сам Карл был опоясан славным мечом по имени Джойоз, в честь которого боевой клич франков был «Монджой!». Двое баронов его свиты, Рабель и Гвинеман, принесли на суд меч Роланда, Дюрандаль, и меч его друга Оливьера, Альтеклер. Молчаливое присутствие мечей придавало собранию мрачную торжественность — мертвые безмолвно требовали справедливости.

По правую и левую руку от Карла были места для Оджьера Датчанина, Немона Баварского, Джозерана Нормандского, Джефрейта Анжуйского, королевского знаменосца, и прочих близких к королю рыцарей.

Напротив же приготовили место для обвиняемого Гвенелона и также для тех, кто желал его поддержать, а их было немало.

За скамьями баронов собрались дружинники и челядь. Если бы сарацины вздумали сейчас отбить у франков добычу, они могли беспрепятственно угнать и повозки, и навьюченных мулов — даже те, кому полагалось бы стоять на страже, пришли услышать суд.

Опять протрубил Анжуец — началось!

— Мои бароны! — обратился Карл. — Горестно мне, вашему королю, просить у вас справедливости. Обращаюсь к вам с жалобой на этого вот графа Гвенелона, стоящего перед вами. Вот мое обвинение! Когда мы были в Испании, я собрал вас всех, потому что хотел назначить исполнителей для важных дел и, среди прочего, избрать посланца, чтобы отвезти мою грамоту к сарацинам в Сарагосу. Племянник мой Роланд посоветовал послать графа Гвенелона, и все согласились, что он наилучшим образом исполнит поручение. Однако граф принялся кричать, что мы посылаем его на верную смерть. Если я неверно излагаю, пусть свидетели поправят меня или дополнят!

Бароны переглядывались, кивали — король повторил то, что им было хорошо известно.

— Нам нечего исправлять, Карл, — сказал Немон Баварский. — Продолжай свое обвинение.

— Граф Гвен ел он вернулся из Сарагосы целый и невредимый. Я поблагодарил его за успешное посольство и полагал, будто среди моих баронов опять воцарился мир. Однако когда мы собрались на военный совет и рассуждали, как уводить войско из Испании, большинство решило, что в Ронсевальском ущелье необходимо оставить арьергард. Мы с добычей не могли двигаться быстро, и существовала опасность нападения со стороны сарацинов. Они могли пуститься вдогонку и отбить добычу.

Карл замолчал, глядя на Оджьера Датчанина. Тот встал и повернулся к баронам.

— Да, именно по этой причине мы решили оставить арьергард, хотя я уже тогда говорил тебе, король, — сарацины не посмеют двинуться за нами следом. Они получили хорошую трепку и не скоро опомнятся. И наши лазутчики доносили то же: сарацинское войско далеко и не угонится за нами. Но этот вот граф Гвенелон настоял на том, что оставить в Ронсевале арьергард необходимо!

— Погоди, Датчанин, погоди! — одернул его Баварец. — Обвиняет король, прочие слушают. Говори беспристрастно.

Оджьер дернул шеей, что он проделывал бессознательно всякий раз в минуту сильного волнения, — сказывался давний удар по загривку.

— После чего граф Гвенелон предложил, чтобы арьергард возглавил мой племянник Роланд, — продолжал Карл. — Мне уже тогда не хотелось этого, я понял, что граф затаил злобу против племянника, но всей глубины его предательства я еще не видел. И я спросил его — коли так, кто поведет передовые дружины? И он предложил, чтобы повел пэр Оджьер Датский. Так ли, Датчанин?

— Мне не следовало соглашаться! — пылко ответил тот. — Но граф оплел меня похвалами!

При этом он вызывающе поглядел на овернских баронов и сделал жест, который можно было расценить и как попытку поправить складку плаща.

Однако его ладонь успела лечь на скрытую под тонким сукном рукоять меча — правда, всего на мгновение, но кому следует — тот поймет…

— Племянник мой Роланд рассердился на графа Гвенелона и в гордости своей ответил так: я-де не брошу перчатку короля, данную мне в знак поручения, как ты бросил наземь посох, данный тебе как послу! Я возглавлю арьергард — так сказал племянник мой граф Роланд, — и ни единый из вьючных мулов Карла не будет отбит сарацинами. Я хотел дать ему больше войска, чем он просил, но он не согласился, и между нами было условлено — если арьергарду придется принять бой, мой племянник будет трубить в Олифант.

— Сорок тысяч рогов в войске франка, но Олифант — один! И нет его более!.. — выкрикнул Карл. Видимо, он хотел рассказать, как нашел на поле боя мертвого Роланда с разбитым рогом в руке, но вдруг понял, что делать этого не следует — ибо это к обвинению не относится.

— Когда мы вернулись в Ронсеваль и осмотрели тела погибших, то сразу стал ясен предательский замысел. Сарацины не преследовали наше войско, но они послали гонцов к союзным им горцам, и те успели подготовить нападение. Не по ущелью, честно и открыто, неслись к моему племяннику враги — они рухнули на него со скал, они расстреляли арьергард из луков и лишь тогда осмелились вступить в схватку! Все было сделано, чтобы погубить племянника моего Роланда!

И вот он погиб, и погиб его побратим Оливьер, и мудрый реймский архиепископ Турпин, коего я умолял остаться при войске, тоже погиб… Вот каково мое обвинение, бароны! А теперь решайте!

— Об этом мы размыслим, — раздался голос с дальней скамьи, — а теперь пусть скажет Гвенелон.

— Пусть говорит Гвенелон!

— Пусть оправдается!

Граф поднялся со своей скамьи, огладил висячие усы.

— Король Карл и вы, бароны! Я выслушал обвинение и готов на него ответить. Долгие годы я служил повелителю нашему Карлу как верный франк, по правде и по чести. Вдруг граф Роланд меня возненавидел и задумал погубить. В чем причина его ненависти — я не знаю. Да, я желал смерти графу Роланду, потому что и он отправил меня на верную смерть, чудо спасло меня в Сарагосе, за что я не устаю благодарить Господа! Вправе ли франкский барон отплатить обидчику? Все вы скажете — да, вправе! То, что я совершил, была месть, а не гнусная измена! Око за око, зуб за зуб, и не моя вина, что Роланду не удалось погубить меня, а мне удалось погубить Роланда!

Он говорил страстно, яростно и был прекрасен зрелой мужской красой, был в своем широком плаще истинным воином и бароном, и его невыразимой красоты лицо было запрокинуто к небу, как будто оправдывался он не перед судом равных, а перед ангелами и Всевышним.

Бароны залюбовались им.

— И об этом мы размыслим… — молвил все тот же зычный одинокий голос с дальней скамьи.

* * *

Алиска замечталась на ходу, а когда была поймана за руки — уже не могла вырваться. И не затевать же драку посреди улицы.

— Пусти, — негромко сказала она. — Пусти, слышишь?

— Сперва объясни, что происходит!

— Ничего не происходит!

— Нет, происходит!

— Не выкручивай мне руки!

— Я не выкручиваю!

На самом деле этот высокий и крупный молодой мужчина просто держал ее за тонкие запястья, держал плотно, всем своим весом держал, так что Алиска волей-неволей стояла перед ним по стойке смирно, руки по швам. Она пробовала было дернуться вбок, но, как на грех, рядом была длинная подворотня, и мужчина толкнул ее туда, спиной к грязной, сто лет назад оштукатуренной стенке.

— Я кричать буду!

— Нам нужно поговорить! Если ты скрываешься, если ты отключила телефон, если ты не приходишь даже к своему руководителю… ты что, институт бросила?

— Не твое дело!

— Алиса!

— Ярослав!

— Алиса, я должен знать, что произошло.

— А ничего не произошло!

Алиска, не в силах освободиться, сердито сопела. Она даже подумывала быстро присесть и укусить Ярослава за руку. Но он уже носил перчатки.

— Давай поговорим по-человечески, — предложил Ярослав. — Мы же взрослые люди…

— Особенно ты, — выпалив это, Алиска вспомнила вдруг кое-что из того, чему ее четыре года учили, и заткнулась. И чтобы не услышать того, что собирался сказать ей Ярослав, она стала прокручивать на своем «внутреннем магнитофончике» заветную запись.

— Все это кончится тем, что ты прогуляешь все коллоквиумы и семинары. Если ты даже подготовишься к экзаменам, тебя просто не допустят к сессии, а твоя тема, имей в виду, уже недействительна, если ты немедленно не возьмешь другую тему… — Эти или иные, им подобные, слова словно сквозняком вытягивало из подворотни и тащило в замусоренный двор.

— Высоки горы, выше их деревья, четыре глыбы мрамора блестят, на мураве лежит племянник Карла, — звучало нараспев.

Ярослав говорил, говорил, и лицо, которое когда-то казалось Алиске невозможно красивым, с полуторасантиметровыми ресницами, с точеным носом, с романтической бородкой, было теперь вроде маски римского театра — открытый все равно для каких звуков рот и вечная пустота в распахнутых глазах.

— …За ним давно следит испанский мавр, лежит средь трупов, мертвым притворился, замазав кровью тело и лицо. Отважен и красив был этот витязь, он вдруг вскочил и, бросившись к Роланду, гордясь победой, в сильном гневе молвил:

«Ты побежден, племянник Карла, меч твой

Я отнесу в Аравию родную!»

Он отнял меч — и смутно граф Роланд

Почувствовал, что меч его схватили…

Запись прервалась — Алиска услышала то слово, которое единственное лишь и могло прорваться сквозь «Песнь».

— Это кто тут вспомнил про Шемета? — возмутилась она.

— Ты хоть знаешь, что теперь с Шеметом?

— А ты?

— Я-то знаю. Старый черт сперва поставил на уши всю кафедру и весь институт, назвал телевидения, переполошил все столичные редакции, а когда ему все разложили по полочкам и продемонстрировали все его ошибки — Алиска, это были фантастически нелепые ошибки, я сам читал акты экспертиз, и дай Боже, чтобы именно ошибки, а не подтасовки! — он не придумал ничего лучше, как спиться с кругу! Твой Шемет шарится по мусоркам и собирает пустые бутылки на опохмелку! Пойми ты наконец что он — просто авантюрист от науки и он потерпел заслуженное фиаско.

— Экие ты слова знаешь — фиаско!

— Еще недоставало, чтобы мы поссорились из-за Шемета! Алиска! Ну хочешь — я тебе все документы покажу? Этот его концентрированный ментальный импульс — чушь собачья! И рассеянный ментальный импульс абсолютно недоказуем! Тут десять лет нужно опыты ставить, чтобы хоть какого-то материала набрать! А он думал, что четыре кандидатских диссертации ему мир перевернут! Авантюрист, понимаешь, старый авантюрист!

Но эти слова уже были подхвачены сквозняком, а вместо них прилетели другие:

— Почуял граф, что он меча лишился, открыл глаза: «Ты, кажется, не франк!» — воскликнул он и, сжав свой рог заветный, ударил им по шлему золотому…

— Алиска!

Она смотрела вверх. Ей больше не о чем было говорить с этим человеком. Губы, которые она когда-то целовала, пропитались ложью. И руки, которым она когда-то доверяла себя, сделались чугунными кандалами. Он бы мог привести вдесятеро больше доводов и аргументов, он мог бы камня на камне не оставить от теорий Шемета. Однако то, что он совершил, уже принадлежало истории, и ни изменить своего поступка, ни окрасить его в розовые тона Ярослав не мог.

— Ученик еще может предать учителя, это учителю нельзя предавать ученика, — сказал как-то старый авантюрист Шемет, и сказал, казалось бы, совсем недавно, окруженный жизнерадостной и влюбленной в его теорию молодежью.

Алиска тоже была там, ее привел Ярослав и представил как свою невесту. Она запомнила эти слова. И потом, когда уже без Ярослава пришла на консультацию к Шемету и показала ему беспредельно наивную статью — как только дури хватило? — когда он терпеливо вылущивал из статьи одно-единственное рациональное зернышко, она вдруг ощутила беззащитность этого старого безумца от науки перед меняющимся миром. И решительно ничем не могла помочь, когда гром все-таки грянул…

— Одни умеют фантазировать, другие умеют рассчитывать, — так сказала умница Леночка, самая перспективная из его аспирантов, и подалась к тому, кто прекрасно все рассчитал, — к господину Сутину. Она еще что-то добавила насчет возраста: есть в жизни время фантазировать, есть время рассчитывать. И ведь была права!

А про многомесячный запой Шемета и продажу уникальных книг из домашней библиотеки Алиска знала «от первоисточника». Вот насчет бутылок с мусорки Ярослав перегнул палку… на что только не способен человек, оправдывая свое предательство перед любимой женщиной!

Алиска резко рванула назад руки — и лицо Ярослава само собой наделось ей на лоб. Тут же она ощутила свободу и отпрыгнула вбок.

Из носа у аспиранта хлынула кровища. Зная, что ущерб невелик, Алиска без единого слова развернулась и пустилась бежать.

Ей было двадцать два с половиной года, и она прекрасно понимала нелепость своего поступка. Но ничего иного придумать не могла — так хоть это… хоть нос расквасить…

За углом она провела рукой по лицу. Пальцы окрасились. Ее густая черная, по-модному неровно подстриженная челка мазнула-таки по окровавленному носу… Алиска вытерла руку о штаны.

— Пока есть хоть один человек, способный назвать предателя предателем. — Она вспомнила слова, которые на прошлом дежурстве говорила семнадцатилетнему мальчишке.

— Откуда он возьмется? — спросил мальчишка.

— Ты только верь — и он обязательно откуда-то возьмется! Знаешь, как верил король Карл?

— Какой король Карл?

— Не знаешь? Ты только не клади трубку, а я расскажу тебе, как один человек из всего войска не побоялся выступить против предательства. Это возможно! Ты понимаешь? Это возможно! Когда ты сам не можешь защитить себя, ты думай об этом человеке — он услышит и придет на помощь!

* * *

— Король Карл и вы, благородные бароны! — внятно и зычно произнес Пинабель, соранский кастелян. — Я хочу защитить своего родича, графа Гвенелона! А если вы, невзирая ни на что, все же приговорите его к позорной казни за измену — то я его защитник! Я — и эти три десятка наших родичей!

— Достойное начало! — прервал его Оджьер Датский. — Кто это научил тебя начинать речь с угроз? Говори по существу. Что ты имеешь сказать в пользу графа Гвенелона?

— И еще никто не предлагал Божьего суда, о чем же ты беспокоишься? — добавил Немон Баварский.

— Спокойствие, бароны! — Карл протянул руку. — Говори, Пинабель.

— Я скажу вот что — граф честно признался в своем проступке, как подобает благородному барону, и все согласились — он имел право отомстить графу Роланду. Даже если бы Роланд был не племянником, а родным сыном нашего короля — он был бы равен всем нам, бароны! Родич мой Гвенелон не раз бывал оскорблен Роландом и не чаял дождаться справедливого решения от тебя, король Карл! Я это говорю открыто!

Пинабель, опытный в красноречии, замолк, давая слушателям время перемолвиться. Он обвел взглядом ряды баронов и увидел на лицах одобрение. В сторону овернцев он даже не поглядел — они были на его стороне.

Карл опустил голову. Буйный нрав Роланда доставил ему немало хлопот — кто же знал, что племянник ухитрится навредить сам себе и после смерти?

Пинабель разумно строил защиту, но пока это была лишь защита, и, рассыпавшись в похвалах графу Гвенелону, до сих пор не замеченному в дурных делах, доблестному и осторожному полководцу, Пинабель перешел в нападение.

— Мой родич готов служить королю честно, доблестно, как и прежде, как подобает доброму вассалу, и терять за своего сеньора и кровь, и волосы, и кожу! Наше войско ослаблено после испанского похода, и, если ты, король Карл, велишь казнить графа Гвенелона, много ли останется у тебя мужей, способных вести полки? Прости его, король Карл, как велит нам наша вера! Прости ему его грех — и Господь на небесах возрадуется! Как бы войско не скорбело по Роланду — твоего племянника уже не воскресить. А граф Гвенелон еще не раз честно тебе послужит!

Он широким жестом указал на статного графа, что стоял рядом с ним, в мнимой покорности опустив голову.

— Достойно, нечего сказать! — возразил Немон Баварский. — Стало быть, вассал, который за спиной своего сеньора вступает в сговор с врагами, должен быть оправдан лишь потому, что убитых не воскресить?

— Месть хороша, когда она совершается открыто, — добавил Датчанин. — А граф замыслил предательство еще в бытность свою послом в Сарагосе. Не сам же он посылал гонца к горцам, что напали на арьергард! Горцев подкупили сарацины, а граф, зная, что предстоит нападение, даже не подумал, сколько погибнет ни в чем не повинных людей! Твоих людей, король Карл!

Бароны зашумели. Пинабель поднял руку, показав, что желает отвечать.

— А мог ли он совершить свою месть открыто, бароны? Разве вы допустили бы поединок между графами? Не раз и не два мы их мирили, потому что такова была воля короля Карла! И не из-за угла же убили Роланда — он погиб на поле боя, нападая и защищаясь, как подобает воину! Нет смерти более достойной — такую смерть, в окружении мертвых врагов, я бы и сам себе пожелал! Вспомните, каким мы нашли его — он лежал лицом к врагу!

Вспомните, какую клятву дал он в Ахене, отправляясь в поход! Вспомните, бароны! Роланд сказал, что если он погибнет когда-нибудь в краю чужом, далеком — впереди всех найдут его останки! И он сдержал клятву! Разве не счастье для всякого благородного барона, что Господь услышал его клятву и дал возможность ее честно сдержать? Прости графа Гвенелона, Карл! Доблестный Роланд, который сейчас блаженствует в раю, уже по-христиански простил графа! Прости и ты, король!

Красноречив был соранский кастелян! Он воззвал к авторитету сеньора всех вассалов, к тому, кому был обязан повиновением и сам король Карл, — к Господу нашему. Он приберег этот веский довод к самому концу речи. Более добавлять было нечего — разве что воздеть к небу обе руки, что он и совершил.

Сперва тихонько, потом все громче совещались бароны.

— Прости его, Карл! — первыми закричали овернцы. — Оставь этот суд! Прости графа!

К ним присоединились бароны из Пуату. Затем подали голос норманны.

— Прости его — он будет служить тебе, как прежде! Прости!

Тьедри смотрел на старшего. Тот недовольно хмурился и молчал. Молчал и Немон Баварский. Оджьер Датчанин плюнул и пошел прочь. Всем своим видом он показывал — ну что же, правое дело проиграно, так пусть хоть я не буду свидетелем неправого суда.

— Горе мне… — тихо произнес Карл.

Непостижимым образом Тьедри услышал эти слова. И тут же шум, поднятый баронами, словно ветром отнесло в сторону.

Из-за дальней дубравы, над лугом, где паслись приведенные из Испании сарацинские кони, над желтым полем поплыл голос Олифанта.

Тьедри мотнул головой. Он не мог сослаться на этот зов — его бы приняли за безумца. И тут же он вдруг понял, каким доводом можно одолеть Пинабеля. И быстро вышел вперед, и встал перед удивленным королем, и поднял руку, показывая, что будет говорить.

— И ты за предателя, сынок? — спросил король.

По возрасту он никак не годился в отцы Тьедри, Карлу шел тридцать седьмой год, Тьедри — двадцать третий. Но король называл так многих молодых воинов, которые ему нравились. Это позволяло ему казаться старше и, возможно, мудрее.

— Я хочу сказать, прежде всего, что я верный твой слуга, — отвечал Тьедри. — Я тоже имею право по рождению быть среди судей. И я не позволю сбить себя с толку хитро сплетенными словами. Не позволяй и ты, король Карл!

— Что ты имеешь в виду, Тьедри? — Карл словно воспрял.

— Я хочу сказать — какие бы счеты ни были между Гвенело-ном и Роландом, Роланд был на службе Франции, когда получил приказ возглавить арьергард! Служба Франции должна была стать ему защитой от всего! А когда он, справившись с поручением, вернул бы тебе перчатку, которую ты дал ему, оставляя его в Ронсевале, то настало бы время и для личных счетов!

Ответа Тьедри не услышал — в ушах стоял мощный рев, Олифант зазвучал в полную силу, как будто сам его хозяин стоял за спиной у Тьедри и трубил, и трубил!..

— Граф Гвенелон — изменник и предатель! — перекрикивая рог Роланда, закричал Тьедри. — Если он останется жив, то много раз предаст тебя, король! Он доблестный воин, но пусть умрет предательство, раз и навсегда, вчерашнее и завтрашнее, пусть умрет навеки!

Джефрейт Анжуйский кинулся к брату, но Карл, встав, удержал Анжуйца за плечо.

— Божий суд! — воскликнул он радостно. — Спасибо тебе, Тьедри! Ты стряхнул ту пелену, которую напустил сейчас соранский кастелян!

Пинабель огромными шагами пересек открытое место и, схватив за плечо, развернул к себе Тьедри. Злость на его лице была такой силы, что комкала, пронизывала судорогой правильные, красивые черты.

— Король, вели баронам прекратить этот шум! Пусть так! Пусть Божий суд! Я готов драться с этим бароном!

Он сорвал с руки лосиную перчатку и протянул Карлу.

— Я согласен! Мне нужны твои заложники, — сурово произнес король. — И ты мне дай свою перчатку, Тьедри. Твой вызов принят. Господь не допустит, чтобы победило завтрашнее предательство!

* * *

— Можно к тебе?

— Заходи, Наташа.

Каменев пригласил ее, не отрывая взгляда от бумаг. Это были очень важные бумаги на английском языке, и от того, насколько точно удастся их сейчас перевести, зависело многое — финансовая судьба «службы доверия» от них зависела, коли на то пошло. Каменев очень хотел получить этот грант — все равно же исследования велись и на чистом энтузиазме, все равно же он давал своей молодежи возможность собирать материалы для статей и даже помогал публиковаться. А вот если бы получить американский грант — можно делать все то же самое и чуточку больше, зато статьи будут опубликованы в престижных зарубежных журналах. И ставку за дежурство можно повысить…

Немолодая женщина в старом костюме из плотного синего трикотажа вошла и тихо села напротив Каменева, дожидаясь, пока он справится с бумагами.

— Ты говори, говори… — попросил он.

— Я насчет девочки, Алисы…

— Ну и что Алиса?..

— Я подключалась к линии, когда она работала.

— Ну и что?

— Саша, ты ее принимал, ты с ней целый вечер тогда говорил. Она тебе не рассказывала про свой бзик?

— Про что?

— Про свой закидон!

Странно звучали эти слова, когда произносила их женщина, всем своим видом олицетворявшая вечное спокойствие, вечную благопристойность и вечный нейтралитет.

— Ты насчет «Песни о Роланде»? — догадался Каменев и наконец поднял глаза.

— Она пристегивает этого Роланда… то есть не Роланда…

— Я знаю. Она и мне рассказывала эту историю про Тьедри д’Анжу.

— Я не сомневалась!

— А чем ты, собственно, недовольна?

Наташа уставилась на шефа с немалым удивлением.

— Есть же отработанные методики, Саша. Есть же приемы, способы, индивидуальный подход! К четвертому курсу о них обычно знают. А она — всем и каждому одно и то же! Как будто все, кто к нам звонит, — обязательно жертвы неслыханного предательства!

— Допустим. А какие у нее результаты?

Наташа задумалась.

— Трудно сказать…

Каменев видел, что она очень осторожно подбирает слова, но помочь не спешил.

— Проколов у нее до сих пор не было…

— Вот это я и хотел от тебя услышать, — сказал он. — Выходит, такое у этой Алиски сказочное везение, что все, с кем ей приходится работать, — обязательно жертвы неслыханного предательства…

— Но есть и другие неприятности. — Наташа, очевидно, собралась с силами и не уклонялась от спора. — Скажем, с работы человека уволили, или неизлечимая болезнь, или… или…

— Увольняют по разным причинам. Если я тебя сейчас попрошу написать заявление — что ты обо мне подумаешь?

— Что ты неблагодарная скотина.

— Ага!

Их все-таки связывали не только годы совместной работы. Хотя за годы набралось всяких взаимных обязательств и поводов для благодарности… Их связывало то, что Каменев для себя называл «чувством лопатки». И у Наташи была семья, и у него, мысль о близости их если и смущала — то страшно давно, но с самого начала Каменев чувствовал Наташу как раз лопатками, не раз убеждаясь в ее надежности. И Наташа спиной чувствовала что-то вроде каменной стенки. Они вслух никогда не говорили об этом, но дорожили ощущением и еще той свободой мысли и чувства, которая установилась между ними. Наташа могла и насплетничать, и наябедничать, совершенно не беспокоясь, что Каменев дурно о ней подумает. И он мог повысить голос, сделать выговор, тоже не опасаясь испортить отношения.

— Да ладно тебе, — усмехнулась Наташа. — Я, в конце концов, не могу поручиться за все звонки, на которые она отвечает. Но, мне кажется, она малость не в себе.

По молчанию шефа Наташа поняла, что попала в точку.

Действительно, Каменев считал Алиску странной, очень странной. Началось с того вечера, когда она, придя устраиваться на работу, с непонятным умыслом оставила у него на столе «Песнь о Роланде». Это было месяца два назад — и Каменев, вернув девушке книгу, нашел другую «Песнь» — в толстом томе «Библиотеки всемирной литературы». И уже раза три перечитал, но не всю, понятно, побоища его не интересовали, правду говоря, неведомый монах Турольдус бездарно сочинил все эти схватки франков с сарацинами. Каменев перечитывал то, что было связано с Божьим судом.

Если бы он не был сам психологом, профессионалом, то решил бы, что Алиска его загипнотизировала. Впрочем, состояние, в котором он оказывался, открывая «Песнь», смахивало на легкий транс, словно девочка с четвертого курса сумела заякорить его, специалиста с двадцатилетним стажем, на одном-единственном эпизоде старофранцузского эпоса.

— Если бы она плохо работала, ты бы с этого и начала, — уводя Наташу подальше от своего подлинного отношения к Алиске, произнес Каменев. А подлинным отношением была, как ни странно, благодарность.

— Да, я бы с этого и начала, — согласилась Наташа. — Но я тебе вот что скажу — эти ее рыцарские рассуждения действуют мне на нервы…

Каменев очень внимательно посмотрел на сотрудницу. Он знал о Наташе многое, очень многое, он знал даже про ее тайный роман, случившийся шесть лет назад. И видел, что разрыв ничего не изменил в Наташиных чувствах, — она твердо решила не портить семейную жизнь, поставила точку и продолжала любить отныне уже недоступного человека. Более того — она словно отреклась от своей женской сути, враз перейдя из разряда моложавых и статных женщин в разряд увесистых и неловких пожилых теток.

Этим она как будто отсекла навеки все свои бабьи возможности — а для мужа и так сойдет. Каменев вздохнул — Наталью нужно было вытаскивать! И без лишней деликатности.

— Если бы ты могла помочь Шемету — другое дело. Если бы твое слово что-то значило на кафедре и в институте… Не казни себя. Подумай как следует — и ты поймешь, что и тогда ничего для него не могла сделать, и теперь не можешь.

— Но когда я слышу эту Алискину историю!.. Саша, она же все выдумала! В «Песни» нет никакого Олифанта то есть!..

— То есть Алиска придумала, что Тьедри услышал голос Роландова рога. Но она, согласись, очень удачно это придумала. А ты, значит, прочитала «Песнь о Роланде»?

— Я хотела понять!..

— Не задумывайся об этом, — мягко сказал Каменев. — А если тебе опять взбредет в голову, будто ты могла спасти своего Шемета от неприятностей, то скажи себе так: я не дотянусь до предателя, мне это не под силу, но Господь пошлет того, кто справится, и известному тебе человеку мало не покажется… Ты только не мешай, слышишь?..

Она коротко кивнула.

А перед глазами Каменева возникло лицо Алиски — хотя уже и не совсем ее лицо. Черная неровная челка падала на лоб, глаза сидели чуть ближе, чем на самом деле, и полоса непонятно откуда взявшейся тени пересекала левую щеку…

* * *

Местность, по которой шло войско, была безлюдная, даже с холмов не удалось разглядеть поблизости ни укрепленного замка, ни селения с церковью. Поэтому обедню служили под открытым небом. Пинабель и Тьедри исповедались, получили отпущение грехов, причастились — и таким образом подготовились к бою.

Устройство поединка было поручено Оджьеру Датскому. Он велел своим людям огородить часть большой поляны, убедившись сперва, что местность ровная, без наклона, и поделив между противниками солнце — так, чтобы с утра оно одинаково светило обоим, никого не слепя. Затем он занялся выбором доспехов. И это стало тяжелой задачей — Пинабель был огромен, Тьедри — мал ростом, и дать им одинаковые мечи означало погубить Тьедри в первых же минутах поединка. А такого исхода Датчанин не желал.

Сперва он выбрал для Тьедри правильный франкский меч, скромного вида, с рукоятью, окованной железом. Потом предпочел другой — с рукоятью в виде кубка, с прямой крестовиной, лучше защищающей руку, чем крестовина франкского меча, и с довольно длинным клинком. Этот меч нашелся среди прочей испанской добычи и был выкован умелыми сарацинскими руками и из хорошего металла.

Зная, что у Пинабеля достаточно сарацинских доспехов, Оджьер стал искать кольчужный панцирь для Тьедри из золоченой проволоки. Ему хотелось, чтобы защитник Роланда вышел на поединок блистающим, как солнце, а не в тусклой кожаной чешуе. К тому же сарацинский доспех имел длинные рукава, а франкский кожаный обычно был либо без рукавов, либо с короткими, не доходящими до локтя. Оджьеру принесли несколько на выбор, и он взял тот, что длиннее, полагая, что кольчуга дойдет Тьедри до колен, а более и ни к чему.

Выбирая щиты, он усмехнулся — вот эти пусть будут одинаковые, круглые, деревянные, обтянутые кожей, а поверх кожи укрепленные расходящимися от середины железными полосами. Были эти щиты, как заведено у франков, в половину человеческого роста, и Датчанин взял за основу рост Тьедри.

Тогда маленькому бойцу было бы удобно укрываться за щитом, а здоровенный Пинабель наверняка бы не спрятал полностью свое раскормленное тяжелое тело.

Шлемы он решил взять привычные франкам — простые круглые, с кольчужной, прикрывающей плечи бармицей. У сарацинских были наносники, да и бармица несколько длиннее, но Датчанин здраво рассудил, что человеку, привыкшему к франкскому шлему, эта полоска металла будет в поединке только мешать.

К нему в палатку пришел Джефрейт Анжуйский и самолично осмотрел оба приготовленных на завтра доспеха.

— Пошли Господь удачи твоему младшему, — сказал Оджьер. — Он должен победить. Я от себя дам ему крест, в который запаяны волосы святого Дени.

Но Анжуец поблагодарил весьма сдержанно.

Тьедри и не думал, что старший явится к нему пожелать спокойной ночи.

Такие нежности у франков были не в ходу. Тем более что Джефрейт выказал свое недовольство вызовом, который Тьедри бросил Пинабелю. Старший полагал, что младший мог бы по крайней мере спросить его совета, да и вассальные обязательства младшего брата перед старшим братом тоже оказались не соблюдены.

Гийом, который так и остался при нем оруженосцем, сходил к кострам и принес ужин. Тьедри жевал, не разбирая вкуса. Думал он о том, что надо бы позвать кого-то из монахов поученее, знающего поболее разных молитв, чтобы ему — читать, а Тьедри — повторять.

— Ступай вон, Гийом, — велел, входя, старший Анжуец. Следом оруженосцы Оджьера внесли выбранный Датчанином доспех и оружие.

Лишние убрались прочь.

— Помнишь рыжего монаха, который переспорил Годсельма из Оверни, а потом нашего Базана? — спросил сквозь жеваное мясо Тьедри. — Ты еще подарил ему свои старые башмаки. Не знаешь — он так и идет с войском? Или отбился?

— Ко мне приходили люди Пинабеля, — ответил на это Анжуец, садясь напротив брата. — Подарков я не взял, но потолковать с тобой все же обещал.

— Я слушаю, — с усилием Тьедри проглотил ком мяса и уставился в лицо старшему. Ком не хотел спускаться по горлу в живот, и Тьедри тяжко вздохнул.

— Соранский кастелян хочет признать себя нашим вассалом и отдать под мою руку Соран, — сказал Джефрейт. — Это не Бог весть что, городишко маленький, укрепления старые, но иметь своим вассалом такого бойца — честь для Анжу. А с собой он приведет своих баронов и баронов графа Гвенелона.

— Вовремя он до этого додумался, — буркнул Тьедри. — А взамен?

— Сдайся ему на поединке, Тьедри. Обменяйтесь десятком добрых ударов — чтобы не зазорно было признать его правоту. И вечером того же дня он принесет нам, мне и тебе, вассальную присягу.

— Другого способа спасти своего предателя он не придумал?

— Своим вызовом ты всех поставил в крайне неловкое положение. Граф Гвенелон нужен войску. Наши горные рубежи небезопасны, а граф имеет добрых приятелей среди сарацинских вождей.

— Я бы сказал, чересчур добрых.

— Мы бы знали обо всех кознях врага…

— Да и враг бы знал обо всех наших затеях! — Тьедри стал горячиться. — Пойми же ты — предательство не покинет души, в которой оно угнездилось! Помнишь, что рассказывал отец про сарацинские войны на юге Галлии? Тогда тоже и предавали, и счеты сводили, и сам нечистый бы не разобрался, кто, кому и за какую плату служит! И немалая часть Лангедока была тогда сарацинской! Больших трудов стоило королю Пи-пину выпроводить оттуда мусульман!

— Ты все это помнишь? — удивился Джефрейт.

— А ты — забыл?

Джефрейт хотел было прикрикнуть на младшего за дерзость, но вспомнил, зачем к нему пожаловал.

— Если ты помиришься с Пинабелем, то приведешь в Анжу хороших вассалов. А если нет — тяжко тебе придется. Он опытный боец.

— Сам знаю…

— Оджьер Датчанин громче всех кричал о наказании для Гвенелона и его родичей. Однако он же одумался! Он обещал дать тебе крест с волосами святого Дени. И другие бароны готовы поделиться реликвиями. Никто не верит, что ты одолеешь Пинабеля, братец. Все лишь хотят, чтобы ты остался жив.

— А чего тут верить? Это же Божий суд…

— Все наши бароны прекрасно понимают, что Роланда и его людей не воскресить, — повторил Анжуец то, что громко прозвучало под дубом. — Все осудили предателя — и все согласились, что губить в такое время Гвенелона — значит еще сильнее ослабить войско. Представь, что будет, если от нас отложатся овернские бароны.

— Ничего хорошего, — согласился Тьедри. — Но еще хуже будет, если войско пойдет в сражение, зная, что один из вождей — предатель.

— Гвенелон уже совершил свою месть, больше ему подставлять себя под обвинение в предательстве незачем. А нам, Анжуйцам, нужны доблестные вассалы. Надеюсь, я убедил тебя, братец. — С тем Джефрейт поднялся и потянулся. Встал и Тьедри.

Он стоял перед старшим, склонив голову, а старший ободряюще похлопал его по плечу. Оба они были Анжуйцы, оба кровь друг за друга пролили, и в этом состояло их подлинное братство. Вдруг Тьедри встрепенулся.

— Слышишь? — спросил он.

— Опять за свое? — Задав этот вопрос, Джефрейт все же честно прислушался к тем знакомым шумам, трескам, скрипам ночного лагеря, которые были привычны обоим с восьми лет. Ничего загадочного он не уловил.

— А я слышу… — тихо сказал Тьедри.

* * *

Алиска смотрела на минутную стрелку. Казалось бы, на секунду отвлеклась, сунула руку в сумку за новой бутылкой минералки — а стрелка решительно прыгнула к цифре «12», и тут же раздался телефонный звонок.

— Это ко мне, ко мне! — сказала в микрофон Алиска.

Было ровно четыре часа утра — время выхода на связь.

— Привет!

Это был мужской голос, баритон, довольно приятного тембра.

— И тебе два привета.

— Как дежурство?

— Без особых проблем. Я работала всего с двумя звонками. Женщина с дочерью не поладила, дочь из дому ушла. И еще один случай совсем банальный — семейная драма.

— Справилась?

— А то! Теперь ты. Как сегодня? Массаж делали?

— Алиска, тьфу-тьфу — я сегодня пробовал встать на ноги!

— Я же говорила! — искренне обрадовалась Алиска. — Гена, помнишь — я еще тогда говорила! Ну и как?

— Мама справа, дед слева — ничего, целую минуту стоял! Меня только придерживали, а так я сам стоял.

— Я же говорила! — повторяла взволнованная Алиска. — Погоди немного, ты еще меня на дискотеку поведешь!

— Алиска…

— Что?

— Ты даже не представляешь, что ты для меня сделала.

Вот как раз это Алиска представляла — хотя смотрела на ситуацию реалистичнее, чем Геннадий. Она знала, что парализованному, даже если руки кое-как шевелятся, очень трудно управиться с весом собственного тела, а перевалить его через подоконник, чтобы рухнуть с девятого этажа во двор, скорее всего, невозможно. Для этого нужно найти, за что ухватиться с наружной стороны стены, а вряд ли строители оставили там для Геннадия скобу или штырь.

Она всего-навсего отвлекла его от созревшей к четвертому часу ночи идеи и держала, не позволяя снова впасть в отчаяние, по меньшей мере полтора часа.

Геннадий пострадал по собственной глупости. Бахвальство и фанфаронство — так объяснила она ему, приводя его в чувство жестко и решительно. Он выбрался с компанией на пикник — замечательно. Берег Волги — вообще прекрасно. Хотел блеснуть перед девушкой — нормальное желание. Но блещут-то по-разному. Если она, видя, что любимый собрался нырять в незнакомом месте с кормы стоящего на вечном приколе древнего катера, его не удержала — то с мозгами у нее, надо думать, большая напряженка. И логическая последовательность — девушка, настолько глупая, что позволила будущему жениху рисковать жизнью без всякой необходимости, просто была обязана испугаться насмерть, увидев, как его, обездвиженного, выволакивают на берег. И исчезнуть навеки она тоже была обязана — ее куриный ум не позволяет оперировать этическими категориями.

Одно то, что Гена, врубившись головой в камень и потеряв сознание, не утонул, а полупьяная компания довольно быстро сообразила, что раз хвастун не всплывает — дело нечисто, и парни успели его вытащить, — так вот, Алиска считала это удачей, а временный паралич — еще не слишком большой платой за избавление от дуры. Так она и объяснила несостоявшемуся самоубийце.

— Когда вот так предают — жить не хочется, — возразил он.

— Да что ты вообще знаешь о предательстве?! — возмутилась Алиска.

Вот сейчас было самое время начать рассказ о смерти Роланда и прочих событиях, случившихся в 778 году от рождества Христова, когда войско франков возвращалось из испанского похода.

Но что-то мешало ей…

Странным образом не хотелось впутывать Геннадия в эту историю, хотя именно для него легенда о предательстве и возмездии была бы понятной, родной, вдохновляющей и…..и не все ли равно, кто платит за предательство, мужчина или женщина?

Алиске вовсе не было жаль ту дуру, которая испугалась парализованного тела. Испуг — совершенно нормальная человеческая реакция. А тут еще и глупость примешалась. Девчонка могла бы, по крайней мере, подождать, что скажут врачи.

Но в результате Алиска испытывала к дуре прямо-таки чувство благодарности. Удержать Геннадия на краю подоконника было несложно — хотя бы потому, что Алиску учили это проделывать профессионально, а ученицей она была хорошей. То, что потом Геннадий по меньшей мере дважды в неделю звонил в одно и то же время, стало для Алиски сперва несколько обременительной, а потом даже приятной инициативой. Получив от нее хороший нагоняй, он не жаловался и не хныкал (хнычущие неврастеники непостижимым образом доставались другим дежурным), он — хвастался!

Хвастался тем, что донес стакан до рта, не пролив ни капли. Тем, что сам, на руках, перебрался из кресла на постель. Тем — тут Алиска сперва возмутилась откровенностью, а потом оценила достижение, — что отказался от памперсов и сам, хотя и с переменным успехом, контролирует процесс мочеиспускания. Для человека, почти не чувствующего нижней части тела, это действительно было событием.

Алиске было нетрудно радоваться вместе с человеком, который считал, что она его спасла.

— Да уж знаю! — возмутился Геннадий. — На своей шкуре!

— Да ладно тебе! Забудь. Проехали, — приказала Алиска. Ей не хотелось, чтобы этот человек пережевывал старую обиду.

— Слушай…

— Что?

— Приходи ко мне в гости, а? Давай наконец познакомимся по-человечески.

— Рано.

— Почему рано?

— Тебе обязательно, чтобы я тебя видела в инвалидном кресле и с уткой?

Она была жестока — да, но это была интуитивная жестокость, необходимая при общении с сильным человеком. Алиска знала — Геннадий справляется со своей болезнью потому, что его удалось развернуть лицом не к прошлому, а к будущему.

Ей нужны были те, кто ненавидит предательство всей душой, и его ненависть была отнюдь не лишней. Но она, сама на себя злясь, все же уводила парня в другую жизнь, где нет места ни дуре, его бросившей, ни всему тому, что с этой дурой связано.

Если бы кто-то сказал Алиске, что она полюбила этого незримого человека за его силу и отсекала все, мешающее ему выздороветь, как раз из-за любви, она бы не поверила.

Она отложила любовь на будущее — когда-нибудь потом, потом… К тому же она считала, что ею должна сейчас владеть одна мысль и одна страсть.

— Да, нужно, — не менее жестко сказал он. — Пусть ты увидишь меня таким. Ничего! Но ведь и я тебя увижу! Слышишь? Алиска! Я страшно хочу тебя видеть! Мне осточертел этот телефон! Приходи! Ты все это время тащила меня на себе, как мешок с картошкой! Я что — должен перед тобой еще чего-то стесняться? Ты меня как облупленного знаешь! Приходи, слышишь!

— А если я страшнее атомной войны?! — Она хотела произнести это язвительно и едко, однако сорвался голос, в носу всхлипнуло — и потекли слезы. — А если я — урод, чучело, поганка?!

Негодуя, она чуть было не выпалила: та твоя дура уж точно была как топ-модель, с обыкновенным человеческим носом, с шелковистыми волосами — не с проволочной гривкой, которая даже на лоб не ложилась, пока не зальешь лаком.

Но она не смогла. Гена верно сказал — она тащила его, вытаскивала и разворачивать лицом к прошлому — не имела права.

Исполнение профессионального долга сделало ее бессильной, а бессилие перед самой собой уже сильно смахивало на предательство — предательство своего замысла.

— Вот и замечательно! — обрадовался Гена, списав ее всхлипы на телефонные помехи. — У тебя появится место, где ты никогда не будешь уродом, чучелом и поганкой, слышишь? Приходи, Алиска!

Она положила трубку на стол и разревелась уже по-настоящему.

* * *

— Помолись да постарайся заснуть, — сказал Джефрейт.

— В ночь перед Божьим судом? — спросил Тьедри. — Да и не выйдет.

Он успешно увернулся от кулака старшего брата и беспрекословно перенес бурную ругань. Он понимал — старший боится за его жизнь и не столько хочет приобрести новых вассалов, сколько — спасти своего младшего. Тут-то и выяснилось, какова его вера в силу Божьего суда…

Но оба Анжуйца, и большой, и маленький, были одинаково упрямы. Оба знали это про себя и втайне гордились такой родовой добродетелью.

— Не кончится добром твоя затея, если не одумаешься. Кто ты против Пинабеля?.. — Джефрейт вздохнул. — Так хоть вздремни, чтобы с утра быть свежим.

Гийом, уже впущенный и лежавший на подстилке у самого входа в палатку, покосился на старшего Анжуйца. Если бы тот был ровней — Гийом сказал бы, что грех заживо хоронить родного брата. И ясно же, как день, что граф Гвенелон виновен в предательстве, так что Господь не ошибется… Но промолчал Гийом, опасаясь залетать не только словами — мыслями в такую высь, где, возможно, правят непонятные ему законы. И двух часов не прошло, как ученый монах Базан, которого держали при анжуйской дружине как раз для разрешения опасных споров, громко растолковал: граф Роланд во многих грехах повинен, и неспроста же побратим его Оливьер то собирался отдать за него сестрицу Альду, то наотрез отказывал. Кому, как не умнице Оливьеру, знать все Роландовы проступки?! А коли так — благодарить Господа нужно за то, что позволил и Роланду, и Оливьеру, и тем, кто были с ними, мученической кончиной искупить свои грехи. Граф же Гвенелон — орудие в Божьей руке, и нелепо карать орудие, вдвойне же нелепо и даже преступно замахиваться на руку, им владевшую…

Вот только любопытно было Гийому — кто оплатил Базаново красноречие.

Джефрейт обнял брата, перекрестил — и ушел, ссутулившись.

Тьедри сел на свою подстилку и стал расстегивать сандалии. Смазанные сапоги для завтрашнего боя Гийом поставил слишком близко к изголовью, и Тьедри поморщился — не любил пронзительных запахов. Вот эти сапоги будут на нем утром, когда он сядет в седло и поедет к ристалищу. И плащ Гийом тоже почистил, выколотил, бережно уложил поверх доспехов, чтоб не помялся. Тут же стоял на щите, прикрывая собой торчавший посередке острый умбон, начищенный круглый шлем с кольчужной бармицей.

Гийом снял тунику с бахромой, остался в льняной рубахе и штанах. Стянул кожаные чулки и крепко задумался. Он тоже слышал Базановы речи. Он готов был в них поверить, но уж больно Базан хотел, чтобы Тьедри признал свою теологическую ошибку. В теологии Тьедри был не силен, ученых книг на латыни не читал, он и имя-то свое писал с затруднениями, всякий раз иначе.

— Барон Тьедри, ты спишь? — раздался снаружи молодой незнакомый голос.

— Нет, не сплю, — отозвался Тьедри. — Кто там?

— Выйди из палатки.

— Не ходи, хозяин! — встрепенулся Гийом, по виду — давно уже спавший. — Мало ли кого подослала Гвенелонова свора?! Как раз получишь подарок меж ребер!

— А брат Базан потом растолкует, что и это — Божий суд, — притворно согласился Тьедри. — Ну-ка, подними край…

Он не вышел — лег и перекатился по ту сторону тяжелого полотнища, оказался на сырой земле, бесшумно вскочил на ноги. У входа стояли двое в темных плащах. Гийом концом не вынутого из ножен меча пошевелил прикрывавшую вход ткань, но не занеслась рука с ножом, а Тьедри, освоившись во мраке, понял, кто его ночной гость.

Это был Немон Баварский, владелец приметного высокого шлема, остроконечного, сарацинского, из тех, на которые обычно накручивают пышные тюрбаны. Баварец, понятное дело, обходился без тюрбана, и Тьедри показалось странным, что старик пришел к нему на ночь глядя не в обычной маленькой шапочке, которую носил на бивуаке и на марше, а в боевом шлеме.

— Выходи, Тьедри, — позвал сопровождавший его молодой оруженосец. — Тебя ожидает доблестный рыцарь.

И тут же Баварец резко обернулся — Тьедри наступил на что-то шуршащее.

— Я здесь, — сказал, подходя, Тьедри. И встал перед Немо-ном Баварским как мальчик — едва ль не на голову ниже статного старика.

— Я пришел просить тебя, барон. Уступи мне завтрашний бой!

— Это мой бой, — возразил Тьедри.

— Ты еще молод, ты успеешь… — Баварец вздохнул. — А у меня уже не будет другого случая выйти на Божий суд.

— Я первый вызвал Пинабеля, что скажут бароны?

— Бароны поймут. Тьедри, сынок, ты ловок и увертлив, и в том, что ты одолеешь Пинабеля, не будет чуда. А Божий суд есть явление нам, грешным, чуда… чуда справедливости. Пусть Господь поразит предателя рукой слепого старика.

— А коли ты погибнешь, то и Гвенелон — не предатель? — спросил Тьедри. — Вот это уж точно будет чудо.

— Гвенелон — предатель, — согласился Немон Баварский. — Я открыто назвал его предателем, но все войско его так зовет. Я упустил миг, Тьедри, это мне следовало потребовать Божьего суда. Еще раз прошу — уступи! У меня дома две внучки, Тьедри. Сына уже нет, внучки остались. Ты всегда будешь младшим из Анжуйцев. Но ты можешь возглавить мой род, Тьедри! Слышишь?

Тьедри молчал.

— В том, что ты уступишь мне бой с Пинабелем, ничего позорного нет. Поверь, твой стыд, каким он ни будет, несравним с моим стыдом, который одолел меня после судилища. Ты дал мне хороший урок, Тьедри, а теперь соглашайся! — Баварец возвысил голос.

— Не могу, — ответил Тьедри. — Просто не могу…

Баварец произнес еще что-то, но его слова были перекрыты звуком Роландова рога. Хриплый прерывистый стон опять возник и долго-долго таял, а потом возник снова…

Тьедри молча слушал.

Баварец, не дождавшись согласия, встряхнул его за плечи.

— Да что ж мне, на коленях тебя умолять?!

И тут свершилось чудо — не то, правда, о котором толковал Баварец, но по-своему не менее удивительное. Старик, не отпуская плеч Тьедри, повернул голову.

— Олифант?..

— Олифант, — спокойно подтвердил Тьедри.

— Вон оно что… Ну прости, если так. Твое право… Ты первый услышал… Господи, но почему не я?.. Я не хуже него все знал и понимал!..

Тьедри мог только промолчать. Он и сам не знал, почему Олифант выбрал именно его. Он только помнил старый завет: есть схватки, от которых грешно уклоняться, потому что ты — единственный, кому дано сказать правду и подтвердить ее мечом. Даже если вокруг — целое войско доблестных и искушенных в делах чести баронов.

* * *

Всякий роман хорош во благовременье — умница Леночка поняла это, когда ее любовь с Валентином Сутиным вылилась в какую-то уж больно деловитую форму. Они встречались дважды в неделю — собственно, рядовая среднестатистическая супружеская пара тоже занимается сексом примерно дважды в неделю, однако есть же и другие радости в совместной жизни.

Совместная жизнь сперва наметилась светлым блистательным видением в воображении Леночки, но в воображении Сутина ей места не нашлось.

Леночка понимала, что произошло. Их привлек друг к другу азарт, охвативший кафедру, когда шла смена власти. Образовались три группировки, если считать группировкой тех, кто соблюдал подчеркнутый нейтралитет. В двух из них резко окрепли связи между людьми, завелись вечерняя беготня в гости и прочая роскошь человеческого общения, включая внезапно вспыхнувшие романы.

Роман с Сутиным был хорош во всех отношениях — Валентин был единственным достойным кандидатом для молодой женщины, не желающей до могилы оставаться магистром, пусть даже диплом защищен в столичном институте.

Валентин был довольно молод, его тридцать пять и ее двадцать пять прекрасно друг другу соответствовали. Валентин был даже в меру хорош собой, именно в меру, потому что красивый муж — для соседок, а Леночка спланировала замужество. Валентин в своем неудержимом стремлении вверх мог автоматически прихватить с собой любимую женщину.

В общем-то, и прихватил… Но счел, очевидно, что этого ей вполне должно хватить для счастья.

Поэтому, убедившись, что Леночка довольна им как мужчиной и дремлет в безупречном блаженстве, Сутин повернулся на левый бок и взял с тумбочки стопку ксерокопий.

Прочитав первую страницу, он хмыкнул. Прочитав вторую, невольно присвистнул.

— Денег не будет… — пробормотала Леночка.

— Уфимов свихнулся!

— Кто?

— Уфимов… — Тут Валентин сообразил, что фамилия подруге и впрямь незнакома. — Это физик, доктор наук, без пяти минут лауреат Нобелевской премии. Мне вот дали его последнюю статью — сказали, что лично мне она будет очень интересна.

— Физика, тебе?!

— Нужно же было просмотреть хоть по диагонали. Называется «Некоторые аспекты теории сверхвысокого вакуума». Название многообещающее! — Сутин тихо рассмеялся. — Знаешь, что это оказалось? Доказательство существования астрала на уровне фотонов и микролептонов. А Нобелевскую премию этот сумасшедший, очевидно, получит, когда докажет микролептонную сущность Господа Бога.

— Перестань, — одернула его Леночка. В последнее время она отказывалась понимать шутки над религией.

— Он элементарно подставляет вместо понятия «сверхвысокий вакуум» понятие «астрал» и наоборот. Игра слов! Вакуум у него — вот, читай! — «…всепроникающ, связывает между собой малейшие составляющие материального мира, способен порождать частицы, оставаясь при этом неуловимым для материального мира…»

— Ну и что?

— Погоди, сейчас……. способен двигаться, сгущаться, разряжаться…» А вот тут у него уже «астрал». «Используя это, можно коагулировать любой предмет…»

— Что сделать?

— Материализовать. «Или, наоборот, этеризировать с помощью психической энергии». Вот! «Астроментал»! Тебе это слово ничего не напоминает?

— Напоминает, — согласилась Леночка. — Два сапога пара.

— Точно. У Шемета, оказывается, все это время был собрат по духу. К этой теории сверхвысокого вакуума пристегнуть теорию рассеянного и концентрированного ментального импульса — и все проблемы мироздания решены на сто тысяч лет вперед!

Валентин злился. Статья, ради которой он потратил полчаса жизни (вышел не на своей остановке метро и прождал опаздывающего приятеля по меньшей мере десять минут), оказалась очередным шарлатанством. Только шарлатан имел знаменитую фамилию.

— «Астроментал»! — повторил он сердито. — Двести лет назад была «лярва», потом в моду вошел «эгрегор», теперь новый виток спирали — «астроментал». Вот лишь бы новое слово выдумать!

Леночка не ответила. Она понимала природу этой злости.

Когда раскол на кафедре достиг предела (а необходим он был ради давно назревших кадровых перестановок), прозвучало обвинение в научном шарлатанстве и в расходовании государственных средств на всякие сомнительные и не дающие результата эксперименты.

И сколько тех средств-то было? Жалкие гроши. Но фактически все уперлось не в гроши — одновременно. были поданы две заявки на получение мощного гранта. Одна была безумная — Шемет брался доказать наличие в природе концентрированного ментального импульса. Другая была разумная — Сутин хотел сказать свое слово в методике тестирования на профпригодность. Это было скучное слово — но он, поработав под руководством авантюриста Шемета, хотел встать на прочную и надежную ступеньку, а не болтаться черт знает где, между пошлыми и несуразными публикациями о привидениях и изысканиями славных мистиков восемнадцатого века.

Сутин очень хорошо знал теорию Шемета, к тому же Леночка предоставила ему куски своей начатой диссертации с результатами первых опытов, результаты же пока были жалкие. То же самое сделал Ярослав. Остальное было вопросом техники. Всегда найдутся умные люди в редакциях, готовые опубликовать материалы, громящие научное шарлатанство.

Несложно было также ознакомить с переводами этих статей на английский язык других умных людей, от которых зависело присуждение грантов. Не дали бы два крупных гранта одному институту, одной кафедре, и тут уж борьба шла не на жизнь, а на смерть.

Сутин строго-настрого предупредил свою молодую команду, чем чревата утечка информации. И вся эта интрига свалилась на голову старику Шемету, как кирпич с крыши. Судьба была на стороне Валентина — и разгромные статьи, и прочие неприятности обрушились почти одновременно.

Конечно, и Сутину пришлось несладко. Однако он привел своих к победному финалу практически без потерь — если только не считать потерей то, что Ярослава бросила невеста, но тут Валентин с Леночкой были одного мнения: найдет себе чего получше!

И вот теперь, когда про концентрированный ментальный импульс на кафедре даже анекдотов не рассказывают, появляется Уфимов со своими враками. А до Уфимова Сутину не дотянуться. И область другая, и уровень не тот.

Так что природу злости Леночка определила верно: от бессилия.

Она взяла ксерокопии, тоже сперва просмотрела по диагонали.

— Ага, религия… — пробормотала она. — Сколько же человек, как ты полагаешь, нужно для эксперимента «религия»? Трех тысяч хватит?

— Чтобы создать то, что они там называют эгрегором христианства, потребовалось двадцать веков и по меньшей мере сто миллионов человек, — ответил Валентин. — Вот при таких условиях, наверно, и может возникнуть ментальный импульс… не меньше, понимаешь? Так что все равно бы у Шемета ни хрена не вышло! Ни один грант не выдается на двадцать веков! Это была бы самая бездарная трата денег, какая только возможна!

— Чего ты вопишь? — удивилась Леночка. — Как будто я сама этого не знаю!

— Шемет никогда не умел считать, — чуть потише заметил Валентин. — Дай ему волю — мы с тобой и таблицу умножения бы забыли. Таких людей и близко нельзя подпускать к студентам. Учитель, блин! Мэтр! Поставщик кадров для палаты номер шесть!

О том, как Шемет доводил до ума диссертацию своего аспиранта Сутина, Леночка напоминать не стала. В конце концов, за Шемета замуж она не собиралась, а Сутин был совсем не безнадежен. Когда мужчина, хотя бы вскользь, предлагает вместе провести две недели в Анталье — это ведь о чем-то Говорит? Такой человек, как Сутин, будет вкладывать деньги только в СВОЕ. В СВОЮ женщину. Стало быть, и законный брак тоже понемногу зреет в его лысеющей голове.

— Убью я этих соседей, — вдруг сказал Валентин.

— Давно пора, — согласилась Леночка.

Соседи повадились среди ночи заниматься хозяйством — что-то такое включали, среднее между электродрелью и мощным пылесосом, так что отдаленный рев стоял в ушах. Но было в нем что-то звериное — так, наверно, мог бы трубить раненый слон, если бы его притащили в сутинскую многоэтажку.

Любопытно было, что соседи просыпались, чтобы включить свой агрегат, именно тогда, когда Сутин с Леночкой обсуждали служебные дела. Тыканье палкой от щетки в потолок результата не давало — рев иссякал неожиданно, оставляя странное ощущение — облегчения и болезненной пустоты в голове одновременно.

А началось это не так давно, Сутин даже мог сказать точно когда. В тот день Ярослав прибежал на кафедру, замотанный шарфом до бровей, с окровавленной физиономией. Вечер он провел в гостях у Сутина, а ночью и взревело…

* * *

— О Боже, скорее объяви, кто из них прав! — воскликнул Карл.

Он страдал невыносимо — в эту минуту он любил Тьедри так, как мог бы любить только новорожденного родного сына, и все, что грозило болью маленькому яростному бойцу, отзывалось болью в груди короля.

Карл забыл о племяннике, о таинственном и возвышенном смысле поединка — он хотел для Тьедри если не победы, то хоть мгновенной смерти, не позволяющей ощутить боль. Как всякий воин, он знал, что такое рана и как она подсекает дух бойца.

Пинабель, при всем своем великанском росте, был легок и изворотлив, Тьедри — стремителен в наскоке и отступлении. Казалось, что Пинабеля атакует стая разъяренных ос, — Анжуец налетал сразу со всех сторон.

Джефрейт, которого Карл посадил рядом с собой, так сжал кулаки; что из-под ногтей выступила кровь.

Немон Баварский издали плохо различал движения бойцов. Потому он повернулся спиной к ристалищу и, обратив лицо к небу, молитвенно сжав ладони, просил о помощи Христа и Богоматерь. Он и верил, и не верил, он молился — и одновременно не желал видеть смерти Тьедри.

Оджьер Датский орал и ревел, подбадривая Анжуйца, который сразу и навеки стал его любимцем среди всей молодежи франкского войска.

Тьедри оценил то, что сделал для него Датчанин, выбрав наилучшее оружие.

Меч, нетяжелый и уравновешенный, мягкий сарацинский панцирь из позолоченной проволоки, разумной величины щит с широкими железными полосами — все это позволяло ему не тратить силы еще и на поединок с тяжестью, беречь дыхание. Но непостижимым образом противники оказались равны — Пинабель имел сообразно своему росту длинные руки и ноги, доставал мечом, прыгал и отскакивал дальше, чем Тьедри.

— Сдавайся, Тьедри! Сдавайся! — всякий раз, удачно отбивая удар, кричал Пинабель. И даже успевал широко развести руки, открывая грудь. Он хотел показать, что при малейшем намеке на согласие противника бросит оружие на зеленую, уже крепко притоптанную траву.

Тьедри злился. Ему казалось, что окружающие ристалище бургундцы, баварцы, лангобарды, овернцы, провансальцы все как один поддерживают Пинабеля и криками своими сообщают Господу на небесах, что давно простили графа Гвенелона, давно готовы принять его, как прежде, своим вождем и полководцем. Достаточно было слышать, как дружным ревом приветствуют они каждый ловкий прыжок Пинабеля.

— Отец небесный! — выкрикнул Тьедри. — Разве ты простил Иуду?

Но своего голоса он не услышал — в ушах стоял рев, и тут же Тьедри отбил удар Пинабеля щитом, сам же, не окончив обращения к Всевышнему, попытался поднырнуть мечом под вражеский щит.

Джефрейт, набравший славной добычи, как-то заспорил с баронами о преимуществе новых мечей перед старыми франкскими, предназначенными для рубки и даже имевшими скругленные острия. Но сам он был обучен биться по-старому, и Тьедри также, и, хотя мысленно они представляли себе эти змеиные броски, эти уколы отточенным жалом, хотя даже обзавелись новыми клинками, на деле же рубились по-прежнему. И ристалище Божьего суда было не самым подходящим местом, чтобы пробовать необычные приемы.

Однако другого пути к победе Тьедри не видел.

Тут же он, чересчур приблизившись, и получил крепкий удар слева — такой, что отлетел в сторону и чудом удержался на ногах. Он даже не понял, что это за боль, что за жар охватили лицо, он ослеп на мгновение. Только по человеческому реву, набравшему новую силу, Тьедри понял, что случилось страшное — и он ранен, убит, побежден!

Вдруг он перестал ощущать свои ноги. Как будто незримая сила ударила его снизу под колени, желая, чтобы он рухнул перед Пинабелем!

Ждать помощи было неоткуда — не для того выходят на Божий суд, чтобы просить помощи у людей, а Господь, как видно, распорядился по-своему.

И все же источник силы был. Где-то далеко, точно так же, как сейчас Тьедри, ощутил приближение смерти израненный Роланд. Он знал, что помощь опоздает, но его страстное желание сообщить королю о предательстве было таково, что обескровленная рука нашарила треснувший Олифант.

Роланд трубил, задыхаясь, и ему казалось, что от этого непосильного, смертельного напряжения лопаются жилы на висках.

— Услышьте же, хоть кто-нибудь! Скажите королю! Не дайте предателю похваляться изменой! — едва ли не человеческим голосом хрипел раненый Олифант.

И та сила, которую еще можно было употребить на спасение, вся целиком ушла в голос боевого рога.

Тьедри, не открывая глаз, кинулся вперед. Что-то более сильное, чем мускулы тела, понесло его и воздело над головой руку с мечом. Удар был на славу — неожиданный и подобный молнии!

Пинабель рухнул — а Тьедри чуть было не упал на него, сделав лишний шаг, совершенно необходимый, чтобы устоять на ногах, и споткнувшись о тело.

В ушах у Тьедри медленно иссякал голос Роландова рога. Вплоть до невыносимой тишины…

Карл сорвался с места и побежал по ристалищу туда, где над огромным и уже мертвым соранским кастеляном стоял, покачиваясь, маленький Анжуец с окровавленным лицом. Следом кинулись Джефрейт и Оджьер Датский. С другого конца бежал Гийом, таща за руку ученого монаха Базана с мешком, полным льняных бинтов, горшочков с целебными мазями и пузырьков с бальзамами.

— Молчи, ради всего святого — молчи! — кричал Джефрейт, обгоняя Карла. — У тебя щека разрублена! Стой, я сейчас!..

Он успел подхватить Тьедри, уложил его на траву, и рядом опустился на колени король. Краем мантии Карл вытер лицо Тьедри и свел пальцами вместе края раны, пока не подоспел Базан со своими снадобьями.

— Только молчи! — умолял Джефрейт. — Сейчас тебе помогут! Рана — мелочь, рана заживет!

Тьедри открыл глаза и увидел над собой лица, сплошные лица, взволнованные, тревожные. Он чуть приподнял руку и понял, что, даже лишившись сознания, не выпустил рукояти меча.

— Кто победил? — хотел было спросить он, но королевская рука закрыла ему рот. И тут же за дело взялся Базан.

Пока он перевязывал лицо Тьедри, подвели мула, Джефрейт поднял своего младшего с травы и усадил в седло. Тогда лишь Тьедри увидел распростертое тело Пинабеля.

Разумно наложенная повязка так крепко держала челюсть, что говорить было почти невозможно, разве что сплевывать кровь, да и та большей частью попадала на доспех. Он молчал — молчал, когда его привезли в палатку, когда Гийом, ругая сарацин, с немалым трудом снял с молодого хозяина кольчужный панцирь, и только думал, что до сих пор не знал ощущения подлинной, Господом дарованной победы.

Это была блаженная пустота с легким привкусом тревоги. Жизнь все же продолжалась — и какой ей следовало быть после Божьего суда, Тьедри еще не понимал.

Ему казалось странным, что другие считают его прежним. Джефрейт искренне полагал обрадовать его, когда пришел рассказать, как повесили предателя Гвенелона. Тьедри покивал — ему был в радость приказ Базана молчать, чтобы зря не шевелить раненую щеку. Позорная смерть Гвенелона уже не была тем венцом справедливости, которого требовал далекий голос Роландова рога.

Погиб предатель. Но неужели Божий суд состоялся лишь затем, чтобы погубить человека, совершившего предательство?

Когда Тьедри начал вставать и выходить — а это произошло на третий день, и то лишь потому, что он крепко ударил по руке пытавшегося удержать его Гийома, — оказалось, что ему неприятно общество себе подобных. Он избегал баронов, наперебой поздравлявших его с победой, а присланные Карлом подарки велел увязать и навьючить на мула. Войско двинулось дальше, торопясь домой, во Францию-красу, и мул тащил ценные меха, золотую и позолоченную посуду, сарацинское оружие, которых Тьедри даже не пожелал рассмотреть внимательно.

Когда устраивали дневку, он отсиживался в палатке и выбирался только ближе к ночи. Отродясь Тьедри не думал, что прогулки в одиночестве таят в себе такую прелесть. С каждым разом размышления делались все стройнее, словно бы кто-то незримый расставлял по местам слова и фразы.

Он медленно ехал краем луга. Ночь успокаивала его, как умела. Она врачевала рану легчайшим из своих прохладных ветерков, и Тьедри, прислушиваясь к болящему месту, наслаждался постепенным угасанием боли.

Была тишина.

Все кончилось. Все забылось. Новые заботы беспокоили короля. Бурно оплакав сперва Роланда с товарищами, потом Пинабеля, потом — Гвенелона с родней, войско уже на третий день толковало о совсем других вещах. Цепочка мести была оборвана — очевидно, все получили по заслугам…

А Тьедри покачивался в седле, дышал всей грудью и ощущал: чего-то ему недостает.

Он не был другом высокомерного графа Роланда — Джефрейт, впрочем, тоже не был тому другом. Он мало беседовал с учтивым Оливьером, а к архиепископу Турпину разве что на благословение подходил. И сейчас он думал о том, что слова неистовые, выкрикнутые им в лицо баронам, возможно, были ниспосланы свыше, что Господь, когда чаша Его терпения переполнена, очевидно, карает не предателя, а само предательство. Иначе Он дал бы услышать зов Олифанта кому-то из Роландовой родни, да пусть бы и самому Карлу! Но зов пришел к человеку, который почти не знал графа, к человеку случайному, да, случайному, как будто Господь, желая поставить некий опыт, взял да и пустил этот зов наугад…

Но как можно покарать предательство?

Может быть, с неба слетят сотни молний и каждая, избрав себе одно человеческое сердце, выжжет в нем намертво способность к предательству?

Тьедри подумал, что надо бы с этим вопросом обратиться к какому-нибудь ученому монаху.

Думал он также о том, что со шрамом, который наверняка стянет и щеку, и подбородок, перекосив все лицо, он уже мало будет годен в женихи к благородной девице и может рассчитывать только на вдову с детьми, так что стоит совсем махнуть рукой на это дело и отсылать свою часть военной добычи в какой-нибудь почтенный монастырь, который даст на старости лет достойный приют и покой.

Эта мысль породила чувство — невыразимую словами обиду. Вот то, чего Тьедри добился своим поединком, — краткое время был доволен Карл, краткое время возмущались вассалы Гвенелона и Пинабеля, а шрам-то остался навсегда…

Господь пометил того, кому дал победу. Но неужели Божий суд свелся только к краткому мигу осознания победы и к шраму на вечную память? В этом была какая-то особая несправедливость. Тьедри просил совсем иного!

И вдруг он снова ощутил боль в разрубленной щеке. Что-то словно тронуло рану изнутри. А шея напряглась, ноздри шевельнулись от совершенно звериного беспокойства. И руки сами потянулись к эфесу меча, обе сразу…

Голос Роландова рога протяжно распространялся над лугом.

Тьедри понял источник боли. Просто, услышав этот необходимый душе звук, он улыбнулся…

* * *

Алиска торопливо шла по улице, срываясь на бег — сумка так оттягивала руку, что хотелось поскорее от нее избавиться. В этой здоровенной рыжей хозяйственной сумке, ровеснице самой Алиски, были растительное масло, черный хлеб, гречка, лук и десять кило картошки. Все это пришлось тащить с базара — там стоило в полтора раза дешевле. Колбасу Алиска все же решила взять в безопасном месте — там, где эта колбаса хоть ночует в холодильнике.

Шемет жил в той же двухкомнатной квартире, где совсем недавно галдела вдохновенная молодежь, в том числе и Ярослав. С квартплатой он справлялся лишь потому, что Алиска нашла возможность опубликовать куски его статей — в совершенно непотребном, усеченном, кастрированном виде, но хоть так! Того, что выходило в свет, она ему даже не показывала.

Как вышло, что она взяла шефство над запойным стариком? Она этого и сама не знала. Ее притянула к этому седому мальчику, к этому неисправимому авантюристу сила, для которой w в учебниках не было определения. Алиска не могла бросить того, кого предали любимые ученики, — и не бросила.

Она знала, что самое тяжелое позади, что Шемет уже понемногу выкарабкивается из депрессии. Возвращаться в институт, сражаться за место на кафедре он, конечно, не станет. Но ведь есть и другие ученики, которые трудятся в других городах! Да и сама она теперь — ученица.

Когда Шемет не был слишком пьян, они усаживались за стол, одинаково подперев подбородки сцепленными ладонями, и он говорил, говорил… Он цитировал наизусть Сведенборга в каком-то допотопном переводе и Джордано Бруно, приплетая туда же эриксоновский гипноз и бриллианты, которые прямо в перстнях увеличивал Калиостро.

Как-то он спросил, над чем сейчас работает Алиска. Она увернулась от прямого ответа — почувствовала, что, если принесет начатую курсовую, Шемет спьяну озарится благим порывом и кинется вписывать недостающие куски. Он был щедр, этот азартный старик, похожий на гигантский серебряный одуванчик, и он нуждался именно в том, чтобы отдавать накопленное, но она пока не могла принять. Сперва она должна была дать сама. Именно так Алиска понимала справедливость.

Последние рывки на самом выходе из депрессии были мучительны — она обнаружила Шемета лежащим на диване, а на полу стояли две водочные бутылки — одна совсем пустая, другая — на треть. Что-то в старике сопротивлялось уже назревшей необходимости продолжать жить по-человечески. Депрессия оказалась комфортным и многое оправдывающим состоянием.

— Жареную картошку будете? — спросила Алиска.

— Валяй!

После того как неизвестная компания утащила с кухни хорошую сковородку, две кастрюли и доску для хлеба, Алиска стала прятать посуду. Вторая сковородка хранилась за холодильником. Алиска начистила и накрошила картошки с луком и развела на кухне такой аппетитный аромат, что Шемет не выдержал — приплелся.

— Нечего пачкать посуду! — распорядился Шемет, и они наворачивали горячую картошку прямо со сковородки.

— Я в Питер звонила, Федотову, — прочавкала Алиска. — У них там в журнале редактор поменялся. И первое, что опубликовал, — статью Уфимова про астрал!

— Какой еще Уфимов?

— Ну, этот… атомный физик… его все время по телеку показывают… — Тут Алиска выдала желаемое за действительное, Уфимов говорил довольно занудливо и был неудобным партнером для тележурналистов, потому что на вопрос «что нового?» отвечал по меньшей мере десять минут. Писал, правда, куда лучше, и Алиска справедливо заподозрила, что у него над душой стоит какой-то злобный редактор, возможно — в домашнем халатике и в бигуди, и внимательно следит, как бы профессора не занесло в чересчур научные эмпиреи.

— Ну и что?

Алиска посмотрела на Шемета с удивлением. Она не сразу вспомнила, что старик, решив уйти от суетного мира, сгоряча отдал телевизор дворничихе.

— Он подводит очень серьезную базу под теорию концентрированного ментального импульса, — набравшись мужества, сказала она.

Оказалось, у Шемета была еще одна открытая бутылка водки — на кухонном подоконнике, среди пустых пивных. Алиска ахнуть не успела, как он уже сделал большой, мощный, прямо царственный глоток.

Она безмолвно выругала себя последними словами — иначе он ведь и не мог ответить на ее бестактное высказывание. Напоминать Шемету про ментальный импульс — значило вызывать в его памяти все дурное, свалившееся на его седую голову после неудачных экспериментов.

И тут же на нее накатила злость. Старик не выйдет из депрессии, пока кто-то не наберется мужества и не вскроет этот гнойный нарыв решительно и безжалостно. Те же, кто остался в этой беде верен Шемету, его жалели.

— Так вот, Уфимов разработал теорию сверхвысокого вакуума, — словно не замечая бутылки, продолжала Алиска. — В теории ментального импульса было все, кроме среды, в которой этот импульс распространяется. А в теории Уфимова как раз и есть среда! Существование которой не противоречит законам физики!

— Ты у нас, оказывается, уже и в физике разбираешься? — пробормотал Шемет. — Дурочка, это он тебе голову морочит. Легче всего объяснять физические теории людям, которые не знают, кто такой Ньютон.

— Аркадий Андреевич! Вы бы сперва сами прочитали, а потом хаяли! — Алиска знала, что вежливость на пьяного Шемета не действует, а громкую команду он выполняет.

— А чего читать? Через полгода никто про этого Уфимова не вспомнит. Прочтут люди, которые таки знают физику, и наведут порядок.

Обороняясь, он пожелал питерскому затейнику своей собственной судьбы. И не возразишь, подумала Алиска, если ментальный импульс можно было доказать экспериментально, то на каком синхрофазотроне докажешь этот самый сверхвысокий вакуум?

— А что, Нобелевская премия — это аргумент? — спросила она.

— Пусть сперва получит! — Тут сквозь слой алкоголя, который уже явственно всплескивал в ушах у Шемета, что-то все же пробилось к рассудку. — Его что, выдвинули на соискание?

— Ну да, ну да! Если он докажет существование среды, в которой возможно возникновение астроменталов, то можно будет продолжить опыты, только совсем иначе!

Шемет уставился на Алиску и сделал еще один глоток. Алиска с ужасом подумала, что он нашел самое верное средство обороны — допьет до конца и вырубится, и самым надежным образом уйдет от разговора.

Но именно сейчас — она это чувствовала! — можно было пробиться сквозь стенку, которую он выстроил между собой и собой, между Шеметом — светилом института и Шеметом — старым алкоголиком.

Алиска вскочила, выхватила у него бутылку и выплеснула остатки в раковину. Шемет шарахнулся — он еще не видел девушку в такой ярости. Ее лицо странным образом исказилось, губы вытянулись, верхняя даже вздернулась, и на левой щеке нарисовалась вертикальная тень — внезапно, словно мазнули черной краской.

— Ну вот, там еще на два булька было… — растерянно сказал он. — Иди ты со своим Уфимовым сама знаешь куда… Ни ты, ни я ни хрена не смыслим в ядерной физике… И вообще никто ничего ни в чем не смыслит… просто бывают вещи необъяснимые, и все, и точка… И не хочу я больше ничего объяснять…

— А если я знаю, почему опыты оказались неудачными? Они другими просто не могли быть! — Алиску понесло, и она ощутила настоящую радость полета. — Добровольцы честно тужились и получали деньги за каждый академический час, а это же чушь собачья! Чтобы испускать ментальный импульс, в первую очередь нужна сильная эмоция, понимаете? А откуда у них эмоции, если им за академический час платят?

— Послушай, не звезди… Сходи лучше, возьми бутылек… — тихо попросил Шемет.

— В другой раз! Вы что, действительно не понимаете, что значит статья Уфимова? Это ведь — пять процентов на поверхности! Для дураков, которые читают такие журналы! А девяносто пять — настоящая научная база! Для профессионалов!

— Ага — для тебя…

— Эти опыты нельзя было проводить на белых мышках! — Алиска треснула кулаком по столу. — Для них нужно стихийное бедствие, пожар, наводнение, я не знаю что! Почему у Калиостро получилось, а у Шемета не получилось? Потому что Калиостро сделал ставку на эмоции! Когда его Екатерина выперла из Петербурга, он сказал, что уедет сразу через семь застав! И его ждали сразу на семи заставах! Он сконцентрировал сильный импульс в узком пространстве — и это уже было измененное пространство, как у Уфимова! Его увидели на семи заставах, потому что люди безумно хотели его увидеть! Вот! А чего хотели добровольцы?! Получить за два академических часа и свалить поскорее!

— Так что — мне их на сковородке поджаривать?! — вдруг заорал Шемет и тоже грохнул кулаком по столу. — Есть же еще и этика!

— Да! Есть! И должен прийти человек, который назовет вещи своими именами! Вранье — враньем и предательство — предательством! Вот тогда и будет этика!

— И что же это за человек?!

Наверно, Шемет ждал новой порции отвлеченных рассуждений и гуманно дал собеседнице время выстроить несколько фраз, насыщенных полемическим задором.

— Это — я… — негромко произнесла Алиска. — Посмотрите на меня, Аркадий Андреевич, только внимательно… Смотрите… Это — я… Вы даже не представляете, сколько во мне сейчас силы!.. Вы просто не знаете, сколько силы в ожидании… Я разбудила ожидание, понимаете? Сто человек изо всех сил ждут… ну, как же вам это объяснить?

— Тебя — ждут? — Он не поверил и правильно сделал.

Если бы поверил или притворился, что поверил, — Алиска

опять заговорила бы, и все кончилось бы сползающим в тупое и взаимное непонимание спором.

Но она сжала кулачки и разом ударила ими о столешницу. Откуда она знала, что необходим удар, что требуется мгновенное напряжение всего тела? Особенно — рта, губ, до боли в челюстях? И голову запрокинуть? Таким убедительным движением вскинуть подбородок, что и Шемет невольно сделал то же самое?

Они увидели синюю темноту, увидели тусклые проблески, висящие неровными рядами, увидели смуглое узкое лицо и грязную повязку, что захватывала подбородок и щеку. По краю холщовой полосы шла кайма засохшей крови. Прихваченные повязкой жесткие черные волосы топорщились, как ежиные иголки.

Этот невысокий худощавый воин в кожаной броне положил обе руки на незримую рукоять меча. Чуть поворачивая голову, воин искал источник звука. И чем вернее определялось направление, тем сильнее сжимались пальцы.

— Ну вот же он… — прошептала Алиска. — Звучит, слышите? Звучит!

Марина и Сергей Дяченко

Горелая Башня

Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность.

Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький кузов содрогнулся, и Гай ясно услышал грохот опрокинувшейся клетки. Пришлось остановить машину, чертыхаясь.

Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне, который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день — неспешная дорога, потому как торопиться некуда…

Гай не знал, что упавшая в кузове клетка от удара потеряла крышку и черная с блеском нутрия, обозначенная в накладной числом со многими нолями, оказалась, таким образом, на полпути к свободе. Гай не знал этого и беспечно распахнул железные дверцы кузова; ценный зверь вывалился ему под ноги и, отбежав на несколько шагов, замер между своим испуганным тюремщиком и берегом неширокой реки.

Нутрия ошалела от тряски и грохота и потому, оказавшись на воле, не сразу сориентировалась. К несчастью, Гай сориентировался еще позже.

— Крыса, — сказал он с фальшивой нежностью, делая шаг по направлению к беглянке. — Хорошая моя крыска…

В следующий момент он кинулся — неистово, словно желая заслужить лавры всех вратарей мира; он норовил ухватить за черный голый хвост, но поймал только воздух и немного травы. Нутрия, не будь дурна, метнулась к берегу и без брызг ушла в воду. Некоторое время Гай видел ее голову, а потом и голова скрылась под мостом.

Несколько минут он просто сидел на берегу. Что называется, опустились руки. Потом, сжав зубы, поднялся и вернулся к фургону; пустая клетка без крышки лежала на боку, прочие были целы, и девять желтозубых тварей поглядывали на Гая со злорадством.

Вернувшись к берегу, он лег на живот и заглянул под мост. На замшелых камнях играли блики; под самым брюхом моста было и вовсе темно — как на Гаевой душе. Потому что как минимум половина заработка… заработка ЗА ВСЕ ЛЕТО. И половина его канула в воду. В прямом и переносном… да что там, тьфу.

— Ты что-то потерял?

На дороге, даже и пустынной, подчас случаются путники, даже и любопытные. Ничего странного в этом голосе не было — но Гай напрягся. И спустя секунду понял, что оборачиваться и отвечать очень, ну очень не хочется. А вовсе не отвечать — невежливо; потому, поколебавшись, он отозвался, все еще лежа на животе:

— Нутрия сбежала…

Незнакомец негромко засмеялся.

Гай повернулся на бок, увидел узкие босые ступни и защитного цвета штаны. По правой штанине взбирался муравей; Гай рывком сел и поднял голову.

Ему показалось, что из двух прищуренных щелей на него глянули два острых зеленых прожектора. Успел заметить копну светлых волос, разглядел кожаный футляр на шее — и поспешно отвел глаза. Все сразу. Вот так-то, все беды — сразу…

— Не слыхал, чтобы в здешних краях водились нутрии, — задумчиво сообщил прохожий.

Уходи, мысленно взмолился Гай. Я тебя не трогал. Уходи.

Прохожий не внимал его мольбам — чего-то ждал; тогда Гай пробормотал хрипловато:

— Нутрии… да вон их у меня… целый фургон.

Прохожий отошел — для того чтобы заглянуть в открытый кузов и удивленно — а может быть, обрадованно — хмыкнуть:

— Ого… Побег из-под стражи. Что они у тебя, зубами прутья грызут?

Большой черный жук перебирался с травинки на листок подорожника. А вот не буду смотреть, твердил себе Гай. Нечего мне на него… на ЭТОГО… смотреть. Не зря болтали, что он… снова объявился. Не зря болтали, а я думал — зря…

Прохожий оставил нутрий. По-видимому, говорить с Гаем ему было интереснее:

— Что нахохлился?

Жук оступился и скрылся из виду, безнадежно завалившись под листок.

— Как тебя зовут, молчаливый?

А тебе зачем, подумал Гай и втянул голову в плечи.

— Как-как, ты сказал?

— Гай…

— Что будешь делать?

Под сиденьем в кабине лежал обрезок свинцовой трубы — «на всякий случай». Нет, это совершенно неуместная мысль.

— Делать?.. Сниму штаны и полезу под мост.

— Надеешься поймать?

— Не надеюсь, — буркнул Гай в сторону.

— Хочешь, помогу?

— Нет!!

Гай вскочил как ошпаренный. Следовало немедленно ехать прочь, но и бросить драгоценного зверя на произвол судьбы казалось немыслимым, а потому оставалось лишь откинуть крышку капота и тупо уставиться в мотор, давая тем самым понять, что разговор окончен.

Прохожий, однако, рассудил иначе и убираться восвояси не спешил:

— А почему, собственно, «нет»?

— Спасибо, — выдавил Гай, — но не надо.

Тянулись минуты; Гай с ужасом понимал, что устройство мотора совершенно вылетело у него из головы, мало того — все сливается перед глазами, а ведь надо как-то имитировать бурную техническую деятельность…

— Чего ты испугался? — неожиданно мягко спросил прохожий. — Я хочу тебе помочь. Действительно.

— Я вас не трогал, — выдавил Гай.

— Так и я тебя, собственно… ты ведь в Лур едешь? На пушную ферму, как я понял… Где с тебя за эту крысу сдерут и штаны, и шкуру. Так почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог?

Гай с грохотом захлопнул крышку капота:

— Потому что вы ничего не делаете даром.

Собственно, ему не следовало так вот прямо, внаглую, об этом говорить, но прохожий, к счастью, лишь рассмеялся:

— Точно… Но вот раз ты это знаешь, то и другое должен знать: о цене я договариваюсь заранее. Не по силам тебе цена — не соглашайся… А обещания я выполняю. И от других, соответственно, требую того же.

И он нежно погладил висящий на шее футляр. Гай отступил на полшага:

— У Меня ничего нет.

— А чего нет, я и не попрошу… Подбрось меня до Лура, подвези, ты же все равно туда едешь.

Гай растерялся, позволив прохожему продолжать как ни в чем не бывало:

— Это даже не плата, а так, обмен услугами. Я достану тебе эту водяную крысу, ты возьмешь меня на борт. Идет?

Гай молчал, кусая губы.

Если бы эта зараза не была такой дорогой. Если бы… батрачить целое лето — да на эту поганую, под мостом затаившуюся тварь?!

С другой стороны, длинный-длинный день. В компании… этого. Собственно, будь Гай поумнее — давно смылся бы, и машину бы бросил, и нутрий, так нет же — завел беседу, дурак…

— Эге-е, — укоризненно протянул его собеседник. — Ученый столичный мальчик, а боится слухов, сплетен, сказок… Тебя какая старушка ужастиками напичкала? Про то, что я скушаю тебя по дороге? А?

Гай сглотнул, мысленно сопоставляя разумную осторожность с огромным искушением. Собственно, он же ничего ТАКОГО не пообещает…

— До Лура?.. И что, больше ничего? Никаких… ничего?..

— Никаких ничего, — серьезно заверил его собеседник. — Потому как и мне поймать твою крысу несложно, прямо скажем… Давай, думай.

Гай подумал, и у него нестерпимо зачесался затылок.

— Решайся, — насмешливо наседал собеседник. — Ну?

«И упаси тебя Боже, сынок, — говаривала старуха Тина, — заводить разговор с Крысоловом. А уж в сделку с ним вступать — все равно что продавать душу дьяволу».

— По рукам? — с широкой улыбкой спросил Крысолов.

— Да, — сказал Гай, не услышал своего голоса и повторил уже громче: — Да.

Легенды о Крысолове добирались даже до Столицы, а уж в здешних пустых и темных местах чего только на этот счет не болтали. История о каких-то пропавших детях повторялась во множестве вариаций, но старая фермерша Тина, в доме которой Гай вот уже третье лето снимал комнату, — эта вот фермерша предпочитала истории пострашнее. И то, что в университетских аудиториях именовалось «актуальным фольклором» и служило темой для семинаров, — все это приобретало среди пустошей совсем не академический, а очень даже зловещий смысл.

Все свои «правдивые истории» Тина рассказывала со знанием дела, как подобает — глухо, монотонно, раскачиваясь и глядя в камин:

— И кого позовет эта дудочка, тот и дубовую дверь прошибет, и в пропасть кинется, и в огонь войдет, как в реку… Мать забудешь и невесту бросишь, ему будешь служить, пока не сотлеешь…

А в комнате сгущались сумерки, а отблески огня превращали лицо старухи в медную ритуальную маску:

— И осела глыба, и сомкнулась щель, и говорят, что голоса их до сих пор слышатся… Вот только слушать никто не хочет — вдруг явится ОН и потребует свое — себе…

…Ладонь Крысолова была жесткая, вполне человеческая ладонь, и вполне дружеское пожатие. Печать, закрепляющая договор, который, как известно, дороже денег.

— Давай клетку, парень.

А ведь я сейчас увижу, как он это делает, подумал Гай смятенно.

— Дверцу-то прикрути чем-нибудь…

Гай поспешно закивал. Завозился с мотком проволоки, засуетился, стараясь не глядеть, как руки Крысолова расстегивают замок на кожаном футляре. И все равно нет-нет да поглядывая.

— Глазами-то не стреляй, иди сюда… Посмотри… какая красивая.

Никто не поверит, подумал Гай отстраненно. Никто не поверит, что я ее видел.

Флейта была действительно… красивая. Покрывающий ее лак, темный, в мелких трещинках, казался живой кожей. Загорелой и гладкой. И впечатление усилилось, когда флейтист провел по ней пальцами:

— И разве можно ее бояться?..

Боятся как раз не ее, а тебя, подумал Гай сумрачно.

Крысолов поднял флейту к губам.

Звук, протянувшийся над речкой, меньше всего имел отношение к музыке. Скорее он походил на голос больного, очень старого и очень одинокого зверя; у Гая ослабели колени.

Из-под моста без малейшего плеска возникла черная голова.

Жутковатый звук оборвался; нутрия остановилась в нерешительности, но звук возник опять, громче и настойчивее, и беглянка направилась к берегу, выбралась на песок, потом на траву, покорно заковыляла, волоча мокрый голый хвост, и ошеломленному Гаю потребовался выразительный взгляд Крысолова — тогда он опомнился и захлопнул за пленницей дверку.

— Вот и все… Ты что же, парень, и не рад?..

— Спасибо…

Крысолов протирал свою дудку цветным лоскутком; даже не глядя на него, Гай ощущал на себе насмешливый взгляд.

— Можем ехать, — сообщил он, глядя вниз.

— Пустишь меня в кабину — или пассажиру к нутриям идти?..

Гай изобразил слабое подобие улыбки.

Дорога на Лур, прозванная Рыжей Трассой из-за постоянной, вездесущей желтой глины, знавала и лучшие времена. Когда-то здесь было оживленно, даже тесно, когда-то вдоль обочин толпились кемпинги и закусочные и любая выбоина немедленно зализывалась, словно языком; трасса, возможно, и помнила былые дни — в отличие от Гая, который был слишком молод и тех времен не застал. Теперь дорога изменилась: можно было ехать целый день и не встретить ни человека, ни машины. За эту возможность спокойного одиночества Гай, собственно, и любил Рыжую Трассу.

Навстречу тянулись рощицы и перелески, холмы, поля, пустыри; иногда попадались заброшенные кладбища со вросшими в землю крестами, но чаще — железные скелеты придорожных строений. Иногда бросался наутек заяц или мелькала в траве лисья спина, паслись одичавшие козы, меняли свою форму облака, водили хоровод дальние и ближние деревья, неизменным оставался только горизонт. Справа петляла река, то подбираясь к дороге вплотную, то убегая в сторону; Гай любил Рыжую Трассу, и даже сейчас она действовала на него успокаивающе. Как дружеская рука — не трусь, мол, обойдется…

Сначала путники ехали молча, Гай сидел, съежившийся и напряженный, и делал вид, что целиком поглощен дорогой. Но день, как на грех, был таким ясным и ярким, а небо таким невозможно синим, а мир вокруг так обласкан солнцем, что все страхи и опасения постепенно выцвели, поблекли, сделались неуместными и почти смешными. Все эти легенды, бодро думал Гай, хороши ночью у камина, а в полдень не отягощайте меня «актуальным фольклором», никакого, понимаете, эффекта… И, уверившись в собственном спокойствии, Гай повеселел, перестал хмуриться и принялся исподтишка разглядывать спутника.

А тот сидел, подобрав под себя длинные ноги — кабина была ему маловата — и выставив локоть в окно; совсем, казалось, забыв о Гае, смотрел куда-то в небо, и с лица его не сходила насмешливая, отрешенная полуулыбка. На коленях, обтянутых защитными штанами, лежала сумка, причем почему-то обгорелая, но не сильно, а чуть-чуть. Одна рука Крысолова покоилась на клапане сумки, другая рассеянно поглаживала футляр с флейтой, и при этом на мизинце вспыхивал и гас красный камень, встроенный в колечко. В опущенное окно врывался ветер, трепал желтые волосы Крысолова, теребил выцветшую клетчатую рубашку, трогал шейный платок, состроченный из лоскутков, и Гай тут только осознал, откуда взялась эта кличка — Пестрый Флейтист…

— На дорогу смотри.

Гай вздрогнул. Покрепче ухватился за руль.

Дорога скользнула в сторону от реки, чтобы потом опять к ней вернуться; пропылил — редкий случай! — встречный грузовик, незнакомый водитель приветственно взмахнул рукой, Гай ответил и долго следил в треснувшее зеркальце за удаляющимся желтым облачком.

— Тебе не скучно целый день одному в кабине? — небрежно спросил Крысолов.

Гай пожал плечами. Вероятно, его попутчик не имел представления ни о прелести одиночества, ни о притягательности бесконечной дороги; объяснять что-либо Гаю никак не хотелось, и потому он только коротко вздохнул:

— Нет.

— И не страшно? — продолжал Крысолов все так же небрежно. — А вдруг мотор заглохнет, или там авария, или сердечный приступ?.. Впрочем, для сердечного приступа ты еще, пожалуй, молоденек.

Гай подозрительно на него покосился. Хотел сказать, что с подозрительными спутниками путешествовать куда опаснее, — но не сказал, конечно. И не сказал, что знает Рыжую Трассу как свою ладонь. И вжился, как в привычную одежду. И что скука приходит, как правило, в шумной толпе…

Среди местной молодежи Гай был безнадежно чужим, как, впрочем, безнадежно чужим он был и среди братьев-студен-тов. Он умел рассказывать анекдоты и органично вписываться в попойки, он даже нравился фермерским дочкам — но своим от этого все равно не становился. Его, кажется, даже побаивались, и в друзья к нему никто не набивался; правда, и обижать не обижали, потому что в драку он бросался, не раздумывая, и дрался так, как дерутся загнанные в угол звери. И даже парни покрупнее, посильнее и позадиристей предпочитали с ним не связываться — «этот, который… бешеный, рёбя, ну его…»

Горластой вечеринке — и даже в компании юных девушек — Гай предпочитал общество старой Тины; сидел, уставившись в огонь, слушал и молчал, истории заканчивались, а он все молчал, и даже старуха понимала тогда, что человек этот не здесь, а где — она догадываться не пыталась…

Гай вздрогнул. Крысолов больше не смотрел в небо, а искоса разглядывал его, Гая, и от этого взгляда ладони, лежащие на руле, вспотели.

— Как ты очутился на этой дороге? — спросил флейтист негромко, будто бы сам у себя.

Гай захлопал ресницами:

— Работаю… Ну, работаю. Работаю, а что?..

— Ничего, — Крысолов хмыкнул, как бы с досадой, — работай себе… В городе что нового?

— Ничего, — эхом отозвался Гай и тут же испугался, как бы его ответ не прозвучал издевкой, — ну, студенты там… бунтуют…

— А ты? Не бунтуешь, ты же студент?

А ты все знаешь, подумал Гай тоскливо. И буркнул сквозь зубы:

— Мне некогда. Летом не заработаю — чего зимой жрать-то?..

— С голоду умрешь, что ли?

Крышу кабины задела ветка, потом еще одна. Дорога сузилась и нырнула в маленькую рощу.

— Тебе что, больше негде подработать? Все-таки студент блестящего университета…

— Что сейчас блестит… — пробормотал Гай угрюмо. — Ничего не осталось… блестящего…

— Да репетитором бы нанялся… несложно и пристойно, а здесь… пыль глотаешь…

— Здесь лучше.

— Объясни.

Гай разозлился не на шутку. Вот прицепился, клещ, ничего не было в договоре о том, что он будет болтать всю дорогу…

— Платят хорошо, — выдавил он неохотно. Передохнул и добавил совершенно неожиданно для себя: — И потом, я отсюда родом.

Нет, ну что за сила дернула за его неболтливый, в общем-то, язык?!

Крысолов хмыкнул. Поерзал, устраиваясь поудобнее:

— Ой как интересно… Из Лура?

— Из Косых Углов. Это западнее.

— Смотри ты, совсем ведь рядом… К родителям ездишь?

Гай хотел соврать, но не решился:

— Нет.

Этим «нет» он изо всех сил попытался поставить жирную точку; Крысолов, однако, плевать хотел на все знаки препинания.

— Нет? Но родители живы, надеюсь?

— И я надеюсь, — пробормотал Гай устало.

— Да где же они у тебя?

— А кто его знает…

И снова они молчали, но Крысолов не отводил взгляда, смотрел на Гая, и сквозь Гая, и внутрь Гая, в самое нутро, и тот не выдержал наконец:

— Ну не хочу я говорить! При чем тут… Мы что, об этом уговаривались? «За жизнь» рассказывать — уговаривались, да?!

— Не кричи.

Гай осекся. Фургончик, пискнув тормозами, остановился у обочины; Гай стискивал зубы, ему казалось, что он — закупоренный кувшин со жгучим содержимым и печать вот-вот слетит, потому что нечто, наполняющее сосуд по самое горлышко, поднимается, и растет, и просит выхода…

Его распирали слова. Он, как мог, сдерживался — но слова стояли уже у самого горла.

— Ну… Да ладно, не держи себя. Я слушаю, парень.

И, как ребенок, на чье плечо легла рука неумолимого взрослого, Гай начал, сперва медленно и запинаясь, а потом все быстрее и проще, и даже с неким странным облегчением:

— Ну… мать моя родом из Столицы. Двадцать лет назад там была заварушка, еще самая первая… А она на вид была явная северянка, а к северянам относились что ни день, то гаже, ей пришлось бежать… В Косых Углах она как раз и осела. А отец тоже был пришлый, из предгорий, там ему видение было или что-то в этом роде, что он человечество должен… спасать… И когда я родился, отца уже и близко не было — предназначение у него… штука суровая, на месте не усидишь… Он пошел творить благо, мать осталась одна, и ей, я думаю, туго пришлось, а я, как говорили, потому только выжил, что родился уж больно здоровущим, килограммов на пять. Я очень долго себя не помню, в пять лет — не помню, в семь — не помню еще… А потом появился Иль.

Он был… ну, вообще-то он был рыжий. В дом войдет — будто факел внесли… Он тоже когда-то бежал из Столицы, потому что северяне — северянами, а рыжих тогда не то что не любили — лютой ненавистью, будто это они во всем виноваты… И вот он прибился в Косые Углы и стал мне вместо отца. И мать при нем успокоилась, повеселела, орать перестала… на всех… Кем он был в Столице — не знаю, он молчал… но уж был он не из простых, это точно. Выучил меня грамоте, сказки сочинять… Кораблики в лужах, змеи какие-то воздушные, с хвостами, как у драконов, и все говорил, говорил — чужие страны, лето круглый год, а в других круглый год зима… Я с ним был, как в крепости, и мать с ним была, как в крепости, он пах табаком, но не сильно, а приятно, он мало курил… У него был шрам над левой бровью. Он каждое утро мылся в бадье, даже в холода, и меня приучил… И он был очень добрый…

Гай замолчал. Старые, забитые в дальний угол памяти, запретные воспоминания все еще имели над ним власть.

— А потом?

Гай проглотил комок в горле:

— Потом мы поехали на ярмарку, там мальчишка стянул у кого-то кошелек, а его поймали… мальчишку… И забили ногами до смерти. То есть они только начали его бить, а тут Иль стал белый, как стенка, даже веснушки… пропали. И… кинулся отбивать того… пацана. А ведь рыжий, рыжих все ненавидели… и до сих пор. Ему бы в тени держаться… внимания к себе… А он кинулся. И они его тоже забили — много, целая толпа, и женщины, и все хотели пнуть, когда привезли домой, то только по волосам и… узнали.

Стояло безветрие.

Солнце подернулось дымкой, и с запада на него ползло, надвигалось нечто зловещее и серое; в кузове тихонько возились нутрии.

— И сколько тебе было лет?

— Десять.

— Ты точно все помнишь?

— А что мне еще помнить? — Гай даже засмеялся, правда не особенно весело. — Уж то, что было потом, помнить совершенно незачем. Мать после похорон неделю молчала, потом собрала вещички, меня — и вперед, к черту на кулички, в веселый город Гейл… Сперва чуть с голоду не померли, потом мать устроилась на приличную работу, и стало полегче. А еще потом мы вдруг разбогатели, у матери завелась куча платьев, она по нескольку дней… короче, не было ее. Потом она отдала меня в пансион, что-то вроде привилегированного приюта; вот тут-то мне стало совсем кисло, я сбежал раз — вернули и выпороли, я сбежал два… Не знаю, чем кончилось бы, но мать снова осталась без гроша, бросила прежнюю работу, переехала со мной в предместье… И я очутился в бесплатной школе для бедных. А там был учитель Ким.

Он был… ничего в нем не было рыжего, он лысый был, совсем, как колено, но это был первый человек, который напомнил мне Иля. Жил при школе… Глобус с дырой в боку. Пыль… книжная, она не просто пыль, она будто… будто время слежалось. Собственно, если бы не учитель Ким, черта с два мне быть в университете. У него была дочка… Ольга. Она писала стихи, то есть не писала, а они из нее лезли. Ночью проснется, плачет, дрожит, температура… тридцать восемь… пока не запишет. Запишет — все… Она их потом жгла. И рвала, а они все равно ее мучили, она мне говорила — ну что это, может, я ненормальная…

Гай остановился. Перевел дыхание; сумерки, щель в обветшавшем заборе, а за щелью бледное лицо, серый глаз, круглый, как глобус, в обрамлении светлых коротких ресниц…

Ну что за странное существо. Платьице серенькое, как глаза… И шея такая тонкая, что страшно коснуться — вдруг переломишь… Тень, просто тень, серая ночная бабочка на дне белой фарфоровой чашки, живая, даже, кажется, теплая, безбоязненная…

Гай оперся локтями о руль:

— Ну, а потом ее изнасиловали в темном углу двое парней с лесопилки. Соседи узнали, ославили шлюхой… Те парни — она даже лиц не запомнила… Они же наемные, сегодня здесь, а завтра след простыл…

Он криво улыбнулся. Те ли, другие — побить его успели; он помнил исступленную жажду крови, когда, ввалившись в деревенский кабачок, сгреб за грудки первого попавшегося верзилу _ ведь это он, он! — и приложил мордой об стол, и что было потом, и как… он не чувствовал боли, и как кулаки сте-сались до мяса, а он все выплескивал ненависть и жажду возмездия, пока, наконец, мир не сжался до размеров ладошки и не померк…

— Короче говоря, учитель с дочкой уехали. Потому как… ну, она даже на улицу не могла выйти. Они уехали, адрес… сперва писали, потом… ну, неразбериха была. Потерялись…

Гай потупился. Вздохнул:

— Вот тут-то мать… встретила свою большую любовь. Я, по счастью, уже почти взрослый был. Все понятно… я никогда не смел бы… никогда в жизни… ну… осуждать.

Он замолчал. Наваждение закончилось так же внезапно, как и началось, — теперь он был пуст. Пустой сосуд, гулкий, спокойный, и даже дно уже успело высохнуть…

А ведь все это не то что для чужих ушей — это для собственных досужих воспоминаний не предназначено!.. Обрывки и отрезки — да, вспомнятся иногда, ничего с этим не поделать, но чтобы так последовательно, будто на бумаге, не то исповедь, не то мемуары, вот черт…

Он сжал зубы, удерживая раздражение:

— Да уж. Развлек я вас, да?.. А вот все это враки, на самом-то деле я побочный сын герцога, подброшенный в пеленках с гербом… к стенам монастыря. А ведь в пеленки с гербом — в них тоже писают и это… какают, короче. И герб от этого… страдает. И мой августейший отец…

Он осекся. Собеседник молчал; Гай посидел, опершись локтями о руль, потом сказал совершенно спокойно:

— Мой августейший отец лекцию читал в университете. В прошлом году. «Пути спасенья». Вот я его и увидел… Хорошо, что я запомнил, как его зовут. Даже, дурак, подойти хотел… Потом, слава Богу, вразумился и раздумал. И даже не напился по этому поводу… принципиально.

Он хохотнул. Когда человек смеется — он не выглядит жалким; во всяком случае, если он смеется хорошо, натурально, искренне. А вот искренности-то Гаю и не хватило, смех застрял у него в горле, потому что он — вспомнил.

Именно в тот день — когда он «принципиально не напился» — Гаю приснился впервые этот знаменательный сон.

Ему снилось место, где он никогда не бывал, — не то город, не то поселок с уродливо узкими и кривыми улочками, а над ними серым брюхом нависали слепые, без окон, дома. Небо над городом было неестественно желтым; под этим желтым небом его, Гая, волокла безлицая толпа, волокла с низким утробным воем, и он знал, куда его тащат, но не мог вырваться из цепких многопалых рук, но страшнее всего было не это. Страшнее были моменты, когда в толпе он начинал различать лица; выкрикивала проклятия мать, грозил тяжелой палкой учитель Ким, скалились школьные приятели, мелькало перекошенное ненавистью лицо старой Тины — и Ольга, Ольга, Ольга… Гай пытался поймать ее взгляд, но слезы мешали ему видеть, он старался не свалиться под ноги.

А толпа волокла его, выносила на площадь, посреди которой торчал каменный палец; Гай чувствовал, как впиваются в тело железные веревки, не мог пошевелиться, привязанный к столбу, его заваливали вязанками хвороста выше глаз, и он просыпался с криком, от которого соседи по комнате вскакивали с постелей…

Сон повторялся. Приходил то чаще, то реже, обрастал новыми подробностями, уходил и забывался, возвращался снова вопреки надежде, и не помогали ни травы, ни заговоры, ни отчаянные усилия воли…

Пальцы его на руле свело судорогой.

— Вспомнил? — негромко спросил его спутник.

Гай мельком взглянул на него — и отвернулся.

Что «вспомнил»? Что за интерес в чужих потаенных воспоминаниях?

— А вот про это, пожалуй, не спрашивайте, — проронил он, глядя на собственные ладони, белые и непривычно мозолистые. — А вот об этом я, пожалуй, и не скажу…

— Да и не надо, — неожиданно легко согласился его спутник. — А погодка-то портится… Поедем?

Гай посмотрел на часы, вздрогнул:

— Ох ты, елки-палки…

И завел мотор.

Налетел ветер, рыжая пыль взвилась столбом; Крысолов убрал локоть из окна и поднял стекло. Солнце пропало; Гай вцепился в руль, желая слиться с машиной, стать машиной, ничего не знать и не помнить, кроме биения мотора, запаха бензина, мелких камушков, щекочущих шины, и крупных, остающихся между колесами, и выбоин, от которых вздрагивает кузов…

— Не гони так, — попросил Крысолов. — Не жалко меня — пожалей своих нутрий.

Нули дурак, думал Гай, все крепче сжимая зубы. Нули кретин… И как это он меня так легко расколол?!

— Ну и дорога, надо сказать, — тут Крысолов чуть не ударился головой о крышу кабины, — ну и водитель, надо сказать, адский… Ты имел в виду, что вот именно за это тебе прекрасно платят? И набор, вероятно, по конкурсу, охотников полным-полно?

— Нет, — выдавил Гай.

— Что, никому деньги не нужны?

Да что ж он не отстанет никак, подумал Гай почти жалобно. Ну чего ему еще надо-то?..

— Дорога, сами видите… Никому не охота по этой дороге… да еще мимо… ну, места такие. Мимо Пустого Поселка…

Крысолов заметно оживился:

— Пустой Поселок? Парень… словесник, филолог, фольклорист. «Актуальный фольклор в его саморазвитии», а? Купи у меня тему, дешево возьму, а хочешь, бери бесплатно… Тебя поощрят, «глубокие исследования молодого ученого», «юноша, вам уже готово местечко в аспирантуре»…

Гай прерывисто вздохнул. Ладно, смейся.

— Шагающие деревья!.. — продолжал потешаться Крысолов. — Гигантские пауки! Летающие кровососы! Ползучие за-пальцеукусы!.. Нет, серьезно? Ты мне про Пустой Поселок — в порядке лекции или ты в это веришь?..

Гай хмыкнул. Комичность ситуации заключалась в том, что самый яркий представитель «актуального фольклора» ехал с ним в одной машине.

— Ладно, — отсмеявшись, сказал флейтист. — Хорошо… Пустой Поселок. А что в нем страшного?

Гай молчал. Смотрел на дорогу.

— Пустой — ну и пустой себе… Ты вроде бы пустоты не боишься?

Гай зябко повел плечами. Про Поселок говорили всякое, и так живописно, что не будь у Рыжей Трассы объездного рукава — нет, никто бы не сел здесь за руль. И он, Гай, не сел бы…

— Нет, парень, ну серьезно… ты в Пустом Поселке бывал?

Гай поперхнулся. Крысолов пожал плечами:

— Сам же говорил — «мимо езжу!» Он же на дороге лежит, неужто не бывал?!

— Прямая дорога, — наставительно сказал Гай, — не всегда самая короткая.

Теперь поперхнулся Крысолов:

— Да? Ну-ну… «Этот парень был смышлен, он не перся на рожон… Этот парень был смельчак, не мечом, а на речах»…

Гай тяжело вздохнул. Крысолов шутил, смеялся и подтрунивал, и поводов для беспокойства вроде бы не находилось, но в Гаевой душе зашевелились почему-то все прежние страхи; совершенно в соответствии с его душевным состоянием на небе сгустились тучи. День съежился, навалилась предгрозовая темень — ив этот самый момент впереди показалась развилка.

Старая дорога, не меняя направления, углублялась в лес и терялась за стволами; новая круто сворачивала вправо, к реке, намереваясь втиснуться между кручей и берегом, пробежаться по самой кромке и избавить путника от пути через Пустой Поселок. Гай решительно свернул.

За окном мелькнул дорожный указатель; далекая вспышка выхватила из мути трудноразличимую надпись «Объезд». Крысолов вдруг тихо засмеялся, и от этого смеха Гаю сделалось не по себе.

— Славный ты парень, — сообщил флейтист, все еще смеясь. — Хочешь, легендочку подарю? Украшеньице актуального фольклора? Про Того, кто живет под землей и питается исключительно путниками. Объявится где попало, схватит жертву за что придется — и тянет, туда, под корни, глубоко-глубоко… И рытвины от него остаются — ну точно как от экскаватора… Не слыхал?

Земля вздрогнула.

Не гром — и молнии-то не было, глухой подземный грохот; фургон подскочил, на мгновение оторвав от земли передние колеса.

Тормознув, Гай едва не высадил лбом стекло.

— Легче, парень!.. — Крысолов еле успел подхватить свою сумку.

— Что это? — выдохнул Гай.

Крысолов улыбался — от уха до уха:

— Подземная тварь дебоширит, по всему видать… А что, страшно?

Гай ощущал вкус собственной слюны. Противный, надо сказать. Металлический.

— Все бы вам насмехаться, — сказал он глухо.

Крысолов поднял длинный палец:

— Запомни раз и навсегда. В моем обществе, если чего-то бояться… ну, разве что меня. Остального бояться глупо, а я к тебе расположен… по-дружески. Следовательно, мой юный водитель в безопасности, следовательно, поедем, не век же здесь торчать, сейчас будет дождь…

И он подмигнул. И, будто желая подтвердить его слова, совсем неподалеку хлестанула молния и грохнул, расползаясь по небу, гром.

…Это был коротенький участок дороги, где ее прижимала к реке почти вертикальная глинистая стена, усыпанная, как изюмом, пятнышками стрижиных норок; теперь стрижи носились над бесформенной грудой камней и глины, которая была когда-то частью этой стены и которая завалила дорогу от обочины к обочине, не оставляя ни малейшей лазейки не то что для фургона — для бульдозера.

Гай соскочил на землю.

В потемневшую реку скатывались камушки; о возможности обвала говорено-переговорено, но укреплять стену — безумно дорого, да и зачем, не так часто тут проезжают… Ну, пару грузовиков в день, ну, мальчишка на фургоне с нутриями…

Гай поежился, почти воочию увидев, как кусок дороги под колесами оползает в реку, как вода выдавливает стекла… собственно, ему и выплывать было бы незачем. Потому что если за одну нутрию он еще в состоянии заплатить, то за десять, да еще с машиной…

Впрочем, ничего страшного. Обошлось; Гай перевел дыхание, жизнерадостно обернулся — и только, теперь вдруг понял.

Крысолов сидел в кабине. Молчал, смотрел, обнажая в улыбке великолепные белые зубы.

Вот так. Вот так одно обещание, данное в надежде на легкий исход, оборачивается… совершенно другим обещанием. Думать надо было раньше, теперь плачь — не плачь…

Да черт с ней, с нутрией поганой!.. Да жила бы под мостом, заплатил бы Гай, не облез бы…

Он что обещал-то?! СЕГОДНЯ доставить пассажира В ЛУР? А как он доберется, если дорога закрыта? Через ПУСТОЙ ПОСЕЛОК?!

Хлынул ливень.

Ливень долго ждал этого момента и теперь едва не захлебывался от злорадства; рубашка вымокла сразу и противно прилипла к телу, вода текла по волосам и заливалась за шиворот, бесновался ветер, ноги разъезжались в рыжей грязи, капли лупили по щекам, скрывая от посторонних глаз постыдные, злые слезы.

— Зачем? — спросил он у Крысолова. — Что я вам сделал? И зачем так сложно — не проще сразу шею свернуть?!

Губы Крысолова дрогнули, Гай скорее увидел, чем услышал: «Садись в машину».

И не сдвинулся с места — стоял, чувствуя, как сбегают по спине холодные ручейки дождя.

— Садись в машину, — повторил Крысолов, и Гай понял, что не ослушается. Кишка тонка.

Он медленно взобрался в кабину, на свое место; вода лилась по стеклам, закрывая мир, а Гаю и не хотелось на него смотреть — он скорчился, обняв мокрые плечи мокрыми руками.

— Ну-ка, посмотри на меня, — негромко велел Крысолов.

Гай согнулся сильнее.

— Посмотри на меня.

Гай повернул голову — с трудом, будто гайку на заржавевшей резьбе. И уставился на футляр с флейтой.

— В глаза.

Над машиной ударил гром — кажется, над самой крышей. Крысолов взял Гая за подбородок:

— Посмотри мне в глаза.

Гай рванулся, высвободился и отчаянно, с куражом самоубийцы глянул прямо в узкие, зеленые, бьющие взглядом прорези.

Ничего не случилось.

По крыше кабины молотил дождь, казалось, прошло пару лет, прежде чем Крысолов сам, первый отвел взгляд, и тогда Гай обессиленно откинулся на спинку кресла и зажмурился, понемногу расслабляясь.

— А теперь послушай меня, — тихо начал флейтист. — Я не истребляю студентов и не охочусь на сезонных водителей. И вряд ли силы земли и неба объединились, чтобы восстать против прибытия в Лур десятка нутрий… Никто не собирается сживать тебя со свету. Раньше, чем ты это поймешь, нет смысла разговаривать.

Крысолов выжидательно замолчал. Гаю было холодно, мокрая одежда липла к телу, кураж прошел, оставив после себя озноб и обморочную слабость.

Флейтист вздохнул. Открыл сумку, вытащил плоскую металлическую флягу и доверху наполнил граненый колпачок:

— Выпей.

— Не хочу.

— Не будь дурачком… Это не яд. Выпей.

Гай принял колпачок, едва не расплескав густую темную жидкость; обреченно опрокинул напиток в рот, захлебнулся и закашлялся. На этом неприятности, по счастью, закончились — по телу стремительно разлилась волна спокойного тепла, вспыхнули уши, и моментально высохла рубашка.

— Паниковать будешь? — серьезно осведомился Крысолов.

— Нет, — отозвался Гай, не очень, правда, уверенно.

Ветровое стекло, омываемое потоками дождя, перестало быть прозрачным. щетки-очистители и не думали бороться — замерли, безвольные, будто мокрые усы недавно издохшего жука.

Зачем я ему, думал Гай под непрерывный грохот грома. Именно я. Вроде как муравья взяли на ладошку, их сотни тысяч, в муравейнике, но попался именно этот, вот повезло… А может, побалуется — и отпустит?..

Крысолов смотрел, и совершенно ясно было, что ни одна Гаева мысль не умеет от него укрыться, Гай сидит перед ним совершенно понятный, как деревенский дурачок, как открытый букварь; ответом на косой насупленный взгляд снова была улыбка — ряд великолепных, первозданно блистающих зубов.

— Смешно? — спросил Гай глухо. — Вы серьезным вообще не бываете?

— Бываю, — добродушно отозвался Крысолов. — Но это зрелище не из приятных.

Гроза выдыхалась.

Гром не стрелял больше, как пушка, а устало ворчал из-за реки, которая, наоборот, раззадорилась, раздулась и вообразила себя могучим потоком. Ливень сделался дождиком, дорога превратилась в сплошное желтое месиво.

— Что теперь? — поинтересовался Гай угрюмо.

— Теперь… — Крысолов рассеянно почесывал бровь, — теперь… Ты сумеешь здесь развернуться?..

Дождь прекратился вовсе.

Машина то и дело пробуксовывала, Гай с ужасом думал о заглохших моторах и увязших колесах — что тогда, во исполнение обещания, на плечах его тащить?!

— Послушай, парень… Так называемый «актуальный фольклор» — ты действительно думаешь заняться всерьез? Или просто случайно — старуха сболтнула, воображение заработало?.. А?

Гай вздохнул.

— Я вот к чему все это веду — история есть одна, как раз о здешних местах история, очень любопытная — и ты ее не знаешь. На что спорим, что не знаешь?..

— Дорога плохая… — пробормотал Гай устало. — Разрешите, я сосредоточусь.

— Сосредоточься… Я же тебе не мешаю. Я просто чинно благородно рассказываю историю… Вот, вообрази, много сотен лет назад в здешних краях свирепствовала эпидемия. Одни селения вымирали полностью, другие в ужасе разбегались… гибли в поле, гибли от зверей, от голода… Ты сосредоточься, сосредоточься, считай, что я сам себе рассказываю… Ну и вот, в одном селении появился человек, который придумал лекарство. Не вакцину, о вакцине тогда еще речи идти не могло… Но тот парень был учеником знахаря, травником, да вообще талантливым ученым — составил некое зелье, причем совершенно интуитивно… И вот, он вылечил-таки половину поселка, хотя и своей шкурой, надо сказать, рисковал… Страх, отчаяние, измученные темные люди… Да, смелый был парень. И упрямый. И сделал свое дело — тот колокол, что звонил у них по умершим… день и ночь звонил… колокол замолчал наконец. И настало время благодарности…

Гай не отрывал глаз от дороги. Гай старательно объезжал размытые дождем выбоины — но слушал, слушал со все большим напряжением, и потому повисшая длинная пауза заставила его переспросить:

— Отблагодарили?..

— Да. Еще как. Они объявили его колдуном. А знаешь, как во все времена поступали с колдунами?

— Хорошо с ними не поступали…

— Да уж. Чего хорошего в смолистом пятиметровом костре.

Машина подпрыгнула, попав колесом на камень.

— Они хотели его сжечь?

— Хотели. Хотели и сожгли, будь уверен, потому что они тоже были люди обстоятельные, с характером, и любили доводить дело до конца.

Гай молчал. Ему почему-то сделалось очень грустно. Прямо-таки тоскливо.

— Сказка произвела на тебя впечатление?

Машину тряхнуло снова.

— Нет, — сказал Гай медленно. — Сказки справедливы. В сказке было бы — пациенты поклонились спасителю в ноги и назначили его князем… А то, что вы рассказали, скорее похоже на правду.

— Какая разница? — усмехнулся Крысолов. — Все это было так неимоверно давно…

— Все это повторяется много раз. И причем совершенно недавно, — в тон ему отозвался Гай. — Со спасителями… поступают именно так. Впрочем, что я вам рассказываю, вы же лучше меня знаете…

— Слушай, ну ты мне нравишься, — сказал Крысолов совершенно серьезно. — Кстати, тот парень, про которого речь, был совершенно молодой. А выглядел еще моложе своих лет — но не ребенок, чтобы жалеть. И не старик, чтобы проникнуться уважением… И он был не местный. Пришлый; кто знает, если бы он вырос среди сельчан — может быть…

Гай осторожно на него покосился:

— А вы так говорите, будто видели его своими глазами.

— Да я ведь тоже в некотором роде… фольклорист. Так, останови-ка.

Гай вздрогнул — за разговорами они подъехали к развилке; солнце пробивалось сквозь редеющие облака, и мокрая трава вспыхивала сочными цветными огнями.

— Вы потащите меня в Пустой Поселок. — Гай не спрашивал, а просто сообщал.

— Да.

— Не надо…

— Послушай, мы ведь обо всем договорились, да?.. Идем-ка, покажу тебе одну вещь.

Крысолов легко соскочил на землю, и Гай последовал за ним — через «не могу». Воздух и солнце — потрясающий коктейль, в другое время Гай вздохнул бы полной грудью и глупо улыбнулся, он и теперь поддался обаянию дня — на секунду, не больше…

— Сюда, — позвал Крысолов.

Он стоял в двух шагах от того, что Гай привык считать дорожным указателем. На самом деле это был двухметровый древесный пень с приколоченной к нему трухлявой доской.

— Читаем, — торжественно объявил флейтист. — Что тут написано?

Надпись масляной краской, гласившая «Объезд», была теперь ярко освещена полуденным солнцем. Корявая стрелка отправляла путника к завалу из камней и глины — там, на берегу, где носятся потревоженные стрижи…

— Здесь написано, — глухо сказал Гай, — что не следует соваться куда не следует.

— Хорошо, — сказал Крысолов с видимым удовольствием. — Не следует, стало быть, куда не следует, и следовать никак не может… Кто поставил этот указатель?

Гай коснулся столба кончиками пальцев. Растрескавшаяся кора была мокрой.

— Смотри, — вкрадчиво улыбнулся Крысолов.

Гай отдернул руку.

Мертвый указатель ожил. Сперва показалось, что он покрылся сплошным слоем суетящихся насекомых, но на влажной коре не было ни муравьишки — просто столб стремительно молодел. Будто кинопленку в ускоренном темпе пустили назад; исчезла надпись, сделанная белой масляной краской, проступила Другая, сделанная желтой, и еще одна — снова белой, и еще… Спустя несколько секунд «Объезд» исчез вовсе, а из трещин, щелей и пятен выступила совершенно другая надпись, темная, не очень четкая, на незнакомом с первого взгляда наречии.

— Ну, парень, ты ученый человек, без пяти минут бакалавр. Читай.

— Я не… — начал было Гай и осекся. Он понял, на каком языке сделана надпись — на его родном. Чуть не тысячелетней давности.

Запах аудиторий. Профессор-филолог, плакаты и схемы, словосочетания, выводимые мелом на доске…

Гай был неплохим учеником. Только не мог предположить, что вот так придется применять свое умение.

— «Прохожий, — начал он дрогнувшим голосом. — Ты вступаешь на землю общины…» Тут название.

— Какое? — спросил Крысолов все так же вкрадчиво.

Морщась от напряжения, Гай прочитал:

— «Горелая…» Вроде Горелая Колокольня. Не, Горелая Башня.

— Браво! — Флейтист в восторге обнажил белые зубы. — Тебе это название ничего не говорит?

Гай поморщился. По дну его памяти прошла слабая тень — но внезапное озарение помешало ей пробиться наружу. Новая мысль была сильнее.

— Мне кое-что говорит другое, — сказал он медленно. — Судя по знакам, тексту около тысячи лет.

— Чуть меньше. Но где-то так.

— Ну? — Гай выжидательно поднял глаза.

— Ну? — Крысолов, похоже, не понял.

— Так какое дерево столько простоит?! Тут камни крошатся, не говоря уже о людях, которые и знать позабыли… А трухлявый пенек ничего себе стоит, а?

Крысолов расхохотался. Долгую минуту Гай, насупившись, наблюдал за его смехом.

— Ох… молодец. Здраво рассуждаешь, и логика твоя безупречна…

Указатель за долю секунды вернулся в прежнее свое состояние; Гай отшатнулся.

— А теперь скажи мне, юноша, — голос флейтиста разом посерьезнел. — Знаешь такое слово — «проклятие»?

Гаю снова сделалось холодно.

— Вижу, что знаешь… Что, ты думаешь, долговечнее — деревяшка или проклятие?

— Проклятие, я думаю, — отозвался Гай хрипло.

— И правильно думаешь. — Крысолов помолчал, потом улыбнулся снова, и Гай почти обрадовался этой его улыбке. — Ну что, теперь поехали?

Гай обернулся и посмотрел на дорогу, уводящую в лес.

Она была живописна. Она была очень мила, эта дорога, в пятнах солнца и тени, удобная, гладкая, почти без рытвин, широкая, отличная дорога…

— Вы не передумаете? — спросил он одними губами.

Его спутник с улыбкой покачал головой.

— Что ж, — сказал Гай почти неслышно.

В последний момент у него мелькнула мысль о том, что будет, если посреди леса обломается машина; толку от этих дум не было никакого — потому что не было выбора и потому, что первые ветви уже сомкнулись за спиной.

Конечно же, ничего страшного в этом лесу не было. Разве что густ он был чрезвычайно, ну прямо неестественно густ, и, конечно, темноват. Ни полянки, ни тропинки — дорога, узкая, и прямая, и ненормально гладкая — ни дерево не решится упасть, ни кустик не выберется за невидимую черту, чистая дорога, будто каждую ночь тут в поте лица вкалывают дорожные рабочие…

Гай поежился. Ему привиделись лесовики, зеленые и лохматые, с лопатами, с сигаретами в растрескавшихся деревянных губах…

Он криво усмехнулся. Чем мучиться всякий раз на Рыжей Трассе — не проще ли лесочком, напрямик, по этой приятной во всех отношениях дороге?.. Господи, о чем он думает?!

Он едва успел затормозить — дорогу перебежала мелкая зверушка, вроде хорька.

Беспечные твари, думал Гай, снова нажимая на газ и всматриваясь в обочины. Беспечные твари живут непугано и не думают ни о каком проклятии… А при чем тут я?! Ладно, пусть страна эта проклята оптом, целиком и все мы виноваты… Не то. Проповеди оставим отцу. Горелая Башня, вот… В любом селении была каланча, колокольня, сторожевой пост… Хм, в лесу? А был ли лес? Пожар… Каланча горела, может быть, вместе с поселком… Отсюда название. Горелая Башня.

— Кстати, — сказал вдруг Крысолов. — Возвращаясь к истории о неудачливом лекаре… Ты не хотел бы знать, что стало потом с его, гм, пациентами?

— Хотел бы, — медленно отозвался Гай. — Хотел бы… знать.

— Видишь ли… Случилось так, что их поступок не простился им. И они… короче, были наказаны.

— Кем? — спросил Гай машинально. И тут же прикусил язык; Крысолов, усмехаясь, опустил стекло и с удовольствием оперся на него локтем.

— Что же, — осторожно начал Гай, — к ним снова пришла болезнь?

— Болезнь не пришла, — отозвался Крысолов небрежно. — Они сами отправились… да, гуськом отправились в одно место. Про место я тебе рассказывать не буду — но, поверь, лучше бы им просто умереть.

Крысолов выжидательно замолчал. Гаю показалось, что он, мальчишка, без спросу заглянул в темный колодец и оттуда, из бездны, на него дохнуло таким холодом и таким ужасом, что руки на руле помертвели.

— Их позвали, и они пошли, — медленно продолжал Крысолов. — Как ты думаешь, жестоко?

— Не мне судить, — с усилием выговорил Гай.

— Не тебе, — жестко подтвердил Крысолов. — Ноя спросил сейчас твоего мнения — будь добр, ответь.

— Они были темные, бедные… люди, — с усилием выговорил Гай. — Ослепленные… невежеством.

Он мельком взглянул на Крысолова — и замолчал, будто ему заткнули рот. Ему совершенно явственно увиделось, как из глаз Пестрого Флейтиста смотрит сейчас кто-то другой, для которого глаза эти — только прорези маски. Наваждение продолжалось несколько секунд — а потом Крысолов усмехнулся, снова стал собой, и Гай увидел, как на лбу у него проступил незаметный прежде косой белый шрам.

— Что же, ты их оправдываешь? — с усмешкой спросил Крысолов.

Гай заставил себя не отводить взгляда:

— Я… не оправдываю. Но так ли они виноваты… как велико… по-видимому… наказание?

— «По-видимому», — с ухмылкой передразнил его Крысолов.

Зависла пауза и длилась долго, пока фургончик, еле ползущий, не въехал в обочину.

— На дорогу смотрел бы, — сказал флейтист сварливо, и Гай опомнился.

Они ехали и час, и другой; лес не менялся, и в нем кипела жизнь: кто-то хлопал крыльями, кто-то метался через дорогу, кто-то шуршал кустами, охотился, спасался, кто-то песнями подзывал подругу. По стволам плясали блики высокого солнца, но ни один из них, как ни пытался, не мог добраться до земли. По крыше кабины время от времени молотили ветки, а Крысолов сидел, выставив локоть в окно, и напевал городские песенки десятилетней давности, и снабжал их комментариями, и мешал Гаю думать, и в конце концов добился своего — Гай смеялся.

Сперва он хмыкал, стараясь удержать губы ровными, как линеечка; потом стал отворачиваться и хихикать и наконец сдался, расхохотался до слез, не умея уже ни размышлять, ни бояться, полностью отдаваясь чуть истеричному веселью и то и дело рискуя разбить машину. Кто бы сказал ему накануне, что на подступах к Пустому Поселку он будет ржать, как невоспитанная лошадь?!

От смеха проснулся голод, ранее заглушаемый страхом; я не боюсь, думал Гай удивленно. Я не боюсь и хочу жрать — стало быть, я либо храбрец, либо совсем отупел… Обедать, обедать, обедать!!

Отвечая на его мысли, впереди мелькнул просвет. Через минуту в полумраке леса встал вертикальный солнечный столб — показалась первая на их пути поляна.

— Стоп, — деловито сказал флейтист. — Здесь мы устроим маленький пикник. Господа экскурсанты, покиньте машину.

Гай секунду мешкал, а потом махнул рукой и вышел под солнце. Трава стояла выше колен, если это были колени Крысолова, а Гаю — чуть не по пояс; жадно раздувая ноздри, Гай остро ощутил вдруг, что жив, и пьянящий вкус жизни на какое-то время победил все прочие чувства.

Трава была влажной. Трава расступалась перед ним и снова смыкалась за спиной; он бежал и не понимал, что бежит, просто ноги то и дело подбрасывали его на полтора метра в небо, а небо начиналось прямо от кончиков травы.

— Эге… Прям-чисто кролик в степи. Тонконогая серна… Бегай-бегай, не стесняйся. Да бегай, чего уж там…

Крысолов сидел, подобрав под себя длинные босые ноги. Перед ним на траве лежала сумка, а рядом — чистая скатерть размером с полотенце; последующие полчаса из сумки на скатерть кочевали одно за другим яства, кушанья и блюда.

Обомлевший Гай следил, как сумка выдает порцию за порцией, и сперва с опаской, а потом все охотнее и охотнее знакомился с гастрономическими чудесами, которых он не то что не пробовал — слыхом не слыхивал; он ел — сначала вежливо, потом жадно, потом уже через силу, запивал темным напитком из фляги и закусывал пространными рассуждениями хозяина — потому что хозяином роскошного стола был, конечно, Крысолов.

— Повара, — говорил флейтист, плотоядно щурясь, — есть, по сути, лучшая часть человечества… С поварами мне всегда было легко. Жрецы алтаря, имя которому — желудок… И вот, случилась однажды забавная история. В одной заморской стране, в богатом городе, шикарном дворце местного султана поваром был некий Мустафа…

Гай уже не сидел, а лежал, опершись на локоть, и жевал травинку; рассказ про повара Мустафу лился, обволакивал, убаюкивал.

— А что потом?

— Потом было самое интересное. Ровно через три года я вернулся, как и обещал… Слушай, мы засиделись. Нам пора.

Крысолов поднял голову и посмотрел прямо на солнце, и Гай увидел, что смотрит он не щурясь, широко раскрытыми глазами, смотрит прямо на солнечный диск и не мигает, и Гаю снова стало не по себе.

Перед отъездом добрый Крысолов засунул в каждую клетку по солидному пучку сочной травы; Гай пытался было протестовать — велели в дороге нутрий не кормить, — но потом сдался и махнул рукой. На место возбуждению и эйфории пришло равнодушное, сонное оцепенение.

— Так я закончу историю про повара, — продолжал Крысолов, трясясь в тесной кабине. — Когда я вернулся, бедняга струхнул… и все не мог решить, что ему делать — сбежать ли, а может, задобрить… Ты знаешь, у них там и тюрем-то нет, зато полно палачей с кнутами и палками, наказывают сплошь битьем, а если преступление серьезное, так и до смерти забивают… И вот, когда спозаранку прокричали трубы…

Длинный протяжный вопль, подхваченный эхом, покрыл урчание мотора, позвякивание клеток и голос рассказчика. Взвизгнули тормоза; Гай сильно ударился о руль, но не почувствовал боли.

— Вы слышите?!

Крысолов прервал рассказ на полуслове, нахмурился.

— Что это? — прошептал Гай, борясь с постыдным спазмом в животе.

— Это лес, — раздумчиво сказал флейтист. — Лес, понимаешь ли. Такое дело… Поехали.

— Может быть…

— Поехали-поехали. Трогай.

Гай повиновался; машина ползла вперед, и Гаю хотелось, чтобы она присела, подобрав колеса, вжалась в землю. А еще сильнее хотелось оказаться далеко-далеко, пусть хоть и в кабаке, пусть хоть и насмехаются, да хоть и драка…

Он вдруг напрягся, подавшись вперед; гам, на обочине, в путанице света и тени ему померещился некий темный предмет. Нет, не померещился… Или… Нет…

— Лежит, — сказал он хрипло. Крысолов поднял брови; он смотрел туда же, куда и Гай.

— Лежит, — повторил Гай с отчаянием. — Вот…

Впереди, на краю дороги, среди грязноватой груды прелых прошлогодних листьев лежал человек.

Женщина.

Темно-синий поношенный плащ комом сбился на спине, до половины накрыв голову, оставляя на виду тонкую ногу в коричневом чулке и путаницу волос на затылке. Правая рука женщины, выброшенная вперед, еще минуту назад скребла глину; на хрупком запястье сидел массивный браслет желтого металла. Похоже, золотой.

— Господи, — пробормотал Гай глухо. Машина дернулась вперед; Крысолов опрокинулся на спинку сиденья, а Гай уже тормозил, на ходу распахивая дверцу, другой рукой нащупывая аптечку под сиденьем, и руки тряслись:

— Господи…

— Ты куда? — резко бросил флейтист.

Гай уже спрыгнул на землю. Лихорадочно огляделся в поисках возможного врага — никого не увидел, шагнул к лежащей. На мгновение сделалось страшно до тошноты — странная женщина, может быть, мертвая, посреди леса, — но Гай рывком преодолел слабость, сжал зубы, склонился, протянул руку, намереваясь отвести плащ…

Его грубо схватили за ворот. Подняли над землей и швырнули так, что он пролетел метра два и рухнул на дорогу.

Глаза Крысолова горели, как зеленые лампы; смерив Гая холодным взглядом, он носком босой ноги отодвинул в сторону упавшую аптечку:

— Ну, ты и…

Через секунду в руках у него оказалась флейта; Гай зажал уши руками.

Звук пробился и сквозь пальцы. Звук был нехороший, выворачивающий наизнанку, совершенно мучительный звук; Гай открыл было рот, но крикнуть не успел.

Не переставая играть, Крысолов обернулся к лежащему телу; тело дрогнуло. Тело конвульсивно дернулось — и перестало быть телом, скомканный плащ зашевелился, это был не плащ уже, а огромная черная перепонка, и под ней не было женского тела — слепая труба, похожая на обрубок змеиного тела, кожистый мешок с гроздью тонких суставчатых щупалец, так точно имитировавших черные человеческие волосы… И нога в коричневом чулке сделалась пульсирующей кишкой, а там, где Гаю мерещилось колено, открылся мутный, будто подернутый жиром глаз. И золотой браслет на запястье обернулся костяной пластинкой.

Гая подбросило, будто пружиной. Он отполз к фургону, спрятался за колесом и укусил себя за руку.

— Жизнь во всех ее проявлениях, — брезгливо заметил Крысолов. — Живем, используя инстинкты. Причем приманки сразу две — добрый мальчик кидается спасать несчастную тетю, а жадный, к примеру, шоферюга захочет снять золотишко… Смотри, какая худая. Вот-вот с голоду околеет.

Кожистые бока неведомой твари поднимались и опадали; от булькающего хрипа, который при этом получался, Гая чуть не стошнило.

— Улиток, наверное, жрет… Потому как людей здесь, я думаю, давненько не бывало. А кто бывает — у тех страх пересиливает и жадность, и это самое… благородство… Безнадежно. Безнадежно, — резюмировал он, обращаясь к кожистому мешку. Тот задергался, засучил лапами, и близкий к обмороку Гай разглядел на боку твари широкую пасть. Как «молния» на переполненном чемодане, пасть опоясывала мешок по кругу, и Гай вдруг ясно вспомнил одного фермера, год назад пропавшего в окрестностях леса, косоглазого застенчивого парня, молчаливого, странноватого, немного «не в себе»…

Гай всхлипнул. Аптечка валялась на боку, потеряв в пыли баночку с нашатырным спиртом, пузырек йода и запечатанный в бумагу бинт.

Многочисленные ноги кожистой твари вдруг напряглись, поднимая тело почти вертикально, круглый глаз мигнул; Гай хрипло вскрикнул — Крысолов удивленно поднял брови:

— Смотри ты…

Он вскинул руку, потом опустил, и страшное тело опрокинулось, осело, забилось в конвульсиях. Крысолов занес руку снова —. тварь почти человеческим голосом застонала; рука упала — тварь распласталась среди листвы, и круглый глаз на кишкообразном отростке помутнел еще больше. Крысолов поднял руку в третий раз, задержал ее на весу, потом сказал со вздохом:

— Пошел вон.

Тварь дернулась; Крысолов убрал руку:

— Пошел вон, говорю!..

Тварь исчезла мгновенно: только что ворочалась в груде листьев — и вот уже нет ее, взлетела по стволу, растворилась в ветвях.

— Вот и все, — рассеянно сообщил Крысолов.

Гай сидел, привалившись спиной к колесу, и смотрел, как он протирает флейту цветным лоскутком; закончив этот ритуал и спрятав дудочку в футляр, Крысолов наклонился, чтобы неторопливо и тщательно собрать содержимое аптечки. Потом вздохнул, в два широких шага подошел и остановился рядом:

— Зачем ты это сделал?

— Я ничего не делал, — ответил Гай с земли.

— Нет, ты сделал. Ты остановил машину, схватил этот вот смешной сундучок… Думаешь, тебе помог бы йод? После встречи с таким вот… гаденышем?

— Я думал…

— Ты вообще не думал. Ты схватил и побежал… теперь скажи мне — зачем?..

Гай открыл было рот — но осекся под взглядом Крысолова. Потому что под этим взглядом любые слова казались смешной, игрушечной, затасканной чепухой.

— Посмотри на меня, — приказал флейтист.

Гай поднял голову. Лес качнулся и поплыл — недвижными оставались только две зеленые щели; потом на них медленно опустились веки. Крысолов зажмурился.

— А знаешь, — проговорил он, не открывая глаз, — как выглядел бы мир, если бы всякое так называемое доброе деяние… получало немедленную награду? Ну, хотя бы не наказывалось, а?..

Гай не знал, что ответить. Он слишком жалок и глуп.

Флейтист хмыкнул и посмотрел на небо.

— Нам пора, — сказал он прежним тоном. — Поехали.

Спустя еще час пути лес разбился о красную кирпичную стену. Ворота, крепкие, будто не знавшие времени, стояли распахнутыми — заходи. Дорога и входила, и терялась где-то там, в глубине; Гай притормозил, беспомощно огляделся в поисках объездного пути — тщетно. У стен поселка лес смыкался, будто стража. Над черной сутолокой строений нависала далекая башня. Каланча; Горелая Башня…

— Ну? — негромко спросил-приказал Крысолов.

Взвыл мотор.

В детстве он вот таким же образом пролистывал в книгах страшные страницы. Быстрее, и ничего с тобой не случится. Быстрее…

Машина еле ползла.

Мотор ревел — а фургончик тянулся, будто вязнущая в смоле букашка, Гай трясся, вцепившись в руль, навстречу ему плыла главная улица Горелой Башни — Пустого Поселка, столь явно, полностью и давно пустого, что даже крапива не решается поселиться в тени здешних заборов. Даже могучий лес не умеет перешагнуть за ограду — ни травинки, ни муравья, ни птицы, вообще ничего живого, стерильно, пусто и чисто, Гай ощущает эту пустоту, этот вкус погубленной воды, перекипяченной, много раз прогнанной сквозь кубы, — вкус мертвой воды, в которой нет вообще НИЧЕГО…

— Ты смотри по сторонам, — все так же тихо попросил Крысолов. — Ты смотри, может, о чем-то захочешь вспомнить… Поговорить о чем-то, спросить, ты приглядись, разве не любопытно?..

Гаю не было любопытно. Ничего любопытного нет в людском жилье, откуда людей изъяли внезапно и силой; мелкие, неуловимые детали человеческого присутствия делали всеобщую пустоту еще более жуткой. След деревянного башмака в грязи перед открытыми воротами. Повозка, груженная золотой соломой, свежей, никогда не знавшей дождя. Колодец с целехоньким ведром — подходи и пей… И, кажется, вода в ведре волнуется. Точно, волнуется, будто его только что поставили на землю, секунду назад… Гай уверен был, что вздумай он коснуться колодезного ворота — ручка будет теплой. Теплой, тысячу лет хранящей тепло ладоней…

Здесь пахнет людьми. И одновременно здесь пахнет запустением — невыносимый коктейль. И машина ползет, как во сне, ежесекундно одолевая невидимые преграды…

— Останови, Гай.

Кажется, Крысолов впервые назвал его по имени.

— Останови…

Гай, не задумываясь, вдавил в пол педаль газа; машина рванулась — и тогда мотор захлебнулся. Заглох; фургончик неуклюже подпрыгнул, тряхнул клетками в кузове, вильнул — и въехал в невысокую оградку чьего-то палисадника.

И сразу стало тихо. Как в вате.

— Ну, Гай… Пойдем.

— Этого не было в договоре. — Гай смотрел прямо перед собой. В угол темного деревянного дома, под которым, возможно, при закладке положили живого петуха.

— Этого не было, — повторил он шепотом. — Мы так недоговаривались.

Крысолов вздохнул:

— А ты бы не согласился. Если бы мы договаривались ТАК.

— А на фиг вам мое согласие?!

— Прекрати истерику. Есть некто, желающий тебя видеть. Сегодня. Сейчас. Для кого-то это очень важно, и я хотел бы, чтобы ты был похож на мужчину. Умеешь?

Гай молчал, пытаясь осознать глубину поглотившей его пропасти. Пропасти, которую он принял за лужу и смело прыгнул. И вот теперь летит, летит, а дна все нет и нет…

В устах Гая был сейчас единственный весомый аргумент. По крайней мере совершенно искренний.

— Я боюсь…

— Я знаю.

— Я не хочу!..

— Но что делать-то?..

А что делать-то, в тоске подумал Гай.

Крысолов легко соскочил на землю; сумка его осталась на сиденье, медленно соображающий Гай успел удивиться — надо же, всю дорогу держал, как сокровище, а теперь оставляет… Железные ступеньки кабины показались ему высокими, невозможно крутыми, и потому он выполз наружу неуклюже, будто измазанная маслом вошь.

Истертые булыжники мостовой обожгли ему ноги. Ощущение было таким правдоподобным и сильным, что он с шипением втянул в себя воздух; по счастью, ожог существовал только в его воображении. Мостовая — Гай специально нагнулся, чтобы потрогать рукой, — была совершенно холодная. Как и подобает трупу.

Флейтист кивнул ему и молча углубился в переулок, как бы не сомневаясь, что Гай последует за ним. И Гай последовал, будто собака на веревочке. Крысолов шагал размашисто и спокойно, будто по родной улице, будто в тысячный раз, будто на привычную работу; на работу, думал Гай, глядя, как мелькают босые пятки проводника. На работу, он завел на колокольне какую-то тварь и теперь кормит ее путниками… Бред. Нет, но откуда среди этих мощных, музейных строений взялся новенький, поблескивающий стеклами коттедж?!

Зрелище было настолько диким, что Гай замедлил шаги. На изящной скамейке у высокого крыльца лежала, развернув страницы, порнографическая газетка. С позавчерашним — Гай пригляделся, — да, позавчерашним числом на уголке страницы…

Он припустил почти бегом. Почти догнал Крысолова, хотел крикнуть — но крик не получился; проводник шагал легко и размеренно, не шагал даже — шествовал, будто свершая неведомый ритуал, и от прямой спины его веяло такой торжественной невозмутимостью, что Гай не решился приблизиться.

Тогда, в борьбе с цепенящим ужасом, он стал вслух считать шаги:

— Сто тридцать семь… сто тридцать восемь…

Крысолов свернул.

Новая улица, темнее и уже, стены, дома, ограды, снова стены, и все меньше окон, будто лица домов — без глазниц.

— Тысяча два… тысяча три…

Дрожащий голос Гая звучал все тише, пока не перешел в шепот, потом в хрип, а тогда и вовсе умолк.

Вот она, площадь у подножия колокольни. Странно большая, неправильной формы, мощеная булыжником площадь. А посреди нее…

Гай встал как вкопанный.

Посреди площади торчал каменный палец. Веревки, впивающиеся в тело, улюлюканье толпы…

Каменный столб покрыт был слоем копоти. И помост вокруг усыпан пеплом.

И в какой-то момент Гаю стало даже легче — вот оно что, это просто тягостная вариация знакомого сна. Скверно, что сон вернулся, — но из сна можно выскользнуть. Удрать, проснуться, уйти…

И он свирепо укусил себя за запястье. Всей душой надеясь, что наваждение рухнет, что он проснется в проходной комнатке старухи Тины, посмотрит на часы и убедится, что опоздал на работу…

— Мало ли что человеку приснится, — сказал Крысолов, не оборачиваясь. — А вдруг тебе приснилось, что ты студент? Что ты подрабатываешь? Что ты везешь нутрий?..

В последних словах абсолютно серьезной фразы проклюнулась вдруг издевка; Гай тупо смотрел на свою руку — с белыми следами зубов. На его глазах следы наливались красным, и проступала даже кровь…

— А вот и нет, — сказал он, превозмогая озноб. — Я есть. Я родился, я вырос, я есть, черт побери, и мне ничего не снится… А здесь я не был. Никогда. Ни разу.

— Ты уверен?…

И Гай увидел, как Крысолов вынимает из футляра флейту. И хотел даже сказать что-то вроде «не надо», но слова так и застряли у него в горле.

— Иди сюда… Встань рядом. И не смей гнуться!.. — Голос флейтиста вдруг занял собой всю площадь. И Гай увидел на месте своего проводника — темную громадину, чудовищный силуэт на фоне вдруг потемневшего неба. Увидел и отшатнулся — но его подхватили и рывком вздернули на помост.

Звук флейты.

Ничто в мире не может издавать такой звук. Это и не звук даже — его слышат не ушами, а шкурой, пульсом, сердцем; мир, заслышав его, треснул.

По одну сторону трещины остались деревни и Столицы, церкви и тюрьмы, базары и кладбища, больницы и бордели; по другую — безлюдная площадь, которая больше не была безлюдной.

Их сотни. Их много сотен. Их выплеснули узкие улицы, или они вышли из-под земли, а может быть, они всегда стояли тут в ожидании этого дня. А теперь день настал, и для них не было ничего страшнее, чем опоздать на Зов. Площадь была уже полна, а они все прибывали и прибывали. Гай корчился от проникающего под кожу звука, и вот тогда, когда терпеть уже не оставалось сил, — звук оборвался.

Ни шороха, ни шепота. Сотни лихорадочно блестящих глаз.

На Горелой Башне гулко и страшно ударил колокол.

— Все ли явились, палачи?

Это не был голос Крысолова, и вряд ли это вообще был человеческий голос. Гай взглянул — и тут же пожалел, потому что на месте Крысолова высилась фигура, уместная разве что в кошмарном сне. Пылали зеленые лампы на месте глаз, и черными складками опадала зубчатая, проедающая пространство тень, и когда фигура повелительным жестом подняла руку — ударил красный сполох на месте колечка с камушком.

— Все, — отозвался из толпы голос, подобный деревянному стуку.

— Вы не забыли? — спросил Тот, кто был Крысоловом.

— Мы помним, — сказал другой мертвый голос.

Страшная рука вдруг вытянулась, указывая прямо на Гая:

— Вот он.

Гай хотел вздохнуть — но ведающие дыханием мышцы не послушались, сведенные судорогой. Бежать было некуда, ноги, казалось, по колено вросли в каменный помост; где-то в глубине головы прошелестел голос прежнего Крысолова:

— Спокойно, парень. Спокойно, мальчик, это всего лишь я!..

Сотни измученных глаз смотрели прямо на Гая.

— Узнаете? — спросил нечеловеческий голос, а в это время сильная и вполне человеческая рука предусмотрительно взяла Гая повыше локтя.

— Да, — пронеслось по площади, будто вздох. — Да, да, да… Это он…

Это не я, хотел крикнуть Гай, рванулся, но держащая его рука тотчас же превратилась в стальной капкан. Гай обмяк, и тогда площадь колыхнулась, вздохнула и опустилась на колени.

— Отпусти нас, — донеслось из коленопреклоненной толпы. — Мы достаточно наказаны.

— Не я прощаю, — сказал Тот, кто был Крысоловом. — Прощает теперь он. — И черная рука с красным сполохом снова указала на Гая, и тому показалось, что вытянутый палец болезненно вошел ему в сердце.

Толпа вновь колыхнулась — и замерла. Гай различал теперь лица. Молодые, старые, худые, одутловатые лица, и лица со следами былой красоты; из-под капюшонов, шляп и платков, и даже металлических шлемов, воспаленные, опухшие глаза и глаза ясные, почти детские — и все с одинаковым выражением. Так смотрит на жестокого хозяина несчастная, давно отчаявшаяся собака.

— Вот, посмотри, — медленно сказал Гаю Тот, кто был Крысоловом. — Посмотри хорошо… потому что судьба их зависит от тебя.

— И что я должен сделать? — спросил Гай неслышно, но Тот, кто был Крысоловом, услышал все равно. Темная фигура колыхнулась:

— Ты ничего не должен. Можешь простить их, но можешь и не прощать. Это твое право… но вот раньше, чем ты решишь, все же посмотри внимательнее. Ты понял?

— Да…

— Время есть. Смотри.

И на площади снова опустилась тишина; Гай стоял, и ему казалось, что все эти лица плывут по кругу, плывут, не дыша и не оставляя застывшей мольбы. Ему снова сделалось жутко — но на этот раз он боялся не за себя. А за кого — никак не мог понять.

Незнакомые лица. Желтые как воск; откуда они явились? И что довелось им ТАМ пережить? «Отпусти нас, мы достаточно наказаны»… Меру наказания определяет — кто?..

— Если я не прощу…

— Они отправятся туда, откуда пришли.

— Это… за то, что сложили мне костер?

— Да… но смотри сам.

И Гай стал смотреть снова, и на этот раз в мешанине лиц ему померещилось движение. Чьи-то испуганно дрогнувшие веки, чьи-то забегавшие, слезящиеся глаза…

Он пошатнулся.

«…Дай! А ну дай, дай я, пропусти!..» — «Ры-ижие, мать их растак, расплоди-или…» — «Дай, скотина, пройти дай…» — «А вот кому медок, кому медок сладенький!» — «Морду-то ему подправь, забор подровняй…» — «Сволочи, не трогайте, сволочи!!» — «Ща, щенок, получишь тоже…»

Базар. Ярмарка, бьющий в глаза свет, цветные навесы, золотая солома, томатный сок… Золотые волосы Иля, кровь, кровь, перемазанные кровью тяжелые сапоги…

Гай схватил себя за горло. Таким явственным было воспоминание. Таким… будто вчера…

— Сволочи, — прошептал он сквозь слезы. И увидел, как померкли глаза, посерели молящие лица. Молчаливый обреченный крик.

— Сволочи… Убийцы…

Движение на коленопреклоненной площади. Зеленые огни на лице Того, кто был Крысоловом:

— Смотри еще.

Гай сглотнул. Потому что и смотреть уже не надо было — он ВИДЕЛ и так.

Рваная юбка. Прыгающие губы девочки по имени Ольга, веревка, неумело спрятанная за спиной, — «Не стану жить… все равно…» Душная темнота летнего вечера, он не видел этого, но знает, как это было, — «Тихо, тихо, не обидим…» — «Да придержи ее, кусается, стерва…» — «Тихо, тихо, не то щас больно будет, слышишь?..» Блестящие бороздки слез, угасшие, тусклые от отчаяния глаза…

Гай медленно провел рукой по ее спутанным волосам. По горячей голове, существующей только в его воображении; убивать нехорошо. Но если бы я ВАС тогда нашел…

Откуда навязчивое чувство, что и ЭТИ здесь? Что и они, чьих лиц он не помнит, стоят сейчас на коленях в прочей толпе и для них тоже миновала тысяча лет искупления?.. И теперь они тоже каются и умоляют… ЭТИ?! О чем, собственно?..

— А почему я должен их прощать? Разве я Бог — прощать?!

— Не прощай, как Бог. Прощай, как ты… или не прощай. Как хочешь.

— Никак не хочу…

Гай повернулся, уводя взгляд от восковых умоляющих лиц. Повернулся, шатаясь, подошел к столбу. Провел рукой — пальцы покрылись копотью; медленно опустился на камни помоста. Потянулся к вороту рубашки, но рубашки не было, рука наткнулась на мешковину — одеяние смертника.

«Они были темные, бедные… люди… Ослепленные… невежеством». — «Что же, ты их оправдываешь?» — «Я не оправдываю, но…»

— Это несправедливо, — сказал он глухо. — Нельзя одновременно… на одних и тех же весах… бедных, запуганных темных людей… которые не ведали, что творят… и… этих. Так нельзя, всех вместе, одним судом, так нельзя…

— Здесь не розничная торговля. — Это был голос прежнего Крысолова, негромкий и язвительный. — Здесь все только оптом… По-крупному. А «ведают» или «не ведают»… Люди, в общем-то, на то и люди, чтобы вот именно ВЕДАТЬ. Суди сам… Я не тороплю.

Гай откинул голову, прислонившись затылком к столбу. Закрыл глаза, но взгляды тех, кто собрался на площади, пробивались, кажется, даже под опущенные веки.

Вот оно что… Вот этот сон.

Не то город, не то поселок с уродливо узкими и кривыми улочками, а над ними… Небо… неестественно желтое… без-лицая толпа… с низким утробным воем, и он знал, куда его тащат, но не мог вырваться из цепких многопалых рук, но страшнее всего… начинал различать лица; выкрикивала проклятия мать, грозил тяжелой палкой учитель Ким, скалились школьные приятели, мелькало перекошенное ненавистью лицо старой Тины — и Ольга, Ольга, Ольга… Гай пытался поймать ее взгляд, но…

…Железные веревки, не мог пошевелиться, привязанный к столбу, его заваливали вязанками хвороста выше глаз…

Стоп. Не то. Почему среди толпы?..

Он поднялся. Подошел к краю помоста, уставился в толпу пристально и жадно. Воспаленные глаза подсудимых не смели больше вопить о пощаде — глаза молчали, и на дне их лежало понимание. Собственной обреченности. И справедливости вынесенного приговора…

Гай всматривался. Не могло ему мерещиться — во сне он видел среди НИХ и мать, и учителя, и Ольгу тоже видел, а ведь если это так…

Он смотрел и вглядывался, и время от времени сердце его прыгало к горлу — он узнавал. Лысина учителя — но нет, это не он; глядящие из-за чужих сомкнувшихся спин робкие глаза Ольги — но нет, не она, привиделось, показалось… Плащ точно такой же, как у Тины, а это кто, мама?! Нет…

— Наваждение, — сказал он беззвучно, но Тот, кто был Крысоловом, снова услышал:

— Смотри. Думай.

— Я не могу… Нет, я так не могу.

— Никто не требует невозможного… Стало быть, они обречены.

По площади прошел стон. Жуткий звук, мгновенный и еле слышный; прошел, прокатился волной — и стих. И все они стали опускать глаза.

По одному. Постепенно. Беззвучно. Только что человек смотрел, исходя мольбой о милосердии, — и вот взгляд его погас, как свечки. Потупился, ушел в землю — «если ты так решил, значит, это справедливо».

«Если ты так решил, значит, это справедливо».

«Если ты так решил…»

Вся площадь, вся огромная площадь, многие сотни людей. Один за другим уходящие взгляды. Опустившиеся на лица капюшоны, склоненные головы, полная тишина.

— Чем они наказаны? — спросил Гай быстро.

Черная фигура чуть заметно покачнулась:

— Не твоего ума дело.

— Но я же должен…

— Не должен.

— Именно я? Почему?!

— По кочану.

Гай вздрогнул. Бесстрастная черная громадина, онемевшая от отчаяния площадь — и этот насмешливый, нарочито язвительный ответ…

Он вернулся к столбу. Сел у его подножия; площадь смотрела вниз. Все взгляды лежали на земле, и казалось, что земля эта покрыта истлевшими, свернувшимися в трубочку судьбами.

— Я думаю, они раскаялись, — сказал он хрипло. — Я прощаю их.

Слова стоили ему дорого; выговорив их, он ощутил одновременно и тяжесть, и облегчение. И теперь…

Он смотрел на площадь — и видел все те же опущенные головы. Все те же согбенные спины. И молчание длилось, длилось…

Ничего не произошло. Ничего не изменилось.

— Сказал? мало, — медленно отозвался Тот, кто был Крысоловом. — Ты сказал… а простить-то и не простил.

— Значит, у меня не получится, — сказал Гай шепотом. — Я… не святой, чтобы…

Молчание. Над склоненными головами плыл явственный запах земли — развороченной. Глинистой. Такой, что Гаю без усилия увиделась яма, в которую опускали гроб с изувеченным телом Иля…

«…Нет, темнота не страшная, ты представь, что это она тебя боится… Не ты — ее, а она — тебя, понимаешь, вот и скажи — темнота, я добрый, не обижу…»

Гай всхлипнул.

Все напрасно. Ничего нет. Гимн бессилию, обреченности, тоске и смерти. Молча тоскует площадь, а он — что он может сделать?! ЗАБЫТЬ?

А как можно простить, не забывая?

С другой стороны, какой прок в прощении, если — не помнить?..

— Я прощаю вас, — сказал он еле слышно.

Ничего не произошло. Только ниже наклонились головы.

«Нет, темнота не страшная… Не бойся темноты, Гай. Ведь по другую ее сторону, ты знаешь, есть твой дом, и мы тебя любим и ждем…»

— Ну какие вы сволочи, — сказал Гай сквозь слезы. — Ну как я вас ненавижу, ну что вы со мной делаете?.. Зачем мне это надо, за что?.. Какие вы гады, какие… ну… я…

Он закрыл лицо ладонями. И прошептал, давясь слезами:

— …прощаю…

Земля дрогнула.

И в следующую секунду дома вокруг площади стали падать.

Они рушились беззвучно, не рушились даже, а рассыпались в прах — сначала обнажался остов, потом оставалась медленно оседающая туча пыли. Гай стоял на коленях — и смотрел на этот конец света, пока камни под ним не заплясали, разъезжаясь; закопченный каменный палец накренился и рухнул, распавшись в ничто. Дольше всего держалась колокольня, но и она наконец уронила онемевший колокол и превратилась в груду поросших мхом камней. Распад закончился.

Пустого Поселка, именовавшегося когда-то Горелой Башней, теперь не существовало. Были развалины — древние, затянутые корнями, поросшие кустарником, завоеванные лесом, большей частью неразличимые среди буйной зелени, и единственным знаком цивилизации был автофургон, ожидающий совсем неподалеку, посреди узенькой, поросшей травой дорожки.

Гай сидел на вросшем в землю камне, среди желтой, годами осыпавшейся хвои. И дышал хвоей, а неторопливый лесной ветер потихоньку остужал горящие, прямо-таки воспаленные щеки.

Крысолов деловито стряхнул глину с выцветших защитных штанов. Присел рядом, отыскал среди хвои камешек, подбросил высоко вверх, ловко поймал. Протянул Гаю:

— На.

Гай взял, подержал на ладони, потом спросил:

— Зачем?

Крысолов пожал плечами:

— Мало ли… Видишь, там дырочка. Талисман…

На обломок столетнего пня села непуганая синица. Где-то заверещала цикада, и голос ее был голосом горячего безмятежного лета. Цикаде ответила другая — теперь они верещали дуэтом.

Гай бездумно ощупал себя — рубашка, штаны… и воспоминание о балахоне из мешковины. Пальцы помнят… тело помнит, каково это на ощупь…

— Как ты? — негромко спросил флейтист. — Все в порядке?

Гай спрятал лицо в колени и заплакал. Захлебываясь, навзрыд, без оглядки; его слышали только синица и Крысолов. Цикады не в счет — все цикады мира слушают только себя…

Синица удивленно пискнула. Крысолов молчал.

За лесом садилось солнце.

— Мне жалко, — сказал Гай, выплакавшись. — Слишком… мне жалко. Этот мир… мне не нравится. Я не хочу… в нем…

— Подумай, — медленно отозвался Крысолов.

Косые лучи заходящего солнца осветили верхушки сосен. По колену Гая взбиралась зеленая меховая гусеница; захлопали чьи-то крылья.

— Мне простятся эти слова? — спросил Гай шепотом.

— Уже простились. За сегодняшний день тебе многое… ну, пойдем. Там ждут тебя твои животные…

Солнце село. Свечки сосен погасли; синица вспорхнула и полетела в лес.

— Где они теперь? — тихо спросил Гай.

— Не задавай глупых вопросов. Это знание не для тебя.

— Я не понимаю одного…

— Ты не одного — ты многого не понимаешь… Вставай, не сиди, время, время, поехали…

Крысолов уже шел к машине; Гай беспомощно проговорил ему в спину;

— Но ведь если… это было со мной и если… срок их наказания прошел, заклятие снято… то и я тоже должен был… с ними? уйти?..

Крысолов остановился. Медленно оглянулся через плечо:

— Ты и правда в этом что-то понимаешь?.. Фольклорист… Не ешь меня глазами, ничего нового не увидишь. Вставай, пойдем.

Гай поднялся.

— Так… да или нет?..

Крысолов вздохнул. Пробормотал с видимой неохотой:

— Да. По закону — должен.

— Значит…

— Молчи. Ни слова. Считай, что один твой знакомый взял тебя на поруки.

* * *

Когда машина, выехав из леса, выбралась на накатанную Рыжую Трассу, сумерки уже сгустились.

— Тебя не хватились? — поинтересовался Крысолов.

Он по-прежнему сидел рядом с Гаем, выставив локоть в окно.

— Рано еще… — неуверенно пробормотал Гай. И включил фары. До фермы оставался от силы час пути.

— Смотри, луна всходит… — Крысолов удовлетворенно прищурился на красно-желтый тяжелый диск.

— Полнолуние…

— Ты же специалист, — подмигнул Крысолов. — Полнолуние, да…

Гай молчал. Ему слишком много хотелось сказать и о многом спросить, но он молчал, почти полчаса, пока Крысолов не тронул его за плечо:

— Останови… Здесь я выйду.

Машина остановилась; дверцы распахнулись одновременно с двух сторон. Гай молча подошел к флейтисту.

— Смотри. — Крысолов указал в сторону, где, еле видимые в сумерках, стояли у дороги несколько сухих деревьев. — Знаешь легенду… про этих?

Темные массивные фигуры, нависающие над рощей и над дорогой, простирали изломанные ветки к луне. Гай неуверенно улыбнулся:

— Их зовут… «молящимися». Так их зовут…

— Да, — кивнул Крысолов. — Это были люди, могучее, сильное племя. В один прекрасный день оно отказалось поклоняться лесному богу и обратилось к Небу. Но Небо было высоко, а лесной бог жил среди них, он разгневался и сказал: «Вечно вы будете молить Небо о пощаде, но Небо не услышит вас». Тогда они вросли в землю и с тех самых пор протягивают руки в молитве, а Небо глухо… Вот так, Гай. Я прощаюсь с тобой. Ничего не бойся — все будет хорошо. Счастливого пути.

Он повернулся и пошел в темноту, легко и бесшумно, залитый светом луны; Гай стоял и смотрел ему вслед, потом машинально сунул руку в карман — рука коснулась камушка из стен Горелой Башни.

— Подождите! — крикнул Гай и кинулся догонять.

Уходящий обернулся; в свете луны Гай увидел, что он улыбается.

— Я хотел сказать… — Гай перевел дыхание. Он не знал, что говорить. А говорить мучительно хотелось, а Крысолов ждал, улыбаясь, и Гай наконец-то выдавил еле слышное:

— Я… благодарен. Прощайте.

— До свидания. — Крысолов снова блеснул белыми зубами.

— Можно спросить?

— Конечно.

— А может быть, Небо их все-таки услышит?

Оба посмотрели туда, где с отчаянной мольбой тянулись к небу сухие ветки.

— Кто знает, — ответил Крысолов. — Кто знает.

Владимир Аренев

Немой учитель

Часть первая

Парило уже дней шесть; город ждал дождя, а худосочные тучи все никак не могли разродиться влагой.

Крестьяне обреченно глядели на натянутую холстину неба и шепотом проклинали Дьявола, который украл дождь.

Огороды и поля пожелтели, с утра до вечера приходилось бегать с ведрами да бадейками к колодцам, к реке, к пересохшему пруду… И все равно без толку; да и много ли набегаешь за день?

Утирая пот, сельчане косились на пыльные городские стены, на красную свечу башни с извивающимися на ветру — когда и ветра-то нету! — вымпелами; вздыхали: «Ишь ты, праздник празднуют! И то верно: что ему до нас? Сынок вон вырос, теперь надобно учителя ему сыскивать, чтоб и на мечах прынца мог обучить, и манерам, и прочему-разному. Тоже хлопоты, стало быть, тяжкие».

И только когда на вздрагивающем потемневшем небе распахивал свои звездные очи Тха-Гаят, люди оставляли дневные заботы и выходили посидеть на разговорных бревнах, что лежали вдоль дороги. Сидели, сложив на коленях натруженные, с потрескавшейся красной кожей руки, медленно говорили ни о чем, часто замолкая и запрокидывая головы к небесам. Недосуг простому-то человеку смотреть вверх, вся его жизнь сосредоточена под ногами: в земле, в воде, в листке зеленом, в дереве. Только и подымешь голову, когда небеса начинают вести себя не как следует, подымешь да взглянешь с укоризной: доколе будете испытывать нас? Доколе?!.

И знаешь ведь, что ответа в жизни не дождаться, — а смотришь. Наверное, потому, что более смотреть некуда и обращаться не к кому. Король-то вспоминает о тебе, лишь когда настает час сбора податей, а все остальное время — живи, чернь, живи, копошись у стен городских, только веди себя тихо-мирно да вовремя плати за дозволение существовать. А настанет засуха — выкручивайся, как знаешь.

Молчали.

Старики сокрушенно комкали в ладонях седые бороды, чертили в пыли причудливые узоры размочаленными концами посохов, но… — что они могли сделать, старики? Помогали по хозяйству, сколько хватало сил, но не воду же им таскать; а советом…

Не было у них такого совета, чтобы у Дьявола дождь отобрать. И ни у кого не было.

Молчали.

Молчали мужики, растерянно глядя на свои сильные беспомощные руки; молчали бабы, судорожно поглаживая по головам притихших, уморившихся детей; молчали псы — только позвякивали цепями; даже сверчки приумолкли, забившись поглубже в прохладные, но неотвратимо высыхающие норки.

Ночь душным маревом кралась за спинами и заглядывала в опустошенные лица.

Наверное, приди беда чуть позже или чуть раньше, ничего страшного не случилось бы, но сейчас, когда в башне праздновали совершеннолетие принца, засуха стала катастрофой. Король одарил всех днем, когда в любом трактире, любой корчме можно было выпить и поесть задарма, но одновременно ввел новый разовый налог — в связи с праздником. Одарил медяком, потребовал золотой. И если принимать медяк ты был не обязан, то уж золотой изволь выплатить — отдай, смерд, по-хорошему; сегодня Король щедр и снисходителен, а завтра все может измениться, так что лучше плати, смерд, плати!

Чем платить?..

— Сбегу, — сказал из темноты хриплый голос, и сидящие рядом не сразу догадались; говорил некто иной, как Бнил. Тем более странно: ведь есть у Бнила и жена, и сын (почти уж десять годков исполнилось парню), и дом хороший, и скотинка — куда уж бежать? — оседлый человек.

Кто-то — кажется, старый Герин — так ему и сказал.

Бнил помолчал, а потом отрезал:

— Надобно бежать. Что толку ждать, пока королевские Грабители пожалуют?

— Не хочешь Грабителей, с Губителями свидишься, — заметили на другом краю бревна.

— Даст Бог — уберегусь да семью уберегу, а нет… На все воля Распятого.

Замолчали.

Далеко внизу на дороге родился звук; сперва неузнанный, он приближался.

Кто-то вздохнул:

— Всадники.

Не к добру это, ох, не к добру, когда поздней ночью по дороге в город скачут конные! Особенно ежели их всего двое.

Но с другой стороны — едут не торопясь. Значит, не гонцы. Кто тогда? Неужто путники, рискнувшие добираться до Зенхарда в таких потемках? Отчего ж без факелов, без фонарей?

Сельчане зашевелились — одни торопились вернуться в хибарки, подальше от необычностей, иные, наоборот, уходить не спешили. Кто-то вынес маленькую лучину, поставил у ног, а сам сел рядом: так и есть, Юзен — все ему неймется. Ох, добалуется парень! Ростом вымахал выше отца, а никак не остепенится: девок тискает по углам, в город ходит. И ведь не то чтобы шалопай какой, всю засуху исправно батьке помогал, ведра да бадейки натерли мозоли на ладонях, а вот выпал случай — снова чудит. Нужна здесь сейчас его лучина, как мухе — жаба!

Всадники приближались. Уже можно было различить негромкое фырканье лошадей, звяканье сбруи. Потом из тьмы, клубящейся понизу дороги, возникли два силуэта — возникли и вплыли в слабое мерцание лучины: усталые, запыленные, вспотевшие.

Главным явно был тот, что повыше и посветлее кожей, — господин в летах, со слабой инеистой сединой и каменным взглядом. Он осадил коня, и пламя на миг выхватило из тьмы его руки и лицо, неожиданно гладкие, без единого шрама.

А странно: в наши-то времена — и без шрамов.

Высокий внимательно оглядел смердов, сидевших по обе стороны дороги. В замершей тишине фыркнул конь и устало стукнул копытом.

Гладкокожий обернулся к спутнику — низенькому, мощного телосложения загорелому мужчине средних лет — тот держался чуть позади и ждал.

Взлетели в мутный ночной воздух две руки, кружась в танце, словно влюбленные мотыльки… или сражающиеся соколы — не понять. Однако же смуглокожий понял, кивнул и повернулся к Юзену:

— Парень, далеко до Зенхарда?

— Нет, господин. Только ворота там закрыты и до утра их не откроют.

Сельчане удивленно уставились на парня: чего учудил! Разве ж кто в здравом уме станет говорить такое высоким господам? Это их дело, а мешаться туда смерду без надобности.

Снова взлетели в воздух руки, замелькали, забились ранеными птицами.

— Господин благодарит тебя, парень, — снисходительно молвил смуглокожий всадник. — Как нам добраться туда?

— Прямо по дороге. — Юзен махнул в темень. — А желаете — провожу.

— Не нужно, — ответил конный. Потом взглянул на пляску пальцев своего спутника, передумал: — Ладно, проводи.

Парень поднялся с бревна, поклонился. И побежал вперед по дороге, а за ним поехали всадники.

Лучина, предусмотрительно погашенная Юзеном, медленно остывала в душной ночи.

* * *

Бежать по темной пыльной дороге было тяжело, но Юзен надеялся на вознаграждение. В отличие от своих менее догадливых односельчан он сразу смекнул, что щедрость неведомых всадников может спасти его семью от разорения. А заодно поможет пробраться в город, который сейчас манил парня, словно кота — свежая рыбка. До сих пор-то отлучиться из дому не было возможности, а теперь она, возможность, появилась, и упускать ее Юзен не собирался. Потому и бежал, глотая на вдохе пыль, вглядываясь с надеждой в смутный горизонт: скоро ли город, долго ли еще?

Город вырос из-за очередного поворота — шумный, яркий, наполненный тенями и звуками праздника. Ворота были надежно заперты; на боковых башенках тускло мерцали факелы да гремела лихая песня, прерываемая чмоканьем и хриплым смехом. Стражники гуляли.

Смуглокожий подъехал к оббитой железом створке ворот и заколотил в нее рукоятью плетки. Звук получился гулким, как набат; в итоге песня в башенке окончательно оборвалась, и хриплый голос проорал:

— Кому там неймется?! Еще один удар — и я спущусь, чтобы самолично надрать тебе задницу!

Стоило голосу замолкнуть, как рукоять плетки снова ударилась о створку ворот. Юзен подумал, что про вознаграждение можно забыть, но убегать не спешил. Это завсегда успеется.

— Дьявол! — проревели сверху. — Ну все, я иду!

Спустился стражник на удивление быстро — видимо, ему не терпелось добраться до наглых проходимцев и выполнить, что обещал. Распахнулась гонцовая калитка, наружу вывалился вооруженный кривым мечом вояка:

— Я же сказал: проваливайте!

— Ты впустишь меня и этого господина, — тихо молвил смуглокожий, указывая на своего спутника. — Мы — к Королю.

— Да хоть!.. — стражник запнулся, сообразив, что здесь горячиться не стоит. — Я не слышал, чтобы Король кого-то ждал, — заметил он уже осторожнее. — И не получал никаких указаний на сей счет. Было велено одно: до утра ворота не отпирать.

— Королевскому сыну нужен учитель, — ответил смуглокожий. — Самый лучший учитель. Этот господин — тот, кого ищет Король.

— Ха! — ухмыльнулся стражник. — А как же! Но почему твой господин молчит? Слишком благороден, чтобы марать язык словами, обращенными ко мне?

— Какое тебе дело до поступков моего господина? Он — самый лучший учитель. Следовательно, его ждут в башне.

— И чему же намерен учить молодого принца твой господин? Может, искусству боя на мечах?

— И этому тоже.

Улыбка воина стала шире и наглее.

— В таком случае пускай он сначала попробует научить чему-либо меня! Я считаюсь лучшим мечником в городе.

— Мой господин не…

Молчаливый спутник смуглокожего остановил его движением руки и, спрыгнув на землю, бросил поводья Юзену. Потом достал из ножен длинный прямой меч.

— Мой господин готов дать тебе один урок, — закончил смуглокожий.

— Отлично! — оскалился стражник. И Юзен, проглатывая склизкий комок страха, понял вдруг, что узнает его, этого покачивающегося на ногах человека с кривым — по новой моде — мечом в руках. Это же Ркамур! — начальник стражи городских ворот, бывший королевский телохранитель, разжалованный за пьянство и дерзкие высказывания. И все-таки он — лучший мечник державы, так что плакали Юзеновы надежды. Никогда уставшему с дороги всаднику не одолеть Ркамура, пусть даже немного пьяного.

Да и не таким уж пьяным был начальник стражи, скорее прикидывался, а как дошло до дела — и взор просветлел, и ноги перестали подгибаться, и руки уверенно сжали рукоять.

Противник Ркамура смотрелся не слишком выигрышно: запыленные одежды, осунувшееся лицо; только взгляд — спокойный взгляд глубоких черных глаз мог насторожить внимательного наблюдателя. Потому что в глазах молчаливого человека с прямым лицом застыло безразличие. Каменный взгляд.

Ркамур эту деталь отметил и улыбнулся в ответ — хищно так улыбнулся, широко. И мгновением позже ударил.

Юзен замер, понимая, что на все про все уйдет у господ сражающихся пара ударов сердца. Или того меньше — это уж как сложится, — а потом Ркамур вытрет свой кривой клинок и захлопнет калитку перед носом у раненого господина будущего учителя. И вряд ли господин будущий учитель после этого поединка сможет кого-либо учить.

«Урок» и в самом деле занял лишь несколько мгновений. Потом молчаливый господин отвел острие клинка от обнаженной шеи Ркамура и кивком указал на кривой меч, лежавший в пыли: подними, мол.

И, не дожидаясь ответа — ничего вообще не дожидаясь, даже не оглянувшись, — он прошел в калитку. Смуглокожий всадник спешился и последовал за своим господином, знаком приказывая Юзену не отставать.

Ркамур молча провожал их взглядом, стиснув в ладонях рукоять подобранного меча.

* * *

Больше никто не мешал. Оказавшись на Привратной улице, они были мгновенно подхвачены людской круговертью. Праздник кипел и переливался через края — смесь осеннего маскарада, новогодних ярмарок и еще Бог весть чего, обильно сдобренная вином и смехом. Во всей этой суматохе неторопливые гости смотрелись столь же нелепо, как епископ на разговорном бревне.

Смуглокожий снова сел на коня и подозвал Юзена:

— До башни доведешь?

— Как скажете.

Парень подвел коня молчаливому господину будущему учителю, тот впрыгнул в седло и принял поводья.

Направились к башне.

В общем-то, это была не совсем башня: помимо древнего донжона, торчавшего над городом нелепо и уродливо, были здесь и хозяйственные пристройки, и домишки для прислуги — в общем, все, что и полагается в летней резиденции Короля. Именно в ней правитель проводил самые жаркие месяцы года, остальное же время жил западнее, в столице.

Уже у самых стен башни — толстых, высоких, из кроваво-красного камня, специально привезенного из долин От-Мэри-ла, — смуглокожий спросил Юзена:

— Как тебя зовут, парень?

Тот почувствовал, что в груди поднимается волна ликования, почти благоговения перед добрыми господами: «Может, даже запомнят! Может!.. Неужто повезло?»

— Юзен, — ответил он, не поднимая взора.

— Держи. — К ногам упал мешочек, в котором что-то звякнуло. — Дальше мы доберемся сами. Господин благодарит тебя.

Парень осмелился наконец посмотреть на обоих всадников. Потом изогнулся в поклоне, одновременно поднимая с мостовой мешочек. Пальцы не верили в то, что ощущали, слова сами срывались с языка:

— Рад был служить вам.

— Ступай, — сказал смуглокожий. И господа ускакали в сторону башенных ворот.

Судорожно сглотнув, Юзен запихал увесистый мешочек подальше от возможных алчных взоров, за пазуху. Позабыв обо всем на свете, даже о празднике, он поспешил обратно к воротам (но уже, конечно же, к другим). Там он отыскал гонцовую калитку, тихонько сбросил засов и — под пьяный смех, доносящийся из привратницкой, — шмыгнул в ночь.

Весь путь к дому он проделал бегом, а потом спрятался в дряхлом нужнике за огородом и извлек наружу сокровище. Луна светила слабо. Но сквозь широкие щели между досками свет все же пробивался, так что, пусть и не сразу, Юзен смог рассмотреть содержимое мешочка.

Монеты; много монет из червонного золота. Парень вскрикнул, его рука дернулась; тяжелые кругляши покатились по настилу и с чавканьем попадали вниз, спугнув сонных мух.

Червонное золото. Все равно что ничего. Его ведь не сменять в городе, не заплатить им Грабителям — это будет выглядеть слишком подозрительно. Тотчас найдутся охочие отобрать сокровище.

«Только и пользы, что мух пугать», — подумал Юзен, но, пересилив себя, опустился на колени и стал выуживать из зловонной жижи монетки. Мало ли как жизнь обернется…

* * *

Добравшись до ворот башни, всадники спешились, и смуглокожий снова постучал рукоятью плети по железу. На той стороне загремели шаги, на уровне глаз распахнулось маленькое окошечко, и хмурый сонный голос проворчал:

— Какого дьявола?

— Мой господин приехал, чтобы учить принца, — снова, как и у городских ворот, ответил смуглокожий.

На сей раз гонцовая калитка моментально открылась, и их без промедления впустили внутрь. Опять коридор; впереди шагал наполовину проснувшийся, мрачно сопящий стражник. Он вывел их во двор башни и сопроводил к низенькой пристройке, в окне которой горела одна-единственная свеча. Постучавшись, стражник вошел и стал говорить с кем-то, негромко и настойчиво. Наконец выглянул, попросил гостей зайти и подождать здесь, пока Королю будут докладывать.

В пристройке было тесновато. За маленьким столом сидел старичок с блестящей лысиной и огромной бородой, путавшейся, топорщившейся и всячески ему мешавшей. Он оторвал взгляд от книги, которую читал при слабом свете свечи, и засуетился, освобождая лавку от вороха пергаментных свитков.

— Садитесь, господа, садитесь. Вы, небось, голодны, с дороги-то. Сейчас кликну Клариссу, она мигом чего-нибудь сообразит. Ничего, что я с вами так, по-простому? — мне вроде как позволительно, я ведь здешний «книжный червь», если можно так выразиться, книгочей, писарь и еще Распятый Господь наш ведает кто — в одном лице. Завис, так сказать, между небом и землей, между чернью, стало быть, и знатью, приходится и с теми и с другими беседы вести, дела решать. Садитесь, садитесь.

— Кларисса! — крикнул он, отворив окно. — Кларисса, у нас гости!

— Сейчас! — пронзительно донеслось из темноты. Кто-то недовольно заворчал, кажется, возле сеновала. Спустя некоторое время оттуда, из черного дверного проема, выплыла статная барышня и направилась к пристройке книгочея, на ходу поправляя платье.

— В чем дело? — недовольно спросила она у «книжного червя», который наблюдал за ней из окна.

— Гости у нас, вот в чем дело! Так что не кривись, блудом займешься опосля. Принеси-ка что-нибудь поесть, гости с дороги, притомились.

— Блудом?! — фыркнула пышнотелая обладательница пронзительного голоса. — Скажешь тоже! Что нести-то?

— Да все неси, все, — раздраженно взмахнул рукой писарь, роняя на пол свечку. В самый последний момент смуглокожий подхватил ее и поставил на место, сокрушенно покачав головой и взглянув на своего спутника. Тот посмотрел ему в глаза и отрицательно взмахнул рукой.

Вскоре вернулся стражник, вошел в пристройку и попросил гостей следовать за ним. Те молча вышли, только писарь раздосадованно крякнул за их спинами да Кларисса, уразумевшая, что к чему, поинтересовалась у него:

— Угомонился теперь? Ну так я пошла. — И она гордо удалилась в сторону сеновала.

Писарь еще более тоскливо крякнул, зыркнул ей вслед и вернулся к оставленной книге.

* * *

Он был среднего роста, уже в летах; с проплешинами на голове и спокойным, чуть усталым взглядом. Смотрел на что-то за темным окном и рассеянно кутался в сине-алый плащ.

Когда вошли гости, человек повернулся к ним и стал разглядывать: примерно с такой же бесстрастностью, как мгновение назад — ночь в окне.

Комната, в которую их привели, не отличалась особой роскошью — так, всего в меру. Не очень больших размеров, она казалась нелепо просторной из-за полного отсутствия мебели; лишь в дальнем углу, у стены, стояло кресло с высокой спинкой, возможно, предназначенное для самого Короля, да висело несколько гобеленов.

Стражник, который привел сюда гостей, вопросительно посмотрел на пожилого человека у окна. Кивок — стражник вышел.

— Добро пожаловать, — произнес скрипучим властным голосом обладатель сине-алого плаща. — Я готов выслушать вас, здесь и сейчас.

— Мой господин желает говорить с Королем, — сказал смуглокожий.

— Так в чем же дело? Я и есть Король.

Молчаливый спутник смуглокожего отрицательно покачал головой, его руки взлетели в воздух и замелькали там с быстротой атакующих змей.

— Мой господин считает, что вы — не Король.

Сказано это было легко и буднично; человек в плаще, наверное, должен был бы обидеться, но он только улыбнулся:

— Прекрасно.

Он вернулся к окну и выглянул, словно проверяя, на месте ли ночь и не спит ли Тха-Гаят.

— Я на самом деле не Король, — молвил незнакомец, — но и вы, господа, можете оказаться не теми, за кого себя выдаете.

Он пересек комнату, приблизившись к гостям, и пристально посмотрел на обоих:

— Кстати, а за кого вы себя выдаете?

Человек в плаще улыбнулся одними губами, глаза же продолжали изучать стоявших перед ним.

— Итак, я повторяю свой вопрос — кто вы, господа? И зачем пришли к Королю? Вы можете спросить — и это вполне логично, — кто я таков, чтобы задавать подобные вопросы. Отвечу — я тот, от кого зависит безопасность Короля в этом месте (впрочем, и во всех других — тоже). Если вы явились сюда, чтобы убить правителя, лучше всего дождитесь удобного момента и отправляйтесь прочь, потому что сделать это вам не удастся.

— Мой господин приехал, чтобы учить принца, — только за этим. Он не собирается покушаться на жизнь кого-либо из династии.

Человек в плаще кивнул так, словно заранее знал ответ.

— Вполне допускаю, что мои подозрения беспочвенны; и все же не забывайте о моих словах. Ну-с, так как же вы желаете, чтобы я представил вас Королю? Ваши имена, господа.

— Моего господина зовут Моррел. Я — Тальриб.

— Просто Моррел? — удивился человек в сине-алом плаще. — Без титулов, без званий?

— Ему не нужны титулы и звания, чтобы доказать собственное мастерство, — ответил Тальриб, глядя на мелькание рук своего господина.

— Хорошо, — согласился их собеседник. — В таком случае зовите меня просто Готарк Насу-Эльгад, опуская те титулы и звания, которые принадлежат мне, — их слишком много. Теперь о вашей цели — насколько я понял, господин Моррел намеревается стать учителем принца. Но — да будет ему известно — принцу нужен не простой учитель, способный наставлять в вопросах философии и правописания. Прежде всего он должен обучать наследника боевым искусствам: бою на мечах, рукопашной, стрельбе из лука и так далее.

— Мой господин в совершенстве владеет всем этим, а также многим другим. И готов подтвердить это в любой момент.

Готарк Насу-Эльгад рассеянно кивнул, думая о чем-то своем. Он прошелся по комнате, провел рукой по гобеленовой вязи и потом надолго остановился перед троном, словно там кто-то сидел. Наконец повернулся к Моррелу и Тальрибу.,

— Что же, я представлю вас Королю. Учитывая немоту вашего господина, я бы не был столь самоуверен, но… Пусть попробует убедить Короля. Кстати, — Готарк Насу-Эльгад повернулся к Моррелу, — вы ведь понимаете, что просто так учителем не стать. Король назначит вам испытание. Согласны? В таком случае следуйте за мной, господа.

* * *

Зал, просторный и освещенный множеством свечей, был наполнен тихим гулом: высокие господа, приглашенные на день совершеннолетия королевского наследника, неспешно прогуливались меж столов с угощеньями и обменивались сплетнями, колкостями, шуточками… В дальнем углу, у окон, несколько музыкантов играли на флейтах и лютнях. Везде сновали слуги, стараясь предупредить любое высокогосподское желание.

Звякнула неосторожно задетая посуда.

Все присутствующие, едва вошел Готарк Насу-Эльгад с гостями, замерли, обратив на них взоры, а после продолжили заниматься своими делами.

В дальнем конце зала на троне из черного дерева сидел Король — средних лет мужчина с уверенным взглядом властелина. Он взирал на своих подданных с высоты своего положения — как в зале, так и в государстве — и чуть презрительно щурился, когда до его слуха доносились обрывки высокосветских бесед. Если бы не случай, он вполне мог бы стать одним из них, ходить сейчас меж столов и соперников, думая, как бы урвать кусочек повкуснее. Но ему повезло родиться в королевской семье, и теперь он в полной мере наслаждался всеми благами, даруемыми происхождением. Взгляд Короля часто возвращался к высокой стройной даме, та несколько раз бросала ответные взгляды, так что даже новичок при дворе мог догадаться: сегодня ночью вдовствующий супруг, отец виновника торжества, не будет одинок.

Сам принц сидел рядом с Королем на уменьшенной копии отцовского трона и откровенно скучал. Все были заняты своими взрослыми делами, торжественное вручение подарков давным-давно закончилось, сами подарки унесли; а он, долговязый рыжеволосый мальчик, обреченный на вечное одиночество уже по самому рождению, вынужден был оставаться в зале. Еще год назад он вполне мог бы уйти, но отныне считался взрослым и не мог себе такое позволить. Увы, этот день рождения грозил стать худшим из всех, им отпразднованных.

Появление Готарка Насу-Эльгада привлекло внимание Короля. Он знаком поманил вошедших, и те приблизились к трону.

— Мой Король, — молвил Готарк Насу-Эльга, — я привел к вам человека, который хотел бы удостоиться чести учить принца.

Король огладил ладонью широкую черную бороду, оценивая взглядом пришедших. Выделил Моррела и обратился к нему:

— Итак, вы желаете стать учителем принца?

Моррел молча поклонился.

— Хорошо. Готарк, вы ознакомили его с условиями?

— Да, мой Король.

— Что ж, тогда… — Король на мгновение задумался, затем хлопнул в ладоши: — Пускай позовут Ркамура. Посмотрим, годится ли наш гость в учителя наследнику.

Он громко сообщил баронам, какое развлечение их ожидает. Те расступились, освобождая центр зала, куда и вышел господин Моррел, дожидаясь своего противника. И тот вскоре явился. Выглядел он сейчас лучше, чем во время первой встречи с Моррелом и Тальрибом: в зал вошел ровным уверенным шагом, отвесил поклон Королю и встал перед Моррелом, не обнажая меча.

— Мой Король… — начал Ркамур. Наверное, он собирался признаться, что этой ночью уже потерпел поражение от странного незнакомца… но потом передумал. — Мой Король, можно ли начинать?

— Начинайте.

Ркамур обнажил меч и встал в стойку, однако Моррел так и не пошевелился.

Король удивленно вскинул бровь; Тальриб поспешил заверить его:

— Господин знает, что делает.

Начальник стражи городских ворот понял, что его собираются победить каким-то уж вовсе постыдным образом. Он издал яростный горловой звук, потом сделал выпад мечом, призывая соперника к схватке. Моррел стоял, недвижный, как статуя в королевской усыпальнице, и глаза его казались каменными… как у статуи.

Готарк Насу-Эльгад следил за бездействием господина будущего учителя и думал, что этот человек расчетлив даже более, чем он предполагал. Такое откровенное пренебрежение опасностью наверняка будет по достоинству оценено Королем — да и дамы… вы только посмотрите, как пялятся на него дамы! Он готов был поклясться, что сегодня же ночью господин Моррел получит несколько прозрачных намеков и, возможно, воспользуется одним из них… или даже несколькими.

За этими размышлениями Готарк Насу-Эльгад пропустил тот момент, когда, не выдержав ожидания, Ркамур начал атаку.

Внезапный бесшумный прыжок, клинок взлетает, как говорящая рука Моррела, — немой отступает назад и вбок; его меч движется, движется… и застывает у шеи лучшего мечника города Зенхарда.

Звон — кто-то уронил бокал. В зале громко и взволнованно шепчутся, пахнет винными парами.

— Это могло быть простой оплошностью со стороны Ркамура, — произнес Король, качая головой. — Случайность. Я хотел бы, чтобы вы повторили еще раз.

Они… повторили то же самое — как будто неоднократно отрабатывали этот трюк.

Король уважительно хмыкнул и знаком приказал Ркамуру покинуть зал. Правитель был доволен, хотя старался этого не показывать.

— Вы приняты, Моррел, — сказал он, внимательно глядя в каменные глаза немого гостя. — Но как вы намерены учить принца, если не в состоянии говорить?

Руки Моррела поплыли по воздуху — две играющие рыбы.

— Господин будет общаться с принцем через меня, — ответил Тальриб. — Впоследствии же он постарается обучить наследника языку жестов — будущему правителю это не помешает.

— Хорошо, — согласился Король. — Господин Готарк Насу-Эльгад?

Человек в сине-алом плаще поклонился:

— Если мне будет позволено, я хотел бы задать господину Моррелу несколько вопросов. Вы верите в Бога, сударь?

В зале постепенно восстанавливалось былое праздничное настроение; разговор человека в сине-алом плаще и будущего учителя принца не интересовал высоких господ.

Тем временем Тальриб, повинуясь знаку Моррела, достал из небольшой сумочки на поясе пачку пергаментных листков, перо и специальную дощечку, чтобы было удобнее писать. Все это хозяйство он передал господину, и немой привычным жестом принял письменные принадлежности.

— Господин желает отвечать на ваши вопросы как можно более точно, поэтому он будет писать на пергаменте, — пояснил смуглокожий, придерживая чернильницу.

Моррел обмакнул в нее перо и начертал: «Да, я верю в Его существование».

Готарк Насу-Эльгад продолжал:

— В какого именно Бога вы верите?

«А разве их много? Бог един, как бы Его ни называли».

— И все-таки. Кому вы молитесь?

«Богу» — но Готарк Насу-Эльгад отметил, как на миг приостановилась рука с пером, прежде чем написать это.

— А как вы молитесь? Какой религии вы приверженец, какой церкви доверяете свои грехи?

Снова пауза.

«Я доверяю свои грехи Богу — более никому».

— Но ведь церковь — посредник между Ним и вашей душой, — вкрадчиво произнес Готарк Насу-Эльгад. — Как же так?

«Бог создал мою душу. Зачем Ему посредник, чтобы говорить с ней? Если Он захочет, Он будет со мной; нет — даже церковь не поможет».

Готарк Насу-Эльгад задумчиво посмотрел на пергамент, потом поднял взор на Моррела, бесстрастно наблюдавшего за собеседником. На Короля можно было не смотреть, господин Глава Матери-Очистительницы и так знал, что у того на уме.

— Ну что же, Моррел, — скрипуче вымолвил Готарк Насу-Эльгад. — Я запомню ваши ответы, а вы уж, будьте добры, запомните мои вопросы, потому что я, волею Распятого Господа нашего, возглавляю церковь нашу, Мать-Очистительницу. Возможно, мы с вами еще вернемся к этой беседе.

Моррел написал: «А теперь вопрос к вам, святой отец. Вы верите в Дьявола?»

— Я признаю, что он существует, — медленно ответил этот пожилой человек в сине-алом плаще.

«Спасибо, Глава. Позволено ли мне будет сделать подарок принцу?»

Моррел отстегнул висевшие на перевязи ножны и протянул их наследнику. Тот растерянно принял дар:

— А каким образом намеревается учить меня господин Моррел, если его клинок будет у меня?

— Господин Моррел привез с собой несколько клинков, — объяснил Тальриб. — Этот — лучший — предназначен для вас, остальные будут использованы в обучении.

Принц сел на свой трон, неловко уложив меч на колени. Он не знал, что и думать по поводу происходящего. Его станет учить такой воин! но — немой. И это немножко пугало — самую малость. Гораздо более страшным показался разговор-переписка Моррела с Готарком Насу-Эльгадом. Принц знал, что бывает с неугодными Главе Матери-Очистительницы, и он не хотел, чтобы то же самое произошло с его новым учителем…

— И еще, — добавил Тальриб, обращаясь к Королю после очередной пляски рук Моррела. — Мой господин также просит и вас принять его подарок.

Немой достал из кармана мешочек и вытряхнул из него перстень необычайной формы: словно глаз, вставленный в оправу. Да и по цвету… — казалось, изнутри за тобой следит зрачок-бусина. Король принял подарок, осмотрел его со всех сторон и надел на палец. Готарк Насу-Эльгад мысленно поморщился: мало ли что за ловушка могла быть в перстне, какая-нибудь отравленная игла или… Уж сколько раз говорено…

— Желают ли гости остаться с нами на празднике или же отдохнуть с дороги? — поинтересовался Король.

— Если государь не против, мой господин предпочел бы отдохнуть, — ответил Тальриб, проследив за колыханием рук Моррела.

— Не против. Готарк, проследите, чтобы гостей устроили как подобает.

…Когда за тремя ушедшими закрылись двери, в зале повис многоголосый шелест — высокие дамы и господа вовсю обсуждали нового учителя принца.

Колокол на звоннице гулко пробил второй час после полуночи.

Через некоторое время Король удалился. Вслед за ним стали расходиться и прочие. Праздник закончился.

* * *

Готарк Насу-Эльгад проводил гостей до дверей из башни, перепоручив обоих усатому заспанному стражнику. Сегодня, объяснил Глава Очистительницы, все подходящие комнаты заняты, но уже завтра для господина учителя подыщут соответствующие его положению покои.

— Гомбрегот! — позвал стражник, подойдя вместе с гостями к уже знакомому им домику. — К тебе.

«Местный книжный червь» высунулся из распахнутого окошка, потер глаза:

— Во имя всемилостивейшей богородицы, какого беса ты, Гонтек, мешаешь спать приличным людям? Между прочим…

Взгляд его остановился на Морреле и Тальрибе.

— О, прошу меня покорнейше извинить, — пробормотал он. Повернулся к сеновалу: — Кларисса! Кларисса!!!

— Ну что?! Все приличные люди уже давным-давно спят, одному тебе неймется.

— Немедленно прекрати свои дерзкие речи и накрывай на стол!

— Какой стол, скоро уж рассвет! Нет, я спрашиваю тебя, старый ты сморчок, какой-такой стол посреди ночи?! — разгневанная Кларисса приближалась, и «старый сморчок» с опаской покосился на нее, а потом посмотрел на гостей.

— Мы не голодны. Мой господин хотел бы где-нибудь приклонить голову после дальней дороги, — примиряюще поднял руки Тальриб.

— Готарк велел, чтобы они поспали эту ночь у тебя, — подтвердил Гонтек. — И чтобы со всем возможным удобством.

— Слыхала? — заявил обалдевшей Клариссе Гомбрегот. Та сглотнула и попыталась кокетливо улыбнуться гостям. — В общем, живо готовь постель высоким господам, а с утра — чтобы завтрак, да все самое лучшее! Правильно я говорю, Гонтек?

— Правильно, правильно, — буркнул стражник. — Вы, господа, в случае чего обращайтесь ко мне, в случае каких обид или непонятностей. Мы это живо уладим.

Он попрощался и ушел обратно, досыпать. Кларисса, суетясь, заправляла подушки, приволокла откуда-то меха, расстелила на постели Гомбрегота. Тот переместился на пол, лавку отвели для Тальриба.

Когда все уже готовы были погрузиться в сон, в дверь кто-то постучал.

— Ну чего тебе? — рассердился Гомбрегот, решивший, что это вернулась неугомонная Кларисса. Однако же на пороге стоял принц. — Эллильсар? А ты-то что здесь делаешь? — искренне удивился книгочей. — Время уже позднее, тебе давным-давно пора быть в постели.

— Я теперь взрослый, — возразил принц. — И у меня сегодня день рождения — ты не забыл?

— Как можно?! — возмутился Гомбрегот. — Но завтра с утра нам следует повторить основы логики Толзона, и если…

— Завтра с утра, боюсь, мы не сможем повторять логику. У меня сегодня появился новый учитель, так что… — Он развел руками.

— Да? Ну что же, это хорошо.

— Точно. Это… хорошо. И знаешь, он подарил мне самый настоящий меч, очень старый; там еще какая-то надпись по клинку. Ты поможешь мне прочесть? А до этого он победил Ркамура, представляешь, самого Ркамура — дважды!

Эллильсар внезапно оборвал себя, потупился:

— Прости. Я не должен тараторить, и я не должен говорить с таким восхищением. Я все-таки теперь взрослый, а это ко многому обязывает.

— Да, — согласился Гомбрегот, — именно так говорит тебе твой отец. Но давай договоримся, мальчик: со своим старым учителем ты можешь вести себя так, как тебе хочется, так, как ведут себя обычные дети твоего возраста. А теперь ступай, у меня гости, а тебе завтра, вероятно, предстоит многое узнать. И обязательно принеси меч, мы попытаемся расшифровать твою надпись.

Эллильсар поблагодарил старика и медленно ушел к башне. Гомбрегот закрыл дверь… и обнаружил, что Тальриб пристально смотрит на него.

— То, что написано на этом мече, ты не сможешь прочесть, — произнес смуглокожий. — Это очень древний и уже забытый язык.

— Ты-то откуда знаешь? — удивился Гомбрегот.

— Это мой господин будет учить молодого принца, — ответил смуглокожий человек и отвернулся к стене, давая понять, что разговор окончен.

Книгочей растерянно крякнул, досадуя на себя за то, что не догадался сразу. Потом подошел к свече и потушил ее; впотьмах нашел постеленный на полу кожух и попытался заснуть.

Он не видел, как в наплывших сумерках немой Моррел облегченно улыбается — впервые за долгие, очень долгие годы.

* * *

Король выглядел заспанным и усталым. «И еще, пожалуй, раздраженным», — решил Готарк Насу-Эльгад, наблюдая за вялыми движениями правителя.

— И вы намереваетесь позволить этому господину Моррелу учить принца всему, что сочтет нужным означенный выше господин? — осторожно спросил Готарк Насу-Эльгад.

Король раздосадованно посмотрел на Главу Матери-Очис-тительницы:

— К чему вы клоните? Мне понравилась его манера держаться. И он отлично владеет мечом. Конечно, я не могу доверить воспитание наследника первому встречному, разумеется, я должен быть уверен в его… преданности престолу. Ну так займитесь этим.

Готарк Насу-Эльгад поклонился и собрался уже было покинуть Короля. У самых дверей его остановил голос правителя:

— Только не пытайтесь подтасовывать факты, Глава. Я хочу, чтобы этот человек научил Эллильсара всему, что знает сам. Просто следите за ним, пресекая возможные… м-м… ошибки. И готовьтесь к тому, что когда-нибудь вам все-таки придется убрать этого… господина Моррела.

«Возможно, ваше мнение об этом человеке изменится раньше, чем вы ожидаете… мой Король», — устало подумал Готарк

Насу-Эльгад. Когда живешь на свете долго, поневоле начинаешь уставать от глупости окружающих.

Он покинул правителя и по лестнице направился вниз, во двор, к пристройке Гомбрегота.

Как выяснилось, гости уже позавтракали, и теперь господин Моррел переписывался на какие-то ученые темы с книгочеем, а Тальриб отправился к конюшням, чтобы проверить, хорошо ли устроены их кони.

— Прошу прощения, что прерываю ваш ученый диспут, господа, — произнес Готарк Насу-Эльгад, бросая мимолетный взгляд на пергамент со словами Моррела (нет, ничего крамольного, какие-то рассуждения о логике Толзона). — Вам, видимо, следует отправиться в отведенные для вас комнаты.

«Думаю, с этим справится Тальриб. Он вот-вот должен вернуться. Если можно, просто объясните мне, где они расположены. Я же хотел бы начать занятия с принцем. Где он?» — Моррел подал ему бумажку.

— Принц? — переспросил Глава Матери-Очистительницы. — Наверное, завтракает.

— Ошибаетесь, — сухо сказал Эллильсар, появляясь в дверном проеме. — Я уже позавтракал и пришел заниматься. Надеюсь, сударь, не помешаю?

— Ну что вы, принц! — вскинул руки Готарк Насу-Эльгад. — Разумеется, нет! Занимайтесь на здоровье; а я, с вашего позволения, отправлюсь дальше, у меня ведь много дел. Вот только объясню господину Моррелу, как ему найти свои комнаты.

— Объясните и ступайте. — Эллильсар повелительным жестом отпустил Насу-Эльгада, и тот, переговорив с Моррелом, ушел прочь, к конюшням, с досадой размышляя о том, что мальчик на самом деле взрослеет — увы. Распятый Господь наш взвалил на согбенные плечи Главы Матери-Очистительницы слишком тяжкую ношу — как бы не споткнуться…

— С чего начнем занятия? — спросил принц, глядя прямо в глаза своему новому учителю. Тот взял перо, начертал на пергаменте: «Начнем мы с того, что я стану понемногу учить тебя языку жестов. Одновременно займемся уроками мечного боя, тем более что для этого у тебя есть неплохой клинок. Если не возражаешь».

— Даже если я буду возражать, вы ведь не воспримете эго всерьез?

«Почему нет? Если твои аргументы будут достаточно убедительны…»

— В том-то все и дело. У меня нет особых аргументов, просто хочется скорее взяться за меч, а язык жестов… Не знаю. Может быть, потом?

Руки Моррела взлетели в воздух, изображая какой-то знак. Потом вернулись к перу: «Это означает «сейчас». Запоминай, я не стану повторять дважды. Ты должен понимать, что я хочу сказать, это важно, тем более — на уроках. Как я смогу объяснить тебе тонкости? — не изводить же пергамент в таких количествах!»

Наморщив лоб, принц попытался воспроизвести жест Моррела. Тот покачал головой, показал еще раз. Со второй попытки у Эллильсара получилось значительно лучше.

Гомбрегот с улыбкой наблюдал за всем этим, подняв кверху тонкие выгоревшие брови:

— Ты всегда хватаешься за все новое с рвением. А потом — что происходит потом? Тебе становится скучно.

— Конечно. Что интересного в логике или в философии? И в этих твоих дурацких законах физики?

Моррел снова что-то написал на пергаменте.

«Дурацких? А как ты намерен управлять королевством без знаний логики? Мальчик, ты не прав».

Эллильсар сглотнул. Не так уж часто ему доводилось слышать — ну ладно, читать! — подобные высказывания в свой адрес. Было обидно, обидно до слез, но… «Я взрослый. Я не заплачу. И потом, Моррел прав, а я… нет».

— Извини, — сказал он. — Я ошибался.

«Что же, пойдем, проверим, насколько тебя увлекут уроки мечного боя. Но учти: после ты отправишься к Гомбреготу учить логику»,

— Я согласен.

Книгочей проводил их взглядом и смущенно кашлянул: надо же, мальчик на самом деле взрослеет! Прямо колдовство какое-то!

* * *

Жара не отпускала Зенхард. Перед нею были одинаково равны крестьяне и бароны. Вот только если высокие господа, отдуваясь, собирались в дорогу, назад к своим поместьям и замкам, то смерды занимались хозяйством. Ведра да бадейки с теплой водой переправлялись на поля и огороды, чтобы хоть ненадолго задержать жизнь в высыхающих стеблях.

Сушь. Страшное слово. Для некоторых — смертельное.

Бнил все-таки сбежал.

Первым это обнаружил Юзен. Парень пошел к соседу, чтобы одолжить сушеных листьев кровостоя — Шанна поранилась и поэтому не могла работать. Конечно, они с отцом и сами перебедовали бы эти дни — перебедовали бы, если б не сушь. А так без помощи матери не обойтись — вот и побежал.

Постучал, вошел — но никого уже не застал.

Внутри все выглядело так, словно хозяева отлучились совсем ненадолго. Но нет, исчезло то, без чего каждый дом — не дом, а пол дома: исчезли образа из Божьего угла. Юзен насторожился. Теперь, присмотревшись как следует, он видел, что пропало еще несколько вещей, среди них — маленькая шкатулочка, доставшаяся Бниловой жене от бабушки, и деревянная лошадка — любимая игрушка Стэника, без которой тот и шагу не ступил бы. Ну и, натурально, предметы, более важные в хозяйстве, но не такие запоминающиеся. Вон и топора нет.

В дом, хотя тот и стоял с закрытыми ставнями и дверью, каким-то немыслимым образом уже пробралась жара. Выходит, сбежал Бнил еще вчера вечером, сразу после того, как появились Моррел и Тальриб. Сбежал и прихватил всю семью.

С этакой новостью следовало отправиться к Римполу, старосте деревни.

Тот лишь пожал плечами.

— Плохо. Обратно его не возвернуть. Придется идти в город, докладать об этом Грабителям. Плохо, но ничего не поделаешь.

И, собравшись, ушел в Зенхард.

Новость успела облететь деревню. Многие испуганно прятали все, что можно было спрятать; косились на каменные стены, на красную башню за ними: «Что-то теперь будет?»

Наверное, ничего особенного бы и не было, так, позлобствовали бы Губители с Грабителями, позлодействовали да уехали. Бнил бы спасся, осел в лесах, примкнул к какому-нибудь вольному братству и встречал на дорогах денежных господ… пока однажды его самого не встретили бы Губители. Но это лето выдалось неудачным для черни. И, наверное, так желал Распятый Господь наш, чтобы староста Римпол рассказал о плохой новости в присутствии гостей Короля, как раз собиравшихся разъезжаться по домам.

— Постойте, — молвил Ласвэлэд, герцог Эргфельдоса. — А не поохотиться ли нам, господа?

Остальные ответили шумным одобрением — развлечения высокие господа любили. Сам Король затею оценил, велел седлать коня, и вскоре свора… свита правителя и сам он, на высоком породистом жеребце черной масти, выехала из ворот башни и направилась в леса, за беглым смердом и его семьей. Высоким господам было не впервой развлекаться подобным образом.

* * *

Как выяснилось, принц обладает некоторыми навыками обращения с мечом: Эллильсар довольно сносно ставил защиту и неплохо атаковал. Конечно, неплохо для своего возраста. Моррел, обнаженный до пояса, легко отражал его атаки, но иногда нарочно замедлял движения, повторял еще раз, чтобы принц понял, в чем его ошибка.

Так они занимались некоторое время. Поначалу немой учитель ощущал на себе словно чей-то взгляд откуда-то сверху, из окон башни или даже выше, — но вскоре это прошло. Остались спрессованный душный воздух двора, в котором ты двигаешься, словно в кипящей воде, пыль под ногами, удивленные «ишь ты!» прислуги, уважительно-завистливое хмыканье высоких господ.

Потом что-то произошло у конюшен. Король лично вызвался ехать; лорды оставили своих дам и слуг, вскочили на лошадей, умчались прочь.

Моррел прервал занятие и попросил Эллильсара подождать, а сам подошел к стоящим в растерянности дамам. На клочке пергамента, извлеченном из кармана брюк, он начертал: «Что произошло?»

Дамы смущенно поглядывали на обнаженный торс Моррела. Не одна из них бросала в сторону этого непонятного человека достаточно откровенную улыбку, но он сейчас ждал другого. Ему нужен был ответ.

— Простите, леди, кажется, мой учитель спрашивал вас о чем-то, — вмешался Эллильсар.

Одна из дам, молоденькая жена Ласвэлэда, присела в реверансе:

— О да, ваше высочество. Они уехали на охоту. Сбежал какой-то смерд из деревни.

«Вот, — подумал Моррел. — Вот оно. Началось».

— Не слишком вежливо с их стороны, — заметил Эллильсар. — Что же, думаю, ваш отъезд откладывается. Прошу всех возвращаться в свои комнаты. Я прикажу слугам, чтобы они распаковали вещи. Все-таки в отсутствие отца кто-то должен позаботиться о гостях.

Когда этот вопрос был улажен, принц обернулся к Моррелу:

— Ты, наверное, хотел бы поехать с ними?

«А ты?»

— Не знаю. Раньше меня не брали на подобные увеселения, поскольку я был мал. Теперь… знаешь, один раз я видел отца, когда он только вернулся с такой… охоты. Я, наверное, не должен этого говорить, но… Понимаешь, его глаза горели, словно он — хищный зверь, который только что напился крови своей жертвы. Это было страшно. Тогда мне показалось, что в него вселился Дьявол. А потом, когда они пытали этого беглого смерда….

«Значит, ты поймешь, если я отвечу тебе, что тоже предпочитаю быть здесь».

— Позанимаемся еще?

«Достаточно».

— Тогда, может быть, ты расскажешь мне, что написано на клинке? — Принц поднял меч и указал на полустертые слова, оттиснутые в металле.

«Нет. Во-первых, потому, что ты должен быть наказан, — никто никогда не ставит клинок острием на землю и не опирается на него. Этим ты выказал неуважение к оружию. Во-вторых, сейчас не время говорить об этой надписи. Настанет срок, и ты все узнаешь — но не раньше».

— А что же мы будем делать сейчас? — насупившись, спросил принц.

«Ты — учить логику Толзона. У меня — свои дела. Вечером позанимаемся еще».

Моррел оставил двор и отправился в свои комнаты. Тальриб при появлении немого скупо улыбнулся, отодвинул висящий на стене гобелен и указал куда-то в каменную кладку. Присмотревшись, можно было обнаружить несколько отверстий — для уха и для глаз. Моррел одобрительно кивнул, его руки взлетели вверх, заплясали в воздухе. Тальриб так же безмолвно ответил. Переговорив, они отправились вниз — знакомиться с устройством башни и искать трапезную, повергая в трепет оставшихся без мужей высоких леди.

Впрочем, ни одной из них так и не удалось познакомиться ближе со странными мужчинами, растревожившими их накрахмаленное воображение. К вечеру вернулись охотники, да не просто вернулись, а с дичью. Бнил, его жена, десятилетний сын — привезли их всех. Бнила заставили бежать на веревке, он, как только оказался во дворе, рухнул в пыль, и его насухо стошнило. Видимо, все, что можно, желудок исторг в пути.

Окровавленный, со следами побоев, со сбитыми в кровь ступнями, смерд лежал посреди двора, корчась в судорогах. Король приказал немедленно соорудить эшафот и согнать крестьян к нему, а также — горожан, сколько будет возможно.

— И еще, — сказал он, поразмыслив. — Привезите туда клетку с медведем. Да-да, с Буяном, с ним самым.

И улыбнулся.

Видевший эту улыбку сын Бнила завопил так, что сам Король вздрогнул.

— Сообразительная тварь, — процедил он, спешиваясь.

Больше не было сказано ни слова, но тихие перешептывания длились до самой ночи, пока наконец правителю не доложили, что приготовления закончены. Тогда он приказал всем отправляться на «увеселение».

— Ты пойдешь со мной? — спросил Эллильсар у Моррела.

«Да, мальчик. Я пойду туда, пускай даже мне этого очень не хочется. В конце концов, я твой учитель, а это — урок, так что смотри внимательно. Хорошенько смотри, а завтра утром мы закончим сей урок. Пока же — смотри».

Плотники потрудились на славу; специальное возвышение, оцепленное стражниками, было предназначено для Короля и прочих высоких господ.

Посреди площади стоял помост с просторной клеткой. В клетке лежал огромный ком шерсти. Раздраженный окружающим шумом и огнями, он принялся недовольно ворчать — тогда все, даже чернь, ни разу не видевшая лютого заморского зверя живьем, догадались: медведь. В подтверждение этого тварь поднялась на задние лапы и заревела — тоскливо, надсадно.

И селяне, согнанные сюда Губителями, и городской люд отшатнулись прочь. Вовремя. На помост привели семью сбежавшего смерда, после чего стражники оцепили и помост.

Король встал, громко произнес:

— Начинайте!

Кто-то прикоснулся к его руке. Правитель недовольно посмотрел в ту сторону — это почтительно кланялся смуглокожий спутник нового учителя.

— В чем дело?

— Мой господин спрашивает: неужели вы позволите этим смердам умереть просто так? Без, так сказать, поучения; ведь не все знают, за что эти трое подвергаются казни. Кому нужны неверные мысли о правосудии Короля?

— Твой господин очень умен, — нахмурился правитель. — Если бы он не был нем, я бы удостоил его чести произнести эти «поучения».

…Толпа выслушала Короля молча, только медведь ворочался в клетке, рычал и косился на свои будущие жертвы. Взгляды всех были прикованы к помосту с пленниками. Почти всех.

Господин Готарк Насу-Эльгад, слышавший, что говорил Тальриб Королю, с интересом наблюдал за немым учителем принца.

Моррел стоял с опущенными руками, его голова была чуть приподнята, и глаза смотрели в звездное небо. Похоже, господин учитель молился. Но кому, как не Главе Матери-Очистительницы, знать — люди не молятся с таким выражением лица.

С таким выражением лица проклинают.

* * *

Назавтра гости таки разъехались. Этому предшествовал пир; порядком захмелевшие господа бахвалились своими подвигами: «Я первый заметил» — «Нет, это я увидел, как они бежали» — «Черт, а девка ничего себе, поспешили мы ее, медведю-то, еще б разок…» — «…твари, все они — твари, ты видел? что медвежьи глаза, что смердовы — одно — ненависть, а…» — «…вовремя. Потому что еще чуть-чуть, и толпа бы просто не выдержала. А так — удалились с достоинством…» Дам на это застолье не пригласили, однако же пригласили принца и Моррела с Тальрибом. Они особого участия в разговорах не принимали, но и сидеть сиднем не получилось бы. Так, всего понемножку.

Наутро у многих настроение было паршивое, липкое. Когда Король уехал проводить своих гостей «до первого поворота», Моррел попросил Эллильсара надеть костюм для конных прогулок и дожидаться его во дворе. Перед тем как сесть в седло, он взмахнул пальцами, передавая что-то своему смуглокожему спутнику. Принц с удовольствием отметил, что уже различает два знака: «прав» и «подожди».

Троица покинула двор башни и выехала в город.

Миновав городские ворота, Моррел направил коня по знакомому пути, к деревне. Эллильсар растерянно оглядывался по сторонам, не понимая, что же хочет показать ему учитель.

Поля и огороды — с высохшими поникшими листьями, со вспотевшими, перемазанными в земле с ног до головы крестьянами, которые даже не поднимают взгляд, когда высокие господа проезжают мимо.

Засуха. Сушь.

Моррел достал пергамент и перо.

«Смотри на это хорошенько. Через несколько лет ты потребуешь у меня объяснений всему происходящему — вот почему сейчас тебе необходимо запомнить эту картину. И подумать над всем самому. Смотри».

— Но почему это происходит?

«Смотри. Это — Сушь. Именно так, с большой буквы. Крестьяне верят, что такая беда приходит раз в век, когда люди на земле перестают верить в Бога. Дьявол, чьи узы в этом случае слабеют, забирается на небо, чтобы напиться. Он находит Божественный родник и, припав к нему пересохшими губами, пьет; и родник мелеет, ибо жажда Дьявола неистребима. И дождь не проливается на землю, всю воду выпивает Дьявол. Это происходит до тех пор, пока люди опять не начинают верить в Бога. Иногда Сушь длится неделю, иногда затягивается на годы».

— Вот ты и дал объяснения, — заметил принц.

Моррел отрицательно покачал головой.

Работавший на одном из огородов парень внезапно вскинулся, мгновение раздумывал, а потом побежал в их сторону, смешно размахивая руками.

— Простите, высокие господа, что задерживаю вас, но… — Он смущенно посмотрел в лицо немого учителя, перевел взгляд на Тальриба. — Позапрошлой ночью вы изволили щедро заплатить за мою грошовую услугу. Я безмерно благодарен вам, только… Видит Бог, я предпочел бы вернуть вам тот мешочек, а получить вместо него такой же, наполненный медяками! Посудите сами, господин, что делать мне с червонным золотом? — Ни продать, ни заплатить сборщикам налогов!

Тальриб нахмурился, но мелькание рук немого остановило резкие слова, готовые слететь с языка.

— Мой господин считает, что ты прав. Получи-ка. — Порывшись, смуглокожий отыскал-таки худенький мешочек с медяками и швырнул смерду.

— Подождите, я мигом. Тотчас же верну вам золото!

— Не стоит, — остановил его Тальриб. — Авось и оно когда-нибудь пригодится.

Не слушая благодарностей, высокие господа отправились дальше, а парень так и остался стоять в дорожной пыли, глядя на кожаный мешочек в своих ладонях. Теперь можно было не бояться Грабителей. Теперь…

Удивленная Шанна, присмотревшись, заметила, что по щекам сына текут слезы — самые настоящие слезы. А три всадника уже растаяли в сухом дрожащем воздухе, словно их и вовсе не было.

Часть вторая

Очень быстро Зенхард надоел королю, и тот отправился обратно в столицу. Эллильсар, наоборот, не хотел ехать в Кринангиз; что же, Король пожал плечами, оставил в башне половину гвардейцев и уехал, распростившись с Готарком Насу-Эльгадом и повелев ему беречь сына, как… зеницу ока? что вы! — намного тщательнее!

Главе Матери-Очистительницы это не составляло труда. Раздражало одно — все больше и больше времени наследник престола проводил с немым учителем, а разобраться в этом человеке Готарк Насу-Эльгад до сих пор не мог. Шпионы докладывали, что Тальриб и Моррел переговариваются только на языке жестов; даже с принцем они все чаще и чаще используют именно его, пренебрегая звуками. А при таких условиях — много ли поймешь?

Глава Матери-Очистительницы недовольно морщился и подумывал о том, не нанять ли себе учителей этой самой «безмолвной речи», но другие, более важные заботы отвлекали внимание. В связи с Сушью, которая не желала прекращаться, участились случаи ереси; несколько раз вспыхивали бунты, восстания. Мать-Очистительница очищала оступившихся, как могла, вытягивая из их бренных тел грехи вместе с признаниями в совершении оных.

Тяжелое время, тут не до немого учителя. Да и, признаться, ничего крамольного за Моррелом замечено не было. Эллильсар же если и изменялся, то только в положительную сторону.

Казалось бы, все в порядке, но Готарк Насу-Эльгад чувствовал: ничего не в порядке. Слишком уж нормально вел себя странный немой, слишком уж порядочно: в порочных связях не замечен, горячительными напитками не злоупотребляет, не сквернословит (этот пункт донесений неизменно вызывал у Главы Матери-Очистительницы ироническую усмешку), даже в азартные игры не играет. «Впору думать, что это Ангел спустился с небес, дабы помочь нам в тяжкий час», — мрачно хмыкал Насу-Эльгад.

А тяжесть нынешних времен усугубилась еще и необычным изменением в королевском характере. Да, правитель и раньше не отличался добрым нравом, любил утехи, которые могли показаться излишне жестокими, но теперь… Беглых смердов Король мучил так, что заплечных дел мастера могли позавидовать. А дикие скачки по лесу за затравленными смердами! а сожженные деревни, которые осмелились взбунтоваться! а виселицы вдоль дороги!..

Нет, что-то было не в порядке в стране и в Короле, что-то прогнило и теперь разваливалось на глазах, а всему виной, как ни крути, была Сушь — которую не побороть, от которой не отвернуться.

Страна жила в напряжении. И ладно, если бы месяц или два, но ведь уже несколько лет, на грани катастрофы, на грани срыва — и до сих пор держалась невесть на чем! Мудрецы разводили руками: невероятно! Впрочем, век мудрецов нынче стал укорачиваться — простые люди не любили туманных и страшных предсказаний, а у высоких господ были более насущные дела, чем выслушивание чьих-то плохих предчувствий. Им вполне хватало собственных.

Прошло шесть лет — срок немалый, особенно в нынешние смутные времена. Сушь изредка давала слабину, словно играла с людьми — так кот играет с мышью. Летом жара опускалась на головы и поля дурманящим туманом, зимой мороз пробирал до костей, так что не спасали ни очаги, ни вина, ни теплые одежды, ни толстые стены. Иногда Насу-Эльгад искренне удивлялся: как выживают в такие зимы крестьяне? Хотя, признаться, становилось их все меньше, часть перемерла от голода да холода, часть сбежала в леса, где и нашла свою погибель; многих затравили Губители. Остальные же не торопились заводить детей, а от нежелательного прибавления в семействе избавлялись; в реке под Зенхардом постоянно находили утопленных младенцев. Ни особый указ, ни постоянные проверки Грабителей с Губителями не давали желаемого результата — кому ж нужен лишний рот в семье в такие то времена?!

А потом случилось несчастье — Король, будучи на охоте и во хмелю, упал с коня и сломал себе обе ноги. И Готарк Насу-Эльгад вместе с принцем и свитой отправился в столицу.

* * *

— …А ведь когда-то в этой деревне было полным-полно народу, — лениво пробормотал Анвальд.

Мимо тянулись мертвые дома, заброшенные поля… Бродячие псы покидали тень дырявого забора и убирались подальше от людей. Впрочем, как только всадники проезжали мимо, собаки с эдакой разморенной ленцой возвращались на свои места у разговорных бревен, позевывали, показывая алые языки и желтые зубы, и провожали взглядами процессию. Теперь они были здесь хозяевами — они, а не уставшие потеющие люди на тощих конях.

«Время — самый страшный судия, — подумал Готарк Насу-Эльгад. — Его приговора не избежать, его добродетель неподкупна, рано или поздно, так или иначе, оно добирается до нас. Кто знает, может, настанет день, когда проходящие мимо смерды будут смотреть на башню и говорить то же самое, что говорит сейчас Анвальд, а одичавшие куры станут рыться в цветнике у кухни, отыскивая затерявшиеся клубни тюльпанов? Если даже и так, надеюсь, я не доживу до этого».

Тем не менее перемены грозили стране — полувымершая деревня была еще одним подтверждением этого. Каким-то немыслимым образом Королю удавалось поддерживать страну, не давая ей развалиться на отдельные враждующие графства да баронства, но теперь… Сможет ли молодой Эллильсар заменить правителя?

Готарк Насу-Эльгад невольно покосился на рослого юношу, который ехал впереди, рядом с Тальрибом и Моррелом. Длинные рыжие волосы, обычно собранные в пучок, но сейчас распущенные, подрагивали под легким ветерком, ровная спина, уверенный взгляд, точные жесты — нет, все-таки не исключено, что Эллильсар сможет управлять страной. Смог бы… — когда б не Сушь.

«Маловато опыта у мальчика для таких-то дел, маловато. Да и у кого из нас есть опыт в делах такого рода?»

Глава Матери-Очистительницы хмуро посмотрел на заборы, раскорячившиеся вдоль дороги. «Времена меняются, старик, а ты не успеваешь меняться вместе с ними. Кажется, твое время ушло, а твой Бог никому не нужен; прихожане шепчутся о том, что, будь Распятый Господь наш на небе, Он бы не допустил такой беды. Ереси не унять — заплечных дел мастеров на всех не хватит. И… у них тоже есть семьи».

— Кажется, за нами наблюдают, — заметил Изарк.

Анвальд, руководивший отрядом охраны, пожал плечами:

— Пускай наблюдают. Небось не каждый день мимо их халуп проезжает принц.

Но знаком приказал Изарку и еще двоим приотстать.

— Откуда? — спросил, не оглядываясь.

— Из-за того плетня, что мы проехали, — так же невозмутимо, словно речь шла о вчерашней попойке, объяснил Изарк. — Да, где лежит куцехвостая черная псина.

— Думаешь, что-то серьезное?

Изарк лениво улыбнулся, потянулся за флягой с водой, притороченной к седлу:

— Вряд ли. Скорее всего, какой-то безумный крестьянин, у которого не хватило сил перебраться в леса к вольным братьям, пялится и думает, что было бы неплохо жить, как мы. Зря так думает.

— Все-таки съезди, проверь дорогу, — приказал Анвальд. — Мало ли…

И вернулся обратно к процессии.

— Что-то не так? — спросил Тальриб.

— Ерунда, — улыбнулся Анвальд. — Ерунда.

Смуглокожий кивнул — тратить силы на слова было бы слишком расточительно. Жара.

Готарк Насу-Эльгад нащупал рукоять меча и подумал, что, наверное, не сможет даже поднять его, об ударе и речи нет. Пора, ой пора на покой! В его-то годы заниматься делами — дурной тон. Его замены нет, и уйти сейчас никак нельзя, пускай даже и очень хочется.

Лес потихоньку наползал от горизонта, дышал в лица распаренным воздухом, словно пьяница — бражными парами.

«Кажется, сегодня что-то произойдет», — жестами показал принц. Моррел рассеянно кивнул. Потом добавил: «Не исключено. Ничего страшного».

Эллильсар посмотрел на подползающий лес. В последнее время с учителем происходило что-то странное: он отвечал невпопад, неожиданно замолкал, глядя в пространство перед собой, а еще чаще — в небо. Он выглядел раздраженным, хотя и не пытался срывать свое плохое настроение на других. И еще: как-то непонятно смотрел на меч принца, особенно ужесточил условия тренировок и всегда норовил отработать самые рискованные варианты схватки, подставляясь под удар, словно стремился прикоснуться обнаженной кожей шеи к лезвию подаренного им же меча. Тальрибу как будто передалось это настроение. Он ходил хмурый и замкнутый, не желая никого видеть рядом с собой. Но вот пришло сообщение о несчастий с Королем, и оба изменились, словно воспряли и с нетерпением дожидались поездки. И — Эллильсар заметил это — одновременно страшились ее.

Сам он отнесся к известию довольно спокойно, даже безразлично, что совсем уж не приличествовало сыну и наследнику. Вернее, сыну как раз не приличествовало, а вот наследнику… Вот только Эллильсар отнюдь не мечтал о правлении страной. Его вполне устраивало то положение вещей, когда он мог заниматься науками, которые неожиданно полюбил, поединками и девушками. В общем, бремя Короля было не для него, как считал сам Эллильсар. Моррел же по этому поводу как-то заметил: «Бремя Короля, бремя ответственности — ни для кого. И тем не менее, когда наступает срок, избранный восходит на трон. С этим ничего не поделать».

За шесть лет своего учительствования немой так и остался загадкой для всех окружающих, даже для принца. Наверное, только Тальриб понимал хоть что-нибудь в поступках и мыслях Моррела, но Тальриб предпочитал держать это при себе.

* * *

Миновав умирающую деревню, процессия въехала в лес. Здесь не было той, ставшей уже полузабытой, прохлады, которая раньше неизменно встречала всякого, оказавшегося под кронами деревьев. Впрочем, ее, этой прохлады, не было теперь нигде, после того как Шэдогнайвен обмелела почти наполовину, а Вечные озера утратили былое величие. Влага уходила из мира, по капле, — и поневоле представлялись жадные губы Дьявола, припавшего к Божественному источнику, вылизывающего пересохшее русло: «Пить!» Становилось страшно, как будто ожили детские кошмары.

Наверное, поэтому никто по-настоящему не удивился, когда отовсюду на процессию кинулись какие-то оборванные люди, молча и свирепо стаскивая с лошадей всадников, убивая скупыми, выверенными ударами. Завопили дамы, матерились стражники. Анвальд, догадавшийся, почему до сих пор не вернулся Изарк, рубил мечом направо и налево — своих и чужих, — силясь оторваться от нападающих.

Глава Матери-Очистительницы дал коню шпор и тут же вылетел из седла, сброшенный вставшим на дыбы животным. Над ним нависла чья-то фигура; свистело лезвие клинка, и падали на лицо кровавые ошметки. Готарк Насу-Эльгад молчал, уверенный, что через миг будет раздавлен копытами лошадей, и, кажется, молился, одновременно борясь с противоречивыми желаниями: закрыть глаза, чтобы не видеть этого ада на земле, и раскрыть, чтобы знать, что происходит. Наверное, со стороны казалось, что он быстро-быстро моргает — да так оно и было. Кровь и плоть, попавшие на лицо, вызывали отвращение, но он не рисковал двигаться — просто лежал и терпел. И еще молился.

Стражники бились отчаянно, зная, что милости от вольных братьев не дождаться. Высоких господ почти наверняка пощадят, но воинов обязательно отправят в расход — кому нужны служивые? за них не дадут ни медяка, а мороки — премного. Лучше уж так, в горячке сражения — рубануть сплеча, а потом снять панцирь, и сапоги, и еще ножны, и амулет против сглаза. И — главное! — флягу с мутноватой теплой жидкостью, которую везде почитают одинаково, потому что это — вода, это — жизнь.

— Псы! — шептал Эллильсар, отбиваясь от наседавших вольных братьев, а попросту — беглых смердов. Он пытался пробраться к Моррелу и Тальрибу, но первая же волна схватки отбросила его прочь.

— Псы! — повторял он снова и снова, раскраивая черепа, отрубая руки с жадными корявыми пальцами, разрубая шеи и не желая, но все же глядя в умирающие глаза смердов. — Псы! Псы!

Где-то сбоку и сзади Моррел, защищая своим конем Готарка Насу-Эльгада, продолжал отбиваться от вольных братьев.

Их колыхало в алой брызжущей дымке сражения, а потом внезапно все прекратилось. Смерды отхлынули, лес ощетинился луками и самострелами, так что не было никакой возможности сбежать, даже пошевелиться. Анвальда, решившего, что теперь выдался тот единственный шанс, которым не стоит пренебрегать, сбили на скаку сразу несколько стрел — хотя коня пощадили, и это лишний раз указало окруженным на то, что вольные братья успели вдоволь натренироваться. Пощады не будет. А будет плен, непременно — унижение, долгие дни впроголодь, потом — может быть — выкуп. Или же смерть; для большинства все же смерть: кто станет платить за их существование водой и пищей, когда последних и так мало; кому нужны лишние рты, даже в семьях высоких господ? Проще устроить несчастный случай, заблудиться по дороге к месту сделки, опоздать…

Видимо, это понимали и вольные братья. Они приказали окруженным слезть с лошадей и раздеться. При себе было позволено оставить лишь то, без чего не прожить. Но не воду.

Эллильсар спешиваться не стал — как и Моррел, как и Тальриб.

Главарь вольных братьев повернулся к ним троим, поднял бровь, потом неожиданно рассмеялся, зло и смело, — в былые времена за такой смех ему вырвали бы язык. «Но времена эти давным-давно прошли, — напомнил себе Эллильсар, — нынче другие обычаи… хотя я и не собираюсь сдаваться этому псу».

— Да это, никак, тот самый господин! — говорил вольный брат, разглядывая Моррела. — Да-да, тот самый, господин учитель принца. Оставьте его в покое, — велел он остальным. — Этот человек был добр ко мне.

Юзен повернулся к немому:

— Когда мы окажемся в лагере, я верну тебе золото. Видишь, оно на самом деле пригодилось.

Моррел показал руками, и Тальриб перевел:

— Господин говорит, что он желает выкупить себя и еще трех человек из плена. За это золото.

Юзен долго смотрел в глаза немому, потом опустил взгляд:

— Хорошо. Вам оставят лошадей и вещи. Червонное золото нынче — ничто, но я ценю поступок твоего господина. Равно как и то, что во время, когда он платил мне, червонное золото стоило значительно больше, чем ничто… пускай даже я и не мог им воспользоваться. Кого он желает выкупить?

Моррел указал на принца, Тальриба и Готарка Насу-Эльгада. Того уже подняли с земли — он стоял, окруженный вольными братьями. По лицу стекали кровяные струйки, но кровь была чужой. Да он весь был в крови: одежда, руки, так и не покинувший ножны меч, который даже не сочли нужным отобрать. Глава Матери-Очистительницы удивленно посмотрел на своего негласного и немого противника, выдернул локоть из грязных ладоней пленителей, подошел к Моррелу и встал рядом.

— Итак, вы свободны, — сказал Юзен. — Но, господин учитель, — и вы, господа, — я буду чувствовать себя неловко, если просто отпущу вас. Поэтому прошу вас быть моими гостями. Вы ведь не откажетесь?

За спиной у него заржал один из вольных братьев — Юзен стремительно обернулся и посмотрел на смеющегося. Тот поперхнулся и смущенно отступил в сторону.

— Прошу вас, господа, — повторил Юзен.

Тальриб и принц, переглянувшись, положили руки на клинки.

Моррел посмотрел в глаза Юзену и кивнул, спешиваясь.

Напряжение… нет, не спало, но отхлынуло. А деться — куда ж ему деться, когда рядом с тобой, дрожа, стоят те, кто остался за смертельной чертой?..

— Пойдем, — хрипло сказал Юзен. — Здесь закончат без меня. И без вас.

Эллильсар шагал по сухому ломкому мху и слышал за спиной сдавленные вскрики. Старался не оборачиваться.

* * *

Странная все-таки птица — ворона. Вот, казалось бы, едешь, смотришь по сторонам — нет их, и неоткуда взяться, но стоит только появиться в воздухе запаху смерти — и птицы тут как тут.

Эллильсар посмотрел в темнеющее небо — там кружились черные точки. Вороны. Птиц ожидала знатная пирушка. В том случае, если вольные братья не питаются самими воронами.

— Отличное вложение денег, — заметил Готарк Насу-Эльгад, покачиваясь в седле. — Теперь я ваш должник, Моррел.

— Не только вы, — отозвался принц. — Я тоже, так что… — Он развел руками, не зная, что и сказать.

Немой рассеянно кивнул. Ему говорить явно не хотелось… ну, то есть общаться не хотелось. После того, что произошло в лагере вольных братьев…

Эллильсар поневоле вспомнил низенькие, крытые сухими ветками шалаши, помосты на деревьях, тонкую струйку дыма над угольями умирающего костерка. У костерка сидел, кутаясь в роскошный плащ (явно с чужого плеча), старик. Если честно, принц даже не представлял, что бывают такие старики, настолько древние. Тем более удивительно, что вольные братья до сих пор не «кончили» его, ведь пользы от деда никакой, одна обуза, по нынешним-то временам…

— Знакомьтесь, — отрывисто бросил Юзен, указывая на старика. — Наш Сказитель.

Главарь опустился на бревно рядом с дедом и знаком предложил «гостям» присоединиться.

Тальриб отвел лошадей в сторонку, остальные сели у пепелища.

«Зачем?» — показал руками Моррел, и принц передал его вопрос Юзену.

Тот дернул плечом, словно хотел в растерянности пожать, да потом передумал. Смело посмотрел в глаза немого учителя:

— А я не знаю, господин. Видишь, вошла в меня дурь, не ведаю, каким боком выйдет. Показалось мне, что так просто наша встреча не должна закончиться. Слишком уж много всего наверчено-накручено…

Эллильсар не понял, что имеет в виду главарь. Но видел, что человек это отчаянный, отчаявшийся — и нужно быть начеку.

— Зачем пригласил? А подумалось мне вдруг, что тебе стоит послушать Сказателя. Он славно умеет говорить… о всяком. Захочешь — поведает тебе про какую-нибудь царевну распрекрасную, захочешь — про мужлана неотесанного, на меня похожего.

— Перестань, — внезапно велел старик, и Юзен умолк. — Хоть ты здесь и голова, но перестань. Эти люди не по нашим зубам. Ты и сам знаешь, мальчик. Что тебе стоило их пропустить? — привел ведь! Ну а коль привел, изволь, расскажу я им кое-что, да только не про барышень и не про тебя. Про тебя — что сказывать? Был ты у отца с матерью, был, жил, умничал в силу своих молодецких способностей. А один раз зацепило тебя самым краешком великого и могущественного… теперь вот сидишь здесь в лесу, людей губишь. Убивший Губителя сам им становится. Ну да ты знаешь…

Старик помолчал, поерзал — и повернулся к ним лицом, тощим и выгоревшим до черноты обугленной деревяшки. Только неестественно белые глаза сверкали на лице, глаза с черными опять-таки зрачками, которые мигом отыскали Готарка Насу-Эльгада и впились в него.

— Церковник! Это хорошо. Ты сиди, сиди, мил человек, не напрягайся. Дурного не сделают. Правда, придется тебе послушать одну сомнительную историйку. Ну да не горюй, она тебе кругозор расширит, а верить… «Каждому воздастся по вере его» — из ваших книг, так ведь? Потом захочешь, — сыщешь, согреешь старика. Тебе ведь ведом секрет огня, который выпаривает истину? Вместе с душой. Не обижайся. На детей и сказителей не обижаются. Или на сказившихся?.. Не помню. Лучше послушай. И вы, гостюшки, послушайте — и ты, смуглокожий, стоящий у скакунов, и ты, Юзен, и… Словом, слушайте. Давно когда-то бывал я в далеких отсель местах, куда не добрались ни последователи Скитальца, ни служители Распятого. И там, неожиданно, наткнулся я на один апокриф, который очень походил на правду. Слишком уж о нем пытались забыть. Не высмеивали, не протестовали, просто делали вид, что такого и поблизости не существовало, и существовать не может. Писан он был языком высоким — тяжелым, прямо скажу, языком для простого пересказу, поэтому я упрощу — уж не обессудьте.

Писано в нем было следующее: «Когда Бог создал все сущее: землю с небом, растения и зверей, Он наконец сотворил первого человека, которого нарек Ата. Затем по просьбе Аты создал Господь женщину, жену Аты, нареченную Лилнд». Нуда это все вы знаете, я пропущу.

И вот, люди жили в небесном саду, познавая его красоты и щедроты, коих, как ведомо, не счесть, но однажды Бог заметил: Его самые совершенные создания не поклоняются Ему, даже не верят, что Он — всемогущ. «Я — лучше и добрее всех», — говорил Он, но люди смеялись: «Что такое «добро»? Что такое «лучше»?» «Вы не верите мне?» — вопрошал Он их. «Верим», — смеялись Ата и Лилид, но этим все и заканчивалось.

Тогда Бог позвал к себе Змия (о Змие-то вы точно знаете — из Книги) и сказал ему: «Вот Древо Познания. Всегда говорил Я людям, что плоды его — вредны для них. Увы, не знаю Я, верят ли они Мне, и хочу проверить это. Иди к ним, искуси, заставь съесть плод».

А надобно здесь добавить, что Древо Познания, о котором идет речь, росло всегда и было тем единым началом, коего…

Старик закашлялся, и алый плащ задрожал на его плечах, белые глаза закрылись от напряжения. Наконец, прокашлявшись, Сказатель продолжал:

— Вот, значит, что вышло, с Древом-то. Ты, господин церковник, должен знать, что и среди стада твоего есть разные бараны. Конечно ж, в переносном смысле. Так вот, значит, серед них существуют и такие, которые веруют, что было и до Бога бытие, и бытие сие заключалось в Древе, хранителе всего, что было, и всего, что будет. Плавало Древо в пустоте и время от времени (уж простите, милые, иначе не сказать, да только времени тогда тоже не было, верьте, не верьте, не я такое выдумал), плавало, значит, и иногда всякие веточки-листики роняло. Эх-хэ-хэ, не знаю, как и выразить! Конечно, не веточки-листики. Конечно, не роняло. Но твердят некоторые, что так Бог и появился, от Древа. Не серчай, церковник, так твердят, я только пересказывать взялся; не серчай. А к чему я это? Да к тому, что от Древа вкушать Ему было заказано, а вот твореньям Его — нет; но только если бы вкусили, стали бы они Ему неподвластны.

…Ну, так про апокриф-то. Знаете ведь, Змий искусил Лилид, она отведала плод сама и дала попробовать Ате. Бог узнал это и разгневался, но гневался Он не оттого, что они попробовали, а оттого, что не послушались Его слов. И потому возникло зло, разлилось по всему Саду, и стало черно в нем, как в небе без звезд.

Сказал Змий: «Вот зло, и Ты — причина ему. Но мне ведомо, как избавиться от него».

И добавил: «Собери все зло в каком-нибудь одном предмете, а затем уничтожь предмет или спрячь его подальше от всего сущего. Потом же сходи и извинись пред людьми. Знай, они не способны считать Тебя лучше и добрее всех, ведь им не с чем сравнивать». Сами же Ата и Лилид не понимали этой истины, ибо были моложе Змия на День — и одновременно на множество веков.

«Да, — сказал Бог. — Хороший совет, достойный твоих уст».

И Он собрал все зло, что разлилось по небесному саду, вложил его в предмет, но после обманом вручил этот предмет Змию, да так, что тот вынужден был никогда более не разлучаться с ним. «Теперь ты — Зло, а Я — Добро», — сказал Он.

И чтобы Змий не рассказал людям о случившемся, Бог сделал так, чтобы язык Змия мог произносить только ложь. И назвал его «Ста-на», что означало «Отец Лжи». А после вместе с предметом вышвырнул на землю, обрекши на долговечную жизнь.

Но не все зло собрал Он, остались крупицы зла в людях. Ведь были они теперь полувольны в своих деяньях и помыслах (а кое-кто твердит, что и до вкушенья от Древа были такими). Бараны, церковник, бывают разными…

Ну так вот, тогда и людей Бог отправил на землю, наказав размножаться и верить в Него, а Змия, которому дал имя Дьявола — проклинать. И стал Бог питаться верой их. Но вера людей слаба. В них остались крупицы зла, которое возникло в небесном Саду, и потому время от времени, примерно раз в столетие, вера эта сильно усыхает. А это приносит вред Богу, ведь, как уже говорил я, да и сами вы это знаете, Он питается человеческой верой.

Тогда Он придумал, как быть. Он отыскал на земле Дьявола, который уже долгое время пребывал там и желал смерти как избавления от своих страданий, и сказал ему: «Я дам тебе способ умереть. Когда вера людей в Меня будет слабеть, приходи к Огненной Туче, что над Вершиной Мира, и выкуй там клинок, использовав для того воду Божественного родника. Отыщи того, кто согласится убить тебя, и вручи ему клинок. Сам же, без помощи людей, не сможешь ты умереть никогда».

(Он знал, что никто не согласится убить Змия, ведь, как бы тот ни старался, лживые уста все переворачивали бы с ног на голову.)

«Но ведь люди будут страдать без воды, когда вся она окажется в клинке, — заметил Змий, прозванный Диаволом. — А если я не найду согласного убить меня?»

«Тогда через некоторое время вера их в Меня снова станет сильной, а клинок развоплотится — до следующего раза, — ответил Бог. — Таковы условия. Ты согласен?»

Змий ничего не ответил, но склонил голову в молчании. Велика была скорбь его, но стремился он к смерти, ибо имя его использовал Бог для того, чтобы обелить себя, и заставлял Он лгать Змия, и творить черные дела, а предмет Зла, носимый Дьяволом, жег ему руки и душу…

— Душа у Дьявола?! — взорвался Готарк Насу-Эльгад, еле сдерживавшийся все это время. — Какая чушь!

— Это только апокриф, — напомнил ему Эллильсар.

— Это ересь! — прогремел Глава Очистительницы, вскакивая с бревна, чувствуя, как разрастается в груди нечто холодное и мощное. Он помнил, где и в каком положении находится, но эта память была сейчас далекой и ненужной. — Ересь!!!

— Оставьте, — внезапно сказал молчавший все это время Тальриб.

Немой же махнул рукой.

— Пора ехать. Достаточно, — перевел Эллильсар.

— Вы не желаете дослушать до конца? — спросил, щурясь, старик.

«Не желаю, — ответил Моррел, а принц снова озвучил. — Конца у твоего апокрифа еще нет. Пока нет».

Сказатель вздрогнул и завернулся в плащ:

— Да, господин. Вы правы, господин.

— Итак, мы едем? — требовательно спросил Готарк Насу-Эльгад.

— Едем, — подтвердил принц.

Об Юзене все забыли, но тот, кажется, был не против, только поднялся с бревна и глядел им вслед, пока уезжали…

* * *

В конце концов они все же добрались до столицы, шумной, вонючей, дряхлой и цветастой — как уличная торговка.

В пути трудно было только поначалу, пока не оказались в ближайшем городке, а там уж Готарк Насу-Эльгад отыскал необходимое — все-таки связи Матери-Очистительницы оставались одними из самых прочных, в любые времена.

Король встретил прибывших в постели. Он лежал; в комнате резко пахло травами и вином. Заслышав о нападении на своего сына, этот чернобородый калеченный человек разъярился: он кричал, чтобы немедленно отправили в леса армию и уничтожили всех смердов, до последнего, потом внезапно стих и закрыл глаза. Моррел остановил Готарка Насу-Эльгада, собиравшегося о чем-то заговорить, и указал на Короля. Только тогда Глава Матери-Очистительницы догадался, что монарх спит. Все тихонько покинули комнату и разошлись кто куда: Тальриб — на конюшню, позаботиться о вещах и лошадях, принц — к себе, размышляя над содержанием необычного апокрифа; Готарк Насу-Эльгад — к лекарю…

Ненадолго.

— Моррела! Позовите Моррела! — Крик Короля разметал стайку придворных лакеев, эхом отразился в стенах спальни. Кто-то побежал за немым, кто-то успокаивал правителя, во дворе слышались хриплые ругательства, лай псов.

— Он здесь, мой Король, — сообщил Готарк Насу-Эльгад, глядя на входящего учителя. Тот был одет строго и неброско, почти не отличаясь от остальных высоких господ, собравшихся в спальне Короля.

— Оставьте нас, — прорычал Король. — Немедленно оставьте нас одних!

— Мой Король, а как же отпущение грехов? — осторожно и вместе с тем настойчиво поинтересовался Глава Матери-Очистительницы.

— Ступайте, во имя Распятого и всех глаз Тха-Гаята! Ступайте, или же я дотянусь до меча и покажу вам, на что способен ваш Король, пускай даже издыхающий!

Когда высокие господа удалились, он просипел — как выплюнул:

— Псы! — и некоторое время рассеянно смотрел в каменный потолок. Потом повернул голову и внимательно посмотрел на Моррела.

— Ты ведь знал, что это произойдет, — прошептал Король, показывая туда, где одеяло, облегая бедра правителя, внезапно обрывалось. Дальше ног не было — их отрезали врачеватели, убоявшись гнили. Обломки костей, попав в кровеносные сосуды, вызвали болезнь, от которой не знали спасения. То, что Король остался без ног, лишь оттягивало роковой исход.

— Ты знал, — повторил Король. — Поэтому и приехал. Я догадался, что это не та вещь, которую можно подарить. — Он потряс в воздухе рукой: — Не та! И знал, что ты вернешься за ней — пусть даже и не по своей воле. Он сводил меня с ума, этот взгляд, он словно бы переливался в меня смрадными волнами, вынуждал творить страшные вещи. Я не помню всего — я ведь не обязан помнить! — но то, что помню, — этого вполне достаточно! Где ты взял это?

— Нет! — вскричал он тут же, махая руками и захлебываясь. — Нет! Не говори! Ничего не говори! я не желаю знать!

Просто забери это у меня, просто забери и ступай прочь, живи рядом с этими домашними псами, живи, волк, делай вид, что ты похож на них, но на самом-то деле… — Король рассмеялся. — Ты хитрее их всех. Забирай. — Он протянул руку, но Моррел отрицательно покачал головой. Достал пергамент, написал: «Только после смерти».

— Да! — воскликнул Король. — Да, да, да, да!.. Как же я сразу не догадался? Так и должно быть — «после смерти». Да. Я напишу об этом в завещании. «А учителю моего сына, высокому господину Моррелу, — перстень, что ношу на левой руке, на безымянном пальце». Да.

«Нет необходимости. Он все равно вернется ко мне — так или иначе».

Король посмотрел безумными глазами на пергамент, потом на Моррела — и расхохотался, словно услышал удачную шутку.

Моррел поклонился ему и вышел прочь, не оглядываясь. Оглядываться было не на что.

* * *

Король умер ночью, когда неожиданно началась пыльная буря, одна из многих, посещавших страну последние несколько лет. Все было похоже на грозу — только без дождя. Серые тугие вихри пыли скручивались между каменными стенами и устремлялись в небо, попутно забивая песок во все щели, в глаза случайным прохожим, в шерсть бездомных собак. В замке было пустынно, по залам и коридорам бродило эхо, то и дело натыкаясь на растерянных придворных. Высокие господа, собравшиеся со всей страны по приказу правителя, скучали, тискали в углах служанок и отрешенно накачивались вином из погребов замка. Им было не менее страшно, чем остальным. Хотя принц Эллильсар и казался человеком, способным спасти страну, сомнения оставались у всех. А то, что старый Король умирал, — в этом высокие господа достигли необычайного, просто-таки неприличного единодушия, никогда им прежде не свойственного.

Король умер. Готарк Насу-Эльгад, остававшийся с ним до последнего, мало что понял из сумбурной, прерывистой речи больного. Что-то о судьбе и проклятии, о каком-то завещании и глазе, который «смотрит, смотрит, СМОТРИТ!..» Готарку Насу-Эльгаду было страшно. Он твердо решил, что Король каким-то образом подпал под власть могучих сил зла.

Священник, отпускавший грехи, вышел от правителя побелевшим, как первый снег. Он сунул молитвенник в руки служки и ушел к высоким господам — напиваться.

Глава Матери-Очистительницы возблагодарил Распятого Господа нашего, что не стал отпускать грехи лично. Ему вполне хватило туманных полубредовых речей Короля… Потом правитель скривился, усмехаясь одним только уголком рта, просипел: «Кончено!» — и замолчал навсегда. Готарк Насу-Эльгад с содроганием опустил покойнику веки — с первого раза не получилось, пальцы вспотели и соскальзывали, он раздраженно нажал посильнее и буквально стянул остывающую кожу вниз. Вышел в коридор, пытаясь унять дрожь, прошелся туда-сюда, потом вроде бы почувствовал себя лучше, позвал прислугу и всех, кого следовало.

Принц не выглядел удрученным. Скорее излишне собранным, серьезным. Он отдавал правильные приказы и вел себя как подобает, но настоящей скорби не испытывал. Впрочем, ее не испытывал никто — за последние несколько лет Король изменился отнюдь не в лучшую сторону.

Последующие дни растаяли в суматохе дел, сопутствующих похоронам и коронации. Сначала одно, потом — с двухсуточным перерывом — другое. Фактически же Эллильсар уже правил страной и, к удивлению и облегчению многих, правил мудро. Ему удалось кое-как разобраться с нахлынувшими делами, он даже нашел свободное время, чтобы поговорить с Моррелом.

Прежде чем войти, немой учитель постучался. Принц самолично открыл дверь и впустил в кабинет этого высокого поседевшего человека, который, казалось, совсем не изменился с тех пор, как впервые появился у стен Зенхарда.

— Кем бы ты хотел видеть себя в будущем? — спросил Эллильсар, присаживаясь на край стола, заваленного свитками. — Говори, для тебя нет ничего невозможного. Я обязан тебе многим.

«Все, что я пожелаю?» — уточнил Моррел.

— Да, — спокойно подтвердил Эллильсар. — Все, что пожелаешь.

«Я должен подумать».

— Хорошо. Но…

«Что-то не так?»

— Просто я хотел спросить… — Эллильсар помолчал. — Нет, ничего. Когда ты решишь?

«После коронации». — И Моррел вышел, тихонько притворив за собой дверь. Он начал бояться, что и в этот раз ничего не получится. Как всегда.

* * *

Коронация проходила в старом соборе, все было торжественно и строго, народ ликовал, насколько он был в состоянии ликовать в такие нелегкие времена, высокие господа держались настороженно, но благосклонно. Готарк Насу-Эльгад смотрел на окружающее задумчиво и отстраненно, его разум был занят совсем другими делами, далекими от происходящего.

Когда все закончилось, процессия отправилась в замок.

Моррел не был в соборе, он ждал у ворот, одетый по-дорож-ному. Тальриб держал в поводу коня, на сей раз — одного.

* * *

Глава Матери-Очистительнйцы удивленно вздрогнул, когда на его плечо легла чья-то рука. Он оглянулся и снова вздрогнул, узнавая перстень на безымянном пальце. С почти суеверным страхом он поднял взгляд к лицу подошедшего. Нет, это был не воскресший Король — всего лишь немой учитель.

Моррел протянул ему пергамент.

«Где Эллильсар?»

— Да, странно как-то все получилось, — растерянно произнес Готарк Насу-Эльгад. — Мальчик сказал, что у него дела в Зенхарде, мол, нужно подумать, отсалютовал нам мечом — тем, что вы ему подарили на совершеннолетие, — и умчался, взяв с собой только двух солдат. А меня оставил наместником. Безумие, сплошное безумие, и я, кажется, тоже схожу с ума. Откуда у вас этот перстень? Что вообще происходит?

Но Моррел уже был в седле, он дал коню шпор и вылетел раненой птицей в проем закрывающихся ворот. Копыта прогремели по подъемному мосту и крупной галькой рассыпали удаляющийся звук.

Готарк Насу-Эльгад посмотрел на сомкнувшиеся створки, на то место, где только что стоял Тальриб; сокрушенно покачал головой.

Смуглокожий тем временем не торопясь сходил к конюшням и вывел еще одного коня. Направился к воротам и через открытую по его просьбе гонцовую калитку уехал прочь, в наползающий сумрак вялой осенней ночи.

«Старею, — отстраненно подумал Готарк Насу-Эльгад. — А такому старому человеку, как я, слишком поздно менять взгляды на мироустройство. Слишком поздно…»

Близилась ночь. Многоглазый Тха-Гаят не решался раскрыть свои глаза — ему, наверное, тоже было страшно.

Эпилог

На самой верхушке башни Зенхарда дул сварливый осенний ветер, сбивая в клочья длинные рыжие волосы человека, застывшего здесь, у парапета, с древним мечом в руках.

Светало. Опаленное солнце выбиралось из-за горизонта, ненавидяще обжигая землю смертоносными лучами. Тха-Гаят закрыл свои глаза, чтобы не видеть неотвратимого. Человек у парапета этого сделать не мог.

Поэтому, когда позади раздались шаги, он не стал медлить, не стал оборачиваться, просто произнес:

— Так что же было дальше в том апокрифе, учитель?

За его спиной зашелестел разворачиваемый листок пергамента, но пришедший не стал ничего писать. Все было уже написано, оставалось прочесть, и Эллильсар стал читать.

«Змий согласился с предложением Бога, но не смирился со своей участью. Когда оказалось, что его язык лжив, он замолчал навеки, но это было больно — не общаться с другими. Тогда Змий придумал письменность и язык жестов, которым теперь пользуются увечные люди.

Раз в сто лет он пытался умереть, но неизменно терпел поражение, ибо убийца его должен был встать на поединок не с покорной жертвой, но с мастером клинка — и не было на всей земле кого-либо искуснее во владении мечом, нежели Дьявол. И тогда он решил найти и вырастить ученика, который превзойдет его в этом. Мешало одно — предмет, в котором сосредоточено мировое зло, предмет, от которого невозможно избавиться. Но оказалось возможным на время передать предмет другому — и Дьявол сделал это. У него было мало времени — предмет рано или поздно сводит с ума обладателя, если этот обладатель обыкновенный человек; только Змий способен долгое время выдерживать соседство с оной вещью. Он торопился…»

Фраза была оборвана, и Эллильсар понял — один из них допишет сегодня эту рукопись до конца. Те несколько дней, в течение которых он добирался до Зенхарда, принц — теперь уже Король — много думал. О том, что если из мира вдруг исчезнет Дьявол как олицетворение Зла, то, не исключено, не станет и Бога, который по своей воле стал олицетворением Добра, — ведь белое становится белым только тогда, когда существует черное. В противном случае пропадает само понятие белого… И еще думал о Тальрибе — странном спутнике своего немого учителя, существе, которое так и останется непонятым. Человек ли он? Демон? Или земное олицетворение Тха-Гаята, младшего брата Змия, о котором так мало сказано в Священной Книге Распятого? И что же написано на клинке, который подарил ему учитель в день совершеннолетия?

Видимо, последнюю фразу Эллильсар сказал вслух. Высокий человек с проседью в черных волосах протянул ему еще один лист.

«Тот, кто освободит».

Принц откинул со лба слипшуюся прядь и повернулся наконец лицом к тому, кого должен был сейчас убить. Надел шлем.

Два клинка рассекли холодный сонный воздух и столкнулись, звеня.

Где-то в серой вышине рассветного неба появилась черная точка и стала кружить над ними, ожидая исхода. Ворон в любом случае останется в выигрыше.

* * *

Это был способный ученик. Достойный своего учителя, своего мертвого учителя.

Эллильсар сидел, прислонившись окоченевшей спиной к парапету, и смотрел на тело седеющего человека: голова запрокинута, мертвые глаза торжествующе смотрят в печальное небо. Две руки раскинулись — так обычно падают в мягкую постель: «Хорошо-то как!»

Из ран медленно вытекала кровь, с жалостно-хлюпающим звуком выплескивалась на булыжник площадки. «Хорошо-то как!»

Ворон, все еще опасаясь подвоха, тихонько опустился на камни и прыжками подобрался к мертвому телу. Утро, которое намеревалось выдохнуть на мир очередную порцию жары, внезапно почернело, словно наступила ночь; потом вспыхнула ломаная ветка молнии и первые капли дождя стали падать на пересохшие камни.

«Какие-то они мутные. Словно кровь умирающего Бога».

Он скомкал в руке пергамент, отшвырнул его в сторону. Рывком снял с головы шлем и с каким-то мальчишечьим азартом перевернул его, подставляя падающей воде. «Я напьюсь допьяна твоей крови, мой Бог, ты умрешь, а я свечку поставлю. Вот так! Это небо свободнее станет. Порог перейдешь, ты — не вечен. И кровь твою стану глотать. Буду дерзко смотреть на церквей купола и смеяться по-детски, не веря глазам. Научусь не грешить, а греша — забывать, научусь создавать на земле чудеса! Ты умрешь — мы не станем чураться крестов, просто выметем пол и откроем окно. В мире стал ощущаться нездешний простор. Слышишь, Бог?.. Но тебе, о мертвец, все равно!»

Хотелось петь что-то небывалое, хотелось летать птицей; он плакал и пил, пил, пил эту холодную свежую воду, захлебываясь то ли от восторга, то ли от собственной смелости и свободы…

— Карр! — сказал ворон.

— Карр! — И, нахохлившись, клюнул мертвое тело.

Шлем внезапно выпал из рук, покатился, расплескивая содержимое.

Нынешний Король страны завороженно глядел на руку учителя с перстнем («Он смотрит, смотрит, смотрит, этот глаз, этот проклятый глаз!» — так, кажется, кричал умирающий отец?…»), перстнем, который никуда не желал исчезать. «От Бога не сбежать», — сказал бы мудрый Готарк Насу-Эльгад. Уж он-то знает. Но Глава Матери-Очистительницы сейчас находился далеко, в столице. Наверное, тоже смотрел в небо, может быть, раскрыв окно в спальне, хватал пересохшим языком первые капли небесной воды. Но отнюдь — что за чушь! — не крови Бога.

Эллильсар поднялся и снял с холодной руки учителя перстень. Надел на палец и стал спускаться вниз, проклиная небеса за тот миг, который он не забудет никогда — но никогда и не переживет снова. Будущее казалось страшной черной дырой, из которой уже не выбраться.

«Он питается нашей верой. Тогда, может быть, нужно перестать верить?..»

— Карр! — сказал за спиной ворон. — Карр!

И это могло быть «да», а могло быть «нет», но Король надеялся, что это все же «да».

Марина Наумова

Заложники

Едва выйдя из лесу, они остановились как по команде.

Резко.

Путников было трое: широкоплечий бородатый здоровяк, старик и подросток лет пятнадцати. С виду больше всего они напоминали бродяг, настолько убоги были их наряды. Хотя в селении в честь особого случая им выделили самые лучшие вещи, но «лучшее» не всегда означает «хорошее».

Относительно прилично выглядел только плечистый бородач: его фигуру (а стало быть, и одежду) почти полностью скрывал жесткий плащ бирюзового цвета из синтетической мелкой сетки, в давние времена использовавшейся для затягивания окон. Этот материал не выцветал, не линял, хорошо мылся и потому даже после долгого путешествия смотрелся нарядно. Но из-под яркого плаща выглядывали потрескавшиеся пластиковые калоши — доказательство безнадежной нищеты, пусть не бросающееся в глаза, но от этого не менее красноречивое, чем некогда черный, а теперь серовато-рыжеватый костюм старика или домотканая и штопанная много раз одежда подростка. Паренек и вовсе большую часть дороги прошел босиком и только на подходе к заветному месту достал из самодельного рюкзака босоножки. На загорелых ногах мальчишки коричневели царапины, а в длинной прямой челке застряло несколько сухих веточек. В его серых глазах, казавшихся огромными на худом, вытянутом лице, отражалась трава, отчего они отсвечивали зеленым, как и глаза старика. Внимательный наблюдатель без особого труда мог бы догадаться, что эти двое приходятся друг другу близкой родней.

Впрочем, гораздо сильней нищеты и даже прочней кровных уз всех троих сейчас объединяло другое — то, что заставило их прийти сюда и жадно всматриваться в раскинувшийся перед ними пейзаж.

Над полем ярко, как кусок пластмассы, голубело небо. От открывшейся за деревьями пестрой мозаики полевых цветов (желтое, красное, сиреневое и белое на зеленом фоне) рябило в глазах — тем контрастнее выделялось на фоне разнотравья круглое, словно начерченное гигантским циркулем, пятно в самом центре долины. В его середине чудовищными рельефнорваными зубьями возвышались серовато-коричневые скалы-близнецы, такие же чуждые до неуместности общему фону, как и круглая плешь осоки. Но вовсе не пятно и не скалы заставили путников замереть.

— Это здесь? — неровным от волнения голосом снова повторил подросток (в группе он шел последним).

— Здесь, — подтвердил бородач, недоверчиво глядя на скалы. Он и сам знал это место только с чужих слов.

— А где…

— Гихор, будь добр, придержи язык! Это место не любит лишней болтовни, — проговорил старик, и на плечо подростка легла жесткая и узловатая, огрубевшая от времени и работы рука.

— Г-хмм… — неловко то ли крякнул, то ли хмыкнул бородач, продолжая с несвойственной ему нерешительностью вглядываться в образованный осокой круг.

Словно в ответ на его взгляд по сизоватой осоке прошелестел слабенький ветерок и стих столь же внезапно, как и появился. Бородач вздрогнул и прикусил губу, шумно вдохнул, сделал несколько робких шагов и замер у самой границы странного круга.

Старик кивнул, угадывая не заданный вслух вопрос: «Да, мы действительно уже здесь».

— Ну что… идем? — осторожно, словно ступая в болотную зыбь, шагнул вперед бородатый здоровяк.

Земля под осокой была самой обычной — твердой. Здоровяк прошел метра полтора и снова остановился, обернувшись к спутникам. Старческая рука на миг судорожно сжала плечо Гихора; старик и подросток переглянулись и следом за бородачом переступили обозначенную растениями черту; затем сухие губы старика искривились в натянутой улыбке, и он тихо прошептал:

— Вот и все…

Храм, ради которого люди проделали долгий и нелегкий путь, возник внезапно. Не открылся, не выглянул из-за скал — именно возник вокруг: они некоторое время неторопливо брели по осоке, и в душах у старших с каждым шагом росла невольная тревога, заставляющая сжимать волю в кулак (Гихор был слишком молод, чтобы до конца понять, на что идет и чем рискует); никто не успел уловить тот миг, когда вместо сизовато-зеленых стеблей под ногами вдруг заблестели полированные каменные плиты, а свет солнца заменило сияние причудливых спиралевидных светильников, отражающихся в глянце черных мраморных стен. Была долина — стал Храм. И все.

От неожиданности подросток приоткрыл рот, бородач привычно отставил ногу назад, рефлекторно готовясь принять боевую стойку, а старик снова улыбнулся. Нервно. Чуть-чуть.

Теперь они находились в полукруглом зале с несколькими бассейнами, наполненными темной, почти черной, слабо мерцающей водой.

— Благодарим за то, что Ты принял нас! — торжественно, но чуть хрипловато (в горле у него пересохло) проговорил старик и встал на колени, глядя на голую черную стену впереди себя. Следом за ним порывисто опустился на пол Гихор, чуть замешкался, но последовал их примеру и бородач-здоровяк.

— Вы пришли… — гулкий как эхо голос, казалось, заструился сразу из всех стен. — Пусть говорит старший!

— Мы, нижайше кланяясь, просим… — Старик долго готовился к этому моменту, но от волнения оказался не в силах произнести вслух то, что тысячекратно повторял про себя.

— Заложника… — подсказал здоровяк, но тут же прикусил губу: отвечать было приказано не ему.

Старик с укоризной покосился на спутника и продолжил, слегка задыхаясь:

— Здесь те, кого община признала самым мудрым, самым сильным и самым чистым из достигших нужного возраста. Любой из нас готов остаться…

— Истинно готов?

Вода в бассейнах при каждом слове мерцала ярче — это заметил только бородач, благоговение которого перед Храмом Мироздания было все же чуть слабее воинских привычек.

— Конечно! — живо заметил старик. — Мы все готовы…

— Пусть каждый говорит за себя, Корлингорас. В твоей готовности сомнений нет.

— Да! — сдержанно, но твердо подтвердил бородач.

— Я готов! — почти одновременно с ним выпалил Гихор. Его глаза зачарованно и восторженно блестели: перед ним было чудо, он не мог сейчас думать ни о чем другом.

— А знаете ли вы, — загудели стены, пугая огоньки светильников, — что стать Заложником Мироздания означает отказ не только от своей жизни, но и от того, что побуждает вас хотеть пожертвовать ею? Вам придется отречься от всего, и однажды, когда придет ваш День, Заложника может попросить тот, кого вы сегодня считаете своим врагом, и обратить магию против ваших же близких и друзей.

На этот раз просители ответили не сразу.

Все трое слышали об этом принципе. Однако слышать — одно, а примерить его на себя — совсем иное. Говорящий с ними от имени Храма явно знал цель их прихода, как знал имя старика; и вопрос о враге наверняка был задан не случайно (с тем же успехом они могли явиться сюда, желая избавиться от затянувшегося неурожая, эпидемии, да мало ли чего еще). Но значило ли это, что их просто испытывают, или и впрямь заглянули в будущее? Здесь было о чем подумать. Хотя бы несколько секунд.

— Высшая справедливость не должна этого допустить! — наконец заявил бородач.

— У нашего врага не найдется друзей, искренне готовых пожертвовать собой ради него! — запальчиво выпалил Гихор. — Мерзавцам служат из корысти и страха!

При этих словах старик еле сдержал ироническую усмешку: если бы все было так просто! Конечно, прийти сюда исключительно ради благополучия человека, которого они так хотели уничтожить, согласился бы только сумасшедший. Но ведь такие встречаются в природе. Да и заплатить собой Мирозданию кто-то мог по принуждению, желая, чтобы правитель выпустил из тюрьмы брата, вернул из армии сына, дал волю дочери, насильно превращенной в девочку для развлечений. Мало ли…

— А что скажешь ты, Корлингорас? — прервал его мысли Голос.

Старик нахмурил брови. Он вдруг понял, что именно эти

ответы решают все.

— Высшая справедливость Мироздания шире нашего понимания, и ни один из ее приказов не может пойти на пользу злу, иначе мир был бы уже разрушен, — заговорил он, тщательно подбирая слова. — Если такое произойдет, значит, так и должно быть, хотя сейчас я безоговорочно считаю справедливыми именно нашу цель и наше дело.

И снова замерцала вода, задрожали светильники и тени заколыхались по полированному камню:

— Идите и ждите решения, кто из вас нужнее Храму и какого Заложника достойна ваша цель.

Голос исчез вместе со стенами Храма — только уродливые скалы щерились вокруг, и мягко, убаюкивающе качались сизо-зеленые волны осоки…

Они заночевали в лесу: непочтительно бы было расположиться вблизи Храма. Чтобы унять разбушевавшиеся чувства, долго собирали зелень, семена и коренья на ужин, к которому Корлингорас достал из сумки последний кусок хлеба. Сам он есть не стал: просто улегся у костра и принялся смотреть, как голодное пламя жрет ветки. Изредка с деревьев срывались подсохшие от близости осени листья, пролетали над пламенем и ярко вспыхивали, затянутые его жадными языками.

— Слушай, Тапра. — Гихор подполз на четвереньках к бородачу, поглощавшему из котелка похлебку (он один не потерял аппетита). — А чего Он задал этот вопрос?

— А кто его знает? — причмокнул, сделав большой глоток, бородач. — Может, решительность проверял.

— Понимание, — чуть слышно поправил его Корлингорас.

Старика переполняла непонятная, но кажущаяся ему самому мудрой, тоска.

С бархатистого фиолетово-черного неба смотрели крупные звезды.

— Да ну! — пожал плечами Тапра и тут же сменил тему: —…Кто будет хлеб? Никто? Последний раз спрашиваю, а то съем, и все…

— Ешь. Мне чего-то не хочется, — отозвался Гихор и приложил к губам фляжку с родниковой водой.

— Я не буду, — улыбнулся звездам старик.

— Так вот, — отправляя краюху в рот, продолжил Тапранон (полное имя здоровяка звучало так). — Зачем нам сейчас понимание? Кого выберут, того и так всему научат. Главное, чтобы человек от всей души был согласен. Я, например, когда беру пацанов в ученики, тоже сперва обязательно их попугаю: пусть не лезет кто ни попадя, что мне за радость возиться со слабаками? Знаем мы этот прием!

— Нет смысла гадать, завтра увидим… — устало возразил Корлингорас.

«А разве в моих словах больше смысла? — подумал вдруг он. — Наивно пытаться познать непознаваемое за пять минут. Глупо считать, что ты что-то знаешь только потому, что когда-то что-то слышал краем уха и не веришь в правильность ответов других. Иллюзии в серьезных вопросах всегда опасны, полузнание хуже невежества…»

— А правду говорят, что иногда даже Заложники не могут выполнить поручение? — пугливо озираясь, прошептал Гихор давно мучивший его вопрос.

— Правда. — Корлингорас приподнялся на локтях и посмотрел на внука. — Если жертва-замена оказывалась недостойной.

— Успокойся! — Тапранон слизал последнюю каплю со дна котелка. — Нас-то из целой общины выбрали, значит — чего-то стоим.

— …Кроме того, — уточнил старик, — даже худшие из Заложников способны задействовать высшие силы.

— Ага, — поддержал его Тапра. — Погоду могут поменять, туман наслать перед схваткой. Тоже колдовство нужное, так что, Гихор, уймись и поешь… Нет, прости, ты опоздал — есть уже нечего!

«Неужели вы не поняли? — не без тайного превосходства мысленно обратился он к спутникам. — Наверняка Храм выберет меня. Я выдержал не один десяток стычек, моего здоровья хватит на любую жертву. В старике силы — всего ничего, пацан — он и есть пацан…»

— Я вот что думаю… — после недолгой паузы произнес подросток и пошевелил ветки в костре. — Наверное, меня выберут. Молодым ведь учиться легче…

Старик только улыбнулся.

После этого все трое долго молчали, борясь с желанием попрощаться друг с другом навсегда.

Все могло случиться.

Магия дарения (она же — принцип Заложников) впервые была открыта еще во времена Первой Дотехнической цивилизации, если не раньше, но принесла очень мало пользы из-за отсутствия настоящих знаний. В той далекой древности люди заметили, что жертвоприношения порой «окупаются» — пусть порой неожиданным образом или не сразу. В жертву высшим силам приносили многое, часто (в понимании жертвующих) самое ценное: умирали на жертвенниках сами, убивали друзей, врагов, но делали это настолько стихийно и неосмысленно, что доказать достоверную связь между действием и результатом было почти невозможно. Чудеса вершились интуитивно, на ощупь, вслепую… Не удивительно, что, когда Техническая цивилизация предложила свои варианты решения проблем, Магия Дарения потеряла популярность. Это случилось прежде, чем люди успели осознать, изучить и, тем более, опробовать все ее скрытые возможности. Не связанные с чудом, но зато легко воспроизводимые технические устройства прочно и надежно заменили собой древние обычаи.

По утверждению мудрецов, это и сгубило предков: иллюзия всемогущества голого разума уничтожила лежащий в основе мироздания принцип всеобщего равновесия, на котором зиждились устойчивость любой природной экосистемы и баланс между абстрактными добром и злом. Прогрессу не было дела до гармонии, гомеостатические механизмы общей системы живого и неживого все чаще давали сбои; под агрессивной мелочностью прикладных проблем равновесность потерялась, и…

«А может, так и было нужно, чтоб люди получили шанс начать с нуля», — возражали другие, и сложно сказать, кто был прав.

Доподлинно известно одно: чудом уцелевшее после серии катастроф человечество начало по-новому узнавать себя, искать иные пути и в том числе вдруг снова наткнулось на принцип жертвоприношения. Обновленный и измененный, разумеется.

В общих чертах он сводился все к тому же равновесию: если, например, в таком-то городе от эпидемии суждено погибнуть десятерым, можно было сделать так, чтобы место случайных жертв заняли добровольцы. В точности так же (но уже безо всякой магии) во время голода некоторые отдавали свои пайки близким и позволяли им выжить. За свой счет. То есть общий баланс сохранялся, «уходил» фактор случайности: умирал тот, кто сам того хотел. Но даже это поначалу казалось достаточным, чтобы жертвоприношения приобрели популярность в заново складывающихся человеческих сообществах, тем более что внешние проявления магии выглядели порой весьма впечатляюще. Несколько самоубийств — и потух пожар, свернул в сторону смерч, стих ураган…

К тому же большинству людей, не склонных к альтруизму, было приятно осознавать, что погибнут не они.

К тому же самим добровольцам нравилось знать наверняка, что их жертва будет не напрасной.

Разве этого мало?

Впрочем, речь не всегда шла именно о смерти: мелкие чудеса подозрительно напоминали сделки купли-продажи, в которых своевременное жертвоприношение убирало лишние посреднические инстанции.

Со временем люди открыли более интересную закономерность, установив четкую зависимость между личной незаинтересованностью жертвы-добровольца и эффективностью результата: чем альтруистичнее оказывались мотивы, тем сильнее смещалось первоначальное соотношение «один к одному», а если проще — один человек мог заменять собой до десятка «случайных». Поэтому вместо слова «жертва» все чаще стали говорить «дар», а «принцип жертвоприношения», соответственно, получил название Магии Дарения.

Впрочем, на практике не все складывалось гладко. Например, далеко не всегда люди могли определить точный размер жертвы-дара, и тогда магия срабатывала наполовину. Настоящее понимание Магии Дарения давалось немногим, внутренние же ее механизмы так и остались безнадежно непроницаемым «черным ящиком» Лишь считанные единицы могли похвалиться тем, что могут гарантированно воздействовать на высшие силы или хотя бы подсказать другим добровольцам, что, как и когда нужно делать.

Именно они подали базирующуюся на малопонятном для большинства принципе «неравнодушного равнодушия» идею о Заложниках, обеспечивающую еще большую эффективность Дара, чем простое бескорыстие. Даже добровольцы-альтруисты все равно были в чем-то заинтересованы, иначе просто не стали бы предлагать свою жизнь. Человек, живший чужой болью как собственной, воспринимавший горе других людей сильнее своего, все равно не мог уберечься от предвзятости, а она тоже влияла на результат. Оказалось, что избавиться от «помех» возможно единственным способом — «поменяться очередью». Выглядело это так: например, во время той же эпидемии, при принесении Дара место готового умереть добровольца занимал другой человек, собиравшийся раньше пожертвовать собой, чтобы остановить ураган, а замененный становился Заложником и ждал, когда его призовут для спасения города от пожара или чего-либо еще, а жаждавший унять пожар, в свою очередь, делался Заложником, не зная заранее, за что именно ему придется отдать жизнь… И так — без конца.

А жизнь, как во все века и времена, была тяжела; бедствия и войны (пусть не такие разрушительные, как при Технической цивилизации) требовали крови, и снова и снова существование тех или иных групп людей хранило порой только чудо.

Чудо, для которого Заложников требовалось очень много. Новопризванные добровольцы едва успевали обучиться хоть чему-то. Но…

Магия может сделать возможным маловероятное, но не изменить саму суть событий.

Это тоже поняли единицы. Некоторые, конечно, замечали, что добровольцы, желающие помочь своей армии, став Заложниками, вскоре отдавали жизни во имя победы противника.

Поначалу на Заложников еще можно было давить. Опосредованно, но все же…

Долго так продолжаться не могло.

…И тогда возник Храм.

Собственно, Храм тоже был чудом, пожалованным людям в обмен на дар-жертву. Люди, решившиеся на нее, запретили упоминать свои имена, чтобы не ослабить чудо своей гордыней (позже анонимность Заложников стала традицией). Подробности этого жертвоприношения были таковы, что людям становилось не по себе даже от рассказов о нем. Постепенно то из-за смягчений, то из-за преувеличений стало сложно разобрать, что именно сделали с собой безымянные герои. Нечто очень страшное — и все.

Так или иначе, Храм стал реальностью, и любая община, любая группа людей-единомышленников или даже отдельный человек получили возможность обращаться туда с просьбой о чуде. О любом.

Но условия обмена Дарами для желающих его получить никуда не делись.

Но ради чужого злого дела никто особо не рвался жертвовать собой — здесь был частично прав Гихор (точнее, Рангихор, если называть его полным именем).

Но Мироздание стремилось к равновесию, а не к разрушению, и потому на чудеса накладывались неясные для непосвященных, но все же существенные ограничения — по-своему прав был и Тапранон.

Ну а если эффект от жертвоприношения вопреки всему оказывался неожиданным и добро (как это порой бывает) принималось кем-то за зло — винить следовало саму относительность этих понятий для разных людей. Так что во многом был прав и Корлингорас.

Все трое были правы. Теперь Храм решал, чья правота была важнее Мирозданию именно в этом случае.

Впрочем, с той же вероятностью он мог потребовать в Заложники всех троих.

…К утру их сморил сон, видимо, насланный — до того незаметно он подкрался. Сидели. То разговаривали, то молчали, и вдруг… проснулись.

Вдвоем.

Взглянули удивленно друг на друга (костер и лес куда-то подевались, вокруг ласково голубел луг осоки), потом разом обернулись и увидели, что со стороны скал в их сторону шагают две фигуры.

— Деда… — совсем по-детски тоненько пискнул Рангихор и часто-часто заморгал, чтобы удержать навернувшуюся было на глаза слезу.

Терять других порой страшнее, чем нырять в смертельно опасную неизвестность самому Корлингорас был ему не просто родственником — единственным близким человеком. Отца Гихора забрали в Город (по сути, в рабство) солдаты правителя, где тяжелая работа убила его меньше чем за два года. Мать от горя помешалась, бродила как тень по окрестным полям и лесам, пока не угодила в топь на болоте. Тетка, обремененная кучей детей, вовсе не жаждала заполучить в дом еще один голодный рот. Дед заменил Гихору всю семью.

Силач Тапранон, главный Страж сельской общины, недовольно поморщился (ему казалось обидным, что Храм призвал не его), но, поглядев на изменившегося в лице подростка, заговорил почти ласково:

— Паршиво тебе, да? Тогда постарайся, это… Как там оно?.. Чтобы твои чувства стали частью Дара. Можно ведь и так, говорят… Да и вообще: может, одного Заложника не хватит, и придется собирать Круг…

Гихор сглотнул и сфокусировал взгляд на идущих.

— А почему… — начал было он, но вопроса не закончил.

— Любой обратившийся в Храм уже становится Заложником, — прозвучал глубокий, низкий, приятный, но слишком ровный и лишенный каких-либо эмоций голос. — …С вами иду я.

— Вы? — так и впился взглядом в не слишком крепкую и стройную фигуру Заложника здоровяк тапра.

— Здравствуйте, — выдавил Гихор, неуверенно протягивая руку человеку в длинном белом плаще, лицо которого почти скрывал капюшон.

Протянутая для приветствия рука Заложника оказалась мягкой и нежной, почти женской, она выдавала человека, не привыкшего ни к черному труду, ни к оружию. Огромный бесцветный камень-солитер красовался на его безымянном пальце.

— А это кто? — закончил недозаданный вопрос Гихора Тапранон, переводя взгляд на второго человека, лицо которого пряталось под металлической маской.

— Называйте его так, как вам удобнее: жрец, помощник, исполнитель, палач… Страдание — ценная жертва, — так же спокойно, словно речь шла о чем-то. обыденном, пояснил Заложник и, не меняя тона, спросил: — Мне надо проверить определение Дара прямо здесь или лучше отправиться в ваше селение?

— Придется идти, — сдержанно произнес тапра (маска палача приковывала к себе его взгляд). — Может, пока мы шли, что-то изменилось… И вообще, нас послала община. Так что говорить — не одним нам…

— Политика?

Сказать, что Заложник поинтересовался, было бы преувеличением (Храм мог и не делиться с ним всем, что знал) — скорее Лишенный Имени просто уточнил. Со стороны это звучало так, будто он задал вопрос как бы между прочим, на всякий случай, хотя для определения Дара сущность просьбы имела почти определяющее значение.

— Да, — впервые отвел глаза в сторону бородатый силач.

Тапре показалось вдруг неприличным спокойно стоять рядом

с человеком, обязанным ни с того ни с сего страдать или умирать из-за чужих проблем. Даже понимание того, что и он сам уже вовлечен в потенциальный жертвенный круг, не сглаживало возникшую неловкость. И еще мельком зло подумалось: а может, они погорячились? Может, стоило последний раз рискнуть своими силами, положиться-таки на волю случая? Разве мало было желающих рискнуть? Риск — не приговор…

Эту мысль он стыдливо отогнал.

— Ради справедливости! — тотчас повернул по-своему тему Гихор, и совесть силача решила замолчать.

Шло время.

Шли ноги.

Шли мысли.

«Почему тебе не хочется идти? — спрашивал он (Заложник давно отучился думать о себе в первом лице). — Неужели ты до сих пор не отвык бояться своей судьбы? Тогда что ты делал в Храме столько лет? Учился забывать, истреблял свое «я», превращать себя в чистый лист бумаги?»

Спрашивал, отвечал, перебирал в памяти заученное и удивлялся, почему ему кажутся сухими и неживыми собственные слова… Нет, не собственные — он так долго слушал, напрягая мозг, лишь для того, чтобы уложить в нем преподаваемые в Храме знания, что отвык думать о чем-либо своем. Память услужливо подсовывала готовые словесные блоки, и теперь, чтобы сложить из них новую конструкцию, их приходилось сперва измельчать. Пока что это давалось Заложнику с большим трудом.

…Тропинка.

Дорога.

Пустошь-пожарище. Черная, лысая, грязная… Мертвая.

«Пустое… Боится тело, пока оно живо. Так и должно быть. Страх — тоже часть жертвы. Он нужен… Когда придет срок, он ляжет на жертвенник вместе с остальными чувствами, которым вздумается у тебя появиться… и не надо слишком интересоваться этими людьми, гадать, почему они морщатся или хмурятся. Мальчишка на последнем издыхании, но идет, стараясь не выдать усталости. Воина что-то раздражает. Почему?., не стоит портить Дар излишним сопереживанием. Достаточно и того, что сейчас смысл их жизни — смысл твоей смерти и что судьбы теперь связаны. Навек… На короткий век между знакомством и жертвоприношением».

Как пронзительно пахнет хвоей сосновый лес!..

Не надо наступать на муравьев. По возможности. Они ни при чем.

«Твой жребий труден, потому что ты знаешь, как определить размер и время Дара. Их — потому что это знание им не дано и они обязаны довериться тебе».

…Настоящая дорога. Через нее — бегом, по одному. Правильно, здесь уже далеко от Храма, может шастать кто угодно.

Прекрасная вещь — камыши.

Многовато тины в сапогах.

«Дела, связанные с политикой и властью, всегда жестоки, приходится выкупать грехи обеих сторон. Платить вдвойне».

Что это за птица поет в кустах? Незнакомый прекрасный голос.

Пустырь.

«Ты — это они. Они — это твое сегодня и завтра. Неловко сказано? Слова — шелуха… как и многое другое».

Привал.

Крюк по лесу: непролазный бурелом.

«Даже сапоги натирают… А как эти люди преодолели путь не пойми в чем?»

…Что может быть прекрасней золотистого утра, когда можно видеть форму пробившихся сквозь листву лучей!

Они шли молча до самой границы, будто забыли все слова или боялись их. Может, не все, лишь те, первые, необходимые для начала разговора, за которые зацепятся-потянутся и остальные…

На границе между дикой природой и Территорией Городов пойменный луг уродливо обрывал металлический барьер, сходящий на нет у реки. Казалось, будто огромный нож вошел лезвием в землю, да так и заржавел. На чью жизнь покушались? Городов? Лугов? И то и другое обрывалось под его металлом. Контраст между разделенными этим барьером мирами был разителен — если один жил дышащей вместе с ветром зеленью, менял краски, рожал, умирал и воскресал с каждой новой весной, то второй вечно оставался сырым и пустынным, лишь редкая машина патруля залетала на его подогнанные друг к другу железобетонные плиты, во время Технической цивилизации служившие площадкой для мелких космических челноков.

Не говоря ни слова, Тапранон свернул к реке — этот путь не проверялся властями с тех пор, как вода была признана «мертвой». Одно время радиация и скопившиеся токсины и впрямь убивали, но сила течения мало-помалу уволокла в море или пораспихивала по берегам всю грязь. Полностью? Специально это не проверял никто. Лишь уходящие к Храму были готовы рискнуть — и рисковали.

Путникам следовало остерегаться другого — главную опасность на Территории Городов таили в себе нежелательные встречи. Даже на обратном пути. Конечно, теоретически открыто выступать против Храма (или посягать на священное право каждого желающего обратиться туда) не смели даже власти, но… Суеверия часто отступают перед практицизмом. И нежелательный Заложник — это все же не Храм. Так, расходный материал для таинств Мироздания — не более… Да, смерть Заложника до обрядового жертвоприношения все равно Дар, но — Дар куда менее действенный. А ведь Заложника можно даже не убивать — перехватить и спрятать где-нибудь в глухом подвале, тогда и вовсе…

Кто их считал, не дошедших до места?

И такой вариант предусматривала судьба…

Они устроились в лодке, тотчас глубоко осевшей от веса четверых человек.

— Вечера ждать не будем? — не удержавшись, спросил Гихор, глянув на белесовато-серую муть воды.

Небо было почти такого же цвета.

— До вечера недалеко, а окраины безопасней. Ночью легче пройти посты у крайнего Города, — нехотя пояснил тапранон, засучивая рукава и садясь на весла.

— Я помогу, — сел ко второй паре весел Заложник.

— Не стоит. — Силач бросил почти укоризненный взгляд на его изнеженные руки. — Поберегите силы для дела!

— Если ради его выполнения я должен попасть в некое место, то в поручение входит и путь туда, — без каких-либо интонаций проговорил тот, и весла вошли в мутную воду.

«Зачем ты это говоришь?» — упрекнул он себя.

Ему надоело молчать. Маленький промежуток отпущенного ему времени все равно был дразняще похож на полузабытую нормальную жизнь, которая манила исподтишка, но почти неодолимо, как манит бутылка «завязавшего» пьянчугу: «На, попробуй хоть глоточек, самый крошечный, самый последний… Ну хоть поболтай… Зачем травиться собственными мыслями, задохшимися в замкнутом пространстве? Ну что же ты? Ну?..»

Рукоятки весел оказались шершавыми.

— А ты не очень-то разговорчив… — заметил здоровяк. — Так полагается?

Хотя Территория Городов была сейчас для Тапранона враждебной, он все равно чувствовал себя здесь уютней, чем на подступах к Храму. В любом случае, здешние жестокие правила игры были ему хорошо знакомы и понятны.

— Нет, — чуть запоздало откликнулся Заложник.

Он блаженствовал. Даже неудобное дерево в руках и запах гнильцы казались ему приятными.

«Неужели ты продолжаешь любить вещественный мир, от которого отрекся?» — упрекнул он себя, но тут же нашел оправдание: «Это увеличит жертву…»

— М-мда. — неразборчиво промычал Тапра, не зная, что сказать для поддержания разговора. Запас жизненной энергии (как и аппетит) был в нем слишком велик, чтобы спокойно мириться с затянувшимся молчанием, но никто не удосужился ему ответить, а хвалиться же своими былыми победами или поучать Гихора при Заложнике он пока стеснялся. Беседы так и не вышло.

Несколько часов ничего не происходило, менялось разве что настроение.

Грести почти не требовалось — течение само тянуло лодку. Зато монотонность закованных в бетон берегов постепенно начала давить на психику. Время от времени то Тапре, то Гихору казалось, будто лодка стоит на месте, — столь неизменным было все вокруг. Небо, затянувшееся серым полотном сплошных облаков, и то, казалось, участвовало в заговоре тягучего однообразия.

…Не всем дано различать оттенки запахов…

Зато на фоне обрыдлой одинаковости все на удивление рано засекли и распознали зазвучавший где-то очень далеко впереди гул моторов.

— Патруль! — выпалил Гихор, приподнимая и расправляя плечи.

— Гадство!.. Они не должны… — шепотом, словно опасаясь, что в далекой машине патруля смогут услышать голоса с реки, буркнул Тапранон. — Я не понял!

В его тоне сквозила обида, чем-то похожая на детскую, возникающую от нежелания верить в неприятные реалии: «Я этого не хочу, значит, так не может и не должно быть!» — «Патруль обычно никогда не подъезжает к реке, из лодки здесь быстро не выскочить, и до ночи далеко, и тумана нет… Как же так?!!»

— Может, свернут? — еще тише, чем Тапра, прошептал Гихор.

Словно насмехаясь над его надеждой, звук мотора стал громче, и завесу меленького дождя разорвали наглые глаза фар.

— Что за черт? — уже сердито повторил Тапранон, нагибаясь за кремниевым самодельным ружьишком и проверяя привязанный к поясу нож.

Едва убедившись в реальности угрозы, он готовился продать свою жизнь подороже. Ну сколько там, в патруле, может быть людей? Трое? Четверо?

Вряд ли больше… Если проверка случайная.

А если среди своих нашлись длинные языки?

В первом случае Тапра почти не сомневался в победе: он выползет на берег и покажет все, на что способен. Его умения позволят надолго задержать патруль, лодка успеет уйти, а там и вечер не за горами, ну а уж ночью река сама пронесет ее мимо постов. Лет двадцать назад, когда в машинах еще стояло радио, дело не выгорело бы, но приемники-передатчики давно повывелись. На всей Территории Городов досасывала последние остатки аккумуляторного электричества одна-единственная телерадиовышка, и радиус ее действия неуклонно сокращался с каждым годом.

— Гихор — на весла! — деловито приказал Тапра, приподнимаясь для прыжка.

Неожиданно круги фар раздвоились, и не одна — минимум две — машины замерли в нескольких метрах от берега, выплевывая на бетон черные человеческие силуэты, которые тут же выпрямлялись и выставляли вперед разнокалиберные дула.

Один, два, пять… После восьми Тапранон считать перестал.

Даже просто выиграть время — и то было проблематично.

— Ну…

«…держитесь!» — хотел, но не успел сказать он вместо прощания, когда с берега зазвучали голоса.

— Здесь?

— Нет, почудилось!..

— Должна быть лодка!

«Они знают!!!» — по коже Тапры словно прокатилась обжигающе холодная волна, и суденышко качнулось, он забыл о центровке.

— Не вижу!

Натренированное зрение воина позволяло ему различать, пусть смутно, лица патрульных.

— Они здесь! — визгливо и тонко пропищало из машины, и Тапранон почувствовал смесь облегчения (все-таки предательства не было!) и отвращения — в патрульной машине находился выродок-«слепыш».

Некогда таких мутантов уничтожали сразу после рождения. Из гуманности, не надеясь, что те выживут. Для поддержания существования «слепышей» и впрямь приходилось прилагать немало усилий. Они рождались лишенными не только зрения, но и конечностей, могли умереть от несвежей еды, от малейшего сквозняка, от резкого перепада температуры — градусов в десять — и вообще были безнадежно беспомощны. Но именно их невероятная (и во многом вредная) чувствительность ко всему переходила в принципиально новое качество, достигая уровня, очень близкого к телепатии. В честь ее и нянчились с этими уродцами. Как с ценнейшими техническими приборами, необходимыми для контроля над недовольным населением.

— Да нет тут никого! — сплюнул один из патрульных (по его одежде и манере держаться Тапра распознал командира одной из групп).

Сгусток слюны мерзкой медузкой закачался на мелких волнах.

Тапранон ошеломленно заморгал. Патрульные не могли не видеть лодку, находившуюся чуть дальше расстояния плевка! Тем не менее их взгляды бороздили водную зябь, не замечая ничего. В упор.

— Ложная тревога, — опустил дуло короткоствольного автомата (надо же — какая экзотика!) командир.

— Они тут! — противно проскрипел мутант и заткнулся, чтобы растерянно и коротко взвизгнуть через пару секунд: —…Исчезли!

— Что, глюки пошли?

— Брось, уходим…

— Это у него первая промашка…

Затопали…

Вонюче дыша бензином, машины развернулись тупыми бортами и ринулись в сгущающиеся сумерки.

— Прям мистика… — завороженно проводил их взглядом Тапранон.

— Э! — уже совсем неопределенно мыкнул съежившийся на лавке Гихор. — А?

Вздох, похожий на стон, послужил ответом. Заложник зажимал руку краем белого плаща, по которому быстро расплывалось красное пятно.

На дне лодки валялся отрубленный мизинец…

«…Боль замедляет время и в то же время не дает его чувствовать… Хорошо еще, что кровь остановилась…. А ведь до конца дороги — не дела даже — еще так далеко…

Стоп! Нельзя жалеть о принесенной жертве. Нельзя! Так можно повернуть действие Магии вспять, подозвать охотников назад…»

«Дарю эту свою боль, дарю без сожаления!»

Кажется, он произнес это вслух: люди-просители обернулись в его сторону, но ничего не сказали.

Темнота вокруг становилась все гуще. Пока Заложник боролся с болью, прислушиваясь ко всем ее пульсациям и затуханиям, ночь вступила в свои права. Похолодало. Замелькали огни пригородных постов, сменились желтыми прямоугольниками окон. Затем и город остался позади.

К утру выбрались в руины — каменную пародию на лес. Прикопали лодку щебнем в ближайшем подвале и пошли дальше.

После инцидента с патрулем Гихор старался держаться от Заложника на почтительном расстоянии, хотя и бросал на него жадные от любопытства взгляды. Слышать о магии и видеть ее действие воочию — не одно и то же.

Сторонился Лишенного Имени и тапранон, но по другой причине — ему было стыдно за недоверие.

Постепенно руины измельчились до отдельных кладок, затем и вовсе закончились, запестрел обломками камней пустырь, сменился тощей пашней и вывел к поселку.

Издали завидев гостей, из хибарок повысыпали люди, будто ожил потревоженный муравейник: все засуетились, затолкались, выбирая между любопытством и боязнью попасться Заложнику на глаза. У многих страх победил. Когда молчаливая четверка подошла ближе к селению, часть толпы втянулась обратно в дома, зато другая, немногочисленная, группа, выдвинулась вперед и поползла навстречу.

— Вернулись! — почти радостно распростер навстречу руки подвижный старичок с регалиями старейшины. — Здравствуйте! Приветствую вас! — Последняя реплика была адресована Заложнику и его спутнику. — А кто остался? Ах, да…

Он говорил еще долго, не давая никому вставить ни слова, такова была его манера. Тем временем Заложник незаметно изучал собравшихся.

Бедность одежды, отсутствие обуви и почти болезненная худоба большинства жителей общины не удивляли его: не от хорошей жизни обращаются люди в Храм. Хибарки, строительный материал которых, судя по всему, был набран в старых руинах, произвели двойственное впечатление: Лишенный Имени уже забыл, в каких домах обитают обычные люди, и теперь вспоминал тот, который звал некогда родным. Маленький домик, в котором было тесно, но тепло. Эти были крупней, но в то же время выглядели более жалкими. Что может быть странней шалаша из блочных плит?

— Меня зовут Норкрион, — обращаясь к нему, представился старейшина. — Это — Рианальт, хозяин дома, в котором вы расположитесь до… до… Ну, понятно! А это — Тейчан, которая возьмет на себя роль хозяйки…

Рианальт даже Заложнику показался каким-то чудаковатым. Замызганный, невысокий и длиннолицый, худой, немного сутулый, с длинными патлами светлых прямых волос, забывших о расческе, с шальным, блуждающим, но вместе с тем неглупым взглядом. Что-то в манере Норкриона говорило о том, что он больше привык держаться особняком и неуютно чувствовал себя среди людей. Черты девушки были почти красивыми, разве что несколько тяжеловатыми, ее портило напряженное выражение лица. На первый взгляд она показалась Заложнику совсем юной, но взглянув на нее второй раз, Лишенный Имени понял, что впечатление обманчиво. Скорбная морщинка у глаз и притаившаяся в их черноте усталость выдавали, что Тейчан успела столкнуться в жизни с горем.

— Кроме того, к вашим услугам всегда будут… хм… ваши спутники. Их, надо полагать, представлять не стоит?

— Стоит. Мы не беседовали в пути, — неожиданно для самого себя произнес Заложник.

— Да? — на миг на сухощавом бронзово-смуглом лице Норкриона углубились морщинки. — Хорошо. Это Тапранон, воин и учитель воинов, а это — Рангихор… Пойдемте сразу в дом: не стоит слишком волновать общину.

Заложник кивнул. Он был обязан знать, что его появление вызовет больше суеверного страха, чем благодарности.

— Да, кстати, а как зовут вас и вашего спутника? — поинтересовался старейшина.

— У меня нет имени. Такова традиция — я оставил его в прежней жизни. Если вас это смущает, вы можете называть меня именем человека, ушедшего вместо меня в Храм. Разумеется, если ваши обычаи тому не противоречат.

— Лучше сокращенным вариантом. Линго, — неожиданно предложил Рианальт. — Имя то же самое, но — не то. Не он.

— Пусть так, — с виду равнодушно согласился Заложник.

Какой пустяк — имя. Но его наличие уравнивает с обычными людьми. «Попробуй последний глоточек…»

— А вашего спутника?

— Его не существует, — сообщил уже на ходу Линго.

Теперь его звали так.

— А…

— Но ему нужна будет отдельная комната. Лучше — сарай.

(«Это — жрец», — шепнул старейшине Гихор. «Это — палач», — тихо сообщил Тапранон.)

— Надо — значит, найдется, — пожал плечами Рианальт, хозяин дома, и с трудом сдержался, чтобы не спросить — зачем.

«С именем приходит «Я», — тихо сказал дощатому потолку Линго.

Норкрион сообщил ему суть поручения, едва только они вошли в стоявший чуть на отшибе дом с голубятней (настоящий, как ни странно; его внешние стены, как и требовалось, были сложены из кирпичей, а внутренние — оббиты аккуратно отшлифованными досками), но Заложника больше донимали сейчас мысли, касающиеся его самого.

Поручение состояло в том, чтобы убить Правителя.

Линго хотелось получить хоть каплю удовольствия от последнего глотка существования. Пусть даже жертва из-за этого покажется тяжелей. Каплю, не больше. Несколько минут ничего не значат. Несколько минут из нескольких оставшихся часов или пары дней значат очень много.

— А вы уверены, что жаждете именно этого? — спросил он. Они были уверены. На все сто.

Отдых после дороги продлился меньше двух часов.

— Жизнь одного человека — песчинка в пустыне мироздания.

— Сумасшедший мерзавец при власти — не песчинка!

Линго не должен был устраивать дискуссию по поводу поручения, но имел право на это.

— Тихо. Гихор! — В комнате присутствовали все пятеро, чьи имена Линго знал. На подростка шикнул Норкрион. — Линго, простите его несдержанность…

— Мне все равно.

С чердака доносилось металлическое позвякивание — палач обживался.

— И он, по сути, прав. — Глаза старейшины тоскливо блестели. — Когда-то Правитель Пермангир, которого мы так хотим уничтожить любой ценой, был просто жесток. Жесток, подл, но нормален. Человек в здравом уме все же позволил бы выживать другим. Во всяком случае, поначалу он знал, чего хотел. Мы и тогда его ненавидели за нереальную плату, которую его чиновники драли за любой необходимый предмет, за запрет иметь ткацкие станки, из-за которого нам приходится отдавать половину урожая, за увод людей на принудительную службу в Городах, но все же он знал меру, и даже худшее можно было понять. Не было убийств для развлечения, Территория охранялась от внешних врагов…

— Сейчас — нет?

— Эх! И да, и нет. Внешне все на месте, но когда неизвестно, кто хуже — свои или чужие, о какой нормальной защите может идти речь? Солдат забивают насмерть за малейшую провинность, взамен их вербовщики уводят почти всю молодежь. — Норкрион хлопнул Гихора по плечу. — Вот таких, как он… Только патрули кормятся нормально. Но туда отбирают особых. Людоедов, получающих наслаждение от кровавой работы.

— Так было. Так будет. — К равнодушию тона Линго примешивалась скука.

Поручение и впрямь казалось ему банальным до тоски.

По сути.

Заложникам не дано право выбирать. Но — обидно умереть вот так.

— Природа человека — единственное, что нельзя изменить чудом…

— Да он просто струсил! — вдруг сорвалась с места девушка. — Он… Он ищет отговорки!

— Тише, Тейчан! Простите ее, пожалуйста…

— Нельзя изменить чудом, но человек при желании может сделать это с собой сам, — словно не слыша ее, продолжил фразу Линго. — А от своего долга я отказаться не могу. Я и есть — долг. Если я откажусь от поручения, меня ждет нечто худшее, чем смерть, — НЕСУЩЕСТВОВАНИЕ. Я просто хочу убедиться в том, правильно ли вы ставите вопрос.

— Вы что, думаете, что наше решение было опрометчивым? — надулся Тапранон.

Девушка отошла к окну. Плечи ее неспокойно вздымались. Она не отстранилась в тень, тень словно сама скрыла ее, позволяя привести чувства в порядок. Ночь — уже третья, проведенная Линго за пределами Храма, — синеватым отсветом гасила вспыхнувший на щеках Тейчан румянец возмущения.

Разговор явно был не последним.

— У нее есть свои причины злиться, — заметил Рианальт.

— И потому я хочу быть уверен, что именно смерть Правителя является единственным выходом. Что она и является целью, а не средством достижения чего-то другого. Без этого сложно установить, каким должен быть Дар. Смерть того человека, как таковая, — или нормальная жизнь вашей общины.

— Без первого второе немыслимо — мы просчитали все варианты…

— …Тейчан осталась одинокой, и…

— …Убить одного человека проще, чем устроить большой переворот, на последнее для жертвоприношения может не хватить нас всех, как нам не сделать этого без магии…

— …Да эта сволочь другого не заслуживает!

Почему-то Линго казалось, что они говорят все сразу, и каждый — о своем. В его восприятии голоса всех собравшихся и мрачное молчание девушки сливались в единый комок. Даже не клубок — они были похожи на рваные нитки. И выделялись слова о Тейчан, выпадали из него, но даже за ними сквозило то, что придавало ниткам-чувствам-мыслям общий цвет, — ненависть.

За ярким пятном легко теряется богатство прочих полутонов.

— Десять заповедей возникли еще во времена Первой цивилизации. — Линго продолжал говорить, хотя сильно подозревал, что сейчас его просто не услышат. — Все нарушающее их только усугубляет общую тьму. Переставляя зло с места на место, мы не можем превратить его в добро.

— Даже если цель убийства — спасти другие жизни?! Много жизней?

Рианальт услышал. Кажется. Неизвестно насколько. Но что это давало сейчас?

— У Мироздания есть цели более высокие, чем цели человека. Мы призваны выполнять поручения людей и в первую очередь по мере сил стараемся достичь именно их. Сохранять равновесие — мало, надо стремиться его упрочить. Но это дано живущим — не нам. Поняв свое настоящее желание, вы могли бы этому помочь.

Почему-то Линго показалось, что он ведет этот спор уже не в первый раз. Может, когда-то давно кто-то в точности так же пытался убеждать его самого? Вспомнить бы — удалось ли это или новые взгляды возникли позже, в Храме…

— Мы знаем, чего хотим, Заложник! — обращение Норкриона (подчеркнуто не по временному имени) прозвучало не просто жестко — жестоко.

— Согласен. Я должен был высказаться проще, — покорно склонил голову Линго. — Тем, что живущие люди обычно именуют своими целями, убеждениями и идеями, можно оправдать вообще все, потому оправдания и недействительны перед высшими силами. Намерения и пути изменчивы, истинная цель — одна. Потому и желания, противоречащие Заповедям, требуют гораздо большей платы…

— Вы говорите о Широком Круге? — почти перебил его осененный страшной догадкой Норкрион.

Линго кивнул, и в наступившей тишине стало слышно треск фитиля свечи.

Одно дело знать теоретически, что Заложник может потребовать у всех обратившихся в Храм разделить его жертву. Другое — услышать приговор от него самого. Слишком редко Широкий Круг объявляли на практике.

Громко звякнуло что-то наверху. Еще громче лязгнуло самодельное ожерелье Тейчан — молодая женщина с отвращением сдернула украшение и ожесточенно швырнула его, не глядя, в угол, словно в нем таилось проклятие, и она развернулась лицом ко всем остальным.

— Широкий Круг… — глухим эхом повторил Тапранон.

Перед его глазами почему-то возник валяющийся на дне лодки мизинец.

— Широкий Круг, — словно прощупывая языком страшные слова, шевельнул губами Норкрион. — …Такова цена?

— При этом поручении — да, — подтвердил Линго.

Если бы он не отучился ругаться, он бы сейчас выругался. Неужели они в самом деле не понимали до конца, на что идут? Их реакция удивила его. Но еще сильней — собственная: Линго их было почти жаль.

— Может, хватит разговоров на сегодня?

Его предложение восприняли как приказ.

«Но ведь я же хотел сказать не это!»

Он в самом деле просто не успел сказать всего, что хотел. Объяснив цену убийства Правителя, Линго собирался остановиться на том, что благо общины, вероятно, потребует гораздо меньшей жертвы. Проблема, единственным средством избавления от которой эти люди считали если не убийство, то переворот, могла иметь и какое-либо третье решение, просто не пришедшее им на ум.

Теперь Линго надеялся, что Широкий Круг напугает их достаточно сильно, чтобы они сами захотели выслушать другие варианты. Но пока новость была слишком ярка, стоило дать им время ее переварить и лишь потом продолжить объяснение.

И так ведь все просто: сознают люди это или нет — все они в некотором смысле заложники Мироздания.

Призванный Заложник— только инструмент, не более…

Ему удалось поспать около часа.

— Вы спите, Линго?…Спите? — тихо позвал его вернувшийся с улицы Норкрион.

Линго узнал старейшину по голосу, не открывая глаз, и, ни слова не говоря, сел в кровати.

— Я слушаю.

— Можно спросить?

— Спрашивайте.

Старичишка огляделся по сторонам, видно, проверяя, не подслушивает ли кто, а потом, довольно живо для его возраста, пересек комнату и пододвинул табурет к кровати.: Глаза его неспокойно зыркали (не так, как у Рианальта), а в целом взгляд казался каким-то виноватым.

— Я это… — потупился он, поняв, что Линго разглядывает его, — Послал людей…

— Вы о чем? — С легкой грустью Заложник осознал, что ему снова вряд ли дадут шанс растолковать свою мысль: Норкри-она сейчас заботило (и крайне сильно) нечто совсем иное.

— Это не недоверие к Храму, Боже упаси! — сбивчиво и быстро-быстро зашептал старейшина. — Я не мог быть уверен на сто процентов, что к нему удастся добраться, вот и решил… Они в столице — мои люди. И не только из нашей общины — всюду одна и та же беда… Тапранон бы расстроился, узнав об этом, а вам необходимо быть в курсе… я так понимаю. Скажите — это ведь почти одно и то же поручение: уничтожить Пермангира или прикрыть тех, кто сделает это своими руками?

— Не очень «почти». — Линго не смог скрыть свое оживление. — Защита — не убийство.

— Но вы… можете? — с надеждой заглянул ему в глаза Нор-крион. — Вы можете сделать так, чтобы они смогли добраться до него незамеченными?

«Да!» — хотел сказать Линго, чувствуя, что с его души снимается неприятный груз, но удержался. Он не мог сейчас утверждать это наверняка и не имел права вводить в заблуждение просителей.

— Возможно, — произнес он вслух.

— У вас в самом деле есть на это право? — нетерпеливо и радостно переспросил Норкрион.

— Да.

— И для этого не нужен Широкий Круг?

— Не нужен. — Линго даже слегка улыбнулся. Жаль, конечно, что его пребывание здесь оказалось таким коротким, но все же этот вариант — лучше. Несравнимо.

— Сделайте это! — жадно схватил его за рукав старейшина. —.. Что для этого надо?

— Погодите…

Линго положил на колени перевязанную руку и уставился на камень в перстне. Жертва «замены» была самой простой. Жизнь за жизнь, плюс поправка на усиление… Минус: предполагаемые обстоятельства возможной гибели тех, от кого надо отвести беду. Если им было суждено не погибнуть на месте, а попасться в лапы патруля, откупиться легкой смертью не удастся. Только разве это имеет значение? В любом случае надо перебрать в уме ограниченное количество вариантов, а когда будет назван правильный, камень даст знак.

Под блестящими гранями не вспыхнуло ни искорки.

— Ну? — нетерпеливо вытянул вперед шею старейшина.

— Он должен засветиться, — указал на камень Линго.

Трех, четырех, пяти вариантов не хватило. И десяти. И больше.

Камень молчал, хотя теоретически должен был уже дать ответ.

После напряженного получасового молчания Линго устало покачал головой.

— Когда они ушли?

— Сразу после Тапранона. Вечером.

— Около четырех дней назад… — задумчиво подытожил Заложник.

— Пяти, — уточнил старейшина. — Так как, вы можете? Похоже, он уже догадывался об ответе, в нотки надежды вкрался привкус отчаяния.

— Боюсь, что нет, — сказал Линго, продолжая глядеть на камень уже просто так. Обрубок мизинца под повязкой почему-то зачесался и заныл. — Подозреваю, что с этим мы опоздали.

— Нет!!! — скривилось лицо старичка. — Простите… Да что же… Он раздосадованно махнул рукой и выбежал из комнаты.

Останавливать его Линго не стал.

— Я буду молиться за них, — только и сказал он закрывшейся двери.

— Да вот, и мне тоже показалось, что он просто не хочет… — увидев появившегося на пороге Линго, Тапранон резко смолк, а Тейчан, слушавшая его, вздрогнула и уронила на землю ведро. Пустое.

Линго вяло улыбнулся. Его лицо снова скрывал капюшон, и возникшего под ним выражения видеть они не могли. Наивные люди… Его желание не играло никакой роди.

— Доброе утро!

Утро еще только начиналось, от большинства хибар и домиков так и веяло дремотой. Возможно, только они трое не спали в такую рань.

Удивительное время суток — утро. Словно вокруг нет ни запустения, ни нищеты: взгляд притягивает роса на примятой траве и не позволяет оторвать взгляд, а отражения в ней слишком мелки. И Тейчан в бесформенном платье-балахоне, и Тапра-нон без плаща, в какой-то дерюге, выглядят частью утреннего пейзажа, будто не жжет их изнутри огненная злость и не о желании убить говорили они только что между собой. Утро…

Линго не стал им мешать: прошел мимо и сел на скамейку, выпиленную из огромного пня. Между домами открывался вид на холмы и пашню.

«А не совершаешь ли и ты подобную же ошибку? — привычно спросил он себя. — Яркие пятна коварны, а все эти люди — очень разные. Они могут не услышать, когда в толпе мешают друг другу, но, скорей всего, смогут поодиночке, если ты сумеешь подобрать нужные слова…»

Их можно было подобрать: хватило бы времени.

Даже сидя спиной к обитателям общины, Линго вдруг почувствовал, что Тапранон куда-то ушел, зато Тейчан смотрит сейчас прямо на него. Очень внимательно смотрит.

…Еще вчера ей показалось, что она узнала этот голос, но волнение не позволило вслушаться в него и убедиться наверняка. А потом помешали его слова, слишком похожие на оболочку трусости.

Бред! Заложники не умеют бояться. Говорят, их специально этому учат. Или, может, им не повезло и Линго — какой-то не такой?

Тейчан очень хотелось увидеть его лицо.

Неподвижная фигура…Он или не он? А еще говорят, что в Храме человек забывает все. Значит, даже если…

Зря Норкрион запретил ей пойти к Храму. Тейчан слышала от стариков, что тот не раз выбирал в залог красоту. Хотя там догадались бы, что ни собственная красота, ни сама жизнь Тейчан давно не нужны. Сгорело. Да и грязи теперь на них…

Сейчас есть вероятность, что и она войдет в Широкий Круг. Отлично. Вот только неприятное подозрение тихо грызет изнутри: случайно ли Норкрион приставил ее хозяйкой дома к Заложнику, как не раз отдавал болтливым чиновникам из Города за обрывки информации? Не были ли ее внешность, ее тело тайным ненавязчивым подарком этому человеку?

…А мог ли он быть тем, другим?

Тейчан подобрала ведро и зажмурилась, вспоминая увиденный уже однажды обряд. Тогда был нужен колодец со здоровой, чистой водой. Жертва за него считалась малой, но все равно немногие отважились увидеть своими глазами, как в горло Заложника входит жертвенный нож. Она глядела, думая об другом человеке, ушедшем в Храм: Тейчан считала себя обязанной представить себе его дальнейшую судьбу. Ужаснуться до глубины души, до обмирания, но — узнать. Тогда ее еще поразило, что, несмотря на всю кошмарность сцены, в смерти Заложника, временное имя которого совпало с именем того, кого она любила, ощущалось что-то светлое и почти прекрасное. Казалось, он радовался тому, что его ждет.

Этот — не радовался.

У него было другое имя, но похожий голос. Тейчан очень хотелось увидеть его лицо… Им вроде не запрещено его показывать. Они сами не хотят.

Повинуясь внезапному порыву, Тейчан снова опустила ведро на траву, легкой неслышной походкой подошла к белой фигуре и воровато протянула руку вперед…

— Зачем? — В вопросе Линго не прозвучало ни обиды, ни удивления.

— Простите! — отпрянула женщина.

На нее смотрел незнакомый человек: дочерна смуглый, с чертами явно другого племени; лишь в лучистом печальном взгляде почудилось что-то знакомое.

— Вы могли просто попросить, — внимательно посмотрел на нее Линго.

— Я обозналась… Простите, но ваш голос… Я не хотела!.. Вот и повод начать с ней разговор. Но лучше — не сейчас.

Когда знаешь причины, проще подобрать слова. Слова-ключи. Ключи, которые лучше не брать в руки, не зная заранее, что таится за дверью, которую хочется отпереть.

«У нее красивая спина…»

— Это произошло вчера. — Норкрион снова сидел в его (его?) комнате. — Вы были правы.

Он постарел за ночь. Вряд ли только из-за одной этой потери.

— И все-таки постарайтесь задуматься — может, существует еще один путь?

— Да все уже давно перебрано! Чего уж!!! — безнадежно покачал головой старейшина. — Лучше скажите… а сколько надо людей в Широкий Круг?

— Пока не знаю. В некотором роде все принимавшие решение обратиться с просьбой к Храму уже входят в него.

— И все должны умереть?

— Вы боитесь?

Линго догадывался, что это не так, но хотел услышать это от самого Норкриона.

Старейшина не боялся. Власти давно уже вынесли ему смертный приговор, в котором, правда, стояло другое имя. И даже не один. Мало кто знал, что несколько давно разыскиваемых и словно в воду канувших государственных преступников на самом деле являлись одним и тем же человеком. Хотя большинство жителей селения вполне разделяло его убеждения, из всей общины лишь Корлингорас, ныне ушедший в Храм, и Тейчан, не раз выполнявшая деликатные поручения, знали, что те «особо опасные» и мирный старейшина — одно и то же лицо. Молчать было безопасней.

Еще знал об этом незаконный сын Норкриона. Тот, который попался вчера в Городе.

Государственного преступника, отличившегося совсем недавно, патруль искал поочередно то в мертвых землях, то в Дальнем загородье, то в Диком краю, то на Великой пустоши. Так определяли в Центральном Городе его местообитание, и это позволяло Норкриону нагло жить в дне пешей ходьбы от столицы и занимать выборный пост.

Селение числилось ни плохим, ни хорошим, в меру лояльным (Норкрион умел вовремя обезвреживать потенциальных предателей), в целом весьма неприметным. Вся община по мере сил старалась поддерживать свою неинтересность. Даже те, кто отмежевывался от каких-либо общих политических дел.

Порой здесь ночевали нелегалы. В доме чудака Рианальта. Он умел быть очень незаметным хозяином и никогда не надоедал гостям, так что те, отдохнув и переодевшись, отправлялись в путь, часто не зная даже названия места, в котором ночевали.

Тихий сложился здесь омуток. Как раз из тех, в которых может водиться что угодно… вроде таких старейшин.

«Вы боитесь?»

— Да что — я… — после долгой паузы наконец поморщился Норкрион. — Мне-то что так, что этак жить не слишком долго. Я о других думаю. Гихора общий сход назвал, я был против… Пацан он еще…Да, а люди, которые выбирали посланников, тоже участвуют?

— Возможно.

— А конкретнее нельзя?

— Обязательно умереть должен только я. При подобном поручении. Уж такова ваша просьба… — Линго так и не надел капюшон, сброшенный рукой тейчан, что позволяло старейшине видеть его густые сдвинутые брови. — Во второй очереди, если это потребуется, — те, кто приходил в Храм. В третью — те, кто тем или иным образом участвует сейчас в подготовке к Дару. Остальные…

Он не закончил, просто неопределенно махнул рукой.

Его ответ Норкриону явно не нравился.

— Непонятно это все…

— Непонятно, — согласился Линго, — и неприятно. Поверьте, я это понимаю. Потому и спрашивал вас: действительно ли вы видите только один выход? Как знать, может, прося неконкретной защиты для всех, вы добьетесь того же самого и ваш Правитель умрет. Но не по вашей непосредственной воле, значит — без вашей вины.

Сложно иногда угадать правильные слова. Одно попадет не на место, и — конец пониманию…

— Это мы-то виноваты? — взвился старейшина. — Мы? Которые всего лишь хотят спокойно выращивать свой хлеб, ткать, делать посуду и прочее, необходимое для жизни?

— Вы не поняли!

— А чего еще надо?! Такие ребята вчера!.. Где вам это понять! И ведь не выдадут они нас, хоть что — не выдадут; а как подумаю о них — так в сто раз лучше умереть, чем знать… А вы говорите… Эх!!!

Если человек словоохотлив, из этого вовсе не следует, что он может изъясняться внятно. Гримасы Норкриона, впрочем, довольно ясно дополняли пропущенные слова.

— Я ведь и ищу возможности этого избежать! — повысил голос Линго.

— Мы ведь и требуем, чтобы на этом была поставлена наконец точка! — перешел на крик Норкрион. — Широкий Круг? Будет вам Круг! Только давайте быстрее, а то — сколько можно! Хватит уже!!! Такие ребята сейчас…

Резким рывком Линго поднялся и почти выбежал в другую комнату, где тотчас поднес к глазам перстень. «Таких ребят» послали сразу после того, как другая группа отправилась в Храм, то есть когда уже завязался новый узел судьбы — это давало шанс.

Некоторое время Норкрион недоуменно ждал продолжения. Он не привык, чтобы его собеседники вот так срывались с места. Посидев немного, он встал и выглянул в соседнюю комнату. Та была пуста, но с грубо сколоченной лавки тряпкой свисал опустевший плащ.

Зачем-то на цыпочках, Норкрион пересек комнату, заглянул в спальню Рианальта (тоже пустую) и услышал какой-то неясный, идущий сверху звук. Нашарив взглядом лестницу на чердак, он неслышно поднялся и осторожно потрогал ручку двери, за которой что-то происходило. Дверь не сдвинулась ни на миллиметр, но тренированный чуткий слух беглеца со стажем позволил старейшине различить доносящиеся оттуда звуки.

Различить, узнать и поежиться.

К вечеру подоспела голубиная почта. Уставшая от быстрого лета птица бессильно свалилась возле клетки. Рианальт подхватил голубку своими широкими ладонями-лопатами, выдернул заткнутую в трубочку записку и, пока Норкрион читал, долго и нежно очищал от насевшей пыли кирпичного цвета перышки.

— Ну?

— Он это сделал! Не с Правителем, нет, но… Из Города пишут, что произошло чудо: наши братья загадочно исчезли из тюрьмы!!!

В наступившей за всплеском ликования полной тишине зашелестели крылья: это сорвалась с хозяйской задрожавшей ручищи и опустилась на кормушку красно-рыжая вестница.

Тейчан пришла вечером — принесла кувшин молока (в селении было всего две коровы). Черные миндалевидные глаза Линго блеснули ей навстречу, но тускло — белки покрыла красная сетка лопнувших сосудов. Почему-то он лежал не на кровати, на лавке. Молодая женщина, стараясь двигаться как можно осторожней, подошла и наклонилась над ним, но кувшин все равно колыхался в ее руках, и молоко стекало белыми ручейками. Взгляд Тейчан прятала: ей уже рассказали все.

— Вот, пейте.

— Нельзя… — Заложнику еле хватало сил, чтобы говорить.

— Молока? Но ведь оно восстанавливает силы. А хотите, я приготовлю бульон? Настоящий.

— Нельзя… Это… входит в жертву…

— Но ведь они уже свободны?

— Все равно… Пока — нет.

Сделав усилие над собой, Линго постарался сосредоточиться: он собирался что-то сказать Тейчан… то есть не что-то, он хотел поговорить с ней откровенно, попробовать достучаться до ее души.

— Спасибо, — слабым выдохом прозвучал ее голос.

Возможно, она подумала, что Линго не услышит ее слов, и сказала это скорей для себя.

— Это тебе — спасибо…

Улыбнуться у Линго не получилось. Даже четко воспринимать очертания комнаты ему сейчас было нелегко.

Тейчан дернулась всем телом. Незаслуженная, по ее мнению, благодарность обожгла ее как пощечина («Он ведь слышал утром наш разговор!!!»).

— За что?!

— Просто… Ты добрая. Я вижу, — чтобы тратить меньше сил, он закрыл глаза. — Ты можешь об этом… вспомнить?

— О чем вы? — смущение и растерянность разом слетели с ее лица.

— Такие, как ты, созданы для любви… — Он не видел выражения ее лица.

Губы Тейчан сжались плотней.

— …Чтобы радоваться жизни… Потери бывают большими, очень большими, но человек по-настоящему силен не тогда, когда живет прошлым, а когда находит возможность его преодолеть.

Громко хлюпнув, порядочная порция молока выплеснулась на пол. Прислушиваться Линго тоже было сложно: необходимость говорить забирала силы без остатка.

— …То, о чем я догадываюсь… Правда, мне тебя жалко. Но подумай, представь на миг… Кто-то совершает зло, зло — ранит, и раненый от боли причиняет зло кому-то третьему, тот — четвертому… без конца. Кто-то должен поставить точку… Ты добрая…

И перед закрытыми глазами может сгущаться пелена.

Не вовремя.

Когда она рассеялась, комната была уже залита лунным светом, настолько ярким, что можно было не тратить зря свечи или керосин. Лицо Норкриона (Тейчан ушла, давно ушла) казалось бледным, но это было не так: цвет изменила Луна. Несмотря на это, Линго заметил, с какой тревогой старейшина вглядывался в его лицо и как расслабился, заметив, что он открыл глаза.

Попросить, чтобы старик не благодарил, Заложник не успел, но «спасибо» Норкриона прозвучало слишком коротко и быстро, чтобы его можно было остановить, а сразу за ним последовал вопрос — нетерпеливый, подозрительный и требовательный, явно мучивший старейшину слишком долго:

— А то, что вы сделали, точно не помешает главному?

Вот на этот раз Линго усмехнуться удалось.

— Иначе я бы этого не сделал.

— Спасибо еще раз, — осветившая лицо Норкриона радость из-за лунных теней оказалась похожей на карикатурную, хищ-новатую гримасу. — Я не буду мешать, отдыхайте… Вам нужно что-нибудь?

— Нет.

Можно и отдохнуть. Нужно.

— Мы все готовы к Широкому Кругу. Правда! — тоном, какой используют, желая сообщить радостную новость, заявил на прощание Норкрион.

А теперь — спать…

Сон вернул силы: стиснув зубы, Линго сумел подняться и самостоятельно доковылять до уже знакомой скамейки, сделанной из пня. Утро было почти таким же, как и предыдущее, с мягкими красками и росой, но радости у Заложника почему-то не вызывало. Значит, дело было не в росе и не в утре — в нем самом.

Ночью Линго долго снилось женское лицо, пробуждавшее сквозь забытье двойственное чувство: оно одновременно казалось и до ноющей боли прекрасным, и в то же время самым что ни есть непримечательным, словно на него смотрели и оценивали два разных человека, каждый — со своей колокольни. Знакомое и незнакомое. Он не смог вспомнить — чье.

— …Вы слышите меня? Простите, если мешаю. Молю, выслушайте!..

Женский голос не принадлежал Тейчан. В паре шагов от Линго робко переминалась с ноги на ногу незнакомка, прижимавшая к груди какой-то сверток.

— Да?

Она боялась, но в вытаращенных от страха глазах застыла и отчаянная решимость.

— Вы… вы можете сделать чудо? Я приду в Храм, сама доберусь, чем угодно клянусь! Только помогите сейчас, а то я могу не успеть… Молю: помогите!

— Да что хоть случилось?

Он мог бы и не спрашивать: сверток в ее руках шевелился.

— Спасите моего сына!

Она рухнула на колени, протягивая вперед ребенка; край лоскутной пеленки приоткрывал сморщенное красноватое личико, покрытое багровыми пятнами, похожими на уродливые родинки. От толчка малыш слабо пискнул — возможно, у него не хватало сил заплакать во весь голос. Странный холод полоснул Линго по сердцу, слова «я не имею права» застряли в горле. Молящие, полубезумные глаза незнакомки безмолвно кричали, требуя ответа.

— Я не… У него был жар?

— Нет.

— Он кормится только грудью?

— Плохо…

— Прикармливаете его?

— Да.

Ответы и вопросы сыпались быстро. Линго даже почудилось на миг, что кто-то подсказывает ему слова взамен тех, которые следовало бы произнести.

Заложник не принадлежит себе, он — в распоряжении просителей, тех, что отважились на сделку с Храмом и приняли ее условия. Посторонние люди, как бы велико ни было их горе, как бы ни хотелось им помочь, оказывались за бортом. Здесь нельзя обманывать ни себя, ни других, хоть лопни сердце. Но…

— …Вы собирали эти корни на болоте?

— Да.

— …Что здесь происходит? Олвэтар, что ты здесь делаешь?

Линго еще вчера показалось, что ненавязчивый хозяин дома все-таки украдкой наблюдает за ним издали. Сейчас Рианальт счел нужным выйти из тени и показаться на глаза открыто.

— Пощадите! — Женщина быстро приподняла руку, словно желая защититься от удара. — Мой сын…

— Ты… — Рианальт был готов сказать какую-то резкость, но взгляд бедняги задел и его. — …Он не может помочь, ясно? Не может!..

Последние слова прозвучали ласково.

— Мой малыш…

— Нельзя. — Рианальт попробовал обнять женщину за плечи, но она отклонилась, не вставая с колен. — Пойми же ты: он Заложник, а не всесильный маг! Да пусть бы все псу под хвост пошло — если бы только от меня зависело, я бы плюнул на всех и сказал: вперед! Но ведь не может он, пойми!

— Могу, — закусив губу, Линго встал,

— Как?!

— Все просто: у ребенка вовсе не пятнистая лихорадка. Грибок-мутант. Эта женщина, чтобы малыш лучше спал, собирала корни на болоте, вот и случайно заразила его. Ребенок не умирает, хотя и потерял много сил. Нужны примочки из соды. В селении ее можно найти?

— Да… — Рианальт был удивлен не меньше, чем если бы на его глазах произошло натуральное чудо.

— Когда-то я был врачом, — с неожиданной уверенностью проговорил Заложник.

Он не мог этого помнить, но не сомневался, что сейчас сказал правду.

Непреодолимые противоречия иногда имеют очень простые решения. А утренняя роса все-таки прекрасна!

Действительно ли бесполезны «ненужные» споры? Линго многому научили в Храме, но знать что-то хорошо — вовсе не значит знать все. Математику и музыку роднит высочайшая степень абстрактности, но из этого вовсе не следует, что любой хороший математик сумеет написать самую примитивную песенку, а каждый талантливый музыкант — не то что вывести новую формулу, а хотя бы решить без ошибок обычное уравнение. Много ли толку в понимании управляющих судьбами людей высших законов, если не получается вложить в чужую голову простенькую мысль?

По мнению Линго, его уже давным-давно должны были услышать, но нет, снова и снова чуть ли не дословно и он, и Норкрион повторяли каждый свое без малейшей подвижки. Мысль гуляла словно по заколдованному кругу: «Неужели смерть одного человека, пусть даже правителя, действительно может что-либо изменить?» — «Мы уже продумали все варианты» — и так далее.

Это утомляло Линго и (как ни странно для Заложника, который был специально обучен безропотно терпеть все, что только можно) раздражало, даже немного злило. Впрочем, злился он больше на себя, хотя и дошел в момент всплеска эмоций до почти кощунственной мысли: как же спорить-то их и не научили? Что толку в высшей цели (пусть и не слишком афишируемой), стремиться к осуществлению которой они были призваны, если у них нет навыков убеждать обычных людей? Мол, умение убеждать не входит в число главных обязанностей адептов Храма и воздействовать надо косвенно и так далее… Слабое оправдание: именно этот случай казался Линго тем самым исключением из правил, когда некоторые постулаты учения стоило попытаться изменить в открытую. Только даже высказанные, они почему-то повисали в воздухе: их упорно не желали воспринимать.

Заложник приносит Дар, но и Дар должен учить. А — как?

— Мы повторяемся, — уныло констатировал Норкрион.

— Согласен. Но подумайте еще раз…

— Нет! — скрипнул зубами старик. — Я очень долго думал… — При этих словах Линго скрипнул зубами от досады: какой цикл замкнутого круга пошел? Десятый? Похоже, повторы надоели старейшине не меньше, чем ему самому. — Да, я думал об этом всю жизнь!…Вот вы, Заложники, творите чудеса. А разве под силу вам сделать подлеца честным, а злого — добрым и справедливым? Ну, попрошу я: «Превратите нашего Правителя в достойного и хорошего человека!» — вы же первые скажете, что это невозможно.

— Невозможно, — подтвердил Линго, переводя дух: неужто круг таки разомкнулся? — Мироздание властно над судьбами и жизнями, но не над душами. Их неотъемлемая воля — выбрать свой путь. Отними ее — и все в мире потеряет смысл.

— Вот видите! Все мы перебрали: и убивать, по-вашему, плохо, и не убивать нельзя, и изменить нельзя…

— Можно, я же говорил: мож-но!

— Не то вы что-то говорите… Для философии ваши слова, может, и годятся, а для нашей жизни простой — тут уж, извините!

— Эти слова — часть того, что позволяет нам руководить равновесием, а по-вашему — «совершать чудеса».

— Для таких, как вы, — быть может. А нам проблемы надо решать. Свои, человечьи.

— Это — тупик. С точки зрения…

— Было!

— Все было. — Линго посмотрел на камень, который уж в чем-чем, а в споре с Норкрионом помочь не мог.

Удивительная вещь — кристаллы. Чем больше граней, тем больше отражений кусочков мира могут они охватить и полней собрать внутри себя его мозаичную картину. Но модель мира помещается на пальце, и, сколько бы смысла ни таилось внутри нее, размер все равно ограничен. А заглянуть можно не только по делу-просьбе. Вдруг хоть в отражении что-то станет видней?

Почему, в самом деле, идеи, живущие под призрачной крышей Храма и предназначенные в конечном счете для всех людей, в большинстве своем там и остаются?

Ждут своего часа?

Не могут быть осознаны теми, кто к этому не готов?

Жертвы заставляют задуматься, но ни одна не в силах разом изменить сознание человечества — этого самого умного и самого глупого существа. Не потому ли, что это уже было бы вторжением на запретную территорию: в сущность человеческой души? Но ведь задуматься — заставляют!

— Вы спрашиваете свой камень, какой Дар должен принести Широкий Круг? Мы все готовы… Да, я ведь уже говорил!

Заставляют… Может, в этом и суть?

Крошечная искра — не отражение какого-то внешнего огонька, а идущая из самой глубины сплетенных проекций — замерцала в камне.

— Это — ответ? Ваш камень дал ответ?! — подпрыгнул на месте Норкрион.

— Не на главный вопрос, — остудил его Линго. — Но это подсказка.

(«Я не совру, если произнесу вслух то, что мне сейчас хочется?» — спросил он у камня. В ответ огонек вспыхнул ярче.)

— Ну?! — старейшина-мятежник сгорал от нетерпения. — Что?

— Это не смерть и не боль, — твердо проговорил Заложник. — И уточнение придется делать вам. Вы, все, кто решился просить у Мироздания исполнения желания, должны принести ему в Дар самое ценное, что у вас есть.

— Самое ценное? — Норкрион слегка опешил.

— Что является для вас самым ценным — знаете только вы.

Перстень светился. Уже не мерцал — горел ровным огоньком, которому позавидовала бы любая свечка.

— Но… я не знаю!

— Подумайте. Хорошо подумайте, а я буду продолжать просить подсказку.

Ненужный разговор?…ну-ну.

Легко сказать: «самое ценное».

Взгляд Линго был прикован к камню дольше, чем это было, когда он только учился читать по нему. В крошечных гранях отражались те, кого сейчас не было рядом, — все люди, с которыми он общался в последние дни. Даже женщина с больным ребенком мелькнула.

…Они не ценят сейчас свою жизнь. У большинства не осталось даже близких, которые значили бы для них больше, чем их цель. Тогда — что?

Любовь? Ее в них нет. Вообще проще определить, чего эти люди не имеют, чем понять, какую общую для них всех ценность могут они принести в Дар. Мало в них общего…

Норкрион — его мозаичное отражение очень колючее и в то же время массивное как глыба, хоть внешне он юрок и сух. Мраморный кактус с живыми глазами. Каменный, твердый, монолитный кактус. Хитер, неглуп, но панцирь мешает ему свободно смотреть по сторонам, закрывает обзор, позволяет видеть маленький кусочек пространства перед собой, пусть хорошо видеть, но уж больно мал этот доступный ему кусок…

Что самое ценное у него?

Тапранон — сгусток энергии, сила, активность, воплощение борьбы. Не было бы Правителя, нашел бы другого врага и мнил бы смыслом своего существования уничтожить, спалить его, пускай вместе с собой. Даже странно — внешне он выглядит куда уравновешенней и сдержанней.

Рианальт… Надо же: здесь он предстает скрытым гордецом, хотя и мягонькое что-то теплится. Как бы сбоку, на периферии… Он — из тех, что любят смотреть в небо и уверять себя, будто получают истины оттуда напрямик. Даже его подчеркнутое внимание к чужим проблемам немного отдает чем-то показным. Нет, Рианальт не работает на публику — просто любит себя сопереживающего. Сейчас его идеи совпали с убеждениями других, и он упивается гордостью от своей искренней веры, что именно его жертва окажется решающей. Парадоксальная штука — гордыня…

Тейчан… Ее изображение почему-то похоже на кучку плотно склеившихся осколков. Искореженных. Ломаных, с ней все ясно, хотя и не верится, что такая молодая и симпатичная женщина может обладать настолько изношенной душой. С такими внутренними повреждениями чаще умирают сразу — но ведь держит же что-то осколки в куче? Что — желание отомстить? Возможно, только в этом случае даже успех может оказаться убийственным: пропадет смысл, и все рассыплется…

При виде изображения Рангихора Линго и вовсе болезненно скривился: вот уж кого втянуло не по делу… Мог бы себе расти, искать счастье, у молодых раны от потерь затягиваются быстрее. Да вот не повезло: попал в круг особых, одержимых людей, и не различить уже, где в нем его, а где — чужое… Можно не спрашивать, почему для него Правитель — воплощение зла. У Гихора не было возможности узнать ничего другого, это его система отсчета, нуль-цвет… Неужто такова судьба всех детей, которых угораздило родиться в смутные времена среди неравнодушных людей?

Неожиданно Линго поймал себя на том, что смотрит уже не в кристалл, а поверх него. На собравшихся в комнате и ждущих ответа-приговора людей.

Их взгляды сошлись на перстне, ухитрились ли они с такого расстояния разглядеть в нем себя? Вряд ли. Они и того, что Линго начал рассматривать их самих, не заметили.

А образы их вживе казались сейчас Заложнику куда более бледными и неразборчивыми, чем мелькавшие только что отражения. Несмотря на более четкие детали. Что у Тейчан от напряжения возникает морщинка у переносицы — асимметричная, одна. Что на кривящихся губах Рианальта (да он ведь свое самодовольство даже не прячет!) торчит приставшая хлебная крошка. Что у восторженного от ожидания чуда Гихора — родинка на щеке, а в волосах снова запутался какой-то сухой листок. Что в шевелюре Тапранона за последние два дня появились чуть заметные седые прядки, а сам он чем-то сильно недоволен. Что у старейшины в морщинах поблескивает пот, отчего кажется, будто их нарисовали серебром… Столько подробностей, столько деталей — и все ничем не могут помочь.

А вот блеск пота в резко углубившихся морщинах исчез, брови старейшины слегка подпрыгнули вверх (не слишком ли у него выразительная мимика для человека, привыкшего от всех прятаться и все скрывать?). Почему? Ничего ведь…

Искорка!

— Норкрион!

По векам старика пробежало подобие судороги, зрачок расширился, но тут же сузился в точку.

Линго смотрел на него, словно разрезал взглядом, стараясь рассмотреть нечто скрытое под кожей, под мышцами, под костями черепа — то, что заставило камень мигнуть.

Было интересно пронаблюдать боковым зрением, как все по-разному и в то же время сходно отреагировали на обращение Заложника: подтянулся, но тут же оцепенел одновременно от ужаса и восторга подросток; вздулись мускулы под одеждой силача; хищный оскал изуродовал на миг красивые черты Тейчан; гордо шевельнулась бровь Рианальта…

— Что? — Взгляд старейшины метнулся, как у застигнутого на месте преступления воришки.

— подойдите ближе, если это вас не затруднит.

Норкрион шел медленно, напрягая волю для преодоления каждого нового сантиметра.

— Ты знаешь! — Глаза Заложника стали совсем черны и глубоки.

— Нет! — торопливо шелестнул голос, больше привыкший произносить приказания или чуть высокомерные слова.

— Я не могу угадать Дар, потому что не знаю ваших ценностей, — нарочно очень медленно, чуть ли не по слогам, проговорил Линго. — Ты — знаешь!

— Нет!!!

Изумил не ответ: то, как он был произнесен.

Скрывая догадку, Норкрион сам был готов перечеркнуть сейчас свою цель, ту, за которую уже столько было заплачено! Повернуть вспять в последний момент и при этом сделать вид, что ничего не произошло. Рискнуть попробовать солгать, причем не человеку — высшим силам, которые Линго сейчас представлял.

— Ты догадываешься, — отстраненно и жестко сказал Заложник.

— Нет!

— Да!

Они уставились друг на друга.

— Как? Не может быть! — воскликнула Тейчан и зажала рот ладонью.

Норкриону она привыкла верить без оглядки.

Старейшина уже вернул над собой контроль — не было бы тех нескольких секунд, линго и сам усомнился бы: вдруг не врет? Но ведь кристалл мигнул! Было это! Было!!!

— Я чувствую, что ты знаешь ответ. — заложник почти восхищался той силой, с которой Норкрион сопротивлялся его давлению.

— Ну хорошо… — Старейшина вдруг обмяк и словно отстранился в сторону: ощущение противостояния исчезло настолько резко, что Линго померещилось, что перед ним возникла полная пустота. — Допустим — что-то подумал. Допустим! Но это вовсе не значит…

— Значит… Что? — резко спросил Линго.

— Мне только показалось…

— Что?

— Я и сам не понял! Стукнула мысль — и нет ее. Забыл. Клянусь!

Теперь он не врал, и это открытие оказалось для Линго полной неожиданностью. Еще большей, чем нежелание отвечать.

— Ну хорошо… — гораздо мягче продолжил Заложник. — Попробуйте вспомнить… Повторите ход своих рассуждений, о чем вы подумали перед тем, как кристалл загорелся?

— Я попробую… Попробую, но вряд ли… — Дряблые веки снова дернулись, пот вышел из берегов морщин-каналов и несколькими струйками пополз по загорелому рябоватому лбу.

Ветки в очаге затрещали громче — или это снова пришла тишина? В прошлый раз и свечку было слышно…

Норкрион, скорчившись, наклонился к камню. Линго не видел его глаз, но мог наблюдать, как пот заливает уже весь лоб, — эдакое мини-наводнение, из-под которого холмиками выступают набрякающие вены.

За окном незаметно собрался дождь, капли зашарудели по крыше, и особый запах близкой сырости пахнул в окна вместе с отяжелевшей пылью.

Норкрион молчал. Пыхтел, тужился, темнел лицом, но не мог выдавить и слова.

Наконец тишину разорвал долгий с присвистом вздох (наэлектризованный ожиданием воздух словно всколыхнулся), и старейшина сник.

— Не получается, — опустошенно признался он и побрел на прежнее место. — Не могу!

— Я тоже, — сухо заметил Линго, и только тогда все обратили внимание, насколько он бледен: можно было подумать, что Норкрион перетянул на себя все его краски. — Но выхода нет. Мы должны!

— Норкрион! — Если бы голос Тейчан был от природы чуть грубее, можно бы было сказать, что она рявкнула. — Скажите! Вы же должны!!!

Гихор рассеянно заморгал, силясь понять, что же сломалось в непонятном ему магическом ритуале, и для большей уверенности пододвинулся вместе с табуретом поближе к Та-пранону. Воин пожал плечами и пристроил могучую лапу подростку на плечо.

— Это все он!!! — вскрикнула вдруг Тейчан, снова резко поворачиваясь к Линго. — Я же говорила, он не хочет приносить жертву!!!

…Вот тебе и здрасьте! Линго вытаращился на молодую женщину. Как же так? Линго был уверен, что между ними наметилась ниточка понимания, пусть слабенькая (а какой еще она могла быть — образ-отражение из острых обломков?), но нить, теперь же Тейчан снова находилась очень и очень далеко от него, и вычислить то, что отбросило ее назад, он не мог.

— Тейчан… — вяло попробовал одернуть ее Норкрион, но смолк на полуслове.

И снова скрестились взгляды, но взгляды других людей. Тейчан смотрела на Линго, Линго — на Тейчан.

«Она мне кого-то напоминает…»

«Он похож!»

Только личного здесь и не хватало…

Тейчан задрожала, отшатнулась и буквально упала на скамью.

Линго отвел глаза в сторону.

— Девочка… — Он разглядывал теперь исподтишка Рианальта, гордо созерцающего общее бессилие. — Ты ведь сама имеешь право назвать Дар… Любой из вас имеет право. И вам виднее, что у вас есть, не мне… Скажите вслух, просто подумайте — и при нужном слове придет подсказка. Ну, попробуй, это лучше, чем злиться… Итак, самое ценное для вас — это…

Ее голова поднялась медленно, как медленно и трудно выпрямляется побитая ливнем пшеница в поле.

— …Память, — коротко шепнула она продолжение фразы, сгибаясь вновь под тяжестью этих слов. — Память о тех, кто был… и кого нет.

Она не хотела видеть камень в этот момент.

— Прости, Тейчан, — ей показалось, что Линго погладил ее по голове, хотя на самом деле он и не шелохнулся, — но ты ошиблась — камень молчит. Это не та жертва, которая нужна Мирозданию.

— Тогда… Тогда я не знаю!

— Ну хорошо… — Линго отвернулся от молодой женщины, как снял с себя тяжесть груза. — А ты, Тапранон, воин и учитель воинов, что назовешь ты?

— Сила духа и верность, — совсем помрачнев, изрек силач.

Ни искорки.

— Вера в справедливость! — выпалил и зажмурился Гихор.

Тень горькой иронии тронула при этом предположении лицо Норкриона.

— Опять не то, — заметил Заложник.

— Воля? — потер лоб пальцем Тапранон.

— Мимо.

— Надежда? — Гихор чуть приоткрыл глаза и наблюдал теперь за кристаллом. — Мечты?

— Нет.

— Тогда я тоже не знаю, — сдался Тапранон. — У меня так точно ничего больше нет. Вот я, весь здесь — хоть проверьте!

— О да! — наконец-то решил высказаться и Рианальт. — У нас, разумеется, ничего нет, потому что все, что мы имели, уже отдано общему делу.

— Продолжайте. — Этот человек, несмотря на серьезность момента, показался Линго немного забавным. Именно так.

— У вас ведь есть свой вариант ответа? Если все отдано, что тогда остается?

Он был уверен, что ответ у Рианальта есть и ответ этот неверен, — камень реагировал на мысли не хуже, чем на слова.

— Мы, — нарочито весомо изрек Рианальт.

— То есть?

— Мы, — не без лукавинки продолжил этот странноватый тип. — Наши личности. Наши индивидуальности. Вы, Линго, можете не знать нас хорошо, но поверьте: здесь собрались отнюдь не зауряды.

— Увы… Нет.

— Вы не можете этого утверждать! — вспыхнул, но тут же изобразил снисходительность Рианальт.

— Я не о достоинствах вас как личностей: эта жертва тоже не нужна.

«Не может быть!» — сказала гримаса Рианальта.

— Но большей ценности, чем эта, у нас нет! — заявил он вслух.

Дождь прибил к земле всю пыль, из окна тянуло только свежестью. Шум падающей воды можно было слушать очень долго.

— Вот и все. — Норкрион отвернулся к окну. — Никто из нас ничего не знает… стало быть, все — зря.

— Вы ошибаетесь!

— У нас ничего нет. Ни-че-го. — Голос старика был похож на стук капель по листьям и словно перетекал в него время от времени. — Дар не может быть принесен, потому что мы — нищие. Нам нечем платить. Рианальт сказал верно: мы уже успели отдать все, что было. Привязанности. Покой. Лучшие годы жизни… да и сами наши жизни стоят недорого. Может, потому Мироздание и не хочет их, а, Линго? Высшие силы — высшими силами, а нас могут в любой момент найти, и — прощай, поминай, как звали. У нас нет денег, нет нормальной личной жизни, — он немного помолчал, признание было неприятным открытием для него самого (именно в своем внутреннем банкротстве Норкрион и не хотел признаваться пару минут назад), а затем спросил резко: — А как у вас принято поступать, если давшие поручение не в состоянии обеспечить плату?

— Так не бывает. — Линго погладил камень пальцем. — И это не так. Если бы вам действительно нечем было платить, Мироздание не потребовало бы Широкого Круга и не подсказало суть жертвы.

— Мы даже не нищие — еще хуже, — пугаясь эха своих слов, выдохнула Тейчан.

— А ведь и впрямь ничего… — задумчиво почесал затылок силач.

— Вот такие дела… — развел руками Норкрион. — Остались только борьба и вечная ненависть…

Ветер за окном поменял направление, капли застучали по стеклу.

— Тише! — воскликнул Линго, отдергивая руку от камня.

Кристалл горел ярче очага.

— Что он сказал? — привстал на месте Рианальт.

— Наша борьба? — не будь миг настолько драматичен, вид вытаращившего глаза Гихора смотрелся бы комично.

— Что-что мы должны отдать?! — грозно насупился Тапранон.

— Я так и знала! Так и знала — он придумает что угодно, лишь бы увильнуть!!!

— Я не властен над этим камнем так же, как и над собой. — Спокойный тон Линго был холодней дождя. — Вы все видели знак?

Ровность тона не уничтожает жестокость слов.

— Но как же так?.. Как же так? — Здоровяк Тапранон снова был похож на обиженного ребенка.

— …И я вовсе не утверждаю, — продолжил Линго и поднял руку, призывая к молчанию, — что Дар — именно ваша борьба. Было названо два слова. Не только это.

— Да не было же! — сердито топнула Тейчан.

— Было. Норкрион, повторите, пожалуйста, полностью вашу фразу.

— Я сказал, что у нас остались только наша борьба и… И…

— …Ненависть! — подхватил Линго. Кристалл на мгновение осветил комнату вспышкой молнии, но тут же умерил яркость до уровня фонарика. — Вот он — ваш Дар! Пожертвуйте ненавистью! — Линго с нежностью посмотрел на волшебный свет. И лицо его тоже просветлело. — Вот и все… Теперь вам пришел черед действовать.

— Но… — Норкрион потряс головой, как бы отгоняя наваждение. — Разве это возможно? Как?!

— Подумайте над этим наедине с собой, — светло улыбнулся Линго. — И добейтесь того, чтобы она ушла…

— Но это же… для этого надо заново родиться!

— Надо — так родитесь заново. Дар назван!

Линго ждал их возвращения терпеливо и долго, но дом молчал, будто вымер, — звуки сбежали из него, чтобы не мешать ничьим раздумьям. Дождь и тот утих.

Не один час прошел, прежде чем Линго нехотя (временная комната успела сделаться для него своей, обжитой) добрел до двери, выходить за которую ему вовсе не хотелось.

На полу у стены, прямо напротив порога, сидел Гихор. При виде Линго его взгляд заметался, желая скрыться хоть на миг, и нашел-таки убежище под опустившимися веками. Силач Тапранон возвышался над ним горой, оседлав единственный в доме стул со спинкой, уцелевший, видно, с незапамятных времен.

Линго уже и раньше отметил, что между ними наметилась какая-то близость. Возможно, этих двоих объединило опасное путешествие и выпавший на голосовании общины жребий, но могло быть и так, что остальные вошедшие в Широкий Круг духовно были от них намного дальше. В любом случае, под-ростка-сироту и учителя воинов тянуло друг к другу.

— Поговорим?

Линго нарочно обратился неконкретно, но адресат и сам догадался, о ком идет речь. Не открывая глаз, подросток утвердительно мотнул головой.

Линго прислонился к косяку (стоять ему все же было больно), а затем и вовсе присел на корточки.

— Я понимаю, задача не из простых. Своими чувствами, пожалуй, управлять труднее, чем чужими. Но, может, стоит разобраться, а? Если есть ненависть, есть и ее причина. Попробуй спросить себя, почему ты, именно ты лично, ненавидишь Правителя?

— Так как же! — Гихора поражала необходимость искать причины само собой разумеющимся вещам. — он ведь… вообще… это… такой!

Переход от запальчивости к растерянности получился настолько резким, что подросток устыдился.

Он прекрасно понимал, что ненавидит Правителя, но не знал ни одного слова, которое могло бы толково объяснить — почему.

— Тейчан тоже всех потеряла, — подсказал Линго. — Но некоторые относятся к своим утратам как к части нормального хода вещей. Тяжелого, удручающего, мучительного — но естественного…. А если бы вместо Пермангира при власти был кто-то другой? Если бы твоих близких унесла болезнь?

— Но ведь… Это же он виноват!

— Слушай, парень… Я уже слыхал подобные слова. Но все равно: чтобы повлиять на нечто, это «нечто», надо хорошо понимать. Давай, постарайся объяснить мне (хотя на самом деле — себе), почему ты ненавидишь. Четко объяснить, так, чтобы я, слушая, проникся твоей злостью. Но с условием, что это будет доказательно и чтобы я поверил: причина в том человеке, и только в нем. Горе, боль, злость — они порождают друг друга, накапливаются и требуют выхода. Иногда выбирают любую мало-мальски пригодную мишень, которая не обязательно является той единственной настоящей. Может, так произошло и с тобой?

— А можно… чтобы кто другой объяснил? — недовольно, но все же с надеждой спросил гихор. — Я трепаться не сильно люблю.

— Да нет, других я тоже хочу услышать. Нужно, чтобы каждый сказал за себя.

— А что — не ясно разве? мерзавец он, и все тут… Ну не умею я объяснять ничего, не могу — и все! Я его ненавидел, ненавижу и буду ненавидеть, чтоб он сдох!

— Но ведь «чтоб он сдох» осуществится, только когда ты перестанешь его ненавидеть, — ты это понял?

— Нет! — насупился подросток. — Как вообще можно такое понимать? Я могу сказать: «Больше не ненавижу» или что там еще полагается… Этого хватит?

— Не хватит. — Линго сел на пол и устроился поудобнее. Ему подумалось, что если он сможет преодолеть вот эту, взращенную с пеленок бессловесную ненависть, то подтолкнуть к освобождению от нее остальных будет совсем просто. — Дар приносят, а не изображают.

— Ну что вы к ребенку пристали! — не удержался Тапра-нон. — У меня и то от вашей головоломки башка пухнет.

— И вы попробуйте ответить почему. Может, ваш пример подействует?

— Да ну вас… — поморщился силач. — Неужели попроще чего не нашлось?

Отвечать на упрек смысла не было. По задумчивому и взъерошенному виду тапранона линго ясно читал, что тот сам понимает неотвратимость решения и бесится от собственного неумения разобраться, что к чему.

Не привык этот человек решать внутренние противоречия.

— Хорошо, я попытаюсь подсказать. — Линго сосредоточился на собственных словах: каждое из них должно было встать именно на свое место, иначе смысл будет утерян, но он прекрасно осознавал, что умение убеждать вряд ли успело возникнуть в нем за столь короткое время.

— Между ненавистью ради ненависти и желанием уничтожить само зло есть разница.

— Он — враг. И все.

— Враг, и все… — Линго смотрел на Тапранона, но в то же время наблюдал в первую очередь за реакцией подростка. — Действительно — все? А каждый из тех, кто служит в патруле, для вас тоже «враг, и все»?

— Вроде.

— И каждого из них вы ненавидите лично? Мне так не показалось… Поправьте, если я ошибаюсь: вы старались оценить ситуацию, сравнивали свою силу с силой противника, возможно — планировали, на кого из них будете нападать первым… Я не заметил других чувств.

— Ну так, ясное дело!

— Нет, погодите — вы только что подтвердили, что ненависти в критический момент не чувствовали. У вас на нее не было времени, верно?

Тапранон слегка оторопел, затем высоко поднял брови.

— А ведь верно! В тот момент я ни о чем не думал… Ну, разве что — успеете уплыть или нет. Чепуха какая-то получается…

— Не чепуха, — улыбнулся Линго. — Все правильно. Вам было не до того. Вы хотели уничтожить хоть кого-то из них, но — не ненавидели. Вы боролись с конкретной угрозой.

— Собирался…

— Не важно. А теперь поймите: то, что вы хотите сделать с Правителем, — в точности такое же ожидание схватки. Всего лишь. Вам надо думать, как добиться своего. Когда беда рядом, от нее надо спасаться и спасать других, а остальное — лишнее. Ненависть помешала бы вам тогда, на берегу, правильно действовать, не так ли?

— Ну?! — слово «ну» звучало как эквивалент «да». Чуть вопросительно, но все же и утвердительно.

— Ну? — машинально повторил за ним то же слово Линго, вкладывая другой оттенок.

Тапранон поскреб лоб и вдруг вытаращился на Линго, словно увидел его впервые:

— Черт вас возьми!!! Что же вы сразу этого не сказали?! Конечно — чего оценишь, если кровь в голову бьет?!. Так вы об этом нам все талдычили, так?

— Ну да! — Если Линго и покривил душой, то совсем немного. Пусть даже Тапранон и считался здесь учителем, вряд ли слишком сложные материи были ему доступны.

Искорка в кристалле показалась Заложнику какой-то веселой. Первый шаг был сделан!

— Поздравляю — Дар принят.

— А я ничего не понял! — Гихор дернул Тапранона за рукав.

— Да все просто! — наклонился к нему просиявший силач. — Хочешь, объясню? Эх вы!.. — качнул он головой, с легкой укоризной глядя на Линго. — Что ж вы сразу-то нормальными словами это не сказали? Вот, мудрецы! А ты, пацан, слушай…

Конца разговора Линго решил не дожидаться: теперь его присутствие могло только помешать.

«Трое, — отметил он для себя. — Остаются трое. Итак, кто первый? Да тот, кого я первым встречу!»

Тейчан стояла у колодца, опершись на серые полусгнившие доски и заглядывая через край.

«Осторожно! — напомнил себе Линго. — С Тапраноном тебе просто повезло! Здесь будет сложнее… Да, сложней всего, пожалуй!»

— Вы придумали все это нарочно!

Она не обернулась перед тем, как это сказать. Догадалась, что это он, сердцем почувствовала, узнала шестым чувством — мало ли как.

— Тейчан! — негромко позвал Линго. — Не стоит. Ты знаешь — все не так.

— Ничего я не знаю! — упрямо и сердито ответила она, наконец-то поворачиваясь.

Странно она смотрела, будто очень не хотела видеть Линго и в то же время жаждала глядеть на него.

— И я не знаю, — чуть помедлив, проговорил он, — почему вы противоречите сами себе. Ждете чуда — и стараетесь всеми силами ему помешать. Стремитесь принести себя в жертву — и в то же время делаете все возможное, чтобы Дар не получился.

— Да что вы вообще понимаете! Вы… Вы — не человек! Вот вам и не ясно… — Она скривилась как («как»?) от сильной боли.

Линго глубоко втянул в легкие воздух. Он не имел ни малейшего представления, что ей следует говорить. Все заранее заготовленные слова, все мысли, казавшиеся правильными и стройными, терялись под ее взглядом, чем-то похожим на взгляд той отчаявшейся женщины с больным ребенком — тоже преисполненным страданием, но все-таки другим. От боли Тейчан, вместившейся в этом взгляде, Линго самому становилось больно — но тоже по-другому.

Она была прекрасна в своем отчаянии. Невероятно прекрасна.

— Я — человек. Всего лишь человек!

В его голосе слышалась мольба.

— Нет! Ты поэтому ничего не понимаешь. Ты не можешь понять!!!

Глаз — не кристалл, в нем нет резких граней, но даже отражение заходящего солнца в них ломалось и разбивалось на острые кусочки. До чего же колючи эти осколки, не прикоснешься…

— Я — человек…

— Вам нравится меня мучить? Это входит в Дар, да?

«Ничего слишком личного… Ни в коем случае! Этого нельзя,

это ведет только к беде…»

— Тейчан…

— Что вам от меня нужно? Что? Давайте уж… сразу… Отведите меня к этому вашему палачу… Чего вы тянете? А так — хватит!

— Тейчан!!!

Магия не действует на поступки людей — так считается. Но как назвать то, когда руки и ноги, все тело выходят вдруг из повиновения и делают вещи, на которые разум в нормальном состоянии вмиг наложил бы запрет? Магией? Другой, не имеющей отношения к Храму… Или имеющей, не важно…

Упругие губы Тейчан показались Линго терпко-сладкими на вкус.

Когда он понял, что она отвечает на поцелуй искренне, повинуясь все той же неуправляемой силе, невесть откуда выскочившей и толкнувшей их друг к другу, то подумал, что это катастрофа. Непредвиденная и непоправимая катастрофа.

Подумал и прижал тело молодой женщины к груди еще сильней.

Камень горел на пальце Линго ясным светом, этот свет видели в селении: далеко не одно окно было тут же торопливо задернуто шторами. Не искорка. Не лучик. Не свечка. Не как огонь в очаге, даже не как костер. Он отодвинул на секунды ночь.

Заложник заметил его не сразу.

— Что я наделал! — в ужасе прошептал он, отстраняясь.

Дар был принят. За вспышкой света наступила темнота.

— Ты… Вы… — чужим голосом выдавила из себя Тейчан и, вскрикнув, опрометью кинулась прочь.

Рианальт ждал его и, по-видимому, уже давно.

Поминутно напоминая себе о долге, Линго заставил-таки себя подняться к нему на голубятню.

— Что, по мою душу пришли? — загадочно усмехался хозяин дома. — Это хорошо. Давно пора!

«Тейчан…» — Линго сумел снова подчинить себе свое тело, но не полностью — сердце никак не входило в здоровый ритм: то сжималось, то начинало частить. Мысли остались там, у колодца.

Разговор с Рианальтом казался ему простым, когда он только выходил из дому после беседы с Гихором и Тапраноном: этот человек был способен спокойно дискутировать, хоть и не проявил пока свои умения; на него единственного могли подействовать доводы рассудка. Сейчас задача простой Линго больше не казалась — трудно убеждать человека, невольно вызывающего у тебя раздражение.

Разумеется, Рианальт не был виноват в том, что произошло между Тейчан и Линго. Но все равно Заложнику не хотелось его видеть, и особенно — после…

«Долг!»

— И как же вы собираетесь убедить меня в том, что ненависть не нужна? — для Рианальта разговор казался чем-то вроде игры. В слова.

«Тейчан…»

— К этому выводу вы должны прийти сами.

Голос ровный, значит — подчиняется воле, значит — уже хорошо.

Почти хорошо. «Тейчан…»

— Заранее предвижу ваши аргументы. — Рианальт сплел пальцы в замок и зацепил за колено. Голуби изредка издавали во сне воркочущие звуки. — Вариант первый: чувства мешают объективной оценке ситуации и так далее: ослепляют, отупляют… Логично, но всерьез такое воспринимают только самые ограниченные люди. Для людей мыслящих это не новость, и поэтому прием не пройдет. Я тоже когда-то так думал…

Линго, чтобы скрыть усиливающееся раздражение, уставился на перстень.

— И — передумали?

Даже очень внимательный слушатель не заметил бы иронию, настолько прозрачна она была, что уж говорить о человеке, привыкшем слушать себя и только себя?

— Разумеется. И знаете почему? — чуть ли не проникновенно поделился Рианальт. — Потому что решения, принятые без чувств, изначально противоречат человеческой природе. Человек был сотворен Создателем как существо эмоциональное.

Чувства можно спрятать, но куда их денешь? Прогонишь одни — их место тут же займут другие. Как знать, возможно, и более страшные. Плохо ненавидеть врага, не так ли? — Линго почти не слушал его, кристалл помогал ему прятать все, что не следовало сейчас выставлять напоказ. — …Но ведь если борешься с ним без ненависти, во вражде можно отыскать, например, удовольствие. Не лучше ли скатиться в слепой фанатизм, чем стать хладнокровным садистом, наслаждающимся причиненным врагу злом? Свято место пусто не бывает…

— А радости избавления от несчастий разве мало?

Как ни странно, кристалл неожиданно снова осветился, и весьма ярко. Линго поднял было взгляд, но тут же до него дошло, что не Рианальт принес в этот миг свой Дар. Скорей всего, Тапранону удалось убедить Гихора.

— Конечно, мало! — Рианальт сидел, немного покачиваясь в такт своим словам.

Возможно, эти мысли не являлись пустыми и были даже когда-то выстраданы по-своему. Очень возможно… Линго вдруг поймал себя на том, что, похоже, для Норкриона и его единомышленников почти так же неприятно звучали его собственные слова, в чем-то слишком рассудочные, отвратительные своей последовательностью и отчужденностью. Его передернуло.

Тейчан… Что с ней сейчас? Что она чувствует?

Линго казался себе бессовестным обманщиком, а Рианальт между тем продолжал свой монолог.

— …У человека много врожденных потребностей, и желание побеждать — скорей общежизненное, чем собственно эмоциональное. Человеку нужны победы. Человеку нужна еда. Человеку надо греться, чтоб не замерзнуть. Без стремления побеждать тоже не получится жить. Натуру не переиграешь, нет! Ненависть — это нечто другое. Ее чувствуешь. Ее может не быть, ее можно выбрать… Вам что — плохо?

— Ничего, — процедил сквозь зубы Линго. — Немного знобит.

— Может, пойдем в дом?

— Да. — Линго понял, что его и в самом деле колотит озноб, от которого оживали все недавние раны.

— Вам помочь? — Рианальт заботливо протянул Заложнику руку.

— Спасибо — не надо. — Линго подался назад, изо всех сил стискивая зубы. — Мне, может, тоже… нужны победы…Вот что, не будем тянуть! Я знаю, какая победа нужна вам. Вы незаурядны, вам мало внешних врагов. Вы способны осознать, что самая большая победа, какую только может одержать человек, — это его победа над собой, так что вы можете… Победить свою натуру и отринуть ненависть.

— О! — Рианальт хохотнул. Зубы Линго скрипнули («Тей-чан… Не сметь о ней сейчас думать! Точка!!!»). — Стараетесь подловить меня на слове? Как в анекдоте: «А слабо с моста головой?» Ловкач же вы, однако… Один-ноль в вашу пользу! Подобный вызов сложно не принять — отказ уже поражение. Не так ли?

— Я плохо себя чувствую, — уставился на лестницу Линго, не зная, хватит ли у него сил спуститься вниз самому. — Решать вам. Я пришел сюда не сам: меня пригласили вы. Я определил, что надо делать. Остальное — в ваших руках…

— Ну-ну! Давайте-ка я все же помогу вам спуститься… Любопытную же вы задачку подкинули, ну честное слово!

Камень засветился в четвертый раз уже в комнате, которую Линго привык считать своей и в которой он успел прожить еще одну свою жизнь.

— Значит, остаюсь я… — заключил Норкрион.

Морщин на его лице стало больше — или это прежние удлинились, создавая такое впечатление? За первые два дня пребывания Заложника в селении он постарел с виду лет на пять, за последние пару часов — на все двадцать. Перед Линго сидел сейчас древний старик.

— Вам плохо… — зачем-то сказал заложник вслух.

Тревога за Тейчан не унялась, но стала уже чуть глуше. Хуже ран тягуче ныла совесть. То, что происходило с Норкрионом, усугубляло ощущение вины, хотя здесь Линго точно знал, что делает все как положено. Он был обязан заставить этого человека посмотреть на себя самого со стороны, признаться в том, в чем он признался, совершить то, что он должен будет совершить. И осознавал — намного лучше, чем когда увидел старейшину впервые, — что понимание, признание и решение для Норкриона окажутся мучительными, но этого страдания не избежать.

Все равно было неприятно.

— Не важно… Эх, Линго!.. Вы все-таки человек из иного мира, пусть он и существует на нашей земле. Да будь я способен забыть все и отказаться от ненависти — разве я не пошел бы в Храм лично, вместо Корлингораса или Гихора? Побежал бы, но ведь я же об этих ваших условиях слышал! Много ли вы о себе помните?.. Человек без прошлого, это уже не тот человек, это — что-то не то. Другим меня ничем не напугаешь. И тут вы приходите и устраиваете «вилку», что ни сделай, все — хуже некуда, вы же пытаетесь меня заставить сомневаться в том, ради чего я жил все время.

— Так надо…

— Да знаю я, что надо! В этом-то вся беда… Знаю — а меняться уж поздно. То, что копится годами капля за каплей, не зачеркнешь одним взмахом руки. Вы не тело — вы душу решили помучить. Прийти из своего мира и доказать мне, что, мол, я, старый дурак, занимался всю жизнь черт знает чем…

— Не так, Норкрион, — затряс головой Линго. Сердце щемило от новой жалости. — Вы очень многое сделали… для своих людей. Вы их сплотили, собрали… Многое создали. Это я как человек человеку вам говорю. Но что делать, если «вилка» образовалась сама собой? Я сказал только то, что знаю…

— Не надо — еще не хватало, чтоб вы меня утешали! — Старик закрыл лицо ладонями. — Ведь все равно, будь я в состоянии, я бы и эту жертву принес. Чего мне терять? Я год за годом ходил над пропастью и водил за собой других. А теперь не могу никого вести, стоит мне хоть чуть-чуть усомниться в своей способности пройти, и дорога одна — в бездну. А что с селением будет?.. Ведь и в другом вы правы: одной смертью весь мир целиком не изменишь, опасность останется. Ну у вас и логика — чтобы убить, надо простить…

— Перестать ненавидеть, — уточнил Линго.

— А! Одно и то же… А как поднять руку на прощенного? Еще скажите — полюбить… От одного того, что я это у себя спрашиваю: «Может ли такое быть?», я уже сам себе начинаю казаться не тем человеком… Наверное, я — уже не я… Норкрион был собой, потому что не знал сомнений, потому что дорога его была прямой. А сейчас будто на одном месте петляю. И еще скажу: не знай я, что ты — из Храма, — старик на миг оживился, — на месте бы тебя за эти слова придушил как врага. Но ведь получается, что на самом деле вроде как не ты мне приказываешь, а то самое, высшее… А раз так, я, получается, кругом не прав. Вроде. — Потухшие глаза Норкриона вдруг нехорошо блеснули. — Вот ты, Заложник, можешь представить себе, что будет, если ты возьмешь и не выполнишь своего долга? А? Ты от одной жизни отказался, стал тем, чем есть. А во что превратишься, если откажешься от своего предначертания? Невозможно, да? Так почему для меня это должно быть возможным? И что ты будешь делать, если у меня так и не получится?.. Похоже, что и ты попал в переплет, дружище!

— Да. — Линго был почти рад приступу физической боли, позволившей не выдать охватившие его чувства.

Разве не может случиться невозможное в мире, в котором бывает все?

— То-то же! — не без горького удовлетворения заметил старик.

— Да… — повторил Линго. — Но все равно зря вы так… Это же была ваша инициатива. Ваше дело. Ваша просьба. Мне придется смириться со всем, что бы со мной ни произошло, а вы свою неудачу прочувствуете куда сильней!

— Что значит — «так»? Я — никак. Я всего лишь говорю… Если бы можно было просто умереть и поставить на этом точку! Ну не могу я отказаться от ненависти и от себя — в этом все дело. Спроси свой камень — вдруг он примет какую-нибудь другую жертву?

— Это невозможно.

Стон на стон. Вздох на вздох.

— А для меня невозможно ЭТО.

Тупик. Линго не видел (и не увидел бы, даже не находись где-то рядом Тейчан, невольно заполонившая все его мысли), где находится тот рычаг, которым можно было повернуть в нужную сторону монолитную, но давшую трещину душу старейшины. Эту душу можно было обратить в щебень (но тогда не осталось бы и жизни), но не изменить ее форму.

— Я понимаю — мне и самому было бы проще принести другую жертву.

— Тогда придумай, — вытянул вперед шею и снизу вверх заглянул ему в глаза Норкрион. — Что сделать со мной? Мне же надо как минимум заново родиться, с нуля все начать — не меньше. Вот ты возьми и заставь меня. Силой, колдовством, чем угодно — отказаться от этой ненависти. Только поскорее. У нас мало времени.

— Это произойдет, когда произойдет.

— Я не о том! Я что — не сказал? Мда-с, приехал Норкрион… — То ли короткий смешок, то ли всхлипывание вырвалось из старческого горла. — Дожил! Те ребята, которых вы вытащили, случайно «засветились» на окраине Города с нашей стороны. Молодо-зелено… теперь надо ждать облавы!.. А вы это… невидимками нас можете сделать? Тапранон говорил… лишь бы о вашем приходе кто не проболтался. Третий вариант, называется… Нет, не надо невидимок, я же сказал, придумай, заставь меня! Я сказал — любым способом!

— Магия не действует на души.

В гранях кристалла Линго снова мерещилось лицо Тейчан.

— Не придумывайте — вы уже и так вторглись туда, что дальше некуда!

— Для того чтобы сказать то, что сказал я, вовсе не нужно было прибегать к помощи высших сил. — Линго было стыдно за радость, которую он ощутил, поняв этот простой принцип: на людей влияют люди.

— Можно подумать, я бы стал вас без них слушать! И не важно сейчас… — Норкрион и впрямь внутренне торопился, потому что тут же перепрыгнул на новую мысль. — …А может, мне напиться? Спьяну многие добреют… Вдруг и я — тоже?

— Подозреваю, что для такого простого выхода ваша воля слишком сильна.

— А как еще можно не ненавидеть? Во сне? После смерти?

…Ну придумай же ты, чтоб тебя разорвало! Переделай! Замени!!! Пусть я и впрямь стану не собой во всех смыслах. Все равно я ничего не стою без дела!

— Ваша ненависть слишком настоящая… — покачал головой Линго. — Я ничего не могу.

— Но ведь я обязан, о Боги! — Норкрион воздел руки к потолку. — Что же делать? Мне некуда отступать!!!…Если бы я мог начать жизнь сначала!

Камень.

Это был не огонек, но все же в его глубине что-то неразборчиво и неопределенно изменилось. А может, и со стороны упала тень. Линго был слишком выбит из колеи, чересчур выведен из равновесия, чтобы это понять.

— Тсс! — замер вдруг Норкрион. — Что это?

Окончание возгласа — слишком короткий отрывок звука, чтобы его распознать.

— Что это? — тревожно вскочил с места Линго.

Будто в ответ на его вопрос, резко распахнулась дверь, и на пороге появился Гихор. Он открывал и закрывал рот, как вытащенная на берег рыба.

— Что случилось? — пружинисто развернулся к нему Нор-крион.

— Тей… Тейчан! — судорожно хватая ртом воздух, выпалил Гихор. — Она повесилась!

…С облавой пришел не дежурный патруль — большой отряд с четырьмя машинами.

Два подразделения разошлись, забирая селение в клещи, сомкнулись за дальним краем построек и, оставив круг часовых, принялись прочесывать хибарки, редкие дома и бараки, разделенные на комнатушки лоскутными занавесками и сетками. Тряпичные стенки попросту срывали и сбрасывали на пол, под ноги. Обычно таким мелким разорением облавы и обыски и ограничивались, но из первого же барака солдаты сразу не ушли, как бывало прежде, — командира смутила переполненная ненавистью тишина. Он был достаточно опытен, чтоб заподозрить неладное, — уж слишком она была непонятна.

Все в порядке, когда люди, даже невиновные, мечутся в тревоге, понятно, когда женщины бьются в истерике и воют, когда у кого-то сдают нервы и он бросается в драку с голыми руками против огнестрельного и холодного оружия, когда навстречу летят пьяные ругательства и пустые бутылки; бывало, спускали и собак, а то какой отчаявшийся, видать, знающий, что рыльце в пуху, принимался палить по военным из чудом уцелевшего охотничьего ружьишка, а то и из самодельного лука с напоенными ядом стрелами… Это — нормально. А вот молчание наводило на мысль о заговоре, настоящем и серьезном. Даже прячущиеся за материными подолами дети словно участвовали в нем, копируя выражения лиц у старших. Так и ощущалось, что за тишиной таится нечто опасное и значительное.

Тут же, в бараке, учинили допрос — отрывали селян по одному из сбившейся вдоль стенок массы и швыряли на колени перед командиром.

— Никто сюда не приходил…

— Наверное — из другой общины…

— Все наши на месте, знать никого не знаем… — Все, как в один голос, отпирались.

Все — так не бывает. По-нормальному — не бывает.

Командир отряда хмурился, раздраженно теребил ремень автомата, прислушиваясь, не окружает ли поселок банда (хоть и не верил до конца слухам, будто есть таковые), но даже голоса пока сверх меры не повышал, памятуя о строгом приказе: без нужды народ не злить.

«Народ, называется… — тревожно водил он взглядом по одинаковым от ненависти лицам. — Помяните мое слово: с этой кодлой нам еще придется иметь дело, даже если беглецы прячутся не здесь!» И еще подумал, что лишь вернется домой — напьется вусмерть.

«А ведь здесь, может оказаться, не те заговорщики прячутся!» — осенило его наконец после очередного бестолкового экспресс-допроса. — Тут… Магией пахнет!»

Вместе с этой мыслью пришло и желание проверить все самому. Не случайно на днях с его коллегами имел место какой-то совсем странный случай: безотказный обычно слепыш, лучший из всей пакостной породы выродков, учуял своим особым нюхом лодку с людьми, да и самим патрульным вроде как поначалу что-то в реке померещилось, но вдруг сгинуло все, как мираж.

Доклад — докладом, догадка — догадкой, а практика… Как истинный честный и честолюбивый служака, он не мог упустить такой случай. Подступивший от мысли о магии страх советовал убраться поскорей и подальше, долг возражал.

Поймать Заложника-колдуна и охульников, дерзнувших вмешать в земные дела высшие силы! Если не начальником Городского патруля сделают, то, как минимум, заместителем!

Ой не случайно народец здешний так молчит…

И во втором бараке было то же самое. И в третьем. В хибарках-то оно не так бросалось в глаза…

Командир отвернулся от десятков мрачных глаз и, очутившись на улице, достал из кармана монету. Решающий спор между страхом и соблазном металлический кружочек взмыл вверх и ляпнулся в пыль. Решкой.

— Вперед!

— Уходите! — приказал Норкрион осипшим голосом и, когда входная дверь за Тапраноном и Гихором захлопнулась, сполз спиной по стене на пол, прямо к ногам безжизненного тела, и, упираясь в него опустевшим взглядом, произнес: — Вот и все…

Линго молча выпрямился, он опоздал с искусственным дыханием. Не сработали человеческие средства.

— Широкий Круг разорван? — почти не двигая губами, произнес статуей замерший у порога Рианальт. — Разорван?!

— Она успела… принести Дар. — Линго не узнал свой голос. Слезы щипали глаза, и он даже не пытался их спрятать.

— В поселке военные, — глухо сообщил Рианальт. — Скоро доберутся и до нашего дома.

— А! — махнул рукой Норкрион. — Чего уж… Все равно не вышло… Эй, Заложник, ты можешь оживить ее? Это ведь не меня переделать — пусть хоть немного толку от твоей магии будет! Добился ты своего, да? Принесла жертву наша девочка — и где она теперь? А меня вот и на это пока не хватает…

— Тейчан! — простонал Линго.

Все теряло смысл. Все.

— Вот оно как — от себя отказываться! Счастливая… — Норкрион, казалось, бредил. — Кто умер — тот свободен… А может, мне самому к военным выйти? Заявить, вот он, я, Норкрион, Дарлашун, Врокурас… Надо же — сам все имена уже не вспомню! Сам… И — выйду. А перед смертью попробую убедить себя — не нужна ненависть… Вот тогда меня в предательстве никто не упрекнет, и я сам себя — тоже… Хотя последнее и неправда!

Губы Заложника безмолвно затанцевали. Он хотел одного — чтобы тягостная сцена закончилась поскорей.

(«Успокойтесь, старейшина!» — совсем издалека прозвучал искаженный голос Рианальта.)

Из приоткрытых губ Тейчан высовывался ставший уродливым язык. В кристалле он не отражался.

— Вот прямо сейчас выйду и сдамся… Спроси свой камень о Тейчан, Заложник! Нет — лучше о замене Дара!!! Что же, зря девочка жизнь положила?

— Замолчите! Замолчите все!!!

Не ясно, где у кристалла настоящие грани, где — отражения. Их много, много, много…

«Ты этой жертвы хотел?!» — с поистине человеческой злостью спросил кристалл Линго.

Грани переливаются, манят, уволакивают в себя из реальности, завораживают, успокаивают, шепчут, сигналят о чем-то…

— А ее в самом деле можно вернуть?

— Замолчите!

Огонек.

— …А может и мне следом за ней, а? Мертвые уж точно никого не ненавидят! Тогда, может, и удастся… жертвоприношение…

— Дар будет принесен.

Холодные ровные слова.

— Что-о? Что вы сказали?

Чудовищное усилие — чтобы оторвать от кристалла взгляд.

— Дар будет принесен, — чуждо и четко произнес Линго. — Ясно? Я., сейчас вернусь, а вы все быстро соберитесь здесь, возьмите ее за руки и держите. Норкрион — вспоминайте все, о чем мы говорили. Вы не проиграли! Думайте и о ненависти, и обо всем остальном. О том, что жизнь в таких условиях — тоже жертвоприношение, только растянувшееся во времени, и что оно может быть принято Мирозданием, а согласие принести Дар принесет свое чудо когда-нибудь много лет спустя… Подумайте, почему оказался необходим именно этот Дар, сопоставьте одно с другим… Начать жизнь сначала можно на самом деле и когда угодно! А я — сейчас. — Он приоткрыл дверь и устремил взгляд на лестницу, ведущую на чердак. — Нет, запомните еще одно: Чудеса даются людям не просто так, не для того, чтобы они могли ими попользоваться и все… Их нам дали, чтобы каждый сам однажды сделал правильный вывод… Надеюсь, у вас получится!.. Суть ведь не в формулировке. — Линго сморщился, глядя на грязные ступени, но тут же понял, что ему вовсе не обязательно подниматься наверх: дверь чердака уже отворилась и в ее проеме замаячила бесстрастная металлическая маска. Он вздрогнул и снова повернулся к сидящему возле Тейчан Норкриону. — Короче, повторяйте все это или что хотите, просто повторяйте… Или — молитесь…

Они сидели, взявшись за руки: задумавшийся о чем-то своем Рианальт, удрученный случившимся с Тейчан силач, подросток с покрасневшими глазами, сжавшийся в комок и втянувший голову в плечи, почти (но все же не до конца) морально разбитый старейшина, мертвая молодая женщина и Заложник, за спиной которого маячила безмолвная фигура.

В кругу горела хилая свечка, перстень с камнем теперь был надет на нее.

Сидели и ждали.

Блеск лезвия. Вспышка ослепительно яркого света. В ее огненном полыхании возник вдруг человеческий абрис и быстро оброс объемом и цветом: незнакомый в лицо всем, кроме Норкриона, мужчина в летах, лысоватый и грузный, сидел за столом, изредка чиркая золотой чернильной ручкой по бумаге, и к его лицу нагибалась настоящая электрическая лампа на колченогой подставке… Неожиданно он зашатался, покраснел до свекольного цвета и повалился лицом на стол, сбивая лампу в сторону и комкая попавшиеся под пальцы листы. Слетел на пол и превратился в дребезги невезуче приткнувшийся у края стола стакан, потом раздался быстро стихающий хрип…

Вспышка — и вновь стали видны знакомые стены, которые теперь почему-то странно увеличивались на глазах, становясь размытыми, огромными и непривычными…

Вспышка.

Громоподобный треск выбиваемой двери…

— Ну, что там? — спросил командир отряда патруля, когда несколько солдат высыпали из дома с голубятней.

— Чепуха одна. Взрослых — никого, зато младенцев — куча… — доложил сержант. — Ясли, должно быть. Только воспитателя нет.

— Вот черт! — треснул по дверному косяку кулаком командир (этот дом был последним). — Никого, значит? Пустышка? Ну ладно… Уходим!

До рассвета ему надо было успеть обыскать еще одно селение. Откуда ему было знать, что произошло минуту назад в столице? Вести не сразу преодолевают такие расстояния.

Правда, позже, уже в дороге, ему вспомнилось вдруг, что среди суеверных простых людей, главным образом в дальних селах, ходят смутные слухи, что, мол, в тех местах, куда люди вызывали Заложников, часто находят подкидышей. Так ведь то — по одному, а не по пять штук скопом. Да и вообще, скорей всего, Храм и чудеса — всего лишь сказки.

Самые обыкновенные сказки…

Федор Чешко

Час прошлой веры

Ты, возжелавший знать,

Но страшащийся дум,

Отяготивший ум

Тем, что не смог понять,

Ты, чья сила слаба,

Как огонек свечи,

Бойся сказать в ночи

Правильные слова.

Вода была всюду. Она оседала на одежду и лица промозглой сыростью, нависала сизыми космами туч над вершинами увечных осин, смачно и длинно чавкала под ногами, и казалось, что буро-зеленое месиво матерого мха взасос целует подошвы. Было тихо. Ветер, весь день хулиганивший над болотами, умаялся наконец и теперь едва ощутимо шуршал в чернеющих листьях. Даже комары угомонились и поотстали, за исключением двух-трех особо жаждущих. А впереди, где медленные тяжкие тучи воспалялись тусклым закатом, погромыхивало невнятно, но обещающе: в пугливых невзрачных сумерках зрела гроза.

Ксюша не смотрела по сторонам. Она смотрела под ноги, на мох, на черные лужи, заваленные прелыми листьями, на свои обшарпанные, обляпанные ржавой болотной пакостью сапоги — как они шагают по этому мху и по этим лужам… Все шагают и шагают, и ноги наливаются скучной бессильной тяжестью, и цепенеют чувства, а из желаний осталось только одно: стряхнуть с себя все это, сырое и неудобное, пахнущее брезентом, резиной и гнилью; лечь на теплое, чистое; и пусть тогда снится хоть что угодно, хоть даже мох, лужи да шагающие сапоги — только бы не видеть их больше вот так, наяву. Но до тепла, чистоты и сна еще шагать, и шагать, и шагать…

А потом она с маху уткнулась головой во что-то влажное, твердое, шершавое и только через несколько мгновений досадливого недоумения поняла, что это спина Олега. Ну, и чего он стал, спрашивается? Он это зря придумал. Если постоять еще немного, то захочется сесть, а потом — лечь, а потом — спать, а идти дальше совсем не захочется…

Олег мельком глянул через плечо:

— Посмотри, Ксенюшка! Как красиво, как мрачно…

Ну вот, теперь надо сдвинуться с места (а сапоги уже, кажется, запустили в мох ветвистые корни — прочно и навсегда), надо встать рядом и восхищаться пейзажем. Желательно — вслух. А мама, между прочим, предупреждала. Мама, как Олега увидела, сразу сказала: «Ой, Ксения, гляди, как бы не пожалеть тебе… Чокнутый он какой-то».

Чокнутый и есть. Ну что это за столбняк напал на него, что он там такое увидел?

Поляна. Широкая, заросшая желтой хворой травой. А вокруг — прозрачные толпы жалких, обиженных Богом осинок; а сверху — небо, черное уже, плоское, и будто судорогами корчат его нечастые и невнятные ворчливые сполохи… А на поляне — холм, невысокий, будто оплывший от собственной невыносимой древности. А на холме — четкий и крепкий силуэт, устремленный туда, в недальнюю черноту неба; устремленный, но тяжело и плотно стоящий здесь, на холме, в болотах — над гнилыми лужами, над полупрозрачной от убогости травой, над хилыми, загнивающими деревцами, крепко, недосягаемо, навсегда. Господи, так это только-только до заброшенной часовни дошли?! Так это, значит, еще не меньше трех часов идти надо?!

Наверное, Ксюша всхлипнула, потому что Олег обернулся к ней, и в шалых глазах его забрезжило наконец человеческое, осмысленное.

— Ксюша… — Он осторожно тронул ее за плечо. — А, Ксюша… Давай-ка мы в Белополье сегодня не пойдем. Давай-ка мы с тобой в часовне переночуем. Хлеб есть, консервы… И куртки есть — не замерзнем. Или если в Белополье, то я тебя понесу. Или — или.

Ксюша, глядевшая на него снизу вверх, чуть не заплакала от безнадежности. Понесет! Двенадцать километров, через болота, ночью, под дождем (вот, уже капает, все сильнее, все чаще). А ночевать в этой развалине на болоте, в сырости, на голом полу… Да не в сырости дело — страшно просто здесь ночевать, что он, не понимает, что ли?! Но идти в Белополье…

Ксюша представила себе, как будет идти в Белополье, и простонала:

— Ладно, ночуем здесь.

В часовне было темно и пусто. Олег пошарил лучом фонарика по исписанным похабщиной стенам, на которых сквозь сырую, неряшливо наляпанную известку темными пятнами проступали лики святых, по заваленному битым кирпичом и всяческой дрянью полу; сказал неестественно бодро и решительно:

— Отлично! Ночевка будет по первому разряду.

Ксюша, нерешительно топтавшаяся у входа, восприняла это заявление скептически. Хоть бы заснуть скорее, чтобы поменьше впечатлений оставила эта ночь…

А Олег тем временем пристроил фонарик на полу, ногами расшвырял по углам негорючий мусор, горючий сгреб в кучу; и вот уже трескуче искрят, разгораясь, сырые щепки, и шустрые язычки пламени, коптя, облизывают жестянку с тушенкой, а на расстеленном полиэтилене нарезан хлеб, и в углу устроено лежбище из двух штормовок, рюкзака да плаща…

Может, и не такая уж плохая ночевка получится?

Некоторое время им было не до разговоров. Но потом, когда опустевшая жестянка была аккуратно подчищена корочкой, а ее место на крохотном костерке заняла алюминиевая фляга с чаем, завязался мало-помалу и разговор.

— Просто удивительно, откуда здесь все это, — сказал Олег, досадливо озираясь по сторонам. В глазах его была какая-то детская обида, будто только сейчас он заметил всю ту гадость, которую получасом раньше сам же сгребал под стены. — Ведра, галоши… А около входа — заметила? — автомобильная покрышка. А до ближайшей дороги, между прочим, километров пять, не меньше.

Ксюша зябко горбилась, топила подбородок в воротнике пушистого свитера:

— Люди охотнее всего гадят в местах, обжитых другими людьми. А в местах, которые были для кого-то святыми, гадят с особым трудолюбием и упорством. Так что ничего удивительного не вижу. — Она пожала плечами, осторожно потрогала флягу. — Давай пить скорее, а то спать очень хочется.

Олег будто и не услышал, он уперся взглядом куда-то мимо Ксюши, а может — сквозь нее. И Ксюша устроилась поудобнее, стала терпеливо дожидаться, когда он очнется, когда отпустят его полумысли-полуобразы — отпустят из смутного и нездешнего обратно, к ней.

Такое бывало с Олегом часто. Сперва Ксюша обижалась и злилась, потом тревожилась, а потом поняла и научилась не мешать ему в такие минуты. Бог с ним, пусть… Но все-таки чокнутый он, не от мира сего. А от какого? Что случится, когда выплеснется наконец наружу то, что зреет в нем?

Ксюша искоса поглядывала на Олега. Лицо бледное, узкое; волнистые волосы так светлы, что кажутся седыми; костистый подбородок курчавится мягкой бородкой; в туманящихся смутной мечтой серых глазах танцуют крохотные язычки пламени… Вещий Олег — кажется, так его звали сокурсники?

А снаружи, за толстыми кирпичными стенами, мутившееся с полудня небо наконец-то сорвалось на истомленный предчувствием нехорошего мир гремучими длинными раскатами, давящим дождевым гулом. Могильную черноту, съевшую и болота, и лес, и все вокруг, кололи вдребезги стремительные изломы фиолетового света — слепящего, холодного, злого.

Мелко вздрагивал пол, затравленно припадало к нему слабенькое пламя, ярко и внезапно высвечивались проемы стрельчатых окон с догнивающими остатками прихотливых решеток; плоский занавес мрака, затянувший вход, вдруг проваливался далью стынущих в мертвом ненастном свете лесистых болот — проваливался и возвращался вновь.

Мертвенные электрические сполохи плескали в Олегово лицо бледную синеву и зыбкие изломы теней, искажали его непривычно, пугающе. И Ксюше показалось вдруг, что и не Олег это вовсе, а что-то подло похожее на него, что-то неживое, чужое; что она (усталая, жалкая) покинута здесь, в этом черном, вспыхивающем, тонущем в бешеном ливне мире, — одна, совсем одна среди гремящей, шуршащей, копошащейся жути; и сердце затрепыхалось обреченно, что-то ледяное перехватило горло и обожгло глаза, но тут очнулся Олег.

Он зажмурился, сильно потер лицо, улыбнулся растерянно и виновато:

— Прости, Ксюшенька, задумался я… Сейчас чай будем пить, сейчас-сейчас.

Чай был крепкий и горячий, маленький алюминиевый стаканчик обжигал ладони, и это было очень приятно, но еще приятнее был неотрывный взгляд Олега — внимательный, теплый. Вот так бы почаще, вот всегда бы так! Но может быть, если бы так было всегда, она и не ценила бы этого?

Нет, хватит. Хватит молчать, надо говорить, говорить что-нибудь интересное, а то он снова уйдет туда, в мысли свои, бросит наедине с усталостью и страхом…

Только интересно у Ксюши не получилось. От особенно сильного громового удара, казалось, посыпались трескучим каменным крошевом стены, и она сжалась, простонала с надрывом:

— Господи, и зачем нас понесло к этой старой ведьме?! Так хорошо было в Белополье, так нет, поперлись черт знает куда… И самое обидное — ведь напрасно поперлись, не знает же она ничего, ведь муть плела редчайшую!

Олег улыбнулся — мягко так, ласково, как ребенку глупому; сел рядом; принялся гладить по голове, уговаривать:

— Ну, Ксеня… Ну почему это — зря? Это же не кому-то, это же тебе нужно. И рассказала она много интересного, я нигде такого не слыхал. Сказки про лешего очень оригинальные, и заклятия от злых. Для твоей работы это очень важно, ты этим не пренебрегай.

Но Ксюша упрямо трясла головой:

— Ничего это не важно. И чушь все это. И ничего общего с моей темой — не дохристианское, и не обряды… И это же не народные сказки, это же ее сказки! И вообще, давай спать, в конце концов!

Олег вздохнул, тяжело поднялся — спать так спать. Правда, это оказалось нелегко. Сначала они поругались из-за фонарика: Олег хотел его выключить, а Ксюша не хотела спать в темноте. Олег уговаривал, объяснял, что батарейки сядут не позже, чем через час, что фонарик еще может понадобиться ночью, — не помогло. Потом на них напали комары — как-то вдруг и все сразу, и Ксюша требовала, чтобы Олег их повыгонял, а Олег пытался выяснить, как она это себе представляет.

А потом почему-то оказалось, что спать не хочется. То есть спать не хотелось только Ксюше, и это было обидно до слез: страх остался, и сырость, и комары, и гроза; а сонливость, еще минуту назад казавшаяся невыносимой, сгинула, и вместе с ней сгинула надежда на то, что жуткая эта ночь пролетит незаметно да быстро. А вот Олег, похоже, уснул, он дышит спокойно и ровно, он снова оставил Ксюшу одну, он злой, плохой, бесчувственный.

Господи, ну почему так не повезло в жизни, ну зачем она влюбилась в этого ненормального, вышла за него зачем?! Да, он прекрасный историк, он талантлив и обладает редким для настоящего таланта умением занять достойное положение в науке, в семье — везде. Да, он любит ее, Ксюшу, любит искренне, только странно как-то, не любят так теперь, это, может, в его любимые дохристианские времена так любили. А иногда он бывает так возмутительно нечуток, будто Ксюша для него — ноль. Вот как сейчас: спит, посапывает себе в две дырочки, и наплевать ему, что ей плохо, страшно и одиноко…

Ксюша совсем уже собралась заплакать, как вдруг Олег тихонько спросил:

— Ты не спишь, Ксюш? Тебе нехорошо?

И сразу будто изменилось все, а прежде всего — Ксюшины мысли.

Она вздохнула с облегчением, ткнулась лицом в плечо Олега:

— Как-то не получается заснуть. Но ты не волнуйся, мне хорошо. Очень.

Олег пошевелился, положил ей на голову ладонь, снова притих.

Ксюша выждала немного и вдруг неожиданно для себя решилась спросить:

— О чем ты думаешь? -

— Да все о том же. — Он говорил медленно, неохотно. — О мусоре в храме.

Ксюша подождала продолжения. Не дождалась. Тихонько потормошила Олега:

— Ну и что?

— Да ничего. — Он вздохнул. — Ты помнишь, эта старушка сегодня… Или уже вчера?.. Она говорила, что здесь, где теперь часовня, было языческое святилище. Помнишь?

— Ага, — Ксюша кивнула, ушибла нос о его плечо, пошипела сквозь зубы. — Место падения небесного камня. А при чем…

— Может, и ни при чем… Помнишь, как она говорила? Пришли монахи, ратники, порубили да пожгли идолища, алтарь-жертвенник скатили в болото…

— Думаешь, так и было?

Олег пожал плечами (Ксюша снова зашипела от боли и обреченно подумала, что к утру нос непременно распухнет), сказал безразлично:

— Не знаю. Но похоже на правду. Сказано же в летописи: «Князь Владимир Святой повелел рубить церкви в местах, где прежде стояли кумиры…»

Ксюша растерянно огляделась:

— Да не похоже, чтобы это было построено аж тогда.

— Конечно, не тогда. — Олег примолк ненадолго, заговорил опять: — Первая часовня, кажется, была деревянная, она сгорела. А эту поставили уже после того, как Петр запретил постройку деревянных храмов.

— Откуда ты знаешь?

— Я не знаю. — Голос Олега был бесстрастным и каким-то странным, не его это был голос. — Я просто думаю, что было так.

— Ну, пусть. А при чем здесь мусор?

Тихий, очень тихий Олегов ответ утонул в ужасном ударе грома. Свирепая вспышка ледяного света, ворвавшаяся в часовню, выхватила из мягкого сумрака четкий, будто штампованный профиль Олега, приподнявшегося на локте, всматривающегося в стену напротив. Там, под мокреющей штукатуркой, наливалось чернотой смутное изображение бородатого лица. Ну и что? Ведь и на соседней стене такие же… Или не совсем такие?

Или совсем не такие?

Ксюша заглянула Олегу в глаза:

— Чего ты? Что с тобой?

— Ничего. — Он улыбнулся. — Ты спи, спи…

Не понравилась Ксюше улыбка его, и голос не понравился, и лицо это на стене не понравилось тоже. А еще ей очень не понравились замытый гулом ливня шорох в углу и смутное ощущение исходящего из этого угла пристального недоброго взгляда.

— Олег! — Она вцепилась в его плечо. — Ты ничего не чувствуешь? Тут есть кто-то!

— Что ты, глупая? — Олег погладил ее по щеке, оглянулся по сторонам. Луч фонарика уже заметно поблек, в углах копилась чернота…

— Ну кто же тут может быть? Разве что зверюшка какая-нибудь от дождя забралась. Сейчас мы ее выведем на чистую воду.

Он дотянулся до фонарика, желтый прозрачный луч рухнул на пол, метнулся туда-сюда, и разлившийся под стенами сумрак вдруг ответил злыми красными огоньками маленьких глаз — низко, от самого пола.

Крыса. Крупная, почти черная; вытянулась неподвижным столбиком; злобно таращится на слепящее пятно фонаря…

Истошно взвизгнув, Ксюша отпрянула, вжалась в стену.

Олег коротко оглянулся:

— Ну что ты, что ты! Испугалась? Нашла чего! Да мы ее, паскуду…

Его рука зашарила по полу, нащупала обломок кирпича. Крыса успела шарахнуться за доли секунды до того, как осклизлый кирпич шваркнул по тому месту, где она только что сидела. Горбатая тень шмыгнула к выходу, на пороге запнулась, дернулась как-то нелепо и сгинула в дождевом мареве.

Некоторое время они молчали. Олег снова прилаживал фонарик на полу — как раньше, лучом в потолок; потом гладил Ксюшу по голове, успокаивал. Когда она перестала дрожать и всхлипывать, сказал:

— Давай спать.

Ксюша судорожно покивала, послушно полезла на развороченное лежбище.

Уже оттуда, из-под плаща, спросила вдруг:

— Слушай, а почему нечистая сила так любит заброшенные церкви?

Олег засмеялся — сухо, с трудом:

— Глупая! Вот глупая — крысы испугалась! Спи.

Ксюша зажмурилась, задышала медленно и глубоко. Ей очень-очень хотелось вправду заснуть, и чтобы сразу было утро, и чтобы солнечные зайчики лежали на щербатом полу…

Олег тоже лег, но сперва глянул на то черное лицо на стене.

Да какое там лицо — чушь, просто мокрое пятно на штукатурке. Померещилось…

А вот что крыса перед тем, как под ливень выскочить, обернулась — вот это, к сожалению, не померещилось. Да не беда, если бы просто обернулась. А то ведь она еще и кулачком погрозила…

* * *

Олег проснулся внезапно, будто от толчка. Фонарик погас, в часовне стоял невнятный зеленоватый сумрак, и в сумраке этом явственно различалось напряженное лицо Ксюши. Что это с ней? Приподнялась на локте, настороженно прислушивается к чему-то… К чему? Тихо вокруг, только монотонно шумит неторопливый дождь — наверное, кончилась гроза и ливень вновь обернулся скучной моросью.

Олег шевельнулся было, но Ксюша нетерпеливо дернула плечом: тихо! И тут он услышал.

Что-то было там, снаружи, какой-то звук — едва ощутимый, тонущий в вялом шорохе капель, прерывистый, тоскливый, безнадежный… Будто плакал крохотный щенок, запуганный и несчастный. Или это ветер тихонько раскачивал обрывок проржавевшей жести на крыше?

— Что это? — Ксюшин шепот был не громче вздоха.

Олег уже натягивал сапоги:

— Я посмотрю. Не бойся, Ксеня, я быстро.

Когда фигура Олега черным силуэтом вырисовалась в мутном пятне выхода, Ксюша заметила тусклый и мимолетный взблеск в его правой руке. Нож.

Значит, он сам боится…

Снаружи было промозгло и смутно. Мелкая влага сеялась из тонкой пелены высоких туч, сквозь которые огромным неярким пятном просвечивала луна. В призрачных лунных сумерках окружающее было зыбким, но видимым, и Олег с изумлением обнаружил, что болото стало озером, а холм, приютивший часовню, — островом. Да, на славу потрудилась гроза…

А тихие жалобные звуки, выманившие его под дождь, не прекращались. Они стали явственнее, слышнее, и все же Олег не сразу сумел заметить издававшее их существо.

Это был щенок. Маленький серый комочек страха и холода, он копошился в мокрой траве и хныкал, хныкал… Когда Олег склонился над ним, протягивая руки, щенок отчаянно бросился навстречу, заплетаясь неуклюжими лапками в жестких стеблях; вжался в ладони трясущимся невесомым тельцем; заскулил счастливо и благодарно. Чувствуя на пальцах мягкое тепло крохотного язычка, Олег подумал, что щенок еще совсем маленький, сосунок еще, что сволочь какая-то придумала его топить (и, наверное, не одного), но вот — не удалось, вынесли грозовые шальные воды невесть куда, в болота, на сухое…

…Для щенка умостили кубло из Ксюшиного мохерового шарфа, и он скоро перестал скулить и дрожать, затих, только причмокивал во сне — совсем как ребенок.

А вот к Олегу с Ксюшей сон не шел. Олег снова принялся рассматривать темное пятно на стене — странное какое-то, неуловимо разнящееся от остальных святых ликов, едва видневшихся на других стенах.

Да, странное лицо. Странное уже хотя бы тем, что четче прочих различалось оно в неверной призрачной мгле, что было чернее других, что было зыбко изменчивым.

А Ксюша смотрела на щенка. Долго смотрела. Потом спросила:

— Слушай, а какой он породы?

Олег досадливо глянул на нее:

— Не знаю! Подожди… — а когда снова повернулся к стене, загадочное тревожное лицо оказалось мокрым подтеком, бесформенным и скучным.

Наваждение…

Он лег, заложил руки под голову. Муторно и неуютно было ему, в голову лезли непривычные мысли; вещи, никогда до сих пор не интересовавшие, незнакомые, ненужные, стали вдруг беспричинно известными и сомнению не подлежащими. Что-то поселилось внутри, что-то не свое и поэтому страшное. И это лицо, которое то есть, то нет его… И щенок… Чем дальше, тем больше тревожил он Олега, этот звереныш; а собственная недавняя вера в правдоподобность его появления тревожила еще больше.

Олег посмотрел на щенка.

Тот спал, время от времени сильно вздрагивая всем телом, коротко взвизгивая, — видно, снилась какая-нибудь щенячья глупость. А кстати, почему он спит? Почему не скулит, есть не просит? Не голоден? Это возможно?

Ксюша снова тихо спросила:

— А все-таки, какой он породы?

— Дворняжка, наверное, — соврал Олег. Не стоит ее пугать — она и так уже напугана. Будем надеяться, что мамаша не отыщет своего детеныша, что гроза начисто замыла его следы. Будем надеяться, что его родственнички в это время года еще боятся людей. И на нож — тяжелый и крепкий — тоже можно надеяться. Надеяться и не спать…

Ксюша легонько взъерошила Олеговы волосы:

— О чем задумался? Опять о мусоре в храме?

— Да так… И об этом тоже… Кто-то опоганил языческое святилище. И не просто опоганил — обокрал предыдущую веру; использовал место, которому люди привыкли поклоняться испокон веков; использовал, чтобы построить эту часовню, чтобы заставить людей чтить новые святыни и забыть старые… А теперь кто-то опоганил и ее, эту новую святыню. Знаешь, Ксень, есть такое слово — возмездие…

Олег замолчал. Ксюша смотрела на него так, будто впервые увидела:

— Я не понимаю… Так, по-твоему, христианство — это плохо? По-твоему, это мерзкое язычество с его невежеством, дикостью, человеческими жертвоприношениями — лучше? А сам, между прочим, крестик носишь!

Олег скривился:

— Крестик… Ну, ношу я крестик. Это о бабушке память, только и всего. Нехристь я, некрещеный то есть.

Он запнулся ненадолго, продолжил раздумчиво:

— Лучше, хуже… Не можем мы судить о том, что лучше, что хуже. Не можем, потому что ничтожно мало знаем о язычестве, а это — вина христианства. Так ревностно искореняли скверну идолопоклонства, что изувечили культуру дохристианской Руси, причем изувечили безвозвратно. А в оправдание себе измыслили ложь, будто и не было ее, культуры этой, будто до принятия православия прозябала Русь в дикости и мерзости неописуемой…

— А разве не так? — совсем растерялась Ксюша.

Олег почти вскрикнул:

— Не так! Было бы так — была бы наша христианская культура копией византийской. А возьми, к примеру, архитектуру, иконопись. Чувствуется, конечно, византийское влияние, порой — сильное влияние, но и не более того. Нет, Ксеня, христианство приживили к Руси, яко ветвь ко древу, а все прочие ветви отсекли, чтобы жила только эта, новая…

Он снова надолго замолчал. Ксюша, так и не дождавшись продолжения, заговорила сама:

— Вот ты говоришь: языческая культура. Какая же это культура, если даже боги явно заимствованы у других народов? Вот Семаргл из пантеона Владимира 980 года — это же иранское божество. Крылатая собака, покровитель семян и ростков.

— Семаргл… — Голос Олега сочился ядовитой издевкой. — Семаргл из пантеона Владимира… Хитер был, аки змий, князь Владимир по прозванию Красно Солнышко, по другому прозванию — Святый… Хитро выдумал — за десять лет до крещения Руси, готовя оное, учинить реформу язычеству. Зачем? Вместо Рода — великого доброго бога — над прочими богами поставил громовержца Перуна, дабы мрачностью его отворотить мир от язычества, дабы отделить поклонение языческим богам от почитания пращуров, без коего на Руси человек — не человек. И Семаргда, крылатого пса, мудро выдумал меж богами поставить… — Олег говорил, а сам не сводил глаз с пятна на стене (да нет, это все-таки не просто пятно). — Приучить хотел иноземным богам кланяться. Благо, издревле был на Руси похожий обличьем бог Переплут…

А темнеющее под штукатуркой пятно все явственней. проступало чертами человечьего лика, словно бы лик этот таился в глубине постепенно обретающей прозрачность стены, словно бы близился он теперь, креп, копил в себе сумрачную черноту, и она — чернота — изливалась из плоскости каменной кладки, обволакивала, манила скорым пониманием доселе непостижимого, недоступного разуму… И Олег говорил, говорил, взвинчивая себя в непонятном неистовстве:

— Не в том великая вина христиан, что веру свою утверждали, а в том, КАК они утверждали ее. По местам, идеже стояша кумири бога Велеса, поставляли церьквы святому Власию; и с иными богами тако же творили, дабы люд, моленьями на привычном месте привычным богам возносимыми, крепил существо новой, не своей веры, чужой… А монаси, аки волци алчущи ходящи среди людей, оных во скотьи покорный превращали, заповедуя не противиться злу; навий же нарекоша бранно, яко те по словеси монасей суть козлища поганьскыи…

Его голос сорвался на злобный хрип, тело напряглось и дергалось, словно в припадке. Ксюша с ужасом заметила проступившую на Олеговых губах пену и не выдержала, вцепилась в него обеими руками, затрясла изо всех сил:

— Прекрати! Прекрати немедленно!..

Она еще долго кричала что-то пронзительное и бессвязное, прежде чем обмякли закаменевшие мышцы Олега, прежде чем неуверенная осмысленность появилась в его потерявших блеск и глубину глазах.

А потом они лежали молча, крепко прижавшись друг к другу, и Олег гладил Ксюшу трясущейся непослушной рукой, а сам исподтишка и с опаской поглядывал на стену. Но на стене снова был лишь неприглядный грязный подтек и ничего кроме…

Только почувствовав, что Олег немного успокоился, Ксюша осмелилась тихонько спросить:

— Что это на тебя напало такое?

— Не знаю. Устал, наверное, — Олег вздохнул. — Ты прости меня, Ксеня. Закатил истерику ни с того ни с сего… Козел.

Ксюша легонько укусила его за палец.

— Это за козла, — пояснила она.

Снова помолчали, и снова молчание нарушила Ксюша:

— Ты говорил что-то о существе веры. Я не поняла.

— Говорил. — Олег болезненно сморщился. — Не говорил — орал, как взбесившийся…

Он поспешно отодвинулся от снова попытавшейся укусить Ксюши, с неохотой продолжил:

— А существо веры… Это учение одной из первохристианских сект — монофизитов, кажется. Они, понимаешь, считали, что некие излучения молящихся душ (мы бы теперь назвали это психодинамической энергией) как бы подпитывают астральное существо веры или, иначе, — ее тело. Чем больше верующих, чем истовее и согласнее их молитвы — тем сильнее существо веры, тем могущественнее боги. И кстати: по этому учению, когда с утверждением христианства иссякло лишенное молитв и жертвоприношений тело эллинской языческой веры, боги эллинские зачахли и превратились в демонов да бесов, блуждающих поблизости от своих древних храмов.

Ксюша подперла щеку кулачком, пригорюнилась (видно, жалко ей стало красивых мраморных эллинских богов), сказала задумчиво:

— Знаешь, а что-то в этом есть. Ну, вот с точки зрения всяких теорий о биополях и прочем. Или вот крестный ход — он же действительно может вызвать дождь в засуху…

— Может, — усмехнулся Олег.

Ксюша положила голову ему на грудь:

— Ну а при чем здесь?..

— А при том. Христиане ведь не просто ставили церкви в местах поклонения языческим богам, а ставили, чтобы святой, в честь которого церковь, как можно больше походил на своего языческого предшественника. Вместо идолов Рожаниц или, скажем, Макоши (богини животворящего начала) ставится церковь Богородицы. Вместо идола громовержца Перуна — храм громовержца Ильи. Ну а если еще имена похожи (вот как с Велесом — Власием), так и совсем хорошо. Вот… А как все это выглядит с точки зрения учения о существе веры? Объяснять или понятно?

— Это понятно, — вздохнула Ксюша. — Я вот про навьих не очень поняла, что ты хотел сказать.

Брови Олега надломились скорбно, как на замазанных известью ликах:

— Понимаешь, ведь христианские проповедники внушали, что все языческие боги — мерзостные порождения сатаны. И значит, Род-Святовит (это не какое-то сверхъестественное существо или стихия, как прочие боги, а собирательное воплощение предков) — тоже, и навьи — души умерших пращуров — тоже. Это ж до какой степени надо оскотинить народ, чтобы о собственных предках вот так… Ладно, хватит об этом, спи!

Ксюша, закусив губу, рассматривала бледное, нервно подергивающееся лицо Олега. Ох, неладное с ним творится, непривычно он себя ведет. И говорит непривычно. Вот хотя бы про Переплута… Темная ведь история, непонятная совершенно. Имя это поминается несколько раз в источниках христианской эпохи (сетовали священнослужители, что, дескать, по сию пору поклоняются нечестивцы этому самому Переплуту: брагу пьют из турьих рогов, пляшут — одним словом, беса празднуют). А больше сведений о нем нет никаких. Что это за бог был такой, как выглядел — ничего не известно. Кто-то из корифеев, правда, предположил, что Переплут и Семаргл — одно и то же, потому как вместе они нигде не упоминаются. Но это же просто бездоказательная догадка… А Олег так безапелляционно это утверждал, будто и сомнений тут никаких не может быть. Не похоже на него, совсем не похоже. И горячится он без причины, и вспышка эта нелепая… Видно, действительно очень устал. С чего бы?

Уж не от нее ли?

Страшно… Спросить бы, да только как про такое спросишь? Она немножко подумала — как, но ничего путного не придумывалось, в голову лезли всякие неприятные глупости, и неожиданно для самой себя Ксюша вдруг заговорила совсем о другом:

— Слушай, а ведь ты мне так и не ответил вчера… Вот во всяких там сказках, легендах — если заброшенная церковь, так в ней обязательно заводится нечистая сила. Почему?

— Заводится? — Олег скосил на нее влажно блеснувший глаз. — Может, и заводится. Только что прикажешь считать нечистой силой? — Он отвернулся. — Давай утром об этом поговорим, Ксеня. Плохая это тема для ночного разговора, честное слово — плохая.

Ксюша повздыхала невесело, однако спорить не стала — завозилась, примащиваясь поудобнее, ткнулась носом Олегу в щеку (это вместо «спокойной ночи») и вскоре заснула.

Она спала спокойно, только время от времени сильно вздрагивала всем телом — совсем как свернувшийся в кубле из мохерового шарфа звереныш.

А кстати, как он там?

Олег приподнялся — осторожно, чтобы не потревожить Ксюшу; вгляделся в прозрачный сумрак. Ничего, спит звереныш, хотя шарф ему явно маловат: передние лапы не помещаются. Странноватыми показались Олегу эти лапы, слишком длинными для такого тельца. И вроде согнуты они как-то не так, и толстые очень, и форма у них какая-то несообразная… Хотя… Черт его знает, как должны выглядеть лапы маленького волчонка…

* * *

Олег твердо решил не засыпать больше в эту ночь. Почему? Этого он и сам не знал. Как не знал и того, на секунду ли прикрылись его изнемогшие в тяжкой борьбе с сонливостью веки или прошло несколько часов, прежде чем удалось разлепить их вновь. Последнее, пожалуй, вернее.

Потому что в часовне снова все изменилось.

Исчез смутный вкрадчивый полумрак; исчезла затхлая сырость; даже комары исчезли, прекратили свое выматывающее душу нытье. Воздух сделался холоден, резок; светлее не сделалось, но окружающее непостижимым образом стало доступно зрению — все, до мельчайших подробностей.

Может, уже утро? Нет…

И что-то еще, какая-то тревожная перемена затаилась совсем близко, вот тут… Какая? Олег понял это не сразу, а когда понял, сердце ледяным комом оборвалось в его груди.

Ксюши рядом не было.

Олег вскочил, взгляд его заметался, зашарил вокруг. Безрезультатно.

Нету ее в часовне, нету, нету… Господи, да где же она?!

Стоп.

Давай-ка без новых истерик. С чего ты, собственно, всполошился? Мало ли зачем человек может выйти ночью… Ночью. Среди бесконечных болот. Встать тайком, не разбудив близкого человека, которого уже давно перестала стесняться; встать и выйти туда, наружу, где страшно. Это Ксюша-то? Черта с два!

Олег снова беспомощно огляделся, позвал — сперва тихонько, потом сорвался на крик:

— Ксеня! Ксенюшка!

Не отвечает. Зато завозился в своем кубле волчонок, заскреб лапами, поднимаясь. Да нет, какой там волчонок… Огромная черная тварь нелепо и жутко вскинулась над полом, сверкнула железным оскалом.

Олег медленно пятился, пока не почувствовал затылком набухшую ледяной влагой штукатурку. Тело сотрясала омерзительная мелкая дрожь, оглушительные удары сердца взламывали грудь и виски, между лопатками потекло холодное, липкое. «Вот и довелось испытать настоящий ужас», — промелькнувшая мысль поразила своей нелепостью и, как ни странно, немного успокоила.

А это, вздыбившееся (и ни названия ему, ни имени не подобрать!), постояло, дергая тяжелой остроухой головой; неуклюже шагнуло, опираясь на бесформенные, негнущиеся передние лапы… И вдруг круто осело назад, выпростало их из-под себя, и развернулись они огромными черными крыльями, взмахнули, погнали по часовне волны неожиданно горячего и плотного ветра. С сиплым шипением чудище обернуло к Олегу щерящуюся хищную пасть, полыхнуло в лицо мрачным багровым пламенем глаз, и вновь невыносимая жуть ледяными тисками сдавила Олегово горло: он понял.

Так вот ты какой, бог Переплут, славянское подобие крылатого пса Семаргла! И ведь уже случалось видеть на старинных орнаментах, даже среди барельефов на стенах древних православных храмов двулапое, двукрылое собакоголовое существо. Но, не зная наверное, ты ли это, не зная сути твоей, разве можно было угадать, что пращуры видели в тебе не пса; что треугольнички, часто изображаемые рядом, — это не символы нарождающихся ростков? Ведь острыми бывают не только ростки…

Нельзя, нельзя познать историю, хитроумно складывая жалкие осколки безвозвратно разбитого в убогую мозаику, где зияющие пустоты заделаны известным, но неуместно чужим. Чем так — лучше никак.

Страшно, как страшно! Все ближе железнозубый оскал древнего чудища, смрадные выдохи уже обжигают лицо… А где-то снаружи, в мире невесть почему восстающих от тысячелетнего небытия мрачных и темных сил — Ксюша. Беспомощная, беззащитная, одна. Господи!

Что это? Показалось или замерла, отшатнулась надвигающаяся тварь?

Имени Господа испугалась? «Вот так и становятся верующими», — снова до нелепости неуместная мысль… А пальцы уже рвут рубаху, обшаривают грудь в поисках бабушкиного крестика. Маленький кусочек почернелого серебра, помоги, помоги, спаси!

Не спасет. Затряслось при виде его исчадие прошлой веры, но не от страха — от хриплого клокочущего рыка-хохота. Крест без искренней веры не защита — кощунство. Хотел оборониться — сделал хуже, чем было, вконец озлил древнего. Нехристь, превративший освященный крест в бездельное украшение… Кощунство. К вере отцов равнодушный и к прародительской вере почтителен быть не может. Нельзя обороняться непонятным, нельзя!

А чем можно? Ножом? Может быть, подступившее уже почти вплотную чудище не бог — неведомый зверь из плоти и крови? Мало ли что может водиться в этих дремучих болотах. Может, пращуры творили своего Переплута с натуры?

Зверь…

А лик на стене? А грозившая с вечера кулачком крыса? Нет, не зверь это, не бывает зверей с железом в алчущей пасти.

Значит, бессилен против него нож. А хоть бы и не так — все равно ведь нету его, ножа; он остался на полу возле их с Ксюшей ложа, не достать его… Так что, смерть?

А Ксюша?! Нет, нельзя, не хочу! Думай, ты, кретин, делай же что-нибудь, сейчас будет поздно!!! Ведь это же злой! Вчера (помнишь?) старушка, заклятия против злых… Ну, ты же помнишь, давай!

Почти расплющиваясь о стену в безнадежных попытках отшатнуться от жаркого оскала, от парализующих волю кровавых глаз, Олег забормотал услышанное вчера. Губы его немели, отказывались повиноваться, голос постыдно и жалко срывался на всхлипы, но он шептал, плакал, бредил:

«Ты, неведомый, смутный,

Не подходи, стой.

Яви свою суть,

Стань сам собой,

Ты, злой!

Сам на себя свое зло

Обороти.

Змием, свой хвост угрызающим,

Будь, будь.

Дымом развейся, не заступай

Путь, путь.

Уйди от меня, уйди,

Сгинь, сгинь, пропади!

Честному — честь,

Честному — плоть,

Честному — жить.

Злобному — зло, зло!

Пропади!»

А чудище не хочет сгинуть-пропасть. Наоборот, оно словно бы еще выросло под Олегову скороговорку, еще отчетливее забугрилось могучими мышцами… Да что же это, почему?!

А почему ты решил, что должно быть иначе? Почему ты решил, что можешь знать, кто был злым, кто — честным для выдумавшего произнесенное тобой? На что ты посмел рассчитывать, снова бессмысленно воспользовавшись плодами не своей мудрости? Дурак, дурак!

Конец.

Вот это уже точно конец.

Смерть.

Скорей бы, скорей, чтоб закончилась эта пытка ожиданием неминуемого…

Ксеня, Ксенечка, бедная моя… Да скорей же!

Почему оно не двигается? Стоит, огромное и непобедимое; стоит совсем рядом, вот здесь; раскинуло крылья… И не двигается. Стережет?

Загнало в угол и не выпускает, ждет. Чего, чего еще дожидается эта гадина, паскуда, сволочь проклятая?!

Олег не заметил, как бессвязный бред его мыслей прорезался остервенелым криком, как животный ужас сменился звериным бешенством, и бешенство это неосознанно, помимо воли швырнуло его вперед — бить, убивать, рвать в клочья зубами и пальцами.

Что именно произошло потом, он понял, только когда выскочил из часовни, когда замер на миг, озираясь растерянно и безумно.

Собственно, не произошло ничего — Олег проскочил сквозь стоящее перед ним, не встретив помехи: проклятая тварь оказалась бесплотной. Только вот где он оказался, промчавшись через неведомое? В своем ли он мире теперь?

Вроде все то же вокруг, а вроде и нет. Огромная луна так же нависла над болотом, разлившимся широкой угрюмой водой; все так же легок и чист ветер; все так же тихо кругом. Только что-то было иным, что-то ускользающее, ничтожное, но бесконечно важное, главное…

Шелест травы под ногами — не тот шелест, странный он, непривычный. Не та трава. Вкус воздуха диковен, ноя — и воздух не тот. Даже тишина не та — не бывает такой тишины.

А главное — там, откуда вырвался Олег, не было Ксюши. Здесь же она была, но была непостижимо — везде. Ее волосами пахли стелящиеся под ноги травы; лунные блики мерцали в воде, как мерцали бы в ее глазах; осторожный ветер постанывал тихо, но слышимо, как постанывает она, когда во сне видится страшное, но проснуться нет сил…

Некоторое время Олег стоял, настороженно и недоуменно всматриваясь, вслушиваясь, пытаясь понять и не понимая. Потом нетвердо и робко шагнул было к воде, но тут же вскрикнул, крутнулся на месте затравленным зверем. Сзади…

Нет, показалось. Это просто шевельнулась своя же тень, подаренная призрачным лунным сиянием. Бесплотная жуть не погналась, она осталась в часовне. Если осталась вообще.

И снова пришлось постоять, пока не успокоилось сорвавшееся в бешеную скачку сердце, пока не унялась дрожь в омертвелых ногах. И снова осторожный шаг — подальше от часовни, к воде. Потому что стоять страшно и нельзя, потому что надо идти, надо искать, искать…

Олег облизнул сухие горькие губы:

— Ксеня… Где же ты, Ксеня?

И словно в ответ на это, еле слышимое, прямо перед ним с гулким тяжелым всплеском взметнулась из неглубокой воды драконья голова на короткой и толстой шее. Суетливые ручейки шустро сбегали с грубой замшелой чешуи; огромные круглые глаза мерцали тускло и холодно; судорожно подергивающиеся ноздри со свистом втягивали стылый промозглый воздух…

Глупо, как глупо было надеяться, что прошлое ожило, лишь чтобы напугать и оставить в покое! Ничто еще не кончилось — это только начало.

Страшный рывок за ноги швырнул Олега навзничь в траву — будто выдернули из-под подошв землю и будто она принялась тяжело проворачиваться под упавшим, царапая ему лицо жесткими стеблями. Упираясь кулаками, напрягшись до хруста в костях, Олег сумел изогнуться, увидеть: то, крылатое, появившееся первым, уже здесь. Вцепилось зубами в Олегову тень, урчит, упирается, тащит за нее, как за продолжение ног — обратно в часовню… А потом окружающее вдруг полыхнуло в глаза неистовым пламенем, рассыпалось искрами и погасло.

* * *

Обморок продолжался недолго, но когда Олег снова обрел возможность видеть и понимать, поблизости уже не было ни крылатого волка, ни вынырнувшего из болота ящера.

И Ксюши не было.

А были стены часовни вокруг, земляной захламленный пол, полумрак, знобкая сырость — и все. Так может быть, только что пережитый ужас — просто нелепый сон?

Нет.

Олег не смог бы объяснить, откуда оно взялось, это ясное осознание реальности произошедшего, — просто оно пришло и не оставило ни надежд, ни сомнений в своей безошибочности. Что-то еще должно было произойти; что-то, к чему случившееся было только прелюдией.

Олег торопливо забарахтался: встать, успеть встретить назревающее так, как подобает человеку встречать судьбу. Стоя. Но он сумел только приподняться и сесть, привалившись к стене. На большее не хватило ни сил, ни времени.

Теперь страшное случилось с полом.

Почти посредине часовни вспучивался округлый бугор, будто что-то прорастало там, рвалось наружу, и спрессованная щебнистая земля в треске и стоне медленно поддавалась этому настойчивому стремлению.

Вот бугор лопнул, разбрасывая обломки кирпича, комья глины; и из вершины его выпятилось непонятное, заостренное, будто бы впрямь непомерный росток проклюнулся.

Росток…

Тяжкий островерхий шлем, а под ним — усатое лицо с резкими недобрыми чертами, с залитыми чернотой ямами вместо глаз… И вот уже весь отягченный непомерными мускулами да обильным вооружением идол встал, вознесся шишаком к неблизкому потолку. Часовня невесть откуда наполнилась запахом гари и едким дымом. Кашляя, задыхаясь, утирая слезящиеся глаза, Олег следил, как дым этот струйчатым саваном обвивает идолище, как втягивается в многочисленные щели, исчертившие его черное, словно обугленное тело и оно на глазах светлеет, наливается цветом и крепостью вымытого влажными ветрами древнего дерева. Все четче проступали подробности тонкой резьбы, уродливый нарост у подножья оформился в прижавшуюся к ногам божества давешнюю крылатую тварь, и воздух снова стал чистым.

А потом с гулом лопнула стена в дальнем углу и неведомая сила выбросила из-под нее три белесых каменных глыбы. Они тяжко прокатились по полу, сами собой сложились, образовав голову виденного Олегом в болоте пучеглазого ящера. Сложились не прочно — видно было, что многого не хватает.

Смутно, муторно было Олегу. Страх, казалось, уже навсегда въевшийся в душу, ненасытным клещом высасывал нищающий мыслями разум и вместе с тем наполнял его новым, каким-то беспричинным знанием сокровенной сути происходящего.

Олег знал (не предполагал, не догадывался, а именно знал), что деревянный кумир — это Перун; что был он в незапамятные времена повален, сожжен и сброшен в яму, ставшую потом фундаментом часовни. Знал: Перуновы глазницы пусты потому, что два огромных рубина — очи идолища — были украдены ниспровергшим его священником. Знал: священник этот погиб, когда в едва достроенную часовню с безмятежного утреннего неба ударила карающая молния — ударила и сожгла во мгновение ока (в те времена древние боги были еще достаточно сильны искренней верой, чтобы повелевать стихиям).

А еще Олег знал, почему приник к ногам Перунова идола Переплут; и что кроме этого, деревянного, были здесь и каменные идолы — тоже знал. Идолов этих раздробили и ввергли в болото…

Нет, не так.

Болото тогда было озером. Но ко времени строительства новой часовни оно усохло, исторгло из вод своих останки былых богов, и те, что покрупнее, заложены были в фундамент да стены — не из-за нехватки камня, а в знак торжества над старым. В том числе и останки этого ящера… Ящера? Ну да, ведь это и есть имя его — Ящер!

А еще Олег знал, почему он все это знает. Потому, что снова глядело на него из стены все то же лицо… Да нет, не одно оно там, их много, вот только трудно уловить, распознать, понять. Они изменчивы, они смутны.

Хмурый лик, недоступно пониманию глядящий на все четыре стороны света разом, и множество меньших, которые ниже, которые совсем не похожи на него, но — одно целое с ним… Не бывает так, этого же быть не может!

Но вот — есть…

А незримое присутствие Ксюши все явственнее. Неровное трудное дыхание, жалобные стоны-всхлипы — знакомые тревожные отзвуки ее нередких безрадостных снов… (Снов? Не в ее ли сне оказался он, промчавшись сквозь бесплотную нежить?)

И что-то еще.

Нет, это не звуки, это словно поднимается из самых глубин души, измочаленной страхом за Ксюшу и за себя. Голос? Или

голоса? Голоса.

Слитные и согласные. Крепнут, завораживают, подчиняют, вопрошают сурово и властно, и нет сил ни промолчать, ни спросить о своем…

— ДОСТАТОЧНО ЛИ ТЫ ЗНАЕШЬ ТЕПЕРЬ, ЧТОБЫ ПОНЯТЬ ГЛАВНОЕ?

Главное…

Олег понял уже, какие силы властвуют над Ксюшей и ним в эту ночь, но это ли главное? Может, и нет. Тогда что? Они ждут чего-то, на что ради Ксюши должен решиться Олег. Ждут. Не хотят объяснить, хотят, чтобы догадался сам. Чего же могут ждать от него эти позабытые боги? Может быть… Да, наверное, так: боги ждут жертвы. Вот оно — главное.

— ТЫ ПОНЯЛ. ГОТОВ ЛИ ТЫ?

Готов ли Олег на жертву во имя Ксюши? Ненужный вопрос… Что у него есть ценного? Бабушкин крестик? Рассудок, зрение? Жизнь? Пусть, пусть забирают все, была бы только Ксюша жива и счастлива!

— ГОТОВ ЛИ ТЫ НА СТРАШНУЮ ЖЕРТВУ?

Да, и на это, неведомое, — тоже! Ради нее — да!

— ТЫ ВЫБРАЛ СВОЮ СУДЬБУ… ВИТЯЗЬ.

И снова окружающее метнулось в глаза яростной вспышкой, а наступившая после тьма убила чувства и ум.

* * *

Больно, больно! Гложет, выгрызает глаза нежданный свирепый свет.

А вокруг — страшное, но его невнятный образ, не успев родиться, расплывается, тонет в кровавых слезах. Оно невидимо, это страшное, но оно здесь, его выдают гул, лязг, тревожные всхрапы; его выдают холодные хваткие руки, которыми оно вцепилось в локти и плечи Олега.

Ведут. Не грубо, но властно. По колкому, плотному и упругому. Сквозь дышащее, лязгающее, всхрапывающее. Куда ведут, зачем? Да, в общем, понятно зачем. А если так, то не все ли равно куда?

Что-то тяжело и мягко ударяет в грудь, осыпается под ноги. Ступня вдавливается в ломкое, склизкое. И еще раз, и снова… Что это, что?

Как понять, если зрение съедено светом?

Свет…

Кажется или он меркнет, слабеет? Кажется. Он ведь и не был ни ослепительным, ни яростным; он был слаб и тускл; он набросился на не готовые к отпору глаза с поспешностью злобного труса, этот свет — напакостивший, но слишком немощный, чтобы вредить всерьез. И вот уже можно приоткрыть захлебнувшиеся жгучей краснотой веки. Приоткрыть и не вскрикнуть от боли. И видеть.

В слезах не было крови. Кровь была и есть в небе, ею заплывают высокие тучи — медленные, бессильные, словно безнадежно израненные покорные звери. А еще кровь расплывается бурым и алым в тяжкой, пугающе недвижимой воде озера, которое впереди; и там же, в озере, смутно скользят растерзанные туши туч. В их обреченном скольжении неуместно незыблемыми кажутся низкий островок (черный холм в луже небесной крови); утвердившиеся на нем причудливых, неясных еще очертаний столбы…

Три столба. Высокий, тревожащий взгляд своим неестественным наклоном, и два поменьше. Три четких сгустка мрака на алом. И что-то еще есть там, между ними, — низкое, бесформенное; скорее угадывающееся, чем видимое; пугающее смутно и беспричинно. Лучше не смотреть туда, лучше смотреть под ноги, по сторонам…

А под ногами — трава, упругая и густая. А по сторонам — пурпурные стены плотно сдвинутых высоких щитов, а выше — лица. Вислоусые и бритые, бородатые и гладкобородые, молодые и старые — разные. Но есть, есть в них что-то братски роднящее. Глаза. Не цвет — взгляд, в котором тревожное ожидание и надежда.

А выше, над лицами, — густой лес высоких копий. Таких высоких, что мнится: это они, достав до низкого неба, искровенили его острым железом.

Воинство. Многое множество, гулко звучащее выдохами, конскими всхрапами, бронным лязгом, могучим гудом сдержанных голосов. Непомерное чудище, копейной щетиной подпершее тучи; кровяной щелью раздвинувшее себя, чтобы пропустить в последний путь одного.

Ведут.

Сквозь многолюдье, где каждый теперь не вполне человек, потому что все они — единое. К берегу озера торжественно и неспешно ведут двое.

Длинные рубахи сероватого полотна обвисают на их костлявых плечах; перехваченные ремешками волосы сивы и скудны; белые прозрачные бороды невесомо полощутся в порывах несильного ветра; глаза старчески стекленеют в глубокой тени, копящейся под косматыми кочками бровей. Но хватка жилистых длиннопалых рук не по-стариковски прочна, а обутые в стоптанную замшу ноги шагают твердо, размеренно.

Плывут, плывут по сторонам стены щитов; и оттуда, из-за них, нет-нет, да и бросит невидимая рука букет тусклых болотных цветов, и он, мягко ударившись об Олегову грудь, осыпается под ноги путаницей вялых хрустких стеблей. И плывут, плывут по сторонам лица — суровые неулыбчивые лица воинов, пришедших Страшной Жертвой задобрить грозных своих богов для удачи в скором набеге. Набег… В чьи земли? Каким племенам ждать к себе эту железную рать? Или не племенам — временам?

Не нашим ли? Нелепая, дикая мысль, прочь, прочь!

Что будет дальше? Берег. У берега — челн, узкий и низкий.

Лишь ступив на зализанный озерными волнами серый сырой песок, Олег понял, почему так четко ощущалась упругость и колкость травы, почему вздохи людей и ветра воспринимались не одним только слухом. Он гол и бос, лишь на голове чувствуется смутной тяжестью… что? И озеро услужливо подсказывает дробными бликами отражения: венок из желтых цветов.

Ввели в челн (ледяная шершавость мокрого дерева под ногами). Кто-то вошел следом, оттолкнулся от берега, спокойными несуетными взмахами погнал долбленое дерево к черному острову, к силуэтам столбов (или колонн?), к страшному, которое между ними. И сразу — будто слитный троекратный гром обрушился позади. Под гулкий грохот щитов тысячегла-сое «Слава! Слава! Слава!» — и вновь тишина.

Олег не обернулся ни на неведомого перевозчика своего, ни на заставивший вздрогнуть боевой выкрик затопившего озерные берега воинства (чувствовал, что оборачиваться нельзя) и потому успел разглядеть, как впереди, на острове, мелькнуло что-то невысокое, белое. Мелькнуло и сгинуло…

Муторно проскрипело по песку округлое днище. Вот и все. Остров. И вновь на плечо ложится твердая властная ладонь, подталкивает: иди! Шаг через замшелый борт, в неглубокую ленивую воду. И еще шаг. И еще.

Приносящие жертву остались на берегу, и приведшие жертву остались на берегу, и челн уже отчаливает от острова, оставляет наедине с выбранною судьбой. Нужно идти. Без провожатых, без принуждения, по доброй воле дать свершить над собой то, для чего ты приведен сюда. Ты ведь знаешь, зачем решился на это…

А столбы уже рядом. Вот только столбы ли это? Как бы не так — столбы… Непомерной тяжестью нависает над головой четвероликое идолище, белокаменный кумир, смотрящий на все страны света с надчеловеческой высоты своей. Нет, не смотрящий — плотно сомкнуты веки хмуро бесстрастных длиннобородых обличий. Кто это, кто? Род?

А невдалеке (десяток шагов — и достигнешь) воплотился в рубленом дубе гневный повелитель грома, грозы и военной удачи Перун, сверкающий из-под островерхого шлема мрачным пламенем драгоценных алых анфраксов-очей; и крылатая бестия Переплут, высеченный из Перунова дерева, приник у ног его — бог воинской хитрости, быстроты, бог скорой смерти, живущий в летучем железе, похожий на божество плодородия не более, чем наконечник стрелы на новорожденный росток. А рядом с ними щерится в багровеющее небо длиннозубый криволапый Ящер — недоброе божество текучих вод и бездонных болотных хлябей…

Капище.

Странное капище.

Как, почему оказались вместе пресветлый Род-Святовит и самые мрачные из славянских богов?

Хочешь знать? Тогда отбрось тяготящую разум книжную мудрость, причудливые, но мертвые замки которой выстроены на ничтожных песчинках — жалких остатках истины. Вспомни. Ты же можешь, вспомни!

…В самом сердце бездонных и бескрайних болот, на потаенном островке, со времен столь древних, что древность эту человеческий разум не вполне способен представить и уяснить, стоял почитаемый окрестными и отдаленными племенами кумир Святовита-Рода, великого и мало доступного пониманию божества. Дни рождались, жили, умирали в закатных муках, на смену им приходили ночи, и вновь занимались дни, а он все стоял и стоял, и казалось: так будет всегда.

Но пришла ночь — холодная, ненастная, злая, — когда в пламени и громе великом рухнул с беснующихся небес железный камень. Слепящей молнией впился он в островок, пошатнул рукотворное воплощение Рода, землю расплескал, будто воду; и там, где он упал, ударил бурный родник, в единую ночь оборотивший болото озером.

Долго размышляли мудрейшие над смыслом знамения; вопрошали навьих; ходили искать совета к ближним и дальним соседям. И придумали поставить на острове идолы повинных в свершившемся богов — бога грома да пламени небесных, и бога летучего стремительного железа, и бога вод. Поставили, чтобы задобрить жертвами, а главное — чтобы пред испытующими очами старшего божества впредь не смели они небо ронять на землю и смущать водной зыбкостью твердь…

…Сдержанный гул голосов на берегу окреп, пророс недовольством — так прорастает злаками жирная пашня. Олег встряхнулся, отгоняя сумеречные виденья: нельзя медлить, надо идти. Всего-то пути и осталось с полдесятка шагов.

Потому что не дальше чем в полудесятке шагов придавила собой давным-давно дрогнувшую, отшатнувшуюся от нее землю огромная глыба небесного железа, очертаниями схожая с неглубокой массивной чашей.

Конец пути. И жизни — тоже конец.

Олег шагнул, не в силах оторвать цепенеющий взгляд от алтаря, внушающего темную жуть своей непричастностью к привычному миру; подошел, уперся животом в неровный зубчатый край, оплывающий сукровицей ржавчины. Ощущая промозглый холод стылого металла, скользнул ладонями по следам давних ударов молота, довершавших задуманную природой форму небесного подарка; погрузил пальцы в мягкий невесомый пепел, засыпавший жертвенник.

Пепел.

Что жгли здесь в угоду богам? Только злаки да птичьи сердца или?..

Первый ли раз увидит этот алтарь Страшную Жертву?

Мертвая тишина, внезапно рухнувшая на озерный берег, и едва ощутимый шорох за спиной (здесь, совсем рядом) будто ножом полоснули по изнемогающим нервам. Олег обернулся, вжался спиной в шершавую прохладу железа.

Откуда взялась эта приближающаяся стройная фигурка? Будто возникла из ничего и вдруг; будто выпустил ее из себя белокаменный идол Рода. Жреческие фокусы… (Что-что? А, это где-то на задворках околдованного сознания проснулся наконец ученый скептик двадцатого века. Не поздновато ли?)

А она подходит, эта женщина непривычной, внутрь себя обращенной красоты. Светлые-светлые серые глаза; почти белые волосы; матовая молочная кожа… И недлинная рубаха прозрачного крапивного полотна (такое в Царь-граде ценят наравне с шелком-оксамитом) столь же бела, легка, воздушна, как и не скрываемое ею упругое юное тело. Мягко, невесомо переступают по твердой кремнистой земле беззащитные ступни длинных точеных ног; ближе, все ближе это отрешенное лицо с тонкими, будто каменеющими чертами… В нем есть что-то волнующее, знакомое; и можно было бы понять, что именно, если бы не отвлекал внимание дико не вяжущийся с хрупкой и чистой женственностью сжатый в правой ее ладони огромный железный серп — хищный, зазубренный, буреющий обильной ржавой коростой.

Подошла вплотную, кончиками пальцев толкнула в грудь, и Олег безвольно лег спиной в нежный ласковый пепел алтаря, не сводя глаз с готовящейся к совершению таинства жрицы.

Она не торопилась.

Плавно, будто танцуя, трижды обошла вокруг, протягивая ржавое железо к ликам богов, шепча им что-то неслышное. Потом неожиданно резко вспрыгнула на край жертвенника и замерла.

Олег знал, что его ждет, знал хорошо, будто не раз видел такое, будто уже примерял на себя тяжесть предстоящего: смогу ли? И больше всего он испугался теперь, что жажда жизни победит разум и волю; что терзаемое тело выйдет из повиновения и станет бороться.

Напрасный страх. Премудрые боги точно знают, где ими положен предел человеческим силам. Едва коснувшись спиной алтаря, Олег понял, что не может шевельнуться, будто что-то невидимое держит его надежнее всяких пут. Все, больше он не подвластен себе, а подвластен одной лишь судьбе своей, глядящей на него из холодных глаз молодой жрицы, спокойно стоящей рядом.

Без сил, без мыслей следил за нею Олег, а она, помешкав в недолгом раздумье, порывистым движением сорвала с себя рубаху (это чтоб не замарать в крови драгоценную ткань), склонилась; закусив губу, обеими руками нацелила в Олегову грудь иззубренное жало своего серпа. И когда холодное безразличие в ее глазах сменилось напряженной сосредоточенностью, Олег, холодея, понял, почему что-то знакомое примерещилось ему в этом лице.

Ксюша.

Да, это Ксюша.

Так, значит, вот что такое Страшная Жертва… Не кусок кровавого мяса нужен богам; другое им нужно, совсем другое…

А тупое железо уже вдавливается в грудь — в треске рвущейся кожи, в горячих волнах пронзительной боли, глубже, глубже, и боль вызревает, звереет; булькающим потоком выхлестывается из груди теплое, липкое, заливает шею, подбородок, и бульканье это прорывается вдруг сухим хрустом взламываемых ребер… Больно же, больно! За что, Ксеня, за что?! О боги, как мерзостно он воет, какие гнусные истошные вопли…

Кто — он? Это же ты, ты визжишь, как свинья под ножом, прекрати, перестань, тряпка, животное… Бо-ольно-о-о!!!

А она будто и не слышит криков, она вся поглощена своим непростым делом. Отбросила серп, опустилась на колени, внимательно вглядывается во вспоротое, дымящееся красным (да скорее же, ты, скорее убей!).

Осторожно просунула ладони в липкое месиво — туда, где самое сердце беснующейся боли…

И вдруг вскинулась всем телом, вырвала из Олеговой груди эту боль.

И понеслись немыслимым вихрем в стремительно гаснущих глазах Олега воспаленное небо, сочащееся горячечной ало-стью; и трепетный комок, высоко-высоко вознесенный в Ксюшиной руке; и чистая кровь, обильно стекающая по этой руке на нежное плечо, срывающаяся крупными каплями с твердых острых сосков… Но алое кануло в черноту, и последним проблеском уходящего мира была исполненная бездонной мучительной жалости синева за открывающимися каменными веками Рода — в бесконечной вышине, далеко, далеко, далеко.

* * *

А за лесами вставало солнце. В теплом и чистом золоте рождался новый день — спокойный и ясный.

И в затерявшейся среди болот часовне проснулась Ксюша. Не в силах встать, не в силах снова заснуть она сладко щурилась, следила, как не спеша наливаются светом солнечные пятна на сырой ущербной стене, как вспыхивают-переливаются алмазным крошевом пылинки в лучах, протянувшихся сквозь ветхое плетение оконных решеток. Ушедшая ночь помнилась ей лишь какими-то смутными страхами, глупыми серыми снами, нелепыми и смешными теперь.

Все было так, как хотелось. Вот только Олега не было рядом, но мало ли куда человек может выйти утром… Долго потом не могла Ксюша простить себе, что не сразу встревожилась, а встревожившись, не сразу решилась звать и искать.

Олег был близко.

Ксюша увидела его, как только выбежала под ласковую голубизну посветлевшего неба, — увидела, как он лежит, ткнувшись лицом в жухлые, нездоровые травы, и бурая болотная дрянь суетливыми ручейками выдавливается из-под его груди…

Трудно, очень трудно было перевернуть его. Пальцы скользили, срывались, никак не могли уцепиться за скользкое от влаги голое (почему голое?!) тело. Но Ксюша все же справилась, смогла и плакала потом, обтирая жидкую грязь да подсохшую кровь со страшных багровых рубцов (откуда они у него, Господи, как же это?!), и комары, вспугнутые с обильной легкой поживы, ныли-плакали вместе с ней.

А потом Олег очнулся и, увидев ее над собой, шарахнулся вдруг с жалким затравленным взвизгом.

Он приходил в себя медленно, трудно; и даже когда вроде бы совсем уже успокоился, продолжал упорно молчать о том, что случилось ночью.

А потом как-то нелепо отыскалась в часовне его одежда: она, оказывается, валялась грудой на самом видном месте. Ксюша, выбегая, никак не могла не наступить на нее, но — вот бывает же так — даже не заметила… Одевался Олег суетливо, не попадая в рукава; долго прыгал на одной ноге, запутавшись в штанине; и все понукал, торопил Ксюшу — непривычно резко, со злыми слезами в голосе: «Да быстрее же!.. Собирайся скорей! Пошли, пошли отсюда…»

И Ксюша заметила вдруг, что волосы его больше не кажутся седыми: они теперь такие и есть. И еще она заметила, что нет на Олеге крестика, а там, где он обычно висел, вздулся воспаленными шрамами странный знак: окружность, перечеркнутая крест-накрест. Где-то она уже видела такое, но где? В книгах о старинных орнаментах, что ли? Или в этнографических атласах? Нет, не вспомнить сейчас…

Когда они собрались наконец уходить, окрепшее солнце уже навалилось на землю плотным неласковым зноем. Небо было безоблачно от горизонта до горизонта, и тем нелепее, тем страшнее показалась ослепительная молния, ударившая в болото, как только Олег показался на пороге часовни.

И Олег пошатнулся, вскрикнул — пронзительно, дико. В прозрачной бешеной вспышке снова привиделась ему взметнувшаяся в угрюмое небо окровавленная рука; привиделись синие, непостижимо живые глаза на каменном мертвом лице. Тупой болью ответил видению выжженный на груди знак, и Олег понял. Понял, что не властен более над собой, что не себе отныне принадлежит. Боги, боги, за что, почему именно я?!

А кто? Кто из бывавших в этой часовне? Священники? Бездумно верующие крестьяне? «Сгинь, изыди, нечистый дух!» — и бежать. Или, может быть, те, кто вырисовывал похабщину поверх ликов святых? Вот ведь в чем она, главная твоя беда: за бесконечно долгие годы ты оказался первым, кто сумел впустить ЭТО в себя…

Олег улыбнулся горько и скорбно; мутно глянул туда, где все еще пузырилась вскипевшая под ударом молнии торфяная жижа.

Значит, это там…

Ну что ж, он все понял. Он достанет, выкатит из болота древний небесный камень, великую святыню минувшего. Достанет. Выкатит. Чтобы вновь стояла она здесь, на этом холме, — как давно, как прежде. Он исполнит волю богов, исполнит ценой каких угодно усилий и жертв.

Жертв… Каких?

Каких подношений потребуют восставшие от тысячелетнего оцепенения божества? Удовлетворят ли их обугленные злаки и мягкий пепел ритуальных хлебцев?

Олег не знал этого.

Бесконечная жалость, которую он успел разглядеть в глазах Рода, неожиданная человечность этих глаз… Да, это внушало надежду на лучшее, вот только…

Могут ли предки из жалости быть жестоки к потомкам своим?

Этого Олег тоже не знал.

Он знал одно: на счастье ли, на горе ныне живущим, но должна свершиться воля древних богов, потому что теперь пробил их час — час прошлой веры.

Алексей Бессонов

И памятью крови

Сквозь шум дождя, столь обычного для осени в Нормандии, прорвалось, постепенно становясь все громче, мягкое гудение автомобильного двигателя. Зашуршали по бетону шины — ближе, еще ближе, и вот машина замерла в паре метров от окон большой, немного аляповатой старой фермы.

Тогда лев, лежащий на вытертом ковре в холле первого этажа, ненадолго поднял голову и вздохнул. За дверью раздались голоса.

— Похоже, он совсем плох, мсье. Ветеринар уехал час назад, мсье, и он говорил, что сделать уже ничего нельзя — Гийом слишком стар… львы, как он сказал, столько вообще не живут.

— Мы знали, что это должно случиться, Луи. Он ел что-нибудь?

— Сегодня ни крошки, мсье.

— Ну что ж, заставить его нам вряд ли удастся…

Скрипнула дверь — темная, выкрашенная некогда коричневой краской, давно уже растрескавшейся от старости и сырости. Лев поднял веки и глянул на вошедшего. Высокий мужчина в шуршащем плаще и клетчатой кепке, не раздеваясь, присел возле зверя на корточки. Его рука, обтянутая желтой автомобильной перчаткой, ласково коснулась все еще густой гривы.

— Как ты, дружище?

Бернар Брезе, парижский финансист и подрядчик, обожал цирк с детства. Его отец, известный в свое время художник-иллюстратор, любил путешествовать с сыном на автомобиле — и стоило их маленькой «симке» въехать в очередной городок, намеченный для ночлега, Бернар тут же принимался ерзать на заднем сиденье.

— Знаю, знаю, — добродушно ворчал в ответ отец, — сейчас спросим у портье в гостинице. Они всегда все знают.

И если в городке по случаю оказывался какой-либо из бродячих цирков, во множестве колесивших по дорогам прекрасной — той еще, действительно прекрасной! — Франции, они обязательно шли смотреть представление. Конечно, Бернару нравились и акробаты, выделывающие невероятные фокусы под полосатым куполом шапито, и маги, невесть как выуживающие золотые часы из карманов восхищенных буржуа в первом ряду, но по-настоящему счастлив он бывал лишь тогда, когда в составе труппы оказывались укротители диких зверей. Однажды в Реймсе ему посчастливилось увидеть выступление знаменитого в те годы немца Райнхарда Гольца. Как завороженный, смотрел он на пару львов, стремительно повинующихся каждому щелчку бича, пляшущего в руке дрессировщика — длинного, кажущегося из-за своей худобы неловким мужчины в черном кожаном костюме. Когда представление закончилось и Гольц заставил своих львов поклониться публике, Бернар вдруг понял, что один из них, тот, что стоял слева, смотрит прямо на него. И в глазах могучего льва мальчишка прочел муку…

В тот день Бернар дал себе слово стать дрессировщиком — но не таким, как Гольц, а другим… Он хотел, чтобы львы, грациозные и безжалостные, ощутили его своим другом, приняли в стаю, признав его силу не из страха боли — иначе. Правда, пока он еще не знал как… Оказавшись в Париже, Бернар попросил родителей приобрести ему кота.

Брезе-старший, с младых ногтей отличавшийся изрядной эксцентричностью, лишь поднял бровь и рассмеялся, но мать, упрямая костлявая голландка из Роттердама, пришла от подобного заявления в неистовство.

— Что за блажь правит в этом доме? — поинтересовалась она. — Где это видано, чтобы тринадцатилетние оболтусы таскались с какими-то котами? И потом, ты хоть представляешь себе, сколько стоит приличный породистый котенок?

— Зачем мне породистый? — резонно возразил Бернар.

Примирителем, как всегда, выступил отец. Съездив в Нормандию, где дед Бернара держал большую ферму, он вскоре вернулся с корзинкой, из которой торчала любопытная мордочка месячного котенка.

Своего нового друга Бернар окрестил Леоном.

…Плавные движения руки заставили льва погрузиться в дрему.

И видения пришли вновь. В общем-то, они и не оставляли его уже много лет, с тех самых пор, как из забавного котенка он превратился в молодого льва. Стоило ему уснуть, ощущая тепло и безопасность, как откуда-то из неведомых глубин всплывали удивительные картины, яркие и завораживающие. Сперва он только видел — позже пришли запахи и ощущения. Шелест ветра, играющего с травами саванны, бешенство белого солнца, пробивающегося сквозь прикрытые веки, топот копыт антилопы, пытающейся уйти от погони.

Он спал — и он жил.

Днем все начиналось заново. Папаша Морис с неизменным запахом дешевого вина, просовывающий сквозь прутья клетки ломоть лежалого мяса, надетый на кусок толстой проволоки. Злобные взрыкивания его партнера Арлу, тупого и всегда раздраженного. Репетиции: хозяин и хозяйка, гибкие, не знающие усталости. Гийому было смешно: Арлу не то чтобы не хотел прыгать сквозь блестящее металлическое кольцо — он просто боялся, сам не зная чего. С ним же хозяева почти не занимались. Ему достаточно было все объяснить да потрепать за ушами, и ближайшие полчаса Гийом не скучал. Потом ему все надоедало, и тогда хозяева переключались на Арлу.

А ночью приходила другая жизнь. В какой-то момент Гийом стал понимать, что это чужая жизнь, уже прожитая кем-то, потому что иногда, осенью, он переживал смерть. Точнее, смерти…

Они были разными: иногда он, лишенный сил и порядком облезлый, умирал от слабости и голода, иногда точку в давно прожитой кем-то судьбе ставили молодые самцы, пришедшие, чтобы захватить чужой прайд. Однажды он познал неведомый ранее страх. Сумерки, и слабое движение травы, отчетливо различимое для его зрения: ощущение опасности, непонятной, но от того не менее реальной, — потом вдруг короткий укол боли, маленькие фигурки, не похожие ни на антилоп, ни на шакалов, ни на трусливых обезьян, — маленькие, назойливые… слабость, слепота.

Смерть.

В то утро Гийом отказался выполнять команды хозяев. Не помогло ни свежее, пахнущее кровью мясо, ни ласки хозяйки — он просто лежал и не реагировал на слова. К нему приходили какие-то люди, источавшие острые неприятные ароматы; потом короткий хлопок — и знакомый уже укол.

Снова слабость и слепота.

Но смерть не пришла. Он очнулся в грязной вонючей клетке; где-то неподалеку испуганно всхрапывали лошади.

Гийома продали.

— …Ну же, Леон! Алле… оп!

Котенок зевнул и, повернувшись к Бернару хвостом, неторопливо забрался на диван. Бернар вздохнул. Леон рос на удивление бестолковым, и максимум дрессуры, которого Брезе-младшему все же удалось добиться, — это привычка кота ходить в свой особый сортир. На большее его артист оказался не способен.

Да и дружбы у них отчего-то не получалось: Леон вообще вел себя так, словно никого в упор не видел. В конце концов он сбежал, и Бернар, немного удивляясь самому себе, не стал слишком переживать по этому поводу. Тем более что в то лето к ним в гости приехал один из родственников матери, известный голландский адвокат. Дядюшка Ханс рассказывал такие удивительные истории из своей жизни и деловой практики, что Бернар вдруг решил поступать на факультет права. Родители, конечно же, пришли в восторг.

На какое-то время детские мечты о цирке покинули его, тем более что вскоре в жизни студента появилось нечто не менее захватывающее — один из новых приятелей привел его в аэроклуб. Занятия стоили немалых денег, но семейство Брезе могло позволить себе подобные траты, благо мать считала, что общение с представителями «золотой молодежи», проводящими время рядом с самолетами, поможет молодому юристу в будущем. В семье матери, уехавшей некогда из Трансвааля из-за туманной ссоры с самим папашей Крюгером, твердость духа только поощрялась — и Бернар летал. Годы Сорбонны промчались столь быстро, что он даже не успел их заметить: а впрочем, ему было некогда отвлекаться на такие глупости.

Однажды — дело было за несколько дней до получения степени, означавшей конец вольной студенческой жизни, — Бернар, возвращаясь в свою съемную квартирку на набережной Сены, решил, что сегодня, учитывая пляшущее вокруг лето, не грех раскупорить бутылочку кальвадоса. Он остановил мотоцикл возле ближайшей лавки, взял с прилавка плотный бумажный пакет и вышел на бульвар. Из дверей кабачка напротив доносились звуки аккордеона и взрывы веселого смеха.

— М-мяу, — вопросительно произнес кто-то.

— Что? — удивился Бернар (впоследствии он не раз со смехом вспоминал о том, что умудрился заговорить с подошедшим к нему животным).

Рядом с ним, задрав вверх голову и смешно щурясь, стоял серый полосатый котенок.

— М-мя, — повторил он.

Бернар присел на корточки. Котенок совсем не выглядел уличным: наоборот, от него даже припахивало дешевыми дамскими духами.

— Тебя как зовут? — поинтересовался Бернар.

— Пьер-ро, — промурлыкал котенок и неожиданно потянулся мордочкой к его руке.

— Ну ничего себе! — изумился Бернар. — Так что, ты хочешь сказать, что я должен взять тебя с собой?

— Мя-мя, — закивал котенок.

Так у него появился настоящий друг. А потом лето закончилось — слишком резко и трагично.

…Запах опилок, смешанный с болью от ударов длинной гибкой палкой, извивающейся в руках крупного седобородого мужчины. Гийом покорялся, но тому было мало. Удар следовал за любой косой взгляд. И лишь вечером, на арене, слыша восторженные крики публики, лев отходил от ощущения безысходности, не оставлявшей его с того момента, как он проснулся после укола в новой для себя, давно не чищенной клетке нищего бродячего цирка. Ночные видения оставили его. Засыпая, он теперь проваливался в черное ничто, несущее в себе лишь неизбежность завтрашнего дня.

Но однажды все изменилось.

Выступление закончилось. Помахав публике хвостом, Гийом без лишних понуканий протрусил по проволочному коридору в свою клетку и со вздохом лег на тронутые гнилью доски пола. Незаметно на него опустилась легкая дрема. Мимо клетки сновали уже пьяные рабочие, и никому не было до него никакого дела. Но потом вдруг раздались шаги: незнакомые шаги… и Гийом открыл глаза. К его клетке шли трое: новый хозяин со своей неизменной палкой в руке, а рядом с ним — молодой мужчина с резкими, неприятными чертами лица, держащий за руку маленькую девочку. В пару косичек по бокам ее головы были вплетены голубые ленты. Люди подошли к клетке, и девочка решительно вырвала свою ладошку из руки отца.

Их глаза встретились.

— Почему ты такой грустный? — тихо спросила девочка. — Ты ведь хороший, правда?

Гийом тяжело вздохнул и отвернулся. Ему стало больно, но он не знал почему.

То, что он увидел ночью, заставило его проснуться от ужаса, судорожно подергивая лапами.

Он был маленьким котенком… над ним шумела трава, рядом тихо посапывал его брат, такой же толстопузый и круглоухий. Они лежали в узенькой лощине, внимательно прислушиваясь к происходящему. Они знали: смерть рядом и единственное, что может их спасти, — это неподвижность. В подсознании Гийома мелкой жилкой бился слабый шум, издаваемый парой приближающихся молодых львов. Львы всегда убивают потомство прежнего хозяина прайда, таков закон саванны, и он знал это, не нуждаясь в понимании.

Они были все ближе и ближе, и тогда его брат, не выдержав напряжения и ужаса, шумно напустил прямо под себя. Тот, кто был сейчас Гийомом, тот котенок поднял голову и успел увидеть, как темная стремительная тень накрывает отчаянно кричащего братика. И тогда он прыгнул в сторону, но второй самец оказался куда проворнее и навис над ним, щерясь в отвратительной победной ухмылке. Из его пасти ударила волна смутно знакомого запаха — так пахла кровь их отца.

Где-то далеко, невесть в каком из миров, раздался короткий сухой гром… и это было все.

На годы.

— …Ваши странности, су-лейтенант, уже сидят у меня в кишках. Я понимаю, у всех свои талисманы, но все-таки брать с собой кота — это, по-моему, слишком. Он что, толчется в кабине у вас под ногами? Вы понимаете, чем это может закончиться?

— Мой майор, Пьеро всегда остается у меня на плече. Даже в бою. Более того, не знаю как, но он подсказывает мне направление атакующего истребителя быстрее, чем это делают стрелки. Если вы мне не верите, можете поинтересоваться на этот счет у сержанта Клери. Или у Пуссена. Они скажут вам то же самое.

Майор Кордье — на голову ниже Бернара — поднял глаза и с интересом посмотрел на поджарого молодого кота, спокойно сидящего у су-лейтенанта на плече.

— Ваш Пьеро… — вздохнул он.

— М-мя, — произнес кот и дернул хвостом.

— Ладно, прикажу взять его на довольствие, — пожал плечами Кордье. — Что с вами еще делать?., вы ведь у меня последний из «стариков». И вот еще что, Брезе: сегодня у вас двадцать шестой вылет. Вы пойдете с полной нагрузкой… и да поможет вам Бог!

Командир группы резко повернулся и зашагал в сторону штабного барака. Бернар проводил его взглядом, после чего задумчиво провел рукой по голове кота, все так же смирно сидящего на его правом плече.

— Вот так-то, Пьеро, ты понял? Двадцать шестой вылет, и полная нагрузка…

Кот повернул голову и с явным презрением посмотрел на неуклюжий двухмоторный «амье», на борту которого красовался его собственный портрет, мастерски выполненный одним из техников эскадрильи. Войдя в свою палатку, Бернар стряхнул с себя Пьеро, бросил на складной парусиновый стульчик синий китель и устало опустился на койку.

— Надо поспать, братан, — сказал он коту. — Кто вообще знает, вернемся ли мы сегодня ночью?

Пьеро запрыгнул на койку, ласково потерся щекой о щеку Бернара, а потом свернулся клубком возле его живота и тихонько замурчал.

В синих майских сумерках тяжело загруженный 250-кило-граммовыми фугасками «амье» начал неспешный разбег по грунтовой полосе аэродрома. В середине полосы Бернар дал полный газ, и от рева звездообразных «гном-ронов» Пьеро недовольно поджал уши. Но вот наконец наполовину скрытые обтекателями колеса шасси оторвались от земли. Черно-коричневый бомбардировщик медленно полез в темнеющее небо…

…Он снова видел саванну. Снова ощущал восхитительную охотничью ярость короткой погони, снова окутывался запахом горячего свежего мяса только что задранной антилопы, а потом — ароматом течной львицы, обещающим ему продолжение рода. Так шли годы, годы в бестолковом и малоприбыльном бродячем цирке. Иногда еду не давали по два-три дня, но Гийом смирился с судьбой. Единственное, что радовало его по-настоящему, — это визг детишек, сидящих вокруг засыпанной опилками арены. Сам не зная почему, он работал только для них и часто, завершив очередную серию прыжков, всматривался в раскрасневшиеся счастливые лица, ища средь них невесть чьи глаза…

Но однажды, гулкой осенней грозой, Гийом увидел то, о чем предпочел бы забыть навеки.

Уже наклонившийся к нему молодой лев странно содрогнулся и рухнул на бок. Его приятель, только что расправившийся со вторым котенком, прижал уши и неожиданно бросился наутек. Чудом выживший малыш припал к земле, не понимая, что теперь делать. Матери, равно как и ее подруг, рядом не было — это он чувствовал совершенно отчетливо, и, растерянный, перепуганный, он вдруг заплакал. Смерть была бы избавлением от непонятного, но она гуляла где-то в другом месте, отчего страх становился совсем невыносимым.

К нему приближались. Он не знал кто, однако на всякий случай перестал плакать и замер в полной неподвижности. Неподвижность давала шанс, но он не мог знать, что зрение тех, кто идет к нему, устроено совершенно иначе и застывшие предметы они различают ничуть не хуже движущихся. Непривычно тяжелые шаги сотрясали саванну. Потом раздались голоса — низкие, рыкающие. Он никогда не слышал ничего подобного, и ему казалось, что сердце сейчас вылетит из груди. И вот небо накрыла тень, не похожая ни на что из виденного им ранее.

Маленького испуганного котенка бесцеремонно схватили за шкирку, он скрючился и замолотил по воздуху лапами.

…И снова Пьеро первым заметил крохотные оранжевые шарики, медленно — как казалось — поднимающиеся им наперерез с земли.

— Зенитки! — заорал Бернар, стоило ему ощутить давно знакомый шлепок кошачьей лапы по макушке, обтянутой кожаным летным шлемом. — Зенитки!

— Вижу! — отозвался из передней кабины его штурман Раймон Клери. — До цели три!

Подчиняясь инстинкту, Бернар рванул обе рукоятки управления двигателями и что было сил потянул штурвал, уводя тяжелую машину вверх. В это мгновение темное небо по левому борту озарилось ослепительной алой вспышкой. Бомбардировщик вздрогнул.

— Это «четверка»! — выкрикнул стрелок-радист Пуссен.

— Бедный Качиньски, — пробормотал Бернар. — Вот и ему не повезло.

Теперь их осталось только двое. Два устаревших тихоходных бомбера, под завязку загруженных фугасками и в бомбоотсеке, и на внешней подвеске. Три тонны смерти на двоих, в любую секунду грозящей превратиться в их собственную смерть.

— Боевой курс! — рявкнул Клери.

Пьеро навострил уши и с силой хлопнул лапой по левому плечу Бернара. Шерсть на спине кота встала дыбом, хвост мелко рубил воздух.

Поняв, что от него требуется, Бернар довернул машину влево. Ведомый, давно привыкший повторять все маневры командира, сделал то же самое.

— Опять ошибка? — процедил сквозь зубы Клери, приникая лицом к резиновой маске прицела. — Вижу цель! — завопил он секундой позже.

Его палец лег на выпуклую кнопку сброса. Бомбардировщик качнуло, и он, облегченный, тут же пошел вверх. Внизу расцветали дымные розы горящих цистерн с солярой.

Бернар взял южнее, надеясь обойти зенитное прикрытие. Пьеро недовольно заворчал. Минуту спустя небо пронзили ослепительные белые столбы.

— Фоше отстал! — доложил Пуссен сквозь грохот разрывов.

— Пускай возвращается сам, — фыркнул Бернар, с трудом удерживая рвущийся из рук штурвал.

Самолет тряхнуло сильнее обычного, и стрелка на датчике давления масла правого двигателя быстро пошла к нулю. Пьеро предупреждающе зашипел, но Бернару и так все было ясно. До линии фронта оставалось не более двух-трех минут. Если движок не загорится, то экипаж сможет выброситься с парашютами, а он, возможно… на одном двигателе, учитывая его изношенность, «амье» до базы не дойдет. Бернар выключил правый мотор. Держать самолет на курсе становилось все труднее: он с надеждой смотрел на высотомер и горько прикидывал, сколько еще протянет на полном газу левый «гном», давно уже выработавший положенные ему моточасы.

— Всем покинуть машину! — приказал наконец Бернар.

— А ты? — спросил Клери.

— Некогда! Прыгайте, пока есть высота.

Штурман и оба стрелка ушли вниз. Теперь все зависело только от Пьеро. Бернар медленно снижался, повинуясь командам кота: «правее», «прямо», «еще правее». Из живого еще двигателя выбило струю масла, тахометр дернул стрелку влево. Включив посадочные фары, Бернар опустился до пятидесяти метров; вот Пьеро, нервно ерзающий у него на шее, ударил его лапой по затылку. Су-лейтенант Брезе послушно отдал штурвал от себя. Через пару секунд бомбардировщик тяжело хлопнулся на пшеничное поле и, сразу упав на правое крыло из-за подломившейся стойки шасси, потащился к виднеющейся впереди церквушке.

Они встали в двух метрах от ограды небольшого старого кладбища.

…Испуг маленького львенка скоро прошел. Единственное, что доставляло некоторые неудобства, — это размеры деревянного вольера, в котором он теперь жил. Десять шагов, всего десять шагов. Но зато каждый день к нему приходила девочка, дочка хозяина фермы, и приносила с собой кусочки вкусной требухи и обязательную миску молока. Джимми — так она назвала его — быстро толстел и позволял чесать себе за ухом.

Однажды девочка надела на него прочный кожаный ошейник с веревкой и вывела во двор. Черные голые люди, и до того не решавшиеся подходить к его жилищу, тотчас же прижались к бревенчатой изгороди. От них пахло ужасом. Девочка что-то прокричала, заставив Джимми прижать уши. Из большого деревянного строения на краю двора вышел человек в высоких, неприятно пахнущих сапогах. Львенок узнал его: это был тот самый человек, что убил льва, готового наброситься на Джимми тогда, в саванне. От обрушившегося на него страха львенок прижался к земле и жалобно пискнул.

— Ну не бойся, малыш, — ласково заговорила девочка. — Он такой милый, правда, дядя Карл?

Сапоги приблизились к львенку. Мужчина присел на корточки, осторожно потрепал его по загривку.

— Да, но он вырастет настоящим зверем. И что ты будешь делать тогда, а, Лотта?

Джимми ощутил спокойную уверенную силу, исходящую от этого человека, и успокоился. В его груди зашевелилось вдруг чувство, незнакомое ранее ни ему, ни сотням поколений его предков. Благодарность. Он не мог понять, что с ним происходит, но ему отчего-то хотелось встать на задние лапы и потереться щекой о руку Карла: Джимми слишком хорошо знал, что случилось бы с ним, не появись тот со своими людьми в саванне…

Теперь Гийом с нетерпением ждал видений, превращающих его в Джимми. И еще — вечерами, лениво прыгая с тумбы на тумбу в ослепительном свете прожекторов, он скользил глазами по рядам зрителей, терзаемый смутной надеждой встретить там синие глаза той самой Лотты. Он знал, что это невозможно, но все же ложь бывает иногда такой сладкой!

…Двенадцатого мая «москито» майора Врезе приземлился на авиабазе в Реймсе. Прежде чем Бернар и его неизменный штурман лейтенант Клери покинули машину, на крыло грациозно спрыгнул огромный серо-полосатый кот с белым шрамом на спине. Подошедшие к самолету люди с некоторым удивлением заметили, что широченная физиономия кота как две капли воды походит на злобную оскаленную морду, украшающую потертый борт бомбардировщика.

— Машину доставил, — доложил Бернар молодцеватому генералу, который внимательно рассматривал кота, уже занявшего свое привычное место на плече хозяина.

— Я много слышал про вашего молодца, — щурясь, ответил генерал. — Но не думал, что увижу его воочию. Да и, честно говоря, не слишком верил…

— Это вы про сержанта Пьеро? — осклабился Клери. — Многие тоже не хотели верить, мой генерал. Но он, знаете, умеет внушать доверие. Когда хочет, конечно.

— Сержанта? — поднял брови генерал. — Ну вот, а я хотел его погладить.

— Лучше не надо, — помотал головой Бернар. — Со временем у него испортился характер, и он не подпускает к себе решительно никого, кроме нас с Раймоном.

Пьеро умер сырым майским вечером ровно через два года после того, как последний раз поднялся в воздух. Бернар сидел возле окна, за которым мягко шептал теплый дождь, пил виски и смотрел на тело друга, минуту тому назад прошептавшего ему: «Орревуар, мон ами…» В смерти Пьеро стал как будто меньше, вновь превратившись в маленького серого котенка, смешно щурящегося в глаза молодому студенту…

Позади было все, решительно все. Первые парижские ячейки маки, расстрел родителей на небольшой площади в Сен-Дени, бегство в Англию на крохотной рыбацкой лодке, учеба в летной школе в Бристоле, невыносимо долгие вечера в ожидании, когда его зачислят наконец в боевую эскадрилью. Десятки раз их «москито»-патфайндер прорывался сквозь зенитки к германским городам, чтобы сбросить светящиеся бомбы, указывающие путь армаде тяжелых «Ланкастеров», идущих следом, и благополучно возвращался назад. Их везению поражались все.

Но однажды, августовской ночью, крохотный осколок, прошив тонкую стенку кабины, разорвал Пьеро спину и царапнул по позвоночнику. Рана казалась несерьезной, после недолгого лечения кот снова занял свое место на плече хозяина. Да, тогда она казалась несерьезной… А через год после окончания войны Бернар заметил, что Пьеро стал прихрамывать. Он возил его к лучшим ветеринарам, но те, стоило им увидеть шрам и услышать о его происхождении, только разводили руками. Пьеро боролся как мог, но осколок оказался неумолим.

Бернар зарыл Пьеро в саду своего особняка и позвонил старому скульптору, другу отца. Услышав его просьбу, тот не удивился.

…Когда Джимми подрос, Лотта стала брать его с собой на прогулки вокруг фермы. Иногда с ним гулял и Карл. Глянцевокожие черные люди, что работали в полях, уже привыкли к присутствию молодого льва и перестали пугаться. Иногда они даже подходили ближе, опасливо заглядывая в блестящие глаза зверя.

Джимми вполне устраивала его жизнь, но иногда по ночам к нему приходили неведомые прежде желания, заставлявшие его тихонько скулить, глядя на висящий в небе белый диск луны. Однажды в таком виде его застал Карл, мучившийся бессонницей.

— Да ты уже вырос, мой мальчик, — заметил он, усаживаясь подле льва на корточки. — Скоро вам придется расстаться — Лотта уезжает в Кейптаун в пансион для девочек. Жаль, я не успел подготовить тебя к самостоятельной жизни.

Джимми всхлипнул и потерся носом о его штанину.

После отъезда Лотты в его жизни наступила пустота. Он не хотел вспоминать сцену прощания, поэтому не увидел ее и Гийом. Но, живя в своих видениях жизнью того юного льва, он ощущал боль, терзавшую дух Джимми, его отчаянные попытки уловить хотя бы тень привычного запаха девушки — и снова принимался искать Лотту среди улыбающихся лиц вокруг арены.

Постепенно видения стали приходить реже, да и выглядели они какими-то тусклыми. Гийом понял, что к нему мягко подкралась старость. Его тело, прежде безупречно гибкое и сильное, теперь болезненно реагировало на осенние дожди. У него выпал зуб, потом другой. Он продолжал работать на арене, но по взглядам хозяина понимал, что конец карьеры не за горами. Гийом не знал, что станет с ним в тот неизбежный день, когда он больше не сможет потешать публику, но догадывался, что ничего хорошего ему не светит.

…Годы спустя колонель Раймон Клери, выйдя наконец в отставку, написал книгу «Хвост укажет цель», посвященную удивительной дружбе человека и кота, не раз спасавшего тому жизнь. Прием, посвященный ее выходу, решено было провести в особняке видного финансиста мсье Врезе, майора в отставке и одного из главных героев книги.

Колонель Клери долго стоял в саду особняка, вытянув руки по швам, глядя на странный памятник, зачем-то установленный там: огромный кот, подняв к небу щекастую морду, сидит на спинке пилотского кресла. Потом двое молодых офицеров в синей форме установили перед памятником венок и отдали коту честь. Клери отошел в сторону; на глазах у него блестели слезы.

В тот вечер к Бернару подошел человек в поношенном пиджаке с кожаными накладками на локтях.

— Мы с вами встречались в префектуре, мсье, — начал он.

— Да, — кивнул Бернар, отвечая на рукопожатие. — Вас зовут Шони, если не ошибаюсь?

— Да-да, Шони… у меня к вам немного необычная просьба, мсье Брезе. Один мой приятель — владелец небольшого цирка. Бродячего цирка. Так вот, у него есть лев, совсем уже старый, работать почти не может, а усыплять его жалко. Я знаю, у вас связи решительно везде, так вы… вы бы не могли помочь устроить его в какой-нибудь зоопарк? Лев такой славный, совершенно ручной, с ним не будет никаких проблем…

— Лев? — что-то вдруг пребольно кольнуло Бернара под левой лопаткой. — Ну вы даете, мсье Шони… впрочем, давайте сделаем так: у вас есть визитка?

Той ночью Бернар, утомленный количеством поглощенного с Раймоном Клери кальвадоса, долго ворочался в постели. Едва он уснул, как перед ним появилась умильная мордочка маленького серого котенка, и мсье Брезе, видный финансист, боевой пилот и майор в отставке, беззвучно зарыдал во сне.

Следующим вечером его «кадиллак» остановился возле каких-то облупившихся складов в парижском пригороде.

— Ну, показывайте вашего льва, — приказал он.

Шони и хозяин цирка мсье Робер провели его длинным, воняющим навозом коридором в большое помещение с крашеными зелеными стенами. Мсье Робер отдернул край полога, накрывавшего клетку. Брезе подошел ближе.

На дощатом полу, робко моргая от бьющего в глаза света, сидел старый, облезлый, как древний плюшевый диван, лев в широком кожаном ошейнике. Бернар встал вплотную к прутьям и поймал вдруг взгляд зверя. В этот миг он понял, что у льва отчаянно колотится сердце; он хотел что-то сказать ему, даже приоткрыл немного рот, но не решился, так и замер с чуть высунутым языком.

— Как его зовут? — отрывисто спросил Бернар, не оборачиваясь.

— Гийом, мсье, — с готовностью ответил Шони.

— Очень хорошо. Анна, — Бернар повернулся к секретарше, стоявшей у двери и зажимавшей нос надушенным платочком, — распорядитесь насчет купчей. И сегодня же закажите приличный вольер.

— Купчей? — растерялся хозяин цирка.

— Ну да, купчей. Я забираю его. Или вы не хотите его продавать?

…Видел он уже плохо, но зрение почти не потребовалось. В тот миг, когда в глаза Гийома ударил свет, заставивший его очнуться от дремы, он понял, что нашел то, что искал столько лет. Высокий человек, стоящий перед клеткой, имел внутри себя нечто, объединявшее его с друзьями почти забытого уже львенка Джимми — Лоттой и Карлом. Гийом не знал, что именно, да, собственно, подобное знание и не несло в себе какого-либо смысла. Он чувствовал, и этого было достаточно.

Его сердце заколотилось, как после долгой погони. Гийом вдруг испугался, что умрет прямо здесь, — ему надо было многое рассказать этому человеку, но он не знал как…

На следующий же день он оказался в грузовике, и его долго куда-то везли.

Гийом прожил еще достаточно долго. Ему было хорошо: часто, погружаясь в старческую дрему, он ощущал себя юным львом Джимми, окруженным прежде незнакомой человеческой любовью. Хозяин, Бернар, часто приезжал на старую нормандскую ферму, чтобы посидеть с рюмочкой рядом со львом, которого по такому случаю приводили из чистого просторного вольера в дом, пахнущий теплом множества поколений. Он, проживший внутри себя десятки чужих жизней, жизней своих предков, ощущал это тепло, и оно несло ему умиротворение.

В один из вечеров Гийом понял, что жизнь подошла к концу. Старый лев уснул — и вновь ощутил себя посреди саванны. Он опять, как когда-то, стал Джимми; но не тем львенком, которого подобрал бур по имени Карл, а взрослым зверем, давно уже живущим собственной жизнью.

Что-то беспокоило его, и это беспокойство, свербящее затылок, с каждым шагом становилось все сильнее. Не понимая, зачем он это делает, лев бросился вперед. Взлетев на невысокий холм с плоской, будто срезанной вершиной, он словно окаменел. Прямо на его глазах творилось нечто невозможное, необъяснимое.

Но еще раньше его ноздри поймали легкий горячий ветер, принесший с собой запах — чужеродный настолько, что бока Джимми нервно вздулись и опали в растерянности. А потом он увидел Карла. В том, что это именно Карл, а не другой белый, не могло быть ни малейших сомнений: Джимми мог узнать его хоть днем, хоть ночью. Но что-то было здесь не так… Две блестящие фигурки, внешне похожие на человеческие, но на самом деле абсолютно чуждые этому миру, стояли в двух прыжках от замершего, нелепо скорчившегося Карла, издающего странные всхлипывающие звуки. Неожиданно Карл повернул голову. Их глаза встретились, и отчаянная немая мука, сверкнувшая в подсознании Джимми, заставила его, не раздумывая, броситься вниз с холма.

При виде несущегося на них льва серебристые фигурки нелепо задергались из стороны в сторону. Вскрикнув, Карл распрямился и тут же попятился: чужаки потеряли свою власть над ним, он вновь обрел способность двигаться.

Джимми взревел. Ему оставалось два прыжка. Теперь — один!

Что-то ударило его по глазам, и он с изумлением понял, что серебристые исчезли в плеснувшем с неба алом луче — пропали, словно их никогда и не было.

Судорожно крестясь, Карл упал на колени. Джимми, все еще смущенный исчезновением серебристых, осторожно подошел к нему и басовито муркнул. Не поднимаясь с колен, Карл обнял его правой рукой, зарывшись лицом в спутанную гриву. Лев улегся рядом с ним и прикрыл глаза. Живые золотые искорки, лишившись хозяев, медленно таяли вокруг человека и лежащего рядом с ним льва.

Человек и лев разошлись в разные стороны: одного из них ждали с донесением в отряде, все еще продолжающем сражаться в проигранной войне, второму же пришла пора собирать собственный прайд. А через три дня Карлу приснилась совсем другая война: та, о которой он лишь читал. Он видел оранжевое знамя, бьющееся на сером зимнем ветру, короткие ослепительные вспышки испанских аркебуз, ощущал тяжесть абордажной сабли в своей руке, и — вот странно бесцветное небо повернулось над ним, и лишь всполох знамени на миг отсрочил наступление тьмы. Карл с детства знал слово «гез», но для него все было проиграно, он не хотел помнить о виденном ночью: в пять утра лагерь окружил британский карательный отряд, и грудь охотника оказалась разрезана очередью «максима».

Парой лет позже мистер Руфус Хаксли, известный поставщик зверей в зоосады и цирки всего мира, привез в Англию маленького ушастого львенка. Всем потомкам этого малыша предстояло странствовать по Европе в ярких фургонах бродячих цирков, но об этом еще никто даже не догадывался…

…Гийом вздохнул и попытался встать. Задние лапы почему-то не хотели держать его, и тогда он пополз, загребая под себя ковер передними.

— Что ты? — вскинулся Врезе. — Тебе плохо?

Лев подполз к Бернару, устало опустил тяжелую голову у его ног и едва слышно мяукнул. Потом его сердце ударило в последний раз, и Гийом навсегда вернулся в залитую белым солнцем саванну.

Алексей Бессонов

Сказка страсти

Она его ненавидела.

Тихо; ну а что с этим делать: бытовуха…

И, между прочим, традиционные подъездные бабки, скажите вы им об этом, так же тихо пожали бы плечами. И верно — сдуру ведь бесится девка. Бабок, между прочим, было немного. В престижнейшем доме остались только те семьи, в которых пресловутая, всеми ругаемая «молодежь» смогла подняться до уровня, позволяющего выдавать на-гора немаленькую, в силу новых условий, квартплату. Подъездные старушенции, естественно, щеголяли в сэкондхэндовских дубленках и весьма охотно помогали внукам разгружать багажники их не совсем свежих «фордов» и «байеров».

Анна Ивановна, вдова полковника-комиссара, сама когда-то командовала зенитной батареей. Глаз-алмаз, вы тут не шутите! Когда в тесный старый двор заезжал громадный «Континенталь» ее соседа, он сам кричал ей: «А, баб Ань, а ну-ка, гляньте там, впишусь ли!» «Линкольн» был старенький, да водитель — глаза молодые, а старая пулеметчица задавала азимут лучше, чем хваленый немецкий автомат целеуказания.

Жили, в общем-то, недурно. Молодняк если и дурковал, то исключительно пивом, до водовки дело не доходило, а уж про слово «анаша» знали исключительно из программ НТВ; жили. Квартиры агромадные, места всем хватит. Бабки за внуками смотрят — скорее, правда, за правнуками, — так что ж, чего ж не жить; все пашут, дом — полная чаша, страна худо-бедно, но живет; президент, опять же, новый, представительный мужчина, да еще и молодой: чего ж не жить? «Мы-то, помню, когда из Венгрии приехали, так у Валентин-Григорьича “хорьх” был, ага. Я-то с Ленинграда еще машину водила, а он, после контузии-то, боялся, вот как… А щас у Сережки моего Ленка села в свой “фиатик” — жжых — и ага!» «А что ей, Паллна, они ж молодые…»

Его любили; ее — сказать трудно. Они квартиру не покупали, наследовали от старенькой бабушки, вдовы полковника: это — статус… Ремонт, понятное дело. Машины, две: так кого удивишь? Ловкий, аккуратный «мерс» у него, а ей он после ремонта купил лапочку, весь двор влюбился — «пежо-206», темно-вишневый, ласковая, чудная машинка, вроде как котенок в доме прижился. Анна Иванна, сидя на скамеечке, так и ловила себя на желании бок ей погладить — ах, до чего ж сладкая она, эта машина! Будто младенчика принесли…

Его любили. Жили они на восьмом этаже, приезжал он, как правило, поздно, но летом-то вечера долгие, да и тепло ведь: аккуратный, как машина его, приветливый, тонкий да звонкий, все бегом-бегом, телефон на руке болтается. Взбежал по ступенькам, дверью подъездной бахнул, а все ведь приятно. Старушенции тоже девками были: давно — а… и ревность. Смешно, скажете? Ай, нет. Ох, и нет же: она-то все какая-то мрачная ходит. Мрачная? Да нет, не так сказал. Внутри у нее что-то было, с самого начала, ага. Почему? А кому оно надо? Молодая… красивая, между прочим. Высокая — с каблуками его выше. Глаза — безумные, ну разве могут быть у нормального человека такие глаза — голубые? И ведь любил как. Выпивал, да, так а что ж, чего ж и не выпить в субботу — водочки, коньячку, друзья там, но ведь тихо все. Такси, мгновенно, распрощались, проводили… порядок. А смотрел как! Ох, глаза эти — Анна Иванна, помнится, аж пожалела о годах своих, когда взгляд его раз перехватила. Глазищи у него серые, холодные, но как глянут — ох, ты, сердце мое старое…

А она его ненавидела.

Вышла замуж — не потому, что пора. Нет, он ей тогда нравился. И он нравился, и особенно его отец, раздобревший под старость, знаменитым ставший архитектор. Нравилась его независимость. Отец — да! Всегда веселый, вполне довольный собой, ироничный дядька. Нравились, до безумия, отцовские друзья, седые, часто волосатые художники: от них пахло дорогущими одеколонами и — травой… Мать его умерла рано, отец с тех пор так и не женился, довольствуясь гаремом из молоденьких девушек, которые вились вокруг него. И нравилось то, что он не брал у отца ни копейки. Он все сделал сам… сам сделал себя, так и не сумев закончить университет. Нравилось: он был спокойный, он так легко и уверенно водил свою «девятку», у него — тогда! — была такая завораживающая улыбка.

А потом она научилась его ненавидеть.

Он купил «мерседес». Это было уже после квартиры. После квартиры, но до ремонта: это важно. Цэ-класс, два-и-восемь, почти экстрим, дерево, люк, навороты — а ремонт он свалил на нее. Он просто уехал, у него были дела. Но тогда ей это нравилось — бригада аккуратных хохлов мгновенно сделала все, что он требовал, даже убрала мусор: она варила им борщ и обживала эту новую для себя территорию. Они ели свинину, вежливо благодарили и уходили. А потом приехал он. И ее поразил, тогда еще впервые, — его взгляд: холодный, расчетливый. «О’кей, малыш. Это порядок. Надеюсь, порядок будет и дальше».

Он никогда, нет, никогда не лгал ей.

«Я обожаю тебя, котенок. Вот, смотри. — И он бросил на стол ключи с характерной эмблемой: золотой лев встал на дыбы. — Я так люблю тебя…» Они праздновали окончание ремонта, за столом были его друзья и ее институтские подруги; все зааплодировали.

В этот момент она ненавидела их всех.

Два комплекта ключей упали почти ей в тарелку. На них был лев, и, о, как она ненавидела этого льва! На нее смотрел муж, подтянутый, аккуратный, с его такими ухоженными тонкими руками — ах, этот маникюр! — белоснежные зубы, тихая улыбка… ей казалось, что это улыбка идиота.

Он никогда не бил ее.

Он никогда, ни при каких обстоятельствах не повышал на нее голос.

Она возненавидела его — именно в тот момент, когда ключи с золотым львом упали на стол рядом с ее тарелкой. Она научилась ненависти и, одновременно, зависти: она завидовала этой суке Ирке, которая вышла замуж за обычного лоточника… этой Маринке, у нее Мишка врач, живет на зарплату, но ведь живет! А ее муж, едва привыкнув к новому для себя месту жительства, стал читать Конфуция. Он устроил себе отдельный кабинет, он зашил его книжными полками и принялся перемежать Шопенгауэра Ирвином Шоу. Он купил себе старинный письменный стол, старинную лампу, он купил себе трубку.

Скоро ему исполнилось тридцать. «У тебя такой милый львенок, — говорил он про ее машину, — почему ты ездишь на такси?» В доме пахло «Амфорой». Он приобрел странную привычку — прежде чем прийти к ней в постель, он тщательно чистил зубы и обрызгивал себя одеколоном. Она тонула в запахе — это был дорогой запах, и в ней росла ненависть. Она научилась ненавидеть его тело. Это было тонкое, без капли жира, мускулистое и удлиненное тело — это были тонкие сильные пальцы, их ласки, способные довести до безумия монахиню, — ее они доводили до рвоты. На этом теле не было лишних волос, ни одного. Оно было гладкое, как поршень, движущийся в одном из шести цилиндров его «мерседеса»: уверенное в себе, почти мальчишеское, но в то же время мужское тело… о, как она ненавидела его! Она научилась ненавидеть звуки, доносящиеся из ванной, — звуки, свидетельствующие о том, что он скоро войдет в спальню, мягко опустится рядом с ней и начнет шептать все те глупости, от которых у нее заранее болит голова. Он будет тыкаться в нее носом, он станет гладить ее своими мягкими пальцами… о, нет!

Скоро он понял. Нет, он не стал закатывать истерики или требовать объяснений — он стал ночевать в своем кабинете. Теперь он приходил к ней только тогда, когда визиты друзей и деловых партнеров вынуждали его принять на борт не менее полукилограмма коньяку — а ничего другого он не пил. Он делал свое дело с максимальной деликатностью. Он целовал ее — пару раз он даже пытался вызвать ее на «на разговор». Он был честен. От его честности ее тошнило. И именно тогда ей стали сниться сны.

Однажды, поднявшись с их огромной, двойной постели, он спросил у нее: «Господи, ну почему? Ведь ты даже не хочешь говорить..» Она не сказала ему ни слова. Боль, волной ударившая ей в спину, не имела никакого значения. Ей уже снились сны.

Сперва ей приснились крылья. Запах пришел позже, позже на несколько ночей, — острый, пряный запах, совершенно незнакомый ей ранее, поглотивший ее дух, — да, он пришел позже, а сперва были крылья. Огромные черные крылья, они накрыли ее и понесли куда-то далеко; восторг, страх, страсть — сразу же, в тот же миг, словно и не было всех этих лет. Она летела. Она проснулась — дело шло к рассвету, а летом рассвет так спешит. Рядом спал он, округло вздымалось его светлое плечо, привычно пахло двухсотдолларовым запахом настоящих мужчин, и слабо белели ухоженные ногти, лежащие на голубом шелке подушки, — модно.

Вечером он пил коньяк со старинным другом. В коридор тянуло сигарным табаком, из кабинета доносились яростные взрывы гитар. В молодости они играли. Они играли харду, он с ума сходил от последних навороченных новинок — ах, малыш, я предпочитаю Европу, арт-н-хард, прогрессив, это так круто… она фыркала, совершенно не желая понимать, зачем тратить деньги на эти дурацкие «компакты» и настолько дорогую аппаратуру. Деньги были его — она молчала. Из кабинета ревели гитары, она приняла сибазон и легла спать.

И сразу же ее накрыли крылья. Они несли ее над бескрайней красно-черной равниной. Она пыталась поднять голову — и не могла, чужая тугая плоть облекала ее сверху, не давая понять, кто же несет ее кажущееся таким тщедушным тело. Она смотрела вниз. Там камни перемежались с волнами песка: песок был черным, а камни — алыми.

И вот они опустились. Под ней была красная шершавая голь огромного монолита. Она решилась открыть глаза — да, камень был красным… тогда она подняла голову. Запах, этот магический аромат, кислый и сладкий одновременно, давно уже сводил ее с ума: теперь он стал еще сильнее — это был запах мужчины, почти забытый ею за годы супружества. Она подняла голову.

Над ней, ясно вырисовываясь на фоне далекого коричневого заката, возвышался темный силуэт огромного, рельефно развитого мужчины. У него были крылья! Они росли от его плеч — сейчас, наполовину сложенные, крылья казались неким подобием плащ-палатки, повисшей за спиной мускулистого офицера. Он смотрел на нее, в закатном полумраке поблескивали его янтарно-желтые, как у персидского кота, удлиненные глаза.

— Ты испугалась? — негромко спросил он.

Она не нашла ответа. Камень не был холодным, нет, ее холодило присутствие этого невообразимого существа, и еще — невероятная ощутимость сна. Она ощущала полет, она жила в запахе, в этом, таком сладком для нее, запахе настоящего, огромного, готового подмять ее самца… в эти мгновения она почувствовала, как теплеет низ ее живота… она сдвинула ноги.

— Нет, — ответила она, гадая, когда сон уступит место привычным дневным коллизиям. Запах сигарного табака, так мучавший ее на протяжении всего вечера, почему-то исчез.

Она подняла голову, она заглянула в желтые глаза крылатого существа.

— Нет-нет, — проговорил он, читая ее желания. — Всему свое время.

И опять запахло сигарами, а в уши ворвался надоедливый вой электрогитар и грохот барабанов. Он пришел к ней этой ночью; он был почему-то зол на нее, он был яростен до грубости — настолько, что даже сумел доставить ей некоторое удовольствие.

А следующей ночью крылья подняли ее — опять. На сей раз они летели недолго. Опустив ее на землю, желтоглазый вдруг исчез. Она огляделась, не веря тому, что видит, — вокруг щерился древними желтыми камнями узкий двор старинного замка, глухо мощенный крупными черными булыжниками; кругом не было ни души. Она посмотрела на тяжелые, потемневшие от времени двери главной башни и содрогнулась от холода. Словно ощутив ее, с неба упала крылатая черная тень.

— Идем, — просто сказал он, и она пошла вслед за ним.

Двери открылись будто по волшебству — лишь боковым зрением она успела разглядеть две низкорослые фигуры, склонившиеся по углам. Стрельнув глазами, она прошла вслед за ним в огромную залу, где жарко пылал камин, а на огромном — под рост хозяина — столе тонула в соусе утка, зеленели овощами салаты, стопкой высились на глиняном блюде горячие лепешки.

Ели они молча. Бросив в угол кости, он хлопнул в ладоши — и тотчас из темного угла выросла миниатюрная, скрюченная фигура, просеменила к столу, в свете масляной лампы возник большущий кувшин, — и серебряный кубок, стоявший перед ней, отозвался довольным бульканьем вина.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива, — произнес он, поднимая свой кубок — огромный, с золотой насечкой, — ты достойна счастья…

— Ах, — едва слышно вздохнула она.

Вино было довольно противным. За годы, прожитые рядом с утонченно-элегантным мужем, она привыкла пить столь же элегантные грузинские и молдавские вина, нисколько, впрочем, не задумываясь о тех особенностях «букета», о которых так любили толковать его друзья.

В три глотка она выпила кубок. Правая рука машинально пошла вдоль стола в поисках шоколада, но его здесь, увы, не было. Крылатый недоумевающе поглядел на нее:

— Тебе не нравится мое вино?

— Отлично… — прошипела она. — Отличное вино.

Кто-то осторожно тронул ее за плечо. Она открыла глаза.

В сером свете дождливого утра темным пятном вырисовывалось лицо мужа. В сознание влился запах — одеколона, зубной пасты, кожи — от чехла мобильного телефона, который лежал у него в кармане, — запах спокойной, уверенной в себе ненависти. Ее ненависти.

— Малыш, — тихо произнес он, — я поехал. Не забудь, пожалуйста, что мы договорились везти твою маму к стоматологу… договорились на двенадцать, а уже десять. Вставай…

Мягкие теплые губы коснулись ее лба, и она едва не застонала.

— Гадина, — сказала она ему вслед — шепотом, — как же я тебя…

Она была рада, что вечером он, не говоря ни слова, ушел в кабинет — ив спальню проник сладковатый запах трубочного табака.

И на этот раз крылья несли ее недолго. Едва раскрыв глаза, она увидела себя в просторной зале: по правую руку от нее на высоком стуле сидел он, желтоглазый, а дальше, вдоль стола, — такие же крылатые, облаченные в странные, чешуйчатые металлические доспехи.

— Время не ждет нас, — гулко произнес один из них, и желтоглазый тотчас же поднялся.

— Да, — сказал он. — Битва решит… честь мы оставим на совесть предков. Я должен найти выход! И я найду его!

— Ты привлек женщину срединного мира? — иронически спросил кто-то.

— Она верит мне.

— Что ж… пусть так. Пусть ее кровь послужит нам… хотя бы в качестве утешения.

Желтоглазый вспыхнул.

— Нет! Ее душа принадлежит мне!

— О чем ты… говоришь? — с усилием переспросила она.

— Что? — удивился он, будто не слышав ее вопроса. — Я… ах, нет…

Взмах крыльев — и под ней снова помчалась черная равнина, усеянная красными пятнами каменных массивов.

— Надежда, — услышала она над собой. — Надежда, страсть… надежда на познание страсти — разве не этого ты ждала в течение многих холодных лет?

— Да, — прошептала она. — Да, да, да! Все впустую… я живу в холоде. Нет… нет смысла… да, да, да!!!

— Ты нужна мне!

Она снова ощутила его запах. Она снова ощутила тугую, бьющую над ней плоть — волю мышц, покоряющих небо, обжигающее тепло огромного, давящего на нее мужчины, свист ветра:

— Я приду к тебе! Я приду тогда, когда ты станешь моим спасением! Ты готова?

— Да!.. Да!..

Она сидела на балконе, удивляясь тому, что на безоблачном — еще час назад — небе не видно звезд. На город опустились тучи? Странно: это выглядело совершенно иначе, так, будто чье-то гигантское крыло накрыло светящийся вечерними огнями мегаполис. Небо было черным — ни туч, ни звезд. Из кухни доносились звуки музыки и пьяные мужские голоса. Звон рюмок, очередное обсуждение — сперва политика, потом бизнес, затем, по мере наливания коньяком, они, безусловно, начнут рассуждать об отношениях Леннона и Оно, а чуть позже, помянув покойника Заппу, станут восторгаться творениями Гауди. Она не была в Испании. Она вообще нигде не была, ее не удивляли пирамиды, минареты и эта, как ее там, все уши уже прожужжали, «саграда фамилия»… ехать еще к черту на рога, чтобы полюбоваться каким-то идиотским собором! Она смотрела его на видео, и он не произвел на нее ни малейшего впечатления.

Опять взрыв хохота, шаги, чей-то ехидный голос: «Господин старшина первой статьи, как рядовой необученный — докладываю: такси у подъезда, а нам пора это вот… валить». Ах, ну да, он же служил в морской пехоте, на Дальнем… как он этим гордится! Раз он вытащил ее на охоту. Лес, камуфляж, друзья — всем слегка за тридцать, у большинства ученые степени: социология, экономика… некоторые прошли через Кавказ. Они выперлись на какое-то глухое лесное озерцо, расчехлили удочки. Карась — огромный, жирный, — он осторожно снимает его с крючка, машет над головой и бросает далеко в воду. Хохот. Вертикальный «Зауэр» сороковых годов — целое состояние — валяется на песке. Сервиз, вынутый из рюкзака и расколоченный в воздухе. «Дура, зачем ты взяла эти резиновые перчатки? Зайца обдирать? Какого зайца? Идиотка! Разве солдат станет стрелять в живое?»

Руки. Руки на руле. Рука, спокойно лежащая на кулисе. Обручальное кольцо, на мизинце — узкий перстень с рубином. Рука, управляющая чейнджером с компактами. Правая нога. «Спешить? Куда, в морг? Успеем».

Светящаяся стрелка спидометра, намертво прилипшая к цифре 60. Левая рука держит сигару, потом она плавно' переползает на руль. Она держит его на двенадцати часах. «Не делай так, малыш. Мне можно — а тебе пока не стоит». Острые скулы. Высокий, подтянутый — всегда. Водит машину, стреляет из пулемета, может сделать укол — совсем не больно. Плачет, когда больно мне — было… она всхлипнула. В этот момент хлопнула дверь и по коридору едва слышно зашуршали шаги мужа.

— Комары поедят, — услышала она за спиной его голос — хриплый от выпитого. — Давай, вылазь с балкона.

Он был полуголый — джинсы и тапочки. Мягко щелкнул выключатель ночника.

— Я купил себе статью, — из-за спины вдруг появился большой пистолет, — Ленька провалил… он копаный, чистый. Смотри, лапа какая — «кольт», армейский, 11,43, слона за борт вынесет.

Узкая рука без усилия продернула затвор. Он явно любовался покупкой, ему не терпелось опробовать ее в действии. Боевой пистолет! ее шатнуло. Ружей в доме было более чем достаточно, но такого он еще не приносил. Он был доволен собой. Пистолет бесшумно лег под вторую подушку. С шорохом сползли на пол джинсы.

— Давненько я уже не был со своей женушкой.

Она вздохнула. Возможно, сегодня он будет похож на мужчину..

— Ты уверен, что он не выстрелит?

— Я так похож на идиота?

Он был отвратителен. Легкие касания пальцев, теплые, чуть влажноватые губы, скользящие по ее телу, невозможность ощутить хотя бы это, сухое, пропахшее табаком и одеколоном тело — она уснула, провалилась во тьму, мечтая отделаться от него раз и навсегда, страдая от невозможности этого, — едва не со слезами, но рыдать она себе не позволяла. Рассвет осторожно прокрался в спальню через незапертый балкон.

Она открыла глаза. На перилах сидел крылатый. Не тот желтоглазый, а — мощнее, узкая борода свисала до самой груди. Ветер заносил в комнату его характерный аромат, запах человека, преодолевшего немалое расстояние, отразившееся на нем потом и солью.

— Он ждет тебя, — услышала она.

Одеяло полетело на пол. Она встала, потянулась, с торжеством посмотрела на скрючившуюся на простыне фигуру мужа — жалкую, младенчески беззащитную — и шагнула к балкону. В темно-синем рассветном небе кружила черная точка.

Муж неожиданно зашевелился. Его серые глаза настороженно стрельнули по комнате.

— Гос-споди… — прошептал он. — Господи Боже мой!..

Правая рука скользнула под подушку.

— Уйди! — От крика, казалось, зазвенели стекла балконной двери. — Уйди, на хр-рр!..

Крылатый выпрямился, но времени у него уже не было: первая пуля — тяжеленная тупорылая пуля одного из самых жутких пистолетов этого мира — ударила его в грудь… крылатый не успел упасть, как вторая разнесла ему череп, и она, стоявшая на пороге балкона, оказалась обрызгана мерзкой желто-кровавой массой.

Она оглянулась. Муж, сжимая в руке свой «кольт», стоял посреди спальни — ноги раздвинуты и чуть согнуты, безумные от ужаса глаза шарят в поисках новой цели. Она посмотрела в небо — черная точка приближалась, явственно вырисовываясь в ширококрылую фигуру, — и тогда она, смеясь, перебросила ногу через перила балкона и шагнула вниз.

И утренний воздух, упругий, сладко-холодный, подхватил ее, понес на своих бессмертных крыльях. Крыльях, вселивших в нее страсть — ту страсть, которой она была лишена.

Выстрелов она уже не слышала.

Андрей Печенежский

Пересортица

Забытые кварталы. Междустрочье

Казимир

1

Жертву последней пересортицы нарекли Коломбиной — то ли в спешке, по недоразумению, то ли ретивый шутник расстарался: ну какая из нее Коломбина? — грузная, мосластая, непоседливая, куда ни ткнись — повсюду она хлопочет, перемещается, дышит, потеет. Даже Казимир, к которому она пристала в жены, указывал ей при всяком удобном случае на то, что настоящая Коломбина ногами не топала бы, в спящем состоянии не храпела бы, а была бы всегда такая сказочно воздушная, как шарфик шелковый!

— А ты ее видел, настоящую-то? — спрашивала жертва пересортицы недоверчиво.

— Зачем мне видеть? Я знаю! — отвечал Казимир, и ему можно было верить, хотя Казимир не был умником-всезнайкой, а был всего лишь заурядным вечным пахарем. — Ты не Коломбина, под тобою половицы ходуном ходят, ты коняга ломовая! — упрекал он ни в чем не повинную жертву, но в то же время от себя не гнал, не швырялся в нее инструментом. Должно быть, сдерживали его какие-то особые соображения, о чем он ни словом ни перед кем не обмолвился.

Ранним утром Коломбина возилась на кухне, то кастрюлями бряцала, то поварешкой, как вдруг заявился человечек, показавшийся Коломбине настолько угодливым, что хоть ковриком его под дверь укладывай. Человечек долго извинялся, спрашивал, на ногах ли мастер Казимир, ах, какая жалость, позволительно ли будет мне обождать, пока мастер почивать закончат, я в уголочке посижу, мне это привычно…

— Они поздно легли, а потом еще ворочались, — сказала Коломбина, жертва самой последней, самой кардинальной пересортицы.

— Все в трудах! — умиленно заулыбался человечек. — Настоящие мастера не ведают покоя!

— А я разве ведаю? — равнодушно заметила Коломбина.

— И вам, хозяюшка, ох как непросто приходится! Редкий гений сознает бытовую сторону вопроса — все больше в облаках витают, красоты небес реставрируют!

Коломбина ничего не поняла и сказала, что пойдет будить Казимира.

— Как неловко получается! И что мне было не прийти попозже!

— Да уж как пришли! Не сидеть же вам тут до обеда.

— А что — могуч сон мастера?

— Могуч, могуч. Там его еще никто не победил.

Коломбина пошла в спальню и без всякой жалости принялась дергать и мутузить вечного пахаря. Глаза Казимира открылись, но зрачки неудержимо уплывали в подлобье.

— Поднимайся, идолище, человек пришел.

— Какой человек?., не знаю никакого человека…

— Говорит, Рамзесик.

— Спроси, чего ему надо…

Коломбина затопала, слышно было, как где-то в передней оборвалась ее тяжелая поступь, как женщина заговорила негромко и тот, с кем она заговорила, сладким голосом увещевал ее, что-то ей втолковывал, что-то обещал.

— Поднимайся, идолище. Этот Рамзесик тебе ремешок на прошлой неделе заказывал. Интересуется, готово ли. Говорит, что заплатит по-царски. И все за беспокойство извиняется. Вечный пахарь Казимир очумело захлопал ресницами. Спросонок он всегда выставлялся законченным недоумком, хотя настоящий недоумок жил не здесь, настоящий жил по соседству с Кукишем.

— Фуражку помню, — сказал он напряженно и поерзал затылком на подушке. — А что за ремешок? Короткий, длинный?

Коломбина не поленилась снова выйти к заказчику и про ремешок у него выспросить.

— Да не спи ты, идолище! — опять тормошила она вечного пахаря. — Человек ведь пришел, работу требует!

— Что такое?.. Какой человек? Какие ремни?.. — ошалело вскинулся Казимир.

— Рамзесик, портупею, говорит, заказывал. А фуражечку он уже примерил, я ему позволила. Фуражечка ему понравилась. Впору ему фуражечка пришлась, он в ней и так перед зеркалом, и эдак, вылитый, говорит, адмирал…

— Да ты что вытворяешь?! — озаботился вдруг вечный пахарь, безнадежно разбуженный. — Кто ж примерять дает без задатку? По-царски… Ты про царей забудь, стоеросовая. То когда было — а это теперича! Жулик на жулике воду возит и жуликам продает… Слушай, выйди к нему потихоньку, поулыбайся, а сама дверь входную На задвижку поставь! Не сбежал бы Рамзесик этот…

Коломбина совершила все, как загадал ей Казимир, — показала Рамзесику желтозубую свою улыбку, лязгнула щеколдочкой, застыла у двери, приняв оборонительную позу, — муха не пролетит без пропуска. Но Рамзесик был на своей волне, он красовался перед тусклым зеркалом, брал под козырек, лихо заламывал представительный головной убор на затылок.

— Это, доложу я вам, фигура! — причмокнул Казимир, бабочкой выпорхнув из спальни. — Околыш не болтается, кокарда горит… полный триумф! Двадцать целковых — и можно парад принимать!..

— Тут такое дело, что и тридцатку отвалить не жалко! — подыграл ему заказчик, потом извлек из бумажного свертка ладненький френчик защитного цвета, а сапожки уже сидели у него на ногах, уже поскрипывали шаг за шагом. Портупейку Казимир накинул на него собственноручно, а потом все ладил да подтягивал, приговаривая, что обмундирование требует к себе особого подхода, уж это само собой, тут всякая определенность роль выдерживает, не желаете ли к тому же и погончики симпатичные прикинуть? Я их впрок заготовил, как чувствовал, что хорошему человеку не сегодня — так завтра пригодятся… Зачем же завтра, Казимир? Давайте их сюда! Неплохо, что еще я могу сказать? Умеешь, Казимир, высокому запросу соответствовать… что? что такое? почему ухмыляешься, рожа? как стоишь перед старшим по чину?

Денежный вопрос увял, как срезанная хризантема, когда вдруг стало ясно, что Рамзесик превратился в Рамзеса — и обратных превращений в ближайшем будущем не предвидится.

— Гляди у меня. Узнаю, что другим портупеи сооружаешь — в порошок сотру, — пригрозил Рамзее напоследок.

— Другим — никак невозможно-с! — отчеканил Казимир, едва не рухнув на колени.

— И вот что, братец, я теперь ухожу, а ты, пожалуй, изобрети для себя другое занятие. Попроще что-нибудь, брось ты это дело без сожаления.

— Бросит, ваше благородие! — Коломбина перекрестилась, потом суетливо завозилась подле щеколды, освобождая проход.

— И глядите у меня тут в оба! Чтоб ни-ни! Никакого шороху!

Когда они остались вдвоем, Коломбина уставилась на вечного пахаря, а тот опустился на корточки и начал ковырять ногтем половицу.

— Высокий чин, — сказала жертва пересортицы.

— Высокий, — согласился Казимир. — Все от погончиков зависит. Как погончики разукрасишь — так оно и получится.

— Хорошо получилось, — вздохнула Коломбина. — Умеют же люди в рост подыматься…

— Кто первым догадался мундирчик напялить — тот и командир.

— А ты когда догадаешься?

— Ну какая из тебя Коломбина?! — в сердцах воскликнул Казимир. — Коняга ты бесхвостая.

— Зато ты хвостатый — даже пятака не взял! С чем на рынок идти, идолище? Как теперь на жизнь зарабатывать будем?

Вечный пахарь молча отправился в спальню, растянулся на еще не прибранной постели, посмотрел на свои руки, показал их Коломбине: я и по фанере могу, меняй, женщина, вывеску. А потом собери всю кожу, какая в доме обнаружится, — ив подпол ее! И все лекала — туда же! Богоугодным ремеслом займусь, только успевай фанеру оттаскивать. Или я не вечный пахарь!

— Вечный, вечный, — сказала Коломбина и пошла снимать вывеску, гласящую, что только в этой мастерской в кратчайшие сроки для вас изготовят неповторимые изделия из кожи — от генеральской портупеи до налокотников.

2

— Я — однолюбка, он — верный друг, — сказала молодая женщина и запнулась, но верный друг ободряюще кивнул, и женщина несмело продолжила: — Добрые люди надоумили: из нас получится неплохая пара. Так нам сказали. Мы тоже хотели бы никогда не разлучаться, жить долго и счастливо… Мы верим в свою звезду, сочетание однолюбки и верного друга считается классическим…

— Понимаю, понимаю, — участливо закивал вечный пахарь. — Прошу вас, присядьте… Стакан воды? Да вы рассказывайте, не стесняйтесь. В этом доме стесняться не надо.

Казимир и Коломбина были в белых халатах, вечный пахарь с настроеньицем потирал мозолистые руки — и это мягкое нетерпеливое потирание немало обнадеживало всех участников. Посетители присели на специально заготовленные стулья.

— Дело, по которому мы решили обратиться к вам, сами понимаете, весьма деликатного свойства… — заговорил верный друг, но однолюбка обратила на него свой ясный взор, исполненный непреходящего чувства однолюбия: позволь, я сама скажу…

— Воды подать или как? — спросила Коломбина.

— О нет, благодарю вас! — Однолюбка вынула из сумочки кружевной платок и начала комкать его, подбирая верный тон, слова; в мастерской запахло дорогими духами, а устоявшийся запах столярки сразу пожижел, расползся по углам. — Но мы хотим создать полноценную семью. Вы понимаете?

— Еще бы! — многозначительно крякнул Казимир.

— Чтобы все-все у нас было по-людски…

— Вы, деточка, говорите, говорите, уж мы поймем, — вмешалась Коломбина. — Мы тут уже всякого напонимали, и это ваше как-нибудь осилим…

— Вы ассистентка? — повернулась к ней взволнованная заказчица.

— И ассистентка тоже. Водички попьете?

Однолюбка снова смотрела на Казимира.

— В общем, нам посоветовали ваш акушерский пункт.

— Так, — сказал Казимир.

— У нас будет ребенок.

— Поздравляю! — Казимир забарабанил пальцами по столу. — и нечего было так волноваться. Дело-то житейское.

— Нам хотелось бы хорошего, славного мальчишку, — сказал доверительно верный друг. — Пацаненка на все сто!

— Или девочку, — заулыбалась однолюбка. — Если получится девочка — пусть будет девочка.

— Можно и девочку, — не стал возражать Казимир. — Но этот момент все-таки придется уточнить.

— Девочку, девочку! — радостно потребовала будущая мамаша. — Девочек должно быть больше, так статистика показывает… Мы будем ей косички заплетать, будем гулять с ней, в школу поведем.

— Косички, так и запишем. — Казимир сделал пометку в рабочем блокнотике.

— И глазки голубенькие — запишите!

— И глазки голубенькие… Зелененьких не желаете? Пусть будут голубенькие. Голубенькие тоже неплохо смотрятся. Я когда встретил одну… впрочем, давайте лучше заниматься вашей девочкой.

— Только рыжую не делайте, — сказал верный друг. — у нас в роду рыжих не было.

— Рыжие — тоже люди! — указала ему Коломбина, сама с рыжинкой.

— Русая! — загадал Казимир. — Самый модный колер, и наболтать несложно…

— Ну, не знаю… — засомневалась однолюбка.

— Только не перетемните. Темноволосые все такие злюки!

— А жена у вас какая? — обозвалась Коломбина.

— То — жена! — со значением определил верный друг. — А то — ребенок! В классе затюкают… Вы эскизировать будете? Хорошо бы сперва на эскизы взглянуть…

Казимир зевнул и нахмурился.

— Хорошо бы вам было заранее порешать, что и как — …Вы же родители! Не я! Мое дело — удовлетворить, так сказать, запросы. А запросы мутноваты-с, вот что я вижу… Что касается эскизов, на это и не надейтесь. У каждого мастера свой подход. Я долго вынашиваю, мучаюсь образом, можно сказать, болею им — потом вдруг как зашарашу! Есть залепуха! И уже ничего не правлю, чтоб свежесть первого наброска не потерялась… Вы же хотите яркого, живого ребенка, а не бледную поганку, от которой все шарахаться будут!

— Постарайтесь, чтоб она не сутулилась, рожицы не строила!

— Родители мои дорогие! Рожицами забавляться — дело наживное! Кто ж такие вещи нарочно планирует?

Коломбина утерла губы ладонью.

— Вы про главное не забывайте: на кого она должна походить — на папу или на маму? Как бы грызня потом промеж вас не возникла.

— Скорее на папу, — предположила однолюбка. — Он у нас такой мужественный! И настоящий, верный друг!

— Мы говорим про девочку или про мальчика? — Вечный пахарь уже ничего не записывал, потому что вконец запутался в показаниях. — Вы можете изложить мне четко и ясно, чтоб я больше ни о чем не спрашивал?

— Мы хотим счастливого ребенка.

— Ну, это я как-то сразу понял. Серьги? Кольца? Прочие фити-мити?

— Если можно — дайте это намеком, чуть-чуть. Счастье не в серьгах, — задумчиво проговорила однолюбка.

— Чуть-чуть — это, извиняюсь, сколько?

— Мы принципиальные противники брильянтовой безвкусицы! — Верный друг выглядел усталым, но — держался. — В общем, сами прикиньте, чего и сколько. Мы вам доверяем.

— А если б и не доверяли — куда вы пойдете? — сказала Коломбина. — Прежние пункты все давно позакрывались. Неблагодарное это дело, хлопот не оберешься, а деточки распрекрасные — вон они какие шмыгают по городу: если не бандит — то простокваша.

Однолюбка встала и пошла к двери. С порога оглянулась на Коломбину.

— Вы, женщина, должно быть, сами бездетная — оттого и говорите странные вещи, от которых настроение меркнет.

— Я вашего настроения не касаюсь, — заверила Коломбина. — Я мужу помогаю. Уж как могу! Я ведь жертва пересортицы, Коломбина я.

Чем был особенно хорош вечный пахарь? Тем, что не просто брался за работу — но бесстрашно сигал в нее, как в колодец за оброненной драгоценностью. И никакого серьезного дела на потом не откладывал, пахать так пахать, на то и плуг торчмя поставлен, чтоб ломоть земли в отвал пошел. Не успела дверь за посетителями захлопнуться, а Казимир уже прислонил к верстаку лист фанеры, начал фломастером на той фанере контур набрасывать. Коломбина поткнулась было на кухню, но долго там не высидела, притопала в мастерскую — неутомимая ассистентка. Пристроилась на стульчике у Казимира за спиною, на некоторой дистанции, чтоб пахарь в отмашку не достал ее кулачищем, — и задышала сокрушенно, заворчала: что теперь будет, идолище? что будет?..

— То и будет: ребенка делать будем, — отвечал самоуверенно вечный пахарь. — Ты, Коломбина, замри на часок, не мешай, во мне как раз образ вызревает. Внутреннее видение включилось.

— При чем тут образ? Они ребенка хотят. Бутуза, школьника, студента. Надежу и опору, годненького, красивенького…

— Вот я его с тебя и срисую! — беззаботно пошутил Казимир.

— Грех такой!.. — вздохнула она. — Берешься — сам не знаешь, за что… Лучше бы вообще ничего не делал.

— Хороша ассистентка! — Казимир продолжал увлеченно размалевывать фанерный лист. — Ничего не делать… Чем же это лучше? Как ты это себе представляешь: вечный пахарь — и вдруг ничего не делает? Я ведь не приспособлен бить баклуши, без настоящего дела сам не свой становлюсь. Я — раб лампы…

Он отбежал на несколько шагов, чудом не столкнувшись с ассистенткой: его откинула от фанеры необходимость глянуть на творение издалека, обозреть его в целом…

Коломбина вместе со стулом сдвинулась в сторону.

— Правое плечико не закосил?

— Тело должно выражать динамику жизненных устремлений.

— А что это у нее из головы вытыкается?

— Косички, что ж еще.

— Косички? А вроде как две колбаски прилепились…

— Я же еще до детальной проработки не добрался! — прошипел Казимир. — Ты либо молча сиди, либо исчезни.

— А черточки у нее на лобике откуда?..

— Это не черточки, это складки такие. Когда человек не дурак и в голове у него мысли бродят — кожа у него над переносицей складками прессуется. Они же умницу заказывали, я и делаю умницу.

— Красить-то когда начнешь?

— Уже начинаю!

Красил вечный пахарь старательно, высунув от напряжения кончик языка и как бы повторяя им движения кисти. Потом вдруг кинулся перекрашивать почти готовое платье, решив, что набросок все же тянет больше на мальчика, для девичьего образа все несколько грубовато, а косички легко уберутся в процессе выпиливания — так даже проще будет. И никаких фити-мити, пацан есть пацан. Коломбина отнеслась к внезапному преобразованию благосклонно, хотя и продолжала удивляться деталировке: а это у него что? а здесь оно куда завернулось? — так они работали до наступления сумерек, забыв про обед, забыв про все на свете. Краску вечный пахарь использовал скоросохнущую, клеевую (после лачком пройдусь, оно закрепит!), так что лобзик был пущен в ход тем же вечером.

Потом Казимир и Коломбина стояли, обнявшись, посреди мастерской, а мальчик подпирал затылком стенку, и левая рука

у мальчика была заметно короче правой, а согнутая правая была изломана так, словно имела два локтевых сустава, и была шестипалой, и выразительно указывала на физиономию мальчика, поплывшую лиловыми пятнами, с расквашенным носом и геометрически правильными (под циркуль посажено) шарами вместо глаз.

Вечный пахарь с устатку впал в тугую задумчивость, а Коломбина задушевно всхлипывала, живописуя очевидности обозримого будущего: как посмотрят они на деточку свою, враз слезою горькою зальются — да в кого ж ты такое уродилось? таким ли знали мы тебя в мечтаниях своих, плод любви неугасимой?..

3

Потом в дверь позвонили — это был оторванный ломоть по прозвищу Фугас. Он принес ежедневные послания: веселящие, бодрящие, потешные — на выбор. Размахивая конвертами, Фугас загадочно улыбался, и, когда Коломбина впустила его, за ним прошмыгнул в мастерскую плюгавенький слушок — и с ходу потрусил обнюхивать банки с красками.

— Он за мной уже полдня наяривает, — сказал Фугас. — Как собака.

— Приручил? — спросила Коломбина.

— Да нет, бегает и все. Я на него уже брыськал и под зад ботинком пинал… А потом как-то жалко стало: оно ж не виновато, что оно такое поганое. Уж какое есть.

— Только нам его не оставляй, — сказала Коломбина строго. — Сами кое-как питаемся, а тут еще тварей этих кормить…

Ну, давай послания.

— Это всегда пожалуйста. — Фугас развернул конверты веером, как картежник в игре. — Это завсегда извольте получить в лучшем виде, без всяких искажений и переплетонов… Я ведь третий раз прихожу, звоню-звоню, никто не открывает, что я должен думать, когда звонишь-звонишь, а тебе не открывают? Я и подумал: не живут уже, съехали, загуляли, может, даже и востребовали их…

— Как же, мы на очереди первые, — с безрадостной иронией проворчала Коломбина, перебирая, ощупывая конверты.

— А кто ж его знает? Дело это творческое, заведомо ничего не известно, нынче — ни шиша, завтра — будьте любезны — сразу двадцать два шиша, постным маслом политые… Нет, думаю, звякну еще, все-таки вечный пахарь, особа значительная, если не призвали их — то куда они денутся? Пашут, должно быть, так, что и звонков не слышат. Оно когда занят чем-нибудь серьезным — то хоть в колокола ударь, эффект нулевой получается.

Коломбина отобрала два конверта: серенький, с блестяшками, веселящий — и потешный, розовенький, в полосочку. А что бодрящие? Все уже разобрали? Ладно, хоть повеселимся на сон грядущий… Чего тебе еще, Фугасик? Что ты такими глазами смотришь? Ты Казимира сейчас не касайся, он в размышлениях, понял?

— Кваску бы стаканчик…

— Не поздновато ли?

— Добрый квас полезен для души и тела в любое время суток! — назидательно изрек оторванный ломоть; впрочем, назидательность его была униженно-просительной, что всегда подкупало Коломбину.

— Один стакан, не более, — предупредила она.

— Храни тебя Господь, добрая дива!

— А если пахарь осерчает?

— А ты и ему стаканчик поднеси — оно враз уляжется!

— Уляжется оно, как же, — ворчала Коломбина, тяжелой поступью направляясь на кухню. — И бодрящих опять, не осталось… Кто ж это, интересно знать, падок на бодрящие? Кому это бодрости не хватает, в то время как пахарю сплошные хиханьки достаются? Жулье, бездельники, крадуны…

Казимир по-прежнему стоял посреди мастерской, узрел Фугаса, лишь когда тот помельтешил у него перед глазами, покашлял деликатно, поскрипел половицами. Узрел — и как-то необычно сверкнул глазами.

— Откуда ты свалился, Фугасик?

— Да вот, так сказать, по долгу добровольно принятых на себя обязанностей. Веселящие с потешными принес. А Коломбина — хвать меня, не отпущу, говорит, покуда квасу моего не откушаешь… Нельзя хозяйку обижать, дай ей Бог здоровья. Будь я востребователем — с нее бы начал. С нее и с тебя, Казимир. Какой ты труженик! Ты даже сам не знаешь, как пахари вроде тебя повсеместно ценятся! Это в нашем квартале, чтоб он сгорел, тебя за бесценок пользуют! А в надлежащих местах ты бы давно уже в золоте купался!

— Ничего не могу с собой поделать, — в смущении опустил глаза вечный пахарь. — Только одну работу справлю — тут же за другую цепляюсь… Роздыху не ведаю.

— Статус к тому обязывает! — уважительно поддакнул Фугас. — Я вот оторванным ломтем век свой доживаю, а ты все пашешь, пашешь… Не думай, что я тебе мешать пришел, меня Коломбина на стаканчик позвала. Я даже не напрашивался. Отнекивался — да разве она без угощения отпустит? Крикни ей, чтоб похолоднее зачерпнула! Чтоб до пяток продирало!..

А это, видишь ли, щенок-слушок за мною увязался. Он краску есть не станет, за это не переживай, он просто понюхает. И любит, шельмец, пятки голые лизать! Я ему пяткой в морду двинул, а он давай лизать ее. Щекотно так, язык шершавый, как у кошки…

Когда квас зашипел по глиняным кружкам (было время — Казимир занимался керамикой: сам лепил, сам раскрашивал, глазурью покрывал, обжигал в самодельной муфляжке), — оторванный ломоть Фугас накинулся на свою порцию, как верблюд, сей момент пересекший Сахару. Уж как он чмокал, крякал и хвалил! В оторванных ломтях век коротать — доля незавидная, не всякий даже внимание на тебя обратит, а уж кваску поставить — дождешься от них, будто оторванный ломоть не человек, сбоку-припеку — это да, но чем он остальным уступает? Все мы по большому счету оторваны и позабыты, кто сохнет, кто преет, кто плесенью покрывается. А кто, вот как ты, Казимир, бесплодную целину наобум возделывает. Ты не обижайся, я же правду говорю. Я оторванный ломоть, мне терять нечего, никто тебе всей правды не скажет, только я да еще, быть может, пару дураков найдется. Плесни еще, Коломбина, раз такой задушевный разговор завязался.

— Крантик перекрыли, баста, — сказала Коломбина.

— Ведешь ты себя, как жертва пересортицы, — заметил Фу-гас; впрочем, ни на чем не настаивая, просто к слову пришлось. — Что ж, мне не привыкать, я и всухую постою…

— Нечего тебе тут стоять!

— Пусть постоит, — сказал вдруг Казимир изменившимся голосом, и глаза вечного пахаря вдруг сверкнули, да так, что У Коломбины под сердцем екнуло: она эти сверкания читала безошибочно, как сверкнет — будь готов к очередному сюрпризу. — Я работу новую показать хочу… — нервно забубнил Казимир в пространство. — Необычная работа, даже не подозревал, что умею… не только руками умею! Но какой же это тяжкий труд!.. Но я всякой пашне рад — ибо пахарь!

— Не пугай меня. — Коломбина медленно спустилась на стул, машинально подлила из кувшина в подставленную Фугасом кружку.

— Я оду сочинил!.. — почти простонал вечный пахарь, и Фугас, прильнувший к напитку, бодрящему похлеще известных конвертиков, поперхнулся, а Коломбина страдальчески зажмурилась и голову запрокинула — но легче гвоздь в небеса вколотить и шляпу на него повесить, чем удержать Казимира, когда он в раж поделочный вошел.

На дворе — трава,

На траве — дрова.

На дровах — товар,

То моя герла.

Ты помой ее,

Причеши ее,

Ты прикинь ее —

Будет е-мое.

Как в журнале мод,

Как в кине вчера:

Я — твой оборот,

Ты — моя терла.

Треснул баобаб,

Упорхнул трамвай —

Мне не надо баб,

Мне герлу подай!

«Е-мое», — поет

Мне моя герла,

Мои чувства пьет

Прямо из горла.

Я к герле привык,

Я к герле прирос,

Я на ней постиг

Трудовой вопрос.

Забери дрова,

Выкоси траву,

Все тебе отдам —

Не отдам герлу…

Коломбина охнула, перекрестилась и зашептала: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога небеснаго водворится, речет Господеви: заступник мой еси и прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него…» А Фугас развел руками, пошатнулся, торжественно провозгласил:

— Прошу присутствующих встать и опростоволоситься! Позволь, Казимир, я тебя от всей души поздравлю: успеха тебе не избежать, от славы не спрятаться… Только знаешь что? Ты не оду сотворил. Какая ж это ода? Это не ода. Это классический сонет!

— Разве? А вот это — что?

Есть в природе блаженства лучик,

Откровения дивный пассаж —

Когда глист по навозной куче

Совершает парадный вираж.

— И это сонет! Надо бы по этому поводу дерябнуть еще по глоточку… Коломбина!

Но ее уже не было в мастерской, женщина заперлась на кухне и там молилась, прося у пречистой девы Марии заступничества для себя, а для Казимира вымаливала она просветления и прикаянности. Потом Коломбина машинально распечатала оба конверта, прочитала послания, и это развеселило ее и потешило. А потом она услыхала дикий вопль из мастерской, кинулась на голос. Оторванный ломоть по прозвищу Фугас бревном лежал на полу, а Казимир без толку бегал вокруг него, сокрушаясь: он пацана увидел, надо было пацана ряшкой к стенке повернуть, я как-то про него совсем забыл.

Фугаса окатили водой, дали ему еще квасу, выпроводили на улицу. И никто с него никаких обещаний не взыскивал, когда он вдруг забожился, что Казимир и Коломбина могут на него смело Положиться, он никому не проболтается, нет у него такой привычки — чужие секреты продавать, что в чужом дому подглядел — то умерло, крест, могила, век востребователя не видать…

Ночь прошла в кошмарном угаре. Вечный пахарь пытался объяснить своей женщине, что чист и невиновен: как только осознал свою непригодность к акушерскому делу и поклялся ни за холодную воду не браться — так ему и шибануло в голову. И теперь уже каждую минуту шибает, спасу нет…

— Может, покушать чего? — сказала Коломбина.

И вечный пахарь тут же выдал:

Застолье праздничное свято,

Гульнуть и любим, и хотим,

За то навозным суррогатом

Природу мы обогатим!

Коломбина поплакала еще и приспалась, а Казимир всю ночь бродил по мастерской, отмахивался от рифм и ритмов, кормил щенка ультрамарином, а потом давал ему Пятки лизать, от чего пятки у вечного пахаря посинели и оставляли по полу следы, — и об этом тоже сонет явился… Что же это такое, братцы? Всю жизнь теперь так будет? Ни поесть по-человечески, ни выспаться…

На рассвете нового дня он разбудил жертву пересортицы и взахлеб читал ей:

Лобызнул я девицу от скуки,

Но дурацкий петух прокричал —

Окружили нас дети и внуки.

И маразм все крепчал и крепчал…

А сам был серый, как покойник, круги под глазами пляшут, ноги грязные. Коломбина не сопротивлялась, понадеявшись, по обыкновению, что это у него пройдет, рассосется, какое-нибудь новое увлечение огорошит его, станет руками что-нибудь поделывать, вернется на круги своя, — напомнила только, что скоро за ребенком придут счастливые родители, подготовиться как-то надо, может, букетик цветов раздобыть по соседям, скрасить первую минуту свидания — и много с родителей не просить, что сами дадут, по совести… Куда это ты собираешься, идолище?

— Я в баню пойду, — сказал вечный пахарь. — Прямо сейчас и пойду… Иначе повешусь.

— Только веник в руки не бери! — обеспокоилась по инерции Коломбина. — Приноровишься веником чужие задницы хлестать — в банщики тебя пропишут!.. Все к востребователю на смотрины кинутся, а Казимира, вечного пахаря, нет нигде! Все перед востребователем и так и эдак демонстрируют, а Казимир в парилке окопался, кто ж пойдет по парилкам заглядывать? Ноги мочить, по склизкому кафелю рисковать… — Так, с причитаниями, сновала жертва пересортицы по дому, черепушки перебирала, кастрюльками тарахтела-позвякивала, наводила ревизию на запасы съестного.

Жаль ей было слушка шалапутного, ко двору сегодня прибившегося. Животинка одной лишь краской питаться не может, чем-то человеческим подкармливать необходимо, без надлежащего ухода и опеки должной она долго не протянет. С кем тогда вечера коротать, если вдруг повезет Казимиру несказанно и его призовут-востребуют, к настоящему делу приставят? Уж он им вдоль и поперек напашет, без роздыху и премиальных, на то и вечный пахарь, чтоб пахать… Что ж ты, кутенок, все ультрамарин подлизываешь? ступай за мной на кухоньку, я тебя рыбкой попотчую, только вчера для Казимира готовила, тебе понравится…

Год активного Солнца

1

— Теперь, когда мы встретились, — что вы думаете обо мне? — спросил он.

— Первое впечатление всегда ошибочное, — сказала она.

— Говорите как есть, — попросил он.

— Поначалу я решила: вот кустарь-баптист, однолюб, типчик, склонный к гомосексуализму. Но каждая минута общения с вами приносила все новые догадки. Человек со странностями, интриган, мужчина властный и болезненно самолюбивый; работяга, на такого можно положиться. Хороший семьянин, Но в облаках витает. Я пыталась разобраться в том, что мне Хочется думать о вас, и все больше запутывалась. Храбрый заяц, алиментщик, замкнутый в себе, старый ловелас, с чувством юмора, любитель острых ощущений, горе-мужчина, верный друг, сентиментальный подлец, с тайным грешком, Дамский угодник, рыцарь-сутенер, подмоченная репутация, с претензией на оригинальность, умственно отсталый. Потом я вдруг подумала: этот предаст в любом месте. Пошляк, пошляк надоедливый, циник, гордец, каких мало, сексуальный маньяк, дурень на руководящем посту, желчный тип, гордый ревнивец, страдает манией величия, хороший парень — и наверняка рогоносец; редкий бриллиант, но слабовольный, с ограниченным кругозором. Честный парень, — думала я, — оторванный ломоть, прожигатель жизни с замашками провинциального сердцееда. Попрыгунчик, эгоист, хладнокровный убийца, галантный малый, без проблесков ума, предел мечтаний любой женщины, сквалыга, грязный бабник, добрый человек, мрачный обольститель, отъявленный злодей, молодой и талантливый сын века… Тут я совершенно растерялась. Я поняла, что вы так и останетесь для меня шкатулкой под семью замками. И никто не надоумит меня, где можно раздобыть подходящие к этим замкам ключи. Да и не очень-то интересно мне возиться с этими замками, а потом копаться в чужой шкатулке, а потом… Вас не обижает мое признание? Похоже, вы, со своей стороны, тоже не в состоянии определиться, с кем имеете дело.

— Хитрая стерва, неудачница, старая дева, после меня хоть потоп, самолюбива до чертиков, темпераментная ревнивица, хорошая мать, абсолютная дура. Склочница, «синий чулок», еще не совсем отупевшая, фантазерка без предрассудков, ведьма, пустышка, женщина без эмоций, искательница приключений, с тайным грешком, скрытый талант, верный товарищ, вечно не в духе, самоедка, божий одуванчик, заводится с пол-оборота. Решительная, скорая на случайные связи, с чувством юмора, ограниченная натура, лентяйка, кокетка, не от мира сего, гипертрофированное чувство собственного достоинства, падкая на чужих мужиков. Угрюмая психопатка, мужененавистница, сентиментальная дурочка, щеголиха, идиотка с обостренным чувством самопожертвования, похотливая оригиналка, сладкоежка, дама легкого поведения, жертва пересортицы, всегда доступная, зануда избалованная, гроза мужчин, вульгарная особа, черт в юбке, загубленный талант, никому не нужная умница, и хочется — и колется, пропащая, телефонная будка, еще не совсем пропащая, бревно подледное… Что я должен выбрать из всего этого? Не представляю…

— Тем не менее кому-то было нужно, чтобы мы с вами встретились.

— Или этот кто-то попросту пренебрегает такой возможностью, не заботясь о последствиях…

— Вы полагаете, это наше свидание может иметь какие-то последствия? — спросила она.

— Не исключено, — кивнул он, потупив взор.

— Мимолетная связь? Глубокое чувство? — спрашивала она.

— Не люблю загадывать.

— Вы раздражены?

— Неопределенности любого рода действуют на меня угнетающе.

— Только не вините в этом меня.

— Разве я ищу виноватого?

— Мне так показалось.

Он предложил ей сигарету, женщина отказалась, тогда он сам закурил, деликатно пуская дым в сторону.

— Попробуем разойтись? — предложил он.

— Думаете, получится?

— У нас нет ничего общего. Я до сих пор понять не могу, что вы собой представляете и чем продиктована необходимость нашей встречи.

Женщина молчала, придирчиво разглядывала потертость на своей модельной туфельке.

— Попробуем? — снова спросил он.

— Ничего другого не остается, — сказала она.

И ни он, ни она — не сдвинулись с места. Потом женщина достала из сумочки носовой платок.

— Почему-то плакать хочется, — сказала она. — Если вам это не очень противно — посмотрите, не поплыла ли косметика на ресницах… Пожалуйста.

— Снимите очки.

— О нет. Яне могу этого сделать!

— Тогда разбирайтесь со своей косметикой сами.

— Вы снова сердитесь.

— Вы говорите о косметике на ресницах, но при этом не желаете снять очки. Между прочим, они у вас — солнцезащитные, стекла — темные… Как я должен реагировать на подобные просьбы?

— Вы правы, правы… понимаю, как это выглядит со стороны… Я просто растерялась. Не знаю, что нужно говорить, как вести себя…

— Лучше никак себя не ведите, — посоветовал он. — Не следует доводить ситуацию до абсурда. Довольно и того, что есть…

— А что у нас есть?

— Даже если нет решительно ничего определенного — то это уже какая-то определенность!

— Вы так думаете?

— Прикажете думать иначе?

— И вам это не кажется странным?

— Что именно?

— Да все! — сказала она. — Вы, я, отсутствие оживляжа… Кстати, вы — совершенно голенький. Те же темные очки — и это все, чем ваше тело прикрыто…

— Позвольте предъявить вам аналогичное замечание.

— Мои туфли…

— На вас были туфли?

— Неужели и это мне просто причудилось?..

— Если так и дальше пойдет, нам не останется ничего другого, как развлекать друг друга небылицами. — Пачку сигарет и зажигалку он держал в руках, не зная, куда можно пристроить их, чтобы и зажигалка, и сигареты вдруг не исчезли с той же магической необъяснимостью, с какой появились минуту назад.

— Вас нагота не смущает? — спросила женщина.

— А вас?

— Я больше смутилась, когда вы попросили меня снять очки.

— Простите, в тот момент я не предполагал, что это столь впечатлит вас. Я выразился как бы по инерции… косметика, ресницы…

— Я сама спровоцировала. Сама виновата. — Она вздохнула, поправила очки, и мужчина невольно тоже прикоснулся к своим очкам: солнцезащитные, в перламутровой оправе, в таких не стыдно показать себя самому взыскательному обществу… Внезапно ему захотелось увидеть глаза собеседницы. Желание было настолько острым, что в первый момент испугало его…

2

Она сказала:

— Я словно жду чего-то. А вы?

— Не представляю, чего тут можно дождаться, — пробормотал мужчина. — Предпосылок не вижу, характеристики отсутствуют. Одежда тоже. Антураж никакой.

— Как в эдемском саду! Адам и Ева…

— Я бы выразился проще и точнее: персонаж и персонажка.

— Звучит почти как оскорбление.

— Давайте оскорбимся — что от этого изменится?

— Может, из этого какая-нибудь история возникнет… — мечтательно проговорила она. — Для чего-то мы встретились.

— Вам непременно нужна какая-нибудь история?

Они оба были в темных очках, и ни один из них не знал, как выглядят глаза собеседника. И мысль об этом почему-то тревожила, манила, казалась важной…

— Персонаж и персонажка, — повторила она. — Неужели этим все и ограничится? Мы ведь не фанерные.

— Я в этом не уверен.

— А вы прикоснитесь ко мне! — сказала женщина.

Он снова закурил. На этот раз она не отказалась от предложен ной сигареты, хотя курила неумело, неправильно, впустую, словно впервые в жизни.

«А я как будто лишь тем и занимался всю жизнь, что дым пускал колечками», — подумал мужчина. И сказал:

— Суть фанерности от прикосновений не зависит. Фанера вольна воображать себя кем угодно, однако она всегда будет оставаться фанерой. Теперь вы понимаете, почему эти кварталы называют Забытыми? Посмотрите вокруг! Что вы видите?

— Ничего, — сказала она. — Но так не может продолжаться вечно.

— Может. Без характеристик, без антуража, в стороне от коллизий… чего тут ждать?

— Все ждут востребователя, — сказала она.

— Это несерьезно. Не слишком-то они утруждают себя посещениями: пользуют, главным образом, то, что уже на виду. Их можно понять. Я их понимаю. Фанера везде одинакова… Тут неподалеку один невостребованный рассказывал, как можно накликать себе то да се, гнома, например, Белую Даму, Бродячую Золушку… Техника вызова чрезвычайно проста. Надо запереться в комнате, поместить в углу тазик с водой, намотать на палочку побольше золотинок (вместо палочки еще карандаши используют), погасить свет и затаиться на время. Как только гном появится — вы это сразу почувствуете! — необходимо зажечь свет, в темноте оставаться опасно. С зеленым гномом лучше вообще не связываться, он кусючий, а вот рыжий — добряк и балагур, исполняет любое желание, не торгуясь… Белую Даму вызывают также в закрытом темном помещении, но ожидать ее следует, стоя перед зеркалом. Прочтите наизусть печальное стихотворение, чихните трижды через левое плечо, произнесите заклинание: Дама Белая, груша спелая, что велишь ты мне, то и сделаю… — внезапно вы увидите

в зеркале белые прямоугольные тени, будто чистые листы бумаги разлетелись от порыва ветра! И не забудьте про золотинки на палочке, без них ничего не получится… Но самое жуткое — это заманить Бродячую Золушку! Во-первых, Бродячая Золушка нисколько не похожа на милую сказочную замарашку, обращенную в очаровательную принцессу, — бродячая скорее напоминает Бабку-Ежку после неудачной пластической операции. Во-вторых, каждый должен оставаться в своем углу, с места не двигаться, ни в коем случае не кричать и не звать на помощь. Участники мысленно считают до тридцати шести, и, закончив счет, все должны мысленно повернуться и взглянуть на середину комнаты. Золотинки на палочке вспыхнут кровавыми отблесками, и в тот же миг прямо из воздуха появится черная морщинистая рука…

— Зачем вы все это рассказываете?

— Я только пересказываю то, что слышал от фанерного мага. Какой-то неврастеник тут же спросил его: а как вызывают востребователей? Угадайте-ка, что посвященный ответил? — а то и ответил: этих никак не вызывают, они либо сами являются, либо какая-то случайность, какое-то стечение обстоятельств вынуждают одного из них оказаться на той же территории… еще фанерный научал быть гостеприимным, всеми силами стараться не разочаровать востребователя, но при этом сохранять исконное — сообразно внутренней пружине, что заложена в каждом… не прихорашиваться, не представляться хуже или лучше того, что ты есть на самом деле. Никакого глянца! Их интересует исключительно материал естественный, без примесей… Что такое? Вы плачете? Вот те раз! Плакать-то зачем?

— Разве плачут зачем-то? Плачут почему-то. Потому что плакать хочется… потому что слезы сдержать невозможно… потому что он никогда, никогда не придет за нами…

— Это уже истерика. Но вы же не истеричка, я это точно знаю.

— Что вы можете знать? Вы обычный невостребованный — как я, как все остальные в этих кварталах… и от вас веет каким-то холодом… вот.

— Фанера греет, мадам, лишь когда на растопку идет.

— Вы как будто удовлетворены своим положением….

— Удовлетворен, не удовлетворен — кого это интересует? Персонаж и персонажна! Фанера! Фантом! Никто ни при чем!..

— Неужели и я для вас — ничто? — с необъяснимым трепетом в голосе спросила она.

Он промолчал, поправил очки. Негромко пробормотал:

— Просто я пытаюсь трезво смотреть на вещи. Я — всего лишь мужчина в темных очках. Без намека на перспективы когда-нибудь стать востребованным, порцию характеристик получить, хотя бы эпизодическую роль в какой-нибудь истории…

Женщина уже не плакала, она спросила:

— Какую роль? Героическую?

— Не обязательно. Любую. Любой эпизод, любую фигуру с любым подтекстом… лишь бы мотив взыграл! Неимение мотива — вот отчего мы все страдаем!

— Вы разве страдаете? — спросила она.

Он подумал, прежде чем ответить.

— В сущности, нет. Даже этого не дано. Ни скорби, ни веселья. Фанера не подвержена страстям…

— Да что вы заладили: фанера, фанера… больше ни на что фантазии не хватает? Вы же не тупица.

— Благодарю на добром слове. А еще я не кустарь-баптист, не интриган, не типчик, склонный к гомосексуализму, не работяга и не семьянин, в облаках витающий. Не храбрый заяц, не старый ловелас, не сентиментальный подлец, не дамский угодник. Не гордец, каких мало… Что там еще по списку?

— Давайте сами что-нибудь придумаете, — сказала она.

— Фанерная история? — уже без иронии переспросил он. — Боюсь, ничего порядочного не получится…

— Хуже не будет.

— Мне нравится ваш оптимизм, — сказал мужчина.

— А все остальное — нет?

Он приблизился к ней, медленно приподнял руку и коснулся оправы ее очков.

— Сними их, — сказала она.

И он сказал:

— Я хочу видеть твои глаза. Это история о том, как люди любили глазами, взглядом. И готовы были все отдать за это…

3

— Сними их, — сказала она. — Это история о том, как люди любили взглядом, глазами и готовы были всем пожертвовать ради этого. История называется «Год активного солнца»… я тоже хочу, чтобы ты их видел! и хочу заглянуть в твои…

— Не важно, как называется эта история, — продолжил он. — Мы любили друг друга, мы были счастливы. Когда рядом был кто-то чужой, мы снова надевали солнцезащитные очки, темные стекла, мы соблюдали общепринятое правило и даже отдавали дань моде. Как все, как все… Мы любили, и нам казалось: весь мир принадлежит нам… а потом появился Челомбей.

— Ужасный тип…

— Не преувеличивай, милая. Челомбеев не так уж мало вокруг, челомбеев и челомбейчиков. Одни их боятся, другие ненавидят, третьи — более сильные — используют их как безотказное оружие… этот имел все: видное положение, власть, деньги, и когда ему понадобилась ты — он взял тебя так же просто, как присваивал все остальное.

— Он сказал мне, что уничтожит тебя, если я не дам согласия. Так мы расстались. Ты уехал в другой город, и больше года я ничего не знала о тебе. Я жила как во сне: стала ко всему безразличной, желания и надежды увяли во мне, я словно не жила, а доживала отпущенный мне срок. Год активного солнца кончился, начался год солнца неистового, слепящего, испепеляющего… и вдруг — тот телефонный звонок. Междугородка, твой голос…

— Я сказал, что приеду, мы должны встретиться, я должен тебя видеть…

— Это невозможно, — говорила я. И больше не звони. И бросила трубку, а потом долго плакала. И смотрела на телефон…

Я хотела снова услышать твой голос и боялась, что ты опять позвонишь. И муж узнает об этом. Я так боялась, что ты приедешь. А может, ты уже был в городе? Звонил из соседнего квартала?.. Но нет: ты сказал, что только собираешься приехать… но если я неверно поняла тебя? — в голове у меня все смешалось, я стала сама не своя. И он это заметил. Он отнесся к этому спокойно: договор остается в силе, сказал он, — если твой парень вздумает опять позвонить — напомни ему условия соглашения, скажи ему, что я не шучу, — он здорово рискует, твой говеный ромео, попробуй убедить его, ты же не хочешь, чтобы мои жорики башку ему снесли?

— Но вечером я опять позвонил. Трубку поднял твой муж.

Я сказал, что хочу говорить не с ним, и он ответил: я знаю, чего ты хочешь, но этого ты не получишь никогда… дай нам просто поговорить, — сказал я…

— А он сказал: не превращай водевильчик в высокую трагедию, я не люблю трагедий, не люблю, когда льются слезы, кровь, — оставайся, парень, там, где ты сейчас находишься.

И больше не звони, по этому номеру тебе уже никто не ответит. Разве что — фельдшер из травмапункта. Когда ты в последний раз обращался к травматологу?

— Дешевка, — сказал я. — Дай ей трубку…

— Он улыбнулся, передавая мне трубку телефона, и я сказала: все, больше не звони, не надо, я ничего не хочу, больше не звони, прошу тебя, умоляю…

— Я сказал: завтра утром, на нашем месте. Я буду там в начале каждого часа.

— В тот вечер я больше не плакала. Он все-таки приезжает? — спросил Челомбей. Надо быть идиотом, чтобы приехать после твоих угроз. — Это любовь, бесценная моя, — спокойно рассуждал Челомбей, — что может удержать влюбленного? вы ведь все еще любите друг друга? но знаешь ли, почему год спустя ваши чувства не померкли, не превратились в мерзкую привычку?., да потому что между вами стою я, олицетворение вселенского зла и подлости, похоже, ничего иного я для вас и не представляю, дурачье вы оба, не понимаете того, что я даю вам шанс, какого сам никогда не имел: светлый образ, недосягаемый, сотканный из миража и собственных домыслов… исчезающий за поворотом, далекий, как горизонт, — и всегда принадлежащий лишь тебе одному… неужели этого мало?.. я сказала: сам-то ты горизонту ничего не даришь, все тянешь под себя… Он сказал: я уже не могу остановиться, но еще могу остановить вас…

— Утром я дважды заходил в лавку, где торговали очками. Когда я зашел туда в третий раз и задержался перед стендом, ко мне присоединилась блондинка, пол-лица которой скрадывали дорогостоящие «ночные бабочки».

— Это былая…

— Мы оба смотрели на стенд и переговаривались так тихо, что концовки некоторых фраз приходилось домысливать.

— Ты не должен был приезжать, — говорила я, — это слишком опасно.

— Тем не менее я здесь. И не уеду, пока не увижу тебя.

— Это невозможно…

— Я хочу тебя видеть.

— Мне насилу удалось избавиться от охранника. Меня стерегут днем и ночью… Он убьет нас!

— Больше года, — сказал я, — больше года я живу мучительными снами. У меня не осталось ничего, кроме этих видений: ты мне снишься каждую ночь, но я не могу насмотреться, я тебя почти не вижу, я знаю только, что это ты — так близко, что даже дыхание твое чувствую, — и ничего не могу разглядеть, словно мутное стекло разделяет нас… я пытаюсь разбить это стекло, я разобью его.

— Мы оба просто ненормальные…

— Это не имеет значения.

— Они таскаются за мной повсюду, даже в спальне я Постоянно ощущаю присутствие жориков…

— Я увезу тебя. Мы уедем прямо сейчас.

— Нет…

— Да.

— Он разыщет нас раньше, чем ты думаешь, ты не знаешь этого человека, он на все способен…

— К стенду подошла девушка из обслуги. На ней были призывные темно-зеленые «бикини». Я могу вам помочь? — спросила она, но я поблагодарил ее и сказал, что они выставили потрясающую коллекцию, одна пара другой краше, но я не хотел бы торопиться с выбором, больно привередливая у меня супруга, опасаюсь разочаровать ее… Девушка будто с поводка сорвалась, она делала свою работу, она обязана была это делать, обязана была подчеркивать особенности новых моделей, напоминать о прелестях «ретро», у меня в ушах зазвенело, когда она стала перечислять модели: «Летучая мышь», «Тень вампира», «Вечерняя звезда», «Опавшая листва», «Лесная чаща», «Проносящийся мимо»… весь мир спасался от солнца, прятал глаза и заботился о разнообразии, неповторимости защитных приспособлений, весь мир прельщался и прельщал затемненными стеклами, но что нам было до всего мира? — я снова поблагодарил ее, а потом сказал какую-то грубость.

— Ты сказал ей: оставь нас в покое, сучка, пока я не содрал с тебя твои «бикишки»…

=— Она убежала в другой конец магазина, а ты сказала: не нужно делать скандал, жорики шныряют где-то поблизости…

— Тогда ты сказал: мне все равно, где находятся твои жорики и сколько их, плевать на все, я отсюда не уйду без тебя…

— Твой голос дрожал: многое изменилось, говорила ты, я уже не та, какую ты знал прежде, поверь, мы не должны больше видеться, я не хочу, прошлого не вернуть… а я говорил: не верю, ты не могла все забыть, ты никогда не забудешь то, что принадлежало только нам, когда еще не было челомбеев и жориков, их нет и сейчас, никого нет, есть только мы, ты и я… Ты внушила себе, что кто-то властен распоряжаться тобою, как парой очков, но это не так… Что он сделал с тобой?

— И тогда мы услышали Челомбея. Говорил он сдержанно, неторопливо — не приказывал, не угрожал, не ерничал: браво, ребята, уж теперь-то вы меня растрогали до слез. Мысленно аплодирую вам, самое важное, без чего вы жизни не мыслите, — сошлось, состоялось, слепилось. Единственный вопрос: что дальше?.. Демоны забытых кварталов терзают мое воображение наиболее вероятным финалом. Ход, которого ждали все: я отдаю вас жорикам на потеху. Безотказные твари, они не ведают сомнений, им только крикни: ату! — и у принца уже руки заломлены, но его не уводят прочь, пусть созерцает сцену животной ненасытности похотливого отродья!., принцесса без очков, грязные пальцы раздирают ей веки, и жорики поочередно пьют ее глаза, до капли, до последнего проблеска жизни… Впрочем, меня подобный вариант почему-то уже не заводит: все дружно умерли, мерзавец Челомбей заскучал и покинул сцену, занавес опустился — какой в том интерес? Я просто покидаю сцену. Не беспокойтесь, жорики последуют за мной, никто даже не посмотрит в вашу сторону. Даже не знаю, чего пожелать вам напоследок…

— Послышались его затихающие шаги, потом ты сказала: мы еще успеем догнать его. Я схватил тебя за плечи к крепко прижал к себе: молчи, молчи…

— А я сказала: неужели ты ничего не понял? Так уходят востребователи, он потерял интерес к нам, мы снова оказались ни при чем… Ты пытался образумить меня: теперь никто не разлучит нас, это главное, пойми, никто и никогда, ни: кто нам не нужен, мы остаемся…

— Ты медленно сняла с себя очки: с чем остаемся? с этим? Он не сразу осмелился взглянуть на нее — без затемненных стекол, глаза в глаза. Когда же их взоры соприкоснулись, он увидел блеклую, выцветшую поверхность крашеной фанеры, густо забранную узором трещин… Вот что оставляют после себя челомбеи. Или востребователи?

Он отбросил солнцезащитные очки в сторону и, не щурясь, посмотрел на солнце. Беспросветная бездна открылась ему…

Время спустя залетный востребователь споткнется о кусок обгоревшей фанеры, подберет поблизости оплавленные очки и вдруг потеряется в догадках: неужели и этот материал подвержен феномену самовозгорания? С чего бы вдруг?

Невероятно. Непостижимо. Нонсенс…

Вечерние рандеву

Урок подходил к концу. Напоследок умная стерва сказала детям то, что всегда говорила напоследок. Она сказала:

— Можете не напрягать свои извилины, бесполезно напрягать то, чего нет. Вы все — фанерные болваны. Со временем многих покоробит, вы рассохнетесь, расслоитесь, превратитесь в мусор. Сотворили вас для того, чтобы вы беспрекословно подчинялись тем, кто вас сотворил, и все вы пребудете послушными никчемными идиотами только потому, что именно для этого вас и сотворили. Ну-с, кому что непонятно?

Дети безмолвно внимали словам учительницы. Вообще она умела держать аудиторию, и уроки проходили в идеальной, гробовой тишине. Умная стерва любила свой класс, и класс, по всем признакам, обожал свою классную даму.

Она была необыкновенно умна и ничего не скрывала от учеников, валила правду-матку прямо на их фанерные головы. Некоторые из этих голов не выдерживали, другие держались дольше — об этом учительница тоже любила поговорить, и говорила с удовольствием, сверкая темными зрачками и потирая руки. Среди урока она подходила к щуплой девочке с косичками, гладила ее по голове: жемчужина моя, у тебя на лбу появилась трещинка, уж не считаешь ли ты, что эта траншея украшает твой фанерный лоб? Девочка понимала, что виновата, а трещина с каждым днем становилась все выразительней. Скоро у тебя голова расколется, прелесть моя, трак — на две половинки, на том и кончится твое безоблачное детство, неужели твои родители ничего не видят? — не дожидаясь ответа, умная стерва красочно повествовала учащимся о том, что иные родители — хуже фанерных, и самые страшные трещины язвят сперва сознание человека, а те, что проявляются на поверхности, — это уже следствие причины. Любой родитель был бы только рад избавиться от вас, вы для них — обуза непотребная, вот и делайте выводы. Любите своих папочек и мамочек, подыгрывайте им, гордитесь ими — пока они вас не отволокли на помойку!..

Прозвенел звонок. Умная стерва собственноручно отворила дверь, сказала презрительно:

— Живо разбирайте своих вундердаунов. Они у меня уже в печенках сидят.

Родители заходили в классную комнату, лавировали среди парт, узнавали своих отпрысков, забирали их домой. Уносили, кому как было сподручнее, — кто нес под мышкой, кто грубо волок, а сквалыга — тот приходил с заплечными ремнями на голом теле и уносил свою деточку на спине.

— Как он (она) сегодня? — спрашивали учительницу.

— Да ничего хорошего, — отвечала умная стерва.

— Вы с ним (с нею) построже! — следовала просьбица.

— Мы с вами находимся не в исправительной колонии. Это школа. Строгости здесь регламентированы. И больше не просите от меня того, чего я дать никак не могу.

— Очень жаль, что строгости регламентированы.

— Уж это как вам угодно.

Классная комната пустела. Вскоре за партой оставался единственный ученик, рябой неряшливый паршивец, которого забирали поочередно то хитрая бестия, то мрачный обольститель. И всегда запаздывали. Когда являлся обольститель, учительница не бранилась, не стервенела, а испытывала сладостную истому и насилу сдерживала себя, чтобы не кинуться такому мрачному, но такому обольстительному мужчине на шею и там, на шее у него, повиснуть навечно, а на все остальное — плевать с пожарной колокольни. А это, как бы там ни было, — самое высокое строение в городе!

Но пришла она, не он. Хитрая бестия, хитрее не бывает.

— Сегодня у вас такая миленькая прическа! — улыбнулась она, заплывая в класс.

— Вы тоже сохранились на удивление! — не осталась в долгу стервоза, которую не зря называли умной, ибо она при любых обстоятельствах была себе на уме и могла бы дать фору всякому, кто отважился бы умничать, целясь в ее сторону.

Бестия подплыла к ней, и они расцеловались совсем по-родственному. Была у хитрой бестии такая отвратительная привычка — лобызаться с кем попало. И губы у нее были влажными и холодными, как у жабы болотной.

Не скрывая отвращения, умная стерва сплюнула.

— Мальчик уже осоловел, дожидаясь вас.

— Да ничего ему не сделается, — отмахнулась бестия, покачивая бедрами.

— Вы его совсем запустили. На кого он похож? Пятна на щеках, одежда смазанная.

— Он попал под дождь.

— Придумайте что-нибудь более правдоподобное.

— Чем же вас дождь не устраивает?

— Решили уверить меня в том, что имеете доступ в северные районы города?.. Впрочем, даже это не причина. К внешнему виду учащихся предъявляются определенные требования. Скоро его перестанут пускать на порог школы… Сами таскаетесь черт знает где — и ребенка туда же.

— Я же сказала: он был под дождем, промок и все такое.

И не ваше собачье дело, где мы выгуливаем ребенка после жутких занятий в вашей гадской школе.

— Хороша родительская забота! Вы, милочка, помолчали бы про нашу гадскую школу, а то как бы не случилось так, что ваш оболтус вовсе без образования останется.

— Ишь, образованная выискалась! Будто меня кто-то спрашивал — хочу я детей или нет! Своих заведи, поглядим на академиков без сучка и задоринки!

— Интересно, где были твои мозги, когда ты этим занималась?

— Ты хоть представляешь, о чем говоришь? С какой стороны у мужика хобот свисает — представляешь?

— Бестия!

— Сама ты стерва! Глаз на моего положила… или нам, шибко образованным, сразу самого востребователя подавай? Уж он тебя приголубит-обласкает, кошка драная! Педагог — согнула рог… Что?

— Что «что»? Мамаша — подгорела каша…

И обе, притомясь, утихли на время.

— А ведь наверняка востребователь наш — уродец. Как думаешь? — спросила хитрая бестия потухшим голосом.

— Шастал такой слушок. — Умная стерва покопалась в сумочке, достала сигареты. — На самом деле этого никто не знает. А если и знают — не выдадут. Конкуренция кому нужна? Каждый норовит подстеречь и подставиться попригляднее, а там хоть трава не расти.

— Она и не растет.

— Бывай, подруга.

— И тебе не рассыпаться.

В школьном дворе томился ожиданием мрачный обольститель. Завидев учительницу, он приосанился, сверкнул левым глазом — правый отчего-то побаливал, чесался. Умная стерва чуть замедлила шаг: какой же он все-таки мрачный! И такой обольстительный…

— Вечер добрый, — бархатистым баритоном пророкотал он, изготовясь тут же подхватить учительницу, сбитую с ног волной обольщения.

— Что уставился, говнюк? — отвечала она, попыхивая сигареткой.

И миновала обольстителя довольно-таки ровной поступью. «Стерва!» — подумал он, провожая ее взглядом мрачнее обычного. Но умна же, дьяволица! В шахматы с ней, что ли, сыгрануть?

Хитрая бестия вышла на порожек школы, имея при себе бумажный рулон внушительных размеров. Стало ясно, что отпрыск и сегодня заночует в классе, что-то вроде дополнительных занятий, продленка. Бестия сунула рулон обольстителю, который принял поклажу беспрекословно, обеими руками прижав к груди. По улочке они перемещались быстро, мрачный обольститель едва поспевал за супругой.

— Что в обменке? — на ходу поинтересовалась она.

— А что там может быть? — беззаботно хмыкнул обольститель. — Четыре стенки, потолок, кто — приволок, кто — уволок…

Она резко остановилась и посмотрела на него так, как может посмотреть только хитрая бестия, если ее разбередить как следует.

— Фольклор Забытых кварталов — это хорошо. Но это не совсем то, за чем я тебя в обменку посылала. И давай без этих твоих мрачностей и блестяшек на глазу. Итак?

Со слов обольстителя, обменка сегодня была, что называется, ни вашим ни нашим. Прожигательница жизни пала ниже некуда, за нее предлагали от силы 0,7 щеголих, пустышка с претензиями неожиданно уравнялась с женщиной без эмоций, тайные грешки спускали по дюжине за божий одуванчик, ограниченных натур не выставили ни одной, зато ложного чувства собственного превосходства было как сена после покоса — куда мы катимся? Чего нам завтра ждать?

— Ну, ты ходок! — Хитрая бестия покачала головой, улыбнулась бесхитростно, с горечью. — Ты там без роздыху баб консультировал? Не переутомился ли, не переусердствовал?

Обольститель обиделся, полыхнул левым глазом и густо помрачнел.

— Про мужские лоты дома поговорим… И позволь узнать наконец: что это мы с тобой из школы умыкнули?

— Одолжили, котик, одолжили. Разверни — увидишь.

Он развернул рулон, пригляделся к красочной таблице, мотнул головой, как теленок, отгоняющий назойливых мух.

— Пока домой доберемся, — сказала стерва, — припомни, будь добр, почем сегодня уходили «химики по жизни»?

— Химик по жизни? Таковских ни одного не приметил.

— Неужели? Раньше их было, что селедок в бочке. Значит, не сезон. В дефиците, значит. А если так…

— Уж не собираешься ли ты… Но позволь, я даже слышать не желаю!

Возмущался он довольно вяло, семенил за хитрой бестией, точно шавка на поводке, и говорил все больше оттого, что не мог, не приспособлен был сопутствовать даме бессловесным букой. И говорил он про исключительные особенности своего амплуа, про фикции рыночных котировок, про всеобщий депрессняк и разброд, про то, что из мрачных обольстителей ему прямая дорога в дамские угодники либо в редкие брильянты, в гордые ревнивцы на худой конец, но — химия по жизни… что у них общего? Не успеешь в обществе предстать, а всем уже известно: химик по жизни, точка, вынос тела… И к чему тут какие-то таблицы, если химией по жизни занимаются без всяких пособий и справочников? Хитрая бестия внимала благодушно: умница, все-то ты знаешь, погоди чуток, мы в тебе такие таланты высвободим — обменка городская обзавидуется. Мрачный обольститель да к тому же — химик но жизни… сказочная многослойность натуры!

…Иной востребователь заплутает среди кварта нов, наведается мимоходом в обезлюдевшее к ночи заведение и вдруг обнаружит в гулком классе одинокого горемыку: потрескавшийся пацаненок за исполосованной перочинными ножичками партой думает о чем-то своем, притаенном столь глубоко, что и экскаватором не докопаешься.

Постоит востребователь над ним (здорово живешь, академик сопливый!) да тихо так, на цыпочках, уберется из помещения на свежий воздух, весьма довольный собою.

Материал в Забытых кварталах и впрямь ни на что не пригоден, бросовый материал, уже никакая пересортица, похоже, положения не исправит, но вот что славно, что подогревает настроение: то, что сам востребователь никогда и ничему не учился. Не потому ли и благоденствует теперь в востребователях, по любым кварталам гоголем в охотку разгуливает, присматривает, перебирает, что понравится, сам себе командир, — а не торчит в дурацких классах пустышкой несуразной?

Они, фанерные, стараются до расслоения — и без толку, куковать не перекуковать им в пропащих, в то время как он… — и уходит довольный востребователь в ночную темь забытого квартала, беззаботно насвистывая. И вскоре растворяется, исчезает в ночи, будто и не появлялся вовсе…

Посиделки

Подойдя к своему домику-развалюхе, человек без царька в голове вдруг обнаружил, что домик этот называть своим, пожалуй, уже не стоит. Взамен занавесок приятной золотистой расцветки висели на окнах отвратительные зеленые, а на крыльце валялись чьи-то стоптанные башмаки, и цветочная клумба была перекопана и, приходится думать, засеяна сызнова.

Человек без царька в голове присел на кособокую скамейку, которую прошлым летом сколотил собственноручно из бросовой доски, и загляделся на улицу. Идти ему было решительно некуда — негде стало ему голову приклонить да от дождя укрыться, если бы дождевая облачность, напрочь зависшая над северными кварталами, внезапно переместилась бы южнее. Хлопнула входная дверь, на крыльце показался горе-мужчина.

Выглядел он совершенно по-домашнему: из одежды на нем виднелись лишь майка и трусы. Был он тощ и волосат и аж светился удовольствием по случаю заселения временно пустующей жилплощади. Он сунул ноги в башмаки, прошлепал по дорожке мимо бывшего домовладельца, постоял возле калитки, двинулся обратно в дом, но, поравнявшись с человеком без царька в голове, остановился, изобразив на лице бурное, многослойное удивление.

— Какими судьбами, Михальчик?

— Вот, — сказал человек без царька в голове, по прозвищу Михальчик, — домой, блин, пришел.

Горе-мужчина заинтересованно повертел головой.

— Домой — это куда же — домой? — Самосел участливо покивал, подсел к Михальчику. — Да-a, положеньице у тебя Была у человека крыша над головой — и нет у человека крыши над головой. Сколько ж ты отсутствовал?

— Часа три, наверное, — сказал Михальчик.

— Видишь, как оно повернулось? Всего три часа — а шустрым людишкам и этого хватило. И ничего ты им теперь не сделаешь. А ты на улице остался. А все потому, что без царька в голове. Собаку надо было завести, волкодава. Или жену, чтоб дома сидела, пока ты по городу шляешься. Моя дура и на порог никого не пустит в мое отсутствие. Такие дела. Ты когда последний раз постель менял? Моя бесподобная как зашла — за голову схватилась: постели, говорит, несвежие, как же нам, говорит, спать на таких постелях? Я ей говорю: человеку, предположим, некогда было с тряпками возиться, возьми сама поменяй, — а она мне: дай мне новые наволочки, новый пододеяльник дай, простыню… Совсем бабенка на курорт отъехала! Откуда ж у меня, горе-мужика, такие принадлежности? А бельишко на кроватке и правда того-с, запашок от него, прямо скажем, не ахти-подвинься. И серость на нем какая-то. Теперь либо стирку затевать», либо картошку чистить. Так на кухоньке и ножа приличного не нашлось. И картошку ты всю заточил, добрым людям подкормиться нечем. Что ты за человек такой? От тебя ж — сплошной убыток! Половицы под ногами проседают, стены потрескивают, форточка в раме намертво застопорилась… Где ты, интересно, целых три часа филонил?

— В обменке, где ж еще…

Горе-мужчина ляснул себя по коленкам.

— А без царька в голове уже никак не греет?

— Ну-у, что тебе сказать…

— И были варианты? Присмотрел что-нибудь? — допытывался горе-мужчина, которого многое донимало по жизни, но при этом абсолютно все устраивало.

— Предлагали законченного кретина и ходячую клинику.

— А ты?..

— Сказал, что подумаю. Все сразу окрысились на меня: долго будешь думать — мохом порастешь… Ты не в курсах: ходячая клиника — это когда тебе постоянно нездоровится или когда от одного твоего вида все вокруг температурить начинают?

— Да-а, сплеча в таком деле рубить — только руку вывихнешь. — Горе-мужчина поскреб ногтем давно не бритый подбородок. — В гости тебя, что ли, зазвать? Так ты ж без презенту, и картошки в доме нет… вот и расскажешь, что еще в моем хозяйстве искать бесполезно, чтоб я зря по сусекам не рыскал.

Поднялись на крыльцо, горе-мужчина скинул башмаки, жестом предложил Михальчику проделать то же самое.

— Моя— аккуратистка без равных, за лишнюю пылинку удавит, — подумав, горе-мужчина оглянулся и шепотом прибавил: — Или сама удавится…

В тесной гостевой половине развалюхи Михальчик обнаружил кардинальную перестановку: круглый столик на расшатанной ножке стоял теперь не справа от окна, а слева, три хлипких стула были приставлены спинками к столу.

— Располагайся, коли не шутишь, — небрежно бросил горе-мужчина гостю. — А я вот так люблю…

Он оттянул на себе трусы, прихлопнул резинкой, воскликнул: понеслась, родимая! эскадро-он, рысью-у! арш-арш!.. — и с прискоком оседлал один из стульев, задрыгался на нем, имитируя кавалерийскую единицу в атаке.

— Пока мы с моей… жилплощадь себе вынюхивали… я всякий день планировал… вот как обзаведусь хоромами — буду в одних трусах ходить… кому какое дело, как я в собственной фатере экипируюсь?.. А хоть и без трусов — кому какое дело!..

Не успел Михальчик опуститься на краешек соседнего стула, как вынужден был снова привстать, потому что в этот момент из спальни выступила женщина: в короткой тунике приятной золотистой расцветки, модные дюралевые сережки на ушах, на носу — изящная бельевая прищепка. Ни дать, ни взять, ни по почте выслать — богиня греческая во плоти. Не замечая Ми-хальчика, она без малейшего усилия прекратила скачки, потребовав от своего горе-мужчины полкило воску.

— Правильно! — почему-то обрадовался тот. — Я ж за воском пошел, а тут на скамейке Михальчик… Это Михальчик, без царька в голове. Надо бы на стол чего-нибудь придумать, гости все-таки.

— Совершенно нечем дышать, — сообщила женщина, направляясь обратно в спальню.

— Видал? — Горе-мужчина дернул Михальчика за рукав. — Столько времени живу с ней бок о бок, а до сих пор не разгадал, кто она такая… Не успели обжиться, лампочки проверить, чайник поставить не успели — она меня за воском посылает. Решила вылепить фигурку восковую, а потом колоть ее иголками, Лезвием полосовать, словом, всячески поиздеваться… Колдунья! Хы, Михальчик, никогда не женись на колдуньях, воску не напасешься!

Михальчик с перепугу побледнел.

— На кого она колдует?

— На востребователя! Как начнет его от колдовству, корежить, выворачивать и плющить — мухой прилетит развраться. А то все ждут его, ждут…

— Так вот, насчет запашка-с. Некоторые соображения имеются, — обозвался вдруг откуда только такие берутся, по прозвищу Селиван.

— Оба-на! — горе-мужчина развел руками, пальцы растопырил так, будто взвешивал огромный арбуз. — И давно вы тут соображаете на пару? — он стрельнул взглядом сперва на Селивана, потом на занавеску, отделявшую спальню от гостевой. — Не из кладовки ли высыпался, добрый молодец? Михальчик, ты видал? В нашем доме есть кладовка?

Должно быть, от порыва ветра домишко вздрогнул, стены заскрипели протяжно, женщина в тунике снова показалась на публике, буквально взмолилась, заламывая руки: вас теперь много, сделайте же что-нибудь, воска нет, картошка кончилась, запах в спальне — точно на конюшне! — и упорхнула обратно в спальню.

Мужчины выдержали паузу, первым очнулся Селиван:

— Я насчет запашка-с…

— Насчет этого чуток погоди, — не позволил ему договорить горе-мужчина. — Выясним сперва, откуда такие берутся, потом про запашок-с поговорим.

— Да я же за вами следком подоспел! Как замыкающий процессию…

— И в кладовке не прятался? Не соображал тут с нашей девушкой?

— Да нет же! — Видно было, что Селиван сейчас попросту расплачется. — Я исключительно насчет запашка-с! Не виноват я, что меня до поры никто не замечает, а потом вдруг заметят — и давай возмущаться. Или за сердце хватаются, валидола требуют…

Селиван и сам не понимал, каким же предательским образом постоянно оказывается там, где его никто не ждет, а всяческие подозрения спешил нивелировать известной байкой про четвергового слушка. Что-то было в этих россказнях умиротворяющее, глаза у слушателей увлажнялись, забористый квас шипел по кружкам и пенился — слушать про четвергового без квасу было никак невозможно.

В следующий четверг, в период времени с 17:00 до 18:00 — ни раньше, ни позже! — в забытые кварталы прибудет на смотрины востребователь; всякому заинтересованному лицу надлежит без суматохи, сквернословия, толчеи и подножек зарегистрироваться у выборного старосты на центральной площади и, по мере надобности, демонстрировать себя по сути, без выпендрежа, манипуляций и ложных прикидов; нарушители будут решительно изгоняться к чертовой бабушке, а впоследствии приданы всеобщему остракизму. Слушок о грядущем посещении был верткий, пронырливый, доставучий — мотался по дворам без устали, умел делать стойку на задних лапах, при случае повизгивал преданно и все норовил башмак лизнуть. Его полюбили, всячески баловали его и подкармливали вкусненьким, судачили о нем и ждали от него немалого приплода… В четверг, ровно в 18:00, когда, по обыкновению, ничего порядочного не случилось и непьющие тихони в который раз потерянно разбредались по домам, а задиры, изрядно подогретые квасом, демонстрировали на площади нечто вроде праздничного гульбища до упаду, — слушок четверговый незаметно подох на задворках, только его и видели. Вместо него ползала теперь, прихватывая за ноги, нечесаная похотливая тварь: слух о распространении слухов.

— Ну и?.. Воняет-то что? — Горе-мужчина расчувствовался не хуже Михальчика, неопределенная женщина беззвучно орошала слезами свою тунику приятной золотистой расцветки.

Селиван шмыгнул носом, крякнул, погрел ладонями чашку с квасом.

— Никто же не признается, да и подзабылось уже… Четвергового наверняка схоронили где-то поблизости. Может, прямо в помещении, в подпол его, чтоб далеко не ходить. Да прикопали скупо, наспех… Отсюда и духман. Предположительно. — Откуда только такие берутся шумно отхлебнул из чашки, причмокнул, все более впечатляясь собственной небылицей. — Надо строение по кирпичику, по щепке перебирать. Когда надумаете — зовите непременно Казимира, он задень управится. Либо прямиком к востребователю, с претензией: что ж ты, подлое твое призвание, так долго собирался? До полного разложения нас довел… Давай, оправдывайся перед нами, мы послушаем!

Уж как он стал бы оправдываться, изворачиваться, вилять, и никакие доводы его не имели бы сочувственного отклика, когда бы очутился он в эту минуту здесь же, на гостевой половинке развалюхи. В спальню его отвести — и до утра держать взаперти! Пущай подышит всласть, пущай мозги прочистит!.. Ух, я бы его укатал!..

Востребователь даже не догадывался, насколько повезло ему: домишко для посиделок остался где-то на отшибе, о чем не ведаешь — того как будто и не существует. Сам же востребователь в эту минуту стоял на ближнем пустыре и задумчиво вертел в руках оплавленные солнцезащитные очки.

Андрей Печенежский

Мальчишка в доме

7. Просите, и дано будет вам; ищите и найдете; стучите, и отворят вам.

25. И пошел дождь, и разлились реки, и подули ветры, и устремились на дом тот; и он не упал, потому что основан был на камне.

От Матфея

Святое благовествование. Гл. 7

Теперь я должен уйти, и за дверью меня ждет уныние.

Отец ничего не говорил об этом, и никто, никто не говорил, и я не знаю, отчего это стало для меня так важно — покинуть Дом, но сколько бы я ни думал об этом, сколько бы ни отстранял решительную минуту, а все равно мне нужно будет уйти.

Быть может, я уйду сегодня вечером или сейчас; или пробуду в Доме еще ночь, уверенный в том, что и этот срок ничего не изменит, и потом открою дверь и уйду без оглядки; и Дом исчезнет, растворится в потоках Серого ливня.

И что будет после ухода, я тоже не знаю; и вероятно, что мне уже никогда не выпадет приблудиться к дому снова, даже если я очень этого захочу.

Но я должен уйти, и я уйду, пусть это глупо и страшно.

Вот только вспомню еще раз, еще разочек — и еще раз погуляю по его комнатам, послушаю скрип его половиц; лишь один-единственный раз…

Тот замечательный день; в тот день мы поднялись на холм, и там я увидел деревья.

Похоже, это был настоящий лес.

Сперва неясные, угрожающе разлапистые силуэты вдруг начали проступать из поредевшей дождливой мороси; мы приблизились, и это действительно были деревья.

— Добро, — сказал отец. — Здесь мы отдохнем.

— Только ты не оставляй меня, — попросил я.

— Ладно, сынок…

В это время небо опять прорвало: Серый ливень столбами зашатался по лесу, в отдалении ударил гром.

Мы присели к стволу безлистого дерева; водяные столбы, наступая, гнули и трясли деревья, и ветви, каким бы густым ни казалось их сплетенье, были плохой защитой от Серого ливня.

Когда мы подсели к дереву, там уже был один человек; он скрючился, колени поджал к самому лицу, покрытому капюшоном, и был совершенно неподвижен; он не мешал нам, и мы не мешали ему.

— Славный лесочек, — сказал отец, чуть приподняв край капюшона.

— Почему мы не можем здесь остаться? — спросил я.

— Ты хочешь здесь остаться?

Отец глядел на меня, и я видел, как по его черной густой бороде струилась вода; я ничего не ответил, потому что очень трудно выразить словами, чего ты хотел бы по-настоящему, когда усталость вытянула все силы.

Так мы оба примолкли, сидели и слушали хлесткую поступь Серого ливня.

— Только ты не уходи никуда, — сказал я, сдерживая слезы.

— Ты же все понимаешь…

Теперь он смотрел вглубь леса, а там все те же размытые Серым ливнем пятна деревьев словно играли в прятки — то проявлялись на миг, то вновь пропадали, и не было в этой игре ничего необычного; не знаю, почему он так долго смотрел на лес, хотя это и был настоящий лес, в котором можно передохнуть в пути и в котором всегда чувствуешь себя лучше, чем где бы то ни было.

— Я скоро вернусь, а ты постарайся уснуть — сказал отец, поправляя капюшон. — Я буду считать деревья от этого места. В хорошем лесу бывают хорошие лагеря. Я буду считать от этого дерева, а ты не бойся и постарайся уснуть…

Он встал, а я тотчас закрыл глаза и колени подобрал повыше — наподобие того человека, который облюбовал дерево первым; похожанин не шевелился по-прежнему, но я услышал его приглушенное бормотание, как только отец зашагал прочь по опушке; должно быть, он спал и жаловался на что-то во сне…

Тогда мы были, как все похожане: отец носил огромный серебристый плащ, укрывавший его почти до самой земли; у меня был плащ поменьше и тоже серебристый; мы кутались в них днем и ночью.

В пути похожане редко собирались вместе, еще реже видели они лица друг друга; капюшоны плащей вечно бывали надвинуты, и люди передвигались, сосредоточенно поглядывая под ноги, на твердь земную — на то, что принято было так называть.

Земная твердь; она раскисала и уносилась потоками воды в болотистые низины; она то липко захватывала, то лежала ускользающей слизью, и она не умела подолгу хранить наши следы; мне часто казалось, что нескончаемый поход, в который мы вовлечены по прихоти таинственного замысла, является как бы частью этих беспрестанных перемещений — того, что называется твердью, воздухом и водой; Серый ливень трудился давным-давно и все не иссякал; он тщательно разжижал, сминал и размазывал, больше ни о чем не заботясь; и другой земли я не знаю.

Мы останавливались в лесах и спали, обседая стволы деревьев; если к чему-нибудь прислоняешься, почти всегда возникает ощущение уюта.

Однажды я видел в лесу костер, но к нему было не протиснуться; помню трепыхание красного огонька — будто затухающее, вот-вот останется лишь дымный пепел; серебристые плащи безмолвно заслоняли это маленькое чудо; мне и сейчас невозможно понять, из чего тот костерок был сложен, — неужели грязь и мокрая кора способны гореть? И от чего они могли быть зажжены?

Обычно, когда нам случалось набрести на скопление похожан, отец оставлял меня, бывало, что и надолго; он говорил: «Здесь должна быть какая-то работа» — и раньше я спрашивал, что такое работа, и предлагал пойти с ним; я думал, что смог бы делать все то, что принужден был делать он; отец только посмеивался: «Ты обожди, сынок, еще успеешь, это никуда от тебя не денется, ты обожди пока…»; и я ожидал терпеливо, и тогда он приносил что-нибудь съедобное; он говорил: «Ешь, это хлеб» — и я с жадностью поглощал глинистую массу, пахнущую костерным дымом; или он говорил: «Ешь, тебе надо подкрепиться, это вкусно, вот попробуй» — и я послушно жевал какие-то листья и корешки, и это действительно было вкусно; сам отец тут же засыпал, и водопад Серого ливня грохотал, грохотал по нашим плащам, отпугивая сны…

Вернулся он незаметно; просто я открыл глаза, а он уже был рядом, сидел, сутулясь, и мелкая дрожь пробегала по складкам его плаща — то ли от тяжести водяного сева, то ли оттого, что отец здорово озяб.

Он умел чувствовать мой взгляд и спросил, не поворачиваясь:

— Проголодался?

— Ничуть, — возразил я, удивляясь правдивости слова.

— Знаешь, я ничего не нашел, — с усилием в голосе сообщил он. — Такой славный лес, и ни души…

— Но я правда не голоден!

Он не поверил мне, но он не мог ничего поделать.

— Я решил было пойти дальше и побоялся заблудиться, — сказал он. — Если ты отдохнул хоть немного…

Он повернулся ко мне и потеребил рукав моего плаща; быстро темнело; его лицо теперь почти не выделялось из теневого провала под капюшоном.

— Как дела, сынок? — спросил он все еще виноватым голосом.

— Пойдем. — Я махнул рукой, указывая направление; в сущности, нам было безразлично, куда идти; но не успели мы сделать и пяти шагов, как мягкое, коротко оборвавшееся движение заставило нас оглянуться — похожанин, мирно соседствовавший с нами под деревом, лежал, неудобно запрокинув голову; холодные розги Серого ливня хлестали его открывшееся лицо, и что-то жуткое до тошноты было в этом его положении.

— Человек умер, — сказал отец, а я испугался и заплакал; мы не знали даже: тот человек — мужчина или женщина, а всякое возвращение, всякую скорбь по умершим Серый ливень держал для похожан под запретом.

Итак, мы снова были в пути, неизвестно от чего спасаясь, неизвестно какую награду надеясь получить впереди; и так мы снова шли по этой земле, истязаемой Серым ливнем; и уже была ночь, и мы очень скоро отбились от нашего замечательного леса; я безутешно жалел об этом, но молчал, и только сейчас я в полной мере начинаю сознавать всю тщетность моих сожалений тогда и ту предательскую видимость, которая их возбуждала, — ведь если бы мы в тот день остались на опушке леса… я спрашиваю: кто скажет, что было бы лучше в тот день? — и нет никого, кто бы дал мне ответ… и так мы скоро потеряли свой лес, а Серый ливень косил и косил нам навстречу, и отец то и дело придерживал меня за плечо; я двигал ногами, как заведенный, стараясь не оскользнуться; я ничего не видел перед собой и знал, что впереди ничего-то и нет, кроме черного ночного вещества, нанизанного на длинные спицы ливня, и отец сам изменял направление похода, проводя меня мимо закраин кипящих под ливнем болот и озер, и единственное, что нам было очень необходимо тогда, — это поскорей, буквально ощупью отыскать хоть какую-никакую возвышенность; и меня уже настигла минута отчаянья, как вдруг отец остановился и я услышал его охрипший до неузнаваемости голос.

— Постой, сынок…

Так в ночи мы наткнулись на то, что отец назвал Домом…

— Это дом, — сказал он, а я же ничего, ничего не знал об этом…

— Это дом, запомни, — сказал он, и я запомнил слово…

— Господи, ведь это — дом… — сказал он, и мы прикоснулись к промокшей, сложенной из толстых деревянных обрезков стене. — Господи, где-то будет дверь, и мы войдем…

— И мы войдем… — повторил я, скользя ладонями по гладким неровностям стены; это дом, лихорадочно билось в сознании, — вот стена — это и есть дом, и где-то будет дверь, и мы войдем…

И мы вошли.

Ничего подобного я в жизни не видывал; и многие слова я услышал тогда впервые, и значение этих слов не крылось за непроглядными завесами Серого ливня, а было тут же, при нас — оно стелилось расчетливо ровной поклажей половиц, поскрипывало и самим ногам придавало неведомую ранее упругость; оно легко открылось одной дверью, второй, и третьей, и тем, что было за каждой из них; замыкалось стенами комнат — сухими, в надежном соединении составленных коробами, изгибалось чудным изваянием камина и было очерчено застекленными провалами окон; и оно же лестничным переходом манило выше, где был внутренний балкон и были новые двери; и здесь совершенно не было Серого ливня и даже болотного запаха его; я просто не знаю, как объяснить все это…

— Снимай плащ, — сказал отец.

— Это ты сделал светло?

— Это свечи, сынок.

— Свечи… Но это ты сделал так, чтобы они горели?

Он кивнул как-то странно, будто лишь для того, чтобы я не удивился.

— А как тебе удалось это?

— Я потом покажу…

— Покажи сейчас!

— Сейчас надо спать, сынок.

Впервые я спал без плаща; мне снился Дом, и он уже не казался порождением невероятного фокуса, а было так, словно я знал о Доме всегда, и просто мы с отцом однажды вышли погулять, а начался дождь, мы заблудились и долго не могли вернуться, но не могли мы и вовсе потеряться в лабиринтах Серого ливня, рано или поздно — мы все равно вошли бы в эту дверь, и вот мы здесь; нет, порождением странного фокуса Дом никогда и не был, но этому фокусу принадлежали Серый ливень, больная, потопающая земля и человек, умерший в тот день в двух шагах от меня; снилось, что и остальные похожане бредут в поисках Дома, и они находят его, потому что его нельзя не найти, раз уж он существует в глухих закоулках Серого ливня; и среди ночи я просыпался от смутного беспокойства — но мы по-прежнему были в Доме, лежали, вытянувшись перед камином, и нам было тепло, и отец улыбался во сне, и ничего другого уже давным-давно не хотелось…

Утром я долго рассматривал отца, а он взял меня за руку и повел в одну из комнат.

— Это зеркало, — сказал он, и я захохотал, увидев себя. Потом он повел меня в комнату, где на столе было много

хлеба и зелени; впервые после еды я ощутил жажду.

— Это вино, — сказал отец. — Много не пей…

— Почему свечи не горят? — спросил я.

— Сейчас это не нужно, зачем тебе?

— А хорошо, когда они горят, правда?

Отец улыбнулся, и мне было весело и светло — даже при потухших свечах; мы бродили по Дому, и я не умел сосчитать всех комнат, сколько их было здесь; мы прикасались к различным вещам, и отец рассказывал о них, и тогда же я спросил, где моя мать.

— Я потерял ее, — ответил он и отвернулся к окну.

— Она умерла?

— Я потерял ее… это часто бывает, она потеряла меня, а я потерял ее…

— Но ты всегда придерживал меня за плечо, и я не потерялся.

— Все время держать человека за плечо невозможно. А Серый ливень способен разорвать самые крепкие объятия…

— Теперь мы были бы втроем… — сказал я.

— Да, сынок.

Мне стало грустно, подумалось почему-то о дыре, которую вчера мы обнаружили в потолке над входной дверью; капель мелко отстукивала по полу, напоминая обо всем, что оставалось за окнами Дома.

— Если здесь прикрыть чем-нибудь, вода перестанет литься, — предложил я.

— Не надо ничего прикрывать, само собой затянется…

Тогда я решил, что отец шутит, — вспомнив мою мать, он здорово затосковал и сейчас старался вернуть настроение; а он оказался прав — через несколько дней дыра в потолке исчезла, и это обстоятельство почему-то не удивило меня; дыра затянулась сама собой, и сами собой загорались по вечерам свечи; они горели, не сгорая, как и поленья в камине; и на столе в небольшой соседней комнатушке не убывало хлеба и зелени…

— Откуда ты все знаешь?

— Что, сынок?

— Ну, про лестницу, про зеркало, про Дом…

— Теперь и ты знаешь об этом, верно?

А Серый ливень бесновался за окнами, но ему было не достать нас, и я был уверен в том, что иного счастья не дано человеку…

В последние дни отец не отходил от окна, словно готовился встретить кого-то; вероятно, что в нем сработало предчувствие, но меня это не коснулось до самой роковой минуты — для себя я решил, что он ожидает мать; именно ее, ведь в этом доме нет ничего невозможного, нужно только дождаться; но когда я не вытерпел сомнений и тоже стал у окна, отец лишь пожал плечами.

— Вряд ли это будет она, сынок… но кто-то же должен присоединиться к нам! — Он говорил так, точно разгадывал мой первый сон о Доме: множество похожая, они бредут, кутаясь в серебристые плащи, и вдруг промелькнет вдалеке огонек, раз и другой, и его заметят… и этот «кто-то» пришел к нам очень скоро, и сейчас я говорю: будь он проклят! — и слезы наворачиваются на глаза, и я чувствую приступ такой же отчаянной беспомощности, какая охватила меня в тот вечер; мы успели поужинать — да, мы еще успели поужинать вместе, и вместе же вернулись в комнату, где был камин; и там увидели человека в серебристом плаще.

Капюшон был отброшен на спину; волосы на голове слиплись и мешали ему смотреть; он стоял, широко расставив ноги, а с плаща его струился на пол крошечный Серый ливень.

— Приветствую тебя, человек, — сказал отец.

— Это твое? — просипел гость; и я увидел, как отец изменился в лице.

— Это Дом, — сказал он.

— Это твое… — с болезненным выдохом повторил похожанин.

— Это Дом, — сказал отец. — Если захочешь…

В это время полы серебристого плаща чуть раздвинулись, похожанин медленно приподымал руки; мне и сейчас страшно вспомнить, как судорожно шевелились пальцы его рук — словно захватывали что-то, захватывали навсегда…

— Это твое… — твердил похожанин; невидяще он продолжал наблюдать за отцом; и тогда отец повернулся ко мне.

— Вот что, сынок… всякое бывает. Где мой плащ?

— Зачем тебе плащ? — спросил я.

— Где мой плащ?! — неожиданно отец закричал; до этой минуты ничего подобного я от него не слышал.

Наших плащей нигде не было.

— Это твое… твое… — сипел похожанин, все яростней цепляясь руками за воздух.

— Ладно, — сказал мне отец. — Я так, ты подожди… я скоро вернусь.

И оба они из Дома вошли в Серый ливень; и ни один из них не вернулся…

…Отец ничего не говорил о том, что мне делать, если я когда-нибудь останусь без него; я ждал столько дней и ночей, сколько их вынесло мое ожидание; я ждал отца и мать; и ждал кого-то другого, и теперь я должен уйти.

Я открою дверь и уйду без оглядки; и Дом исчезнет, растворится в потоках Серого ливня.

Я слушаю мирный скрип его половиц, пытаюсь угадать предназначение многих вещей в Доме и не знаю даже, как они называются; отец не успел рассказать всего, а я не успел спросить — когда бывает семицветная дуга в полнеба? какой величины тот огненный шар, от которого свет и тепло во всем мире? и есть ли он еще, не угас ли на дне Серого ливня? и можно ли самому выстроить Дом и наполнить его чудесами? — надеясь, что потом мне скажут и я узнаю — когда найду в пути человека…

Я должен уйти, и я уйду, пусть это глупо и страшно.

Вот только вспомню еще раз, еще разочек — и еще погуляю по его комнатам, послушаю скрип его половиц; лишь один-единственный раз…

Владимир Васильев

Монастырь Эстебан Бланкес

Не могу сказать, что ранее я никогда не слыхал об этом монастыре. Во всяком случае, название тихо дремало у меня где-то на задворках памяти. Но я точно знал, что прежде никогда не видел этих стен, хотя исходил Картахену вдоль и поперек еще в юношеском возрасте. Моя профессия обязывает знать все. Тем более — город. Но все же я с удивлением отметил, что нахожусь здесь впервые.

Дальнее предместье, сущая глушь. Косая лощина меж двух холмов — кому пришло в голову строить монастырь в лощине? Обычно подобные постройки возводятся на вершинах холмов, на пригорках. На возвышениях, одним словом. Еще тогда я подумал, что это необычный монастырь. Он был отделен от города большим, похожим на гигантский лишай пустырем. Пыльные куры рылись в кучах мусора, на кур охотились жирные черные крысы. На крыс — худые бродячие коты. На котов — стаи облезлых псов, злющих и трусливых одновременно.

Я не удивлюсь, если местные жители скажут мне, что у них пропадают младенцы из хижин. По-моему, это не просто псы. Не просто бродячие собаки. Это — гнусные твари, отпрыски отвратительных волко-собачьих свадеб. Они не сторонятся людей, как настоящие волки. И страшны в стае, как бывают страшны только обладатели серых шкур и ненасытных глоток.

Я машинально потрогал перевязь с метательными ножами под легким летним плащом. От стаи, пожалуй, в одиночку не отбиться. Может быть, вот она — разгадка? И монастырь тут, собственно, ни при чем. Стая. Их просто растерзала местная стая. Позабыв ненадолго о страхе перед человеком.

Я вздохнул и, решительно взбивая сапогами пыль, двинулся к стенам по извилистой тропинке, что вилась меж мусорных куч. Туда, где виднелись массивные монастырские ворота.

Чем ближе я подходил, тем тягостнее становилось на душе. Хотя особых причин тому я не усмотрел — возможно, на меня действовал дух запустения, отпечаток которого с приближением к монастырю чувствовался все сильнее. А может, повлияла мрачная архитектура строения. Замшелые головы числом семь возносились в праздничную высь, но не становились от близости к ней менее угрюмыми. Наоборот, небо над монастырем начинало казаться угрюмым, несмотря на яркость и голубизну. Башни, увенчанные круглыми шапками с алонсовскими крестами на куполах, все были разного размера. И еще создавалось впечатление, что они строились в разное время, потому что камень, из которого они были сложены, имел разные оттенки. Башни повыше, с широким основанием — потемнее, а которые поскромнее — светлые, словно время еще не успело оставить на них темную накипь промелькнувших лет. На самой высокой голове, под самым куполом, виднелись выложенные из несколько более светлого камня слова: Эстебан Бланкес. На второй по высоте — Карлос Диего Лараззабал. На остальных тоже все еще можно было разобрать чьи-то имена, имена, неподвластные времени. Интересно — что это были за люди? Лавируя в море мусора, я вплотную приблизился к воротам. Они были массивны и ветхи, как рукописные экземпляры Завета. Только поразительная стойкость римской лиственницы к гниению позволила им дожить до сегодняшнего дня — дерево оказалось долговечнее железа. Петли и запоры проржавели и искрошились, а ворота остались относительно целыми, хотя на внешней стороне створок рыжели ископаемые разводы поколений и поколений южного лишайника.

Левая створка сорвалась с умершей верхней петли и лежала нижней кромкой прямо на земле, вросши в нее на несколько пядей. Косая щель между покосившейся левой и относительно ровно стоящей правой сплошь была затянута сивой паутиной; в паутине танцевали на ветерке иссохшие мумии мелких насекомых.

М-да. Сюда давно никто не приходил. Впрочем, разве это единственный путь внутрь? Высокий монастырский забор тоже мог пострадать. Кто сказал, что Сантьяго Торрес и Фернандо Камараса прошли именно в ворота, а не в какой-нибудь давний пролом?

Я бы не удивился, если бы выяснилось, что они сюда прилетели. На воздушном шаре, например, или на помеле, позаимствованном у одной из сотен картахенских ведьм.

Улыбка еле-еле коснулась моих губ. Наверное, от мыслей о ведьмах.

Но почему-то страшно не хотелось нырять в щель между створками, и, смею вас заверить, вовсе не из-за паутины.

Что-то удерживало меня от приближения к монастырскому храму. Что-то такое, чему люди до сих пор не нашли разумного объяснения. Инстинкт. Чутье. Предвиденье.

Но моя профессия как раз и заключается в том, чтобы действовать наперекор инстинктам и идти вперед вопреки предвидениям.

Впрочем, осторожность тоже является частью моей профессии. Трусливая умная осторожность. Частью и залогом успеха.

Кому нужен мертвый сыскарь?

Никому. Только объекту сыска.

Поколебавшись, я все же решил сначала обойти монастырь по периметру. Снаружи от забора.

Замшелые (а точнее — покрытые лишайником) стены охватывали монастырское подворье неровным кольцом, имеющим два характерных выступа около скитских башен. Грубо вытесанные блоки, наверное, еще в незапамятные времена привезли из каменоломен севернее Картахены. Теперь там прибежище дикого зверья. Дикого и одичавшего.

Замкнув кольцо, я с непонятным разочарованием убедился, что стены вокруг монастыря нигде не повреждены и, если Торрес и Камараса приходили сюда, они воспользовались именно воротами. Недавние мысли о воздушном шаре и ведьмином помеле — это лишь нервная шутка, не надо удивляться…

Паукам достаточно двух-трех дней, чтобы затянуть щель тенетами. Ну, возьмем для простоты неделю, паутина между створками ворот явно не первый день кормит хозяев и служит проклятием местным мошкам.

Торрес исчез полтора месяца назад. Камараса — чуть менее двух недель.

Они вполне могли войти на монастырское подворье, и покинуть его тоже могли, так что паутина ни о чем не говорит. Ладно. Надо и мне входить.

Или не надо?

Я замер перед створками. Что-то не пускало внутрь. Предчувствие. Или страх.

Не знаю.

Я долго стоял, не решаясь нарушить целостность паутины; пот липкими струйками стекал по лицу, по шее, по спине, и мне неудержимо захотелось содрать с себя пропыленный плащ.

«Это не предчувствие, — подумал я с некоторым унынием. — Это страх, Мануэль Мартин Веласкес. Обычный страх, который тебе трудно пересилить».

А вдруг — не обычный? Никто в Картахене не осмелился бы назвать меня трусом. А если и осмелился — это была бы неправда. Но сейчас я ничего не мог с собой поделать.

Легкий шорох за спиной вернул меня к действительности; рука незаметно скользнула под плащом к перевязи, и прохладный металл ножа мгновенно придал мне уверенности.

Медленно-медленно я обернулся, ожидая новых звуков, но за спиной было тихо.

Собака. Или волкособака — тощий длинноногий зверь с голодным ненавидящим взглядом глядел на меня из-за мусорной кучи. Из пасти его свисало что-то похожее на грязный лоскут.

Я мягким движением выпростал руку из-под плаща. Если собака всего одна — она мне не страшна.

Мое движение спугнуло тварь, она как-то неловко, бочком отпрыгнула от кучи. Я опять шевельнулся, и собака пустилась наутек, поджав тонкий, почти крысиный хвост. Добычу свою она уронила, и не похоже, чтобы сильно жалела об этом.

С минуту я провожал ее взглядом, пока пегая спина не потерялась на фоне пестрых отбросов городской свалки.

Свалка рядом с заброшенным монастырем — странное место, не правда ли? Не оттого ли покинули эту обитель монахи — последователи Эстебана Бланкеса, что рядом стала неудержимо разрастаться вонючая свалка? Этот печальный, но закономерный итог человеческого существования.

Везде, куда приходит человек, вскоре возникают свалки и мусорные кучи.

Оставив в дорожной пыли отпечатки сапог, я дошел до места, где недавно стояла собака. Почему-то мне захотелось взглянуть, что же она жевала перед тем, как испугаться.

Действительно тряпка. Грязная и, по-моему, изрядно намокшая. Вряд ли от собачьей слюны. Я брезгливо расправил лоскут носком сапога — под темными наслоениями угадывалась плотная ткань, похожая на материал летнего плаща или куртки. Ткань простая, без рисунка; лоскут неровно оборван и в нескольких местах продырявлен. Причем это не следы уколов шпагой или ножом. Ничего общего это не имело и с собачьими зубами — такие треугольные рваные дыры остаются, только если ненароком зацепиться полой плаща за что-нибудь острое и, не заметив, рвануть. Хрясь! И готова дыра, проклятие ленивого холостяка. И с дырой ходить стыдно, и зашивать неохота.

Я сокрушенно вздохнул. Ну не люблю я чинить одежду, с детства не люблю, хотя приходится очень часто. Не люблю, несмотря на то что мать моя была швеей, и хорошей швеей. Отбоя не знала от заказчиков. Благодаря ее неплохим заработкам я и не стал подзаборной шпаной, как большинство сверстников, а получил кое-какое образование.

На нашей улице читать умеют три человека. Один из них — я. А может, оттого я и не выношу вида иголки с ниткой, что насмотрелся этого вдоволь еще в детстве и теперь от одного вида портняжных ножниц меня воротит? Не знаю…

Кстати, о портняжных ножницах. Жену одного моего клиента убили такими. Если вздумаете кого-нибудь прирезать — никогда не пользуйтесь портняжными ножницами. В особенности если вы брезгливы, как я.

Плюнув напоследок на неизвестно чем привлекшую внимание бродячей собаки тряпку, я уже собрался вернуться к воротам монастыря, как вдруг внимание мое привлекло пятно подозрительно правильных очертаний. С самого краешка, рядом с оборванной кромкой.

Я присел.

А ведь это не пятно! Это вышивка, почти погребенная под слоем грязи. Вышивка в форме букв. Причем не с лица, а с изнанки ткани.

Две буквы. «Ф» и «К».

Я замер. «Ф» и «К». Это может означать, например, «Фиеста Кастилья» — есть такая гостиница в Картахене. Для богачей и знати, меня туда даже на порог не пустят. Особенно благоухающего после посещения окрестностей монастыря Эстебан Бланкес. Лакеи и служки «Фиесты Кастильи» вполне могут носить одежду с гостиничным знаком.

Но это также может означать и «Фернандо Камараса». И тогда цена этой вонючей реликвии наверняка сильно возрастет.

Я полез под плащ и достал специально припасенный для подобных находок холщовый мешок. Кое-как затолкав внезапно подорожавшую тряпку внутрь, я подвесил мешок на боку и прикрыл плащом.

До ножей слева теперь трудно добраться, ну да ладно. Пока неприятностей не предвидится.

Я вернулся к воротам, полный решимости наскоро осмотреть монастырское подворье, заглянуть в кельи, скитские башни и в храм и тащиться к Сальвадору Камараса, почтенному дядюшке пропавшего восемнадцатилетнего обормота.

От ворот меня отделяло не более пятнадцати шагов. Почему-то с каждым шагом от моей решимости оставалось меньше и меньше, и завершилось все тем, что я снова застыл перед воротами и обнаружил, что дальше идти просто не могу.

Не могу.

Не знаю почему.

Меня прошиб пот. Чертовщина какая-то! Такое впечатление, что меня просто не пускают внутрь! Но кто? И каким образом?

Без толку потоптавшись еще пяток минут, я решил убираться подобру-поздорову. Наверное, это снова какое-нибудь предчувствие. А я стараюсь им доверять.

Пойду к Сальвадору, суну ему под нос сегодняшнюю находку, он, скорее всего, на меня наорет, обзовет каким-нибудь нехорошим словом и вытолкает взашей за двери. Потом, правда, меня нагонит его дворецкий (приблизительно напротив рынка Эдмундо Флорес), пятидесятилетний отставной матрос, обладатель потрясающих баков, зычного голоса и неистребимой тяги к крепкому рому. Он хлопнет меня по плечу, басом скажет, что хозяин Извиняется за вспыльчивость, просит продолжать поиски, и вручит ежедневные четыре монеты. Потом многозначительно кашлянет и выжидающе уставится куда-то в сторону. И мы пойдем с ним в ближайший матросский кабачок, где и останется одна из монет, будем пить ром, дворецкий будет вспоминать былое, а я — слушать и тоскливо ожидать внезапного озарения. Ну, а вечером я притащусь, покачиваясь, словно под ногами у меня не булыжная мостовая, а палуба галеона, домой, велю Генису согреть воды, с наслаждением вымоюсь и рухну спать. А наутро все начнется сначала.

Как выяснилось, я ошибся. Сальвадор на меня не наорал и не выгнал. Но об этом — чуть ниже.

* * *

Для меня все это началось двенадцать дней назад. Спустя сутки после исчезновения Фернандо Камараса, племянника Сальвадора Камараса. А Сальвадор Камараса — ни много ни мало — дож Картахены и глава торговой гильдии.

К тому моменту я занимался, как сам считал, совершенно заурядным делом — разыскивал некоего Сантьяго Торреса, мелкого купчишку, задолжавшего небольшие деньги коллегии Альфонсо Баройя. Баройя вовсе не собирался прижимать Торреса к ногтю, наоборот — его коллегия поддерживала торговлю маслом и благовониями, и Торрес был одним из распространителей, причем не из худших. Альфонсо Баройя интересовало — куда подевался его мелкий партнер? Вероятно, Торрес имел устоявшуюся сеть сбыта и Баройя не хотел ее терять.

Так или иначе, Альфонсо Баройя поручил своему помощнику отыскать пропавшего купчишку, а помощник, недолго думая, нанял меня, за полмонеты в день. Поскольку иных предложений, повыгоднее, у меня не было и не ожидалось, я взялся.

В Картахене, конечно, часто пропадают люди, как и в любом достаточно большом городе. Вряд ли их всех начинают разыскивать, во всяком случае, вояки городского магистрата этим не занимаются, предпочитая выколачивать налоги у рыночных завсегдатаев. Да и заметят ли исчезновение какого-нибудь бродяжки? А если и заметят — хоть кого-нибудь это взволнует?

Другое дело — более заметная публика. Когда пропал Фернандо Камараса, об этом мгновенно узнал весь город.

Я к тому моменту ни на шаг не продвинулся в поисках Сантьяго Торреса, хотя сумел более или менее внятно установить, чем он занимался в утро перед исчезновением. Ничего такого он не делал, за что можно было бы ухватиться. Как назло.

И вдруг в мою берлогу пожаловал Сальвадор Камараса собственной персоной. Я опешил. Дож Картахены — у меня в гостях?

Слава Богу, надолго он там не задержался, а то я сгорел бы со стыда.

Я уже говорил, что не очень люблю чинить одежду? Так вот, убирать в своей берлоге я тоже не очень люблю, а Гениса к себе просто не пускаю.

Ну, в общем, дож посулил мне четыре монеты в день, лишь бы я отыскал его дражайшего племянника, которому только недавно стукнуло восемнадцать. В этом возрасте у многих молодых людей в голове заводится всякая блажь. К тому же тронуть племянника дожа вряд ли посмели бы и местные головорезы, и головорезы пришлые. Скорее всего, думал я, парня обуяла жажда странствий и он околачивается где-нибудь в порту. Хуже, если ему уже удалось пробраться на какой-нибудь корабль и он ныне находится далеко в море. Но Фернандо не видели всего лишь три дня, и я прекрасно понимал, что выяснить, отходили последнее время из Картахены корабли или не отходили, будет проще простого.

А возможно, все еще тривиальнее. Ушел парень в запой в каком-нибудь кабачке и благополучно валяется под столом. Впрочем, нет, племянник ведь дожа. Любой кабатчик Картахены счел бы своим долгом доставить его домой после первой же отключки.

В конце концов, он мог связаться с какой-нибудь девицей, а в этом возрасте можно провести в постели неделю, и не надоест.

И оставался мизерный шанс, что беднягу действительно убили, если он пьяный возвращался домой. Мизерный, потому что в затрапезный кабак приятель дожа не пойдет, а в центре нечасто ошивается всякая шваль с ножами за пазухой.

В общем, я понадеялся, что быстренько отыщу Фернандо, получу оговоренное вознаграждение и преспокойно вернусь к поискам Сантьяго Торреса, пока помощнику Альфонсо Баройя не надоест платить мне по полмонеты в день. Случай с Торресом казался мне куда более безнадежным.

Понадеялся я зря. Начал, как обычно, с шатания по городу, разговоров с уличными торговцами и мальчишками (между прочим — ценнейший источник информации!), расспросов — словом, с рутины. Стал прокручивать путь Фернандо Камараса с момента, когда он ступил за ворота дядюшкиного дома.

К вечеру установил, что Фернандо и близко не подходил к порту. И не похоже, чтобы он заворачивал в кабаки, по крайней мере в центре, в приличествующие его положению — великовозрастного бездельника-богача. Сначала он слонялся по рыночной площади и, видимо, кого-то поджидал. Потом в компании некоего седобородого (бородища — до колен! — сказал мне десятилетний Хосе) мужчины пошел в направлении собора Санта-Розалины. Этот бородач, вероятно, был португальцем, потому что Хосе сказал, что он вместо «с» все время произносил «ш», а «о» — скорее как «оу».

Про португальца, понятно, вывод сделал я, а не Хосе.

В собор эта парочка заходить не стала, и следующий свидетель видел Фернандо спустя некоторое время выходящим из библиотеки Хавьера Унсуе.

Тут я насторожился: Сантьяго Торреса перед исчезновением тоже видели около библиотеки! Правда, непонятно было — заходил он туда или нет.

В тот день я ничего больше выяснить не сумел, а на следующий оказалось, что старый книгочей Унсуе тоже исчез.

Мне сразу же перестала нравиться эта история. То есть не подумайте, конечно, что я радуюсь, когда бесследно пропадают люди и поэтому получаю аж четыре монеты в день. Просто до сих пор я считал, что случаи эти — неизбежная дань хаотичному року. Теперь же мне казалось, что за этими исчезновениями стоит что-то на редкость нехорошее.

Сальвадор Камараса, по-моему, преисполнился самых мрачных предчувствий. Я слышал, он послал солдат и они прочесали все побережье у Картахены. Обнаружили четыре трупа, выброшенных морем, но тела Фернандо среди них не было.

Я на всякий случай поинтересовался, нет ли среди утопленников также Сантьяго Торреса или книгочея Хавьера Унсуе. Оказалось — нет.

Почти неделю я тщетно шастал по трущобам Картахены в надежде отыскать какие-нибудь следы Фернандо — его одежду, нательный крест (оказалось, у Камараса кресты особые, фамильные), нож его, наконец. Да что угодно.

А потом мне сказали, что Хавьер Унсуе вернулся и как ни в чем не бывало открыл свою библиотеку.

Вот такого поворота я, признаться, совершенно не ожидал. Ясно, что я помчался в библиотеку, обгоняя собственные мысли.

Конечно, старый книгочей знал всех своих посетителей наперечет — в Картахене не так-то много людей, умеющих читать. А желающих читать — и того меньше. Я, например, у Хавьера Унсуе был третий раз в жизни. И снова вовсе не затем, чтоб почитать какую-нибудь книгу.

И Сантьяго Торрес, и молодой Камараса захаживали к книгочею, и уже довольно давно. Были они в библиотеке и в дни своих исчезновений. Ни на что не надеясь, я поинтересовался: какие же книги они читали в роковые для себя дни?

Разные, сказал книгочей. Совершенно разные. Торрес— трактат какого-то древнего агностика с непроизносимым именем, а молодой Камараса — «Гнев Кальдерона» Алехандро

Кальво Сиквенца. Ну конечно же, что еще может читать восемнадцатилетний юноша, как не героические эпопеи, доверху наполненные звоном стали, пушечной пальбой и треском мушкетов? Я сам когда-то с удовольствием прочел «Гнев Кальдерона», только не у Хавьера Унсуе, а при соборе Санта-Роза-лины. Священник, помнится, поглядел на меня осуждающе, когда взгляд мой упал на эту книгу, — по-моему, он ожидал, что я попрошу что-нибудь богословское. Но к книге допустил, потому что умеющий читать сын портнихи не казался ему настолько потерянным человеком, насколько, без сомнения, казались мои уличные приятели, которые читать не умели.

Итак. Книги разные, сказал книгочей. Но кое-что общее у них все же есть.

Я насторожился.

Что?

Обе книги, пояснил книгочей, в свое время принадлежали ныне заброшенному монастырю Эстебан Бланкес. У Хавьера Унсуе много книг оттуда. Они все стоят на отдельной полке.

И я почувствовал след. Печенкой, позвоночником — думайте, что хотите. Я даже задышал чаще, как гончая на лесной тропе.

Но дело не совсем в этих книгах и не в их принадлежности, продолжал старик. Дело в другой книге, которую он сам уже начинает бояться. Да что там начинает — Хавьер Унсуе боится ее, боится давно и прочно. Эта книга тоже стоит на упомянутой полке.

Ее никто и никогда не просит почитать. Но, тем не менее, ее периодически касаются чьи-то руки.

Хавьер Унсуе не имеет привычки подглядывать за своими читателями, и они, как правило, предоставлены самим себе в просторном зале библиотеки. Без сомнения, они вполне могут встать и выбрать другую книгу, если взятая непосредственно у хозяина им вдруг не понравится. И, без сомнения, они это делают.

Беда в том, что люди, которых вдруг начинают интересовать книги с этой полки, иногда пропадают.

Не знаю почему, но после этих слов книгочея я едва не примерз к полу. Именно тогда я впервые ощутил чью-то злую волю — ту самую, что не пускала меня сегодня за ворота монастыря.

И как часто пропадают? — поинтересовался я, с трудом ворочая языком.

Редко. За пятьдесят четыре года, с того самого момента, когда монастырь Эстебан Бланкес покинули, а книги из монастырской библиотеки были проданы, пропало двенадцать человек. Включая Торреса и Камараса? — спросил я. Да, включая. Правда, раньше между подобными случаями проходили годы, и лишь в последний раз исчезновения разделили всего две недели. А в предпоследний? Два года. Два года назад пропал иностранец, Вернер Шпреедихт. Точно так же бесследно, как и его девять предшественников. И что же, все эти несчастные читали книги из монастыря? Нет, не все, сказал Унсуе.

При нем — не все. Но, без сомнения, все двенадцать прикасались к той самой роковой книге. С чего это он взял? Да с того хотя бы, что книга эта всякий раз пропадала вместе с читателями.

Тут я, наверное, глупо захлопал глазами, потому что ничего не понял.

Я думаю, сказал Хавьер Унсуе, что они забирали книгу с собой- Когда это случилось в первый раз, я даже не заметил пропажи. Книгу принес мне блаженный Хуан Сантаелена, потому что знал: у меня в доме много разных книг, и надеялся, что еще одна меня обрадует, а сам он получит пиво. Хуан нашел книгу в монастыре. Точнее даже — в храме монастыря, у самого входа.

Когда спустя одиннадцать лет пропал Габриэль Роберто Мартинес, поэт из Веракруса, я вдруг вспомнил об этой книге.

И убедился, что ее снова нет на полке. Я нашел Хуана Сантаелену и спросил, не желает ли он еще пива. В общем, он вторично принес мне книгу из монастырского храма, а заодно сообщил, что поэта там не встретил.

Хуан приносил мне эту книгу еще трижды, пока не умер — от старости или от болезни.

С тех пор я нанимаю для похода в монастырь какого-нибудь бродягу. Я ни разу не ошибся. Книга всякий раз оказывается там. А сейчас она где — там или здесь? — спросил я. Голос у меня почему-то все время норовил сорваться. Уже здесь, сказал Унсуе. А кто-нибудь из прежних пропащих потом находился? Живым ли, мертвым ли? Нет, ответил Хавьер Унсуе. Ни разу. Все, кто имеет дело с этой книгой, исчезают без следа, а сама она неизменно отыскивается в монастырском храме. Обычно — просто лежащей на пыльном полу. Почему же, спросил я, с Хуаном Сантаеленой и остальными наемниками ничего плохого не происходило? (Я даже слегка порадовался собственной догадливости.) Они ведь тоже прикасались к этой. книге и, возможно, даже раскрывали ее.

Унсуе усмехнулся.

Блаженный Хуан Сантаелена не умел читать, объяснил книгочей. И наемников книгочей всегда специально подбирал заведомо неграмотных.

И тогда я набрался храбрости и попросил:

— Покажи мне эту книгу, Хавьер Унсуе. Надеюсь, что мне не придется жалеть о своих словах…

Книгочей не стал отказываться, как я опасался. Но он сразу предупредил, что трогать книгу не станет. Он никогда в жизни не касался этой книги, даже в самый первый раз, когда еще ничего не подозревал. И он советует мне хорошенько подумать, прежде чем брать ее с полки и усаживаться за огромный читальный стол.

Я подумал. И чуть не пошел на попятную. Но все же сумел себя пересилить.

Это было вчера.

А книга, кстати, называлась «Око бездны». Что-то философское. Имени автора на страницах я так и не отыскал. Даже на титульной.

Когда я уходил, Хавьер Унсуе глядел на меня, словно на приговоренного к смерти.

* * *

Сальвадор Камараса меня не выгнал — и не наорал даже. Он сумрачно поглядел на едва различимые под грязью буквы. И велел служанке принести какой-нибудь из плащей пропавшего племянника.

В общем, это была метка Фернандо Камараса.

— Глядите, сеньор, — сказала служанка, протягивая вывернутый наизнанку плащ. — Вот такая же метка. Я сама ее вышивала. Я всегда вышивала на одежде молодого сеньора его инициалы.

Наверное, она любила этого непутевого парня.

— Всегда? — спросил я зачем-то. — А читать-то ты хоть умеешь, а, мастерица?

— Да, сеньор. И читать, и писать. Правда, не очень хорошо…

Я заткнулся. М-да. Странные нравы в доме дожа Картахены.

Грамотные служанки — сроду я не видел грамотных служанок. Впрочем, дети портних тоже редко бывают грамотными…

Я честно поведал насупленному Сальвадору все, кроме странной и мистической истории с книгой. Рассказал о стаях голодных собак, хозяйничающих на свалке. Рассказал, что этот лоскут — единственное, что мне удалось отыскать, да и то случайно. И вскользь заметил, что мне не нравится монастырь на отшибе — надо бы туда наведаться с ротой солдат и пошарить по скитам, по кельям. В храм заглянуть — там наверняка имеется чердак, вон какой свод высоченный.

— Спасибо, — сказал Сальвадор с непонятной мне сдержанностью. — Остальные не сумели найти даже грязного лоскута. — И он выложил передо мной не четыре монеты, а целых двадцать.

— Вам спасибо, — пожав плечами, сказал я. Залпом допил предложенное вино и сгреб монеты в ладонь.

Честно говоря, я чувствовал себя не лучшим образом. Все-таки я замолчал большую и, похоже, очень важную часть рассказа. А я всегда старался делать свою работу хорошо. Но с другой стороны — как рассказать? На месте дожа я бы взашей вытолкал сыскаря, плетущего подобные байки, еще бы и батогами попотчевал.

Словом, все упиралось в единственный вопрос: а верю ли я сам? Верю ли Хавьеру Унсуе и его невероятному рассказу?

Я думал об этом, возвращаясь домой. Всю дорогу.

Наутро вчерашние россказни старого книгочея казались мне чистейшим вздором. Ну, сами посудите — заброшенный монастырь, какая-то загадочная книга, пропавшие люди, ну, прям, чистейшей воды умбертоэковщина. К тому же трупов никто не видел. Да и стоит ли верить Хавьеру Унсуе? Он слыл в Картахене человеком неглупым и образованным, но не следовало забывать и о его возрасте. Во всем городе вряд ли сыщется человек старше его. Кто знает, может быть, некогда ясный и цепкий ум стал с годами сдавать? И старый книгочей вдруг обнаружил себя живущим в мире призраков и потусторонних сил, которых никто, кроме него самого, не замечает?

В общем, не усидел я на месте, хотя намеревался отоспаться в своей берлоге и не вставать раньше полудня.

Первым делом я попытался отыскать наемника Унсуе — того самого, которого он якобы посылал в монастырь поискать беспокойную книгу. Это оказалось довольно трудным делом, и преуспел я только к обедне.

Аугустин Муньос— так звали моего героя. Был он малоросл, коренаст, волосат и вшив. Пришлось сморщить свой привередливый нос и некоторое время дышать сквозь зубы. Муньос принадлежал к той породе людей, которым неведомо понятие «завтра». Он жил текущей минутой, а там — хоть трава не расти. Обитал в сложенном из хвороста шалаше за рынком Эдмундо Флорес, на обширном пустыре — задворках торговых кварталов, на месте бывшего болотца. Люди посостоятельнее строиться здесь не пожелали — слишком топко, и этот пятачок посреди города облюбовали нищие, попрошайки, калеки — все те, кто познал лишь гримасы судьбы и уже не надеялся дождаться от этой капризной сеньоры приветливой улыбки.

Я знал, что живу небогато, но по сравнению с обитателями Муэрта Фолла мог чувствовать себя королем. В кармане у меня позвякивало целых четырнадцать монет — наверное, больше, чем у всех обитателей пустыря, вместе взятых.

— Да, — сказал, а точнее, даже не сказал, а проскрипел Аугустин Муньос. Нечистая борода его зашевелилась, и я заметил под волосами розоватый шрам на горле. — Да, старый Хавьер Унсуе посылал Муньоса к монастырю Эстебан Бланкес. И обещал за это целую горсть медяков. И не обманул, храни его дева Стефания! Аугустин Муньос много лет не пил столько пива сразу, сколько выпил пару дней назад с приятелями…

Мысли Муньоса вращались в основном вокруг пива, и мне стоило немалых трудов вытянуть из него рассказ о самом монастыре.

— Монастырь как монастырь, клянусь девой Стефанией, только безлюдный. Ворота покосились, паутина везде… В храме пылищи-то, пылищи! Ей-ей, в Селеш Родригес столько пыли не бывает, даже в сезон ветров.

Книга лежала на нижней ступеньке лестницы, прямо в пыли. Что? На обложке? Нет, на обложке пыли не было… А-а-а! Муньос догадался! Если бы на обложке тоже лежала пыль, это означало бы, что книга забыта на лестнице давно, верно? Верно, клянусь девой Стефанией! Нет, Муньос не умеет читать, поэтому не открывал книгу. Да ничего особенного не заметил, взял ее под мышку и поковылял к выходу. Нет, все было тихо, даже эхо там какое-то глухое, наверное, из-за пыли. Собаки?

Как же, собак там полно, все такие злющие, ровно… ровно… ну, злые, словом. Но у Муньоса был с собой посох, так что собаки боялись приближаться.

Куда потом направился? Да прямо к дому Унсуе и направился. А потом в таверну «Карменсита», там пиво очень дешевое…

Итак, старый книгочей не лгал. Я не видел ни одной причины, по которой Аугустин Муньос стал бы сочинять небылицы, да и вряд ли он был способен сочинить что-либо путное или хотя бы складное. Каждое его слово казалось правдой, наблюдением ничем не запятнанной бродячей души.

Аугустин Муньос действительно ходил на днях в монастырь Эстебан Бланкес и действительно принес оттуда какую-то книгу.

Какую-то. Вот это — единственный момент, который прояснить было невозможно. По словам Муньоса, книга была «такая, с закорючками на обложке, и толстая, как каравай хлеба, клянусь девой Стефанией».

Ссыпав в подставленную коричневую ладонь Муньоса несколько мелких медяков, я покинул Муэрта Фолла, исполненный сомнений и растерянности.

Еще через некоторое время я переговорил с тремя стариками из припортовых кварталов (там почему-то много долгожителей). Все трое прекрасно помнили темную историю с исчезновением Вернера Шпреедихта — впрочем, я и сам помнил эту историю. Тогда даже бездельники из магистрата некоторое время бегали рысцой и пытались неуклюже выведать подробности пребывания немца в Картахене. Его так и не нашли, как, впрочем, и подробностей.

Один из стариков помнил даже давнее исчезновение рифмоплета из Веракруса — говорил, что целых четыре дня по Картахене расхаживали горластые глашатаи и зазывали знать послушать эту птицу в субботу вечером в гостиницу «Фиеста Кастилья». Кое-кто, говорят, пришел, да только самого рифмоплета в назначенный час разыскать не удалось; старик смутно помнил кое-какие отголоски этого скандала.

Все трое вспомнили и блаженного Хуана Сантаелену и в один голос показали, что умер тот в возрасте не то шестидесяти с чем-то лет, не то пятидесяти с чем-то. Умер тихо и мирно в хижине посреди Муэрта Фолла, упокой небо его невинную душу.

К вечеру из предместья, где был расположен монастырь Эстебан Бланкес, вернулись солдаты. Они обшарили весь пустырь, основательно разворошили свалку, словно грабители хозяйские перины в поисках спрятанных драгоценностей. Нашли останки убитого ножами подростка и труп старика, обглоданный собаками. Они исходили все монастырское подворье вдоль и поперек и не отыскали ничего, кроме пыли. Ничего не нашли и в кельях, и в скитских башнях, и в трапезной, и в зале храма, и в подземельях, и на чердаке.

Насчет подземелий, правда, солдаты выражались довольно расплывчато, и я понял, что особенно далеко никто не забирался. Сальвадор Камараса, говорят, имел бледный вид, когда выслушал доклад капитана, но не проронил ни слова.

Ну кто в здравом уме полезет глубоко в подземелья заброшенного монастыря?

Впрочем, пыль все равно рассказала следопытам, что ко входу в подземелья никто давным-давно не приближался. Зато совсем недавно кто-то шастал по храму. Двое людей прошли к лестнице на чердак и поднялись, а еще двое дошли только до лестницы, а затем вернулись и ушли прочь. Первые двое, по словам следопытов, с чердака не спускались. Чердак же остается совершенно пустым, и на нем следов никаких нет. Такое впечатление, что эти двое поднимаются по лестнице и на самом верху растворяются в воздухе.

Следопыты опознали в одной из цепочек следов отпечатки башмаков Фернандо Камараса.

Я думал над всем этим весь вечер. Лежа одетым на постели и уставившись на огонек светильника.

Выходит, это вовсе не собаки. Выходит, стоило мне войти тогда в монастырский храм, и я сам бы все это рассмотрел и распутал. Но что же меня не пустило? Предчувствие?

Что за пугающая тайна прячется в этих древних стенах? Как она связана с книгой, зовущейся «Око бездны»? Что за странное, наконец, и зловещее название для философского трактата?

Во что ты вмешался, Мануэль Мартин Веласкес, сын портнихи и горе-сыскарь? Дыхание каких сил коснулось тебя?

Я снова и снова задавал себе этот вопрос и не заметил, как заснул. Во сне видел книгу, она сама собой раскрывалась, но я никак не мог прочесть ни единого слова, буквы словно бы расплывались, а потом вдруг из глубины страницы отчетливо проступило чье-то молодое лицо, искаженное не то мукой, не то яростью, и я откуда-то знал, что это лицо поэта Габриэля Роберто Мартинеса, рожденного в Веракрусе и канувшего в небытие на окраине Картахены. Немота одолела меня, и я, не в силах задать вопрос, отчаянно жестикулировал, но Мартинес меня не замечал. А потом вдруг оказалось, что это лицо никакого не поэта, а старого книгочея Хавьера Унсуе. Книгочей взглянул на меня и отчетливо произнес: «Зло приходит из бездны по грешные души. Покуда существует грех, зло будет приходить».

Я проснулся мокрый как мышь; в окно просачивалась зыбкая полутьма близкого рассвета. Светильник был погашен, и масло наполовину заполняло пузатый стеклянный сосуд.

Светильник не мог погаснуть — пока не выгорело все масло. Значит, кто-то его погасил. Не я же? А Генису запрещено входить в мою берлогу.

Пот прошиб меня вторично, и тут я понял, что ощущаю странный запах — тонкий и чуждый человеческому жилищу. Что-то замешанное на мускусе. Одеревенев от внезапного ужаса, я затаил дыхание; мне казалось, что в комнате я не один, что стоит лишь пошевелиться — и откуда-нибудь из темного угла вырвется нечто и…

Что — «и…», я никак не мог вообразить, от этого отчаяние мое становилось лишь глубже.

Я успел много раз умереть и воскреснуть, пока тело перестало быть средоточием ледяных волн, гуляющих под кожей, а естество мое перестало быть комком полуживотного страха. Рассвет вливался в окна Картахены, и, к счастью, в мое окно он вливался тоже. Берлога была пуста — в том смысле, что никого и ничего постороннего в ней не появилось, — и захламлена, как обычно. Только след странного запаха да неведомо как погасшая лампа.

«Зло приходит из бездны, — подумал я. — Клянусь девой Стефанией, как сказал бы Аугустин Муньос!»

Я вдруг понял, что частичка моей души принадлежит уже не одному мне. «Око бездны». Зло смотрит из бездны, и недавно оно углядело меня.

Холодная дрожь снова сотрясла тело.

Бог мой, да я так невесть чего навыдумываю! Прочь отсюда, прочь из четырех стен, на воздух, на улицу, под утреннее небо…

Я с грохотом ссыпался по лестнице, тревожа соседские сны, и с завистью подумал, что соседям наверняка снится что-нибудь приятное. Прохладный утренний ветерок и какая-то первозданная невинность нарождающегося дня ошеломили, и я застыл на булыжной мостовой напротив дома, в котором появился на свет и в котором вырос, словно увидел дом впервые. Восток розовел, и вразнобой щелкали птицы, встречая просыпающееся Солнце.

Если и осталась где-нибудь тьма, то разве что в виде осадка на задворках моей души.

Но я прекрасно знал, что тьма никогда не уходит бесследно и безвозвратно. Особенно из души.

Помощнику Альфонсо Баройя надоело платить мне по полмонеты в день спустя неделю. Что же, сказал я, никто не посмеет заявить, что Мануэль Мартин Веласкес не старался.

Никто и не заявил. Но Торреса можно было больше не искать. Как и Фернандо Камараса. Однако история эта все не шла из головы. Ночные кошмары посещали меня еще дважды, но не такие леденящие, как в самый первый раз. Я мало-помалу обретал былое душевное равновесие, хотя что-то внутри меня все-таки переменилось, я это чувствовал.

Не могу сказать, чтобы меня тянуло к монастырю Эстебан Бланкес, но я поклялся, что при случае постараюсь распутать странную загадку с исчезновением людей.

Прошел год. Целый год. Я за это время отследил много неверных жен и мужей, отыскал украденные вещи и даже разобрался с убийством помощника Альфонсо Баройя (бедняга ненадолго пережил Сантьяго Торреса, но погиб без всяких загадочных историй: его зарезали на рынке Эдмундо Флорес за горсть серебряных монет, которую он получил с распространителей масла за неделю торговли). Когда я поймал убийцу — заезжего гастролера из Борита-Фе, — чинуша, заправляющий магистратом, долго тряс мою руку и заверял, что попытается выбить мне регулярное жалованье. Я, естественно, не поверил и оказался совершенно прав. В общем, время шло.

Однажды вечером я обнаружил на своей улице прогуливающегося книгочея Хавьера Унсуе. Он выглядел таким же старым, седым и бодрым, как и год назад. Только в глазах его появился какой-то нездоровый лихорадочный блеск.

— Веласкес! — воскликнул он, завидев меня. — Я полдня тебя дожидаюсь!

— Что-нибудь случилось? — спросил я настороженно.

— Случилось, — мрачно сказал книгочей. — Мы можем где-нибудь поговорить?

— За углом есть вполне пристойная таверна.

— Пристойная? — фыркнул Унсуе, как показалось мне — с легким презрением. — В этом районе разве бывают пристойные заведения?

— Для этого квартала — вполне пристойная, — спокойно парировал я. — Там тебя гарантированно не зарежут в первую же минуту. К тому же там меня знают.

В «Маньяна» меня действительно знали. И даже могли накормить и напоить в кредит, когда бывали трудности с монетой. Хорошо, что такие трудности последнее время случались все реже, — я слыл удачливым и пронырливым сыскарем и все больше людей обращались ко мне. Я, если честно, даже стал задумываться о более приличествующем жилье в более приличествующем квартале Картахены.

— Так что же стряслось? — спросил я, когда мы уселись за стол в самом дальнем углу и пригубили первое пиво.

Старик поднял на меня испытующий взгляд. Заблестели его глаза, а в паутине глубоких морщин словно бы запутался немой вопрос.

— Скажи-ка, Веласкес, — спросил книгочей немного погодя. — С тобой никаких странностей не происходит? Ну, там, дурные сны или необъяснимые желания… наведаться к Эстебан Бланкес например. А?

Я задумался. Сны… Сны бывают, этого не скрыть. А вот необычных желаний я припомнить не смог. Впрочем, я понимал, о чем на самом деле спрашивает книгочей. Печать той самой книги. Он считает, что раз я открывал «Око бездны» — на меня легла некая зловещая печать. И якобы однажды я обнаружу, что не принадлежу сам себе.

— Нет, Хавьер Унсуе, — ответил я, как мне показалось — вполне искренне. — Я не чувствую над собой проклятия. Что же касается дурных снов — так они всем периодически снятся. Даже праведникам. Это все, что ты хотел услышать?

Книгочей продолжал сверлить меня взглядом. Скорее всего, он не поверил, что я ничего особенного в себе не замечаю. Потом угрюмо уставился в полупустую пивную кружку.

— Книгой снова заинтересовались, — сказал он тихо.

Я едва не подскочил на лавке. Неужели пришло время заняться загадкой книги и монастыря? Я ведь поклялся разгадать ее когда-нибудь. Правда, мне совершенно не верилось, что случай подвернется так скоро.

— Кто? — спросил я, подавляя в себе целую бурю противоречивых чувств.

— Рикардо Эчеверья. Студент.

— Как давно?

— Он ходит ко мне уже второй год. Сегодня утром я заметил, что он подходил к полке с монастырскими книгами.

— И это все? — протянул я с сомнением.

— Он дотрагивался до нее. Я видел. Возможно, даже не в первый раз.

— И что ты хочешь от меня?

— Проследи за ним, — шепотом попросил Унсуе. — Я так больше не могу.

— Не можешь чего? — жестко спросил я. — Не можешь молчать, когда твои читатели идут на смерть?

Унсуе враз стал даже не старым — дряхлым.

— Раньше, выходит, мог? — продолжал я. — А, книгочей? Что это с тобой вдруг случилось?

Я понимал, что поступаю жестоко. Но остановиться был не в силах.

Некоторое время мы просидели в звенящем молчании. Наконец я слегка оттаял.

— Сколько у нас времени? У нас… и у него?

— Не знаю, — все еще шепотом ответил Унсуе. — Думаю, с неделю.

— Где он живет?

— В студенческом приходе Санта-Розалины, невдалеке от собора. Знаешь, где это?

— Знаю, — вздохнул я. — Как, говоришь, его зовут? Родриго Эчеверья?

— Рикардо. Рикардо Эчеверья, — поправил меня книгочей. Впрочем, я прекрасно запомнил имя и с первого раза. Я ведь сыскарь все-таки, а не выживший из ума нищий с Муэрта Фолла.

— Ладно, — отрезал я. — Я займусь. Постарайся никуда не отлучаться из своей норы, ты можешь мне понадобиться в любое время. — Я встал и бросил на стол медную монетку.

— И вот еще что, — добавил я несколько мягче. — Прости, что я был с тобой так резок, Хавьер Унсуе…

Мне показалось, что от меня испуганно отшатнулось что-то огромное и темное. Словно заметило нечто губительное для себя.

М-да. И это называется: никаких странностей около себя не замечаю.

За неделю я изучил жизнь Рикардо Эчеверья буквально по часам. Чем занимается, куда и когда ходит, когда спит, когда ест — словом, все-все-все. Я не мог не заметить, что ведет он себя не совсем обычно — часто замирает на улицах, словно в задумчивости, а потом вдруг начинает недоуменно вертеть головой, словно не может понять, где находится и как здесь очутился. Знакомые его тоже отметили, что Рикардо последнее время стал рассеян и часто не замечает вопросов, с которыми к нему обращаются. Отец Гонсалио, который преподает в Санта-Роза-лине философию, слово Господне и литературу, все это подтвердил и высказал предположение, что юноша просто устал.

Мне так не казалось. Друзей у Рикардо было немного, и, слава Богу, никто из них не знал о природе моих истинных занятий и интересов. Я что-то сочинил им о причинах, по которым якобы разыскиваю Рикардо, и едва успел отделаться от них и затеряться в толпе, когда сам Рикардо показался вдали на улице. Он брел, повесив голову, в сторону студенческого прихода; брел с северо-востока. Библиотека Хавьера Унсуе находится именно там.

Я внимательно наблюдал за ним из-за палатки торговца свечами.

Вот на ком печать безысходности видна с первого взгляда — такой вид бывает у неизлечимо больных.

Я впервые разглядывал Рикардо Эчеверья так близко.

Он миновал ворота прихода, рассеянно кивнул старику привратнику и, прижимая локтем небольшой сверток, направился ко входу в камчой.

Почти сразу же я заметил и Хавьера Унсуе. Неуклюже пытаясь казаться незамеченным, он шел следом за Рикардо; при этом старый книгочей смешно вытягивал шею и старательно вертел головой. Я поспешил навстречу.

Меня он не заметил — я подождал, пока Унсуе пройдет мимо, и легонько дернул его за рукав.

Книгочей вздрогнул и обернулся. Затем облегченно выдохнул:

— Это ты, Веласкес! Как вовремя я на тебя наткнулся!

Я не стал уточнять, кто на кого наткнулся в действительности.

— Эчеверья взял книгу! «Око бездны» сейчас у него! Подумать только, я в первый раз заметил пропажу книги раньше, чем пропажу своего читателя…

Унсуе так исступленно и так громко шептал, что прохожие стали оборачиваться. Я потянул его с площади прочь, в тихое место под оливами напротив собора.

— Думаешь, это знак, что он собирается в Эстебан Бланкес? — спросил я, когда уверился, что посторонние уши нас не услышат.

Унсуе взглянул на меня, как на умалишенного.

— Конечно! Зачем еще ему книга?

Я пожал плечами:

— По-моему, в монастырь он мог бы и без книги отправиться. Что-то тут не так…

Книгочей сглотнул; кадык под дряблой кожей дернулся, словно пытался вырваться на свободу.

— Не знаю. Все, кто приходит в Эстебан Бланкес без книги, ничего там не находят. Только пыль и запустение. Думаю, книга позволяет заглянуть туда, куда остальным смертным путь заказан.

— Заглянуть — и остаться там навеки? — саркастически хмыкнул я.

— Как знать, — задумчиво сказал Унсуе. — Возможно, заглянув, и мы не захотели бы вернуться в Картахену.

Я помолчал.

— Ладно, — вздохнул я. — Пойду его отговаривать… Книгочей вцепился мне в руку:

— Нет!

Я удивленно замер.

— Почему — нет? Он же пропадет! Пропадет, как и все остальные!

Хавьер Унсуе продолжал держать мой локоть с неожиданной для человека его возраста силой.

— За ним нужно проследить, Веласкес! Пойти в монастырь следом и самим все увидеть. И понять.

Я задумался. В самом деле. Ну, отговорю я сейчас этого одержимого студента, хотя что-то заставляло меня усомниться в успехе подобной попытки. Найдутся ведь другие. Потом.

И кто знает, в чьи руки попадет эта книга, когда старый Унсуе умрет?

Действительно, следует разобраться во всем. Я не верил, что книга открывает путь в некий аналог христианского рая, — тогда она не называлась бы «Око бездны» и не внушала бы трепет. И никто не сказал бы мне, что зло глядит из бездны, — даже во сне не сказал бы. Это злая книга. Иначе из-за нее не пропадали бы люди. Возможно, подсмотрев за Рикардо Эчеверья, я сумею понять, как зло опутывает людей и заманивает в монастырь. И научусь разбивать его оковы.

И тут же взыграла во мне обычная людская мнительность.

Эй, Мануэль Мартин Веласкес! Очнись! Опомнись! Какое зло? Какие оковы? Не выдумывай ерунды и не бери на себя роль того, кто судит — что есть зло, что есть добро. Не твое это дело, ты ищи жуликов и неверных жен да дуй свое пиво в грязных тавернах. Бороться со злом — удел героев.

Да и как его представить и овеществить — зло? Что ты ожидаешь встретить в монастыре? Что или кого? Дьявола с колодой карт? Свору адовых псов, щелкающих зубами? Ты хоть знаешь — что такое настоящее зло?

Нет.

Тогда чего суешься?

Но ведь я поклялся.

Это не имеет значения.

А что тогда, черт побери, имеет значение под этим небом? Что? Серебряные монеты? Так я их уже получил. За ненайденного Фернандо Камараса. И за ненайденного Сантьяго Торреса. Если изменять собственным клятвам — как себя уважать впоследствии? И как жить, себя не уважая?

— Идет! — потормошил меня Хавьер Унсуе. — Дева Стефания, он идет!

Я взглянул, стараясь подавить злость на самого себя. Рикардо Эчеверья с тем же свертком под мышкой решительно шагал через площадь прочь от ворот прихода. Шагал быстро и целеустремленно, направляясь вдоль по улице, ведущей к портовому спуску. Оттуда как раз удобно свернуть в сторону дальнего предместья, где расположен монастырь Эстебан Бланкес.

Все. Рассуждать нет времени. Пора действовать. Следить, так следить.

И я двинулся следом за студентом. Хавьер Унсуе остался стоять под оливами, хотя я полагал, что он отправится за мной. По-моему, он испугался.

Я умею идти за человеком по улицам Картахены и оставаться при этом незаметным. Не спрашивайте как, словами этого не объяснишь, да и не люблю я выдавать свои секреты. Но за Рикардо Эчеверья смог бы прокрасться и полный дилетант: студент шел, не оборачиваясь и совершенно не глядя по сторонам. Только иногда зыркал под ноги — но лениво и даже как-то нехотя — и снова, казалось, засыпал на ходу. Странно, но быстрая ходьба вовсе не развеивала впечатление о том, что этот незадачливый парень со свертком под мышкой на ходу дремлет. Наоборот, даже непонятным образом усиливала. Возможно, оттого, что у него двигались только ноги, корпус же, и голова, и прижатые к телу руки оставались в неподвижности, как у манекена в мастерской моей покойной мамаши.

Мы миновали поворот к порту; как я и ожидал, Эчеверья свернул направо и углубился в кварталы Тортоза Бенито — нескончаемые кривые улочки, двух- и трехэтажные домишки, кое-как слепленные из известняка, глухие заборы и пыльные ветви персиков и олив над ними. За этими неприступными оградами то и дело взлаивали цепные псы — более удачливые родичи тех, что бродили вечно полуголодными по городской свалке около Эстебан Бланкес. Я иногда обгонял Эчеверью, торопливо минуя многочисленные боковые улочки, дожидался его и снова обгонял. Я кружил вокруг студента, словно хищник вокруг ничего не подозревающей жертвы.

И то и дело вспоминал, что пока еще могу его остановить.

К монастырю Эчеверья вышел даже раньше, чем я ожидал. Неутомимый ходок этот студент, а ведь сразу и не скажешь.

Я устроился за высокой и наименее смердящей кучей — по-моему, строительным мусором — и приготовился наблюдать.

Рикардо Эчеверья вышел из окраинного переулка и стал торопливо спускаться в лощину по извилистой тропе.

Солнце мало-помалу клонилось к отдаленным мусорным кучам на дальнем краю лощины. Только бы этот студент не стал выжидать до ночи, подумал я с неясным напряжением. Торчать здесь в темноте? Нет уж, увольте. Не стану я находиться рядом с Эстебан Бланкес ночью и парню этому не позволю. Возьму за шкирку и отведу в приход, к таким же, как он, обормотам с ветром в голове.

Откуда появились собаки (или волкособаки), я заметит! не успел. Просто несколько мусорных куч у тропинки вдруг оказались сплошь под лапами этих тварей. Их было много, десятки, и все они стояли вдоль тропы и молча глядели на Рикардо Эчеверью. Словно почетный караул на торжественном выходе короля в Эскуриале.

Впервые за последние час или два Эчеверья очнулся от своего непонятного оцепенения. Он завертел головой, оглядывая собачий караул, и крепче прижал к себе сверток.

Собаки молчали. Ни рыка, ни лая — могильное и оттого кажущееся зловещим молчание.

Противный и такой знакомый холодок прогулялся по моей спине — впервые за сегодня.

Эчеверья, как мне показалось, на дрожащих ногах шел мимо собак, и они тянулись к нему влажными носами, не издавая ни единого звука. Это было до жути неправильно, неестественно, невозможно — молчаливая стая. Холод, бездонный холод терзал мое тело.

Дыхание бездны.

Эчеверья скрылся за воротами. Собаки внутрь даже не пытались сунуться, покружили у щели и помалу потрусили куда-то в сторону.

Я проворно вскочил и тоже поспешил к воротам. Стая тотчас замерла, повернув головы в мою сторону, и мне вдруг показалось, что это не много существ, а одно — многоголовое и чужое.

Мороз стал злее, но не смог поколебать мою решимость. Мануэль Мартин Веласкес не отступает от собственных обещаний… По крайней мере пытается в это верить.

Клочья потревоженной паутины шевелились на краях створок. Я разглядел впереди спину Рикардо Эчеверьи — студент входил в храм. Меня он не замечал; по сторонам не глядел и ни разу за весь путь от Санта-Розалины не оглянулся.

Мягко и бесшумно я поспешил за ним.

У входа прислушался — шаги студента раздавались внутри, но еле-еле. Мне казалось, что они должны были звучать громче.

Я заглянул — Эчеверья как раз приближался к лестнице на чердак.

Шаг. Еще шаг. И еще.

Вокруг было тихо и пусто, но это только сильней било по нервам и подпускало холоду.

И вдруг, когда Эчеверья поднялся на пару ступенек к чердаку, а затем медленно-медленно развернул свой сверток и, словно завороженный колдовским сном, опустил книгу на камень лестницы, я ощутил: что-то мгновенно изменилось в монастыре.

Точнее, в храме.

Еще миг назад там, наверху, было пусто и пыльно. Теперь — нет. Там появилось что-то. Точнее, не совсем так. Там исчезло все, что являлось просто чердаком над храмом Эстебан Бланкес. Теперь там возникло какое-то другое место, и в этом месте обитало нечто.

Не могу объяснить лучше.

Рикардо Эчеверья, по-прежнему сонный и покорный чужой воле, поднимался по ступеням. Мне мучительно захотелось окликнуть его, остановить, задержать, спасти. Я еще мог это сделать, лестница была достаточно длинная.

Но я промолчал.

И студент беспрепятственно поднялся на самый верх, ступил туда, где раньше был просто чердак, а теперь возникло то самое чужое место.

Не могу сказать, как долго я торчал у храмовых врат, пригвожденный к полу. Наверху было тихо.

А потом Рикардо Эчеверья закричал. Это не был вопль ужаса или испуга. Это был глас обреченности.

Я сам не заметил, как взлетел по лестнице на самый верх. Помню, я очень удивлялся, что сапоги не скользят, словно по льду. Говорят, что лед скользкий.

Все-таки это осталось похожим на обыкновенный пыльный чердак, но только необъяснимым образом увеличившийся в сотни раз. Зыбкий свет сочился откуда-то сверху, был он слабым и неверным и скорее скрадывал, чем освещал.

Рикардо Эчеверья стоял на коленях чуть впереди меня, метрах в двадцати, и к нему по стылым камням ползло нечто. Нечто бесформенное, похожее на мешок или бурдюк. Оно было таким чужим, что даже не вызывало обычного страха. Оно само было страхом.

Злом из бездны.

Всхлип — всхлип, не крик — примерз у меня к гортани. Я окаменел. Стал таким же камнем, как свод храма, пол чердака. Как монастырские стены. Но я мог видеть, в отличие от настоящего камня.

Когда оно приблизилось к студенту, снаружи еле слышно взвыли собаки. Студент упал — оно стало наползать на него, словно чудовищная, безликая и бесчувственная амеба.

И я буквально всем естеством ощутил, что студент исчезает, растворяется в окружающем, теряет сущность. Расстается с душой. Руки его безвольно дергались — слабо-слабо. Скребли камень.

Я не мог представить, что он чувствует. Но я точно знал — Рикардо Эчеверья страдает. Страдает так, что смертному вообразить невозможно. А потом это бесформенное вдруг отрастило две словно бы руки — могучие и длинные — и стало мять Рикардо Эчеверья, будто пластилиновую куклу. Лепить из его плоти каменную статую. Не знаю, почему каменную, возможно потому, что в только что живом человеке не осталось ни капли тепла. Потому и пришло мне в голову такое сравнение.

Несколько выверенных движений — и кукла отброшена в сторону; она, нелепо разведя руки в стороны и изогнувшись, как от непереносимой боли, прыгает по полу и неожиданно встает на ноги. И застывает — это более не человек, это просто статуя, имя которой Боль и Страдание.

Отныне и навсегда.

Я откуда-то точно знал это — навсегда Боль и навсегда Страдание.

А секундой позже я заметил еще кое-что.

Эта статуя не была единственной на внезапно разросшемся чердаке храма Эстебан Бланкес. Их были сотни. А возможно, и тысячи — злу всегда хватает времени. Они стояли, как лес, как застывшая толпа, каждый в своей позе, но все носили одно и то же имя.

Боль и Страдание навсегда.

А потом зло взглянуло на меня; этот взгляд оказался холоднее, чем самый первый сон о бездне.

* * * * * * * * *

Я не помню, как оказался снаружи. И понятия не имею, почему бездна меня отпустила, а не превратила в одну из статуэток, замороженных и выпитых до донышка на самом краю вечности. Я валялся меж двух мусорных куч, прижимая к груди проклятую книгу, а мой сапог осторожно обнюхивала тощая черная собака.

Одежда была липкой — снаружи от грязи, изнутри от пота.

Руки с книгой тряслись, несмотря на то что я прижимал их к телу. Небо полнилось звездами, чуть в стороне от Картахены висела едва выщербленная луна, заливая зыбким призрачным светом необъятный пустырь и монастырские стены, похожие на клок темноты, упавший с густо-фиолетового неба.

Эстебан Бланкес. Средоточие зла. Которое всегда возвращается, потому что мир полон таких людей, как ты, Мануэль Мартин Веласкес. Который вместо того, чтобы попытаться задержать одурманенного Рикардо Эчеверью, сумел лишь стать свидетелем его гибели. Даже нет, не гибели: гибель — это просто шаг за край, в черноту.

Я вдруг остро понял, что такое рай. Не кущи и не пение ангелов, вовсе нет. Рай — это благо черноты, это шанс не превратиться в статую по имени Боль и Страдание, обреченную на вечность подле зла, а возможность просто исчезнуть во мраке.

Ты не дал этого шанса студенту, Мануэль Мартин Веласкес. И покуда существуют такие, как ты, — зло будет возвращаться.

Осознание этой простой истины отозвалось во мне судорожным всхлипом. И одновременно пришло знание. Не обращая внимания на близость собаки, я сел и раскрыл книгу. Сразу на нужной странице.

Ты не можешь прогнать зло. Но отогнать, отогнать на долгое время — можешь.

За жизнь всегда платят жизнью, Мануэль Мартин Веласкес. За страдание — страданием. За предательство — искуплением. Но плата никогда не бывает слишком высокой.

Отгони зло своим именем — отгони как можно на более долгий срок. Чем тверже останется твой дух во время короткого пути к монастырскому храму и крутой лестнице, тем дольше книга будет дремать на полке какого-нибудь книгочея. Пусть ноги слабеют и оскальзываются на мусоре, зато у тебя достанет сил ни разу не оглянуться и не замедлить шаг.

И пусть безмолвный собачий караул будет тому свидетелем — ты ни разу не оглянешься на этом пути.

* * *

Вскоре после рассвета через пустырь-свалку проковыляли два человека. Старый книгочей Хавьер Унсуе и нищий, которого звали Аугустин Муньос. Они направлялись к монастырю.

— Что-то собак не видно, — озабоченно пробормотал книгочей. — Ты же говорил, что тут пропасть собак!

— Не видно, и к лучшему, клянусь девой Стефанией, — беспечно ответил Муньос, при каждом шаге вдавливая в мусор пятку отполированного сотнями рук посоха — обычной деревянной палки. — Никогда мне эти твари не нравились!

Аугустин Муньос предавался мечтам. О том, как он сейчас вынесет из этого странного, но ничуть не опасного места книгу, отдаст ее простофиле книгочею, получит несколько монеток… А у «Карменситы», где очень дешевое пиво, уже с нетерпением поджидают приятели по Муэрта Фолла… Наконец виляющая тропинка привела их к обветшавшим воротам.

— Никого! — с отчетливым удовлетворением объявил Аугустин Муньос. — Я быстро! Да не трясись ты, я тут много раз бывал.

Книгочей неуверенно кивнул. Он до последней минуты надеялся, что по дороге встретит Веласкеса и Эчеверью. Он и сейчас еще продолжал надеяться. Муньос скользнул в щель между створками и, постукивая посохом о вымощенное камнями монастырское подворье, поковылял ко входу в храм. Вход почему-то напомнил Хавьеру Унсуе ненасытную пасть, Врата Ругиана из книги Айтора Вилларойя «Предел невозможного». Книгочей вздрогнул от собственных мыслей. Слишком уж зловещим получилось сравнение. А потом он вдруг заметил: вид храма как-то неуловимо изменился. И старый камень поднимающихся к небу голов будто бы посветлел. И кресты вроде бы стали поблескивать на солнце. Да и покрытые лишайником стены вдруг стали казаться чуть ли не празднично-нарядными. Хавьер Унсуе медленно-медленно, по-стариковски подволакивая ноги, вошел на монастырское подворье. К входу в храм он не стал приближаться. Почему-то его потянуло на зады, за храм, к дальней из скитских башен. Он шел долго, недоверчиво прислушиваясь к собственным ощущениям. Под ногами сухо похрустывала мелкая каменная крошка. За храмом Хавьер Унсуе обернулся и еще раз поглядел на изменившееся сердце монастыря Эстебан Бланкес. На храм в центре подворья.

И вдруг понял, что изменилось. Голов у храма теперь было не семь, а восемь. Маленькая, всего по пояс, башенка из кремового камня возносила на уровень человеческой груди такой же маленький купол, увенчанный алонсовским крестом. Отчего-то Хавьеру Унсуе подумалось, что она очень похожа на молодой древесный побег, который со временем вырастет и потемнеет. Но эта мысль мелькнула и исчезла, едва старый книгочей увидел под маленьким куполом ослепительно-белую надпись — еще ослепительно-белую, не успевшую потемнеть от времени, как на других, уже выросших головах храма Эстебан Бланкес. Три слова. Имя. Мануэль Мартин Веласкес.

— Эй, книгочей! — закричал от входа в храм Аугустин Муньос. — Ты где? Получай свою книгу!

Но Хавьер Унсуе не услышал этого зова. Прижав руки к сердцу, он медленно осел на древние камни монастырского подворья и мертвыми невидящими глазами вперился в небо над окраиной Картахены.

Примечания

1

Авторы благодарят М. Фрая, А. Пехова, О. Громыко, М. Харитонова, С. Логинова, Ш. Врочека, М. Дубровина, В. Васильева, В. Зыкова, А. Романовского и других коллег за неоценимую помощь в создании этого рассказа.

Content

Книга магов
антология

«Там чудеса…»

Генри Лайон Олди Скорлупарь

Генри Лайон Олди Мы плывем на Запад

Далия Трускиновская Рог Роланда

Марина и Сергей Дяченко Горелая Башня

Владимир Аренев Немой учитель

Часть первая

Часть вторая

Эпилог

Марина Наумова Заложники

Федор Чешко Час прошлой веры

Алексей Бессонов И памятью крови

Алексей Бессонов Сказка страсти

Андрей Печенежский Пересортица Забытые кварталы. Междустрочье

Казимир

1

2

3

Год активного Солнца

1

2

3

Вечерние рандеву

Посиделки

Андрей Печенежский Мальчишка в доме

Владимир Васильев Монастырь Эстебан Бланкес

Примечания