Александр Бирюк

СБОРНИК РАССКАЗОВ

Акулы

Как Зубакин вывалился за борт — он и сам этого не заметил. Всё произошло так быстро и просто, будто он упал не в океан, а в бассейн. Эмоций поначалу не было никаких. Пришел он в себя только тогда, когда с головой погрузился в теплую бурлящую воду и ощутил нестерпимое давление в ушах.

Зубакина сразу же куда-то потянуло, перевернуло вверх ногами. Затем снова вытолкнуло на поверхность. Бешено работая руками, Зубакин принялся отплевываться, и только увидев стремительно удаляющуюся от него корму родного парохода, осознал случившееся.

— Эй! — сдавленно прокричал он вслед. — Э-е-эй-й!

Но на палубах огромного пассажирского корабля он никого не увидел. Было слишком рано, и все еще спали. Если кто и услыхал случайно его слабые крики, то и виду не подал. Зубакин пустился было вслед за кораблем, но отвратительно соленая волна плеснула в лицо и снова накрыла его с головой.

Скорость корабля была приличная, и через минуту он уже растворился в лучах восходящего ему навстречу тропического солнца. Зубакин остался наедине с собой в океане, с сумбурными мыслями в голове и без спасательного жилета.

Плавал он хорошо, и пока на воде держался без труда. Море, взволнованное стальным гигантом, понемногу успокаивалось. Зубакина перестало швырять в стороны, он принялся крутиться в воде и оглядываться в поисках какого-нибудь другого судна, которое его подберет, но так ничего и не высмотрел. Горизонт был чист, а против солнца, куда ушел его корабль, разглядеть ничего не удавалось.

Зубакина затрясло. Ему вдруг показалось, что наступил конец света. Он лег на спину, стараясь поскорее успокоиться, но спокойствие не приходило. И его постепенно стал охватывать страх.

…Зубакин плавал по морям и океанам вот уже несколько месяцев, но никогда не воспринимал окружающую его водную стихию всерьез. Глядя на простирающиеся за бортом водные дали, он по прежнему представлял себе, что находится в водах Черного Моря. Но сейчас все настолько резко и неприятно изменилось, что потрясенный Зубакин впал в тоску, такую неимоверную, какой не испытывал прежде никогда.

…Как все нелепо вышло, думал он, в отчаянии оглядывая горизонт. Ну какого черта ему было делать на верхней палубе в столь ранний час? Захотелось проветриться. После каждого рабочего дня у него был выходной, и все его вчерашние собутыльники и собутыльницы будут спать до обеда. И он понимал, что до тех самых пор, пока они не проснутся и после долгих поисков не заподозрят неладное, его, Зубакина, никто не хватится, а если и хватится, то догадаются о том, ГДЕ ИМЕННО он находится, только дня через два…

Море было спокойно и походило на поверхность слабо колеблющегося зеркала. Солнце успело затмить собой полгоризонта и стало упрямо досаждать исходящим от него жаром. Зубакину невыносимо захотелось ощутить под ногами опору. Он снова завертелся в воде, продолжая оглядывать горизонт, и тут вспомнил об акулах.

Зубакин вдруг представил себе акулу, и его передернуло. Ему показалось, что эта ужасная тварь вот-вот набросится на него сзади и вцепится в ноги. Разгребая руками прозрачную, как в аквариуме, воду, он испуганно уставился в глубину под собой. Ему вдруг в голову стали лезть всякие холодящие кровь истории про акул, которые доводилось когда-либо слышать. И все эти истории были крайне разноречивы.

Зубакин с сожалением подумал о том, как легко тому или иному автору, случайно выжившему после встречи с акулами, утверждать что-либо оптимистическое, основываясь только лишь на собственном, зачастую единичном опыте. Опыт опыту рознь. Зубакин не представлял, чем обогатится именно ЕГО опыт, когда его местонахождение определит хоть одна акула. Он слышал, что от них можно успешно отбиться ножом или острогой, или даже простой палкой, но нигде не говорилось о том, сколько времени хватит у человека на эту борьбу сил, а также — от какого количества акул можно отбиваться одновременно?

И что делать, когда при тебе нет ничего, кроме собственных кулаков, об убойной силе которых по отношению к акуле тоже никто ничего Зубакину не рассказывал?

Зубакин поневоле съежился от охватившего его внутренности холода. ЖУТЬ. Он предпочел бы сейчас находиться в холодном дремучем лесу, выверенном зимней стужей, наедине с огромной бандой свирепых от голода волков, чем сейчас — здесь…

Стояло полное безветрие. Море казалось безжизненным. Ни птицы над головой, ни даже приличной медузы под ногами — одна только мелюзга. Солнце, сияя металлическим блеском, поднималось все выше, и Зубакину, спасаясь от его лучей, приходилось все чаще окунаться с головой. Вода была настолько солона, что кожа, высыхая, покрывалась неприятной шершавой коркой, а попадая под веки — щипала глаза. К тому же в глотке нестерпимо першило — это пробуждалась жажда. Все сильнее хотелось пить, и это было невыносимо.

Зубакин снова и снова вглядывался в горизонт, но все было впустую. Ему казалось странным, что на такой судоходной трассе не видно больше ни одного корабля. Он думал над этим и думал, пока наконец не вспомнил, что еще ночью лайнер круто изменил курс, чтобы посетить какие-то малообитаемые острова, не запланированные круизом, и об этом сообщил гуляющей компании вернувшийся с вахты матрос. Но Зубакин тогда не обратил на это сообщение должного внимания.

Подумать только! Тогда ему было абсолютно все равно!

А СЕЙЧАС?

Горло Зубакина сдавили спазмы. Ему вдруг захотелось разрыдаться: к тем островам, куда свернул корабль, не ходит ни одна порядочная посудина. А значит рассчитывать на помощь в этих водах совершенно неразумно. Его никто тут не найдет. И никто ничего никогда не узнает.

Эта мысль была очень страшной. Зубакин понимал, что долго на воде не продержится. А если и продержится, то все равно скоро умрет от голода и жажды.

Или еще раньше от тоски.

«Надо плыть!» — мелькнула в голове безумная мысль. Мозги не желали смиряться с неизбежным. Зубакин выпростал из воды руки, чтобы проверить запас собственной плавучести, и тут увидел наконец акулу.

…Зубакин вздрогнул от увиденного и замер, хотя сделать это в воде было довольно трудно. Мокрые волосы мгновенно стали дыбом — на него из-под воды глядел ужасный глаз монстра, словно появившегося из кошмарного сна. Зубакин почувствовал, что обмочился, но в воде это выглядело не так трагически, акула, по крайней мере, на это среагировала по-своему — она дернулась и исчезла из виду. Это был очень крупный экземпляр — метра три в длину, а может и больше. Зубакин инстинктивно поджал под себя ноги, но уловка не помогла — он погрузился в воду с макушкой и стал захлебываться. Отчаянно отплевываясь, Зубакин выскочил на поверхность, и когда снова обрел равновесие, то акулы в поле зрения уже не было…

ВСЕ! — пронеслось в голове Зубакина безумная мысль, ему почудилось, что акула вот-вот накинется на него, и в панике дёрнулся в сторону. Но тут же увидел акулу снова. Лениво пошевеливая хвостом, она на небольшой глубине обходила Зубакина и косила на него своим холодным стеклянным глазом. Второго не было видно, и это было ещё страшнее. Это было жуткое зрелище, тем более что Зубакин впервые в жизни видел живую акулу. Она точь-в-точь походила на тех, что ему доводилось видеть по телевизору, только сейчас всё было гораздо ужаснее.

Время остановилось. Позабыв про усталость и прочие неудобства, связанные с отсутствием опоры под ногами, Зубакин широко раскрытыми глазами продолжал следить за акулой. Тело его потеряло вес, он вообще перестал чувствовать что-либо. Ему казалось, что это всего лишь дурной сон, и хотя сердце колотилось в груди довольно ощутимо, Зубакина охватило странное спокойствие. Он подумал о том, что попадал в такие ситуации и раньше, просто сейчас об этом почему-то не помнит, и что самое важное — так это то, что все всегда оканчивалось благополучно. Благополучно должно закончиться и сейчас, иначе и быть не может. Он поворачивался в воде вслед за злополучной акулой, осторожно подгребая руками, вяло отплёвывался и ждал. Больше сейчас делать ему ничего не оставалось.

Акула завершила наконец свой долгий круг, резко вильнула хвостом и исчезла из виду. Зубакин расслабился, но ненадолго, акула появилась снова, на этот раз в виде плавника, вспенившего воду невдалеке. Зубакин насколько мог высунулся из воды, и усиленно заработав руками и ногами, принялся следить за акулой, стараясь не упустить ее из виду. Ему казалось, что отталкиваемая его взглядом, проклятая тварь напасть не посмеет. Он уже почти верил в это, когда со вновь вспыхнувшим ужасом обнаружил, что рядом с ним, почти у самых его ног, промелькнула ещё какая-то тень.

ЭТО БЫЛА ВТОРАЯ АКУЛА.

От такой неожиданности Зубакин снова не удержался на плаву и глотнул добрый литр противной соленой воды. Ему вдруг показалось, что акула уже успела незаметно откусить ему ногу — ЧТО он мог почувствовать в этой панике?

Но нога на проверку оказалась на месте. А поверхность океана вокруг Зубакина бороздили уже два пугающих плавника.

Зубакин завертелся в воде, как уж. Ему опять почудилось, что всё происходит во сне. И только это спасало его пока от сумасшествия.

…Ужасные акулы бок о бок совершали вокруг него свой круг и явно не торопились нападать. Казалось они о чем-то сговариваются — внешне это выглядело именно так. Их плавники почти касались друг друга, и плавник второй акулы был гораздо больше плавника первой. В высоту он достигал чуть ли не метра, и Зубакин содрогнулся, представив себе, КАКОЙ величины был этот гигант.

Горизонт по-прежнему был чист. Ни мачты, ни дымка, ни даже какой-нибудь завалящей тучки. Чуть в стороне, словно подводная лодка из глубин океана, поднялся ещё один плавник, не уступавший по величине второму. Акул было уже ТРИ. Они разбрелись в разные стороны, а затем одна за другой снова исчезли с поверхности…

Зато теперь Зубакин отчетливо видел их в глубине под собой. Они медленно барражировали над бездной, то собираясь вместе, то расходясь. Время от времени одна из акул исчезала из поля зрения, и тогда сердце Зубакина замирало в ожидании неизбежной развязки. Но акулы, казалось, о нападении даже не помышляли.

Так прошло довольно много времени, и Зубакин отметил, что акул больше не прибавилось. Их было три, и ни на штуку больше. И почему-то в сердце Зубакина стала закрадываться безумная надежда на то, что акулы и не нападут на него. Правда, он был далёк от мысли, что они не трогают его потому, что боятся… Он слыхал, что акулы слишком кровожадны для того, чтобы чего-нибудь бояться, и плывущий в центре океана человек — верная для них добыча.

Для этих трёх как раз и наступил такой момент, когда Зубакин являлся САМОЙ ВЕРНОЙ ДОБЫЧЕЙ из всех, когда-либо проглоченных ими. Мыслей об активном сопротивлении у него не было и в помине, он просто ждал как будет дальше, и прекрасно понимал, что дальше всё будет именно так, как сочтут нужным для себя акулы…

Море по-прежнему было спокойно. Солнце, казалось, давило на него своим тяжёлым светом, выравнивая, и гладко колыхающаяся поверхность не издавала ни единого звука. Шумело только у Зубакина в ушах от избытка попавшей в них воды, да сердце стучало в груди, словно отсчитывало последние мгновения его жизни. Но вместе с этим Зубакин услыхал вдруг какой-то непонятный шелест, донесшееся до его слуха сзади. Он обернулся, решив, что это акулы пошли на него в атаку, но вместо ужасных плавников, рассекающих воду в стремительном броске, увидел быстро приближающееся к нему полупогруженное в воду большое бревно. Несколько секунд — и бурун у передней оконечности бревна опустился, бревно, теряя скорость и разворачиваясь, остановилось в каком-нибудь метре от Зубакина.

Зубакин опешил. Откуда взялась эта штуковина? Вернее — КТО её сюда притащил? Ещё несколько минут назад бревна не было даже в поле зрения… Его явно кто-то только что приволок издалека, и Зубакин неожиданно для себя понял — КТО.

К бревну был привязан длинный кусок веревки, конец которой провис в водяной толще, а рядом с ним Зубакин увидел равнодушное рыло акулы, одной из трёх, что так упорно кружили вокруг него. Было совершенно ясно, что ещё несколько секунд назад этот конец она держала в своей зубатой пасти.

Зубакин вдруг несказанно растерялся. Слыханное ли дело, чтобы акулы помогали человеку спастись? Нет, неслыханное. Но сейчас всё выглядело именно так. Он подплыл к бревну и вцепился в него мёртвой хваткой.

Мельком оглядев так вовремя подоспевшее плавсредство, Зубакин определил, что когда-то это бревно было мачтой парусника, и верёвка была привязана к обросшему водорослями и ракушками кольцу. Как только Зубакин оседлал бревно, акула схватила провисший конец пастью, точь-в-точь как это делают собаки, и потянула его на себя. Бревно тронулось с места, и другая акула тут же принялась толкать его рылом.

…Зубакин был так сильно переполнен впечатлениями последних часов, что долго изумляться подобному повороту событий не стал. Он быстро воспринял этот ход как должное и мгновенно успокоился.

…Акула, находившаяся ближе к Зубакину, в длину была метров пяти, её громадный хвост то и дело выныривал на поверхность, вздымая водяные буруны. Спина и плавники были очень тёмного цвета, но когда она время от времени поворачивалась к Зубакину боком, то можно было разглядеть её ослепительно белое брюхо. Наиболее четко Зубакину запомнились её маленькие свинячьи глазки, выражение которых теперь, когда всякая опасность миновала, могло значить что угодно, только не ту кровожадность, которая так пугает любителей плавания в открытом океане…

Акулы периодически сменяли друг друга, продолжая тащить тяжёлое бревно только им ведомо куда. Зубакин был теперь полностью уверен в том, что тянут они его к какому-нибудь острову. И скорее всего, что это ручные акулы, натренированные на отыскание и спасение терпящих бедствие. А почему бы и нет? Зубакин не видел причин для сомнений.

Он продолжал терпеливо вглядываться в горизонт, но впереди пока не было видно ничего такого, что извещало бы о приближении суши. Зато несколько раз в той стороне, куда тащили бревно акулы, показывались дымки и мачты кораблей. Это говорило о том, что судоходная трасса уже близко.

…И вот наступил наконец долгожданный момент. Зубакин вдруг увидел появившийся из-за горизонта корабль, и сразу понял, что его курс и курс бревна пересекутся. Это был большой белый лайнер, он быстро увеличивался в размерах, и скоро можно было уже разглядеть разгуливавших по его палубам людей.

Движение бревна замедлилось. Акулы, словно по команде, метнулись в стороны и исчезли из виду. Свою задачу они выполнили. Но КОГО теперь Зубакину благодарить за это?

С корабля Зубакина уже заметили. Над трубой появилось облачко дыма, пенные усы под носом корабля спали, буруны вскипели под кормой — винты дали задний ход. На палубы стали вываливать новые толпы людей. Резко снизив скорость, лайнер принялся описывать большой полукруг. Зубакин слышал команды, отдаваемые в мегафон с мостика матросам, видел, как к спуску на воду готовится большая моторная шлюпка. Пассажиры уже заполнили все палубы до отказа, и отчетливо был слышен шум и гам этой пёстрой толпы, ожидающей зрелища спасения на водах…

Зубакин выпустил бревно из рук, и, словно испугавшись, что его раздумают спасать, стал быстро грести к кораблю. Конечно, он ослаб после столь длительного пребывания в воде, но всё же не настолько, чтобы выставлять напоказ перед сотнями людей свою беспомощность. К тому же он почувствовал в себе некоего морского героя, и посчитал, что без бревна его спасение будет выглядеть куда более эффектней.

Прошло совсем немного времени, и корабль, отрабатывая манёвр, оказался у Зубакина за спиной. Навстречу Зубакину двигалась шлюпка. В ней было человек десять-пятнадцать, и все — в оранжевых спасательных жилетах. Зубакин отчетливо мог разглядеть стоящего на носу со спасательным кругом в руках матроса. За ним стоял здоровенный бородач в офицерском кителе и фуражке с блестящей кокардой, остальные сидели, и, вытянув шеи, высматривали Зубакина. Мерно стучал мотор, и сверкали на застывшем в небе солнца брызги под носом у шлюпки…

Тут Зубакин вспомнил про акул, остановился и огляделся.

Акулы исчезли бесследно, словно и не было их никогда. Зубакин подумал, что всё то, что с ним сегодня произошло, выглядело так скучно и банально, что и рассказывать-то по возвращении домой будет особенно не о чем. Ну, проплавал он в океане, ну спасли его… А вот если бы эти кровожадные акулы всё-таки на него напали… И он успешно от них отбился… Это был бы совершенно другой разговор. Это было бы так здорово, что об этом и не приходилось мечтать.

В этот самый момент Зубакин почувствовал вдруг неладное. Сперва он услышал сильный удар, донёсшийся со стороны шлюпки, а затем — всплеск воды. Он поднял голову на этот всплеск, чтобы увидеть шлюпку, но вместо нее увидел только стену опадающей воды. Тарахтенье мотора смолкло, и Зубакин понял, что шлюпка по какой-то причине перевернулась…

Совсем радом внезапно раздались душераздирающие крики, но они потонули в рёве почти одновременно раскрывшихся сотен глоток, принёсшемся со стороны судна. У Зубакина похолодело в груди, в голове всё смешалось. Он не мог с должной быстротой сообразить, что же происходит, и его вновь, как и пару часов назад, охватило ужасное оцепенение.

…Наиболее четким и угнетающим был визг женщин, Он не позволял как следует сосредоточиться. Зубакин почувствовал, как оцепенение начинает сменяться паникой. Он видел перед собой кипящую поверхность воды и барахтающихся в ней людей. На секунду показалось мокрое днище шлюпки, и тут же возле неё — большой акулий плавник.

Вопли с обеих сторон не прекращались ни на секунду. Зубакин снова замер в оцепенении, в голове словно перегорели все лампочки. Тонущие люди со шлюпки беспорядочно размахивали руками, словно отбиваясь от кого-то, и вода вокруг них была красного цвета. В воздух взлетел разорванный спасательный жилет, подброшенный ударом исполинского рыбьего хвоста, и Зубакин наконец всё понял.

АКУЛЫ НАПАЛИ НА ЛЮДЕЙ.

…Зубакин наконец опомнился и стал грести в сторону корабля так интенсивно, что ему казалось — ещё чуть-чуть, и он выпрыгнет из воды. Звуки отчаянной борьбы за его спиной постепенно стихали. С корабля раздались какие-то хлопки, и Зубакин не сразу понял, что это выстрелы. Вопли стихли, но Зубакин слышал возбужденные выкрики с палубы. Ноги его наконец свело судорогой, с которой не мог справиться уже даже гнавший вперед ужас, и Зубакин с головой погрузился в воду. А когда он вынырнул, то почувствовал, как ногу его сжало словно в тисках.

Зубакин поглядел под себя и увидел акулу. Он глядел на нее широко раскрытыми глазами — он был уверен, что это именно та акула, которая с таким усердием толкала его бревно ещё каких-то полчаса назад. Акула схватила своими челюстями ногу Зубакина чуть пониже колена и, словно в нерешительности, тянула на себя.

Зубакин с перепугу задёргал ногой, пытаясь ее освободить. Но акула вдруг резко рванулась назад, и он захлебнулся.

Боли он не чувствовал. Вынырнув, Зубакин уже не увидел акулы, потому что вся вода вокруг него была замутнена кровью. У Зубакина снова появилось чувство, что это всего лишь сон, и лично с ним ничего плохого произойти просто не может. Он взмахнул руками, чтобы обрести равновесие, но тут получил такой сильный удар в спину, что тело его выскочило из воды и подлетело в воздух на добрых два-три метра.

…Удар вернул Зубакина к действительности. Он успел увидеть, что белый корпус корабля совсем уже рядом — протяни руку, и коснешься. Он даже встретился взглядом с человеком, который стоял на крыле мостика и что-то ему орал. Но в следующий момент Зубакина потащило вниз, и всё перемешалось. Тело пронзила острая боль, и последнее, что промелькнуло перед гаснущим взором Зубакина — это ослепительно-белое брюхо гигантской рыбины, выпрыгнувшей из воды вслед за ним.

…Зубакина всё же успели вытащить из воды, прежде чем чудовище разделалось с ним окончательно. Но ноги он всё же лишился, а кроме того долго путешествовал по всяким психиатрическим лечебницам, где долго рассказывал окружающим о том, что акулы его использовали как приманку. Но даже в этих заведениях россказням бывшего моряка никто не верил…

Бросайте пить!

«СМОТРИ В ОБА!»

(поговорка)

Кукушкин пребывал в состоянии опьяневшего и до рвоты накурившегося человека, с тоской понимающего, что сегодня ему поспать вряд ли удастся. Он лежал одетым на тощем матрасе, брошенном прямо на пол, и прислушивался к окружающей его темноте. Он с ужасом ждал звука отираемой двери — это означало бы конец передышке. И вот передышка кончилась. В прихожей зажегся свет.

— ШУРА! — раздался тихий, но настойчивый зов пьяного Валерика.

«Что б ты провалился…» — с досадой подумал Кукушкин, разглядывая освещенный прямоугольник двери.

— Шура-а! — снова услышал Кукушкин, и в проеме появился силуэт Валерика. — Я достал!

Это означало, что Валерик достал вино. После двенадцати ночи. А Кукушкину до ужаса не хотелось больше пить. Он чертыхнулся про себя и сел на своем матрасе.

— Валер… — промычал он, потирая воспаленные от бессонницы глаза. Ну сколько можно уже сегодня пить?

Он мученически вздохнул. Валерик блаженно скалился и порывался что-то возразить, но язык его подвел.

— Тебе не жаль потраченных денег? — допытывался Кукушкин.

Валерик мотнул головой, зажег в комнате свет, присел на корточки возле Кукушкина, неуклюже обнял его одной рукой и показал запотевшую бутылку.

— Да ч-черт с ними, с-с д-деньгами! — в пьяном восторге пробормотал наконец он. — Последняя. Больше пить не будем, клянусь.

Он покачнулся на корточках, чуть не выронил бутылку, но оперевшись на плечо Кукушкина, все же удержался и продолжил:

— Ну-у идем, п-попьем винишка… ДРУГ ЖЕ УГОЩАЕТ!

…За этот сумасшедший вечер Кукушкин успел уже несколько раз и опьянеть, и протрезветь, и теперь он очень устал. Ему сейчас жутко хотелось спать. Но Валерик не знал усталости. Казалось, он мог днями и ночами, за дружеской беседой с Кукушкиным, под любимую рок-музыку, беспрестанно покуривая сигареты и папиросы попивать сухие и крепленые вина. Валерик всегда платил за эти вина сам, из собственного кармана, и искренне полагал, что если платит, то дражайший друг Кукушкин просто обязан всю ночь напролет сидеть с НИМ, пить вместе с ним ЕГО вино и слушать ЕГО музыку. И Кукушкин возразить никак не мог, потому что сейчас кроме как у Валерика ему во всем городе ночевать больше было негде. Хоть тресни, хоть лопни, а с этим поделать ничего было нельзя. Кукушкину хотелось плакать.

Он нехотя поднялся с постели. У него оставалась еще надежда на то, что Валерик уснет за очередным стаканом. А нет — тогда придется сидеть в этом кошмарном винно-сигаретном угаре до самого утра.

— Опять у этого взял? — хмуро поинтересовался Кукушкин.

Этот был торговцем вина в неурочное время., когда все магазины были закрыты. Однако до полуночи у него обычно не залеживалось — спрос превышал предложение. Как видно, сегодня было несчастное для Кукушкина исключение.

Как показали последующие события, это исключение было очень несчастным. Катастрофическим.

Валерик не ответил, а скинул свою роскошную шубу прямо на грязный паркет, тщательно заправил неизменный галстук в строгого покроя, но уже изрядно помятую и всю в заплатах жилетку, включил магнитофон, стоявший на кухонном столе, и приготовил стаканы. Кукушкин снова вздохнул и достал из холодильника полбанки баклажанной икры. Затем он нарезал хлеб. Это была традиционная закуска на каждый вечер.

Наконец Валерик справился с пробкой и разлил вино по стаканам. Кукушкин поглядел на темную рубиновую жидкость и подумал, что если сейчас выпьет, то в желудке этого уже не удержит. Ему заранее стало плохо, челюсти вдруг свело… Что делать?

— Ну, давай! — поднял свой стакан Валерик и потянулся с ним к Кукушкину, чтобы чокнуться. От вина шел опротивевший за вечер дух, раздался звон столкнувшихся стаканов и Кукушкин вздрогнул. Магнитофон наигрывал заезженную мелодию, верхний свет, который так обожал Валерик, Кукушкина раздражал, и его снова взяла такая густая тоска, что хотелось не просто плакать. Хотелось взвыть волком или зарыдать. Он лихорадочно размышлял над тем, каким бы таким образом незаметно от Валерика пронести свой стакан мимо рта. Темная жидкость отвращала, и чем дольше Кукушкин глядел а нее, тем больше мрачнел.

А Валерику все было нипочем. Он быстро опорожнил свой стакан, торжественно пристукнул им о стол, морщась скорее для протокола, чем от отвращения, и потянулся к бутерброду. Кукушкин тоже поднес стакан ко рту, собираясь с силами, но тут внезапно на улице раздался пронзительный женский визг, на мгновение заглушивший музыку.

…Валерик в упор поглядел на Кукушкина, словно увидал источник этого неожиданного звука именно в нем. Кукушкин застыл с поднесенным ко рту стаканом и перевел взгляд на окно. Хоть этот вопль был поразительной неожиданностью и для него самого, он все же мигом сообразил, что имеет прекрасный шанс избавиться от вина, которое ему предстояло выпить.

Валерик повернулся к окну всем телом. Кукушкин тем временем не мешкая опрокинул свой стакан в полиэтиленовое мусорное ведро, полное бытового мусора. Потом он швырнул пустой стакан на стол и схватил закуску. Дело было сделано, и Валерик, к счастью, так ничего и не заметил.

Крик больше не повторялся. Валерик выключил магнитофон, неуверенно поднялся, и заинтересованный, подошел к темному окну. Кукушкин же, весьма довольный проделанной с вином манипуляцией, последовал за ним.

На улице было тихо и пусто. В каждом подъезде противоположного дома горело по яркой лампочке, и незамеченной между омами не смогла бы проскочить и кошка. Некоторые окна, несмотря на поздний час, были освещены, и скорее всего крик раздался из одного из них. Но мало ли по какой причине кому-то вздумалось завопить?

Валерик взобрался на подоконник и по плечи высунулся в форточку, но так ничего и не разнюхав, с разочарованным видом спрыгнул обратно на пол.

— Да ну их… — махнул он рукой.

При этом он качнулся вбок, намереваясь упасть, но Кукушкин успел подхватить его под руку. Он вдруг обрадовался: потеря равновесия — верный признак того, что Валерику пора закругляться. И в самом деле — Валерик опустил лицо вниз и мученически тряхнул головой. Ему стало очень плохо.

«Наконец-то!» — подумал Кукушкин, и вслух сказал:

— Мутит?

Валерик неясными глазами поглядел на Кукушкина, неопределенно мигнул, и не разжимая плотно сжатых губ, вяло кивнул. Кукушкин засуетился.

— В туалет! — забормотал он и подтолкнул Валерика к коридору. — СКОРЕЕ В ТУАЛЕТ!

Валерик резво засеменил к выходу, по дороге включил магнитофон, и скрылся за поворотом коридора…

Кукушкин присел на табурет, и прислушиваясь к звукам сто раз слышанных мелодий «Блэк Сэббэт» стал ждать — отыщется ли в Валерике после очистки желудка сила продолжать поглощение вина, или он наконец оставит бутылку в покое. Через минуту ожидания голова стала плохо соображать, Кукушкина качнуло ко сну. Он оперся локтями о край стола и положил тяжелую голову на ладони. Прямо перед его носом оказалась полупустая бутылка. Из нее шел такой выразительный запах, что скулы снова свело. Кукушкин зажмурился и попытался взбодриться. Но из бутылки все равно несло со страшной силой, и Кукушкин отодвинул ее подальше от себя.

…Из туалета, где скрылся Валерик, не доносилось ни звука. Может быть звуки заглушала музыка, а может их просто не было. Кукушкин потянулся было к пачке сигарет, чтобы закурить, но тут же передумал. Ему не хотелось уже ничего — ни курить, ни слушать музыку, ни ждать Валерика…

Кукушкин разогнулся и прислонился к прохладной кафельной стене. Ожидание становилось тягостным. Он протянул руку к магнитофону, выключил его и повернул голову в сторону коридора.

— Валерик! — раздраженно позвал он.

Ни звука в ответ.

«Уснул!» — вдруг пришло в голову. — «Ей-богу, уснул!»

Кукушкин обрадовался. Он осторожно встал с табурета и беспрестанно прислушиваясь, двинулся по коридору. В квартире стояла неестественная тишина, и от этой тишины звенело в ушах. «Бум-бум!» — били молоточки в висках Кукушкина, и он вдруг почувствовал, что устал в сто раз сильнее, чем казалось до этого. И он подумал о том, что не выдержит разочарования, если окажется, что Валерик все же не спит.

…Дверь в туалет была распахнута настежь. Кукушкин осторожно заглянул внутрь, ожидая увидеть там храпящего Валерика, но вместо этого увидал так нечто такое, отчего его моментально взяла оторопь.

Прямо перед унитазом расплывшейся горкой валялась одежда Валерика брюки, рубашка, носки, галстук и прочее. Все это было мокро, и находилось в луже воды, широко растекшейся по белому кафелю. Кукушкин совсем не ожидал увидеть подобную картину, и потому его перегруженным за этот дикий вечер мозгам понадобилось немало времени, чтобы осмыслить наконец увиденное.

Сначала в голове Кукушкина мелькнула мысль о том, что Валерик наблевал на себя, и решил таким странным образом выстирать испачканную одежду… Но для стирки есть ванная, к тому же после полуночи вода в кранах не течет!

— ВАЛЕРИК!!! — испуганно выкрикнул Кукушкин, и сделав неуверенный шаг в сторону, отворил дверь в ванной.

В ванной было пусто и ничего необычного. Кукушкин судорожно вздохнул и подумал о том, что от беспрерывного пьянства у его друга начинаются самые настоящие заскоки. Он осторожно подошел к двери в комнату и включил свет. В комнате было пусто. Тогда он прошел в другу…

Больше искать было негде, разве что на балконе. Но в это время года балкон был заколочен наглухо. Кукушкин все же подошел к нему и подергал ручку двери. Нет. Сюда Валерик выскользнуть не мог.

«Ну и дела…» — подумал Кукушкин. Его осенила еще одна мысль, и мысль эта была ужасной. Он опрометью кинулся ко входной двери. Неужели его друг решил голышом прогуляться по улицы? Но опять же нет — входная дверь была заперта, и даже на цепочку.

У Кукушкина в голове все перемешалось. Он повернулся лицом к окну и стал соображать, НИЧЕГО ЛИ ОН НЕ ПЕРЕПУТАЛ? Две комнаты, ванная, туалет, балкон… Разве что Валерик выпрыгнул в окно. Но все окна в квартире были закрыты на шпингалеты, по крайней мере Кукушкин верил в то, что видел. А Валерика нигде не было.

Кукушкин расправил плечи и двинулся назад по коридору, чутко прислушиваясь к окружившей его тишине. Он до предела напрягся, и когда пробирался мимо кухни, его вдруг подбросило от резкого звука, неожиданно раздавшегося из нее. Он оглянулся и увидел в кухне на потолке, прямо над бутылкой вина, стоявшей на столе, большое розовое пятно размером с кепку. С этого пятна капало на стол, была заляпана и стена. Кукушкин замер, приглядываясь к непонятному явлению, и заметил, как над горлышком бутылки вьется тоненькая струйка дыма.

…Было ясно, что вино по какой-то причине выплеснулось из бутылки словно под давлением. И тотчас Кукушкин увидел, что из ее, как паста из тюбика, полезла наружу густая темная масса.

Все произошло так стремительно, что Кукушкин вздрогнул, решив, что сейчас случится что-то неприятное. Его всегда пугали неуправляемые быстропротекающие процессы, будь то вскипание молока на огне, или самопроизвольный обвал поленницы дров, который ему довелось пережить как-то в детстве… Но то были явления понятные и объяснимые, а тут все было иначе. Бутылка, из которой только что разливали по стаканам, исторгала из себя изменившееся содержимое, и было совершенно непонятно — ПОЧЕМУ?!

Кукушкин перепугано застыл на месте, бездумно поглощая зрительную информацию. Казалось, ноги его были приколочены к полу гвоздями. Вино, сильно потемневшее и загустевшее, вырывалось из горлышка бутылки, и образовывая вязкую лужу, растекалось по столу. Один край этой лужи достиг края стола, и на светлом полу под ним образовалось новое пятно, быстро увеличивающееся в размерах. Кукушкин разглядел тоненькую вертикальную струйку, соединявшую эти пятна, затем перевел взгляд на бутылку.

ОТ БУТЫЛКИ ВАЛИЛ ПАР.

В нос ударил резкий запах скисшего вина. Чем больше жидкости извергалось из бутылки, тем сильнее он становился. Запах заполнял собою все помещение, вытесняя свежий воздух, две лужи — на столе и полу — росли на глазах. Тоненькая струйка превратилась в вяло извивающийся толстый жгут и казалось, что этот жгут шевелится уже не только в силу законов притяжения земли, но и по каким-то там своим внутренним причинам.

…Прошло уже немало времени, а Кукушкин так ничего и не сообразил. У него отвисла челюсть и от страха затряслись поджилки. Он увидел, как жгут стекающей со стола жидкости качнулся в его сторону, и выписав на полу несколько темно-рубиновых кренделей, перекинулся на рядом стоящий табурет. Тотчас на белой пластиковой поверхности табурета образовался шевелящийся пузырь размером с лампочку. Он вырастал из конца вязкого жгута, быстро увеличивался, словно вскипал, и тут только Кукушкин понял, что на его глазах и на самом деле происходит нечто из ряда вон выходящее…

Пузырь громко зашипел, и до смерти перепуганный Кукушкин отступил назад. Раздался хлопок, но пузырь исчез из поля зрения, потому что Кукушкин вдруг оступился и полетел на пол. В стену за его спиной что-то сочно шмякнулось и разлетелось мелкими брызгами по всему коридору. Несколько раскаленных капель попали Кукушкину на руки и лицо, причинив резкую боль. В ужасе он задергался на полу, вывернулся наконец и вскочил на ноги…

Хмель сразу же выветрился из его ошалевшей головы. Изо рта потекла неконтролируемая слюна, а зрение вдруг неестественно обострилось. Прямо перед собой он увидел блестящее шевелящееся пятно, сползающее по забрызганным зеленой массой обоям и собирающееся в новый пузырь. Этого зрелища для напряженных нервов было предостаточно, и Кукушкин прекрасно понял, что как только пузырь обретет необходимую силу, то ему, Кукушкину, уже не выжить. Руки и лицо горели нестерпимым огнем, словно на них плеснули кипятком. А что будет, если в лицо вцепится ВЕСЬ этот ужасный прыгающий пузырь?

Кукушкин резко повернулся и кинулся по коридору к комнате, надеясь укрыться в ней. Перед глазами стояла мокрая одежда Валерика, брошенная в туалете, и Кукушкину вдруг стало ясно, КУДА делся сам Валерик, и ЧТО это за вода, которая осталась после него в туалете. И еще он подумал о том, что все это ему просто снится. Ведь не может же наяву от человека, весящего добрых три четверти центнера, остаться лишь лужица растекшейся по полу воды!

За спиной вдруг раздался хлопок, но Кукушкин все же успел обогнуть дверной косяк и ввалиться в комнату. Спину обожгло новой порцией смертоносных брызг, и резкая, мучительная боль разлилась по всему телу…

Однако времени на ощущения у Кошкина не было. Он дико огляделся. Впереди темнел проем двери в другую комнату, но Кукушкин понял, что добраться до нее вряд ли уже успеет. Обернуться и оценить ситуацию он тоже не мог. Рядом стоял шкаф, и Кукушкин дернулся было под его защиту, но опоздал — раздался новый хлопок.

…Когда Кукушкин открыл очумелые глаза, то все еще был жив, но пузырь свисал уже со светильника на противоположной стене, и роняя на ковер густые капли чудесного изумрудного цвета, раскачивался всего в метре от его носа. Пузырь был уже в форме, он вскипел и раздулся, поигрывая на гранях роскошной лампы всеми цветами радуги, а Кукушкин все еще стоял на карачках… Спину жгло так, словно с нее содрали кожу, но Кукушкин этого не замечал. В мозгу опять прокручивались кадры из старого фильма — Валерик со стаканом вина в руке, мокрая одежда в туалете, злополучная бутылка, а также отчетливо припомнился отчаянный вопль, который раздался с улицы не более десяти минут назад… ТОЛЬКО ТЕПЕРЬ ОН ПРЕКРАСНО ЗНАЛ, ОТЧЕГО КРИЧАЛИ!..

Но Кукушкин кричать не стал. Он этого сделать был просто не в состоянии. Словно загипнотизированный, он впился безумным взором в пузырь, превратившийся теперь для него в самый центр мира. И хоть глядел он на него в упор, но все же не смог уловить мгновенного движения пузыря, и не услыхал хлопка.

Он почувствовал только обжигающий удар в лицо, и это было его последнее ощущение на этом свете.

* * *

Инспектор переступил порог кухни и зажмурился от лучей холодного утреннего солнца, больно ударивших по глазам.

— Так-так… — сказал он, отступая в тень и окидывая помещение профессиональным взглядом. — Это-то нам уже знакомо.

Перепуганная женщина — мамаша Валерика — стояла в коридоре позади двух милиционеров. Инспектор хорошо знал Валерика-холерика по его пьяным дебошам, прославившим всю округу, и его мать ему было абсолютно не жаль. Он почти ненавидел эту толстую бабу, которая не находила никаких возможностей пресечь ненормальный образ жизни своего сыночка-хулигана, а кроме того во всем потакавшую ему. К тому же у него после бессонной ночи дико болела голова и чертовски саднили глаза. Он был в скверном расположении духа.

Инспектор осторожно обошел покрытый засохшей коркой табурет и нагнулся к столу, на котором лежала пустая бутылка. Один из сержантов тоже вошел на кухню, и наблюдая за манипуляциями инспектора, тихо сопел из-за его спины. Другой разглядывал заляпанные зеленой грязью обои в коридоре. Всем троим подобные вещи были не в диковину — за ночь они обследовали уже четыре пустые квартиры в этом доме и доме напротив, и во всех четырех находили одно и то же — засохшую грязь на стенах и мокрую одежду невесть куда девшихся обитателей.

— Я так и знал. — проговорил инспектор, обернув горлышко бутылки носовым платком и разглядывая ее на свет. — ТУТ ТО ЖЕ САМОЕ.

Мамаша Валерика на цыпочках протиснулась на кухню. Она только что приехала и ничего еще пока не понимала.

— Что же? Что — ТО ЖЕ САМОЕ? Объясните поскорей, ЧТО на этот раз случилось с моим сыном?

По трагическим нотам, которыми был насыщен голос инспектора, она быстро сообразила, что случилось что-то неприятное, возможно даже страшное. Но инспектор сейчас не был расположен к сантиментам. Он дико устал, хотел спать, он был зол на весь свет, а что еще больше нужно? К тому же инспектор вообще был человеком недружелюбным, и потому сейчас для него существовал только один факт — факт происшествия, а также объект раздражения. Этим объектом была именно мамаша придурочного Валерика.

— Смотрите сюда. — ткнул он пальцем в этикетку на бутылке. — ВИДИТЕ?

На этикетке еле заметными на общем фоне рисунка буковками в самом ее углу было отпечатано: «бросайте пить». Мамаша Валерика то ли по причине слабого зрения, то ли от чрезмерного волнения ничего прочесть не смогла. Тогда инспектор процитировал ей сам. А потом, ничуть не смущаясь своего издевательского тона, пояснил:

— Я не выдам вам никакой государственной тайны, мадам, если сообщу, что с сегодняшней ночи в магазинах среди партий вина появилось множество бутылок с такими надписями.

Он осторожно поставил бутылку и продолжал, не глядя на ничего не понимавшую и перепуганную женщину.

— По всей видимости, это какая-то преступная банда, которая занимается отравлением вина, идущего в розничную продажу. ЧТО за отрава, и КАКОВ процент отравленного продукта находится еще в торговле — пока не установлено. Но мы установим, вы не сомневайтесь. Наверняка сейчас ясно только одно: каждый, кто выпьет этого отравленного вина — исчезает. От него остается только намоченная в воде одежда. — Он ткнул пальцем в сторону комнат и туалета, где были обнаружены одежды Кукушкина и Валерика. Да-а… ИСЧЕЗАЕТ. Среди населения уже ведется разъяснительная работа, отрава изымается из продажи. Если бы ваш сынуля со своим приятелем-алкашом не возжаждали посреди ночи… они бы остались целы, поверьте.

Он осекся, заметив, с каким ужасом глядит на него несчастная женщина.

— Вам плохо?

Женщина покачнулась, собираясь свалиться в обморок. Ее подхватил сержант. Инспектор брезгливо отвернулся и полез в карман за папиросами. Он прекрасно понимал, что перегнул палку — с женщинами, тем более с матерями потерпевших такие разговоры не ведут. В этом деле нужны обходительность и такт. Но сейчас ему, черт возьми, было плевать на эту обходительность. К чертям деликатничать, когда такая проблема!

Инспектор вскрыл свежую пачку «Беломора», положил папиросу в рот и чиркнул о коробок спичкой.

— В любом случае я уже ничем вам помочь не могу. — пробормотал он напоследок, и прикурил.

И как только он затянулся, его внутренности неожиданно обожгло таким страшным жаром, что он чуть не задохнулся. «Черт побери, что за гадость мне подсунули!» — пронеслась в мозгу шальная мысль. Тело свело судорогой, огненная струя проникла в каждую клеточку его организма.

— Товарищ лейтенант! — озабоченно вскрикнул сержант, взглянув на своего начальника, и тут же отшатнулся.

Глаза инспектора вылезли из орбит и помутнели. Из его рта и ноздрей валил черный вонючий дым. Скрюченная рука опустилась в карман и выдрали из него пачку «Беломора».

— Э… э… — страшным голосом прохрипел инспектор, неестественно кренясь на бок, и поднес ее к гаснущим глазам.

…Эту надпись трудно было разглядеть, но он все же успел ее найти. В самом углу пачки маленькими серыми буковками на темном фоне было напечатано:

«бросайте курить»

В Море Дьявола

Ничухин проснулся, и сразу же зажег светильник. Каютный хронометр показывал три часа утра. Кому-то скоро сменяться с «собачьей вахты»[1]. Ничухин тяжело вздохнул. Он-то никаких вахт не нес, зато был самым несчастным человеком на свете. Он был коком.

Он не знал, почему проснулся. Скорее всего, что просто так. С ним это часто случалось, и особенно в последнее время. Утомительный рейс затягивался, моральный климат на корабле портился на глазах. Ничухин вкалывал ежедневно, стараясь поприличнее накормить команду из двадцати человек, но силы его были на исходе. Он уже не мог, как прежде, угождать желудку чуть ли не каждого в отдельности, а так как к тому же он еще и ненавидел свою профессию, которую выбрал только из-за заработка, то быстро стал козлом отпущения. Сочувствующих ему среди экипажа не было. Все с сожалением вспоминали умелого старого кока, который внезапно умер накануне этого рейса. И Ничухину ничего больше не оставалось, как, стиснув зубы, делать опостылевшую работу, и при этом не растерять остатков кое-какого такта и вежливости, которых остальные давно уже лишились. На этом изнуряющем напряжении сил он и держался. Неугодных команде коков за борт уже давно не выкидывают, если он об этом не знал, то хотя бы догадывался. Но вместе с тем Ничухин понимал, что с приближением парохода к родной гавани близится такой момент, когда с ним, могут обойтись очень скверно.

За бортом шумела набегавшая волна. Под подволоком[2] неназойливо шелестел кондиционер. По углам каюты подрагивало, поскрипывало и постукивало, словно напоминая о том, что усталый пароход, невзирая ни на что упорно продирается к намеченной цели через негостеприимный океан. Откуда-то из глубин корабля, из самого его чрева, шел мощный гул двигателей. Всё было как всегда. Ни один посторонний звук не нарушал этого привычного фона, и Ничухин машинально отметил про себя: «ТИШИНА…»

Он вытянулся на койке, разминая затекшие ото сна мышцы и зевая во весь рот, и взгляд его упал на пачку сигает, которая лежала на столике. Он протянул было к ней руку, но вспомнил, что она пуста. Последнюю сигарету Ничухин выкурил перед сном.

От этого печального открытия Ничухину вдруг ужасно захотелось курить. Он швырнул пустую пачку в угол и свесил ноги с койки. Растерянно огляделся, прикусив губу и стараясь вспомнить свои заначки. Но заначки были пусты. А между тем Ничухин понимал, что без нескольких затяжек уже не уснет.

Что делать?

Как назло, и пепельница, обычно полная окурков, тоже была пуста. Выбора не оставалось. Разболтанный неурядицами последних недель организм требовал никотина, и Ничухин противиться этому никак не мог. Приходилось идти по судну и побираться.

Ничухин нехотя встал, натянул штаны и окунул ноги в старые шлепанцы с картонными отворотами. В коридоре было ни темно, ни светло — как обычно в этот час. Ровным светом тлели под низким подволоком притушенные на ночь лампы. Гул мощных двигателей стал сильнее. Было слышно даже клацанье клапанов в машинном отделении, зато в коридоре уже ничего не скрипело, даже качка в нем ощущалась как-то меньше…

Ничухин прислушался. За плотно прикрытыми дверями кают на нижней палубе спали вечно недовольные жизнью и пищей матросы и мотористы. Каюты тех, кто рангом повыше, находились на верхних палубах. Еще выше был мостик. Там отбывали последний час своей вахты двое — матрос и штурман. Они-то уж наверняка всю ночь напролет курили сигареты…

Поднявшись по трапам, Ничухин постоял у двери, ведущей на мостик изнутри корабля, затем открыл дверь и скользнул в глубокую темноту помещения….

Море не штормило, судно без труда выдерживало курс по авторулевому, и потому матросу у штурвала сейчас делать было нечего. Его и на самом деле не было у штурвала — в такие моменты он обычно прохаживается с биноклем по мостику, а штурман сидит в своей штурманской за его спиной, при свете маленькой лампочки колдуя над своими лоциями. Ничухин сделал неуверенный шаг вперед, и, вытянув шею, принялся медленно прозревающими глазами оглядывать мостик.

Далеко слева от себя Ничухин различил светящееся пятно экрана включенного радара. Из-под неплотно запахнутой шторки из штурманской рубки пробивался короткий лучик света. Перед длинным рядом ветровых стекол никого не было видно. Ничухин зажмурился, чтобы поскорее приспособить зрение к обступившей его темноте, затем опять открыл глаза. Но на мостике по-прежнему никого не было — это он видел уже хорошо.

«Оба в штурманской…» — подумал Ничухин, но входить в нее не решился, а стал ждать.

…Через широкое смотровое окно Ничухин глядел на величественную панораму неба — такие богатые россыпи звезд можно наблюдать только в океане, вдали от загаженной и задымленной суши. Мягкий взмах волны — и вся звездная карта неба ползет вниз, обнажая кривую восточную луну и кусок мрачной тучи, протянувшей к ней свое узкое, как клинок, крыло. Ни горизонта, ни даже поверхности моря в призрачном лунном свете не было видно, одна только искрящаяся на волнах лунная дорога и застывший на ее фоне черный силуэт корабельной грузовой стрелы…

Но нет… Ничухин вдруг разглядел еще что-то странное, какой-то ненавязчивый внутренний свет, который исторгала сейчас из себя невидимая водная гладь. МОРЕ ДЬЯВОЛА. Ничухин знал, что корабль плывет сейчас как раз по нему. Об этом в кают-компании велись разговоры. Вспоминали, что это некое подобие знаменитого Бермудского Треугольника, только расположенное у восточных берегов Японии, припоминали богатую статистику исчезновений в этом море кораблей и самолетов, но также говорили и о том, что к загадкам этого псевдострашного моря все моряки мира давно уже привыкли. Уж если вокруг Бермудского Треугольника страсти давным-давно утихли, то что говорить о каком-то там малоизвестном Море Дьявола?.. Впереди страсти похлеще, впереди — богатая дешевыми товарами Япония!

Но Ничухин заворожено глядел сейчас на это свечение за бортом, и на него вдруг нахлынули мрачные предчувствия. Он позабыл о сигаретах и ясно понимал только одно: он простоял уже на этом месте целых пять минут, а из штурманской так и не раздалось ни единого звука.

Это все было чересчур подозрительно. Теперь Ничухин различал уже все вокруг и увидел, что у стойки рулевого колеса валяется смятая штурманская фуражка. Задрожавшей рукой он откинул шторку, из-под которой пробивался тоненький лучик. В штурманской никого не оказалось.

Это открытие было так неожиданно, что Ничухин вздрогнул, словно его укололи иголкой и полуприсел на ослабевших вдруг ногах. Темной скатертью распласталась на столике карта, на ней валялись карандаши, чертежные инструменты и пачка сигарет. ПАЧКА СИГАРЕТ! Но Ничухин ни о каких сигаретах сейчас не думал. Он застыл, перепуганный не на шутку, и только ошалело моргал глазами. Куда делись люди?

Он осторожно, словно опасаясь спугнуть самого себя, развернулся, и тихо, на носках, отошел от рубки. Глаза его превратились в радары, и он попытался охватить ими весь мостик сразу со всеми его проходами и закоулками. Лунная дорога в светящемся море действовала все более угнетающе. Напряженно вглядываясь в каждый темный закуток, он приблизился к левому обзорному рылу мостика и осторожно отворил застекленную дверь. Но ни на крыле, ни позади трубы никого не было. Только далеко внизу светящимися лентами расходились от бортов разрезаемые мощным форштевнем волны, да странные тусклые всполохи таинственно пронизывали мрачную толщу вод. Ничухин, словно напуганное приведение, прокрался через весь мостик к правому крылу.

Тоже никого.

Ничухин съежился в страхе, словно над ним была уже занесена чья-то безжалостная невидимая рука…. Невероятно, но на мостике и в его окрестностях И НА САМОМ ДЕЛЕ НИКОГО НЕТ! Или, может быть, все они специально где-то спрятались от него, чтобы напугать?

Но подобные шутки на корабле, идущем через бескрайние просторы океана, вряд ли были возможны. Ничухин, несмотря на невообразимую сумятицу в голове, прекрасно это понимал. Прижавшись спиной к переборке, он почувствовал, как от страха начинает мутиться в голове. И тогда он сдавленно, но достаточно громко выкрикнул:

— Эй!

…Звук его голоса пронесся по помещению и сгинул, не оставив совсем никакого эха. Никто не откликнулся, и Ничухин уже этого и не ждал. Он хотел только побыстрее выбраться отсюда, подальше от этого страшного пустого мостика, на котором все звуки непостижимым образом теряют свое эхо. Ему было жутко, и, готовый завизжать, как избиваемая палкой собака, он вдруг опрометью кинулся к выходу.

…С треском захлопнулась за ним дверь. Больно задев плечом за переборку, Ничухин подскочил к крутому трапу и, чуть не переломав себе ноги, рухнул вниз. Но, очутившись на средней палубе, в освещенном уютном коридорчике, он быстро успокоился. Всю недавнюю жуть с него словно сняло невидимой рукой. Ничухин в изнеможении присел на ступеньку трапа и отметил, что здравые мысли понемногу возвращаются к нему. «Пустой мостик…» — уже осмысленно подумал он.

Ну что ж, такое возможно при спокойном море и в пустынном секторе океана, хотя и недопустимо. Это грубое нарушение морской дисциплины грубее проступка на море Ничухин сейчас и представить себе не мог. Разве что если развести костер прямо в машинном отделении… Но фуражка?

При мысли о виденной фуражке Ничухин опять разволновался. Смятая, брошенная на пол… нет, не брошенная — штурманскими фуражками не бросаются. У вахтенного она всегда должна быть на голове. И если валяется, значит БЫЛО УЖЕ НЕ ДО НЕЕ…

Ничухин растерянно огляделся. Что делать? Идти и разыскивать сбежавшую вахту? А есть ли в этом какой-то смысл? Кто знает, ЧЕМ там занимается вахта обычно по ночам… КОГДА ВСЕ СПЯТ?!

Ничухин спустился на нижнюю палубу и снова огляделся. Каюта вахтенного оказалась рядом. За дверью было тихо. Ничухин неуверенно отворил ее и заглянул внутрь.

В каюте было светло — в иллюминатор заглядывала большая кривая луна. Койка была аккуратно заправлена, все вещи разложены по своим местам, как и положено в каюте заступившего на вахту моряка. Но самого обитателя в каюте не было. Ничухин собрался ретироваться, но тут до его слуха донесся какой-то посторонний звук.

…Этот звук исходил из-за переборки, из соседней каюты. Несколько мгновений Ничухин прислушивался — не повторится ли он снова, затем, повинуясь неосознанному импульсу, выскочил в коридор и постучал в соседнюю дверь. Но ответа он не получил. В этой каюте жил судовой электрик, по ночам он обычно спал, но Ничухин мог поклясться, что услышанный звук свидетельствовал об обратном. Потоптавшись перед дверью, он снова постучал, затем приоткрыл ее и просунул в каюту голову.

То, что он увидел, отнюдь не подействовало на него успокаивающе. Над расстеленной постелью горел светильник, но и тут, черт побери, также никого не было! По напольному коврику в такт качке перекатывалась свалившаяся со столика кофейная банка. И та же кривая луна заглядывала в круглый иллюминатор…

Ничухин попятился. Возле кровати прямо на полу валялась смятая синяя рубашка — любимая рубашка электрика. Ничухин тут же вспомнил фуражку на мостике. Судно вдруг сильно качнуло. Громкий неприятный шелест волны пронесся вдоль тонкого борта, в стекло иллюминатора брызнула морская вода, безжалостно раздробив кривую луну на части. Ничухин судорожно вцепился в дверную ручку, чтобы не полететь на пол, но тут же все стихло. Видимо, судно просто рыскнуло на крутой волне.

«И неудивительно… — подумал Ничухин, пытаясь отогнать от себя страх, — когда вахта шляется неизвестно где!»

Но в бедной его голове уже прочно засела тень громадного сомнения. Не соображая, правильно ли делает, Ничухин шагнул в сторону и уже безо всяких церемоний отворил дверь в следующую каюту.

То, что он увидел, его уже почти не удивило. Тут было практически то же самое — призрачный свет луны, смятая (но, несомненно, еще теплая) постель, в панике отброшенное в угол одеяло. На стуле валялась рубашка, но штанов, как и хозяина, в каюте не было. Обуви, впрочем — тоже.

У Ничухина перехватило дыхание. Неуправляемые мысли в голове принялись выписывать немыслимые виражи и с трудом поддавались расшифровке. Ничухин сделал еще несколько шагов по коридору, запрограммированный только на одно: открывание дверей и окидывание скрывающегося за ними пространства безумеющим взором. Черт возьми — ВО ВСЕХ каютах нижней палубы совсем никого не было! Эти уютные норы были оставлены в такой спешке, что можно было предполагать только одно.

И Ничухин прекрасно знал уже, как это можно было бы назвать…

ПОВАЛЬНОЕ БЕГСТВО!

…Ничухин споткнулся и чуть не сломал себе нос о массивную дверную ручку. Про повальные бегство с кораблей в океане он много читал в книгах, но о ТАКОМ ему не снилось даже в самом дурном сне. И он задал себе два таких важных сейчас вопроса:

ПОЧЕМУ?

И КУДА?

Но об этом пока можно было только догадываться.

Судно вдруг закачало на посвежевшей волне, раскрытые двери кают скрипели и щелкали в такт качке. Ничухина вдруг обуял самый настоящий ужас, ужас с БОЛЬШОЙ БУКВЫ, правда, не тот пока еще ужас, который окончательно помрачает разум и заставляет совершать необдуманные поступки, но ужас, который превращает любого труса или в безвольный труп, или же наоборот, в некое подобие всемогущего Франкенштейна. Не попадая заплетающимися ногами на ступеньки, Ничухин опять взбежал наверх и в отчаянии рванул на себя дверь крайней каюты, да так решительно, что она неожиданно сорвалась с жалобно звякнувших петель и осталась у него в руках, пригнув к полу, но Ничухин этого почти не заметил.

…В этой каюте жил боцман. Иллюминатор был задраен чугунным щитком, и в темной каюте было как в склепе, Ничухину показалось, что и пахнет тут соответственно. Он прислонил тяжелую дверь к переборке и поскакал дальше вдоль ряда кают, отворяя их, не делая уже, правда, попыток отрывать двери с корнем, но и не пытаясь их закрывать. Он уже прекрасно понимал, что никого из экипажа тут не найдет. По какой-то неведомой причине люди покинули судно, и Ничухин остался один… это было ясно как божий день.

Неужели судно тонет?

…Ничухин прислушался, и тут же к нему на мгновение вернулся разум.

ШЛЮПКИ!

Ну конечно же, подумал он — шлюпки! Их было три, и Ничухин прекрасно помнил, что когда он оглядывал крылья мостика, все три шлюпки были на своих местах — одна по одному борту, одна по другому, а третья на блоках сразу за дымовой трубой. Это значило только одно: люди ими не воспользовались!

Ничухин заглянул в последнюю каюту, нырнул в нее и запер дверь. Что-то в его голове начало меняться. Запирая дверь на замок, он бессознательно полагал, что делает это исключительно в целях самозащиты. Ныряя в каюту, он машинально думал о том, что таким путем спасается от страшной беды, загубившей экипаж, и названия которой он еще не ведал.

…Каюта, куда он заскочил, казалась капитанской. Она была ярко освещена настенными светильниками, Ничухин отметил это особо, хотя капитан электроэнергию, впрочем, никогда не экономил. На полу у дивана валялась газета, под столом — раздавленный пластиковый стакан, разрисованный цветными Микки Маусами. На низкой подставке у дивана стола черная эбонитовая пепельница, а в ней дотлевала, пуская в низкий потолок струйку дыма, дорогая сигарета. Стало ясно, что еще совсем недавно капитан был в каюте. Но куда он в конце концов подевался? В три часа утра?!

Ничухин даже застонал от охватившего его напряжения. Куда делся капитан? Туда, куда и остальные?

Но КУДА именно?!!

Ничухин безвольно опустил трясущиеся руки. Все попрыгали за борт. Это же и собаке было бы ясно. Об этом можно уже говорить вслух. И уже нечего гадать и отгадывать. Пришла пора РЕШАТЬ.

Ничухин сорвался с места и в панике подскочил к иллюминатору. Увидав далеко внизу такие знакомые сполохи в глубине бездны, по поверхности которой пробирался корабль, он с грохотом опустил на иллюминатор чугунный щиток и накрепко завинтил на нем болты. То же самое он проделал и со вторым иллюминатором. Затем снова подскочил к двери и подергал ручку, пытаясь убедиться в надежности запоров. Он хотел отгородиться от всего остального корабля, он хотел почувствовать себя как в бункере, надежно защищенном от всяческих напастей, сгубивших экипаж, но это ему никак не удавалось. Ничухину вдруг стало чудиться, что к ненадежной деревянной двери со всего судна уже начали стекаться за своей последней жертвой посланцы Моря Дьявола — самые мерзкие, как водится, самые коварные и отвратительные существа в мире…

Ноги подкосились, и Ничухин повалился на диван. Услужливая память снова подсунула ему всяческие сведения: Ничухин вдруг стал вспоминать сообщения о блуждающих по морям и океанам «Летучих Голландцах», обнаруженных моряками без всяких следов экипажей на борту. Тогда он удивлялся подобным сообщениям, и никогда не принимал их всерьез. Он считал, что чего-то там напутали журналисты, или в погоне за сенсацией просто утаивали дополнительную информацию… А может это и вовсе были чистейшей воды враки!

Но тут, сейчас, лицом к лицу столкнувшись с ЭТИМ, Ничухин был готов выть от страха.

Продолжая чутко прислушиваться к перестуку дверей в коридоре, Ничухин повернул голову, и затравленный взгляд его упал на телефонный аппарат, затаившийся в самом углу каюты на узкой полочке из какого-то белого дерева. С внезапно вспыхнувшей надеждой Ничухин ринулся к нему, схватил трубку и впился взглядом в листок с номерами телефонов, висевший в позолоченной рамке на переборке возле полочки. Сперва он набрал номер машинного отделения. Как бы далеко от аппарата не находились, там, внизу, вахтенные, за полминуты они успели бы не то что добежать — доползти из любого угла отделения на пронзительный звон. Но Ничухин вслушивался в бесстрастные гудки в трубке уже целую вечность, а ему с другого конца провода так никто и не ответил.

…Впрочем, ответа он уже не ждал. С машинным отделением все было ясно и так, ему вообще все было уже ясно, но он продолжал крутить диск: кладовая, радиорубка, амбулатория… Это было единственное, что ему оставалось делать для того, чтобы не свихнуться окончательно.

Но он не дошел еще и до середины списка, как вдруг желание действовать исчезло, и, трахнув в изнеможении трубкой по аппарату, он безвольно присел перед ним на корточки. Любому кошмару, сообразил он, есть предел. Ресурсы же человеческой психики — далеко не безграничны. Несмотря на дикость обстановки, до Ничухина вдруг дошло, что вокруг все-таки НИЧЕГО НЕ ПРОИСХОДИЛО. До него это дошло теперь в полной мере, с его глаз как бы упала пелена, и он не был трусом до такой степени, чтобы сходить с ума при виде собственной тени. Он почувствовал, что просто устал бояться, и страхи стали понемногу отступать.

Ничухин подумал о том, что вовсе не стоит опасаться кошмаров или чудовищ, порождаемых только лишь его переутомленным воображением. Если сила, сгубившая весь экипаж, его пока пощадила, — значит такое положение дел чем-то обусловлено. Нужно только успокоиться, подумал он, и постараться разобраться в том, что произошло.

Ничухин с трудом встал на непослушные ноги, подковылял к иллюминатору и, отвинтив болты, откинул тяжелый щиток. Море светилось по-прежнему. Туча не исчезла, но значительно уменьшилась в размерах. Луна продолжала как ни в чем не бывало висеть в небе, до краев заполненном звездами. Но теперь ее отражение выглядело не так пугающе.

Ничухин взял со стола пачку сигарет, оставленную исчезнувшим капитаном. Но такая желанная еще совсем недавно затяжка уже не волновала. Желание перегорело. Мысли неслись совсем в другом направлении.

Уже почти успокоившись, но продолжая оставаться настороже, Ничухин повернул ключ в двери и, потянув ее на себя, поглядел в образовавшуюся щель. В коридоре было все как прежде. Тускло мерцали притушенные лампы, двигатели продолжали работать ровно и без перебоев, несмотря на отсутствие опекавших их людей. Автопилот исправно держал заданный штурманом (покойным штурманом, — мысленно поправил себя Ничухин) курс. Если ничего не случится, то так можно допереть до самой Японии.

…Ничухин прошелся по пустынному коридору, осторожно прикрывая двери опустевших кают, и в его настроении стали появляться новые ноты. Не прошло и десяти минут после паники, заставившей его совершать недостойные сурового моряка действия, как он уже чувствовал себя не иначе, как хозяином на этом внезапно осиротевшем корабле. Он понял, что не прочь сейчас сделаться и капитаном этого новоиспеченного «Летучего Голландца» — у него при мысли об этом захватило дух, как от лицезрения свершившегося чуда.

Все складывалось хорошо, по крайней мере лично для него, но при мысли об экипаже Ничухин погрустнел, почувствовав вдруг такую жалось к этим несчастным людям. Никакого злорадства к ним он сейчас не испытывал, а ведь они так бесчувственно и даже бесчеловечно относились к нему на протяжении всего этого утомительного рейса, да к тому же все время грозили спихнуть на берег при первом же удобном случае! Ведь это были все-таки обыкновенные люди, не злые, хоть и не добрые… Это так. Да, они любили своего старого умершего кока (вернее, любили его их желудки), но уж ни в коей мере не злорадствовали бы, доведись исчезнуть за бортом самому Ничухину. И если уж они создали Ничухину на корабле невыносимую обстановку, то в первую голову виноват он сам: ведь кок на корабле — это не простой там матрос или моторист, и даже не штурман. От ошибки штурмана экипаж может пострадать один лишь раз, от неумения Ничухина все мучились изо дня на день. Ну, может быть, и не так уж чтобы мучились, но немного, по сути, нужно, чтобы в длительном плавании устроить моряку кошмарное существование!

Судно закачало на посвежевшей волне, и Ничухин подумал теперь О СЕБЕ.

Как бы там ни было, рационально размышлял он, а с экипажем покончено. На корабле, кроме него, никого нет. Управлять судном так, чтобы повернуть его назад и попытаться подобрать кого-нибудь, он не может. Значит, нужно теперь соображать, как спасти собственную шкуру, которая для Ничухина была ценнее всех бриллиантов на свете.

До Японии еще далеко.

И МОРЕ ДЬЯВОЛА пока не кончилось.

Кто знает, что может произойти с неуправляемым кораблем в открытом океане? Вдруг он наскочит на необозначенные на карте подводные скалы? Или начнется случайный пожар в машинном отделении? Это будет для него, Ничухина, куда хуже той трагедии, которая уже произошла. Значит, нужно хоть как-то действовать. Нужно хоть что-то предпринимать. И Ничухин уже ясно представлял себе, что в первую очередь ему следует предпринять.

В самую первую очередь нужно дать знать о себе.

НУЖНО ЗВАТЬ НА ПОМОЩЬ!

Нужно пробраться в радиорубку и попытаться включить передатчик.

…Кивая в ответ своим мыслям, и не переставая чутко прислушиваться, Ничухин взбежал по трапу и очутился перед ответвлением коридора, ведущим к камбузу. В желудке неожиданно заурчало, и Ничухин вдруг вспомнил, что на плите стоит кастрюля с остатками вчерашней вермишели и пережаренными котлетами, которые за ужином кое-кто не захотел есть. Длинный коридор вел почти к самой корме мимо шахты машинного отделения и потому сюда более, чем куда-либо в жилой надстройке, доносился шум мощных двигателей корабля. Этот коридор вывел Ничухина прямо к дверям с затертой табличкой, на которой крупными буквами было выведено: «КАМБУЗ».

«Родной камбуз…» — подумал Ничухин с таким чувством, будто с этой минуты он стал не работником опостылевшего КАМБУЗА, а, по меньшей мере, его инспектором. Звякнули ключи, Ничухин ковырнул ими замок, отворил дверь и не глядя под ноги, переступил порог.

…Внезапно взгляд Ничухина зафиксировал какое-то движение впереди, Ничухин вгляделся и дернулся от неожиданности. То, что он увидел, могло довести до разрыва сердца любого в его положении — на него в упор глядели глаза людей, которых он уже давно считал законными покойниками. Эти люди обступили кухонную плиту, облепили все кухонные столы и прикипели ко всем кухонным механизмам, и Ничухин с первого взгляда определил, что тут собрался ВЕСЬ экипаж его родного корабля.

Ничухин судорожно вздохнул, и ощутив под сердцем изнывающую пустоту, схватился ослабевшей рукой за переборку. Ноги тоже подкосились, но выдержали. Ближе всех к Ничухину оказался капитан, в руках у него была кастрюля, доверху наполненная чищенной картошкой. Боцман испуганно таращился из-за его плеча и медленно, словно неуверенно, размазывал отчего-то трясущейся рукой по своей обширной груди грязный пот. Кто-то что-то взбалтывал вилкой в большой эмалированной миске, да так и застыл, как на остановившемся кадре. Кто-то крошил на столе белую репчатую капусту, да так и замер с поднятым ножом, уставившись на неожиданного пришельца. А в самом центре этого столпотворения, у самой плиты, на которой что-то кипело, шкворчало и дымило, стояла уборщица — в руках она держала огромный половник и осторожно помешивала им в закопченном казане.

Ничухин снова судорожно вздохнул, чувствуя, как отпускает сердце, и судорожно огляделся. Кругом блестели ножи, вилки и ложки, белела в углу на сервировочном столе приготовленная для чего-то стопка ослепительно чистых тарелок. Неназойливо гудела вытяжка, засасывая в себя исходящий от казана густой наваристый пар, ярко мерцали лампочки индикатора нагрева плиты на щитке у двери. И все, застыв на своих местах, напуганные не меньше, чем сам Ничухин, оторопело глядели на него.

И все они больше всего походили сейчас на ЗАСТИГНУТЫХ ВРАСПЛОХ ЗАГОВОРЩИКОВ.

Тем не менее долго такое противостояние продолжаться не могло. Капитан вдруг выронил кастрюлю, и картошка брызнула россыпью по давно не мытому кафелю под ногами. Боцман отступил назад, зацепив локтем руку поварихи-уборщицы — что-то пролилось на плиту и оглушительно зашипело. Резко запахло паленым, и тут вдруг как прорвало:

Первым опомнился старпом.

— Уходи! — заверещал он вдруг не своим голосом — всегда спокойный, уравновешенный человек. — Сгинь! Вали отсюда!

Ничухин отшатнулся, словно от привидения, и больно ударился головой о притолоку. Тотчас, словно им был подан сигнал, все пришли в движение. Матрос, крошивший капусту на столе, и перепуганный до этого не менее других, вдруг изменился в лице и плакатно замахнулся на Ничухина громадным ятаганоподобным ножом.

— Проваливай!

— Паш-шёл!

— Надоело!

— САМИ УПРАВИМСЯ!

И вся эта толпа грозно стала надвигаться на ошалевшего Ничухина.

Ничухин с ужасом глядел на сверкающие ножи и вилки в угрожающе тянущихся к нему руках, перекошенные в злобных проклятиях рты, безумные глаза… С грохотом разлетелась о переборку рядом с головой Ничухина запущенная кем-то в него тарелка, кто-то схватил с мясной колоды тяжелый топор, к лезвию которого прилипли уже засохшие со вчерашней рубки куски почерневшего мяса. А боцман подкрадывался к Ничухину, скручивая длинное полотенце в плотный жгут с таким видом, словно хотел им Ничухина удушить.

И самым страшным было то, что по глазам боцмана было прекрасно видно: именно так он и намеревается поступить.

Ничухин попятился, споткнулся о комингс и вылетел назад в коридор. Бедная его голова пострадала и на этот раз, сшибив со стены слабо закрепленный огнетушитель. Тотчас дверь камбуза захлопнулась, сквозь грохот отскакивающего от переборок металлического баллона пробился скрежет яростно запираемого изнутри замка, что-то завизжало, передвигаемое по кафелю, бухнуло в двери, и Ничухин догадался, что ее ЗАБАРРИКАДИРОВАЛИ.

…Ничухин вскочил на ноги, налетел на поверженный огнетушитель, но, чудом сохранив равновесие, покрыл всю длину коридора за рекордно короткое время. Избежав еще нескольких неприятностей на крутых ступенях, он ворвался в свою каюту, заперся в ней и забился в самый дальний угол под иллюминатором, подальше от двери, как это делал он в пустой квартире в те времена, когда был еще ребенком. Происшедшее сейчас на камбузе подействовало на него куда сильнее, чем все пережитые до этого ужасы вместе взятые. Это был уже НАСТОЯЩИЙ КОШМАР, и особенно напугал его вид занесенного над ним топора. Перед глазами стояли обезумевшие лица, и Ничухин прекрасно понимал, в какой опасности сейчас находится. Про эту опасность он читал только в романах ужасов.

Это была смертельная опасность.

Экипаж сошел с ума.

Это было бы ясно и дураку.

Ничухин снова затрясся в ожидании неизбежной развязки. МОРЕ ДЬЯВОЛА оказалось самой дьявольской штукой из всего, что существовало сейчас на свете. Да-да, оно существовало наяву, и ему, Ничухину, предстоит сейчас это прочувствовать на собственной шкуре. Оно сгубило не один корабль, и не два, не тысячу и не две человеческих шкур… теперь, несомненно, настал черед и этой посудины. Неизвестно, чем займутся эти безумцы с камбуза после окончания своей дьявольской трапезы, приготовление которой чуть было не притормозил Ничухин, но то, что наступает отчетливо вырисовывающийся КОНЕЦ — сомневаться в этом не приходилось. Ничухину вдруг дико захотелось откупорить иллюминатор и поскорее выпрыгнуть в море. Пусть он пойдет ко дну, или пусть его сожрут акулы, лишь бы подальше от этого ужасного дома с привидениями. И Ничухин решил, что непременно так и сделает, как только эти головорезы вздумают ломиться к нему в каюту.

…Ничухин находился в отчаянном положении и был готов сопротивляться, как загнанная в угол собака, но время шло, а в коридоре по-прежнему не раздавалось шагов приближающихся к нему безумцев. Страшные мысли, переполнившие и без того перенатруженную за эту бесконечную ночь голову Ничухина, превратились в бесформенный ком, и он клюнул носом. Пытаясь взбодриться, он вытаращил глаза, но затем клюнул еще раз, затем еще, и наконец, так ничего и не успев сообразить, отключился.

Он уснул самым натуральным образом, но его сон был лишен тех кошмаров, которые преследовали его в действительности.

…Проснулся Ничухин от ударов по двери. В каюте было светло, через иллюминатор потоками вливались жаркие солнечные лучи, настенный хронометр, каким-то непостижимым образом услужливо очутившийся прямо перед носом Ничухина, показывал ровно шесть утра. Ничухин сидел все в том же углу между шкафом и переборкой, куда забился накануне. Так как никаких снов ему не снилось, в голове мгновенно всплыли пережитые им события этой ужасной ночи.

Удары в дверь повторились, теперь это был уже грохот, и Ничухин содрогнулся.

«ПО МОЮ ДУШУ!» — затравленно подумал он и вскочив, схватился за иллюминатор, в любую секунду ожидая услышать за спиной треск разносимой на куски двери.

— Ничухин, мать твою! — заорал вахтенный из-за двери, не пытаясь, однако, что-либо с ней сотворить. — Подъем! ЗАВТРАК ДАВАЙ!

Ничухин в панике отодрал заржавевшие от постоянной морской сырости болты иллюминатора, но до него наконец дошел истинный смысл услышанного. Он понял вдруг, что в голосе матроса не было абсолютно никакой угрозы, а было только одно лишь нетерпение — это был обычный, так хорошо знакомый Ничухину ежедневный сигнал к началу трудового дня. Опомнившись, он заставил себя буркнуть в ответ что-то нечленораздельное, лишь бы вахтенный поскорее оставил в покое его дверь и стал чутко прислушиваться к звуками из-за двери.

Но в дверь, к его удивлению, больше никто ломиться не пробовал. Удовлетворенный, видимо, поступившим от Ничухина ответом, вахтенный убрался. А может быть это был только хитрый ход, и он притаился за дверью, чтобы в удобный момент схватить Ничухина и утащить его на камбуз на расправу обезумевшей толпе?

Но нет, непохоже… Ничухин явственно слышал шаркающие шаги вахтенного по коридору, а затем — по трапу, наверх, туда, где находился пустой ночью мостик корабля. Где-то в глубине коридора отворился люк, на несколько секунд из него вырвался оглушающий рев двигателя, затем снова все стихло. Это кто-то из мотористов по утреннему обычаю выходил с трехлитровой банкой к аппарату с газированной водой.

…Ничухин долго топтался возле иллюминатора, усиленно соображая. Искрящаяся гладь океана за стеклом, чистое высокое небо и яркое солнце понемногу успокаивали его. Ему показалось, что ничего-то совсем и не случилось, что все вокруг идет как всегда, что вообще все в порядке. Он подошел к умывальнику, отвернул кран и кое-как умылся. Приходил он в себя медленно, ужасные воспоминания не шли из головы. Ничухин поискал взглядом смятую сигаретную пачку, чтобы убедиться, что все это — не плод его нарушенного воображения, долго глядел на нее, все еще не веря в то, что наступила долгожданная передышка, затем подошел к двери и повернул ключ.

В коридоре, как он и надеялся, его никто не поджидал. Никто не притаился за углом и не думал нападать. Из соседней каюты доносился мирный звук работающей электробритвы, в кают-компании наверху вещал новости громко включенный телевизор. Из-за дальнего поворота коридора вынырнула полуголая фигура вахтенного моториста, и руки его были заняты банкой с газированной водой. Не обращая на Ничухина, как, впрочем, и всегда, никакого внимания, он виртуозным движением ноги отворил люк. Снова из машинного отделения вырвалось громовое клацанье клапанов, и через секунду опять все стихло.

Ничухин в недоумении вернулся в каюту, ослабевшими руками натянул на себя новую рубашку и, теряясь в догадках, стал красться к камбузу.

…А на камбузе Ничухин вдруг обнаружил такую чистоту и порядок, какие ассоциировались только со словом идеально. Чистота и порядок были настолько идеальны, что это СРАЗУ ЖЕ БРОСАЛОСЬ В ГЛАЗА. При Ничухине такого не было никогда. Куда-то исчез большой ржавый ящик — самое главное гнездо всех тараканов на корабле — в который он швырял вечно грязные полотенца и поварские куртки. Чистые вещи были сложены аккуратной стопочкой на полке у двери. Постоянно липкое от грязи мусорное ведро было надраено снаружи и изнутри до неправдоподобно ослепительного блеска. Кафель под ногами и переборки прямо-таки поражали непривычной чистотой. Даже тарелки белели как-то веселее обычного.

Ничухин оторопело заглянул в холодильник. Из него исчезли все полуфабрикаты, которые он с вечера заготовил на завтрак и обед.

«Значит… — растерянно подумал он, — сожрали ночью!»

Так, значит это все-таки был не сон. Значит, все было НА САМОМ ДЕЛЕ. Ничухин справился с этим соображением, затем тяжело вздохнул, решая, с чего бы начать рабочий день, да и стоит ли его начинать вообще?

…Внезапно дверь камбуза с треском отворилась, и в проеме возникла зловещая тень вахтенного матроса.

Ничухин стремительно побледнел. Ему показалось, что он попал в коварную западню, и что в окна камбуза, как уэллсовские морлоки, сейчас полезут обезумевшие матросы, мотористы и штурманы во главе с ведьмой-уборщицей и привидением-капитаном, а вахтенный сейчас снова схватит нож для разделки мяса и натурально станет рубить Ничухина в мелкую капусту.

— Привет, Ничухин, — неожиданно мирно сказал матрос. — Еле тебя добудился — ты почему заперся?

И он ухмыльнулся. Ничухину вдруг прекрасно стало понятно его разочарование — обычно вахтенный будил его, выплескивая ему под одеяло стакан ледяной воды.

Ничухин молчал, насупившись. А что он должен был сейчас сказать? Матрос проскользнул мимо попятившегося в ужасе Ничухина к столу, достал с полки батон хлеба. Затем взял из ящика нож, отрезал от батона два больших ломтя и принялся густо намазывать их томатной пастой из холодильника — эту процедуру он проделывал каждое утро. Наконец он поднял глаза на затаившегося Ничухина и только тут почуял неладное.

— Ты чего это, Ничухин… — подозрительно спросил он, приглядываясь. Не заболел ли случаем?

Ничухин усиленно соображал. Судя по всему, эта история принимала непредвиденный оборот. Матрос или притворяется, или же ничего не помнит.

— Ничего… — наконец выдавил он из себя. — Все в порядке.

— В порядке? — удивился матрос, начиная, кажется, принюхиваться. — Да ты погляди на себя!

Ничухин отступил вглубь камбуза и оказался в тупике. Бежать было некуда, а под рукой не оказалось совершенно ничего, что могло бы сойти хоть за какое-то оружие. И тут его прорвало.

— Да это ты НА СЕБЯ погляди! — заорал он. — Ты, УБИЙЦА!

Матрос отшатнулся от Ничухина и выпучил глаза.

— Что-о?! — протянул он испуганно. — Какой убийца?

Ничухин не унимался.

— Да ведь это же ТЫ меня хотел прирезать меня сегодня ночью! — вопил он. — Ты! И ты думаешь, что я ничего не помню? Все вы — банда живодеров, вот вы все кто!

Матрос выронил нож из рук и в легкой панике прижался к переборке.

— Ночью? — задрожавшим голосом проговорил он, словно стал о чем-то догадываться. — Прирезать?!

— Прирезать! — Ничухин сбавил тон, но злость только усилилась. — Не притворяйся, убийца! А все вы — живодеры! Я так просто не сдамся!

Матрос еще похлопал глазами, а затем вдруг хихикнул.

— Ну и дурак же ты, Ничухин!

Он нагнулся к полу, подобрал нож, швырнул его в стол, а ящик закрыл. Готовые бутерброды он держал в руке.

— Дурак ты! — повторил он. — Никто резать тебя не собирался. Шутка это была. Понимаешь — ШУТКА!

Ничухин подумал, что ослышался. Он снова припомнил занесенный над своей бедной головой огромный нож — а ведь этот нож держал в руках именно он, этот самый матрос! Вспомнил переполненные ненавистью и каким-то непонятным страхом глаза обезумевших людей. Да-да, именно ОБЕЗУМЕВШИХ! Вспомнил он и свернутое в жгут полотенце-удавку… Вспомнил и много чего другого. И наконец, он ВСПОМНИЛ ВСЁ.

— Да не-ет, ТАК не шутят!

Матрос дернулся, затем презрительно сплюнул Ничухину под ноги и недовольно процедил:

— Да паш-шел ты!

Он быстро выскочил из камбуза, унося на мостик бутерброды — этот импровизированный завтрак для себя и штурмана. А Ничухин долго еще глядел в растерянности на захлопнутую матросом дверь и усиленно размышлял. И размышления эти были так глубоки, как не были глубоки никакие его размышления в жизни по любому поводу. Он попытался было вникнуть в смысл сказанного проклятым матросом насчет шутки и никак не мог вникнуть. «Да разве ж так шутят?» — в который раз спрашивал он сам себя и неизменно приходил к ответу: ну конечно же, НЕТ! То, что произошло утром, в четыре часа по местному времени, на шутку никак не походило. Что-то во все этой истории было не так. СОВЕРШЕННО НЕ ТАК. И мало-помалу Ничухин стал понимать, в чем именно тут было дело.

Да, растерянно подумал он — дело было именно в нем, и ни в ком больше. И даже это гадкое МОРЕ ДЬЯВОЛА хоть и играло тут свою роль, но роль эта была вовсе не первой. Это была вторая роль. Что-то было этой ночью, что-то произошло, и все эти сказки про таинственное море и всемогущих призраков, населяющих его — это вовсе НЕ СКАЗКИ, но гвоздем всей программы был именно он, Ничухин — САМЫЙ ПАРШИВЫЙ КОК НА СВЕТЕ!

…Ничухин горестно вздохнул и решил, что самое разумное, на что ему остается сейчас решиться — это безоговорочно покориться судьбе. А судьба требовала полного подчинения ситуации и исключала всякую возможность каких-либо отклонений от заданного ритма. Ничухин с тоской огляделся, затем включил еще не остывшую за час плиту, поставил на нее кастрюлю с водой для завтрака и вышел на палубу, залитую яркими лучами утреннего солнца. Его никто пока не станет мучить и убивать. Никто пока не будет выкидывать его за борт. Ничухин понял это, как только поглядел по сторонам.

…Над головой широко раскинулось безбрежное синее небо. Голодные чайки — давненько их не было видно! — кружили за кормой в ожидании остатков человеческой трапезы. Боцман трусцой бегал вокруг пароходной трубы, совершая ежеутреннюю зарядку для избавления лишнего жира, и в руках его не было видно никакого свернутого в жгут кухонного полотенца. Высоко на крыле мостика маячила долговязая фигура вахтенного матроса — он жевал свой бутерброд и разглядывал в бинокль линию горизонта.

Ничухин повернулся в ту же сторону и увидел над горизонтом облако, насаженное на призрачную громадину вырастающей из-за океана горы. Это были берега Японии.

МОРЕ ДЬЯВОЛА ОСТАЛОСЬ ПОЗАДИ.

В тупике

…Грэм сделал последний взмах веслом, и лодка ткнулась носом в белый песок. Корней стоял невдалеке от берега и угрюмо глядел, как его давно не виданный товарищ и коллега выбирается из резиновой лодки, стараясь не замочить ног. У входа в лагуну стоял большой катер, на борту маячили фигуры нескольких человек. И гигантские тропические пальмы наполняли этот райский пейзаж, они густым частоколом обрамляли лагуну, пушистыми, но в то же время какими-то неуловимо колючими кронами нависали над катером, над Грэмом с Корнеем, и над аккуратным, словно вырезанным из детской книжки с картинками домиком, уютно расположенным на опушке живописного леса.

В руках Корней держал короткоствольное ружье, однако воспользоваться им он уже не намеревался, как тогда, когда увидел так нахально вторгнувшееся в его владения судно.

— Привет, Корней! — неуверенно махнул рукой Грэм и застыл на месте, напряженно вглядываясь в застывший на фоне зарослей силуэт островитянина.

Корней опустил ружье к ноге.

— Я чертовски рад видеть тебя, Фред… — со злостью выкрикнул он, принимая вызывающую позу. — Но только не тут! Какого хрена ты делаешь на моем острове?

Грэм шагнул навстречу и развел руками.

— Прости, дружище… — пробормотал он, — Но, понимаешь…

— Не понимаю! — снова выкрикнул Корней. — Какого хрена тебе делать тут, а?! Отвечай! Я ведь всех вас предупредил РАЗ И НАВСЕГДА, чтоб не вздумали соваться ко мне без приглашения!

— Корней! — повысил голос Грэм, стараясь перекричать друга. — Дело так важно…

— К черту! Никаких дел! — не унимался Корней. — Фред, я уже год не занимаюсь никакими делами. Я достаточно состоятелен, чтобы не заниматься уже НИКАКИМИ ДЕЛАМИ НА СВЕТЕ! И я ведь запретил тебе меня разыскивать! Кстати, как ты меня вынюхал, черт побери? Я ведь никому не оставлял своего нового адреса!

Только сейчас Грэм разглядел молодую женщину, сидевшую в шезлонге неподалеку от дома и пристально следившую за ними. Когда он оглядывал берег в бинокль с катера, ее не было видно. Наверное, она до этого скрывалась в доме.

— Не смеши меня. — серьезно сказал Грэм. — Я сожалею, что пришлось сорвать твой медовый месяц… то есть медовый год. Но тебе все же придется меня выслушать.

Корней горестно вздохнул, приблизился к приятелю и примирительно хлопнул его по плечу.

— Дружище Фред, — уже тише сказал он. — Да ты так ничего и не понял. Он пристально поглядел прямо в глаза Грэму. — Это Я сожалею, что тебе совершенно зря пришлось тащиться сюда, на самый край света. Соображаешь?

— Соображаю. — с готовностью подтвердил Грэм. — Но ты ведь не знаешь, кто меня сюда прислал?

Корней по-прежнему не отрывал от Грэма своего странного взгляда. В его глазах отражалось безмятежное синее небо.

— Ну и кто же?

Грэм сделал маленькую паузу, а затем многозначительно ответил.

— Сам президент.

Корней с минуту постоял словно в глубокой задумчивости, затем страдальчески всплеснул руками ми хлопнул себя ладонью по голому колену.

— Ну какого черта! — снова проревел он, задирая искаженное от ярости лицо к небу. — Какого черта вам всем еще от меня надо?! Я устал! Я хочу обо всем забыть, в конце концов! Неужели мне так и суждено всю жизнь и до самой смерти делать эту опостылевшую работу, что-то вычислять и за кем-то гоняться! И стрелять, стрелять, стрелять! Неужели…

— Молчи, Корней! — схватил его за руку Грэм. — Выслушай меня. Ты должен помочь, хочешь ты того, или не хочешь. На карту поставлено слишком много. Не только чьи-то там интересы или даже престиж всей криминальной полиции в мире. Я не пугаю тебя, но хочу, чтоб ты знал — если это преступление не будет раскрыто в ближайшее время, то в мире разразится такая буря, что тебе на этом острове все равно не усидеть. Ты понимаешь, о чем это я? Так что ты просто ОБЯЗАН взяться за это дело, как один из лучших сыщиков мира. И прежде всего ради… — он многозначительно глянул в сторону шезлонга, и с приятным удивлением вдруг обнаружил, что женщина встала и направляется к ним.

Солнце палило вовсю, но дующий с моря бриз позволял не обращать на него особого внимания. Шумела набегавшая на берег волна.

— Это мистер Грэм… мой друг. — неохотно представил Корней сыщика женщине. — Я тебе о нем рассказывал. А это моя жена, миссис Ева.

Грэм осторожно оглядел ее с головы до ног, затем скупо улыбнулся.

— Приятно было познакомиться.

Женщина была не особо привлекательна, главным ее достоинством были только длинные ноги да еще, пожалуй, умение скромно себя держать, чего всегда так не доставало подругам жизни высших полицейских чинов. Грэм мимоходом подумал о том, что же в этой женщине могло удерживать с ней его требовательного в общем-то к женской красоте друга целый год, причем в таких неподходящих для цивилизованного человека условиях, но так ничего и не придумал.

— Пойди и приготовь нам чего-нибудь выпить. — не очень-то любовно приказал Корней жене. — А мы сейчас придем.

Женщина кивнула и отправилась восвояси. Корней подождал, пока она удалится, а затем вскинул ружье на плечо, как палку.

— Давай в двух словах. — потребовал он и сделал несколько шагов к дому.

— В двух словах не выйдет. — возразил Грин. — Ты же не держишь тут ни радио, ни телевизора… — Корней подозрительно покосился на него, но Грэм словно ничего не заметил. — Ты ведь не в курсе всех событий за последние полгода! — продолжал он. — И для начала придется показать тебе некоторые газеты и видеофильмы. Я привез их с собой.

Корней поморщился.

— Начинается… — опять взбунтовался он. — О, Боже… Ну за что мне все это?

— Неужели тебе не надоело в этой дыре? — полюбопытствовал Грэм, ступая вслед за другом. — Неужели тебя не одолевает скука? Неужели за все это время тебе ни разу не захотелось повидать старых друзей, поболтать за кружкой пива?..

— У меня есть пока с кем болтать. — раздраженно буркнул Корней. Друзья — это понятие более растяжимое, чем ты себе можешь представить. Моя жена вполне заменяет мне пока всех моих друзей.

Грэм вздохнул.

— Ты сильно изменился. Я бы на твоем месте тут загнулся.

— Ладно… ЛАДНО! — обернулся Корней и одарил друга уничижительным взглядом. — Давай не заводи свою шарманку!

Оно подошли к дому и поднялись на открытую веранду. Их уже ждали два удобных плетеных кресла и бокалы с питьем. Жена Корнея исчезла. Это было кстати — назло Грэму Корней вполне мог пригласить ее остаться, тогда как разговор не предназначался для ушей женщины, хоть и жены бывшего детектива.

— Итак, Корней, — сказал Грэм, откидываясь в кресле и хватаясь за бокал. — Ты наверное не в курсе того, что произошло месяц назад в Берлине?

— Не в курсе. — опять раздраженно буркнул Корней и отхлебнул из своего бокала довольно большой глоток. — Иначе не ты бы мне сейчас все рассказывал, а я тебе.

Грэм тоже отпил, полагая, что в бокале вино. Однако это был сок из какого-то тропического фрукта.

— Извини, не держу спиртного. — со скрытым злорадством, как показалось, проговорил Корней.

— Ничего… — махнул рукой Грэм. — Я ведь не пить сюда приехал. Я ведь тоже хочу отдыха, Кор, у меня тоже имеются деньги — много, черт побери, денег! — Он прикрыл глаза ладонью. — Я тоже думал, что в этом году достойно уйду в отставку… Но, Корней, понимаешь, наш мудрый БОГ всегда располагает такими козырями, что которых мы, простые смертные, и не подозреваем даже! Боюсь, что это дело утопит меня с головой. Этот вшивый министр стал первым предвестником моего заката…

— Вот это уже ближе к делу. — оживился Корней. — Значит, прихлопнули министра. Так-так, я уже догадываюсь, какого именно болтуна. Несносный старикашка! Ему давно пора исчезнуть с глаз долой, но при чем же тут я, а? С политикой я завязал еще на заре своей карьеры, Фредди!

— Боюсь, что дело тут вовсе не в политике. — вздохнул Грэм. — Тут дело совсем в другом.

— Так в чем же?

Мимо с противным криком, более похожим на визг убиваемой собаки, пронеслась большая белая чайка. Казалось, она хотела о чем-то предупредить. Грэм вздрогнул, и неприязненно поглядев вслед, сказал:

— Вот это и есть самое главное — мы совершенно не можем понять — В ЧЕМ!

— Зацепки? — уже с некоторым интересом спросил Корней.

— Никаких зацепок. — проговорил Грэм, отметив это про себя. — Ни зацепок, ни мотивов. Вообще ничего. Понимаешь — пустота, вакуум! Политикой тут и не пахнет за сто миль. Проверка была тщательная.

— Значит — личное.

— И тут ничего. Абсолютно.

Корнею, казалось, не дает покоя какая-то навязчивая мысль. Он задумчиво поскреб подбородок пальцем и насупился.

— Давай с самого начала. — наконец сказал он.

— А это и есть самое начало. — ответил Грэм, отхлебнув еще сока. — Я сейчас тебе все расскажу. Дело было на международной конференции по политическому урегулированию в заливе Габес, наш президент присутствовал там в качестве главного арбитра. Министр же занимался исключительно подбором приемлемых вариантов. Понимаешь, Корней… — Грэма словно прорвало, — если его и убил человек, то это был совершенно не такой человек, которых мы привыкли видеть вокруг себя. Во-первых, это абсолютнейший сумасшедший. Или Парень Без Нервов. К тому же умеющий работать сногсшибательно быстро и даже более того: он способен растворяться в воздухе.

Он опять помолчал. Корней смотрел на море и жмурился.

— Короче. Его прикокнули в… запертой комнате! — наконец подсказал он.

Грэм кивнул.

— Так. — произнес он. — В некоторой степени это классическая загадка запертой комнаты. Но посложнее. Перед одним из заседаний этот министр в сопровождении своих телохранителей и некоторых чересчур уж навязчивых газетчиков отправился в… туалет. Конечно, в кабинку вместе с ним никто не пролез. Все сопровождающие остались перед дверью. Они ждали министра, ждали, но так и не дождались. Один из телохранителей обратил наконец внимание на то, что министр что-то уж сильно засиделся. Это ему показалось подозрительным. Он позвал, затем постучал, и наконец, не получив ответа, решился выбить дверь. Дверь отворилась, и все увидели…

— Картину в стиле Иеронима Босха. — сказал Корней, иронически поджав губу. — Я правильно угадал?

— Вообще-то правильно, — вздохнул Грэм. — Но лучше всего это описал бы не Босх, а Стивен Кинг. Министра разделали, как говядину в мясной лавке. Такое мог сделать только ненормальный. Парень Без Нервов. Это хуже Джека Потрошителя. Это страшнее. И Джек Потрошитель не мог проникать сквозь стены.

— И конечно выяснилось, что охранники заглянули в кабинку и проверили ее перед тем, как туда вошел министр?

— Естественно! — воскликнул Грэм. — Телохранители — опытные профессионалы, из тех, кому платят не только за сноровку тела, но и за сноровку ума. В кабинке никого не было. Это помещение метр на метр, не выше трех высотой, и в ней было только одно вентиляционное отверстие, забранное стальной сеткой. Но оно настолько узкое, что через него в кабинку мог проникнуть разве что червяк. К тому же сетка была вмурована в стену, и это позволяет думать, что этим ходом убийца не воспользовался.

— Была вмурована в стену?

— Туалет разобрали по кирпичику, искали потайной ход. — пояснил Грэм. — Конечно, такового не оказалось. Убийца не мог быть даже просто невидимкой — он именно РАСТВОРИЛСЯ в воздухе!

Корни сосредоточенно глядел в сторону моря.

— Какие еще необычные детали? — наконец спросил он.

— Вот еще одно… — сказал Грэм. — За то время, пока убивали министра — а это составляло не больше пяти минут — из кабинки не раздалось ни звука.

— Ни звука? — вдруг рассмеялся Корней. — Какого звука?

Грэм не обратил на эту реплику ни малейшего внимания. Корней просто раздражен, потому и столь язвителен.

— Сопровождающие уверяют, — невозмутимо продолжал он, — что после того, как министр закрыл за собою дверь, они больше ничего не слышали. Один из охранников говорит, что ему тогда и в голову не пришло прислушиваться, но он наверняка мог бы что-то услышать, невзирая на царивший в здании шум и гам. Хотя бы звук опускаемого на пол тела или шелест раздираемой одежды. К тому же за пять минут человека на кусочки не разрежешь. Сдается мне, что этого не сделать и за час.

Корней резко повернулся к нему и нервно пристукнул по столу костяшками пальцев.

— При известной сноровке, дорогой мой, — язвительно процедил он, — за пять минут можно сделать очень многое.

Он выжидающе поглядел на Грэма, затем спросил:

— Как вел себя министр до смерти?

— Был в ударе, — быстро ответил Грэм. — В полном смысле слова. На этой конференции он решал важные задачи… из тех, что могли уже решить наконец исход этих переговоров. Все складывалось хорошо, и прекрасно удовлетворяло обе стороны. После очередного заседания министр шутил, много смеялся. Переговоры могли кончиться удачно еще до конца недели… Конечно, вероятность этого была мала, но она все же БЫЛА! По крайней мере было ясно, что вот-вот что-то проклюнется. Президент рассказывал мне, что у министра в тот день был такой вид, словно ему на ум пришла какая-то сногсшибательная идея.

— Пожалуй, сногсшибательные идеи приходят на ум не только министрам. сказал Корней.

— Ладно… — ответил Грэм. — Я расскажу тебе о том, что случилось дальше.

— Наверняка дальше еще интересней. — усмехнулся Корней.

— Суди сам. Мы бились над этой проблемой больше месяца, но подкопаться ни к чему так и не смогли. Все нити, которые мы перебирали со всей тщательностью, на которую только были способны, никуда не вели. Постепенно к этому делу пришлось подключить кучу разных структур и организаций, в частности мы стали сотрудничать и с ЦРУ, и КГБ, и Сикрет Интеллидженс Сервис. Своих специалистов прислали даже из штаба арабских террористов. Вокруг роем кружили УФОлоги и всякие там оккультисты-хиромантики. По этому делу было собрано столько бумаг, сколько за такой короткий срок не было собрано ни по одному убийству в истории человечества. Биография бедного министра, его родственников, друзей, просто знакомых и знакомых знакомых переворотили буквально до последних минут жизни… Короче, за это дело взялись ВСЕРЬЕЗ. Ты понимаешь, о чем я. В раскрытии тайны этого преступления были заинтересованы все стороны без исключения, даже явные недоброжелатели — но загадка так и осталась загадкой, покуда к этому делу не подключили случайно Джонни Миллера.

— А это кто такой? — нахмурился Корней.

— Это полицейский. — ответил Грэм и вынул из кармана фотографию. — И ты его знаешь.

Он протянул фотографию Корнею. Корней поглядел на нее и озабоченно прикусил губу.

— Да. — сказал он наконец. — Помню. Это, кажется, молодой сотрудник из отдела по борьбе с наркоманией?

— Так точно. Джонни Миллер. Он пришел в полицию незадолго до твоего из нее ухода, и даже успел помочь тебе на третьих ролях в нескольких твоих последних операциях. Потом он проработал недолго в отделе по сбору информации. Через месяц его перевели в ЦУР. Простой малый. Звезд с неба не хватал, но усердием отличался. Работу делал аккуратно и в срок, впрочем, ничего особо сложного ему и не поручали.

— Из него вышел бы хороший постовой. — вставил Корней. — Или лавочник.

— Может быть. — кивнул Грэм, задумавшись. — Но не в этом дело. В момент гибели министра он был очень далеко от места трагедии — его послали в командировку в Америку. Вернули его оттуда всего две недели назад, и как-то так получилось, что его тоже подключили к этому делу. Для начала ему поручили сортировать поступающий материал… Работа не бог весть какая, вот он и делал ее в меру своих способностей. Расследование давно зашло в тупик, а обстановка в мире все накалялась. Хотя давно было ясно, что убийство министра не имеет никакой политической окраски, невзирая на сделанное им перед смертью заявление о том, что он нашел выход из политического тупика… но ты же прекрасно знаешь сам — в подобных ситуациях найдется куча разных политиков, которые всегда постараются использовать ситуацию в своих грязных делишках. Короче, они стали портить всем жизнь, притом я имею в виду не только лишь полицию. Правительства многих стран стояли на пороге кризиса, различным международным протестам и санкциям стало несть числа. Зашевелилась мафия, а любители мистики и всякой там чертовщины совсем распоясались. И тут вдруг этот самый тихоня Джонни Миллер заявляет, что разрешил загадку!

— Дата? — буркнул Корней.

— Тринадцатого января. — сказал Грэм. — Полторы недели назад. Понимаешь, он самым бесцеремонным образом врывается в кабинет комиссара и кидает ему на стол рапорт об отставке!

— Рапорт об отставке? — удивленно поднял брови Корней. — Или заявление об увольнении?

— В том-то и дело, что именно рапорт. — продолжал Грэм без тени улыбки. — Но самое главное было не в этом чертовом рапорте, хотя и по сей день никому не ясно, каким путем попала в голову Миллера эта идиотская мысль. В присутствии нескольких полицейских и секретаря он вдруг заявляет, что ему известна тайна убийства министра.

Корней что-то пробормотал себе под нос и пристукнул кулаком по столу. Тонко звякнули бокалы. Грэм замолк и выжидательно поглядел на Корнея в надежде, что тот сейчас что-то скажет, но тот только махнул рукой.

— Ладно… давай дальше.

Грэм не удивился. Он понимал, что в голове его друга уже идет напряженная работа. Точь-в-точь как у Шерлока Холмса, когда тот берется за очередное задание. Корней уже заранее, еще в процессе поступления информации начинал прокручивать в уме различные варианты этого преступления, какими бы невероятными они на первый взгляд не казались.

— На требование комиссара внести ясность в этот вопрос, — продолжал Грэм, — Миллер возразил, что мол, не собирается выкладывать все только лишь полиции. Он сказал, что намерен собрать пресс-конференцию. Большую пресс-конференцию! Шеф сразу же вызвал меня. Понимаешь, Корней, я совершенно не узнавал того парня, этого Джонни Миллера… Всегда такой тихий и покладистый, дисциплинированный до изумления, он вдруг повел себя перед шефом не очень скромно, скажем так. Он рассмеялся ему прямо в лицо, а потом с довольным видом сообщил ему же, что все полицейские — набитые болваны. Вот его последние слова: НЕ СТОИЛО СОБИРАТЬ ТАКУЮ ГРУДУ ВСЯКИХ БУМАГ, ЧТОБЫ ДОГАДАТЬСЯ ОБО ВСЕМ СРАЗУ! Видишь ли, он между делом сообщил, что догадался обо всем буквально за полчаса до этого, вспомнив какую-то смешную сказку…

— Смешную сказку?

— Вот именно. — кивнул Грэм. — Сказку. Смешную.

Корней потянулся к бокалу.

— Что же это за сказка? — спросил он, отхлебывая свой сок.

— Увы! — воскликнул Грэм. — Если бы мы это узнали, то и загадки бы уже не существовало. Но Миллер сказал только, что через час собирает пресс-конференцию, и что обо всем расскажет только в присутствии журналистов.

— И вы его задержали?

— Естественно, это пришлось сделать. Но было поздно. Оказывается, он уже раззвонил о своем предстоящем заявлении куда не надо, и к управлению стали стекаться всякие там газетчики и телевизионщики… в общем, всякая сволочь. Мы приставили к Миллеру двух самых опытных и надежных детективов, мы пытались ему втолковать, что никакой пресс-конференции не будет, по крайней море до тех пор, пока он не выложит все нам, и пока мы сами в этом не разберемся. Но он только хохотал в ответ и кричал, что в этой истории нечего разбирать. СОВЕРШЕННО НЕЧЕГО. Он утверждал, что все НАСТОЛЬКО ПРОСТО, что весь мир ахнет, когда это узнает.

— Весь мир ахнет? — улыбнулся Корней.

— Вот именно. — подтвердил Грэм. — Именно ахнет — весь мир.

Корней помолчал, затем поинтересовался.

— И он не походил на сумасшедшего?

— Нисколько, — решительно сказал Грэм. — Скорее это был человек, весьма довольный своим открытием и предвкушающий, какой взрыв всеобщего изумления вызовет его заявление. Это были восторги недалекого человека, ведь не каждый день таким посредственностям, какой в сущности и являлся Джонни Миллер, доводится разгадывать тайны, над которыми безуспешно бьются лучшие полицейские головы мира…

— Итак!

— Итак… все повторилось. — мрачно сказал Грэм. — Все опять повторилось. Стоило только охране на минуту оставить его в камере без наблюдения, как кто-то тут же порезал его на куски.

— На кусочки… — с неуместной сейчас иронией поправил его Корней и многозначительно подмигнул. — Так?

Грэм пожал плечами.

— Не знаю. — сказал он. — Я не приглядывался Меня там чуть не стошнило.

— Но ты ведь читал отчет полицейского врача?

Грэм насупился. Корней тяжело вздохнул, бездумно поскребывая пальцами ноги по ковру, расстеленному на веранде и вглядываясь в какую-то только ему видимую сейчас точку на далеком горизонте. Ясно, что ответа на свой вопрос он и не ждал.

— Ладно. — вдруг махнул он рукой. — Дело не в отчете, в конце концов, но я думаю так, что настоящего полицейского не должно тошнить по такому смехотворному поводу. Иначе это не полицейский, а черт те что.

Грэм нервно хмыкнул.

— Ты прав. Дело не в отчете, но и не в тошноте тоже. Однако смерть Миллера была таким ударом, от которого кое-кому уже ни за что не оправиться. Представляешь, Корней, в самом сердце полицейского управления, не в захолустье где-нибудь, а в самой столице, за крепкими стальными решетками и надежной сигнализацией, в окружении опытнейших и ко всему готовых полицейских страны произошло то, чего ПРОИЗОЙТИ В ЭТОМ МЕСТЕ НИКАК НЕ МОГЛО! Вот это уже и была самая настоящая мистика. Я понял бы еще, если бы в него стреляли, или отравили, или взорвали бы к чертям собачьим вместе с полицейским управлением в конце концов… Но порвать на куски! Таким тщательнейшим образом! В течение полутора минут и причем по одной и той же методе, что и министра… это ни в какие ворота не лезет. Какой в этом смысл, а, Корней?

Корней повел плечами, словно задул холодный ветер.

— Без смысла не происходит в природе ни одно явление. глубокомысленно изрек он. — Даже если следов этого смысла с первого раза отыскать не удается.

— Вот-вот! — подхватил Грэм. — Никаких следов убийцы! Камера была заперта и никто, понимаешь — НИКТО незамеченным к ней на расстояние даже пушечного выстрела подобраться бы не смог! Не разрезал же он сам себя, в конце концов…

— Да. А ножик проглотил. — усмехнулся Корней. — Нужно иметь в виду и такой вариант.

— Не до шуток, Корней. — вздохнул Грэм.

— А я и не шучу.

Корней разогнулся и положил руку на стол ладонью вверх.

— Ты столкнулся с необъяснимым, Фред, — сказал он. — Но это необъяснимое необъяснимо только до тех пор, пока ты не введешь в бой ВСЕ версии, какие только взбредут тебе в голову. Остальное — дело техники, да еще времени. Скорее времени, чем техники. Ты должен проверить все версии, а затем исключать их по мере проверки. Когда останется одна-единственная версия, которую невозможно проверить — она твоя. И таким образом она уже не версия, а искомое решение.

— Я тоже учился в полицейской академии. — недовольно буркнул Грэм.

— Но почему-то начисто позабыл все полезное, чему там учили. Другое дело, если за долгие годы службы многие положения тебе не пригодились… Но практика практикой, дружище, а теорию забывать все же не следует. Или ты просто обленился, Грэм, я никак не могу понять… Почему бы тебе не принять и такую версию, что он разрезал себя сам? Ну, допустим, в силу каких-то сверхъестественных причин. Понимаешь ли, в криминалистике, как и в юриспруденции, прецедент может возникнуть на абсолютно голом месте!

— У нас нет отдела по борьбе со сверхъестественными явлениями. ответил Грэм.

— Но зато есть бошки на плечах! — заорал вдруг Корней. — Для чего каждому человеку дана башка?! Чтобы говно под микроскопом разглядывать до бесконечности?

Грэм поморщился.

— Ладно… — он недовольно поглядел на друга. — Давай сначала я тебе расскажу до конца. Идет?

Корней примирительно кивнул, хотя видно было, что в голове у него крутится какая-то навязчивая мысль.

— Шеф сразу же вызвал спецподразделение. — продолжал Грэм, — и они сразу же арестовали всех, кто в момент убийства находился или мог находиться вблизи камеры. Здание управления перетрясли буквально сверху до низу, короче, применили все меры, какие только можно было применить. За полторы недели собрали горы материала на Миллера, и на тех, кто был с ним рядом в течение недели до убийства, но опять все впустую. Двести специалистов переворошили все дела, над которыми сидел Миллер или которых касался до своей гибели, но не обнаружили и намека ни на какую сказку, тем более смешную, которую н упоминал перед смертью. Впрочем, полицию почти сразу же отстранили от расследования, дело взял в свои руки лично президент. Ему несладко сейчас, совсем несладко. Ты представляешь уже себе, ЧТО там у нас творится?

Корней молчал, по-прежнему уставившись неясным взором куда-то в сторону горизонта. Грэм повертел в пальцах свой бокал и допил его содержимое до конца. Затем он закурил и откинулся на спинку кресла. Он считал свой рассказ в целом оконченным. А Корней все молчал, и совершенно непонятно было, что у него на уме.

— Так-так… — шевельнулся вдруг Корней и поглядел а Грэма. — Это что, все?

— В принципе — все. — ответил Грэм. — Ну и что ты скажешь?

Корней тоже допил свой сок и с размаху шлепнул свой бокал на столик.

— А что тебе сказать?

— Какие у тебя соображения на этот счет?

Корней вдруг громко икнул.

— Не знаю.

Грэм с удивлением поглядел на него.

— Ты не знаешь, какие у тебя соображения? — спросил он, пытаясь согнать с лица выражение огромного разочарования.

— Не знаю. — повторил Корней. — Но… может быть…

— Значит, ты мог бы взяться за расследование?

Корней вдруг громко рассмеялся.

— Эх, Фред! Если бы ты только знал…

И он покачал головой. Грэм насторожился.

— У тебя есть какая-то догадка? — с надеждой спросил он.

— Догадка! — громко сказал Корней, чему-то очень развеселясь. — Да у меня целая идея!

— Значит ты… — прошептал Грэм — надежда усилилась.

Корней с самодовольной миной глядел на его.

— Знал бы ты, дружище, НАСКОЛЬКО тут и на самом деле все просто, то не тащился бы сюда, за тридевять земель, за тридесять морей, и не мучил бы меня сейчас своими историями!

Грэм оторопел.

— Значит, ты… — повторил он, начиная чересчур волноваться. — Значит ты ДОГАДАЛСЯ!

Корней предостерегающе вскинул руку.

— Стоп! — громко сказал он и поднялся из кресла. — Я пока еще ни о чем не догадался.

И он опять рассмеялся, причем прямо в лицо Грэму, точь-в-точь как это сделал Джонни Миллер перед смертью. Подхватив свое ружье, он снова вскинул его на плечо и быстрым шагом двинулся к морю.

Грэм тоже вскочил.

— Корней! — обескуражено крикнул он и кинулся за другом. — Постой!

Но Корней и не думал останавливаться. Он подошел к лодке, на которой приплыл Грэм, подождал, разглядывая яхту, пока тот приблизится, затем повернулся и направил вдруг на него ствол своего ружья.

— Полезай в лодку, дружище… — с непонятно откуда взявшейся злостью в голосе прошипел он. — И отчаливай.

Грэм остановился как вкопанный. Такого он не ожидал.

— Ты что это, Корней… — испуганно пролепетал он. — Что же это ты делаешь?

— В лодку, Фред!!! — в бешенстве заорал Корней, и Грэму вдруг показалось, что тот сошел с ума. — И без глупостей!

Грэм понял, что спорить сейчас бесполезно. Он влез в лодку и поднял весло, намереваясь оттолкнуться от берега.

— Но, Корней… — с некоторой еще надеждой пролепетал он.

— Молчи. — процедил Корней. — Ты мне друг, Фред, большой друг, и я еще надеюсь, что другом останешься и впредь. Но предупреждаю тоже чисто по-дружески — никогда не вздумай даже пробовать высадиться на моем острове, иначе, клянусь твоей головой, я пристрелю тебя при попытке вторгнуться в частные владения. И меня не осудит даже Господь Бог.

— Но, Корней… — не сдавался Грэм, но друг снова перебил его:

— И Президенту передай, что и его застрелю! Даже Папу Римского застрелю, если меня не оставят в покое!

— Корней! — снова крикнул Грэм, машинально опустив весло в воду и чуть не выронив его. — Тебя уже ни за что не оставят в покое. Ты это понимаешь?

— Чепуха! — орал Корней.

— Но ради Бога, объясни мне, ЧТО случилось?!

— Случилось? Да ничего не случилось, Фред! — Корней, казалось, одержим приступом какого-то буйного веселья. — Еще пока ничего не случилось! Понимаешь, Фред, мне это ни к чему. Я не хочу, чтобы на моем острове ЧТО-ТО случалось! Я всем доволен тут, дружище, у меня есть ВСЁ, и я просто не хочу, чтобы в один прекрасный день все закончилось. Я тоже не хочу быть разрезанным на кусочки, Фред! НА МЕЛКИЕ КУСОЧКИ!!!

Он вдруг вскинул ружье и разрядил его в чистое ясное небо. Сухие щелчки выстрелов походили на треск сучьев в жарком осеннем костре.

— А ты думай, Фред, думай! — продолжал орать Корней, пританцовывая на белом чистом песке под сенью величественных пальм. — Это же твоя работа, черт возьми! Ведь все настолько просто! ВЕСЬ МИР АХНЕТ!

…Грэм яростно греб назад к яхте. Он был зол на весь белый свет. Ему до ужаса не хотелось делать того, что он был сейчас обязан сделать согласно инструкции, составленной лично президентом. Корней его друг, да, но он также один из немногих толковых специалистов во всем мире, способных мыслить неординарно и решить практически любую проблему. И по приказу президента Грэм был обязан любыми средствами вынудить Корнея к сотрудничеству. ЛЮБЫМИ. У него был огромный выбор этих средств. Все необходимое находилось сейчас на яхте. А чего не нашлось бы, то в пятичасовый срок могло быть доставлено с материка на сверхзвуковом самолете.

Солнце неподвижно зависло в зените. Большая белая чайка коснулась в полете своим крылом вершины пологой волны, подняла каскад нестерпимо вспыхнувших в воздухе алмазных брызг. По ушам вдруг ударил истерический вопль перепуганной насмерть женщины.

Грэм стремительно обернулся, и в панике чуть не перевернул лодку. Корни на берегу не было. На том месте, где он только что отплясывал…

Грэм испуганно вгляделся, вздрогнул, и его мозг со всей отчетливостью, на которую был сейчас способен, понял, что ему и на самом деле пора в отставку. Пора немедленно. Невзирая на последствия. Иначе…

Грэм не хотел больше глядеть на берег. Он закрыл лицо руками. Челюсти вдруг свело ужасной судорогой, и его тотчас стошнило в прозрачную воду удивительно живописной лагуны.

Женский визг стих, но зато дико стали орать чайки…

Дерево

У Аркаши появился перочинный ножик. Он нашел его на улице, когда, изнывая от полуденной жары и волоча за собой сумку с учебниками, возвращался из школы домой. «Неплохо», — отметил Аркаша про себя и положил ножик в карман. Это был хороший знак.

…Размеренно текли первые дни нового учебного года, и все никак не верилось, что каникулы закончились. Уроки учить не хотелось, да и не было пока смысла. Аркаша прекрасно знал, что первые две-три недели школьных будней близко к сердцу можно не принимать. Тем более — какая уж тут учеба, когда на дворе еще лето! Хоть и сентябрь, но наступление осени чувствовалось лишь по обилию арбузных корок на мусорке и самым низким за год ценам на виноград.

Аркаша подошел к своему дому и уселся передохнуть на скамейку у ворот. Усталость после длительного перехода из-за жары не проходила, вставать не хотелось, а просто так сидеть было скучно. Аркаша посмотрел вдоль пустынной улицы, затем перевел взгляд под ноги и, не увидев там ничего интересного, посмотрел на доску скамейки, на которой сидел.

…Скамейка была уже изрезана надписями и рисунками вдоль и поперек, но Аркаша уже нащупывал в кармане найденный ножик. Немного поковыряв скамейку, он понял, что тут на результаты рассчитывать нечего. На скамейке и без того не было живого места. Забор же портить он поостерегся. Забор это не скамейка, за изрезанный забор будут крупные неприятности. Тогда он встал и зашагал назад по улице к пустырю.

На пустыре возвышались развалины старого дома, а возле развалин росло большое дерево, нижняя часть которого была надежно скрыта от посторонних глаз полуразрушенной каменной стеной. Что это было за дерево, какой именно породы, Аркашу не интересовало. Он никогда не стремился знать деревья по названиям, ему это, как, впрочем, и большей части человечества, просто было ни к чему. У дерева, которое Аркаша выбрал себе в жертву, были длинные узкие листья с разрезами по краям, толстые гладкие ветви и широкий ствол. Корни его в нескольких местах выглядывали из-под земли, как это обычно бывает у могучих деревьев. Аркаша провел ладонью по ровной шершавой коре, затем воткнул в нее лезвие ножа и провел длинную полосу.

Мысли Аркаши в этот момент были заняты только одним: что бы такое простое и монументальное изобразить. Он не думал о том, что своими действиями причиняет дереву какую-то боль. Перед ним было НЕЧТО, на чем он мог упражняться в своем искусстве сколько влезет, к тому же он наверняка знал, что деревьям больно не бывает. Как-то раз он уже думал над этим, и пришел к выводу, что если бы деревья чувствовали боль, они бы сопротивлялись, как кошки, например, когда их дергаешь за хвост.

…Аркаша несколько раз с силой надавил на лезвие ножа и отодрал ровную полоску коры шириной в два пальца. Затем он сделал поперек еще два надреза, и получился большой крест. Аркаша отступил на несколько шагов и полюбовался своей работой. Белый крест на темной коре выглядел очень сильно. Аркаша мысленно похвалил себя за такую красоту и решил на достигнутом не останавливаться. Он почувствовал в себе художника, способного не менее чем на шедевр.

Через полчаса крест было не узнать. Его окружили нити грубого, но рационального орнамента. Аркаша упивался, открывая в себе заложенные природой способности. С дерева сползали лоскуты коры и кольцами вились у его ног. На землю летели щепки, труха, и наконец Аркаша решил остановиться, чтобы передохнуть. А затем он почувствовал, что ему хочется есть. После недолгих раздумий он окинул взглядом свой шедевр и поплелся домой с намерением возвратиться к прерванному занятию.

Но, как это обычно бывает по приходу из школы, дома тут же обнаружилась куча неотложных дел, а когда Аркаша справился с ними, то чувство наслаждения, которое он испытал, кромсая дерево, несколько притупилось. К дереву в этот день он больше не пошел.

Весь следующий день он тоже к дереву не ходил, потому что попросту позабыл о нем. Но еще через день в нем все-таки возобладала жажда искусства.

…Узоры, так свежо выглядевшие два дня назад, теперь потемнели и потеряли былую привлекательность. «Непорядок…» — подумал Аркаша и принялся за работу. Он освежил линии, сделав их глубже, и принялся за более обширный орнамент.

Теперь у Аркаши была цель. Эта цель окрыляла и заставляла с удвоенной силой работать воображение. Теперь Аркаша решил разделать дерево под орех так, чтобы другие ахнули, глянув на его работу. На него напало такое вдохновение, что, увлекшись, он не заметил, как стемнело.

Дерево теперь было и на самом деле не узнать. Ствол его напоминал самое настоящее произведение искусства. Американские индейцы или африканские негры не смогли бы расписать деревянный чурбак лучше, чем Аркаша — живое дерево. Он сложил ножик и еще раз с восхищением оглядел свою работу.

…Когда на следующий день он появился возле дерева, то обнаружил, что к сотворенному вчера добавить больше нечего. Оставалось только приниматься за верхнюю часть ствола. Но для того, чтобы до нее дотянуться, требовалась какая-нибудь подставка. Аркаша облазил все развалины, но ничего подходящего не нашел. Возвращаться за ящиком по жаре ему не хотелось, и тогда он решил сделать свое произведение более рельефным.

Это была гигантская работа. Аркаша взялся за нее с размахом. Он кромсал дерево, упорно вгрызаясь в его плоть, и к концу дня ствол стал похож на обезображенное траншеями поле. Аркаша ощупал на прощание влажную борозду, над которой поработал его ножичек, и его вдруг охватило странное гнетущее чувство. Он словно опустил руку в сосуд с токопроводящей жидкостью, только вместо электричества в него влилась слабая порция боли и ненависти, которая тотчас расползлась по всему телу. Он почувствовал огромную неуверенность, перерастающую в беспричинный страх.

— Тьфу ты! — вырвалось у Аркаши, и он, зябко передернув плечами, огляделся.

Все вокруг было так обыденно, что он искренне удивился тому, откуда взялось это чувство. Он хотел еще раз прикоснуться к стволу, чтобы удостовериться, что ему это не почудилось, но, испугавшись, передумал и, не оборачиваясь, быстро зашагал домой.

…Не успел Аркаша отойти и трех шагов, как его нога его вдруг наткнулась на что-то неприятно твердое и острое, и, вскрикнув от боли, он растянулся на земле. Превозмогая боль, он поднялся на корточки и нащупал позади себя корень, выступавший из земли. Проклятая коряга! Аркаша кое-как доковылял домой, с твердым намерением вернуться завтра и спилить эту деревяшку прочь долой, хотя задним умом прекрасно понимал, что вряд ли до этого дойдет.

Однако ушибленный палец продолжал болеть и утром, и Аркаша вдруг обнаружил, что и на самом деле склонен к злопамятству. Поэтому, перед тем как уйти в школу, он взял пилу и отправился к дереву, чтобы спилить злополучный корень и сжечь его в костре.

Увидав корень при свете солнца, Аркаша слегка удивился. Потому что ему казалось, что вчера тот был гораздо больше. Но удивление быстро прошло, уступив место чувству удовлетворения, когда он схватил отпиленный кусок дерева и зашвырнул его подальше.

…После школы работа продолжалась. Только теперь Аркаша решил на время бросить углубление орнамента и разрисовать верхнюю часть ствола. Для этого он приволок тайком унесенный из гастронома деревянный ящик из-под бутылок. Стоять на ящике было неудобно — ствол дерева уходил в землю не отвесно, а под наклоном, и поэтому близко к стволу ящик поставить никак не удавалось. Промучившись битый час, Аркаша решил возвратиться домой за пилой и исправить этот недостаток, выровняв ствол у основания. Он соскочил с ящика, и тут же с ним приключилась новая неприятность — в спешке он не рассчитал, и одна из усохших веточек внезапно выросла у него перед лицом и острым концом воткнулась прямо в глаз…

Боль была ужасной. Аркаша взвыл так, что наверняка было слышно на ближайшей трамвайной остановке. К счастью, он инстинктивно успел моргнуть, и потому веко спасительно прикрыло сам глаз. Приковыляв домой, Аркаша осмотрел себя в зеркало и содрогнулся при мысли о том, ЧТО могло бы быть, не успей он моргнуть в тот трагический момент. Промыв глаз холодной водой, он повалился на диван, страдая от боли, и в его голове стали возникать планы отмщения один страшнее другого.

В другой момент Аркаше стало бы смешно при мысли о том, что он собирается мстить какому-то дереву, которое даже и пошевелиться самостоятельно не может. Другое дело — кошка или собака. Если бы его укусила собака, Аркаша моментально нашел бы тысячу способов, как ей отомстить. Он заставил бы несчастное животное каяться в своем поступке до тех пор, пока дышит. Оно просто обязано было бы выстрадать всю ту боль, которую причинило Аркаше.

Но дерево!

Вроде бы и живое, но ведь не существо, а черт знает что такое! Не визжит, не брыкается… Что внутри него делается — можно только догадываться. От чего оно испытывает удовольствие, а от чего ужас и боль непонятно. Человек подходит к дереву со своими человеческими мерками, а о мерках дерева и не помышляет, потому что дерево не делится с ним своими впечатлениями и переживаниями. Если человека перерубить пополам, то он не будет жить ни минуты. Если же такое проделать с деревом — оно после этого будет цвести еще сто лет. Так какую же месть применить к дереву, чтобы было видно или слышно, как оно страдает?

Аркаша долго раздумывать не стал. Степень страдания дерева он решил соразмерить со степенью своего удовольствия при применении к нему своих приемов экзекуции. Аркаша, например, не имел представления о том, какое «блаженство» будет испытывать дерево без коры, однако он прекрасно знал, что сам лично при виде того, что сделает, будет пребывать в таком блаженстве, которое надолго удовлетворит его жажду мести.

Ради этого дела Аркаша даже не пошел в школу. Он взял топор, пилу и самый большой садовый нож, какой ему только удалось отыскать в богатом дедовском арсенале в сарае.

…Тяга к искусству в Аркаше больше не шевелилась. Он решил отпилить все ветви, до которых мог дотянуться, а потом содрать с обрубков кору. Но через некоторое время он передумал и решил сперва заняться стволом. Он захотел проделать в нем сквозную дыру и добраться таким образом до самого сердца дерева. Он смутно понимал, что сердце дерева находится вовсе не в его стволе, ног Аркаше важно было не убить дерево, а заставить его мучиться и влачить жалкое существование до конца дней своих.

Аркаша взялся за работу весьма рано, и через некоторое время к вящему удовольствию добился кое-каких результатов. Дерево поддавалось неохотно, но жажда испытать истинное чувство удовлетворения удесятеряла его силы. Скоро вся кора, которая до этого еще держалась на стволе, была с него сорвана и мокрыми клочьями валялась вокруг вперемешку с раскромсанными кусками древесины. В голову Аркаши залетела шальная мысль о том, чтобы вообще срубить дерево и тем самым завершить акт возмездия, но трезвый расчет тут же отогнал ее прочь. Дерево должно умереть САМО, лишь пройдя через тяжкие муки и до конца осознав всю тяжесть совершенного по отношению к Аркаше преступления. Убить его сейчас — значит совершить акт милосердия, против которого восставала вся Аркашина душа. Аркаша знал, что достигнуть цели своей он сможет лишь в том случае, когда по капле выпустит из живого дерева все соки, заменявшие ему кровь, и своими глазами убедится в том, что выполнил это в совершенстве.

К обеду Аркаша отделал бедное дерево так, что ему самому стало жутко при виде своей работы. Решив, что на сегодня хватит, он отправился домой, оставив дерево наедине со своими горестями и страданиями.

…В эту ночь Аркаше приснился страшный, но вместе с тем, очень приятный сон. Он увидел извивающееся в судорогах дерево. Оно протягивало свои искалеченные ветви к Аркаше, пытаясь его схватить и сделать с ним что-то ужасное. Но Аркаша ловко увертывался, отсекая ветви своим острым, как лезвие, топором. Дереву ничего не оставалось, как осыпать своего мучителя листьями в надежде сбить его с ног. Но Аркаша обладал удивительной способностью уничтожать листья на расстоянии, и потому, сколько дерево ни старалось, поделать с ним ничего не могло.

На следующий день в школу идти все же пришлось. Глаз уже почти не беспокоил, и жажда мести стала понемногу проходить. Возвращался он из школы опять через пустырь. Дерево встретило его угрожающим шелестом листьев. Сейчас оно внушало Аркаше некоторый страх, к которому примешивалась какая-то доля жалости. Но жалость показалась вдруг Аркаше делом последним, и, чтобы подавить в себе эту неуместную сейчас слабость, он решил поскорее продолжить свое сугубо принципиальное дело.

Когда через десять минут он возвращался к дереву с полным набором столярно-пыточных инструментов, то заметил в его ветвях что-то не совсем обычное. Что именно это было, разглядеть снизу не удалось. Несколько веточек на высоте третьего этажа неестественно подергивались, и создавалось впечатление, что там затеяла возню какая-то птица или кошка. Взобраться по стволу на крону было минутным делом, немного сложнее было пробиться в густом переплетении ветвей, веток и веточек, но Аркаша в конце концов преодолел и это препятствие. Листья шелестели уже совсем рядом, нужно было лишь немного пройти по ровной толстой ветке. Ветка была упругой и заметно прогибалась под тяжестью человеческого тела, но Аркаша знал, что такие ветви никогда не ломаются. Он быстро и спокойно ступил на нее и, сделав несколько шагов, увидел необычную картину.

В том месте, где, по расчетам, сидело какое-то беспокойное существо, НИКОГО НЕ БЫЛО. А были там две самые обыкновенные веточки, обсыпанные самыми обыкновенными листьями, и эти веточки необыкновенно резво колотили друг по другу, словно две руки… хлопали в ладоши!

Аркаша аж раскрыл рот от изумления, и это было последнее, что он успел сделать.

Ветка, на которой он стоял, вдруг со страшным треском обломилась, и Аркаша стремительно ухнул вниз. Голова его дернулась от удара о сук, на пути его поддела еще дна ветка, которая больно хлестнула по животу и перевернула на спину. Аркаша ничего так и не успел сообразить, как шлепнулся на землю, врезавшись спиной во что-то твердое и острое…

…Очнулся Аркаша больнице. Он не знал, что с ним стряслось, ему было очень плохо. Врачи запретили ему говорить и сами ничего не говорили. Потом он увидел заплаканное лицо матери, немного позже появился отец, и вид у него был пришибленный.

А когда (много позже) Аркаше стало лучше, он узнал, что это лучше намного хуже того, что можно было бы себе представить: он стал инвалидом на всю жизнь, так как у его был серьезно поврежден позвоночник. Как потом выяснилось, он упал на острый выступ корня дерева. А самое лучшее, на что он мог теперь рассчитывать, — это всю жизнь гулять в обнимку с костылями, да и то при условии, что у него найдутся на это силы.

Весь день после этого открытия Аркаша пролежал полумертвый от ужаса. Временами на него накатывали волны смертельной тоски, и тогда ему казалось, что это просто кошмарный сон. Но этот сон так и не проходил, и, очнувшись в очередной раз от еще более кошмарного сна, в котором он был цел и невредим, Аркаша горько заплакал.

…Долгих восемь месяцев пролежал Аркаша, прикованный к постели, и все эти месяцы он проклинал ненавистное дерево, ибо он был уверен в том, что дерево просто отомстило ему за свои страдания. Но были моменты, когда Аркаше становилось просто смешно. Чтобы дерево?.. РАСТЕНИЕ?!

Дерево теперь вселяло в Аркашу самый настоящий ужас, и, чтобы как-то отделаться от этого ужаса, Аркаша старался меньше думать о нем.

С горем пополам Аркаша выучился передвигаться на костылях. И первым его самостоятельным путешествием стала именно прогулка к треклятому дереву.

Стоял солнечный май. Аркаша не знал, каким он найдет свое изувеченное дерево в эту пору всеобщего расцвета, однако он никак не ожидал увидеть того, что увидел. Все траншеи на стволе заросли и покрылись красивой молодой корой. Даже сквозная дыра, в которую Аркаша вложил так много сил, теперь напоминала о себе лишь незначительным углублением. Аркаша надеялся увидеть такого же жалкого калеку, как и он сам, и будь так, он в душе простил бы дерево, сделавшее ему такую неприятность. Но от оскорбительного торжества жизни, на которое его организм уже не вправе был рассчитывать, у Аркаши захватило дух. Такого издевательства он стерпеть был не в силах.

И он решил уничтожить дерево немедля.

Сперва Аркаша измазал масляной краской ствол на такую высоту, на какую только смог достать. Он залил горючей масляной краской все подножие дерева, натаскал и сложил там же досок, веток, различного горючего мусора, а затем приволок канистру с бензином и вылил ее на всё это. Тут на ум ему пришла сцена из истории инквизиции. Точно также когда-то за что-то сжигали людей. При этой мысли Аркаша усмехнулся и в упор глянул на дерево, которое, казалось, притаилось, почуяв недоброе.

На Аркашу снова нахлынуло чувство гнетущего страха, которое он испытал когда-то, прикоснувшись к свежей ране на стволе. Он испуганно попятился, пораженный этим чувством. Дерево гнало его от себя, выпуливая в него всё новые и новые заряды энергии. Но слабые руки Аркаши уже раздирали спичечный коробок и чиркали спичкой.

Через минуту перед Аркашей полыхал огромный жаркий костер. Языки пламени беспощадно уничтожали всё живое, что попадалось им на пути. Аркаша упивался жаждой мести, но душа его не ликовала. На душе было пасмурно. Ему не давала покоя мысль, что он не довел дело до конца так, как хотел, что дерево погибнет, умрет, и тем самым так легко избавится от него, Аркаши. Тогда как сам Аркаша никогда не избавится от того, что получил от дерева. Он с ненавистью смотрел на погибающее дерево и молил бога о том, чтобы но помучилось должным образом.

…Лицу было жарко, от ярких языков пламени рябило и сверкало в глазах, в ушах шумело. Аркаша целиком ушел в себя, и он не заметил, как дерево вдруг мелко затряслось, дернулось раз, другой, а затем стало стремительно клониться в его сторону. Сквозь треск живых корчащихся ветвей Аркаша все-таки услышал посторонний звук, похожий на вой, но не смог быстро сообразить, что именно его издает. А когда сообразил, то было уже поздно. Живой костер рухнул на Аркашу, всей своей массой прижав его к земле.

…Через некоторое время развалины старого дома были снесены бульдозером, местность была расчищена, выровнена, и ее стали застраивать новыми высотными домами. А на месте, где когда-то стояло сожженное дерево, сквозь асфальт проросло небольшое деревце той же породы. Место это находилось в укромном уголке, молодое дерево никому не мешало, заботливые жильцы ухаживали за ним. И всем было невдомек, что это новое дерево появилось из старого, стало продолжением его жизни. Не появился только новый Аркаша взамен ушедшего. А если и появился, то мы об этом ничего не знаем.

Дождь

…Дорога была скверной и до изнеможения нудной. Лил противный мелкий дождь, а откуда он взялся — этого Присядкин представить себе не мог. По метеосводке никакого дождя сегодня вообще не должно было быть. Присядкин угрюмо сжимал в руках руль своего «москвича» и в пол-уха слушал заунывную музыку, продиравшуюся из радиоприемника сквозь помехи. Одновременно он с опаской поглядывал на левый дворник, и в последнюю минуту — все чаще. Вода заливала ветровое стекло, и механизм не справлялся со своими обязанностями. Если дворник сдохнет, подумал Присядкин, то придется останавливаться на трассе. Вероятность этой неприятной возможности выводила его из себя. Она его пугала.

Занятый своими мыслями, он не сразу заметил, что приемник замолчал. Присядкин нервно покрутил ручку настройки, но из динамика, кроме шороха разрядов, не доносилось ни звука. ТЬФУ ТЫ! — выругался он и переключил на другой диапазон. То же самое. Тогда он раздраженно пристукнул по приемнику ладонью и выключил его.

Настроение портилось на глазах. Присядкин ехал в деревню к теще за своей женой, и потому настроение и до того было не совсем праздничным. К тому же он истратил все свои наличные деньги на тещины лекарства, так что его душевное состояние мало чем отличалось от состояния окружающей его сейчас среды. Дождь все усиливался. Видимость ухудшалась, и линия горизонта давно исчезла из виду. Убранные поля, раскинувшиеся вокруг, походили на маленькие грязные лужайки. Присядкину было так неуютно в своей машине, что он поневоле начал ежиться. НЕ ДАЙ БОГ СЛОМАТЬСЯ ЕЩЕ И ДВОРНИКУ! — закатил он глаза к непроницаемому небу.

Внезапно откуда-то сбоку до Присядкина донесся посторонний звук. Не поворачивая головы, он прислушался, и скоро определил, что это треск мотора низколетящего самолета. Звук нарастал, потом превратился в рев, и вдруг Присядкин увидел промелькнувшее прямо перед стеклом колесо шасси огромного «кукурузника».

— Ну и ну! — замер он за рулем, оглушенный громовыми раскатами авиационного двигателя. — Да они там с ума посходили!!!

Самолет, чуть не скинувший машину в кювет, исчез в дождливом мареве, совершив перед этим какой-то немыслимый пируэт. Присядкин притормозил, следя взглядом за удаляющейся тенью, и услыхал наконец отрывистый скрежет и приглушенное эхо взрыва. Сомнений не могло быть никаких — «кукурузник» врезался в землю… или в дом, каких немало было раскидано среди полей — за дождем ничего не было видно.

И пока Присядкин решал, останавливаться ему, чтобы поглазеть на зрелище катастрофы, или ехать дальше, с ним чуть не приключилась новая неприятность.

Он вдруг увидел, что прямо перед ним на дороге появился автомобиль. Времени на раздумья не осталось ни секунды, и Присядкин в панике дернул руль вправо. Колеса с визгом заскользили по мокрому асфальту, машину резко занесло, и очутился бы он на этот раз в кювете уже наверняка, но ему неожиданно повезло.

…Теряя скорость и разворачиваясь вокруг своей оси, «москвич» Присядкина пересек дорогу, и еле-еле разминувшись с накренившейся набок «волгой», выкатился на залитую водой широкую площадку, к краю которой притулилась коробка придорожного кафе-забегаловки. Двигатель заглох, и машина, поднял каскады воды, нехотя остановилась. Еще не веря тому, что он жив и даже невредим, Присядкин стер рукавом обильно выступивший на лбу пот. Его трясло, в коленках застряла противная слабость. Однако он все же нашел силы для того, чтобы обернуться.

На фоне унылой пелены дождя треклятая «волга» выделялась темным пятном, контуры которого были сильно размыты. Но Присядкин ясно видел, что внутри нее никого нет, а дверца со стороны водителя распахнута настежь. Это было несколько странно.

«Ч-черт!» — подумал Присядкин. Он вдруг вспомнил упавший самолет. В груди похолодело еще больше, страх усилился. Только сейчас до него дошло, что там, в поле, произошла не просто катастрофа, а самая настоящая ТРАГЕДИЯ.

— Эй! — донесся сквозь шум дождя чей-то окрик.

Присядкин быстро развернулся в другую сторону и увидел, что в полураскрытой двери кафе появился человек и призывно машет ему рукой. Кафе это было обычным придорожным пунктом общепита, массу которых государство в свое время передало частникам. Сооружение представляло собой прямоугольный куб из стекла и металла, к которому сзади было пристроено нечто вроде бетонного жилого блока. Ярко разрисованная вывеска призывала усталого путника на колесах не проезжать мимо, а остановиться на отдых и основательно подкрепиться.

…Присядкин пригляделся к фигуре и через завесу дождя увидел, что это старый мужчина с пышными усами, одетый в ярко-красную майку с накинутой поверх не застегнутой белой поварской курткой. Из-за его спины выглядывало еще чье-то лицо, больше ничего разглядеть не удавалось.

Присядкин еще раз взглянул на застывшую посреди дороги «волгу», включил мотор и подрулил к двери. В руках у старика появился пестрый зонтик.

— Скорее! — взволнованно проговорил он. — Скорее, и осторожней — не замочитесь…

Удивленный такой странной заботой, Присядкин выскочил из машины и быстро прошмыгнул в кафе. Дверь за ним мгновенно захлопнулась. Внутри кафе было сумрачно и пусто, и Присядкин подумал о том, что не мешало бы зажечь в зале кое-какой свет. Он повернулся на каблуках и увидел парня, застывшего у окна-витрины с очень испуганным выражением на лице.

— Здравствуйте. — сказал Присядкин, пытаясь показаться непринужденным.

Парень неуверенно кивнул.

— Здравствуйте. — ответил за него старик.

Присядкин повернулся к нему, так как разговаривать в этом помещении больше было не с кем.

— Какой-то придурок бросил на дороге свою машину. — с легким возмущением в голосе сказал он.

— Видим. — буркнул старик, осторожно прислоняя зонтик к стене. — Этот придурок — у нас. И вот, поглядите, что сталось с его одеждой!

Он указал на лужу буро-зеленого цвета, расплывшуюся посреди зала.

— Что это с ней? — удивленно спросил Присядкин, глянув.

— Она растаяла на ней прямо у нас на глазах.

Парень шевельнулся, словно хотел что-то добавить, но так и не произнес ни слова. Присядкин пригляделся к нему и отчетливо увидел, что тот напуган чем-то гораздо сильнее, чем могло показаться с первого взгляда.

— Это женщина? — предположил Присядкин.

Старик с некоторой опаской покосился на вход в подсобное помещение, темневший в конце зала.

— Так точно. — быстро ответил он, принизив голос до шепота. — ЖЕНЩИНА. Расфуфыренная старая дура. Я подкинул ей кое-какую одежду, и она сейчас там переодевается. — он кивнул в сторону подсобки. — Но слыхали бы вы, как она раскричалась, когда с нее ЭТО потекло!.. — и он снова показал на лужу.

— Но почему потекло? — не понял Присядкин. — Растворилась, что ли?

— Вот именно! — выкрикнул старик зловеще. Именно РАСТВОРИЛАСЬ!

— А поглядите на ее машину! — наконец подал голос парень.

Присядкин вздрогнул и повернулся к окну.

— Она стоит на дороге уже десять минут… — продолжал парень без перехода, — и с ней что-то неладно.

И на самом деле, несмотря на скверную видимость, даже отсюда было хорошо видно, что машина завалилась на бок так круто, словно колес с одной стороны у нее вообще не было. Когда Присядкин ее в первый раз увидел прямо перед собой на дороге, она стояла, пожалуй, как-то ровнее.

— Что… отвалились колеса? — невпопад спросил Присядкин.

— Если бы! — покачал головой буфетчик. — Если бы только колеса! Сначала мы и сами так подумали. Но они не… Они расплавились!

Присядкин испытующе поглядел на старика.

— Откуда вы знаете?

Старик нахмурился.

— Есть откуда. — неопределенно сказал он, затем объяснил. — Эта дура, что на ней приехала, сама так сказала.

Присядкин вдруг припомнил недавнюю катастрофу.

— Вы знаете, что рядом в поле упал самолет? Слышали взрыв?

Старик и парень подозрительно живо переглянулись. Присядкин заметил, как побелело и без того бледное лицо парня. Ему вдруг стало не по себе.

— ЧТО СЛУЧИЛОСЬ? — спросил он, незаметно сжимая кулаки и отступая на шаг к двери. — А ну-ка, выкладывайте! Да поживее!

Старик поднес руку к лицу и смахнул с него невидимую слезу.

— Мы и сами не знаем. — угрюмо проговорил он, и Присядкину показалось, что старик этого его вопроса только и ждал. — Мы думали, что это вы нам про все это и расскажете.

Присядкин снова огляделся. Ему тут не нравилось. Несмотря на стеклянные стены, сумрак, заполнявший помещение, сгустился, казалось, еще больше. И по-прежнему — ни малейших признаков хоть какого-нибудь электричества. Это было подозрительно. Присядкин чувствовал себя так, словно попал в какую-то западню.

— Почему же это, интересно, вы так думали? — по возможности ехиднее спросил он.

— А потому! — старик неопределенно мотнул головой. — Потому что все началось именно там… откуда вы приехали.

— Откуда — оттуда?! — заорал вдруг взбешенный Присядкин. — Откуда это я приехал? Нечего воду мутить, выкладывайте, что тут у вас происходит, да побыстрее!

Буфетчик и парень снова переглянулись.

— Я имел в виду, — проговорил старик, — что началось это все где-то далеко отсюда. Пропало электричество. Не работает телефон. Молчит радио… Даже радиоприемник на батарейках. — старик заглянул Присядкину в глаза, словно пытаясь определить по ним степень его доверия, затем поднял палец вверх и многозначительно повторил:

— НА БАТАРЕЙКАХ!

Присядкин растерянно мигнул.

— И после всего вы можете утверждать, что произошло что-то именно тут? Не-е-ет! — старик помотал пальцем перед самым носом Присядкина. — Это ВЫ уж все выкладывайте!

— Я ничего не знаю. — признался Присядкин. — Пока я ехал, начался этот мерзкий дождь… вот и всё.

— А у нас нет связи с внешним миром. — сказал старик обреченно. — И поэтому мы полагали, что вы знаете о том, что вокруг сейчас происходит что-то странное…

— Продолжайте. — потребовал Присядкин, стараясь взбодриться. — Я ничего еще об этом не знаю.

Старик огляделся и вздохнул.

— Это началось совсем недавно, не больше двадцати минут назад. сказал он. — Сначала мы с Федькой, — он кивнул на трясущегося парня, обратили внимание на то, что куда-то подевались все машины с дороги. Они вдруг перестали ездить, а такого, чтоб они не ездили, тут не бывает никогда, даже ночью. Понимаете? За двадцать минут — всего лишь две машины. Ваша, и этой… женщины. Но конечно, сначала не это показалось нам особенно странным. Куда-то исчез брезентовый щит при входе. Наша реклама. Я его сам нарисовал неделю назад и растянул на перекладинах. Никто его украсть не мог — он словно испарился, а с ним испарились и перекладины! Вот после этого открытия и подъехала эта… — старик снова оглянулся на темный провал в подсобку. — Это было даже смешно, знаете ли… Но когда вдруг погас свет… И замолчало радио… Я неплохо разбираюсь в радиоприемниках, сам радиолюбитель, почти что спец, но, — он повернулся к стойке бара и бережно взял в руки безмолвную «Спидолу» с длинной телескопической антенной. — Сам транзистор работает, спору нет, но в эфире — ни звука…

Наступила гнетущая тишина, только по огромным стеклам кафе били струи дождя, почти что ливня. Присядкин явно почуял недоброе. Он вдруг припомнил свой, так странно замолчавший приемник в машине.

— А посмотрите на свой автомобиль! — вдруг завопил парень.

Присядкин снова выглянул в окно и оторопел. Пока они разговаривали, колеса его «москвича» вросли в асфальт почти до осей, и от них в разные стороны расползались смоляные потеки.

Присядкин потерял дар речи. Ему стало так страшно, словно он попал в дом, населенный привидениями. Отпрянув от окна, он случайно увидел зонтик, стоявший у стены для просушки. И что-то вдруг привлекло в нем его внимание. С зонтика стекали капли дождевой воды и образовывали на полу мокрое пятно. Узор на зонтике был странной конфигурации, и невольно приглядевшись, Присядкин понял, что это и не узор вовсе, а то, что от него осталось. Краска стекала с зонта вместе с водой и окрашивала лужицу в розовый цвет. Лужа подобралась уже к самым ногам Присядкина, и он испуганно отступил.

— Что это? — резко спросил он, чувствуя, как у него начинают трястись руки.

Старик быстро, двумя пальцами, схватил зонт за костяную ручку, отворил дверь и вышвырнул его на улицу.

— Кажется, все дело в этом дожде. — сказал он, брезгливо отирая руки своей курткой. — ЭТА ВОДА С НЕБА РАСТВОРЯЕТ ВСЕ ВЕЩИ!

Он помолчал, а потом многозначительно добавил:

— Вот так.

— Вы слыхали про кислотные дожди? — неуверенно спросил парень.

Присядкин стал лихорадочно вспоминать. Да, он слыхал про кислотные дожди, появляющиеся вследствие загрязнения атмосферы промышленной деятельностью человека, и представлял себе их как нечто грязное и дурно пахнущее.

— Вы хотите сказать, что это… кислота? — ужаснулся он, оглядывая свои руки.

— А что же по-вашему? — обреченно ответил старик. — Эта вода с неба и на самом деле растворяет. Посмотрите-ка на зонт!

И он снова показал за окно.

Зонтик, вышвырнутый на улицу всего минуту назад, перестал уже быть зонтиком. Вместо него на странно взрыхленном асфальте лежала кучка разбиваемого дождем хлама с выпирающими из нее металлическими прутьями.

— Вот так. — повторил старик. — Это не простой дождь. Это опасный дождь.

Присядкин отвернулся, пытаясь собраться с мыслями. Очень уж это все было необычно, в такие неприятности он еще не попадал. В это не хотелось верить, но глазам верить все же приходилось: на улице на самом деле творилось нечто кошмарное. Настолько кошмарное, что становилось уж не в меру правдоподобным.

— А где же эта… ваша… — наконец сказал он.

Старик вдруг нахмурился.

— Да-да… — с подозрением в охрипшем внезапно голосе пробормотал он, поворачиваясь к подсобке. — Я тоже об этом подумал. Что-то долго она там возится. Уж не случилось ли с ней чего?

И он зашаркал по проходу между столиками. Присядкин последовал за ним, а парень, походивший сейчас на испуганного призрака, затаился подле окна.

…Они вошли в темный коридорчик и остановились перед узкой зашарпанной дверью. Старик бесцеремонно двинул по ней кулаком.

— Эй! — позвал он. — Дамочка!..

— Что надо?! — истерично взвизгнула женщина, и за дверью зашуршало.

— Живая… слава те Господи, — пробормотал буфетчик, многозначительно поглядывая на Присядкина. — А я-то думал, что и она тоже…

Присядкин стоял перед дверью, как истукан, силясь сообразить, что имел в виду старик.

— Что — ТОЖЕ? — промямлил он.

Старик неопределенно хмыкнул.

— Да она ведь с головы до ног МОКРАЯ была. Как кур-риц-ца! А вода-то ведь — РАСТВОРЯЕТ!

И он снова стукнул в дверь:

— Эй, дамочка! С вами там все в порядке? Помощь не требуется?

— ДА ПОЙДИТЕ ВСЕ К ЧЕРТУ! — снова раздалось из-за двери. И вслед за тем — звуки, похожие на бабские рыдания.

Старик ухмыльнулся.

— Я знаю, чего это она так. Это она из-за шмуток своих убивается. пояснил он. — Хар-рош-шие шмутки на ней были…

И он принялся было перечислять все эти шмутки, но Присядкин его не слышал. Он снова вспомнил падающий «кукурузник», и внутренности его тронулись противным холодком от предчувствия надвигающейся смерти.

ЧТО ПРОИСХОДИТ?

ЧЕГО ОЖИДАТЬ ДАЛЬШЕ?

С улицы донесся приглушенный дождем звук работающего мотора. Старик мгновенно замолк и вытянул шею, прислушиваясь, а затем выглянул в зал. Сквозь непрозрачную завесу дождя в окне угадывались смутные очертания длинного, как барак, автофургона. Послышался грохот захлопывающейся дверцы, громкие ругательства, и через несколько секунд в кафе, брызгая дождевой водой, ворвался водитель. Одежды на нем почти не было, и выглядел он так страшно, что парень, стоявший до того у самой двери, бросился прочь, и, чуть не опрокинув ближайший столик, застыл за ним в напряженной позе затравленной антилопы.

— Э-э, брат! — причмокнул буфетчик невозмутимо, разглядывая гостя. Экак тебя разделало!

У новоприбывшего глаза были готовы выскочить из орбит — так он был напуган. Он остановился на пороге, словно затаившийся диверсант, и ошарашено разглядывал сам себя. С его костлявого и неестественно белого тела клочьями сползали и даже стекали остатки одежды, превращаясь в какой-то неимоверно грязный и липкий студень.

— Помогите… — прохрипел он нечленораздельно. — ПОМОГИТЕ!

И затрясся, словно в припадке.

Буфетчик содрал со стола белоснежную скатерть и кинул ее в дрожащие руки.

— Кончай панику! — заорал он. — И скорее обтирайся!

Тут на улице раздался грохот и треск ломающегося дерева. Все взглянули в окно. Оплывший и прогнувшийся борт фургона обрушился вниз, и вздымая каскады воды, распластался на асфальте. Из образовавшегося проема на него стали сыпаться картонные ящики, а из ящиков, в свою очередь — их содержимое. Это были пачки то ли печенья, то ли какого-то сухого концентрата. Мгновенно намокнув под дождем, они тоже расползались, и эта груда беспрерывно увеличивающегося хлама разваливалась в разные стороны. Дождь щедро смачивал ее водой, и казалось, что на землю низвергается содержимое нечистотного бака.

— Все ясно, — вдруг громко и словно обращаясь к самому себе, сказал буфетчик.

— Что ясно? — испуганно выкрикнул водитель, едва не выронив скатерть из рук. — Я не понимаю. Что тут происходит?

На улице гремел высыпающийся из фургона груз, дождь еще усилился. Он молотил по образованным им же гигантским лужам, по стеклам кафе, вода затекала и в открытую дверь.

— Кто бы сейчас это нам самим объяснил… — обессилено проговорил Присядкин, протягивая руку к двери, чтобы прикрыть ее. — Но чем скорее вы сотрете с себя эту гадость, тем больше гарантий, что с вами ничего особенно плохого не случится.

Водитель принялся бешено обтираться. Присядкин коснулся наконец рукой двери, но тут же от нее отпрянул. Дверь вдруг совсем по-человечески всхлипнула, сорвалась с прогнувшихся петель и медленно, словно нехотя, вывалилась наружу под дождь. Одновременно со взметнувшимися из-под нее брызгами все услыхали пронзительный женский визг из подсобки.

Это было настолько неожиданно, что все вздрогнули. Не растерялся только буфетчик. Он снова ринулся в конец зала.

…В коридоре стояла перепуганная женщина лет пятидесяти в широких грязных штанах и наглухо застегнутой ватной куртке. Короткие редкие волосы ее были перемазаны чем-то липким, руки — тоже. Старик в упор глядел на нее и было видно, как у него отвисла челюсть. Из подсобки раздавался зловещий плеск воды. Присядкин заглянул в нее и увидел в потолке большую дыру. На полу под ней валялись куски черепицы и клочья стекловаты. И все это таяло на глазах, и растекалось по полу вместе с хлещущей через дыру дождевой водой.

— Назад… — попятился Присядкин. — ВСЕМ НАЗАД!

Он понял, что кафе начинает разрушаться. От этой мысли ему вдруг не стало страшней, наоборот — появился интерес: ЧЕМ ЖЕ ВСЕ ЗАКОНЧИТСЯ?

Было ясно, что виной всему — потоки воды, низвергавшиеся с неба. Вода была насыщена каким-то веществом без цвета и запаха, разрушающим другие вещества. Присядкин сообразил, почему старик так странно глядит на старую даму, наверняка на ней ранее был роскошный синтетический парик, который расплылся на голове под воздействием воды точно также, как и одежда. Теперь стало понятно, отчего не работает телефон и нет электричества. Дождь размыл оболочку проводов, и где-то на линии произошло замыкание.

Но почему молчит радио?

Это было непонятно. В то, что одновременно прекратили работу радиостанции всего мира, верилось с трудом. Может быть тучи, насыщенные этим всеразрушающим веществом, экранируют радиоволны?

Может быть. Даже вполне. Но все равно что-то тут было не так. Присядкин это чувствовал хорошо. Откуда вообще взялся этот странный дождь? Откуда взялись эти тучи? По вчерашней метеосводке должен был быть жаркий солнечный день. Давно прошли времена, когда метеосводки врали научно-технический прогресс погнал в гору и службу прогнозирования погоды. И потому Присядкин немало удивился, когда, проснувшись утром, обнаружил небо, затянутое тучами. Да-да, что-то тут было не так. И от этого не так Присядкина вдруг передернуло.

УЖ НЕ НАЧАЛАСЬ ЛИ ЯДЕРНАЯ ВОЙНА?

Его размышления прервал оглушительный треск стекла. Одно стекло в зале обрушилось, рассыпаясь по полу осколками. Кафе наполнил зловещий гул. Все снова вздрогнули. Дама ойкнула.

— Боже ты мой, Господи! — запричитала она дурным голосом. — Ну что это за кошмары такие?..

Дождь бил в открытое помещение, быстро наполняя его водой. В тесный коридорчик ворвался перепуганный водитель, но разглядев среди собравшихся женщину, смешался и машинально прикрылся скатертью.

— Пардон… — пробормотал он. — Но там… кто-то бьет окна!

Присядкин отвернулся.

— Что будем делать? — угрюмо спросил буфетчик и поглядел на Присядкина. — Наш корабль тонет.

В дальнем конце зала обрушилось еще одно стекло, и вслед за тем все услышали звук явственно затрещавшего на крыше шифера. Парень намертво прикипел к стене, и глаза его, обращенные к покрывшемуся мокрыми пятнами потолку, не выражали ничего, кроме животного ужаса. Казалось, ткни его сейчас под ребро пальцем, и он с перепугу обделается… если уже не обделался. Обстановка становилась все более напряженной. Было такое ощущение, что чья-то невидимая рука во что бы то ни стало пытается добраться до перепуганных людей. Как только Присядкин подумал об этом, он понял — еще немного, и он наложит в штаны сам.

— Так-так… — неуверенно протянул он, зачем-то оглянувшись на даму. Он не знал, о чем сейчас говорить. Больше говорить было нечего. Настала пора действовать.

Внезапно кафе вздрогнуло, словно его кто-то встряхнул, и в конце коридора за спинами людей в каменной стене образовалась брешь. С глухим стуком посыпались трухлявые кирпичи из кладки, и поперек стены упала железная потолочная балка, увлекая за собой обломки черепицы и куски рубероида.

Для человеческих нервов это было слишком. Женщина истерически закричала и зачем-то больно ударила Присядкина по руке. Парень вдруг сорвался с места, и тут же в панике налетел на водителя. Оба рухнули на пол, причем перепачканная скатерть отлетела в сторону. Но о приличиях теперь никто думать не собирался. Присядкин снова дико огляделся, лихорадочно соображая, чего ожидать от стихии в следующий момент. Ему показалось, что уже наступает КОНЕЦ СВЕТА, и над головой рушится весь мир. Мешал сосредоточиться противный визг перепуганной насмерть бабы.

…События развивались с такой ужасающей быстротой, что времени на усмирение истерички уже не было. На голову сыпались куски черепицы, за шиворот плеснуло холодной водой. Присядкин изогнулся так, словно это была не вода, а серная кислота. Женщина закричала еще пронзительней, над головой уже не просто трещало, а скрежетало и ухало. Топча барахтающиеся под ногами тела, Присядкин бросился вон из коридора.

Он выскочил в зал и увидел, что на улице творилось нечто невообразимое. Дождь хлестал с такой силой, будто хотел размыть все на свете. Вода на асфальте уже не пузырилась, потому что асфальта уже не было. Он исчез, обнажив слой щебенки. Машин тоже уже не было. Вместо них из земли торчали оплывшие остовы. Металлические стены кафе тряслись, словно под электрическим напряжением, крыша расползалась, потоки воды лились отовсюду. Все помещение было наполнено брызгами.

…Первым под губительный дождь выскочил парень. Он пронесся мимо Присядкина, словно напуганная антилопа, несколько раз поскользнувшись на обломках стекла, подскочил к бордюру, перепрыгнул через него и исчез за водяной завесой. И тут же прямо за его спиной обрушилась межоконная балка и изрядный кусок поддерживаемой ею в этом месте крыши. С треском и грохотом повылетали последние стекла, повалился наземь массивный дверной косяк, и Присядкин понял, что сейчас рухнет ВСЁ здание.

Медлить было нельзя ни секунды. В Присядкине проснулся древний и примитивный инстинкт самосохранения, который уму-разуму уже не подчинялся.

…Очутившись под дождем, Присядкин мгновенно вымок до нитки. Под ногами шевелился расползающийся в стороны гравий. Присядкин с трудом выбрался на земляную площадку и остановился, в отчаянии прижав к груди мокрые руки. Он приготовился к смерти. Но тут кто-то дернул его за рукав. Это был старик. Пышные усы его обвисли, с них ручьями стекала вода.

— Туда, под деревья! — указал он, и в Присядкине шевельнулась вдруг смутная надежда. Теряя разваливающуюся на ходу обувь, он запрыгал вслед за стариком.

Под густыми кронами нисколько не пострадавших от дождя деревьев было сухо. Тут уже был парень, он стоял у самого ствола дерева целый и невредимый, и с отвращением сдирал с себя остатки разложившейся одежды. Присядкин оглядел себя и увидел, что его одежда тоже начинает исчезать. К запястью прилип кусочек кожаного ремешка. Часов нигде не было видно. «Боже мой, ДОКУМЕНТЫ!» — мелькнуло в голове, но внутреннего кармана, где находился бумажник, на месте не оказалось. Одежды как таковой на Присядкине уже не было — с него сползали оплывающие лохмотья. Он скосил глаза на старика.

Старик был спокоен, и это спокойствие на фоне происходящего казалось несколько странным. Он не пытался ни удержать на себе одежду, ни поскорее от нее избавиться. Он просто сидел на корточках без движения и уныло глядел в сторону невидимого, а может быть и несуществующего уже кафе.

Женщины нигде не было видно, ее крики стихли. Может быть ее придавило рухнувшей крышей, а может она в панике бросилась прочь от мужчин, когда почувствовала, что снова начинает оголяться. Присядкина ее судьба не волновала. Он присел рядом со стариком.

— Ну и что теперь? — спросил он, полязгивая от холода зубами.

— А что, ничего. — буркнул старик. — Тут и так все ясно.

Но Присядкину не было ясно. Он вытер ладонью нос и судорожно вздохнул.

— Мы все умрем? — наконец задал он главный вопрос.

Старик поглядел на Присядкина, и губы его тронула язвительная усмешка.

— Вы?.. Вы — нет. — загадочно произнес он.

— Не понимаю. А кто же тогда?

Старик отвернулся.

— На человека этот дождь, по-видимому, не действует. — сказал он. Иначе конец наступил бы гораздо быстрее.

Присядкин опять ничего не понял. Он оглядел свои руки. Причин для беспокойства и на самом деле пока не было. Никаких следов воздействия растворяющего камень и железо дождя он не видел. Но вот одежда! Она растворилась полностью, и вся впиталась в землю. Вместе с водой уплыли все предметы, находившиеся в карманах, а их было немало, и все они были сделаны из самых разных материалов…

— Но почему? — настаивал Присядкин. Он никак не мог постигнуть того, что постиг, по-видимому, этот старик.

Старик вместо ответа показал прямо перед собой. В нескольких метрах от дерева, под которым они укрылись, из земли торчала верхушка оплывшего железобетонного столба, который был когда-то опорой линии электропередач. Рядом со столбом стоял старый пень с приткнувшимся к нему свежим побегом. Только столб исчезал на глазах, и от этого движения казалось, что побег вырастает в размерах.

И тут Присядкин наконец понял. До него наконец дошло, НА ЧТО намекает старик. Все слышавший парень, несмотря на телячью душу, тоже был далеко не глуп, потому что он вдруг жалобно заплакал.

— Да не может такого быть! Это же так страшно… Надо что-то делать…

А Присядкин даже не мог представить себе уже, что именно тут можно поделать. Зато он совершенно ясно представил себе всю планету, по которой бродят толпы уцелевших голых людей. С неимоверным ужасом в затаившемся сердце он раздумывал над фактом падения в поле «кукурузника», а также и расплавившимися автомобилями, затихшими радиоприемниками, и его все больше и больше покидала уверенность в том, что к им вообще придет какая-либо помощь со стороны.

Парень был прав: это и на самом деле было страшно, но вот поделать с этим уже ничего было нельзя. Какая-то часть существа Присядкина вдруг взбунтовалась, не желая принимать этого очевидного факта. Присядкин вскочил и склонился над буфетчиком.

— А как это, черт побери, вы так быстро обо всем догадались?!

Старик повернул к нему странно изменившееся вдруг лицо, хотел что-то сказать, но не смог. Он схватился рукой за грудь, посиневшие его губы страдальчески шевелились.

Присядкин испуганно отшатнулся.

— Что с вами?

Старик все же нашел в себе силы и проговорил:

— Вас это не касается, идите с богом и… — он запнулся, а затем продолжил: — Ищите остальных людей. Я не думаю, что их мало осталось.

Тут он прикрыл глаза, и Присядкин подумал, что старик умер. Но тот вдруг снова пошевелился и заговорил:

— А я уже ни на что не годен. Прощайте.

— Но ЧТО ЭТО С ТОБОЙ, СТАРИК?! — заорал он, совершенно сбитый с толку.

— У меня — ИСКУССТВЕННОЕ СЕРДЦЕ…

Он судорожно дернулся на мокрой земле. Присядкин попытался удержать его, но было поздно. Старик закатил глаза и уже не дышал.

— А-аа!.. Вот вы где! — раздался возглас облегчения за спиной Присядкина.

Присядкин обернулся и увидел вынырнувшего из-за кустов водителя фургона. Тот был цели и невредим, только под глазом у него красовался здоровенный свежий синяк.

— Слава богу, с вами все в порядке… — проговорил он, запыхавшись. Ну и дождичек, черт бы его побрал!

Тут он заметил распростертого на земле буфетчика и замер.

— Что это с ним? — пробормотал он неуверенно и перевел взгляд на Присядкина.

— Ничего. — угрюмо буркнул Присядкин. — Он умер.

Водитель вытаращил глаза.

— Умер?.. Как это… Отчего?!

— От старости. — не нашелся что ответить Присядкин. — Нам всем это пока не грозит.

Водитель недоверчиво поглядел на Присядкина. Тот раздраженно отвернулся и сказал через плечо:

— Но мы можем подохнуть от голода и холода. А для того, чтобы этого не случилось, нам надо идти.

— Куда идти? — всплеснул руками водитель. — По какой дороге? От шоссе-то ничего не осталось!

Присядкин мрачно усмехнулся. Ему вдруг почудилось, что он присутствует на съемках грандиозного фантастического фильма.

— Значит, будем идти напрямую! — закричал он, и вдобавок еще и выругался. От этого ему стало только легче.

И они встали и пошли. Ничего другого сейчас им делать и на самом деле не оставалось. Присядкин вел их по направлению к городу, хотя смутно подозревал, что никакого города они уже нее найдут. Но сейчас важно было не это. Сперва нужно найти людей. Побольше. А все остальное — дело наживное.

«Защитник»

Здравствуйте, друзья мои. Меня зовут Джек Моран, и я английский подданный. Когда-то я был пилотом британских ВМС и облетал практически все типы самолетов, имевшихся на вооружении флота. Первые свои подвиги я совершил после начала войны, но в сорок третьем для меня все резко изменилось. Изменилось трагически, впрочем именно о событиях, предшествующих этой трагедии, и мой рассказ. Если вы наберетесь терпения и дослушаете мою историю до конца, то вполне однозначно сочтете меня вруном, как в свое время сочли меня таковым в тех инстанциях, которые рассматривали мое дело. Многие считают, что я получил по заслугам, еще некоторые просто жалеют меня, но ни у кого и мысли не возникает о том, что мой рассказ может быть правдой. И это вполне понятно. Я и сам, бывает, начинаю сомневаться порой в том, что пережил это не в бреду, а на самом деле. Но во всей этой истории присутствуют нюансы, которые меня самого сбивают с толку. Если бы достопочтенные судьи потрудились над этими нюансами поразмыслить, мое дело запуталось бы так, как не запутывалось ни одно судебное дело на свете, но в итоге я не получил бы того, что получил. Сначала я отсидел два года в немецком концлагере, но это все были цветочки. Немцы относились ко мне как угодно, но в их отношении не было презрения, которое я получил после войны от своих соотечественников. Дело в том, что после освобождения из концлагеря я отмотал в тюрьме родной страны еще двадцать лет, только уже как ВОЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК!

Двадцать лет! Шутка ли? А ведь моя вина заключалась лишь в том, что я оказался маленькой пешкой в большой игре. Да разве ж это вина, скажите мне? Это даже не злой рок, как любят выражаться некоторые мрачные романтики, никогда в жизни пороху не нюхавшие. Это всего лишь элементарное невезение. И невезение жуткое, нелепое и несправедливое.

А началось всё с приказа. Я получил приказ, и я выполнил его. Почти выполнил. Но так получилось… От меня тогда уже ничего не зависело, как впрочем, не зависело ни от одного человека на Земле. И я попал под колеса, друзья мои, под ОГРОМНЫЕ И БЕЗЖАЛОСТНЫЕ МЕЛЬНИЧНЫЕ ЖЕРНОВА, и винить в этом некого. Большая война предполагает большие потери, знаете ли… Меня просто занесли потом в графу потерь, и на том все закончилось.

…Я не впервые в этой чертовой Италии. Во время войны я и мои боевые друзья не раз бомбили макаронников, и однажды меня сбили над Неаполем. Знаете такой город? Так вот, мне посчастливилось, я не попал в плен, а две недели прятался в каких-то сырых каменоломнях, населенных настоящим сбродом, громко именовавшим себя партизанами. В конце концов я слинял из Неаполя на новеньком истребителе, который эти партизаны ухитрились захватить на аэродроме за городом. Я благополучно долетел до Мальты и скоро опять появился на своем авианосце. Кстати, я был лучшим летчиком в авиагруппе, отметьте это особо, иначе не было бы всей этой истории.

…К началу нового, сорок третьего года на мне по-прежнему не было ни единой царапины. Зато со мною консультировался по разным вопросам тактики и стратегии сам командир. Такого на британском флоте никогда не бывало, чтобы командование военного корабля так дорожило мнением обыкновенного, хоть и удачливого пилота. А после моего побега из Италии на трофейном самолете кстати, это был отличный истребитель новейшей марки! — со мною вообще стали носиться как с курицей, несущей золотые яйца. От меня ждали новых подвигов, и командир неохотно выпускал меня на стандартные задания, а держал при себе как бы про запас, только для ответственнейших вылетов, и вот наступил момент, когда из штаба флота ему пришел приказ подготовить человека к выполнению невыполнимого задания…

Нет нужды мне вам сообщать, джентльмены, что этим человеком автоматически оказался я. АВТОМАТИЧЕСКИ! Как потом выяснилось, я был самой подходящей кандидатурой, отобранной с целого авианосного соединения, действовавшего тогда на Средиземном море. Сухопутный летчик для предстоящей работы не годился, нет! Это исключалось самой сущностью поставленной задачи. Судите сами — мне предстояло снова угнать трофейный самолет, и посадить его на авианосец. Заметьте — ночью! Но и это не самое трудное. В конце концов на флоте к тому времени можно было наскрести пару-тройку асов, которые могли бы справиться с этим заданием, если бы самолет был соответствующей весовой категории. Но это был тяжелый армейский истребитель-перехватчик, такой же, как и итальянский «макки», на котором я выбрался из Италии, совсем не оборудованный для посадки на короткую палубу корабля. И что самое главное: это был самолет новейшей модели. Никто из наших и понятия не имел о том, как им управлять. Наша разведка ограничилась самыми общими данными, самое большее, что они смогли для меня сделать — это скопировать приборную доску и перевести все надписи на нормальный английский язык. «Облётывать» же самолет я должен был на пути к авианосцу, а уж садиться на корабль — не иначе как по Божьей подсказке!

Так вот, друзья мои… В моем распоряжении оказалось всего лишь менее суток для того, чтобы приготовиться к этому самоубийству — я, невзирая на то, что был опытнейшим пилотом, не представлял себе задания сложнее. Конечно же, у меня сразу возникла масса справедливых вопросов к командиру, но он отказался на них отвечать, зараза. Впрочем, подозреваю, что он и сам толком тогда ничего не знал. А ответил на них мне только тип, который прибыл из Лондона на специальном самолете меня проинструктировать за несколько часов до отплытия. Но, как потом оказалось, и этот «инструктор» не знал самого главного. А самое главное заключалось в том, что… Короче, о ГЛАВНОМ я узнал уже в последний момент перед самым угоном немецкого самолета.

Итак, это была Северная Африка тысяча девятьсот сорок третьего года. Тунис. Все происходило где-то в районе Карфагена, знаете, развалины такого древнего города. В этом городе царем когда-то был Ганнибал, прославленный историками полководец античности, и если верить школьным учебникам, он постоянно воевал с римлянами, и даже бил их в хвост и в гриву в ихней же Италии… Но дело не в этом. Сейчас в Тунисе был не Ганнибал, а гитлеровский генерал Роммель. Немцы только что проиграли Сталинград, зато в Африке заваривалась новая каша. Танковая армия героического Роммеля нанесла внезапный удар по американцам в горах на алжирской границе, и оборона янки в этом месте повалилась, как трухлявый забор. Наверное, немцы и сами не ожидали того, что у них вышло в результате этого отчаянного наступления, иначе они без промедления устроили бы нам в Тунисе такой же мордобой, какой им самим устроили на Волге русские незадолго до этого. Но они нам все же и так неплохо успели надавать. Фашистские танки хлынули в образовавшуюся брешь и захватили перевалы. На «Салташе» в те дни постоянно принимали радиосообщения, по которым ясно можно было судить о том, какая страшная паника поднялась в Алжире. Под угрозой провала оказались все наши африканские планы. Поднажми немцы еще немного, не запоздай со своими танками фон Денкер, и дорога на Алжир и Оран была бы открыта! Понимаете?! Это был бы конец мечте Черчилля об открытии второго фронта в Италии в ближайшие годы. К тому же между американским и нашим командованиями началась такая грызня… Тьфу! Противно про все это вспоминать. Авиация с «Салташа» и других английских авианосцев ничем не могла помочь разбитым американцам, потому что те, спасая свой дутый престиж, наотрез отказались от посторонней помощи. Идиотизм, верно? Короче, немецкие «тигры» наделали там шороху, а пикирующие «штукасы» весьма успешно расчищали им дорогу. Американцы бросили свои позиции и драпанули так, что аж пятки засверкали.

Конечно, фронт, как всегда, спасли мы, британцы. Наши герои грудью преградили путь вражеским полчищам, и тут немцы выдохлись. Но они вовсе не думали отступать, они только накапливали свои силы. Свежие части подоспевшего фон Денкера собрались в бронированный кулак, и могли начаться новые кровопролитные бои. Не помогали даже отвлекающие маневры французов, засевших на левом фланге чересчур истончившегося и растянувшегося фронта. Немецкие «юнкерс» разбомбили несколько крупных военных складов в тылу, и положение наших войск стало вовсе незавидным. В воздухе запахло жареным.

Новое задание меня не сильно воодушевило. Но марку предстояло держать, и я не собирался выказывать перед начальством своего недовольства, хотя и вправе был это сделать — ведь я считался добровольцем, и мог запросто отказаться. Инструктор ввел меня в курс дела, и я узнал, что на один из аэродромов в Южном Тунисе немцы перебросили эскадрилью новейших самолетов «мессершмтт-331», которые наши летчики потом окрестили «оборотнями» за их потрясающую неуязвимость. Это были скоростные двухмоторные истребители, их разработку фрицы до поры до времени держали в страшном секрете, и о них стало известно только тогда, когда они вступили в боевые действия. Никакой истребитель того времени не мог бы сбить в коротком бою целое звено «летающих крепостей» и запросто уйти от преследования опомнившихся «спитфайеров», как это сделали два «оборотня» над Ла-Маншем. Получить чертежи никак не удавалось, но зато появилась вдруг редкая возможность угнать один такой самолет с базы в Тунисе. В штабе африканской эскадрильи Роммеля сидел каким-то чудом проникший туда русский шпион, он вошел в контакт с заброшенными в район аэродрома нашими «коммандос» и они вместе в течение буквально нескольких последних часов разработали план похищения. Не хватало только хорошего летчика, который решился бы осуществить эту операцию…

Мы с инструктором подробно изучили план местности, над которой мне предстояло пролететь к морю, хотя изучить получше не мешало бы только ему. Я знал этот район как свои пять пальцев еще по летней кампании предыдущего года. «Салташ» должен был курсировать в трехстах милях от побережья, ближе подойти он не мог, чтобы не быть обнаруженным вражеской авиацией. Просто перелететь линию фронта и приземлиться в расположение наших войск я не мог, потому что у немцев была отличная противовоздушная оборона. Для попытки перелета существовал один только узкий коридор, ведущий к морю в противоположном от линии фронта направлении, да и тот по всей своей длине прощупывался радаром. Короче, со стороны моря вглубь территории через этот коридор доступ был закрыт, и после захвата самолета мне оставалось надеяться только на то, что меня не будут ждать в этом месте немецкие перехватчики. Но наша разведка обманула немцев… хотя в конечном итоге все пошло насмарку.

Не буду забегать вперед, хотя мой язык так и чешется рассказать вам кое-что заранее. Итак, я готовился к выполнению задания со всей требуемой тщательностью, и предвкушал уже, как утру нос той скупой на ордена и просто похвалы публике в Адмиралтействе, когда несмотря на все мыслимые и немыслимые трудности и препятствия посажу этот секретный аппарат на палубу своего корабля… И посадил бы! Да я же посадил его все же, черт побери, и вы мне можете не верить хоть сто лет, но все было именно так, как сейчас расскажу вам Я, а не как записано в официальных документах тех лет!

Итак, друзья мои, меня высадили с подводной лодки на побережье близ Сфета, передали ожидавшим меня с нетерпением лазутчикам, и через несколько часов стремительного марша мы были на месте. Вот там-то меня и проинструктировали ПО-НАСТОЯЩЕМУ, то есть я хочу сказать, что мне сообщили о том, что наш русский друг добрался к тайнам шифровального отдела штаба отряда истребителей и получил уникальную возможность сфотографировать некоторые особо секретные документы. Дело было срочное, оно касалось предстоящего наступления фон Денкера, планировавшегося на ближайшие сутки. Меня, конечно, не посвятили в суть самого донесения, но красноречиво дали понять, НАСКОЛЬКО это донесение важно в сложившейся ситуации. Оказывается, немцы задумали хитроумную ловушку, теперь уже для британских и французских дивизий, державших линию обороны намного северней, и лишенной большей части своих танков, кинутых в прорыв на юге. «Оборотни» же прибыли в Африку для того, чтобы придать этой операции полную шлифовку и законченность, каких не сумел добиться Роммель своими старыми самолетами в предыдущем наступлении. Денкер, не в пример ему, никогда не рисковал, а бил только наверняка и по тщательно отработанному плану, и потому можно было понять, насколько сильным и верным предполагался удар.

Короче, от меня зависело все. Понимаете? Ситуация сложилась такая, что передать эти документы можно было только путём похищения самолета, и случай сыграл тут на руку, что таким самолетом оказался именно секретный «мессершмидтт». Как говорится, ВСЁ ОДИН К ОДНОМУ. А если выразить языком всяких там астрологов и хиромантов, то звезды на небе заняли хоть и опасную, но и очень выгодную для нашего предприятия позицию.

Предстояла очень интересная программа.

И гвоздем этой программы был именно я.

…Итак, я сидел в укрытии за ближайшим к аэродрому холмом и ждал сигнала. Я понятия не имею, как они там справились так быстро с охраной, но ни одного выстрела произведено не было. Что и говорить, «коммандос» у нас тогда были что надо — парни высший класс. Я заметил только два трупа, валявшиеся в лужах крови у крайнего самолета. Это была «зубастая акула» с разрисованным всякой геральдической атрибутикой бортом — фрицы любили всякие такие финтифлюшки. Я втиснулся в кабину, мне всунули в руки пакет и попытались помочь с двигателями, но тут на другом конце аэродрома вспыхнула перестрелка. Очевидно, немцы обнаружили диверсантов, и теперь дело решали считанные секунды.

Да-а… Если бы не выученная назубок схема приборного щитка, туго мне бы пришлось. Я летал раньше на трофейных двухмоторных «мессершмиттах», но тут было совсем другое дело. По конструктивным соображениям общего порядка вся система управления на этой модели была поставлена с ног на голову. Я включил подачу сжатого воздуха к винтам, и винты начали послушно раскручиваться. Затем я отыскал зажигание. Правый мотор вдруг заработал так громко, что у меня сразу заложило уши. Все вокруг окутало вонючим дымом, и самолет тряхнуло. Я подумал, что меня уже начали обстреливать, но вскоре понял, в чем дело. Оказывается, немцы установили на двигателях слишком мощные карбюраторы, и те давали в цилиндры очень богатую смесь. Вот вам и весь секрет скорости! Оставалось понять, куда же они впихивали необходимые запасы горючего, но над этим я уже не думал. Я быстро включил второй мотор, и кабина заходила ходуном. Краем глаза я заметил, что немцы наконец опомнились и пустили в дело тяжелый пулемет.

Это было скверно. Мне приходилось поторапливаться. Я имел сейчас все шансы провалить такую сложную операцию. О собственной жизни я уже не думал, потому что в тот момент это было малосущественно. Я пригнулся, отпустил наконец тормоза, «мессер» неожиданно прыгнул вперед, но его тотчас занесло в сторону. В другой момент я бы испугался, но сейчас было не до испуга. Меня взяла страшная злость на этот непонятный и капризный самолет, и я даже заехал кулаком по приборному щитку. Но самолет начал слушаться меня и без этого. Он наконец тронулся, я с горем пополам вырулил на взлетную полосу, быстро огляделся и дал газ до отказа.

…Ярко светила полная луна. Вся взлетная полоса была передо мной как на ладони. Если бы не этот грохот… Вы не можете представить себе, друзья мои, какой в кабине стоял грохот от двигателей! Он был ужасен, и мне тогда показалось, что это крупнокалиберные пули бьют в борт самолета и вспарывают его топливные баки. Мысленно я уже похоронил себя, и действовал скорее не как человек, а как механическая кукла. Моторы вдруг перешли на оглушительный вой, и я подумал, что их вот-вот разнесет вдребезги и пополам. «Мессершмитт» несся так, словно его выбросило из катапульты, и только я выбрал ориентир для взлета, как тут мне прямо в глаза ударил неестественно яркий сноп света.

Я так и обмер. Немцы включили мощный прожектор, и это чуть не привело к катастрофе. В панике я потянул ручку управления на себя, нос самолета высоко задрался, покрыв собою линию горизонта, но скорость была еще недостаточно высокой для взлета истребителя с такими короткими крыльями, и самолет плюхнулся обратно на землю. Невзирая на вой двигателей, я почувствовал, как трагически затрещали стрингеры, но амортизаторы выдержали, иначе мне точно настал каюк. Моторы, казалось, взвыли еще громче, они прямо-таки звенели от чудовищного напряжения, и я взлетел на самом краю полосы, когда для разбега не оставалось уже ни одного ярда в запасе.

Итак, я все-таки взлетел. Я не оглядывался, но чувствовал, что бой за спиной происходит жаркий. Если уж немцы проморгали самолет, то наших лазутчиков за здорово живешь они уж не выпустят, это точно. Я несся почти над самыми холмами, наращивая скорость, и все ждал посланного вдогонку снаряда зенитной установки, но отлетев от аэродрома миль на тридцать, свечой взмыл в небо, тщательно осмотрелся и стал осваиваться в управлении. Моторы перешли на номинальный режим работы и так уж сильно не гремели. Они работали великолепно. Я поиграл рулями и убедился в том, что в полете машина слушается меня идеально. Я снова огляделся вокруг. Небо было такое звездное, каким я в жизни его никогда не видел. Далеко впереди уже искрилось отражениями звезд море. Я ощупал за пазухой пакет и наконец вздохнул с облегчением. Первая часть задания была выполнена.

Но, как только я представил себе предстоящую посадку на палубу, меня опять охватила тихая паника. Полет проходил на удивление гладко (я опять пошевелил рулями и сделал вираж, чтобы убедиться в этом). Но если вы хоть раз летали на самолетах, друзья мои, то вам должно быть известно, что взлет это ничто по сравнению с посадкой, тем более с посадкой на такую мизерную площадку, какой является палуба авианосца, пусть даже и такого огромного, как мой «Салташ». Теперь взлететь на этом «оборотне» я смог бы и сто раз, и все сто раз с закрытыми глазами. Но кто бы мог мне подсказать, КАК он поведет себя при посадке? Ей-богу, эта неизвестность не вселяла сейчас в меня никаких надежд.

И я вдруг впервые за всю эту проклятую ночь почувствовал, что нервы мои начинают сдавать.

Да… Нервишки мои начали сдавать со страшной скоростью, а это было просто ужасно. Более того, это было подозрительно. Летчику палубной авиации испорченные нервы не могут сулить ничего хорошего.

Но я ненадолго тогда об этом задумался. Мне было не до того. Мною овладела страшная неуверенность, и терпеть дальше такую муку предстоящей неизвестности я был не в силах. Я потянул рычаг управления на себя, задрав нос самолета к звездам, и стал газовать до тех пор, пока не выжал из моторов все, на что они были способны, и летел теперь с максимальной скоростью и на большой высоте. Приборы действовали нормально, я загляделся на них, сверяя показания, и не сразу заметил, что звезды вдруг исчезли, словно небо затянуло тучами. В эфире приемника раздался страшный треск, и самолет тряхнуло так, что я прикусил язык. Я подумал еще тогда: неужели начался ураган? Но никакого урагана в это время в этом месте не намечалось — мы с инструктором тщательно изучили и этот вопрос. Самолет с каждой секундой трясло все сильней и сильней, а радио пискнуло и замолкло.

Я испуганно огляделся, но вокруг воцарилась такая кромешная темнота, что если бы не приборы, то я бы подумал, что падаю в море… Внезапно небосвод озарился ярким бесформенным пламенем, резанувшим по глазам, и я сильно зажмурился.

Мне стало жутко, сердце словно сдавило невидимой рукой. Я машинально стал ощупывать лямки парашюта. Все предыдущие страхи в этот момент показались глупыми пустяками, и тут произошло нечто, отчего я испугался уже ПО-НАСТОЯЩЕМУ. Мне почудилось, что я отключился, мои руки не в силах пошевелиться, а самолет неуправляем и на полной скорости несется вниз к морю. Я в панике заметался по кабине, но собрался с силами и потянул ручку управления на себя. Меня с силой вжало в сиденье. Самолет хоть трясло, но на курсе он, кажется, держался. Я приготовился к самому худшему, но сияние вдруг исчезло также внезапно, как и появилось… Я наконец смог открыть глаза.

Самолет перестало трясти, но звезды на небе так и не появились. Впрочем, пару штук я все же разглядел, но это было ничто в сравнении с подевавшейся куда-то за пять минут до этого картиной. Я увидел также сбоку и луну, но такую неестественно багровую и зловещую, что мне снова стало жутко. В этот момент радио ожило.

— Майор Моран! — услышал я незнакомый голос. — Немедленно отвечайте!

Потрясенный только что произошедшим, я пробормотал в ответ что-то невразумительное. Услышанный голос я сначала не узнал, но подсознательно был уверен, что когда-то хорошо знал человека, которому он принадлежал. Это не был офицер, руководивший полетами, это не был ни командир корабля, ни один из знакомых мне офицеров, но тем не менее я слышал его ТЫСЯЧУ РАЗ…

Впрочем, времени на раздумья не было, ведь меня вызывал «Салташ», и я должен был откликнуться. Мне передали пеленг на корабль и расчетные данные для захода на палубу. Через минуту он показался сам.

В кромешной темноте, которую не в силах была рассеять даже эта изменившаяся так странно луна, я вряд ли смог бы его увидеть, но как только я подлетел к авианосцу на достаточное расстояние, его посадочная палуба осветилась волнами яркого света корабельных прожекторов.

Теперь предстояло самое сложное. Я должен был мобилизовать сейчас все свои силы. Корабль на полном ходу несся навстречу зимнему средиземноморскому ветру, и я должен был на минимальных оборотах двигателя заходить на него с кормы. На палубе я не увидел ни одного самолета, впрочем, в этом случае так и должно было быть. Я заметил густой ряд металлических сетей-ловушек, расставленных на носу для того, чтобы я не свалился в море после длинного пробега — палубные аэрофинишеры были бесполезны, потому что на моем «мессершмитте» не было посадочного крюка. Вдоль бортов стояли матросы с огнетушителями и баграми, палуба была очищена от всех посторонних предметов. К моему прилету экипаж «Салташа» приготовился идеально. Остальное сейчас зависело исключительно от моего мастерства и от состояния моих нервов.

А нервы пошаливали.

…Я крепко вцепился в рычаг управления, но руки дрожали не менее, чем до того трясся самолет. Причем волновался я не в ожидании опасной посадки — еще чего! Но мне вдруг показалось, что все это происходит в каком-то полусне, в наркотическом забытьи, и что передо мною не палуба авианосца, а черная морская бездна… Я вдруг подумал, что у меня началась лихорадка, и с силой потер лоб вспотевшей ладонью, чтобы хоть как-то взбодриться и вырваться из этой непонятной нирваны.

— «Салташ»! — вдруг заорал я, сообразив, что не в силах выпутаться самостоятельно. — Эй, «Салташ»! Что у вас тут происходит?!

Понимаете, мне вдруг показалось, что вся эта ЗАРАЗА исходит ИМЕННО ОТ МОЕГО КОРАБЛЯ! У меня в глазах начало двоиться, троиться, проскакивали какие-то молнии, и я никак не мог сосредоточиться. Мне до ужаса хотелось наконец расслабиться, но я прекрасно понимал, что как только я расслаблюсь или хотя бы сделаю такую попытку, то меня мгновенно постигнет смерть. Я пялился и пялился во все глаза на палубу авианосца, расстилавшуюся передо мной, словно футбольное поле, и никак не мог понять механизм тех изменений, что во мне происходили. Со мной творилось что-то невообразимое. На корабле вдруг встревожились, там увидали, наконец, что со мною не все в порядке, потому что, оказывается, я собирался садиться на палубу с невыпущенными шасси… По радио мне настойчиво рекомендовали восполнить этот недостаток. Я нехотя потянулся к нужному тумблеру и с усилием упер в него палец, но мне становилось все хуже и хуже, и потому я даже не помню, довел ли я это движение до конца…

Впрочем, довел, иначе не было бы всей этой истории.

Итак, меня продолжало лихорадить, но долго, конечно, так продолжаться не могло. Я должен был или садиться, или падать в море. После неожиданно резкой матерщины, раздавшейся по радио в мой адрес, во мне словно что-то щелкнуло, пелена упала наконец с глаз, и я решился на посадку.

…Посадка прошла на удивление гладко, хотя я заходил на нее с виража — обзору из кабины сильно мешал мощный оружейный отсек в носу самолета. У «оборотня» неожиданно оказалась первоклассная посадочная механизация, я вовсю манипулировал закрылками, и тяжелый самолет опустился на палубу так мягко, словно это был геликоптер. Он не докатился даже до сетевого ограждения — это был просто чудо-самолет! Я вскользь подумал о том, что из него мог бы получиться прекрасный морской штурмовик — первый в истории войны двухмоторный палубный самолет. Я снова расслабился, но сил все же хватило, чтобы выключить моторы. Я откинул фонарь и выглянул из кабины. И то, что я вдруг увидел, повергло меня в такой ужас, что я дернулся назад к рычагу управления и попытался снова включить зажигание. Но слабость наконец меня одолела совсем, и я вырубился.

Впрочем кажется я вырубился ненадолго… Когда я очнулся, то почувствовал, как меня заботливо вынимают из кабины. Я дико огляделся, напрягая зрение, и в притушенном свете палубной лампы увидел лица сгрудившихся вокруг самолета людей. И я понял, что меня поразило в них больше всего.

ЭТО БЫЛИ ЛИЦА НЕ ЖИВЫХ ЛЮДЕЙ.

Вернее, НЕ СОВСЕМ живых людей. А это было еще страшнее.

Я не берусь описать вам, друзья мои, эти лица, хотя они стоят у меня перед глазами даже сейчас. Несколько человек тянули меня из кабины «мессершмитта», но эти движения были какими-то зловеще-неторопливыми, словно это были не люди, а зомби. Мне вдруг показалось, что вокруг меня одни только призраки.

— Спокойно, майор! — вдруг произнес один из «призраков», когда я попытался сопротивляться, и я узнал его! Я УЗНАЛ ЕГО! Это был человек, с которым я служил когда-то…

Короче, я вдруг понял все. Я понял, чей голос я слышал по радио, и кто управлял моей посадкой. Я вдруг понял, чем меня поразила палуба авианосца, когда я никак не мог решиться на посадку. Я снова огляделся, а разглядев, что хотел — застонал.

Я произвел посадку вовсе не на «Салташ», понимаете? Это был однотипный авианосец. Но это был НЕ МОЙ КОРАБЛЬ.

Короче, это был корабль, который к тому времени уже полгода как покоился на морском дне возле Гибралтара.

Это был «ЗАЩИТНИК».

Вот так, друзья мои. Я умудрился посадить свой самолет на самый настоящий корабль-призрак, на эдакий ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ королевского военно-морского флота Великобритании. «Защитник» погиб летом тысяча девятьсот сорок второго года — его торпедировала немецкая подводная лодка, когда он сопровождал караван из двадцати торговых кораблей с грузами и продовольствием для осажденной Мальты. «Защитник» взорвался и стал тонуть. Это была героическая гибель, но ужасная. На авианосец тотчас, как шакалы на раненого льва, набросились немецкие самолеты и итальянские торпедные катера, вызванные по радио подводной лодкой, и этому не могли помешать даже эсминцы охранения. Фрицы никак не желали упускать такой лакомый кусок с сотней попавших в ловушку самолетов на борту. «Защитник» держался до последнего. Его палуба превратилась в решето от бронебойных бомб, сыпавшихся с неба настоящим ливнем, все самолеты стали пылающим ярким пламенем ломом. Лишенный хода, тонущий, он отстреливался до последнего снаряда, до последнего патрона. Но врагов было так много…

Из экипажа не спасся никто, никто не попытался сбежать с погибающего корабля без приказа капитана. Да, это была геройская смерть, хоть и нелепая. Нелепая потому, что в этом виноват был только капитан — он не выпустил вовремя в воздух ни одного разведчика против подлодок врага, а это в те времена и в тех водах было равносильно самому настоящему самоубийству. Геройская же потому, что все погибли на боевом посту.

…Незадолго до этого я служил на «Защитнике». Я знал его командира, капитана Торранса, и Торранс прекрасно знал меня. Вот ЕГО-ТО голос я и слышал по радио перед посадкой. Я тогда не сразу мог вспомнить его, но знал, что это свой, иначе я сразу же заподозрил бы что-то неладное. Но я попался… Впрочем, все было рассчитано заранее, и ничего иного мне бы сделать тогда не удалось.

Короче, человеком, вытащившим меня из кабины, оказался Генри Морган, летчик из моего звена. Он тоже погиб тогда на «Защитнике», не успев взлететь на своем истребителе. И вот представьте себе весь мой ужас, когда я увидел и услышал его! Я тогда сразу же подумал, что у меня и на самом деле галлюцинации. Я замахал руками и закричал, пытаясь отогнать от себя эти бредовые видения. Мне показалось, что мой «мессер» не садился ни на какой авианосец, а продолжает падать в море, и мне немедленно нужно очнуться, иначе я погиб. Но я никак не мог вырваться из этого кошмара, а эти призраки, заполнившие его, выглядели, несмотря на всю странность в облике, так реально… Я извивался всем телом и пытался оторвать их пальцы от своей одежды, но меня скрутили и потащили к надстройке, а Генри шел рядом и что-то говорил. Он в чем-то убеждал меня, но я тогда ничего не слышал, ничего не понимал. И только когда я разглядел на палубе поспешно исправленные белой краской опознавательные знаки авианосца (наверняка для того, чтобы я не увидел при посадке и ненароком не отвернул), тогда я сдался и спросил Моргана, ЧТО ВСЕ ЗНАЧИТ.

Морган только сочувственно поглядел на меня, и вместо ответа спросил про пакет.

Я пошарил рукой за пазухой, но тут же спохватился.

— Э, нет, друг! — с подозрением сказал я, разглядывая его до странности бледное лицо — лицо покойника, каковым он, по существу, и являлся. — Пакет я тебе не отдам, если только ты не отберешь его силой.

С этими словами я отстранился, вытащил из кармана пистолет и направил дуло на Моргана.

— И не подумаю, — ответил Морган с каким-то непонятным для меня облегчением. — Впрочем, поторапливайся. Тебя ожидает наш капитан. Капитан Торранс.

Я схватился руками за голову.

— ТОРРАНС! — закричал я и снова оглядел знакомые мне лица безумным взором. — НО ОТКУДА, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ВЫ ВСЕ ТУТ ВЗЯЛИСЬ?!

Матросы опять подхватили меня под руки, но я и не думал уже буянить, и даже добровольно отдал пистолет, сообразив, что в этой ситуации оружие мне вряд ли понадобится. Краем глаза я заметил, что на палубе кипит работа. Работали самолетоподъемники. Матросы суетились вокруг них и через короткие интервалы выкатывали на палубу самолеты. А за кормой «Защитника» шлейфом стелился густой дым — я понял, что корабль развил самый полный ход.

— Ладно. — сдался я, решив, что хуже все равно уже не будет. Торранс, так Торранс.

И полез вверх по трапу на мостик.

…Я уже совсем пришел в себя, и когда увидел покойного капитана Торранса, ЦЕЛОГО и НЕВРЕДИМОГО, то даже бровью не повел. Я еще раз подумал о том, что попал на корабль призраков, эдакий «ЛЕТУЧИЙ ГОЛЛАНДЕЦ» времен второй мировой… а во сне это, или наяву — меня уже не волновало. Я решил докопаться до сути иным путем.

— Здравствуйте, капитан! — рявкнул я по-деловому, как только вступил на мостик. — Может быть теперь ВЫ объясните мне, куда я попал?

— Привет, Моран. — снова услышал я его голос, но теперь не из радиоприемника там, в самолете… Да. Это был все-таки Торранс, его голос подделать было невозможно, по крайней мере я тогда возможности такой подделки не допускал. Я заметил мимолетное движение капитана, словно он хотел протянуть мне руку. Но, вероятно, он вовремя сообразил, что я могу этого не пожелать. И он тоже с трудом сдерживал волнение, я только не мог понять — по какой именно причине?

— Я вижу, вы прямо-таки рады меня приветствовать тут, на этом… — я запнулся, выжидающе глядя в его сияющие глаза. Чему он радовался?

— Вы блестяще справились с заданием, майор Моран. — вдруг изменившимся от волнения тоном проговорил Торранс. Но он быстро взял себя в руки, сияние в его глазах померкло. Тон стал официальным. — Пакет при вас?

Я прижал к себе пакет и сухо произнес:

— Это неважно. Я вам его не отдам. У меня совсем иной приказ, и довольно недвусмысленный.

Торранс внимательно поглядел на меня.

— А мне и не нужен пакет ваш. — наконец сказал он. — Можете оставить его себе на память.

Я насупился, усиленно соображая, что за игру затеял со мною этот оживший покойник.

— Нет, я лучше выкину его за борт! — буркнул я и почувствовал, что нервы снова начинают выходить из-под контроля. — Но сначала вы объясните мне ВСЕ! Откуда вы взялись? Ведь это же ВЫ?! Я достаточно знал вас лично, капитан, чтобы не верить своим глазам!

Торранс покачал головой и взобрался на высокое лоцманское кресло, одно из трех, что стояли на мостике перед длинным рядом ветровых стекол.

— Присаживайтесь, Моран. — пригласил он, указывая на место рядом с собой. — Поговорить нам с вами нужно о многом, а времени мало.

Я сунул пакет в карман, хотя не мог избавиться от желания тотчас швырнуть его за борт. Холодный ветер проникал через открытые двери, но я этого не замечал. Если это все же немцы, подстроившие хитроумную ловушку, то уничтожать этот пакет уже не имеет никакого смысла. Все равно я бессилен передать его по назначению. Я нехотя уселся рядом с капитаном, вытащил пакет и с раздражением кинул ему на колени.

— Ваша взяла.

Капитан снова поглядел на меня, и долго не сводил своего пристального взгляда.

— Я же сказал вам, — наконец с нажимом проговорил он. — Мне он не нужен. — затем Торранс неожиданно усмехнулся и после повторной паузы продолжил: — скажу вам даже больше — он уже ВООБЩЕ НИКОМУ НЕ НУЖЕН.

Он взял пакет и ловким движением руки запустил его в открытую дверь. Поток воздуха подхватил легкий сверток и унес его в темноту ночи.

А я только разочарованно пожал плечами. Мне вдруг стало страшно обидно за свои напрасные труды, за нетерпеливое и бессмысленное уже ожидание пославших меня за этими бумажками людей, за зря потраченные жизни наших ребят-диверсантов, которые наверняка погибли после моего улета с того пустынного немецкого аэродрома. Я припомнил свои нелепые сейчас страхи и переживания, когда летел над морем. И я прекрасно вдруг понял, что не играю уже в разворачивающихся событиях, по-видимому, абсолютно никакой роли.

— Это была дезинформация. — сказал капитан Торранс. — Ловкая дезинформация. Немцы весьма искусно обвели вас вокруг пальца.

— Настолько ловко, что решили пожертвовать своим самым новым самолетом? — язвительно сказал я.

Капитан рассмеялся внезапно сухим отрывистым смехом, и я содрогнулся. Этот смех очень мало походил на человеческий.

— Мне жаль вас, Моран. — мягко сказал Торранс, и поглядел мимо меня за борт, в темноту. — Вы сто раз могли сегодня погибнуть, и совсем, в общем-то, ни за что. Впрочем, возможно, что еще погибнете…

— Я не боюсь смерти. — напыщенно сказал я.

— Все равно, — ответил он, — бессмысленная смерть всегда трагична. Капитан снова промолчал. — Я уже имел возможность убедиться в этом на собственном опыте.

Я прекрасно понял, что он имел в виду, не понимал только, при чем тут дезинформация.

— Вы не выполнили бы этого задания, дорогой Моран, даже если бы благополучно сели на своем «Салташе» и передали этот пакет в руки британского командования. — продолжил Торранс. — А вот я и мои люди, — он кивнул в сторону напряженно застывшего у рулевого колеса матроса в новенькой форме и нескольких офицеров, сгрудившихся на дальнем конце мостика, — свою задачу выполнили. Даже больше, чем ЗАДАЧУ, мы выполнили свой ДОЛГ, и нам умирать не страшно… как в прошлый раз.

И он снова рассмеялся.

— Но вы-то ведь рисковали своей головой совсем зря, — продолжал Торранс после недолгой паузы. — И вам обидно будет умирать, так и не поняв до конца, за что именно. — Тут он встрепенулся, словно позабыл сказать что-то важное. — Но заметьте, ваша смерть — не обязательна. У вас есть еще все шансы спастись, и эти шансы — немалые. По крайней мере я помогу вам в этом всеми имеющимися у меня средствами.

Он снова замолк, и только тут я обратил внимание на то, что происходило на палубе под нами. С высоты пятидесяти футов я с недоумением наблюдал за тем, как матросы сбрасывали поднятые из недр корабля самолеты в море. Самолетоподъемники работали бесперебойно, так же бесперебойно истребители и бомбардировщики исчезали в темноте этой бесконечной и кошмарной ночи…

— ЧТО тут происходит, вы наконец-то объясните мне?! — снова, как тогда на палубе после посадки заорал я и вскочил. — Зачем вы выбрасываете самолеты?!

— Не стоит так кричать. — удержал меня Торранс. Затем он перегнулся через поручни и стал с каким-то странным интересом созерцать работу своего экипажа.

— Хозяин тут я. — сказал он. — Но не в этом в конце концов дело. Вы хорошо помните, Моран, тот день, когда погиб «Защитник»?

Я тупо кивнул. Самолеты продолжали исчезать в пучине моря с пугающей быстротой, мой «оборотень» исчез тоже. В голову ударила кровь, но я смолчал, почувствовав в голосе капитана скрытую угрозу.

— И вы, конечно, искренне верите в то, что он именно ПОГИБ?

Я снова кивнул. Странный вопрос, подумал я. Ну конечно же погиб! Хотя… Ч-черт! Я мгновенно позабыл про уничтожаемые самолеты и повернулся к капитану. Капитан тоже повернулся ко мне, и его брови были вопросительно приподняты.

— Отвечайте. — потребовал Торранс.

— На что вы намекаете? — воскликнул я.

— Не на то, о чем вы сейчас подумали.

Неужели на моем лице можно было прочесть то, о чем я подумал? Ну конечно же, «Защитник» погиб… можно было фальсифицировать гибель подводной лодки или миноносца, но проделать такое с тридцатитысячным гигантом!.. Торранс раскрыл было рот, чтобы что-то добавить, но тут на мостик ворвался старший офицер корабля Николлс. Я его узнал, он меня тоже. Но известие, с которым он явился, видно было важнее, чем я. Николлс не удосужился даже кивнуть мне в знак приветствия.

— Сэр, он вышел на дистанцию. — торопливо проговорил Николлс. — Еще десять минут, и он откроет пальбу.

ПАЛЬБУ!

Я подумал, что ослышался. С каких это пор офицеры королевского военно-морского флота стали изъясняться на таком варварском языке?! Торранс, видимо, не обнаружил в этом обращении ничего странного. Он меланхолически поглядел за борт.

— Ясно. — наконец сказал он. — Идите, Николлс, на свое место, и продолжайте наблюдение.

Николлс исчез.

— Слышали, Моран? — повернулся ко мне капитан. — ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ ОН НАЧИНАЕТ ПО НАМ ПАЛЬБУ.

В голосе капитана, как ни странно, я не уловил и тени иронии по поводу сказанного. Я поглядел на Торранса в ожидании скорейших разъяснений, но он молчал, словно нарочно испытывал мои нервы.

— О чем это вы? — спросил я.

Торранс одарил меня ясной улыбкой.

— О том, что минут через десять мы начнем идти ко дну. — торжественно провозгласил он, затем опять загадочно добавил: — В КОТОРЫЙ РАЗ…

Но такой расплывчатый ответ, сами понимаете, меня совсем не устраивал. С момента появления на этом корабле-призраке я не получил еще ни одного ответа ни на один свой вопрос. Я вдруг заподозрил Торранса в том, что он на самом деле намеревается вывести меня из себя.

— О чем вы только что говорили с Николлсом?! — опять заорал я, чуть не плача. Бедные, бедные мои нервы! Я чувствовал, что мне крышка, и даже если я очнусь каким-то образом от этого навязчивого кошмара, то летать не смогу потом очень долго. Капитан отшатнулся от меня, затем слез со своего кресла и сочувственно закивал головой.

— ВЫ СХОДИТЕ С УМА. - с удивительной проницательностью констатировал он. А жаль. Вам сегодня еще предстоит пустить его в дело.

— Это ВЫ меня с него сводите! — обиженно простонал я. — Нарочно причем! Я готов вас убить, капитан. Быстрее говорите, о чем это вы говорили с…

— О «Бисмарке», уважаемый Моран. — опередил меня капитан. — О нашем старом знакомом.

Я схватился за голову. «Бисмарк», самый сильный линейный корабль гитлеровского флота, был потоплен у Берегов Франции еще два года назад, в мае сорок первого.

— Не-ет, я и на самом деле схожу с ума. — еще жалостливее простонал я. — «Защитник», «Бисмарк»… Там «Титаника» еще у вас не намечается?

Торранс не шевельнулся.

— Мы «Титаника» не видели, и о нем пока ничего не слышали. задумчиво, но вполне серьезно, как я мог сейчас судить, сказал он. — Но наверняка он еще бродит где-то там… там, среди мающихся в безбрежном океане огромных ледяных гор… В этом мире, дорогой мой Моран, корабли всегда находятся ТАМ, где им и ПОЛОЖЕНО находиться…

Нет, это все-таки не Торранс, подумал я. Вернее — не совсем Торранс. Это был какой-то напыщенный поэт в его шкуре. Насколько я знал капитана, он всегда был очень далек от всего того, что не было связано напрямую с тактикой-стратегией, военно-морским флотом, и уставом, определяющим каждое действие каждого винтика, из массы которых и состоит этот гигантский организм, и уж романтическим настроениям в своей жизни Торранс не отводил абсолютно никакого места.

— Но что же это за мир такой? — простонал опять я. — Это что — мир галлюцинаций?..

Капитан говорил ровно, словно читал лекцию на занятиях в военно-морской академии.

— Мы и сами не знаем, Моран, что это за мир, хотя уже полгода находимся в нем и участвуем во всех происходящих тут событиях. Но, что бы это не был за мир, в нем тоже происходят грандиозные битвы. Битвы всемогущего Добра с вездесущим Злом, мой дорогой, идут по обе стороны границы, которая разделяет наши миры. Можете считать, конечно, что очутились НА ТОМ СВЕТЕ… Но это совсем не тот свет, к которому мы когда-то усиленно готовились на том, из которого пришли, это далеко не тот ЗАГРОБНЫЙ МИР, который преподносят нам невежды-церковники. Вы можете верить моим словам, а можете полагать, что бредите, но в любом случае запомните накрепко, невзирая ни на что: «Защитник» жив, «Защитник» остался в строю, «Защитник» действует! И если нашему кораблю сейчас придется погибнуть снова, то погибнет он уже совсем не зря. Конечно, тогда, у Гибралтара, все вышло до крайности нелепо. Признаю, в той трагедии виноват лишь я сам. Я понадеялся на то, что подводные лодки до нас еще не успели добраться, я вовремя не выпустил разведывательные самолеты в воздух, полагаясь лишь на донесения противолодочных кораблей. Каждый сейчас может постигнуть всю глубину проявленной мною тогда глупости. Из-за этой непростительной глупости и погиб целый караван. Немецкие «юнкерсы» разнесли его в пух и прах. Я не оправдал высокого имени корабля, вверенного мне моим народом, и только гибель спасла мою честь, хоть и неприлично мне говорить подобное о самом себе. Но что же я могу еще сказать в свое оправдание? Если вы полагаете, что нечего, то я с вами полностью согласен. Скажу только одно: ЗДЕСЬ все иначе. В ЭТОМ МИРЕ совсем иное дело. Здесь мне выпал шанс отыграться, причем крутой шанс, оч-чень крутой! И пусть там у вас на Земле говорят, что двум смертям не бывать… На Земле, дорогой мой Моран, мы все были лишены чувствовать и понимать многие вещи. Тысяча смертей… десять тысяч… миллиард — вот чем богат поистине этот новый мир. Это ужасно, конечно, но через все это мы пройдем с высоко поднятой головой!

Меня начинала коробить такая подозрительная напыщенность речей Торранса. Этим он никогда не страдал. Но я вдруг обратил внимание на так странно прозвучавшее в его устах: ТАМ У ВАС НА ЗЕМЛЕ…

— А мы что же, не на Земле сейчас?!

Торранс сморщился.

— А ч-черт его знает. — ответил он. — Может и не на Земле… На Марсе, может быть… Или на АЛЬФА ЦЕНТАВРЕ. Только не волнуйтесь вы так. Вы же не умерли! Через десять минут вы снова окажетесь на своей Земле, в своем родном мире — я хотел сказать, что эти метаморфозы, которые в свое время произошли с нами, вас никак не касаются, пока там, на Земле, вам не снесут голову. Понимаете, как бы далеко от нашего ваш мир не отстоял, с вами тут будет все в полном порядке. Вернее, я хотел бы надеяться, что с вами потом все будет в порядке, потому что дальше от меня ничего зависеть уже не будет. Понимаете — моя задача состоит в том, чтобы отправить вас ОТСЮДА поскорее, а ТАМ вы будете целиком и полностью предоставлены самому себе. Ваше спасение в дальнейшем будет зависеть уже ТОЛЬКО ОТ ВАС САМОГО.

Мне показалось, что я слушаю бред сумасшедшего. Торранс сказал, что у нас времени в обрез, а сам тянул резину. Я поглядел на хронометр, вделанный в металлическую переборку над дверью, и опешил. С тех пор, как я первый раз глянул на этот прибор, прошло минут десять, не меньше. Но хронометр отщелкал только ДВЕ.

— Что у вас с часами? — спросил я капитана.

— С часами? — удивился он.

— Ну да, с часами! Они у вас отстают!

Торранс тоже поглядел на хронометр, а затем поднес к глазам свои наручные часы.

— Да вроде с часами все в порядке. — объявил он. — А почему вам показалось, что они отстают?

Мне не нравился этот разговор. Дело было не только в часах, я начинал понимать уже, что здесь происходило. Я заметил, что с тех пор, как я попал на этот странный корабль, всякое движение вокруг меня неуловимо замедлилось. Именно неуловимо, потому что самой сути этого ЗАМЕДЛЕНИЯ я узреть никак не мог. В МИРЕ ПРИЗРАКОВ НАВЕРНОЕ ВСЕГДА НЕ ТАК, подумал я, и мне стало невыносимо тоскливо.

Но только лишь на мгновение. Негоже, решил я, распускать сопли, в каком бы мире я не очутился, а как бы этот мир ни был странен. Если уж я и не выполнил поставленную передо мной задачу, то по крайней мере обязан воспользоваться шансом выяснить, по какой причине сорвалось ее выполнение.

…Тяжелая волна била в борт авианосца, из его недр доносился пронзительный свист мощных турбин.

— Ладно… оставим это. — быстро проговорил я. — Мне нужно узнать еще очень много, а времени и на самом деле в обрез. Ведь через десять минут нас начнет обстреливать «Бисмарк»? Вот и расскажите теперь мне, откуда он тут взялся? Он же, если мне не изменяет память, пошел на дно моря там… на Земле?

Торранс принял мою иронию и невесело, как мне показалось, усмехнулся.

— Откуда? — переспросил он. — А откуда, по вашему, взялся целый и невредимый «Защитник»? А откуда, по-вашему, взялся я, живой и здоровый, откуда взялись Николлс и все эти люди? «Бисмарк» погиб ТАМ, чтобы очутиться после этого ЗДЕСЬ… Вот откуда, Моран. И сейчас мы вступим с ним в бой.

Я не поверил своим ушам.

— В БОЙ?!! — взвился я. — Но вы же уничтожаете все свои самолеты!

— Правильно, — невозмутимо кивнул Торранс. — Самолеты нам будут только мешать.

— Мешать? — задохнулся я удивления. — Мешать! Но ЧЕМ ЖЕ вы будете драться с линейным кораблем? Своими худосочными зенитками, что ли?

Торранс нетерпеливо поднял руку.

— Но вы же еще не выслушали меня до конца. Вы стали слишком вспыльчивы, мой друг, с тех пор, как я видел вас последний раз полгода назад. Не прошло еще и пяти минут, как вы на борту моего корабля, а вы уже задали мне целую сотню вопросов, и на всю сотню ждете немедленных ответов. Так не годится. Давайте-ка разберемся во всем по порядку, ладно?

Я смолчал. Самолеты продолжали появляться из недр корабля и быстро исчезать за бортом. Мне было невыносимо это видеть, я чувствовал себя так, словно наблюдал за массовой казнью беззащитных и доверчивых людей.

— Давайте по порядку, мой дорогой. — повторил Торранс. — Тот факт, что вы попали совсем в другой мир, я думаю, вы с горем пополам, но все же уяснили. Хотя бы с одной проблемой покончено. — Капитан улыбнулся, но эта улыбка доставило мне мало удовольствия. — О том, каким образом вы сюда попали, я расскажу после, а сейчас о самом главном. Кое-какая связь с вашим миром у нас все же имеется, иначе я не обещал бы вам, что вы вернетесь назад. Дело в том, что недавно к нам в руки попал офицер немецкой разведки, убитый в Арденнском сражении в сорок пятом году ВАШЕГО летоисчисления. Это был высокопоставленный офицер, и смею вас уверить, у нас нашлись средства заставить его на допросах говорить одну лишь голую правду. Да ему больше ничего и не оставалось. До этого мы ничего не знали. А он выложил нам такие вещи, что в единственно верном решении возникшей проблемы у меня не оставалось совершенно никаких сомнений. Понимаете, о возможности ПЕРЕХОДА в другой мир, то есть в обратную сторону, мы узнали накануне, и совершенно случайно — ошибка нашего инженера. Вот и получается, что случайный прокол привел к интересному открытию. До этого мы и не подозревали об этом, и я искренне надеюсь, что больше об этом не узнает никто… Фашисты, нацисты, коммунисты… Понимаете, слишком уж много всяких черных сил скопилось тут у нас, чтобы рисковать. Я не говорю уже о том, что может твориться в возможных следующих после нас измерениях.

Торранс нахмурился.

— Ладно, об этом тоже потом… если время останется. Вернемся к рассказу об этом офицере. От него нам стало известно о готовящейся союзническим силам ловушке в Тунисе. Для того, чтобы окончательно склонить сложившуюся ситуацию в свою пользу, немцы разработали хитроумный план. Им не удалось окончательно прорвать фронт в первом наступлении, но они решили незамедлительно начать второе. А так как средства для проведения такой смелой операции у них очень ограничены, то их командование собирается привлечь всегда готовый к использованию резерв. Этот резерв во всех учебниках по военной стратегии именуется не иначе как Фактор Внезапности. Да, Моран, генерал Денкер задумал мощное наступление, только не там, где его ждете вы. Он решил ударить по французским дивизиям на севере.

Я усмехнулся и покачал головой.

— Но ведь для этого ему надо перебросить туда все свои танки. возразил я. — А это не так-то просто сделать, даже если бы в распоряжении немцев была самая захудалая железная дорога…

— Но эти танки УЖЕ ТАМ, Моран. — ответил Торранс. — ОНИ УЖЕ ТАМ. И наступление назначено на четыре часа утра. СЕГОДНЯШНЕГО УТРА.

…Я снова посмотрел на хронометр, и его странный ход начинал меня раздражать.

— Что-то вы путаете, капитан. — недоверчиво сказал я. — Авиационная разведка показала, что еще несколько часов назад танки были на старом месте…

— То были танки Роммеля, дорогой мой. — произнес Торранс, загадочно улыбаясь. — Понимаете?

— РОММЕЛЯ? — выпучил я глаза.

— Ну да! — Торранс словно обрадовался моему удивлению. — Денкер обвел вашу разведку вокруг пальца! А план, такой великолепный план, предложил сам Эрвин Роммель, он ведь признанный мастер на такие неожиданные дела, или разве вы забыли? Роммель выдал свои потрепанные в боях танки за новенькие «тигры» Денкера, он всячески надувал ваших разведчиков, благо особого труда это ему не составляло. Даром, что ли, его прозвали Лисом Пустыни, причем хи-и-трым лисом! — Торранс потряс прямо перед моим носом своим пальцем. — А Денкер тем временем спешил не в прорыв ему на помощь, а скрытно накапливал свои силы против французских позиций. И вот сейчас кулак занесен. А союзники ни о чем и не догадываются — они ведь ждут удара совсем в другом месте!

Я замер, пораженный, но тут же сообразил, что в этом рассказе что-то не так.

— Но позвольте, — пробормотал я, усиленно соображая. А в чем же тогда заключается дезинформация?

Торранс снова усмехнулся.

— Сейчас я вам объясню, в чем тут заключается дезинформация. — ответил он, устраиваясь в кресле поудобней. — В том донесении, которое вы так спешили доставить своим командирам, была изложена как раз та расстановка сил, про которую я вам сейчас рассказал, а именно: немцы хотели убедить союзников в том, что Денкер тайно замышляет мощное наступление именно против французских позиций, слабее вооруженных и гораздо менее стойких в обороне, нежели мы, британцы. И вы представляете себе, что бы тогда произошло? Вам командующий объединенными армиями генерал Монтарек совсем не та штабная крыса, неспособная к действию, какой оказался так позорно продувший Волгу русским Паулюс. Монтарек — парень по-американски простой и стремительный, рубака-парень. Он перебросил бы все свои главные силы на север во мгновение ока, но вернуть их назад, после того, как внезапно выяснится, что никаких немцев там НЕТ И В ПОМИНЕ, а танки Денкера — это всего лишь перекрашенные соответствующим образом грузовики, он не сможет уже НИКОГДА, будьте в этом уверены. Денкер тоже далеко не Паулюс, и в случае успеха операции ему даже стрелять из пушек особо не придется — он на плечах наших респектабельных друзей американцев так и въедет в Алжир, а Роммелю останется разве что заняться бухгалтерским учетом брошенных припасов, которые американцы с таким размахом переправили через океан сюда для своих и наших армий… Ведь в тылу у них целый Клондайк, шутка ли? С такими запасами проныра Роммель может оборонять всю Африку хоть сто лет.

Я не удержался, и наконец впервые за всю эту дикую ночь расхохотался. Подумать только, ведь еще сутки назад я считал себя счастливейшим из всех британских летчиков!

— Как все просто у вас получается! — нервно проговорил я.

— Вот именно — просто! — серьезно ответил Торранс. — Но все гениальное — всегда до ужаса просто.

Я задумался, а затем потерянно спросил:

— Неужели наша разведка работает э-э… так плохо?

— Плохо? — иронически поднял бровь Торранс. — Этого я не хочу, конечно, сказать, но напомню вам, что к большой игре всякий игрок готовится основательно, иначе это уже не игрок, а дилетант. Ни Роммеля, ни Денкера дилетантами назвать нельзя, согласитесь.

— Соглашусь. — кивнул я. — Значит, если бы меня не перехватили, то я бы оказал своей армии плохую услугу. Так?

— Наконец-то! — воскликнул Торранс. — Наконец-то вы себе это представили! Только не армии, друг мой, а всей нашей стране. Короче, вы оказали бы плохую услугу ни более ни менее ВСЕМУ МИРУ!

…Я снова задумчиво огляделся. Офицеры на крыле высматривали что-то на невидимом горизонте и вполголоса спорили.

— Ладно. — сказал наконец я. — Пусть будет по-вашему. Но каким же это все-таки образом, хотел бы я наконец знать, вы меня перехватили?

Капитан Торранс опять поглядел на свои наручные часы.

— Был один способ. — сказал он. — Но мы заплатили за этот способ слишком дорого… Впрочем, еще пока не заплатили, но через десять минут начнем платить. Короче, в строго рассчитанное время мы влупили по вашему самолету мощным направленным радиоизлучением, и счастье, что на «Защитнике» имеются радары новой конструкции. У немцев пока таких нет. Иначе у нас ничего не вышло бы. Наш инженер как-то обратил внимание на то, что при значительной перегрузке и в определенном режиме работы радара на экране мелькают какие-то непонятные тени. Прошло немало времени, пока он сообразил, в чем дело. Но эксперимент никак поставить не удавалось — для этого требовалось очень много энергии. Случай сыграл на руку. Однажды в системе произошло короткое замыкание, и мы перетянули к себе из вашего мира кое-какие мелкие предметы. Все дальнейшее было делом техники. Мы поняли, что нам выпала редкая возможность наладить одностороннюю связь с тем миром, из которого мы сюда попали. Вот потому вы и здесь.

— А почему вы так уверены в том, что я возвращусь назад, тем более целым и невредимым?

— Когда мы экспериментировали, то случайно перетянули к себе чайку. Дважды. Одну и ту же птицу. Во второй раз на чувствовала себя прекрасно.

— И вы считаете, что между мною и птицей можно провести параллель? — с сомнением спросил я.

Торранс подумал, прежде чем ответить.

— В любом случае вы уже ТУТ, — наконец сказал капитан. — И вам придется, хотите вы или не хотите, верить в то, что вы отсюда выберетесь. Лично я в этом уверен. Вы — инородное тело тут, Моран, вы тут словно фантом, невзирая на кажущуюся материальность, и находитесь тут только благодаря воле людей, населяющих этот мир. Природе же этого мира вы чужды. Вас выкинет отсюда обратно сразу же, как только я дам сигнал на центральный пост. Но вот когда вы умрете… там у себя… там, откуда вы пришли… Вот тогда вы станете полноправным членом нашего общества.

В этот момент вахтенный офицер доложил Торрансу, что корабль очищен от самолетов.

— Порядок. — капитан скупо улыбнулся и довольно потер руки. — Теперь для нас самым главным является скорость. Мы еще потягаемся с этим пиратом!

— Кстати, — сказал я. — Вы мне объясните, как на Средиземное море попал «Бисмарк»? Каким образом вы пропустили его сюда из Атлантики?

— Как пропустили? — переспросил Торранс, и взгляд его вдруг потускнел. Он сделал попытку отвернуться от меня, но затем, видимо, передумал. Просто, мой друг. Очень просто.

Я подумал о Гибралтаре, запирающем Средиземноморье от врага, и мне в голову пришла до неправдоподобности ужасная мысль.

— Неужели немцы… захватили Гибралтар?

Торранс сокрушенно кивнул.

— Не немцы. — поправил он меня. — Испанцы.

— Что-что? — не поверил я своим ушам. — Вы хотите, чтобы я поверил в то, будто слабоумный негодяй Франко решился выступить против нас?

— Именно. — снова кивнул капитан. — Такого решительного шага от Франко не ожидал никто. Испания — чуть ли не самая нищая страна в Европе, не способная на участие в какой бы то ни было войне, но Гитлер все-таки уговорил Франко, и тот вступил в войну в самый неподходящий для нас момент. Испанская авиация буквально засыпала нашу крепость немецкими бомбами, а гитлеровцы только докончили начатое. Итальянцы еще эти… — поморщился Торранс. — Французы…

— Как? Удивился я. — Несчастные французы повернули оружие против Британской империи?

— Есть разные французы, дорогой мой. — сокрушенно сказал Торранс. Просто В ЭТОМ мире врагов у нас оказалось куда больше, чем друзей. Американцев вышибли из Исландии, и теперь там база нацистов, снабжаемая из Ирландии. Швеция заключила с Германией военный союз. Арабы от Марокко до самой Персии подняли бунт и теперь приветствуют Гитлера как освободителя. Теперь в Средиземном море не один «Бисмарк» рыщет. Да что там! Сюда идет весь германский флот во главе с самим «ТИРПИЦЕМ»!

Я почувствовал легкое, но устойчивое головокружение. Во рту пересохло.

— Но что же у Гитлера останется там, возле самой Англии?!

— А ему там уже ничего и не нужно оставлять, — ответил Торранс, горько вздохнув.

— НЕ НУЖНО?!

Торранс метнул в меня страдальческий взгляд.

— Соединенного Королевства тоже больше не существует, — просто сказал он, будто речь шла о зажаренной курице. Я ужаснулся.

— Вы хотите сказать, что нацисты высадились на остров и оккупировали его?!

Да, — кивнул Торранс. — Гитлер и тут надул всех сразу, даже своих друзей и союзников, а ему, скажу вам, здорово везет в этом мире… Он тут совсем распоясался от такого везения!

— А где же тогда… где же тогда наше правительство? — опешил я. Куда делся король со всей своей родней?

Торранс пожал плечами.

— Сами могли бы догадаться. — нарочито равнодушно ответил он. — И правительство, и король эвакуировались в Канаду. Наше Адмиралтейство и командование сухопутных войск и авиации — тоже. Но связь с ними все равно отвратительная. Немцы теперь полные хозяева в Атлантике, скоро залезут и сюда, и никакой Муссолини им не помешает.

— А кто же вами тогда командует? И где же ваши базы, в конце концов?

Торранс снова грустно усмехнулся.

— В наших руках осталась только Мальта. И часть Египта с Каиром. Но им тоже недолго жить осталось. Итальянские армии движутся к Каиру очень быстро. Наш флот на дне моря, танки превратились в металлолом, для самолетов не хватает пилотов. Русским хана, они почти разбиты, и местонахождение Сталина неизвестно. Вся надежда на американцев. Но ведь В НАШЕМ МИРЕ Япония не напала на Пирл-Харбор, хотя и осталась союзником Гитлера, и Америка в войну не вступила. Гитлер сделал американцам заманчивые предложения, и если Рузвельт, науськиваемый своими собственными нацистами, заключит с ними мирный договор, тогда всему конец. Кругом останутся одни враги, и не спасет даже наша ближневосточная нефть. Турки хоть в войну так и не ввязались, но обнаглели вне всяких пределов, и запросто могут перекрыть нам кислород. Тогда война в Европе проиграна окончательно и бесповоротно.

…То, что я услышал сейчас, было просто невозможно переварить. Я замотал головой, как после тяжкого пробуждения.

— Я вижу, вам плохо. — сочувственно сказал Торранс и дотронулся до моего плеча. — Да-да, я прекрасно понимаю. Но вы представьте себе, что пережил в свое время Я, открыв все эти вещи ДЛЯ СЕБЯ. Кое-кто из экипажа даже сошел с ума по-настоящему. Но ведь жизнь, пусть даже и после смерти, затягивает, знаете ли… Мы уже привыкли к этим ударам судьбы.

— Привыкли… — пробормотал я. — Да как же можно К ТАКОМУ привыкнуть? КАК вы это допустили?

— Как допустили — не вам об этом судить. — оборвал меня Торранс. — Но мы боремся, черт возьми. Слышите? Мы боремся, и сдаваться не собираемся!

Я не нашелся, что на это ответить. До меня вдруг дошел истинный смысл сказанных Торрансом слов. Да, капитан не собирался сдаваться, он продолжал борьбу, хоть и лишенную уже большей части своего смысла, но зато наполненную вполне понятным содержанием. О серьезности его намерений можно было судить хотя бы по тому, что он сделал со мной. Да, я понял все. За беззащитным уже «Защитником» гнался вооруженный до зубов рейдер, и все моряки авианосца прекрасно понимали, что их ждет.

Они были обречены.

— Да, мы обречены. — ответил капитан на мои невысказанные вслух мысли. — Мы сейчас снова погибнем, хотя запросто могли бы этого избежать. Если бы вы знали, Моран, как ужасно умирать, хоть даже и с полным сознанием до конца выполненного долга, хоть даже и не впервые… Да, смерть — ужасная штука, это бесспорно. Вы знаете, я читал как-то в молодости один рассказ, его написал Джек Лондон. Может быть и вы читали… Рассказ назывался «Тысяча смертей». Герою этой истории по воле злых сил приходилось умирать, а потом воскресать бессчетное количество раз. Понимаете? Вы представляете себе всю глубину этой трагедии, Моран? А я тогда даже не задумался о конечном смысле прочитанного, для меня это была всего лишь развлекательная беллетристика. И вот только теперь я ощутил этот смысл В ПОЛНОЙ МЕРЕ. Ведь нам всем, дорогой Моран, тоже предстоит умереть ТЫСЯЧУ РАЗ, и каждый раз СОВСЕМ ПО РАЗНОМУ! СОВСЕМ КАК В ТОМ РАССКАЗЕ!

Торранс помолчал.

Да… — продолжал он. — Я наконец понял, что жизнь — вовсе не соль существования, как принято было считать всеми без исключения в прошлом. Жизнь — это всего лишь один из маленьких, прямо-таки малюсеньких вариантов большой игры самых разных сил природы, а человек в конце концов всегда привыкает к любому изменению окружающего его мира. Да, человек в этой игре — пешка, но и пешке порой, как вы знаете, представляется огромная власть над остальными фигурами и контроль над событиями. Короче, немцы засекли авианосец, когда мы включили на полную мощность радиостанцию и радары, чтобы перетянуть вас вместе с угнанным «мессершмиттом» к себе, и они послали вдогонку за нами «Бисмарк». Но дело сделано, Моран, и никто на корабле не жалеет об этом. Своей гибелью ТУТ мы спасаем свои души ТАМ, В НАШЕМ НАСТОЯЩЕМ МИРЕ!

Торранс снова заговорил таким напыщенным тоном, словно читал главную роль в провинциальной мелодраме. От таких вещей у меня всегда скулы сводило, но я прекрасно понимал, что в самом главном капитан был абсолютно прав. Если бы донесение, которое наши разведчики с такими трудами выкрали у немцев, попало в руки нашего командования, то последствия этого трудно было бы себе представить.

ТОРРАНС ПОДСТАВЛЯЛ СЕБЯ И СВОЙ КОРАБЛЬ В ОБМЕН НА ГОРАЗДО, НЕСОИЗМЕРИМО БОЛЬШЕЕ.

— Война есть гигантская шахматная партия. — говорил тем временем капитан. — Немцы в этой партии рискнули одним лишь самолетом, и проиграли. Они даже вообразить себе не могли, с какой стороны по их гениальному и в целом, и в деталях плану будет нанесен удар.

Я вдруг не выдержал и завопил:

— Но у вас же тоже были такие прекрасные самолеты! Вы могли ими утопить и десять «Бисмарков»!

Торранс ответил без промедления:

— Мы пожертвовали всем своим горючим, дружище, чтобы сбить ваш пакет с курса. И поэтому самолеты оказались ненужным мертвым грузом, который к тому же и без бензина горит будь здоров! Нас уже ничего не спасет. Но мы, повторяю, полны сознания собственного долга…

Торранса опять стало «заносить», и я поспешил прервать его.

— Зачем же вы тогда приказали развить полный ход? — спросил я. — Не проще ли было затопить корабль, и дело с концом?

Торранс неодобрительно поглядел на меня.

— Нет, не проще. У меня пока еще имеются планы, дорогой мой. — сказал он, затем закатил глаза к черному небу. — Ужасно умирать, Моран, ужасно. Нет, вы не понимаете этого, потому что еще НИКОГДА не умирали. — тут он спохватился, что сбился с темы, и замахал руками. — Но не подумайте, что я призываю вас покончить с собою скорее же! Я сказал вам, что у меня имеются еще планы, и потому мы будем драться до конца… до САМОГО конца! Короче я хочу уничтожить «Бисмарк».

— Уничтожить «Бисмарк»? — не поверил я своим ушам. — Каким же это образом?

Торранс заговорщически пододвинулся ко мне почти вплотную.

— Не образом, Моран, — подмигнул он мне как-то странно. — А ценой. Ценой собственной гибели.

Я уже сто раз слышал сегодня про гибель, и это мне нравилось все меньше.

— Ценой собственной гибели вы уже спасли кое-кого. Не слишком ли вы завысили прейскурант?

В этот момент на мостик ворвался Николлс.

— Сэр! — звенящим от возбуждения голосом доложил он. — Противник на дистанции!

Торранс повернулся к хронометру. Те ДЕСЯТЬ МИНУТ, которые обещал Николлс, истекли.

— Объявляйте тревогу! — закричал капитан, и его глаза вдруг заблестели, точно также, как блестели тогда, когда я увидел его в первый раз эти резиновые десять минут назад. — Приступайте же, Николлс! А я все управление беру на себя!

Николлс молниеносно исчез с мостика, будто его ветром сдуло, и тут огромный корабль словно ожил. Ненавязчивый до этого свист турбин и пенистый шум разрезаемой на высокой скорости волны утонул в резких звуках тревоги колоколов громкого боя.

— Вы должны спешить, Моран! — озабоченно произнес Торранс, и обняв за плечо, увлек меня к трапу. — Должны спешить! Если вас разорвет на куски тут и сейчас, то дома целее вы выглядеть никак не будете…

Капитан вызвал подвахтенного офицера и приказал ему заняться мною.

— Прощайте, майор Моран! — Торранс протянул мне свою ладонь, и на этот раз я пожал её. Она была ледяной на ощупь, но меня это уже не испугало, как наверняка испугало бы тогда, при первой встрече. — Я надеюсь, вы хоть как-то уяснили себе, в чем состоит истинная ЦЕЛЬ жизни и настоящий СМЫСЛ смерти? Никогда не забывайте о нас, мертвецах, потому что всем нам все равно доведется когда-нибудь встретиться под единым небом!

Над головой послышался переворачивающий душу вой прилетевшего откуда-то из-за невидимого сейчас горизонта снаряда, и Торранс метнулся назад на мостик. Ему было уже не до меня. Корабль сильно тряхнуло, над палубой пронесся целый шквал брызг, поднятых близким разрывом гигантского «чемодана».

— Пристрелочный. — прокомментировал сопровождавший офицер, пробираясь вдоль борта впереди меня. — Сейчас будет ставить нам «вилку», а потом пойдет дубасить главным…

ДУБАСИТЬ! — передразнил я его мысленно, но удивительно, я не уловил в его голосе ни нотки страха или даже неуверенности, скорее это были восторги мальчишки по поводу намечающегося праздничного фейерверка. «Хорошенький же будет фейерверк!» — подумал я, гадая, какой же это план имеется у Торранса относительно предстоящего боя. Но корабль вдруг резко накренился, меняя курс, и я чуть не свалился за борт. Пока мы добирались до носовых ангаров, «Защитник» вильнул еще три или четыре раза, сбивая наводчиков «Бисмарка» с прицела.

Через минуту несколько матросов напялили на меня громоздкий спасательный жилет неведомой мне конструкции.

— У нас нет ни шлюпки, ни даже плотика — все смело за борт при последнем налете «юнкерсов», — смущенно объяснил офицер, как бы оправдываясь. — Поэтому вам придется терпеть так. Тут не Арктика, вода довольно теплая. Мы будем молиться за ваше спасение.

Я обреченно глянул за борт, но ничего интересного там не увидел, и перевел взгляд на мостик. Торранс давно позабыл про меня, он весь ушел в командование кораблем и в подготовку к предстоящему бою. Я даже позавидовал ему сейчас. Мне вдруг так сильно захотелось остаться на этом авианосце, чтобы хоть чем-нибудь помочь его героическому экипажу… Но тут офицер поторопил меня.

— Отталкивайтесь как можно сильнее! — приложился он к моему уху, стараясь перекричать нарастающий вой следующего снаряда. — Шлейфом вас отнесет далеко от кормы и винтов, а там… — он замешкался, словно подбирая приличествующее данной ситуации выражение. — А там — с Богом НА НАШЕЙ СТОРОНЕ!

Он отдал мне честь и отступил в сторону. Я вздохнул, затем снова поглядел за борт, прямо в бурлящую и пугающую темноту. Затем все же решился, быстро перелез через леерное заграждение, и не мешкая, прыгнул в море.

…Итак, с этого самого момента и начинаются все мои неприятности. Я шлепнулся в воду, словно бочка с керосином, погрузился в нее, но неглубоко, потому что тотчас вынырнул благодаря спасательному жилету. Меня закрутило в кильватерной струе, взбаламученной гигантскими винтами авианосца, и скоро я оказался далеко позади корабля. Вода была холодна, не настолько, правда, чтобы нельзя было терпеть. Офицер, проводивший меня в этот путь, был прав: хоть стояла зима, но все же это была не Арктика. Я почувствовал, что вода вокруг меня какая-то не такая… противная, скользкая, можно сказать, словно она была покрыта невесть откуда взявшейся здесь нефтяной пленкой. Но запаха не было, а разобрать в темноте вокруг себя ничего было нельзя.

Пока я ориентировался в пространстве после прыжка, «Защитник» ушел уже далеко, и его носовая часть была охвачена ярким пламенем. Очевидно, немцы все же накрыли его. Но пламя угасло прямо на глазах, вероятно, попадание было пустяковым, и очаг пожара был быстро ликвидирован командой.

Снаряды, однако, продолжали обильно сыпаться на авианосец, поднимая у его бортов гигантские гейзеры воды. Но странное дело, сколько я не вглядывался в черноту ночи за собой, я никак не мог разглядеть вспышек выстрелов из пушек настигающего его «Бисмарка» Возможно, он бил пока еще из-за горизонта, нащупывая цель радаром, но это было маловероятно. С начала обстрела прошло уже столько времени, что я должен был уже его увидеть. И тут я сделал поразительное открытие: вспышки вдруг обнаружились, но не позади, а ВПЕРЕДИ!

От этого сногсшибательного открытия я случайно хлебнул целый литр противной соленой воды и едва не захлебнулся. А когда все же пришел в себя, то увидел перед собою огромное зарево на полгоризонта. «Защитник» опять горел, и в свете этого пламени вырисовывались контуры германского дредноута, вырастающего словно из-под воды — такая высокая была у него скорость. У меня в голове все перемешалось, но я все же начал понимать, что к чему. Слушая Торранса, я почему-то думал, что «Защитник» на всех парах уходит от преследования, надеясь все еще дотянуть до базы на Мальте и подставить линейный корабль под удар островной авиации, но оказалось совсем иначе. Торранс вел свой корабль НАВСТРЕЧУ «Бисмарку», и теперь на нем бушевал пожар. Но хода, насколько я мог понять, авианосец еще не потерял, и даже его не сбавил.

«Бисмарк» пытался обойти авианосец милях в двух по носу, и жерла его орудий главного калибра беспрестанно изрыгали из себя острые языки убийственного пламени. «Защитник» не отвечал, да и отвечать ему было нечем. Это был авианосец новейшей конструкции, лишенный всякого тяжелого вооружения кроме зенитного таких мелких калибров, что о борьбе против самого лучшего в мире линейного корабля и говорить было смешно. Броней у «Защитника» была одета только палуба, борта были все равно что картонные, но это в некоторой степени позволяло выстоять «Защитнику» против такого мощного врага: тяжелые снаряды пробивали корпус авианосца навылет не взрываясь, и теперь я наконец оценил предусмотрительность Торранса, заблаговременно избавившегося от действительно ненужных самолетов. С этой точки зрения авианосец и на самом деле до поры до времени был неуязвим…

У Торранса был гениальный, хотя и самоубийственный, план. Используя высокую скорость своего авианосца, и неповоротливость «Бисмарка», он намеревался таранить врага прежде, чем артиллеристы германского линкора догадаются переставить взрыватели бронебойных снарядов на мгновенное действие. Тогда уж «Защитнику» точно конец.

Но удача была пока на стороне британского капитана. Немцы не ожидали от беззащитного корабля такого отчаянного хода. Объятый раздувшимся на ветру пламенем он, словно обезумевший от боли и ярости бык, со страшным грохотом вломился в бронированный бок вражеского «утюга». Раздался такой оглушительный взрыв, что несмотря на огромное расстояние, отделявшее меня от обоих кораблей, мне заложило уши. Вокруг стало светло как днем. Многотонные обломки разлетелись в разные стороны от места взрыва, и один такой с треском шлепнулся в воду почти рядом со мной. От мощного гидродинамического удара я потерял сознание, и очнулся лишь под утро…

…А утром меня подобрал немецкий торпедный катер. Настоящий торпедный катер, и с настоящими людьми… Как Торранс и обещал, я вновь очутился в СВОЕМ мире. Я снова дышал настоящим воздухом, моя одежда была пропитана настоящей водой. Я радовался, хоть находился уже в плену. Я радовался, что этот кошмарный, несмотря на всю свою занимательность, сон наконец закончился. Но, как потом оказалось, был один нюанс. И этот самый нюанс не дает мне покоя по сей день. Не будь этой неувязки, я и сам держал бы всю эту историю за плод моего поврежденного в результате катастрофы воображения… Мне бы и в голову тогда не пришло воображать себе, что всю эту посадку на давно утонувший корабль и беседу с мертвецом Торрансом я пережил на самом деле. Даже оказавшемуся а мне странному спасательному жилету я тоже нашел бы объяснение, как нашли его в конце концов те, с кем я попытался поделиться своими переживаниями. Но вот загадочному ПРОВАЛУ ВО ВРЕМЕНИ не верит никто, потому что этот факт недоказуем. Понимаете, АБСОЛЮТНО недоказуем! С какого конца не подступись, отовсюду торчит громадный кукиш. Дело вот в чем: «мессершмитт» я угнал тринадцатого февраля, это зафиксировано во всех официальных документах, это сомнению не подлежит. А немцы выловили меня из моря только двадцать седьмого! Чувствуете разницу? Я ВЫПАЛ ИЗ ВРЕМЕНИ НА ЦЕЛЫХ ДВЕ НЕДЕЛИ! Где я мог находиться все это время? Причем в бессознательном состоянии и в холодной по сравнению с тропиками воде? Вот эта разница в конечном итоге меня и погубила. Она меня по-настоящему уничтожила.

…Меня, значит, подобрали немцы, которые возвращались с ночного похода к Мальте, и так я стал военнопленным. Даже хуже. После этого ужасного взрыва, хоть был он и в моем воображении, и двухнедельной морской ванны я чувствовал себя совсем отвратительно, но немцам не нужны были отвратительно чувствующие себя пленные. Кое-кто из них с удовольствием выпустил бы мне кишки наружу, настолько они были злые после неудачного, насколько я понял, налета на нашу базу. Но я держался, стараясь не подать повода к окончательной расправе. Пока меня не переправили в лагерь для военнопленных, со мною обращались так, словно я был не человек, а мешок с картошкой. Да, впрочем, с мешком картошки обращались бы получше. А я чуть не помер, пока приходил в себя. Дорого мне обошлись эти несколько дней, проведенные у торпедников. Меня так избивали, что я перестал быть похож на человека. Я слышал, что с английскими пленными немцы обращались прилично, но мне не повезло — меня почему-то приняли за еврея из польского авиаполка, хотя я изо всех сил пытался доказать обратное. Я уже хотел умереть поскорее, но каждый раз, когда ловил себя на мысли о самоубийстве, вспоминал вдруг капитана Торранса. Я чувствовал, что мне нужно выжить в ЭТОМ, по его определению, мире, ведь я еще не совершил пока при этой жизни того, ради чего стоило бы умереть. Я знал, что Торранс при следующей встрече мне этого уже не простит…

Когда я наконец попал в концлагерь в самой Германии, жить стало полегче. Фрицы меня допрашивали, но я им наврал с три короба… Их вообще-то легко дурить, если у тебя голова на плечах, а не горшок с дерьмом… но пощады потом не жди! Я их дурил, пока эсэсовцы из какого-то там особого отдела не пронюхали каким-то образом, кто я есть на самом деле, ну и пустили в оборот… да в такой, что вам, друзья мои, и не снился никогда! Что в сравнении с этим иголки под ногти… Тьфу! Мелочь натуральная! Немцы раскопали всю мою подноготную, кто я, да откуда, да чем занимался на «Защитнике», чем на «Салташе»… Им быстро стало известно, что это я улетел на ихнем «мессершмитте» с пакетом, но одного только они так и не узнали точно — КУДА этот пакет делся! Да я бы рассказал им все, жалко, что ли? И даже с удовольствием… Да побоялся газовой камеры. Я прекрасно знал, что сумасшедших они запихивают в газовую камеру. Сразу же после постановки диагноза! И без лишних вопросов.

Но я ничего им не сказал. Меня так дубасили, так дубасили!.. Думали, что я их опять вожу за нос. Я уже снова стал подумывать о том, чтобы перебраться поскорее под крылышко к Торрансу… Но когда я видел его во сне или в бреду, то постоянно слышал от него одно и тоже: КУДА ЛЕЗЕШЬ, ДУРАК, НЕТ ТЕБЕ ПОКА ТУТ МЕСТА!

Ну что тут еще мне сказать? Под несчастливой звездой я родился, друзья. Немцы тоже устроили мне злую шутку. Видимо, я играл в их планах не последнюю роль, потому что они сочинили на меня и заложили в архив такой материал, что никакой висельник мне бы не позавидовал. Понимаете, они понапридумывали там бог весть что, будто бы я их самый главный агент, будто бы это я завалил операцию с «оборотнем» и секретным донесением, будто бы я выдал им с потрохами нашего разведчика и всех «коммандос», будто бы… Да вы знаете, сколько было всех этих БУДТО БЫ?! Когда меня после войны судили в Лондоне за предательство, у всех моих друзей и командиров глаза на лоб полезли. Конечно же, этому никто из них не хотел верить, это же была сущая бессмыслица, но все было подстроено так ловко, что у судей и свидетелей не возникло никаких сомнений в моей низости. Конечно, можно было бы организовать более тщательную проверку, но меня просто поскорее отпихнули в сторону, чтобы под ногами не путался: на осень готовились роскошные процессы над рыбами куда крупнее, чем какой-то там жалкий иуда Джек Моран… Короче, загремел я на полную катушку, хотя многие видавшие виды заключенные потом мне говорили, что приговор для таких, и что самое главное — стольких обвинений, совсем мягкий. Это-то двадцать лет — совсем мягкий? Но потом только я узнал, что в то время с такими как я не церемонились. Многие получили виселицу только за малую часть того, что «совершил» я. Так что еще легко отделался. Может быть это Торранс каким-то образом вмешался из своего загробного «измерения»?

…Как бы там ни было., а получил я крепко. Летчиком мне уже не быть никогда. Да и отвык я уже от самолетов. А с жизнью как? Для всех я гнусный предатель родины, даже для самих немцев нынешних. Кому я нужен? Тут никому, это уж точно. А ТАМ? Там — тоже. Наверняка Торранса там уже нет ведь он должен был погибнуть вместе со своим экипажем снова при таране «Бисмарка» — это я видел сам. По его теории, человек после собственной смерти переходит в следующий, то есть параллельный мир. Значит, искать капитана следует где-то дальше, но все равно там — ПО ТУ СТОРОНУ… В каком-то из бесчисленного множества потусторонних миров. А что мне тут еще делать? В этом мире мне делать нечего уже, кроме как виски галлонами трескать да по грязным улицам шляться в поисках дешевых приключений. Умирать пора, стало быть. Слышите меня, капитан? Я иду вас искать. Всю Вселенную обойду, а встречусь с вами снова, но уж останусь навсегда. Ждите меня, мы еще повоюем с вами и вашими ребятами — это уж точно!

Всё.

Конец.

Клад

Привет Избавителю! — ревом возгласил хор. — Смерть Крысолову!

Александр Грин

Грише совершенно не улыбалось оставаться одному в большой пустой квартире во втором часу ночи, но делать было нечего. За неделю им двоим предстояло закончить большущий ремонт, дело решала скорость, и потому история с глазом Куркина была некстати.

Уже за полночь с Куркиным приключилась неприятность. Ему в глаз попал маленький кусочек штукатурки и не позволял безболезненно моргнуть. Удалить зловредную пылинку никак не удавалось. О работе не могло быть и речи. И, быстро переодевшись, он отправился в «скорую помощь».

Гриша закурил и посмотрел на часы. До утра далеко. По его расчетам, Куркин вернется не раньше, чем через час. Если, конечно, с глазом все нормально. В тишине слышен был гул взлетающего в далеком аэропорту самолета. Изредка с улицы доносился шум проезжающего автомобиля, а с моря — заунывный гудок маяка. Окно выходило во внутренний двор, и свет из подъезда отражался в темных окнах противоположного дома.

Гриша затушил окурок, подошел к стене и чиркнул по ней металлическим шпателем. После нескольких минут тишины этот звук показался ему до того резким и громким, что он вздрогнул и испуганно прислушался. Одному в пустой квартире было не по себе, как в детстве, когда взрослые гасили свет и бросали его наедине с темнотой.

Гриша вздохнул, присел на корточки и, понемногу увеличивая темп работы, принялся сковыривать со стены куски старой штукатурки. Вдруг здоровенный шмат штукатурки отвалился с большим куском камня, и в образовавшемся углублении Гриша заметил широкую щель.

Его охватило приятное возбуждение. Он много раз слышал про всякие клады, замурованные в стенах старых домов. Еле переводя дыхание, Гриша схватил топор и принялся расширять щель. Пот лил с него градом, хотя в кухне не было жарко. С каждым новым ударом в стене все яснее вырисовывалась квадратная ниша. Гриша стал ее углублять. Вскоре путь ему преградил кирпич, отзывавшийся на удары чисто и звонко. Значит, там, за ним, было пустое пространство!

Проклятый кирпич долго не поддавался. Гриша дрожащими руками сжимал скользкое от пота топорище, тщетно стараясь не наделать чрезмерного шума. Старая глина гудела и звенела, но крошилась, как назло, очень неохотно.

Наконец кирпич побежденно всхлипнул и исчез в темной дыре. И тотчас Гриша увидел то, к чему стремились сейчас все его помыслы. Почему-то он был твердо уверен, что это то самое…

Внезапно успокоившись (ведь дело-то сделано!), Гриша изо всех сил дунул в дыру, сметая известковую пыль. В темноте проступили очертания верхней части металлического цилиндра, похожего на пятикилограммовую банку, в каких иногда продают томатную пасту. Стена в этом месте была толстая, капитальная, и скрывала истинные размеры банки.

Скорчившись в неудобной позе, Гриша ухватился за банку (если это была банка) обеими руками и дернул ее на себя. Из глубины дыры послышался неясный шорох, к ладони что-то мягко прикоснулось, и в следующий миг ее обожгло страшной болью.

Гриша вскрикнул и выдернул руку. На левой ладони явственно обозначились следы острых зубов.

«Крыса!» — пронеслось в голове. Гриша быстро наклонился и заглянул в дыру. И в самом деле, большая коричневая крыса сидела на банке и угрожающе скалила зубы. Усы ее противно топорщились в разные стороны. Рядом мелькнула тень еще одной, и массивная банка вздрогнула.

Гриша схватил топор и ткнул им в крысу. Тотчас послышался скрежет зубов о металл, и топор рвануло с такой силой, что Гриша его не удержал. Пришлось опять нагнуться за топором. И тут крыса кинулась Грише прямо в лицо. Защищаясь, он выставил вперед правую руку. Крыса вцепилась в ладонь, и Гриша заорал от ужаса и боли. Он резко махнул рукой, крыса сорвалась и шмякнулась о стену. Но зубы все же разорвали мякоть, и ладонь мгновенно окрасилась в алый цвет.

Пока Гриша управлялся с этой крысой, другая накинулась на него сзади. Это было уже слишком. Гриша вскочил и с ужасом увидел, что из дыры выпрыгивают и устремляются к нему десятки крыс, одна другой толще.

Вмиг улетучились все до единой мысли, в том числе и о банке с сокровищами. Не успел он сделать и шага к отступлению, как крысы дружно накинулись на него и с диким остервенением принялись кусать — за ботинки, за брюки, за ноги. Некоторые, самые шустрые, карабкались выше…

В панике Гриша перевернул кухонный стол и, воя от страха, кинулся к туалету. Было так жутко, что боли он уже не чувствовал; крысами кишела вся квартира. Гриша видел их маленькие омерзительные глазки, пылавшие злобой. Он вбежал в туалет, захлопнул за собой дверь и с силой прижался к стене, раздавив спиной крысу, повисшую на нем сзади.

Теперь он был в безопасности. В туалет крысы проникнуть никак не могли. Гриша победно засопел и стал разглядывать свои трясущиеся руки, на которых не осталось живого места. Все тело болело от укусов и ушибов, одежда была в крови. Гриша смочил кровоточащие руки в туалетном бачке, но боль не ослабла.

И тут же он вспомнил о кладе. Вот черт!

Нужно немедленно прорваться к дыре и вытащить банку! Но как?..

Крысиный топот на кухне понемногу стих. Тут Гриша вспомнил, что на подоконнике лежит пара брезентовых рукавиц. Это, конечно, не преграда для крысиных зубов, но все же кое-что. Вдобавок в кармане оказался шпатель. Тоже какое-никакое оружие. Гриша сжал его и осторожно приоткрыл дверь.

Крыс в кухне и в самом деле не было. В три прыжка он пересек кухню и схватил рукавицы.

Из дыры опять выскочила крыса и кинулась на Гришу. Но он был наготове и шпателем размозжил ей голову. Затем нагнулся к дыре и увидел невероятную картину.

Банка, которая так хорошо была видна, теперь наполовину исчезла в провале и с каждой секундой, увлекаемая крысами, уходила все глубже. Не обращая внимания на укусы, он мертвой хваткой вцепился в металл.

В дыре зашумело, раздался душераздирающий писк, но Гриша изловчился и что есть силы дернул банку на себя. Одна рукавица с треском разорвалась, и ладонь снова пронзила дикая боль. Держась из последних сил, он наконец извлек банку на свет. Вслед за ней из дыры посыпались разъяренные крысы.

То, что началось дальше, было уже полнейшим кошмаром. Крысы с сумасшедшим остервенением кидались на Гришу. Казалось, чувство самосохранения совершенно покинуло их. Они сражались не на жизнь, а на смерть. От отчаяния в нем самом пробудилась звериная ярость, и он обрушил на мерзких тварей всю оставшуюся мощь своего израненного тела.

В туалет он вполз на четвереньках, толкая банку перед собой. Он сбился со счета, прикидывая, скольких крыс задушил и пришиб. Они были все на одну морду, и Грише чудилось, что каждая убитая зверюга бросается на него снова и снова.

Наконец дверь удалось захлопнуть. Труднее было разделаться с крысами, прорвавшимися в туалет вслед за ним. Превозмогая боль, он переловил гадких зверьков и одно за другим вышвырнул извивающиеся тела в маленькое окошко.

Немного передохнув и придя в себя, Гриша склонился над банкой и стал ее разглядывать.

Банка весила много, на удивление много. Казалось, она была так плотно набита, что содержимое при встряхивании не давало о себе знать ни единым звуком. Видно было, что это старая-престарая банка, каких давно не делают. Повертев ее, Гриша обнаружил выдавленную на крышке дату — «1917» — и рядом какие-то буквы, вроде бы инициалы. Теперь он уже не сомневался, что в банке, конечно, драгоценности — что еще стали бы так старательно прятать в те ненадежные времена?

Гриша попытался открыть ее, но крышка была то ли наглухо запаяна, то ли туго завинчена. Гриша и тряс банку, и бил ее об пол, и расшатывал крышку, но тщетно.

Притомившись от возни с банкой, Гриша решил передохнуть и тут заметил, что на этот раз крысы вовсе не смирились с его бегством. Они продолжали упорно штурмовать дверь.

И тут Гриша понял: дело не столько в нем, сколько в этой самой банке! Крысам зачем-то позарез нужна была эта банка. Настолько позарез, что они решились открыто напасть на человека в его жилище.

От этой догадки Гришу прошиб холодный пот. Он снова взглянул на банку и увидел то, на что сначала не обратил внимания.

Весь металл — какой-то очень прочный и тяжелый сплав — был испещрен следами крысиных зубов. Похоже, что крысы в своем убежище трудились над этой банкой не один год.

Зачем крысам банка? Точнее: зачем им то, что у нее внутри?..

Дверь туалета уже трещала. Рано или поздно она рухнет. Скорее рано, чем поздно. Было слышно, как крысы отрывают от двери щепки. В образовавшиеся щели Гриша видел, что кухня кишмя кишит грязно-коричневыми, серыми и черными телами.

Что делать? Выход один — поскорее сматываться отсюда.

Но как? Через маленькое окошко под самым потолком? В него, если очень сильно постараться, можно протиснуться.

Дверь скрипела и ходила ходуном. Делать нечего, Гриша метнулся к окошку. Цепляясь за какие-то трубы, долез до него и выглянул наружу.

Нет. Воспользоваться этим путем мог только самоубийца. Далеко внизу светлели в темноте каменные плиты двора. Гриша заметил на них движущиеся пятна. Они направлялись к дому и исчезали в темных провалах подвальных окошек.

Гриша судорожно прижал банку. Откуда столько крыс? Казалось, шуршал и трещал весь дом — под ногами, над головой, со всех сторон…

Он еще крепче прижал банку и вдруг услышал пронзительный женский визг. Женщина кричала далеко, где-то в другом конце огромного дома. За ее криком последовал еще один, с противоположной стороны, потом еще и еще.

Один за другим на плитах двора стали зажигаться яркие прямоугольники отражения от освещенных окон, захлопали двери, где-то со звоном вылетело разбитое окно. Гриша машинально подскочил к двери, не зная, что делать, но тут дверь с оглушительным треском развалилась, и под ноги ему хлынул поток знакомых отвратительных комочков.

Гриша вскочил на унитаз, но банки из рук не выпустил. В одно мгновение крысы заполнили помещение, а в дверь все продолжал вливаться неиссякаемый поток грызунов. Времени на раздумья не осталось ни секунды. Гриша швырнул банку в окно, а вслед за нею и сам выскользнул наружу, чуть не разбив голову об острый выступ водопроводной трубы, обдирая руки и чувствуя, как трещат ребра…

Операция, которой он так боялся, заняла всего несколько секунд. Глаз мгновенно перестал болеть, и Куркин вздохнул с облегчением. Как приятно, когда у тебя ничего не болит!

В довершение удачи он на редкость легко поймал полуночное такси и скоро был на месте. Щедро расплатившись с водителем, он захлопнул дверцу машины и вдруг увидел, что из двора с криками выбегают люди. Некоторые были полуодеты, на других и вовсе ничего не было. Куркин подумал о землетрясении.

Толпа испуганных людей запрудила уже всю улицу. Из ворот с грохотом вырвалось густое облако пыли, и Куркин понял, что во дворе что-то рухнуло. Люди разбегались в разные стороны, и вдруг из-под облака, окутавшего почти всю улицу, словно пополз край какого-то темного ковра. Приглядевшись, он увидел, что это крысы. Они бросались на мечущихся в панике людей, кусая их за босые ноги. Раздались пронзительные вопли. Часть толпы устремилась туда, где стоял Куркин, и он, перепугавшись не на шутку, стремительно бросился наутек.

Из соседнего двора выскочил какой-то человек и, чуть не сбив его с ног, понесся прочь. В свете фонаря Куркин увидел, что голова бегущего окровавлена, одежда разорвана. К груди он крепко прижимал что-то небольшое, но тяжелое. Следом за ним, по пятам, словно стая гончих, неслась беспорядочная орава отвратительных крыс.

Это был Гриша.

— Гриша! — растерянно крикнул Куркин.

Гриша на бегу повернулся и заорал:

— За мной!!!

Увертываясь от крыс, норовящих вцепиться в ноги, Куркин побежал за Гришей.

Крысы поотстали. Гриша заметно прихрамывал, но не выпускал своей ноши из рук — какую-то большую консервную банку. В банке — клад, решил Куркин.

Сзади раздалось урчание мотора. Это было все то же такси, на котором приехал Куркин. Гриша резко повернулся и крикнул:

— Останови его!

Но таксист остановился сам:

— Вам помочь, ребята?

Куркин хотел отказаться, но, поглядев на приближающихся крыс, передумал. Он впихнул Гришу на заднее сиденье, забрался туда сам и назвал первую пришедшую на ум улицу на другом конце города. Машина рванула с места, давя кинувшихся под колеса крыс, и через несколько секунд мчалась по освещенному шоссе.

Гриша бросил банку под ноги и, поминутно оглядываясь, шумно вздыхал и ощупывал себя дрожащими руками.

— Что случилось? — тихо спросил Куркин, нагибаясь к Грише.

— Тс-с!.. — Гриша поморщился и указал заплывшими глазами на спину таксиста.

Тут таксист подал голос.

— Там во дворе дом рухнул, — сообщил он как о чем-то вполне заурядном и в зеркальце глянул на Гришу.

— Почему? — рассеянно спросил Куркин.

— Говорят, в него крыс набилось под самую завязку, — многозначительно ответил таксист.

Наступило молчание, нарушаемое лишь гулом мотора. Таксист, не дождавшись ответа, продолжал:

— Что-то там случилось такое… Интересно бы узнать… Вы сами не оттуда?

Грише страшно не понравились эти слова. Он испугался, не догадался ли таксист, что в банке не томатная паста.

— Так, папаша… — с угрозой произнес он. — Мы тебя не трогаем, так вот и ты занимался бы своим делом!

Водитель замолчал. В ночном небе вызывающе висела половинка луны. В этот поздний час улицы выглядели как обычно. Светофоры мигали желтыми огнями на пустынных перекрестках, изредка проносились встречные машины. Но Куркин вдруг заметил, что поворот в нужную сторону они давно уже миновали.

— Куда мы едем? — подозрительно спросил он таксиста. — Ты координаты правильно понял?

Таксист молчал. Машина свернула в сторону, нырнула в темный переулок и резко, скрипя тормозами, остановилась.

Гриша схватил таксиста за плечо.

— В чем дело? — крикнул он, но водитель молча смахнул его руку и выскочил из машины.

— Выметайтесь! — тихо, но внятно сказал он, распахивая заднюю дверцу. Живо!

Гриша оглянулся на Куркина, но в тот же миг железная рука вышвырнула его из машины. Он попытался отбиться, но резкий удар в ухо лишил его ориентации. В следующий миг он лежал на куче строительного мусора у тротуара.

Куркин выскочил из машины с другой стороны и кинулся на таксиста, но его встретил тренированный кулак и высек из только что вылеченного глаза целый каскад искр. Второй удар свалил его с ног, и, пока Куркин барахтался на асфальте, пытаясь подняться, взревел мотор. Машина метнулась по переулку.

— Банка! — заорал опомнившийся Гриша. — Куркин, лови его!..

Куркин только смог повернуть голову вслед удаляющейся машине.

Резаный в последний раз стукнул молотком по зубилу. Тяжелая крышка отлетела в сторону.

Банка оказалась никакой не банкой, а металлической болванкой с выточенным по центру узким каналом. Резаный запустил туда пальцы и извлек бумажный сверток.

— Что это? — удивился Хек.

В желтую хрупкую бумагу была завернута круглая, почти невесомая палочка.

Хек разочарованно пожал плечами.

— Что за хреновина? — сказал он, разглядывая находку. — Дырки какие-то! На фиг оно нужно?

— Мать ее!.. — выругался Резаный, швыряя непонятную штуку на стол.

Оба бандита были обескуражены. Черт бы побрал таксиста! Цеплялся за эту вонючую банку так, словно в ней было кило бриллиантов!

Хек еще раз пошарил в болванке и достал какие-то бумажки, туго свернутые в трубку. Пока он их разворачивал, Резаный снова схватил деревянную штуковину и принялся ее разглядывать.

В тот же момент из всех щелей и углов чердака на них глянули десятки бусинок-глаз. С каждой секундой их количество умножалось в геометрической прогрессии. Но Резаный, как, впрочем, и Хек, об этих наблюдателях и не подозревал. Он размышлял над тем, что дали они маху, прикончив этого таксиста за хилый четвертной, найденный в его бумажнике, да за кусок паршивой деревяшки с дырочками. Может быть, эта вещица и на самом деле стоит денег, но было бы гораздо лучше, если б в банке лежало золото или, на худой конец, хоть деньги…

— Ну? — раздраженно покосился он на Хека, который с любопытством разглядывал ветхие листы с неразборчивым рукописным текстом. — Что ты там вычитал?

— Бред какой-то… — хихикнул Хек. — На, погляди! Знаешь, что это? И как мы сразу не догадались!

«Руководство по примѣненiю…»

Дальше прочесть Резаный не успел. Из-под стола вынырнула большая крыса и, высоко подпрыгнув, укусила его за руку, в которой он держал «Руководство». Резаный вскрикнул и разжал пальцы.

И тут же изо всех углов чердака и даже сверху, с потолка, раздался такой неистовый шорох и треск, словно собралась рушиться деревянная крыша. Весь чердак моментально заполнила масса поганых тварей. Крысы набросились на перепуганных грабителей и терзали их до тех пор, пока одна из них, ухватив злополучную деревяшку, не оказалась далеко за пределами квартала и не скрылась в недрах огромной свалки.

— У меня пока нет определенного мнения.

— И все же?

Полковник повернулся к майору и задумчиво сказал:

— На такие вопросы могут ответить только специалисты. Крысиные миграции, поведение их стай — это не по нашей части. Мне же пока хочется заглянуть в эту таинственную банку. Хотя не слишком верится, что дело тут только в ней. Иначе мистика какая-то…

В этот момент зазвонил телефон.

Полковник снял трубку и долго слушал. Майор увидел, как его начальник вдруг мертвенно побледнел.

— Что-то случилось? — спросил он, когда полковник наконец положил трубку.

— Случилось? — растерянно откликнулся тот и как-то странно поглядел на майора.

Наступило тягостное молчание.

— Докладывают, что по городу маршируют колонны крыс, — наконец очнулся полковник. — Как говорят, не вооружены, но очень опасны. Агрессивны. На набережных люди десятками прыгают от них в воду. Есть жертвы.

Майор вытаращил глаза. На шутку это мало походило.

Дверь распахнулась. В помещение вошел запыхавшийся рассыльный. Он протянул полковнику мятый листок, вырванный, судя по всему, из видавшей виды ученической тетрадки. Полковник быстро прочел, а затем протянул бумажку майору.

На листке крупными неровными буквами зеленым карандашом было написано следующее:

УЛь т и ма Т У М

Н ИМЕДЛЕНО ПРИ КРАТИТЕ НАС УБИВАТЬ НИМЕДЛЕ НО ВЫПУСТИТЕ

ВСЕХ ЗАЛОЖНИКОВ ИЗ ВСЕХ КЛТОК ЗА КАЖДУЮ УНИЧТОЖЕНУЮ КРЫСУ

ТИПЕРЬ БУДИТЕ плаТИТЬ ЖИЗНЬ Ю ДУДОЧКА КРЫСАЛОВА ИЗ

ХАММЕЛЬНА НАКОНЕ ЦТО В НАШИХ ЛАПАХ

Кое-что о кошмарах

…Крюгер проснулся от удивительного чувства полета, охватившего его во сне. Открыв глаза, он обнаружил, что лежит под одеялом на своем диване, а в окно заглядывает луна. На объемистом животе Крюгера застыл в напряженной позе любимец жены — кот Мура. Попялившись спросонок на невиданной наглости зрелище (такого этому коту он никогда не позволял), Крюгер нечетким голосом произнес:

— Кыш-ш, гадина!

Мура дернулся было в сторону, но не сделав и шага, снова замер в позе затаившегося диверсанта. Он в упор сверлил Крюгера своими огромными глазами, словно гипнотизировал его. От кота исходила какая-то неведомая угроза.

Крюгер почувствовал вдруг беспокойство, медленно перераставшее в страх. Ему стало нехорошо. Он потянулся к коту, но тот во мгновение ока скатился на пол. В ярком лунном свете было видно как днем. Мура как-то странно облизнулся, не сводя с хозяина пронзительного взгляда.

Крюгеру это страшно не понравилось. Первый испуг прошел, но чувство неуверенности осталось. Что понадобилось Муре на его животе? Таких вольных штучек, зная отношение к нему хозяина, кот никогда себе не позволял.

— Брысь, скотина! — уже явственно произнес Крюгер и вдруг заметил, что в темном углу на уровне пола светятся чьи-то глаза.

Крюгер встревоженно поднял голову. Сомнений быть не могло — в углу сидела какая-то тварь. А в светлом прямоугольнике двери двигалась еще одна…

— Ах ты мразь! — догадался Крюгер и приподнялся на локте. — Значит, проституток в дом запустил?!

Однако Мура не шелохнулся. Казалось, он чего-то выжидал. Выжидали и незваные его гости, затаившись по черным углам.

Крюгер потянулся к светильнику, стоящему на столике в изголовье. Но как только он коснулся пальцами выключателя, к нему метнулась черная тень, и в ладонь впились острые зубы.

Крюгер отдернул руку и попытался вскочить с дивана, но для человека его веса и размеров сделать это было не так-то просто.

Со всех сторон раздалось недовольное урчание десятков кошачьих глоток. Над ухом противно зашипело. Прижимая укушенную руку к толстым губам, Крюгер отшатнулся. Со столика на него выразительно смотрели сверкающие глаза разъяренного черного кота.

Крюгер закричал, но тут же осекся.

— Закрой пасть! — прорычал вдруг Мура с пола совершенно человеческим голосом.

— А?! — от неожиданности хрипло выдохнул Крюгер, прижимаясь к стене. Кошачий хор стих.

— Ты, жирная репа! — взвизгнул Мура. — Не вздумай поднимать шум!

Обалдевший Крюгер задрожал.

— А?! — снова выдохнул он. — А-а?! Мура! Это ты ГОВОРИШЬ?

— Я! — смачно, с издевкой в голосе произнес кот. — А кто же еще? Не все ж тебе орать на меня!..

— Но… как ты это делаешь?!

Рядом коротко взмяукнуло, и гость, воцарившийся на столике, больно ударил Крюгера лапой по носу. Другой кот подскочил к дивану и, подергивая кончиком грязного облезлого хвоста, застыл в напряженной позе. Он разъяренно глядел на Крюгера, ясно давая понять, что в любой момент может вцепиться в лицо.

— Заткнешься ты наконец, или нет? — прошипел Мура.

Мочевой пузырь Крюгера вышел из-под контроля, но Крюгер этого не заметил. Он почувствовал, что сейчас сойдет с ума.

Если уже не сошел.

— Мура! — у него вдруг брызнули из глаз слезы. — Мура… чего же тебе надо?

Может быть, это все-таки сон?

— Ты — репа, — проговорил кот. — Понятно?

— Я не репа! — заплакал Крюгер, уже не соображая, что говорит. Нет, это не сон. Во сне никогда не думаешь о том, что спишь.

— Нет, репа. — упрямо ворчал Мура. — Свинья самая настоящая! Жирная и мерзкая притом!..

Коты постепенно окружили диван, словно намереваясь его штурмовать. Их было много, Крюгер никогда не видел столько агрессивно настроенных котов сразу. А сколько их скрывалось еще в других комнатах?

Об этом было страшно подумать.

— Ну, сейчас мы тебя наконец-то и сожрем, — зловещим тоном сказал Мура и облизнулся. — И дело с концом.

— Сожрете? — прошептал Крюгер, холодея еще больше. Он понял, что сопротивляться этой дикой массе не сможет. — Боже мой, Мура — ЗА ЧТО?

— ЗА ТО! — злобно прошипел Мура. — Сам знаешь.

Крюгер стал лихорадочно соображать, за что же его так невзлюбил собственный кот. Но на ум ничего серьезного не приходило. Да, он не любил Муру, но ведь и не обижал же! За хвост его не таскал, ногами не пинал…

Но что-то все-таки было. Иначе не было бы этого кошмара.

— За что, Мура? — пробормотал Крюгер.

Ему вдруг показалось, что на морде кота появилась издевательская ухмылка.

— Ты — жирный, Крюгер. Ты — хорошая жирная репа. Свинья самая настоящая.

Опять репа. Опять свинья. Крюгер снова задрожал.

— А нам нужно мясо, — продолжал Мура. — Много мяса.

Крюгер затрясся сильнее. Вместе с ним затрясся и диван.

— Зачем вам столько мяса?

Глаза окружавших его тварей горели голодным огнем. Этот огонь прожигал несчастного Крюгера насквозь.

— Зима идет. — зловеще ответил Мура. — Очень холодная зима. Ледяная. Такой зимы тут не бывало сто лет. Объедков становится все меньше. Люди теперь предпочитают съедать их сами. А потому немногие коты переживут эту страшную зиму. И мы, домашние коты, должны им помочь продержаться во что бы то ни стало. ОБЯЗАНЫ помочь, и все тут. Теперь понятно?

Крюгер обмяк.

— Дрянь ты такая… — чуть не плача, простонал он. — Променял своего хозяина на шайку облезлых сволочей!

Комната опять наполнилась предостерегающим шипением.

— А ты на себя лучше погляди! — завопил Мура. — Красавец мне выискался! Ты даже не репа. И не свинья. Мешок ты с дерьмом, вот ты кто!

— Заткнись! — завизжал вдруг Крюгер, чувствуя, как закипает в нем обида. Ох, если бы он был хотя бы вдвое поворотливей! Передушил бы эту голодранную шайку — ни одна тварь мяукнуть не успела! Ох, если бы…

Если бы.

Но Крюгер был прикован сейчас к дивану, как танк к пьедесталу. Ему оставалось только проклинать свою комплекцию.

— Ты — людоед! — переполненным ненавистью и отчаянием голосом сказал он, бесцельно шаря рукой по постели.

— И прекрасно! — ехидно ответил кот. — Это все же лучше, чем выискивать на помойке несуществующие деликатесы!

У Крюгера вдруг засосало под ложечкой. Он совершенно отчетливо представил себе, что найдет в квартире жена, когда вернется с курорта. Преисполнившись праведным гневом, он заорал во всю глотку:

— Не выйдет! НЕ ВЫЙДЕТ! — Он протянул бревнообразную руку к подскочившему от неожиданности Муре. — Я так просто вам не дамся!

Он принялся сползать с дивана, но коты во мгновение ока набросились на него. Руки и ноги моментально свело от боли. Глаза вдруг залило кровью с молниеносно рассеченного острыми когтями лба, глотку забило шерстью. Вне себя от ужаса, Крюгер все же скинул свое тело на пол и, не обращая уже никакого внимания на рвущую в куски боль, потянулся к окну. Только там было его спасение. Ему удалось подняться на ноги, он нащупал оконную раму и потянул на себя. Кошачья свора наседала, упорно пригибала к полу и отрывала скрюченные пальцы от подоконника. Но вот со звоном вылетели оконные стекла, и Крюгер наконец… проснулся.

…Со стоном Крюгер открыл израненные глаза и попытался оглядеться. Он лежал на полу возле дивана, и никаких котов рядом не было. Не было также и луны, чей яркий призрачный свет секунду назад навевал такую невероятную жуть. В руке Крюгер сжимал настольную лампу, осколки ее стеклянного абажура валялись вокруг.

«Сон! — радостно-возбужденно завопил он про себя, откидывая лампу в сторону. — Слава Богу — это все-таки был сон!»

Крюгер сделал попытку встать, но его внезапно охватила ужасная слабость. Он снова обвел комнату прояснившимся уже взором и позвал: «Мур-ра!» — но тут же вспомнил, что никакого Муры в доме нет.

И испугался. Ведь не далее, как вчера вечером он запихнул своего кота в мешок и отдал инженеру Бергу. Берг делал из котов прекрасные шапки, и не раз вполголоса намекал Крюгеру, что из его кота получилось бы поистине уникальное изделие.

А Крюгер был не прочь доставить удовольствие своему начальнику. Мешала только жена. Но теперь жены не было, она уехала на лыжный курорт в горы сбрасывать вес.

…Крюгер отдышался, раздумывая над страшной и пугающей связью между подарком Бергу и кошмарным сном.

«Это расплата мне… — угрюмо подумал он, с трудом взбираясь обратно на диван. — За все хорошее. За то, что жру не в меру!»

И еще он пожалел о том, что не уехал вместе с женой. Он не верил в то, что за один сезон похудеет, но расшатавшиеся от неуклонного ожирения нервы подлечить не помешало бы.

— Да, снова пробормотал Крюгер. — Не помешало бы нервишки подлечить.

Ему все чаще и чаще по ночам стали сниться всякие кошмары. Правда, ТАКОГО, что пережил он сейчас, еще не было.

Уже успокоившись и сладко позевывая, Крюгер занял в своей постели привычную позу, и не прошло и минуты, как он снова спал.

Но лучше бы он не засыпал. Потому что котами заполнилась вся квартира. Они так и кишели в ней, а Мура сидел уже прямо в ногах у Крюгера.

— Ты ведь обречен, старый болван, — вкрадчиво втолковывал он своему хозяину, раздраженно подергивая хвостом. — Сдавайся — у тебя нет никаких шансов!

Крюгер почувствовал, как волосы на голове встают дыбом. Он не ожидал такого ужасного поворота. Ясная луна снова висела в окне, и словно все подслушивала, и словно подсматривала за этими невероятными событиями.

— А-а! — вне себя от ужаса заорал Крюгер. — А-аа-ааа-ааааа!

Но долго издавать такие громкие звуки его глотка была не в состоянии. Коты терпеливо ждали сигнала к нападению. Мура, перебирая когтистыми лапами по краю дивана, неотвратимо приближался к Крюгеру. Приближался и приговаривал:

— Заткнись, свинья… Тебя все равно никто не услышит!

Крюгер в порыве отчаяния закрыл лицо руками.

— Уйди, Мура! — зарыдал он. Ну что тебе нужно? Ну зачем ты меня мучишь? Неужели тебе меня ни капельки не жаль? Ну хоть чуть-чуть?

— Жаль, Крюгер, очень жаль… — отвечал Мура, забираясь на брюхо хозяина. — Искренне очень жаль. Сколько я себя помню, мне всегда было тебя жаль. Но ты — жирный, грязный, вонючий…

Однако Крюгер его уже не слушал. Он вспомнил острое прикосновение кошачьих зубов и когтей к своей шее, запах затхлой кошачьей шерсти и собственной крови — ЗАПАХ СМЕРТИ, И эти воспоминания пробудили в нем острый вкус к жизни — о чем бы там ни толковал кот, а умирать Крюгер не собирался.

…Он отнял дрожащие руки от лица и метнул испепеляющий взгляд на своего мучителя. Мура прекрасно понял значение этого взгляда, он его, казалось, только и ждал. Прежде чем руки Крюгера сомкнулись на его шее, он вцепился когтями прямо в глаза хозяину.

Весь предыдущий кошмар, казалось, прокрутился заново. Только на этот раз к окну добрался уже не Крюгер, а обгадившееся от боли и ужаса полубезумное существо…

— Не-е-ет, я и вправду умру прямо во сне! — страдальчески скривился Крюгер, снова проснувшись и хватаясь рукой за сердце. Луны опять не было.

Он с трудом поднялся и тяжело потопал на кухню. Поглядел на часы. Четыре утра. Скоро рассвет. Нужно продержаться до рассвета, а там… а там будь что будет! При солнечном свете и умирать не так страшно.

Крюгер раскрыл дверцы настенного шкафа в поисках банки с растворимым кофе и долго копался среди пакетов с конфетами и баночек с вареньями. Это были излюбленные продукты питания жены, это была ее диета.

Он насыпал в чашку кофе, и только тут вспомнил, что не поставил чайник на огонь.

«Проклятый склероз», — подумал он и с ужасом почувствовал, как сонливая усталость снова обволакивает его. Он испугался, что уснет прямо за столом, не дождавшись кофе, — и закурил.

Но сигарета выпала из ослабевших пальцев Крюгера прямо в чашку. А он уже снова спал, уткнувшись носом в сахарницу.

…Луна в окне и Мура с друзьями терпеливо поджидали его. Они прекрасно знали, что толстяк Крюгер никуда уже от них не денется. Котам позарез нужно было мясо. А луной владело любопытство; ей давным-давно уже полагалось быть в совершенно ином месте, но пропустить такую красочную сцену было не в ее силах.

На этот раз Мура долго не разговаривал. Он уже вообще не разговаривал, словно и не умел никогда говорить. И Крюгер, не успев очухаться, был сожран быстро и со всеми потрохами.

* * *

Маргарита Ивановна Крюгер была очень расстроена. Она никак не ожидала того, что муж не явится в аэропорт встречать ее — несмотря на то, что дважды был предупрежден телеграммами. «Тюфяк неповоротливый! — со злостью подумала Крюгерша, набирая номер домашнего телефона. — Уж ты погоди! Уж я тебе задам!»

Но дома мужа не было. Она позвонила к нему на работу. На работе о нем сегодня также не слыхали. Это было странно.

Маргарита проторчала битый час в аэропорту в надежде, что Крюгер вот-вот заявится. Но эта надежда исчезла, и в душу закрались нехорошие предчувствия. Она с трудом втиснулась на заднее сидение такси и поехала домой.

…В мусорных баках у подъезда вовсю копались грязные коты. Вокруг были разбросаны заиндевелые корки хлеба и яблочные огрызки. «Что себе думают дворники?!» — раздраженно подумала Маргарита Крюгер. Коты бросили свое занятие и настороженно уставились на нее. Крюгерша поспешно протиснулась в дверной проем и заторопилась к лифту, но вдруг почувствовала чей-то пристальный взгляд.

На лестнице сидел большой рыжий кот и сверлил ее страшным немигающим взглядом. Она испуганно шикнула на это чудовище, и то поспешно исчезло, махнув перед самым ее носом облезлым хвостом с налипшими кусками какого-то дерьма. Маргарита подумала о своем Муре. Слава богу, что он не водится с этими грязными вшивыми тварями, а сидит дома, как и положено примерному коту.

Когда она вышла из лифта, в дальнем конце площадки мелькнули еще две или три подозрительные тени. Не слишком ли много котов развелось вокруг дома? Но она об этом уже не думала. Отпирая ключом верхний замок, она думала о том, где ей искать своего мужа. «А вдруг он умер?» — промелькнула в голове ужасная мысль. Она подумала об этом неспроста. У Крюгера уже было два инфаркта, и все от ожирения.

Маргариту Крюгер охватил испуг. Она тщетно пыталась отомкнуть нижний замок. Замок не поддавался. Она чуть было не впала в панику, когда сообразила, что он не заперт. Смятение усилилось. Уходя из дому, и она, и муж всегда запирали дверь на оба замка.

Значит, Крюгер все-таки ДОМА.

Она открыла дверь и замерла на пороге.

— Крюгер!

Тишина. С остановившимся от страха сердцем она вглядывалась в странные темные пятна на полу. Откуда они тут взялись? Из глубин квартиры до нее не доносилось ни звука. И оттуда же веяло каким-то неприятным холодом. И запах. Странный, еле-еле уловимый запах…

Она щелкнула выключателем. Темные пятна превратились в раздробленное множество кошачьих следов на синем линолеуме. Следы были странного бурого цвета.

Тут только женщина сообразила, что ее любимый ласковый кот Мура не выскочил ей навстречу при первых же звуках открываемой двери. Муры почему-то нигде не было видно. Были только его следы. Ужасно много следов бурого цвета на голубом линолеуме…

— Мура… — дрогнувшим голосом позвала Маргарита Крюгер и сделала неуверенный шаг вперед, затем другой. В квартире витал дух какой-то неведомой угрозы. Но женщина все же набралась смелости и вошла на кухню.

В этот момент в отворенную настежь форточку ворвался упругий порыв ветра. Распахнутая входная дверь заскрипела и с ужасным грохотом захлопнулась. Звонко щелкнул замок. Из-под кухонного стола на Маргариту Крюгер вдруг бесстрастно глянули два желтых кошачьих глаза.

Маргарита вздрогнула.

— Му-ура… — снова испуганно пробормотала она, сообразив вдруг, что у ее Муры глаза совершенно не желтые.

И тут же сообразила кое-что еще.

Весь пол кухни был покрыт той же бурой коркой, что и кошачьи следы в коридоре. Этой коркой был заляпан кухонный стол, плита, настенный шкаф и оконные стекла. По всей кухне были раскиданы какие-то странные предметы.

Крюгерша во все глаза глядела на эти предметы. Ее стал прошибать холодный пот. Это были почерневшие от засохшего мяса кости. У стены скрючилась обглоданная кисть человеческой руки. Маргарита не замечала, как сзади к ней подкрадываются два облезлых здоровенных кота. Она видела только страшный череп без челюсти, равнодушно таращившийся на нее пустыми глазницами из забрызганного черной кровью мусорного ведра.

Перепуганная до смерти, она стала кричать, и кричала очень долго.

— Что случилось? — спросил старший пилот стюардессу, отрывая взгляд от приборов. — Что там за шум в салоне?

Стюардесса брезгливо поморщилась.

— Какая-то толстая старая дура… Обожралась с вечера конфет, и сейчас во сне визжать стала. Перебудила мне всех пассажиров.

За бортом самолета простиралась беззвездная ночная темень. Впереди маячили огни большого города.

— Не давай ей больше спать, — пробурчал пилот, включая бортовую радиостанцию, — и буди всех, кто еще не проснулся. Через двадцать минут идем на посадку.

Опасная работа

Звездолет опустился на планету. Первыми высыпали наружу микробиологи со своими пробирками и микроскопами, за ними, гремя рейками и сверкая объективами теодолитов, топографы, потом геологи, зоологи, ботаники и прочие. Капитан стоял на мостике и руководил высадкой.

— Эй, вы! — сердился он на сейсмологов, которые суетились у грузового люка, вытаскивая свою громоздкую аппаратуру. — Не создавайте пробок!

А у тех, как назло, что-то застряло, и сейсмологи переругивались с метеорологами, которые со своей аппаратурой напирали на них сзади.

Наконец все партии отправились в путь, и капитан смог позволить себе чашечку-другую кофе.

Первые тревожные сведения стали поступать через час, когда вернулись топографы.

— Не можем сделать съемку. Берем одно расстояние, а на деле оно оказывается совершенно другим!

Капитан сердито их отчитал и велел в максимально сжатые сроки отладить приборы. Но не успел он еще поостыть, как примчались сейсмологи.

— И у вас тоже приборы? — закричал капитан. — Я, что ли, должен следить за вашей аппаратурой?

Жаловались микробиологи: микроскопы словно ослепли, а экспресс-посевы не дают вообще никаких результатов — ни положительных, ни отрицательных.

Зоологи разводили руками: следов животных — тьма, самих же зверей не видать и не слыхать. Недоумевали ботаники: только сорвешь листок или цветок растения, его живая структура мгновенно разрушается и превращается в пыль. Такие же головоломки и у почвоведов, и у метеорологов. А у гидрологов вообще волосы дыбом становятся: при их приближении реки пересыхали, а моря и озера выходили из берегов…

— Ну и дела! — ужаснулся капитан. — Все планеты как планеты, а эта паршивая овца в стаде! Необходимо полное и универсальное обследование.

Но не успела команда приготовиться к выходу, как вдруг все услышали:

— Оставьте меня в покое.

Опытный капитан сразу сообразил:

— Однако, я вижу, мы тут не первые. Ну что ж, давайте знакомиться! Мы…

— Я — планета! — перебил его голос. — Я сама по себе.

Капитан и помощник переглянулись.

— Гм… — произнес капитан после некоторой паузы. — Впервые встречаю планету, которая сама по себе. Но, так или иначе, мы должны тебя изучить и занести в звездный реестр.

— Я против.

— Нет уж, — возразил капитан. — Всякая планета, попавшая в зону интересов нашей цивилизации, должна быть исследована, а уж решать, осваивать тебя или оставить в покое, будешь не ты!

— Может быть, вы будете решать — существовать мне или нет?

— Ты слишком много рассуждаешь! — вскипел капитан. — Ты просто издеваешься над нами!

— Немедленно улетайте, — ответил голос.

— Мы заставим тебя подчиниться, — холодно подвел итог дискуссии капитан.

И вдруг он почувствовал что-то неладное. Но что именно — он понял лишь некоторое время спустя, когда невероятная сила ускорения вжала его в кресло и он на миг потерял сознание…

К капитану подскочил помятый помощник и помог подняться.

— Странно, — пробормотал капитан, во все глаза рассматривая пейзаж родного космодрома, откуда стартовал год назад. — Мне кажется, что мы дома? Но каким образом?

— Нас, вероятно, просто вышвырнули…

— Опасная у нас работа. И неблагодарная, — вздохнул капитан. — Никогда не знаешь, где и на какую грубость нарвешься!

Пивной барон

Когда-то очень давно Ивашкин гордился своей коллекцией пивных бутылок и банок. Кроме этой коллекции у него имелось еще неплохое собрание этикеток, которые он отклеивал от бутылок и лепил на внутренние стенки туалета. И пиво Ивашкин любил не совсем как все, но это была вполне здоровая любовь ребенка к сладостям или что-то вроде этого — настоящие ценители пива поймут.

Однако время шло, незаметно пролетели годы, и постепенно Ивашкин превратился в мужчину не первой молодости. Любовь к пиву переросла в необходимость, а потом — в самую настоящую манию. Ивашкин, конечно же, не замечал этой метаморфозы, но многие его знакомые прекрасно видели, что он стал походить на старого астматика, который уже не может оторваться от своего карманного ингалятора. Для Ивашкина таким ингалятором стало горлышко пивной бутылки. Или край пивного бокала, но это одно и то же.

Про свою давнюю коллекцию Ивашкин забыл настолько прочно, что удивился, если бы кто-то из тех, кто знал его еще по молодости, вдруг напомнил про нее. Теперь в его квартире периодически скапливались горы экспонатов иной «коллекции» — горы тех самых стандартных пивных бутылок, которые вовремя не сплавлялись им в приемный пункт и затрудняли передвижение по квартире, закатываясь под ноги в самый неподходящий момент.

Неподалеку от дома, где жил Ивашкин, располагалась ПИВНАЯ, а возле той ПИВНОЙ с утра до вечера толпился народ — в основном это были коллеги Ивашкина по увлечению. Но Ивашкин эти бесцельные, на его взгляд, сборища тунеядцев и дармоедов, с которыми он не хотел уже иметь ничего общего, своим присутствием жаловал нечасто. Он появлялся среди них только тогда, когда достать в магазине бутылочного пива было нельзя. Тогда он брал большую пластиковую емкость из под «Фанты» или еще одну-две поменьше от «Кока-колы», и отправлялся в «поход». Набрав достаточное количество золотистого пенистого напитка, он запирался в своей одичалой, как и он сам, квартире, и проводил время только лишь в компании этих бутылей и телевизора Завсегдатаи ПИВНОЙ с ним также не церемонились, и между собой а также окружающими называли Ивашкина не иначе как «Пивной Барон».

Для непосвященного было совсем неясно, за что именно Ивашкин получил именно такое прозвище: БАРОН. Для многих завсегдатаев этого неформального клуба пивных маньяков возле гастронома это тоже оставалось загадкой, но вопросов, тем не менее, никто никому никогда по этому поводу не задавал. Только очень немногие, кому посчастливилось узнать Ивашкина поближе других понимали, что все неприятности, и большие и маленькие, которые сопровождали Ивашкина в его нелегкой жизни, большей частью имели именно пивное происхождение. По молодости лет ему пришлось отбыть срок в исправительном учреждении: руководству пивного завода, где тогда инженером числился молодой специалист Ивашкин, только-только получивший свой диплом, не понравилась утечка продукции по неизвестным до поры до времени каналам. Когда началось следствие, выяснилось, что организатором этой утечки был именно наш герой. Много позже Ивашкин потерял двух жен одну за другой оказывается, очень многим женщинам не по нраву чрезмерное увлечение их мужчин потреблением пива. Затем, напившись с жажды как-то все того же злополучного пенного напитка сверх предельной меры, Иванов сел за руль своего автомобиля и разбил его вдребезги на ближайшем перекрестке. Судебного разбирательства на этот раз ему удалось избежать, однако автомобиль тоже исчез из его жизни, а новый был не по карману. К тому же во времена описываемых событий Ивашкин вовсю страдал от множества болячек, вызванных пристрастием своего организма к этому роковому продукту… И ТАК ДАЛЕЕ.

Конечно, только лишь этих фактов, даже если к ним прибавить множество более мелких, ставших достоянием гласности окрестного населения, было бы явно недостаточно, чтобы окрестить Ивашкина именно БАРОНОМ, но в пользу этого имени говорило именно то обстоятельство, что внешне Ивашкин ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ПОХОДИЛ НА БАРОНА.

Да, у Ивашкина на самом деле были все внешние данные. Ему принадлежали роскошные баронские усы, имелся роскошный баронский живот, отвисший как раз по всем баронским стандартам. У него была роскошная баронская лысина, не было, правда, роскошной баронской осанки, свойственной некоторым настоящим штампованным баронам, зато взгляд был как раз что надо — тяжелый и не терпящий никакого протеста извне. Глядя в глаза Ивашкину, люди невольно замечали и его тяжелые кулаки-кувалды. Да и характер у Ивашкина был сквернее некуда, и это было видно за версту самому распоследнему оптимисту.

Да, Ивашкин определенно походил на барона, вернее, на стандартный стереотип немецкого барона прошлых веков, этого Кайзерлига Второго, созданный нашим кинематографом… Ну а как водится — раз БАРОН, то к этому имени сама по себе напрашивалась и вполне законная приставка: ПИВНОЙ.

ПИВНОЙ БАРОН. Ивашкин бурно не проявлял своего недовольства приобретенной за ураганные годы кличкой. Он просто игнорировал ее. У него было несколько приятелей, если так можно было назвать грузчиков приемного пункта стеклопосуды, с которыми он изредка перекидывался партийку-другую «козла» на работе. Эти люди не имели никакого представления ни о каком ПИВНОМ БАРОНЕ, хлестали пиво умеренными дозами, но над Ивашкиным не насмехались, по крайней мере в открытую. Они его терпели, потому что боялись. Тяжелый нрав Ивашкина не располагал к открытым протестам по поводу чего бы то ни было. К тому же он был над ними полновластным начальником.

НАЧАЛЬНИКОМ ПРИЕМНОГО ПУНКТА ПИВНОЙ СТЕКЛОПОСУДЫ.

…Сегодня у Пивного Барона был выходной. Он запасся ящиком «Лонжерона» и уселся в жалобно скрипнувшее под его весом кресло напротив телевизора. Программа передач была дерьмовой, и это не улучшило и без того похабного настроения Ивашкина. Постоянная потребность организма в пиве оказывала ему плохую услугу. Отвращения, правда, не было, но с недавних пор Ивашкин замечал, что стал УСТАВАТЬ. В голове его и раньше водились всякие нехорошие мысли об окружающем мире, но в последнее время с его мозгами стало твориться что-то необъяснимое. Ему все чаще стали сниться кошмары, и это мучило сильнее всего. Ивашкин приписывал это кровавым фильмам, которые постоянно крутили по многим каналам перед сном по телевидению, но вот на работе дела шли хуже некуда, и на одни только фильмы это списать было невозможно. К тому же еще соседи…

Эти соседи, размышлял Ивашкин, так и норовят укусить, да побольнее, словно собаки, увидавшие раненого медведя. К тому же среди этих собак были самые настоящие бешеные псы из тех, которых не остановить даже угрозой смерти. Одной из таких была соседка с непритязательной кличкой Старуха Изрыгиль, которую Ивашкин имел несчастье как-то затопить, когда сломался кран в ванной.

«Загрыз бы зубами!» — остервенело подумал Ивашкин, но он прекрасно понимал, что таким способом проблемы не решить. Он не смог бы этой собаке даже затрещины влепить для острастки, хотя руки так и ныли это сделать. Ему хватало неприятностей и без этой Изрыгили, у него уже была незакрытая условная судимость за избиение соседа по лестничной площадке и оскорбление чести и достоинства председателя домового комитета при свидетелях.

…Ивашкин таращился на включенный телевизор, на проклятую Санта-Барбару и ее недотепистых обитателей, и лениво потягивал «Лонжерон». Бутылка попалась плохая, от выпитого начинало мутить, но Ивашкина это не испугало. Он решил во что бы то ни стало допить пиво, не выливать же… Через стекло балконной двери заглядывало весеннее утреннее солнце, оно пригрело лысую макушку Ивашкина, и Барон незаметно для себя задремал с бутылкой в руках.

Проснулся он оттого, что ЧТО-ТО произошло. «Санта-Барбара» закончилась, но не это привлекло внимание Ивашкина. В его руке бутылки не было, и рука безвольно свисала у него между ног. Светло-серые штаны, которые он надевал исключительно по выходным и праздникам, были мокры почти от колена правой ноги до самой ширинки Ивашкин машинально пошевелил ногой, и в штанах под ягодицей что-то булькнуло. Пустая бутылка валялась на полу, пиво из нее давно вытекло, протянулось неглубокой извилистой струйкой по линолеуму вдоль обтрепанного половика, по каким-то причинам не впиталось в него, а мутной лужицей собралось во впадине пола под батареей центрального отопления.

— Ах ты, ч-черт! — запоздало вскинулся Ивашкин, во все глаза разглядывая испорченные штаны. В штанине булькнуло явственней. Ивашкин поглядел себе ПРЯМО МЕЖДУ НОГ, и настроение его от увиденного не улучшилось. Ивашкин частенько видел зассанных пьяниц, валявшихся в подворотнях и на тротуарах, и подумал о том, что впитавшееся в штаны пиво и моча при любых обстоятельствах выглядят одинаково…

— АХ ТЫ, Ч-ЧЕРТ! — еще громче выкрикнул Ивашкин и брезгливо сморщившись, поднялся на ноги. Из нижнего конца штанины вытекла приличная струя напроказничавшего пива, и обильно смачивая по пути только вчера выстиранный носок, нырнула прямо в тапочек.

Это было слишком. Ивашкин дернул со злостью ногой, и мокрый тапочек полетел в угол, попутно испорожнившись прямо в лицо президенту прибалтийской спортивной ассоциации, испуганно мелькнувшему на экране телевизора. Но Ивашкин этого уже не видел. Наливаясь звериной яростью и стараясь не выпустить ее из себя дальше гортани, он протопал в ванную, сделал над собой героическое усилие, чтобы не снести с петель дверь и не свернуть недавно починенный кран горячей воды, затем сообразил, что штаны прежде чем застирывать, необходимо непременно с себя снять…

Но с этим вышла заминка. Мокрая штанина прилипла к телу и не хотела соскальзывать с ноги. Исступленно прыгая на одной пятке, Ивашкин чуть было не упал в чугунную ванну, ударился головой о полочку с мылом, вывернул на пол ее содержимое, но душевное равновесие сохранить ему удалось, по крайней мере внешне.

ОДНАКО ВНУТРИ НАЗРЕВАЛО…

Штаны Ивашкин все же с себя стянул, но как только он повернул вентиль крана, в лицо ему тотчас ударила острая струя воды, вырвавшаяся совсем не из того места, из которого ей было положено вырваться. Ивашкин в панике отшатнулся и машинально повернул кран в другую сторону, но насадку вдруг сорвало с резьбы и начался самый настоящий потоп. Ванная комната моментально наполнилась паром. Ивашкин шарахнулся к выходу, издавая яростные вопли и закрывая ошпаренное лицо руками. Было очевидно, что только недавно починенный кран сломался снова.

Неистовству Ивашкина не было предела. Он схватил развешенную на трубе сушилки тряпку и накинул ее на исторгавший из себя фонтаны воды смеситель. Затем он заехал своим громадным БАРОНСКИМ кулаком в кафельную стенку (в этом месте тотчас образовалась вмятина, по плиткам во все стороны зазмеились тоненькие усики трещинок) и выскочил из ванной.

Телефон стоял прямо в коридоре на колченогой тумбочке. Ивашкин содрал трубку и набрал номер фирмы «САНТЕК», которой только пять дней назад заплатил за починку смесителя в ванной.

— Алле! — заорал он, как только в трубке на том конце провода изменился сигнал. — Сантехника мне, и живо, чертовы дети!

— Я вас внимательно слушаю, гражданин. — раздался в трубке спокойный, и даже чуть надменный голос. — Какая у вас проблема? Повторите ваше сообщение более вразумительно.

Из ванной доносилось громкое завывание разбуянившейся воды.

— Я тебе покажу ВРАЗУМИТЕЛЬНЕЙ! — взбеленился Ивашкин. В мозгах его помутилось. — Я не намерен платить дважды за одну и ту же работу, черт вас всех там забери! Слышите вы, ублюдки чертовы, если я заявлюсь в вашу контору лично, то всем вам там достанется!

Ивашкин замолчал, чтобы перевести дух после непривычно длинной для его нынешнего состояния тирады.

— Ну, не стоит горячиться, уважаемый, — ответил ему тот же голос. Отдышитесь и изложите суть вашей проблемы. Можете представиться. Да и адресок свой напомнить не забудьте.

Этот тон вдруг показался Ивашкину до необычайности оскорбительным. Черт побери, у него дома такая катастрофа, а этот полудурок советует ему не горячиться!

— Послушай, обормот, — собрав в кулак остатки самообладания и скорчившись перед телефоном в угрожающей позе, вежливо прорычал Ивашкин. Зовут меня ДМИТРИЙ ИВАНОВИЧ… запомни это на всю жизнь, и если ты тотчас не пришлешь ко мне команду водопроводчиков по адресу, который тебе так упорно хочется знать, то плохо вам всем там будет, а тебе — в первую очередь.

Трубка не отвечала. Слышалось только прерывистое дыхание, но было это дыхание диспетчера, внимательно слушавшего Ивашкина с другого конца провода, или его собственное, отразившееся в электрических внутренностях телефона, Ивашкин не мог сообразить, да и не пытался сильно. Ему было еще что сказать в эту проклятую трубку, прежде чем швырнуть ее на рычаг.

— И еще… слышишь там меня, недоносок! — орал Ивашкин, распаляясь все больше и больше. — Если вы там хотите, чтобы обошлось без жертв, то того усатого, который ковырялся в моем кране неделю назад, лучше бы вам не присылать. Запомни это хорошо. Если я еще хоть раз замечу этого мелкого мошенника у себя на пороге, то живым из моих рук он уже не выберется! У меня есть прекрасный нож турецкой выделки, типа Ятаган, и этим вот самым ятаганом я сначала кое-что отрежу ему между ногами, а что останется выкину на корм собакам с девятого этажа. Понял?!

— Ваш адрес! — голос в трубке вдруг неузнаваемо изменился. Ивашкину вдруг показалось даже, что это говорит совсем другой человек. Но это было неважно, Ивашкин прорычал свой адрес и швырнул трубку на место, чуть не сломав при этом телефонный аппарат.

Напор воды из крана усилился, но накинутая на смеситель тряпка не позволяла воде слишком разбрызгиваться. Клубы горячего пара вырывались из ванной, заполняя квартиру. На кухне запотело окно, в коридоре заблестели обои. Ивашкин размахнулся и в бессильной злобе стукнул пяткой по двери ванной. Дверь захлопнулась со страшным треском, но злость не прошла. Наоборот, она только усилилась. Ивашкин вертел головой, с досадой соображая, что же его толкнуло в свое время обратиться в этот проклятый «САНТЕК». Там оказались сплошные обманщики. Подлый гаденыш, принимавший заказы по телефону, прямо-таки распинался в непревзойденном мастерстве своих техников, которое оказалось, конечно же, липовым. А подлый гад усатый (у Ивашкина непроизвольно сжались кулаки) чуть не слюной брызгал, расхваливая свои «золотые руки». Вырвать бы ему эти руки с корнем… обломать бы эти поганые пальцы… Да вырвать змеиный язык, и дело с концом!

Ивашкин прислонился к косяку кухонной двери, гадая, хватит ли смелости, а главное — наглости прийти усатому к нему в дом второй раз? Или пришлют какого-нибудь другого ублюдка? Эх, черт ч-черт, лучше бы было связаться с «ФОНТАНАМИ РАЯ». Правда, название какое-то дурацкое, и находится она на другом конце города… Ивашкин снова обратился к своей памяти, он силился выудить из нее, но не мог — откуда именно он узнал про эту контору?

Течение его раздосадованных мыслей было прервано неприятно дребезжащим звонком в дверь. Неужели так быстро прибыл человек из «САНТЕК»?

Не может быть. Прошло всего лишь несколько минут после перепалки с этим идиотом-диспетчером, и если даже у ихних выездных команд имеются радиотелефоны, то все равно этот визит выглядит подозрительно скорым. Лифт не работал со вчерашнего дня, и на девятый этаж пешком быстро не добраться, это ясно и ребенку. Ивашкин направился к двери и нащупал ручку замка.

— «ФОНТАНЫ РАЯ», первая услуга — бесплатно! — выпалил в лицо Ивашкину прямо с порога детина двух метров ростом в новом с иголочки рабочим комбинезоном и блестящим сантехническим чемоданчиком в руках. Не дожидаясь приглашения, он бесцеремонно отодвинул растерявшегося Ивашкина в сторону и буквально ворвался в квартиру.

— Ага! — донесся из ванной его веселый бас, и в тот же миг там что-то заскрежетало. По ушам ударил пронзительный свист, но тут же все стихло. Ивашкин захлопнул дверь, побежал за ним в ванную и увидел следующую картину.

Сантехник начал с того, что вырвал смеситель с корнем из стены, и теперь тот валялся в углу, поблескивая своими никелированными вентилями. Вместо него он засунул в образовавшуюся дыру неведомо откуда взявшуюся и покрытую дремучей ржавчиной большую трубу. Вода больше не текла, пар рассеялся, и это было странно. Иванов растерялся еще больше. Сантехник, заслышав за своей спиной топот, бросил через плечо:

— Рот прикрой, а то муха за зуб укусит.

Ивашкин захлопнул челюсти и выпучил глаза.

— Ч-черт… — пробормотал он в изумлении. — А я ведь тебя не вызывал!

Сантехник опустился перед ванной на колени, его спина напряженно дергалась, рабочая кепка съехала набок, норовя свалиться с головы, но странный пришелец словно не замечал этого. Он ударил кувалдой пониже проделанной дыры, затем порылся в своем чемоданчике, разложенном прямо в мокрой от недавнего потопа ванной, вынул жестяное кольцо и насадил его на трубу. Получилось что-то вроде лейки.

— Не вызывал — так вызвал бы. — высокомерно произнес сантехник и рывком поднялся с колен на ноги. — «САНТЕК» — гамно. Что — не так?

Потирая удовлетворенно руки, он повернулся за ответом к Ивашкину, и тот отшатнулся. Его охватил внезапный страх перед этим странным человеком, так нахально ворвавшимся в его дом и за считанные мгновения произведшим столь разрушительные действия в его ванной комнате.

— Что… ч-что это ты делаешь! — взвизгнул Ивашкин и отступил за порог. — ЧТО ВСЕ ЭТО ЗНАЧИТ?!

— А это значит, приятель, — вдруг рявкнул сантехник, тщательно вытирая руки фланелевой ветошью ядовито-зеленого цвета, — это значит, что фирма «ФОНТАНЫ РАЯ» — лучшая фирма в вашем засранном городе! — и он пригрозил ошалевшему Ивашкину большим заскорузлым пальцем с неестественно длинным когтеподобным ногтем. — Запомни это. Ты совершил большую ошибку, обратившись в «САНТЕК», и ты уже осознаёшь это. Так?

Ивашкин тупо мотнул головой. Сантехник сделал к нему быстрый шаг, схватил за плечо гигантской пятерней и без усилий притянул к себе.

— ТАК? — с появившейся вдруг ледяной угрозой в голосе повторил он, и его глаза стали бешеными — ничего того, что было в них секунду назад.

— Да-а!!! — выпалил Ивашкин. Он коротко размахнулся и стукнул пришельца кулаком в почку, рассчитывая этим испытанным ударом парализовать его и опрокинуть на пол. Но руку тотчас пронзила острая боль, словно под рубашкой сантехника были не мышцы, а стальная плита. В следующее мгновение Ивашкин влетел на кухню, направленный безжалостной, словно паровой молот, рукой, ноги заплелись, и он свалился под стол, наделав грохоту не меньше, чем если бы упал со своего постамента холодильник. Сантехник стоял над ним и дико хохотал.

— Фирма «ФОНТАНЫ РАЯ» — лучшая фирма в городе! Первая услуга бесплатно. Так где же тут твое пиво, болван?

И не дождавшись ответа, он побежал в комнату. Ивашкин заскрежетал зубами, а потом застонал. В такую нелепую ситуацию он еще никогда не попадал. «Я т-тебе покажу, кто из нас болван!» — подумал он в ярости, но страх отступал медленно, и Ивашкину показалось, что он загипнотизирован.

Из комнаты донесся перезвон пустых бутылок.

— Ага! — заорал сантехник, переворачивая горы пустых пивных бутылок, которыми были забиты все углы комнаты. — АГА! Пивной Барон, значит! Так вот где твои сокровища…

Ивашкин с огромным трудом выкарабкался из-под стола и встал на колени, прижимая поврежденную руку к тоже поврежденному животу. Звон бутылок перерос в грохот, в треск ломающегося стекла, в настенное зеркало, висевшее в коридоре, Ивашкин видел, как сантехник крошит пустые бутылки каблуками, и при этом весело ухмыляется.

— Ага! — снова закричал сантехник и появился наконец в дверном проеме. В руках у него был ящик «Лонжерона», который Иванов купил утром. Размашистым шагом он пересек коридор, и не удостоив Ивашкина взглядом, скрылся в ванной.

Иванов вскочил на ноги и ворвался в ванную вслед за верзилой. В здоровой руке он крепко сжимал тяжелый утюг. Сантехник швырнул ящик с пивом в ванную, схватил одну бутылку, двумя пальцами отломил горлышко и стал выливать пиво прямо в сливное отверстие. Ивашкин размахнулся, но сантехник вдруг живо обернулся и перехватил руку Ивашкина в сантиметре от своей головы.

— Некрасиво, паренек… — криво усмехнулся он, и Ивашкин замер, пораженный увиденным.

Цвет лица сантехника приобрел зловещий грязно-зеленый оттенок, глаза сузились в щелки, но сквозь них проглядывали белки… и белки эти были уже не белыми, как у нормальных людей. Эти белки тоже были зелеными. Зелеными были также и губы, и зубы, и волосы, и даже фирменный комбинезон сантехника, который раньше казался темно-синим, теперь был густого грязно-зеленого цвета. Ивашкин охнул, но не от боли, которая распространилась от сжатой железными пальцами сантехника кисти к плечу, а от неожиданности. Он выронил тяжелый утюг, и тот упал прямо в ванну, расколов эмалированное покрытие на несколько частей.

— Некрасиво, парень… — повторил сантехник, неприятно улыбаясь и качая головой. Улыбка его была безобразной, как и весь облик этого новоявленного Фантомаса. У Ивашкина подкосились ноги, он качнулся и вдруг дико закричал.

— Заткнись. — коротко сказал сантехник, схватил Ивашкина другой рукой за грудки и медленно поднял к самому потолку. Крик захлебнулся и сгинул без эха. Сантехник поднес к его носу заскорузлый нечеловеческий палец, и помахивая им в такт своим словам, стал приговаривать:

— Фирма «ФОНТАНЫ РАЯ» — лучшая фирма в городе. Запомни это. Фирма «ФОНТАНЫ РАЯ» — самая лучшая фирма в стране. Запомни и это. Запомни также и то, что фирма «ФОНТАНЫ РАЯ» — лучшая фирма в мире! Запомнил?! — заорал он. — Повтори!

— а… ма… са… ре… — выдавливал из себя Ивашкин, чувствуя, что, кажется, проглотил язык. Или на пути к этому.

— Прекрасно! — заключил сантехник, дико вращая зелеными зрачками. Хотя и не очень. А теперь запомни, дылда, что фирма «ФОНТАНЫ РАЯ» — ЛУЧШАЯ ФИРМА ВО ВСЕЙ ВСЕЛЕННОЙ!

— А-аа! — вдруг сдавленно заорал Ивашкин, чувствуя, что задыхается, и принялся неистово дергаться, пытаясь освободиться. Сантехник в ответ снова дико заржал и брезгливо разжал пальцы. Ивашкин просвистел вдоль стены и мешком повалился на пол. Ног он не чувствовал. Рук — тем более. Обе кисти ужасно распухли и ими невозможно было даже пошевелить.

— А-а… — снова произнес он, и из глаз потекли слезы.

Сантехник склонился над обессиленным противником.

— Эх ты… — попытался он взглянуть несчастному в глаза. — Пивной Барон, тоже мне… Да никакой ты не Пивной Барон! Баран ты — вот ты кто. А Пивной Барон — это Я!

Ивашкин обессиленно прислонился к стене. Голова безвольно склонилась набок, изо рта обильно текла неконтролируемая слюна.

— Хр-рю… — вдруг произнес он ни с того ни с сего.

— Что-что? — удивился сантехник. Его ужасные руки снова потянулись к глотке поверженного Ивашкина. — Что ты сказал?

Ивашкин судорожно икнул, затем рыгнул. Сантехник опять схватил его за грудки и подвесил к потолку, да так резко, что на головы обоих посыпалась штукатурка.

— А ну-ка повтори, приятель, снова. — прорычал сантехник.

— Пив… Пив-ной Бар… р…

Ивашкин опять рыгнул, а затем громко и протяжно испортил воздух. Сантехник вздрогнул и выронил Ивашкина из рук.

— Засранец… — обескуражено пробормотал он, сморщил нос и поспешно отступил в сторону. — И с кем я связался?

Сантехник огляделся, и вдруг о чем-то вспомнил, снова вскочил в ванную и принялся колдовать над своим странным сооружением. Со своего лежачего места в коридоре Ивашкин прекрасно видел, как сантехник доставал одну за другой из ящика бутылки с пивом, без видимых усилий отрывал им горлышки и спускал содержимое в сток.

— Ну, готово. — наконец сказал он и всунул в трубу длинный резиновый шланг. Затем он повернул жестяное кольцо и из шланга упругой струей ударила бурая пенная жидкость. Несколько пахучих капель попали Ивашкину на лицо, и он без труда определил, что это было.

Это было пиво.

— Готово, приятель. — повторил сантехник. Он снова схватил Ивашкина, словно никак не мог с ним расстаться.

МАЛЕНЬКИЙ МАЛЬЧИК СО СВОИМ ПЛЮШЕВЫМ МИШКОЙ, пронеслось в голове у Ивашкина.

— Ну так что, самозванец? — вновь орал сантехник прямо в ухо Ивашкину. — Пивка не хочешь?

Ивашкин затрясся в ужасе, но на большее способен сейчас не был. Сантехник с сатанинским хохотом направил пивную струю прямо ему в лицо, и Ивашкин почувствовал, что захлебывается.

— Угощайся! — продолжал сантехник. Кепка давно уже слетела с его головы, и зеленые патлы растрепались, превратив голову, на которой они произрастали, в некое подобие головы Медузы Горгоны. — Аппарат действует безотказно! Первая выпивка — за счет фирмы «ФОНТАНЫ РАЯ»!

И он всунул конец шланга Ивашкину прямо в рот, чуть не переломав при этом, ему все зубы.

В этот самый момент в дверь позвонили. Сантехник обернулся и злобно отшвырнул шланг в сторону. Пивная струя ворвалась в комнату и ударившись о противоположную стену, разлетелась на тысячу частей, попутно сметя с нее огромный плакат, на котором была изображена киноактриса Мордюкова в дни своей молодости.

— Черт побери! — зарычал сантехник, выпуская Ивашкина на свободу и разбрызгивая ногами разлитое по полу пиво, семимильными шагами направился к двери. — Кажется, я знаю, кто это! Это — конкуренты! Мерзкие и наглые твари!

Он грязно выругался и щелкнул дверным замком. Что происходило потом, Ивашкин не видел, так как в эти мгновения был занят исключительно собственной персоной. Проклятое пиво попало в легкие, и когда он, выпучив от натуги глаза и задыхаясь в мучительном кашле, выкачал из себя достаточную его часть, то увидел в коридоре… усатого из «САНТЕКА»!

…Бедняга из «САНТЕКА» барахтался в луже пива, придавленный к полу тяжелым зеленым ботинком. Сантехник-верзила захлопнул дверь, и в руках у него Ивашкин увидел свой кухонный ножик. Усатый подтянул под себя одну неестественно вывернутую ногу и попытался встать на колени, но верзила занес над ним свой ботинок и с хрустом пнул усатого чуть пониже ягодиц.

— Лежи, харя чертова! — злобно проговорил он, пиная усатого и угрожающе потрясая над ним ножом, зажатым в огромном кулаке на манер турецкого ятагана. — И как таких халтурщиков только земля носит!

Он с размахом нагнулся и заграбастал усатого свободной пятерней за шиворот. Раздался треск разрываемой материи, усатый запищал, и писк этот походил на писк загнанной во включенную на всю мощность духовку крысы. Ноги его, мощным рывком оторванные от пола, просвистели в воздухе прямо перед носом Ивашкина, но верзила стукнул несчастного об стену, и тот завис горизонтально, точно также, как незадолго до этого висел и сам Ивашкин.

— Этот?! — заревел зеленый верзила и гневно зыркнул на Ивашкина, не позабыв приставить к тощему пузу усатого угрожающий нож-ятаган. — Я спрашиваю — ЭТОТ МУДАК ТЕБЕ КРАН В ВАННОЙ СЛОМАЛ?!

Ивашкин трагически всхлипнул и попытался отползти. Из комнаты в коридор вливался целый ручей хлещущего из брошенного шланга пива. Ивашкину вдруг показалось, что ему снится кошмарный сон. Наяву такого быть никак не могло. Это было чудовищно. Это было даже больше, чем чудовищно — ЭТО БЫЛО ДО УЖАСА ПРОТИВОЕСТЕСТВЕННО.

— Господи… — неслышно прошептали губы Ивашкина. — Позволь этому свинству поскорее закончиться!

— СВИНСТВУ?! — снова загремел над его головой ужасный сантехник, потрясая своей добычей. — ЗАКОНЧИТЬСЯ?! Да все еще только начинается, самозванцы!

Сам не соображая, что делает, Ивашкин вдруг дернулся, и невзирая на пронзившую его тело и руки в первую очередь боль, бросился под ноги верзиле в самоубийственной попытке свалить того на пол. Тяжелый башмак настиг его на полпути, однако Ивашкин увернулся, смягчив удар, нацеленный в голову. На большее проворства у него не хватило. Верзила легко, словно он был крылатый эльф, перепрыгнул через Ивашкина и прижал его к полу.

— Да уймись ты, животное! — прошипел он. — У нас мало времени. А мой шеф не любит ждать.

Он снова пнул Ивашкина и хохотнул.

— Ты знаешь, придурок, кто мой шеф?

Ивашкин опять застонал, а усатый снова запищал. На фоне плеска вырывающегося из шланга пива эти два звука прозвучали несколько комично. Но Ивашкину сейчас было не до комизма. Он с нескрываемым ужасом глядел на зеленые пальцы водопроводчика, размахивающего над ним ножом. Когда же все-таки он успел так основательно вымазаться в этой зелени?

Успеть было невозможно, если только… Ивашкин еще раз застонал, не в силах сдерживать всё нараставшую боль в теле, но стон этот помимо его воли снова превратился в хрюканье, точно такое же, какое он издал перед приходом несчастного усатого из «САНТЕКА». Зелень, зелень. Зелень… эта проклятая ЗЕЛЕНЬ… Она не давала Ивашкину покоя. Где же он ЭТО уже видел?

(НУ ГДЕ ОН ВИДЕЛ ТАКУЮ ЖЕ НАЗОЙЛИВУЮ, СВОДЯЩУЮ С УМА ЗЕЛЕНЬ?)

И его вдруг осенило.

Ивашкин вдруг вспомнил, ГДЕ он видел эту мерзкую зеленую харю, всю в отвратительных гноящихся прыщах, эти ужасные зеленые нечесаные патлы, эти зеленые мутные глаза и все прочее. Он это видел на плакатах, развешенных по городу три месяца назад в связи с антиалкогольной кампанией комитета городского Общества Трезвости.

По дурацкой идее исполнителя эта ужасная рожа изображала лик горького пьяницы, но на плакате черным по белому было начертано:

ДАДИМ БОЙ ЗЕЛЁНОМУ ЗМИЮ!

— Ну ты, удод! — еще раз пнул Ивашкина верзила. — Я же сказал тебе человеческими словами, КТО Я ТАКОЙ НА САМОМ ДЕЛЕ! Я тебе ясно сказал, что я всего лишь Пивной Барон. А вот мой шеф… МОЙ ШЕФ…

Сантехник благоговейно закатил глаза к потолку, но тут усатый наконец словно очухался от долгого сна и задергался, надеясь неизвестно на что. Сантехнику это не понравилось.

— Не трепыхаться! — вновь загремел он. — Смирно лежать! А я ведь предупреждал! Предупреждал же ведь тебя по телефону! Не я ли сказал, что кастрирую тебя, как блядского кота, если заявишься?

Усатый сдавленно закричал. Он явно не понимал, что происходит, и вяло сучил ногами, бессмысленно уставившись на схватившего его верзилу. Он походил сейчас на выброшенную из моря волной усатую рыбу в потертом рабочем комбинезоне. Ивашкину никак не верилось, что это жалкое создание еще несколько дней назад так жизнерадостно насвистывало дурацкие шлягеры, копаясь в прогнивших прокладках его ванного водосмесителя.

— Ага! — сказал верзила, что-то словно наконец сообразив. Одним движением своей железной кисти он перевернул усатого прямо в воздухе, совсем как жонглер. Ивашкин, пристально следивший за этой сценой, даже не успел сообразить, как же это так у него получилось. Теперь верзила держал усатого за одну ногу, вторая согнулась под действием силы тяжести в колене и елозила по заляпанным пивом обоям, оставляя на них черные дугообразные линии.

— Значитца так, — продолжал верзила, разглядывая усатого, словно только что выловил его из проруби. — Сперва получишь по заслугам ты… — он тряхнул свою жертву, да так сильно, что тот с треском въехал в пол головой. — А затем разберемся и с твоим бедным клиентом…

Ивашкин перехватил его зловещий взгляд и содрогнулся. Этот взгляд каждый раз действовал на него ужасным образом. Он словно насосом выкачивал из него всякую волю к сопротивлению, и теперь Ивашкин не мог пошевелить даже пальцем. В воздухе резко запахло свежей мочой, хотя Ивашкин прекрасно знал, что свежая моча не пахнет. Но этот чертов ПИВНОЙ БАРОН нагнал такого страху, что, пожалуй, впору было вонять не только свежей моче…

Из кухни неожиданно раздались страшные крики. Это орал усатый. Ивашкин с трудом пошевелил глазными яблоками, и это движение отозвалось в его голове дичайшей болью. Но краем глаза он все же успел заметить, что происходило там, на кухне…

На кухне происходило ужасное. Настолько ужасное, что переутомленный мозг Ивашкина не в силах был воспринимать все это. Ослабевшее от кошмарных переживаний зрение помутилось окончательно, и несгибаемый прежде человек погрузился в глубокий обморок.

Очнулся он от ударов по ребрам.

— Вставай, самозванец! — пинал его ногами зеленый верзила. Да ты еще и симулянт в придачу!

Ивашкин с трудом разлепил горящие от попавшего под веки пива глаза и содрогнулся от ужаса. Позеленевший пуще прежнего верзила склонился над ним, и в одной руке он сжимал окровавленный нож. Кровь стекала с лезвия прямо на Ивашкина, капала ему на лоб, текла по лицу, прямо за ворот рубахи. Сантехник тоже был весь перемазан кровью, и выглядел так, словно только что вышел из бойни. Ивашкин дернулся, силясь отползти в сторону, но верзила схватил его за волосы и резко притянул к себе. Нож отлетел, верзила принялся выбирать шланг, из которого продолжало хлестать пиво. Только сейчас Ивашкин сообразил, что по горло лежит в теплой и красной от обильной крови жиже. Пиво пенилось вокруг зеленых башмаков сантехника, оно образовывало круговороты вокруг самого Ивашкина. Ивашкин подумал о том, что сейчас прибежит наконец-то затопленная в очередной раз Изрыгиль, и этот кошмар закончится… Ивашкин любил сейчас эту зловредную старуху больше всей жизни. Но мечты эти были несбыточными. Ивашкин прекрасно понимал, что с любым соседом, который прибежит на помощь, ПИВНОЙ БАРОН разделается точно также, как разделался с усатым. Это был какой-то маньяк, которого не остановят НИКАКИЕ СОСЕДИ НА СВЕТЕ…

Ивашкин поглядел на сантехника в упор и наконец ясно осознал, что именно сейчас его ждет.

— Правильно, — прочитал мысли Ивашкина сантехник и рассмеялся ему прямо в лицо. — ПРА-ВИЛЬ-НО, приятель! У тебя хорошо развита интуиция. Ведь продукция фирмы «ФОНТАНЫ РАЯ» — это высший класс!

Резким движением он запрокинул голову Ивашкина к стенке, словно собирался перерезать ему глотку… Но в другой руке у верзилы был не нож. В ней был шланг, и в следующий миг он направил пивную струю прямо в глотку Ивашкину.

* * *

— Чертовщина какая-то… — озадаченно проговорил лейтенант Покрыжин после того, как были сделаны последние снимки. Он кивнул двум людям в белых халатах, позволяя им вынести труп из квартиры.

— Меньше часа назад он позвонил в «САНТЕК» и накинулся на диспетчера с угрозами. Он также обещал отрезать… кое-что у сантехника, который чинил ему кран неделю назад. И выкинуть его из окна.

— Да-да, что он с успехом и проделал. — саркастически усмехнулся патрульный Варешка, разглядывая запитые успевшей побуреть кровью кафельные стены кухни.

— Да, это, наверное, выглядело ужасно. Соседка, которую я попытался допросить, твердит только, что крики раздавались беспрерывно.

— Где второй труп? — спросил один из санитаров.

— На улице под балконом с другой стороны дома. — ответил Покрыжин.

Санитар подошел к балкону и взглянул вниз.

— Бог ты мой… — проговорил он и прижал ладонь ко рту. Покрыжин подумал о том, что этот парень наверняка еще студент.

Варешка тоже глянул вниз, но реакция его мало отличалась от реакции санитара, а ведь он служил патрульным уже несколько лет и считал, что навидался за эти годы всякого такого…

— А может был третий? — поинтересовался Варешка, нервно закуривая папиросу. — Прикокнул их и удрал. Есть какие-нибудь отпечатки?

Покрыжин покачал головой.

— Вряд ли тут был кто-то еще, — задумчиво проговорил он, — если делать выводы по оставленным следам. К тому же соседи показали, что этот Ивашкин взбесился уже давно, и все в доме без исключения его боятся. С ним случалось уже подобное… хотя ТАКОГО не было.

— Да уж… — подавленно вздохнул Варешка, выпуская перед собою поразительно огромное облако папиросного дыма. — Кстати, я услыхал, что его прозвали в народе Пивной Барон?

Покрыжин сморщился и поглядел вокруг.

— Судя по его пристрастиям, этому поверить нетрудно. — проговорил он и разгреб носком сапога кучу слипшегося с пивными этикетками битого стекла. Как мне надоели эти шизофреника! Спасу от них не стало!

— Да уж… — подтвердил Варешка и осторожно передвинулся на место посуше. — Губит людей не пиво. — криво усмехнулся он и заискивающе посмотрел на лейтенанта. Покрыжин в ответ мрачно глянул на него.

— Дело тут вовсе не в пиве. — глубокомысленно изрек он и засунул руки поглубже в карманы. — Мир полон сумасшедших, никогда не забывайте об этом, Варешка. Самых разнообразных шизофреников и маньяков. Этот наш Ивашкин, прежде чем отдать коньки, закачал в себя литров двадцать бутылочного пива. Вы не представляете себе, КАК ему это удалось?

— Нет, лейтенант, — пожал плечами патрульный. — Маньяк, одним словом. Маньяки многое могут из того, что недоступно простым смертным.

Он помолчал, затем добавил:

— Я так думаю.

Покрыжин снова поглядел на него. Потом он обвел глазами место побоища и еще глубокомысленней произнес:

— В мире полно таких вещей, мой друг Варешка, которые никогда не смогут присниться ни мне, ни вам, ни тем более нашему начальству.

С этими словами он вышел из квартиры. Варешка поплелся за ним. По всему подъезду вокруг них распространялся неприятный запах скисшего пива и свежей мочи.

Радон-333

— Вот так, — сказал Денис, потягивая легкое вино из большого узкого бокала. — Такие вот дела…

Я сидел напротив него в глубоком плетеном кресле и таращился в окно. Ничего интересного за этим окном я не видел, просто сейчас оно было подходящим объектом для опоры ничего не выражающего взора. Работали только мозги, вяло перебирая в памяти разные воспоминания. Выпитое вино приятно разошлось по телу, и рассказанная Денисом история казалась забавной выдумкой, однако я знал, что из уст Дениса никто никогда никаких выдумок не слышал.

— Ну что тут можно сказать? — я пошевелился в своем кресле и губы мои растянулись в неопределенной улыбке. — Если уж ты сам ничего не можешь понять, то о посторонних вообще говорить не приходится!

— А ты представь себе, что ты не посторонний! — Денис швырнул бокал на стол и встал. — Представь себе, как бы ты САМ воспринял подобные явления, что бы ты САМ об этом всем думал. Я понимаю, когда на самом деле забываешь, куда положил какую-то вещь и долго не можешь ее найти. Я понимаю, когда форточки захлопываются от сквозняка. Но когда в этом доме сигареты исчезают пачками бесследно! А форточки упорно и постоянно захлопываются сами собой даже в безветренную погоду… Я с этим раньше никогда не сталкивался.

Я тоже с этим никогда не сталкивался, и потому никакого разумного объяснения не видел. Немногие мои догадки, высказанные вслух, были с негодованием отвергнуты, и приведены десятки аргументов, доказывающие их несостоятельность.

Я знал Дениса не первый десяток лет. Раньше мы работали в одной землемерной фирме, и крепко сдружились. Но не так давно Денис вышел на пенсию, я же закрутился по командировкам, и связи наши на время разорвались. И вот сейчас мы опять были вместе, и я сидел в гостиной небольшого домика, снятого Денисом внаем по контракту несколько месяцев назад.

И за эти несколько месяцев с ним произошла куча интересных вещей. Он никогда не страдал рассеянностью ума и памяти, да и не в этом было дело. Даже самый рассеянный от рождения человек не мог утерять в двух комнатах своей маленькой квартиры буквально десятки пачек сигарет — Денис утверждал, что они исчезают бесследно, и подозревать он никого не может, потому что подозревать совершенно некого. Друзья к нему почти не ходят — сейчас он уже ходит к ним сам. Животных не держит. Крысы не водятся. На каждой форточке стоят сетки — так что сорокам-воровкам путь в дом также заказан.

Ну-ка, расскажи мне еще про этот газ… — попросил я, отставив пустой бокал. — Что-то я невнимательно слушал.

Денис одним махом допил свою порцию и плюхнулся назад в кресло.

— Радон, — тоном школьного учителя произнес он. — Радиоактивный газ. Про него мало кто до сих пор слышал, а кто и слышал, тому он все равно до лампочки. Ты вот, специалист в смежной области, а хоть что-то об этой штуке знаешь?

Я пожал плечами. Денис вздохнул.

— Ну вот. А я понимаю так, что штучки опаснее него нет. Он излучает радиацию. Он есть везде, а если где его и нет, то ненадолго. Он всепроникающий, и выходит из земли через микроскопические трещины, накапливается в каждом доме, в каждом помещении. Только одни помещения проветриваются, а другие — нет. Вот в таких непроветриваемых помещениях он и может скопиться в ужасающем количестве — в тысячи раз большем, чем на улице. И хотя даже такие большие дозы все равно незначительны для человеческого организма, но суть-то проблемы в том и состоит, что эти дозы облучения являются ПОСТОЯННЫМИ! А от постоянного облучения, хоть даже и мелкими дозами, как известно, образуется рак. Раньше-то полагали, что рак возникает исключительно от злоупотребления курением. Но смею уверить тебя, что ничего подобного! — Денис замотал пальцем перед самым моим носом. Курение — только усугубляет дело. А основная причина — все тот же радон. Без воздействия радиации на организм табачный никотин для человека был бы такой же безвредной игрушкой, что и мыльные пузыри для ребенка. Вот почему я и стараюсь все время держать открытыми форточки во всех комнатах…

Он замолк и потянулся в карман за сигаретой.

— И откуда же у тебя такая зловещая информация? — поинтересовался я.

— Довелось прочитать научно-популярную книжицу.

Я снова пожал плечами. Мало ли о чем можно вычитать в научно-популярных книжицах!

— Но если все так серьезно, то почему же об этом не рассказывают, например, детям в школах, или студентам в вузах?

Денис прикурил и выпустил в потолок густое облако дыма.

— Это не мое дело, — процедил вдруг он мрачно. — Мое дело прочитать и сделать выводы.

— Хорошие же выводы ты делаешь… и продолжаешь курить!

Денис махнул рукой.

— Это заботы молодых. А мне, старому пердуну, это уже совсем не страшно. Жизнь, понимаешь ли, идет к концу, и я не намерен лишать себя тех маленьких удовольствий, которые она еще в состоянии предоставить.

Он снова затянулся, помолчал, и вдруг придвинулся ко мне.

— А знаешь, что в этом самое интересное? Концентрация радона в деревянных домах выше, чем в каменных.

Дом, где жил Денис (и в котором мы сейчас находились), был построен из дерева, и мой друг явно намекал именно на этот факт.

— Да-а? — протянул я. — И это научно обосновано?

— В той книжице все научно обосновано, — ядовито сказал Денис. — Со ссылками на специальный комитет ООН, исследующий радиацию. Все проще простого — в деревянных домах нет проветриваемых подвалов, и потому радон из земли проникает прямо в комнаты!

Я передернул плечами. Квартира, где я жил с женой, находилась на шестнадцатом этаже каменного дома, и я подумал о том, что мне, пожалуй, в этом повезло больше, чем моему другу.

— Денис, — ответил я. — Я так понял, что все свои неурядицы ты намерен привязать к этому несчастному радону?

Денис хмыкнул. Он обиделся, хотя и не намерен был этого показывать. Через минуту наши бокалы снова были полны.

— Ничего и ни к чему я привязывать не хочу! Да и ничего не привязывается! Если этот дом, — он обвел глазами просторную светлую комнату, — вознамерился оберегать мое драгоценное здоровье, воруя у меня сигареты, то его никак нельзя понять, принимая во внимание странное поведение его форточек… та непоследовательность действий меня раздражает. — Он отпил из бокала. — Я пытаюсь думать обо всем этом, но ничего не могу понять, какие бы фантастические мысли не рождались в моей голове!

Я тоже усмехнулся, но только про себя. В таком деле и вправду не помешало бы немного фантазии…

— И я на самом деле не знаю, что тут думать, — со внезапно вспыхнувшими злобными нотками в голосе произнес Денис. — И ни с кем не могу поделиться. Куда мне обращаться — в милицию, что ли? Зря терять и время, и репутацию? Куда еще?!

Это верно. Куда обратиться бедному человеку, столкнувшемуся с необъяснимой проблемой? Не к психиатру же… Но так зло шутить с озабоченным другом я не рискнул.

— Ну а хозяйка дома знает эту твою историю?

Денис поставил бокал на стол и почесал в затылке.

— А ей и незачем об этом знать, — нерешительно произнес он. — Зачем пугать старушку? — Он вдруг оживился. — Но старушка премилая! И как-то за разговором поведала мне премилые вещи! Тогда ни не имели значения… да и сейчас, пожалуй, не имеют, но вещи забавные.

— Про забавные вещи всегда интересно послушать, — отозвался я. Особенно если они действительно забавны.

— Действительно забавны! — поспешил заверить меня Денис. — Над ними я тоже раздумывал, но не рискнул пока делать каких-то выводов. А рассказать об этом, пожалуй, стоит. Как-то мы разговорились о ее прежних жильцах. Знаешь, за полвека в этом доме побывало их достаточно. И я узнал, что, оказывается, тут проживали довольно знаменитые люди!

— Знаменитые люди проживают везде, — заметил я.

Денис пропустил эту фразу мимо ушей.

— Она утверждает, что ЗНАМЕНИТОСТЯМИ многие из этих людей стали только после проживания в ее доме. Моряки всякие, летчики, слесари, художники-оформители…

Я невольно хмыкнул. Но Денис невозмутимо продолжал:

— Я и сам-то не придаю этому значения. Но она рассказала мне про одного матроса-пьяницу, который тогда снимал у нее вот эту квартиру. Так вот: этот пьяница ныне никакой не пьяница, и не матрос уже даже, и даже не боцман, а… капитан дальнего плавания!

И он выкатил на меня глаза, словно ожидал, что от этого заявления я немедленно грохнусь в глубокий обморок.

Но я снова только ухмыльнулся.

— А художник-оформитель стал гениальным живописцем?

Денис опять почесал в затылке. Сейчас он меньше всего походил на выжившего из ума старика.

— Не знаю. Не имею об этом ни малейшего представления… пока. А вот слесарь стал физиком. Физиком! Правда, жил он тут давно, еще в дни хозяйкиной молодости и снимал квартиру у ее бабушки, а помер уже, наверное, от старости. Ему-то и во времена слесарничества было уже где-то под полвека…

— Отменная же фантазерка твоя старушка, — сказал я небрежно, но между тем почувствовал, что вся эта история начинает меня в какой-то мере занимать.

И вовсе я не какой-нибудь там банальный скептик, разные вселенские тайны волнуют и меня. Но, к сожалению, все тайны и загадки имеют свойство оборачиваться самыми обыденными вещами. За всю свою не такую уж и короткую жизнь я неоднократно встречался с самым необычным, самым странным и самым загадочным. И все эти десятки раз ничего, кроме разочарований, не испытывал. Всякие там бермудские треугольники, летающие тарелки пришельцев, переселение душ и прочее — все это давно нашло свое объяснение, а о различных и многочисленных мелочах и упоминать не стоит. Денис- трезвый и разумный человек, в этом я сомневаться не могу, но старость в каждом в конце концов берет свое, и достойно противостоять ее неумолимому наступлению способен далеко не всякий, даже сильный разум. Конечно, я не сказал бы, что Денис — особенно сильный разум, но у меня на памяти бывали моменты, когда его душевная трезвость доводила меня до бешенства. Он всегда наплевательски относился ко многим серьезным вещам, считая их недостаточно серьезными, а в разные там привидения верил так, как пролетариат верит в милость классового врага.

— Может быть, это простые совпадения?

— Может быть, — кивнул Денис. — Но все равно забавно, правда? Она мне много чего еще рассказывала, да только я пропустил все мимо ушей. Как и ты сейчас мои речи.

Забавно, подумал я. Про радон забавно. То, что Денис отнесся к этому газу настолько серьезно, похвально, конечно. Но если бы радон и на самом деле таил в себе ту угрозу, про которую Денис вычитал в популярной книжке, то об этом знали бы, по крайней мере, врачи. А может быть уже знают, но почему-то молчат?

Я посмотрел на свою сигарету, мирно тлеющую в пепельнице, и ощутил смутное желание затушить ее. Ч-черт их там знает, может они и молчат потому, что все так серьезно?

Денис настороженно глядел на меня. Очевидно, он заметил перемену, произошедшую в моем настроении. Но истолковал ее по-своему.

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — сказал он. — Ты думаешь о том, что я схожу с ума. Но это не так. Одно дело, когда про какие-то там совпадения читаешь в книжках или слышишь про них от кого-то… А совсем по другому все оборачивается, когда они тут, рядом с тобой. А почему бы всерьез не подумать над тем, что я имею? Уж не думаешь ли ты, что я высасываю проблему из пальца?

Я замотал головой. А что мне еще оставалось делать?

Денис вновь отпил из бокала. Под «мухой» его воображение работало лучше, но никогда оно не заносило туда, куда не следует.

— Я еще порасспрашиваю хозяйку о ее бывших жильцах, — сказал он. — Это дело времени, и только. А вот форточки и пропавшие сигареты — это уже голые факты. И я не вижу других причин, кроме радона. А то, что радон присутствует здесь в концентрациях, приближенных к указанных мной, это тоже факт. Я внимательно изучил все таблицы, графики и диаграммы, приведенные в той книжке. Дальше. Какие явления я наблюдаю в течение последнего времени? — Он загнул палец. — Я неестественно интенсивно теряю папиросы и сигареты не будем сейчас искать того, кому это нужно. Но кому-то же ведь необходимо снизить риск моего заболевания раком! Однако тут наблюдается действие, по смыслу совершенно противоположное первому — кто-то закрывает форточки, сводя тем самым на нет мои усилия по выветриванию радиоактивного радона из помещений. Это действие имеет смысл только в том случае, если его производят другие силы, цели которых противоположны первым. Разве не так?

И тут я проявил инициативу, предупредив дальнейшие рассуждения Дениса.

— Так-то оно так, — усмехнулся я. — Но если учесть поистине странное повышение интеллектуального уровня бывших обитателей этого дома, то можно вывести смелую гипотезу…

— Вот-вот, я тоже об этом подумал! — возбужденно произнес Денис, потирая ладони. — Причем дошел своим умом! Ведь нигде и никогда до сих пор не указывалось ни на какие свойства радиации, кроме тех, которые ведут к гибели облученного организма. Радиация — это зло, и только! В этом ни у одного здравомыслящего человека не возникало никаких сомнений. И ты имеешь в виду…

— Ну конечно! — воскликнул я. — Этот КТО-ТО намеревается вывести тебя на более высокую ступень интеллектуального развития, используя неизвестные никому свойства этого радона, также, как и того слесаря, того матроса! А ведь ты — инженер-топограф, так почему бы тебе на старости лет не сделаться… президентом Академии Наук!

Денис нахмурился и с раздражением раздавил окурок в пепельнице.

— Ты угадал, — наконец сказал он. — Студентом я мечтал достичь таких высот. Жизнь, однако, распорядилась по-своему…

Наступило неловкое молчание, но Денис тотчас рассеял его.

— Видишь, как славно все получается! — Он снова ожил. — Этот кто-то именно потому и старается заставить меня бросить курить! Вероятно, табак вредит этому созидательному процессу, и…

— Один только вопрос, — перебил я его. — Я хочу знать — кому же именно все это нужно?

— Да мало ли кому? — пожал плечами Денис. — И причины могут быть самыми фантастическими. Пока важен другой вопрос — КАКИМ ОБРАЗОМ он хозяйничает в доме, так, что я не замечаю? Почему его не видно и не слышно, несмотря на принимаемые мной меры? Я ставил кучу разнообразных и даже хитроумных ловушек, и ни одна из них не была тронута! Я прятал сигареты в сейфе — они исчезают и оттуда, буквально из-за моей спины! Я прибивал открытые рамы форточек гвоздями — гвозди вырывает напрочь, стоит мне только отлучиться из дома…

— А ты попробуй форточки вообще снять с петель, — посоветовал я. Поглядишь, что выйдет.

— А ведь и верно… — протянул он обескураженно. — До этого я и не додумался.

— А сигареты дома не оставляй, носи весь запас с собой, — продолжал я. — Вот если какая-нибудь исчезнет у тебя прямо изо рта…

Я перегнул палку. Денис наконец-то смекнул, что я просто смеюсь над ним, причем в открытую!

— Эк меня разобрало… — криво усмехнулся он и похлопал меня по плечу, словно слетая с небес на землю. — Извини, дружище… Увлекся!

— Ну что ты, Денис! — вдруг смутился я. — Просто подобные вещи не для меня. Ты знаешь, что фантазии мне не хватало всегда, да и не ученые мы с тобой, чтобы серьезно судить о подобных вещах. Знаешь что? — вдруг сбавил я тон, зачем-то оглядываясь. — Брось-ка ты этот деревянный дом ко всем чертям, и переезжай в другое место, в другую квартиру, в новом каменном доме, да повыше от этой гнусной земли!

Денис на секунду задумался, потом обреченно махнул рукой.

— А! — сказал он с обидой. — Сам вижу — заморочил я тебе мозги всеми этими тайнами. Давай переменим тему.

И я понял, что Денис нисколько не отступил от своей навязчивой фантазии, просто-напросто он потерял во мне возможно союзника. А чем я мог помочь ему в этом деле? Денис жил один, дети и внуки уже давно его покинули, а у меня по-прежнему была крепкая семья и серьезная работа. Моя голова, как всегда, была полна всяческих житейских забот, и раздумывать над фантастическими рассказами своего друга у меня просто не было ни желания, ни сил. Будь я помоложе, то, пожалуй, я еще и поиграл бы в эту таинственную игру, но сейчас, когда каждая минута жизни на учете, словно в расписании авиарейсов, мне не хотелось окунаться в этот мир юношеских идей.

Разговор на другие темы после этого переломного момента как-то не клеился. Допив вино, я распрощался с Денисом, и пожелав другу счастливой развязки всей этой истории, достойно, как мне тогда казалось, ретировался.

…Я недолго размышлял над стиранными превратностями человеческой психики, происходящими на склоне лет. Погрузившись в привычный круговорот рутинных дел и насущных забот, я начисто позабыл о разговоре, и если вспоминал Дениса, то только по вопросам более, как мне казалось, важным. С каждым новым днем я все больше уверял себя в том, что он все-таки решил меня разыграть, хотя на него это и не походило.

Вскоре меня отправили в длительную командировку в одну из тропических стран. Третий мир испытывал острую нужду в разметке своей территории, и мы, иностранные специалисты, за хорошее вознаграждение всячески им в этом помогали. Работа была изнуряющая, тропики для нашего человека — далеко не рай, но несмотря ни на что у меня все же находилось время и для чтения. И вот как-то раз мне в руки попала свежая брошюра на английском языке, предназначавшаяся сугубо для специалистов.

Брошюра была про радиацию, этим она меня и заинтересовала. Хоть в английском я и не мастер, но, используя словарь, все же постарался выжать из нее побольше.

Самым интересным во всем прочитанном была заметка про новооткрытый газ радон-333. В отличие от своих собратьев, радона-220 и 222, встречавшихся в мире повсеместно, этот редкостный изотоп обнаружен только в двух-трех местах планеты, да и то сразу же после обнаружения его выход из земли странным образом прекращался, а разведка подземных аномалий не приносила четких результатов. Подробней изучить этот газ пока не представлялось возможным, и о его свойствах сейчас известно только одно — он намного слабее других источников радиации, хотя, по-видимому, и является членом радиоактивного ряда, образуемого продуктами распада особо опасных для организма человека веществ.

…Я не разбираюсь достаточно хорошо ни в физике, ни в химии, но именно потому я всерьез вдруг подумал о рассказанной Денисом истории. И попытался как-то связать ее с этим неизвестным газом. Был даже момент, когда я, иссушив подобными сопоставлениями мозги, чуть было не поверил в нее окончательно. Но одно из свойств быстроменяющейся жизни таково, что, затягивая человека своей суетой, она, словно центрифугой, отметает от его сознания интерес ко всяким таинственным мыслям и околомистическим настроениям. Так произошло и со мной — стоило на следующий день после брошюры погрузиться в эту суету, как я выбросил из головы и Дениса, и прочитанное.

Вернулся домой я только в марте. И когда переступил порог квартиры, первым известием было сообщение о том, что меня разыскивал Денис.

— Позавчера, — сказала мне жена. — Позвонил прямо среди ночи… Что-то нехорошее у него там произошло, как узнал, что тебя нет и скоро не будет, прямо готов был заплакать от огорчения. Я это хорошо почувствовала.

— А ничего не передавал? — осведомился я, ощущая, как в голове зарождаются слишком уж нехорошие предчувствия.

— Нет, — покачала головой жена. — Кинул трубку, и все…

Я, не откладывая, позвонил Денису, но дома его не было. Не было его и через час, и через два, и через три. Ближе к вечеру я вывел из гаража свой «москвич» и отправился к Денису.

И каково же было мое удивление и смятение, когда на месте деревянного дома, в котором проживал мой друг, я увидел всего лишь черную обгоревшую коробку. Я не верил своим глазам, и сначала подумал, что ошибся улицей. В голове вихрем закружились рваные обрывки воспоминаний давно позабытого разговора с Денисом, и мне стало еще больше не по себе. Я почему-то решил, что Денис на самом деле сошел с ума и в припадке сжег свой дом.

Не выходя из машины, я подозвал старичка, прогуливавшегося по улице вдоль забора соседнего дома.

— Папаша, в чем тут, собственно, было дело? — поинтересовался я, стараясь унять дрожь в голосе.

Старик невозмутимо рассказал мне о том, что дом сгорел по невыясненной до конца причине пару дней назад, и вместе с ним сгорел и его житель (имелся в виду Денис). Похороны состоялись вчера, страховая инспекция определила несчастный случай, больше никто не пострадал, и т. д. и т. п… Выслушав, я поблагодарил старика за информацию и поспешил уехать, будто поджигателем был я сам. Мне вдруг стало так страшно, что никаких дополнительных сведений на данном этапе я уже не жаждал.

— Письмо от Дениса. — Жена протянула мне запечатанный конверт, как только я ввалился в квартиру. — С вечерней почтой.

У меня вдруг заболела голова. Это было письмо, отправленное два дня назад из другого конца города — я сразу же определил это по штемпелю. Вынув из конверта несколько сложенных чуть ли не вшестеро листков, я развернул их и прочел:

— «ДОРОГОЙ ЛЕНЯ! — писал мне Денис уже с того света. — КОГДА ТЫ ПРОЧТЕШЬ ЭТИ СТРОКИ, МЕНЯ УЖЕ НЕ БУДЕТ В ЖИВЫХ…»

Я содрогнулся, но заставил себя читать дальше.

«Я не уверен в том, дойдет ли это письмо до тебя вообще, потому что злые силы, играющие сейчас против меня, могут запросто помешать этому. Но все равно, время еще есть, и мне ничего не остается сделать, как только написать тебе. И хоть это письмо все равно ничего не изменит, все же хоть ты будешь уверен в том, что твой друг вовсе не сошел с ума…»

Смысл первых же строк этого послания явно не соответствовал заложенному в них утверждению. Чувствуя себя так, словно за шиворот вот-вот польется серная кислота, я продолжал читать:

«Мне приходится спешить, — писал Денис дальше обезображенным спешкой почерком, — и может быть потому я не совсем ясно сумею изложить тебе те факты, которые добыл за несколько месяцев, что прошли со дня нашего с тобой разговора. Но ты все же правильно постарайся все это понять, оценить и во всем разобраться.

Случилось так, что я — как и обещал тебе — приступил к хозяйке вплотную и вытряс из нее все, что она помнила о своих прежних жильцах-постояльцах. А затем навел справки о дальнейшей судьбе некоторых из них. И мне открылась картина поистине ужасающая! Помнишь, я говорил тебе про матроса-пьяницу, который со временем выбился в капитаны дальнего плавания? Так вот, это на самом деле знаменитая личность, только знаменитость его мрачная. Помнишь, два года назад страну потрясла гибель большого корабля, который затонул вместе со всеми пассажирами и экипажем с капитаном во главе, исключительно по вине капитана? Такие катастрофы в мире случаются редко, да метко. Капитаном этого корабля как раз и был тот самый постоялец!

А теперь перейдем к слесарю, который впоследствии был физиком. Мне пришлось потратить уйму времени, чтобы установить его личность, но я все же нашел его: главный инженер атомной электростанции, которая взлетела на воздух двадцать лет назад и прихватила с собой на тот свет сто тысяч человек окрестного населения. Вместе с ней, конечно, погиб и инженер, тот самый бывший слесарь!

Вспомнила моя хозяюшка и одного студентика-ветеринара, даже фотографию его показывала. Оказывается, в итоге проживания в этом экстраординарном доме добропорядочный студент переквалифицировался в армейские офицеры. Возможно, он до сих пор еще живет и здравствует, то бишь СЛУЖИТ, и ничего еще не натворил по какому-нибудь заданию особой государственной важности, но, я полагаю, с этим заминки не выйдет. Сама профессия у него такая, чтобы стирать людей с лика земли, и чем больше народу он изничтожит, тем больше его будут хвалить.

А еще проживал в этом доме — давно! До войны это было! — один мелкий такой ученый. В тридцать шестом году этот ученый как-то резко стал вдруг крупным государственным живодером, и разделывал людей по всем правилам науки. Поверь, Леня, это уже серьезно. Список можно продолжать и продолжать. Я собрал данные на два десятка постояльцев, и биографии их после проживания в этом мерзком доме поистине отвратительны. Исключений среди них нет — все убийцы, хоть и разного профиля, но масштаба приблизительно одинакового. Вспомни наш разговор, и картина представится тебе реальная до мерзости. Мы привыкли видеть во всякого рода катастрофах только лишь собственную халатность, или же злой умысел других людей. Я конечно не берусь опровергать это устоявшееся мнение для многих случаев, но вещи, которые я за несколько месяцев вдруг открыл для себя, позволяют мне приобрести на эту проблему свою собственную точку зрения. И сейчас я вполне уверен в том, что замешаны во всех этих преступлениях еще и силы, о которых смертный человек и понятия не имеет! Я не знаю, ЧТО это за силы, но одно для меня сейчас ясно — эти силы решительно намерены извести род людской руками самих же людей! Они превращают избранных ими людей в эдаких камикадзе, нет! — в обыкновенных запрограммированных на определенную долгосрочную задачу роботов! А с мертвецов, конечно, и взятки гладки! Никто никогда ни о чем и не догадается!

Конечно, идея эта далеко не нова, но — к черту идеи, когда эти безобразия творятся под самым нашим носом. Повторяю — я не в силах разобраться в самих целях этого процесса, этим пусть займутся другие (когда припечет как следует!). Но, внимательно поразмыслив над изложенными мной фактами, ты прекрасно поймешь, ЧТО ИМЕННО я хочу тебе сказать. Одним словом — ВРАГИ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО НЕ ДРЕМЛЮТ, они действуют, и если мы не очнемся от этого кошмарного сна, самонадеянно именуемого „реалистическим подходом к познанию мира“ — и который, кстати, сами себе навязали, — и не начнем активно действовать в совершенно иных направлениях вплоть до оккультных наук и мистических теорий — то эти враги передушат все человечество как мальцов в колыбели!

И вот, вчера, наконец-то, я узнал еще одно, самое главное: оказывается, недавно обнаружили новый газ радон под странным номером 333. КТО дал ему этот номер, на каком основании — для меня неизвестно. Возможно, это предупреждение нам всем. Не появится ли когда-нибудь радон-666? Вот и вопрос. Впрочем, дело не в этом, а в том, что об этом открытии я так поздно узнал. Слишком поздно… И потому нет даже времени как следует поразмыслить над всем этим. Но теперь-то мне совершенно ясно, что новооткрытый радон и является тем средством обработки, в результате которой самые обыкновенные, заурядные в общем-то люди могут превратиться чуть ли не в суперзвёзд массового убийства. Времени в обрез, Леня, больше объяснить тебе я ничего не успею, но надеюсь, что вскоре на месте этого деревянного чудовища, в который занесла меня нелегкая, построят высотный дом, да с проветриваемыми подвалами! Так, как было, продолжаться больше не может. Сейчас ночь, под окнами шмыгают подозрительные тени. Возле меня наготове стоит канистра с бензином. Если я не потороплюсь, то вполне могу внезапно стать такой же куклой, как и все мои предшественники. Ведь эти силы успели, замечаю, сделать из меня совершенно другого человека! Повторяю — я это ОЧЕНЬ ПРЕКРАСНО ЧУВСТВУЮ! Временами, причем все чаще и чаще, на менял накатывает какое-то дьявольское наваждение, представляешь — тяга к точным наукам, причем к тем, о которых я раньше и не помышлял! И это под конец-то жизни! Смешно, но ты чувствуешь НАМЕК? Из меня потихоньку выпекают нового робота-камикадзе. И самое интересное заключается в том, что несколько дней назад Академия предложила мне ответственный пост — с дальнейшими ПЕРЕСПЕКТИВАМИ! Это место в одном серьезном институте, связанном с министерством обороны, но главное заключается в том, что место это предложили мне за заслуги в прошлой моей работе, которая, как ты знаешь, никогда с делами военных не пересекалась!.. И я, конечно же, дал свое полное согласие, потому что в тот момент иначе поступить (по вполне очевидным, впрочем, причинам) никак не смог…

Но сегодня ночь, прямо сейчас, после того, как я отправлю тебе это письмо, все изменится. Станет все совершенно по-другому. Я уверен, что подобных РАССАДНИКОВ ЗАРАЗЫ немало, но свое-то дело уж сделаю наверняка. Одно только обидно — моим писулькам никто не поверит. Высылаю тебе список всех жильцов, биографии которых сумел определить, а также сведения о тех, о ком узнать не успел. Хочешь — сам займись этим делом, а не хочешь — передай по инстанции. По крайней мере, я хоть буду уверен в том, что эти важные документы попадут через тебя в надежные руки.

Но спешу заканчивать. Зверски разболелась голова. Меня каждую минуту может ПРИХВАТИТЬ… и боюсь — уже насовсем. Слишком далеко зашла игра».

…Я читал это письмо, и от него явственно несло сумасшедшим домом. Я вдруг очень четко представил себе своего друга в тот момент, когда он, растрепанный, с горящими от сумасшедшего брожения глазами, чиркает эти полные трагического энтузиазма строки. И я испугался кошмарного видения настолько, что выронил письмо из задрожавших рук и бессильно опустился в кресло.

Я подумал о том, что Денис не выдержал коварных перегрузок жизни и сошел с дистанции ранее отмеренного ему срока. Никто не застрахован от подобного финала. К счастью, жена не заметила моего волнения, вызванного этим ужасным письмом, и для нее, как и для остальных, обстоятельства гибели Дениса так и остались тайной…

Проходили дни. Я понемногу успокаивался. Но все же были моменты, когда меня ни с того ни с сего начинали терзать жестокие сомнения. Я разворачивал злополучные списки, присланные Денисом… и дальше этого дело не шло. Мне до ужаса не хотелось заниматься расследованием, завещанным мне моим несчастным другом, передавать же их кому-либо я не решался. Однажды я все-таки набрался смелости и показал письмо хозяйке того дома, который спалил Денис.

— Батюшки-светы! — поразилась старушка, прочитав написанное. — Неужто он сам-то и сочинил этакое!

Мне ничего не оставалось сделать, как только развести руками.

— Он что же, совсем не походил на сумасшедшего в последние дни? допытывался я. — Хотя бы немного? Ну чуть-чуть?

— Нет. — без тени сомнения отвечала она. — Абсолютно был нормальным человеком. При мне не заговаривался, странного не допускал, водкой не упивался. Одно только в нем было непонятно. — уж сильно дотошно расспрашивал меня про всех этих моих постояльцев прежних. Словно была у него какая-то мания, что ли… никак не могла в толк взять, зачем это ему надо было… Только вот как это он успел так быстро разыскать их всех… покойников?

— Значит, тут все правда? — наседал я. — А может быть наврал он тут, в письме этом?

Женщина неуверенно пожала плечами.

— Да нет, — сказала она, снова заглядывая в письмо. — Скорее, все тут правда. Вот, про капитана — правда… и про слесаря… и про летчика. На виду у всех ведь те события-то были. Про аварии и в газетах писали, и в кино снимали. А про остальных я сейчас не скажу, потому что многих-то и сама уже не помню. Не знаю, что и думать, а все же нормальный он был, покойник наш. Совсем нормальный.

…Уехал я от нее в твердом и окончательном убеждении, что все было совершенно наоборот. Нормальный человек не оставляет после себя столько непонятного. В конце концов, твердил я себе, если бы его экстравагантная идея имела под собой хоть какие-то основания, то об этом ходили бы слухи, что ли… А кругом такое ледяное спокойствие, будто все в мире в совершенном порядке! Понимаете?

Чтобы не кидать незаслуженной тени на светлую память моего покойного друга, об этой истории я так никому и не рассказал и сжег предсмертное письмо Дениса вместе со злополучными списками. А так как жизнь не стоит на месте, то я продолжал свой путь дальше, старательно обходя всякие загадки.

Прошел год. На подходе была следующая весна. Я стал на двенадцать месяцев ближе к собственной пенсии, и пора было задуматься об устройстве на заслуженный отдых. Жена решила купить на берегу теплого моря приличную дачу, да такую, чтобы можно было жить в ней и зимой. Она отыскала такую дачу, и я поехал оценить ее выбор.

Место она и впрямь выбрала изумительное. А вот сам дом вдруг ни с того ни с сего поверг меня в ужас.

Я смотрел на деревянные стены этого дома и чувствовал, как мне становится нехорошо. Я мгновенно припомнил то строение, в котором когда-то обитал Денис, и в котором так нелепо окончил свой жизненный путь.

— Что с тобой? — Жена поглядела на меня с тревогой, предчувствуя недоброе. — Тебе не нравится дом?

— Да нравится… — выдавил я из себя, пытаясь взбодриться. Я не имел никакого желания дать ей повод для каких бы то ни было подозрений.

— Тогда в чем же дело?

Я заставил себя улыбнуться.

— Дом мне очень нравится. Но… почему же именно ДЕРЕВЯННЫЙ?

— А какой же еще?! — в изумлении спросила жена. Настроение ее портилось на глазах.

— Дорогая, неужели наших средств не хватит на каменный? — сказал я, чрезвычайно волнуясь и путаясь в словах. — И чтобы с проветриваемым подвалом?..

— Но зачем? Зачем тебе понадобился подвал?

Я не знал, чем обосновать свое нелепое упрямство. Мне было смешно и жутко одновременно. Я, совершенно трезвомыслящий человек, и вдруг не могу взять смехотворного барьера, воздвигнутого передо мною сумасшедшим Денисом! Неужели бацилла безумия поселилась и в моей голове?

Я вздрогнул и отвернулся. Ведь не сообщу же я жене, что в деревянных домах водятся страшные привидения типа радона-222, или что еще хуже радона-333? Она ведь сразу заподозрит, что у меня не все в порядке с головой.

По нелепой гипотезе Дениса, воздействие этих газов сейчас особенно опасно для меня — ведь уже вот неделя, как я обдумываю сделанное мне предложение выдвинуть свою кандидатуру в народные депутаты.

Предложение было для меня чересчур неожиданным, но раньше я об этом не слишком задумывался. А сейчас вдруг попытался заглянуть в свое будущее и ужаснулся.

Ведь жизнь не стоит на месте. И я, можно так смело сказать, скачу по ней все убыстряющимся галопом. Поэтому и возможно быстрое продвижение на этом новом и интересном для меня поприще. Деревянный дом передо мной. Мне всего шестьдесят. К руководящей деятельности я способен, политика всегда вызывала мой оживленный интерес. И кто знает, вдруг мне вздумается в итоге увенчать свою карьеру правительственной ложей?

— Поехали отсюда. — мрачно сказал я расстроенной жене.

Да, дом был слишком хорош.

Но мне он почему-то не нравился.

Ставка больше чем жизнь

1

Вечеринка была в полном разгаре.

Вокруг лагеря раскинулась летняя звездная ночь. Уютно потрескивал нежаркий костерок, вокруг него собрались самые стойкие, остальные давно разбрелись по своим палаткам, предоставив оставшимся распоряжаться целым бидоном недопитого вина. Стойкими оказались все низкооплачиваемые участники киносъемочной группы: рабочие Петров, Иванов, Сидоров, член массовки Федоров, и два ассистента-практиканта — Качалкин и Паралеев. У всех сейчас было прекрасное настроение — начальство давно спит, завтра выходной, за вино и закуску уплачено из кассы киногруппы. Премии за успешное окончание натурных съемок выданы сполна и наличными, и через несколько дней — домой. На душе было хорошо и спокойно. Покуривая папиросы и попивая вино, собравшиеся развлекались. И основное их развлечение состояло из задушевной беседы.

— Послушайте-ка анекдот, — приставал к товарищам упившийся вином Сидоров. — Значит, Штирлиц, ха-ха, явился в бункер к Гитлеру и… гы-гы!

— Да бородатый это анекдот! — перебил его Федоров, человек в летах и умудренный бурной жизнью. — Помолчи лучше, пусть сейчас нам Вася расскажет кое-что из личных воспоминаний…

— К черту Васю! — возмутился Сидоров. — К черту его! Он ведь пошляк, да и толком ничего рассказать не умеет!

Вася не стерпел.

— А у самого язык как помело! — с вызовом сказал он, обнажая прокуренные до желтизны зубы. — Тоже мне, рассказчик!

— Ша! — попытался пресечь готовую завязаться ссору Федоров, отбрасывая давно потухшую папиросу. — Тихо! Ты, Сидоров, со всеми своими анекдотами лучше бы сидел в сторонке да помалкивал. Все свои анекдоты ты услыхал от нас, так что иди теперь к режиссеру и заливай их теперь ему!

Со всех сторон раздалось поощрительное хихиканье.

— Да что там анекдоты! — веселым фальцетом провозгласил Паралеев. Лучше уж поговорим о летающих тарелках! Лично я думаю так, что летающие тарелки — это всерьез. Это наверняка пришельцы из космоса, и у них такая же цивилизация, как и у нас, только гораздо мощнее. И они за нами наблюдают.

— Болван ты, право… — презрительно сказал Сидоров. — Да если бы они за нами и на самом деле наблюдали, то давным-давно поняли бы уже, что и наблюдать за нами нечего! Ну скажи мне, чего им такого понадобилось у нас тут наблюдать? Как оператор кинокадры свои вшивые крутит? А? Или как наш гример со своей гримершей тайком в подсобке днем ночует… а Паралеев подглядывает да облизывается!

Снова раздалось дружное хихиканье.

— Сам ты болван, — обиделся Паралеев. — Все знают, что ничего умного в твою башку никогда не приходит. Ведь доказано уже, что летающие тарелки СУЩЕСТВУЮТ! Или ты газеты не читаешь?

— Существуют! — передразнил его Сидоров, выпучив глаза, и вдруг стал похож на молодого Карабаса Барабаса без бороды. — А ты их сам видел? Видел их сам, я спрашиваю?!

Тут за растерявшегося Паралеева вступился Федоров.

— Никакого значения это не имеет, — громко сказал он. — Достаточно того, что о них говорят. А если не хочешь слушать, Сидоров, то так и скажи. Мы насильно тебя тут не держим. Тоже мне выискался, Фома Неверующий!

— Ладно, Паралеев, валяй свои сказки, — пробормотал Сидоров, ехидно скалясь. — А мы послушаем, что ты там по собачьему телеграфу услышал.

Он сплюнул в костер и демонстративно отвернулся, схватившись за стакан с вином. Молча сидевший до этого Петров вдруг зашевелился.

— Я знаю. — сказал он. — Летающие тарелки есть.

Все уставились на Петрова. Какая-то кочерыга в костре треснула, подняв кучу ярких искр, но это не уничтожило значительности слов, сказанных Петровым. Эти слова упали на подготовленную почву.

— Значит, все-таки есть? — осторожно спросил Паралеев, торжествующе косясь на Сидорова.

— Да, есть, — уже уверенней произнес Петров.

— Эй, расскажи! — раздалось сразу несколько голосов.

…Петров был тихим человеком хилого телосложения, в том возрасте, про который милостиво говорят: «средних лет». Он был небрит, и брит, наверное, никогда не бывал. С виду он походил на самого заурядного бомжа, одного из тех, в которых часто превращаются угнетенные злой жизнью интеллигенты. Петров этот появился на киностудии год или два назад, и его появление осталось практически незамеченным. О нем мало кто что знал доподлинно, близких друзей он не имел, впрочем, дальних тоже, кроме всяких там приятелей-собутыльников. Был он большей частью нелюдим и молчалив, по крайней мере своими мечтами, горестями и печалями ни с кем не делился. Пил он много, и не раз был замечен в злоупотреблении парфюмерными изделиями. Понять его в этом было невозможно — рабочие на киностудии одеколон пить были не приучены, потому что за работу им платили вполне приличные по меркам нынешних времен деньги. Но куда Петров девал все свои средства, никто не знал. По киностудии ходил анекдот, что Петров копит на персональную кинокамеру, чтобы поставлять хронику для телепередачи «Бросайте пить!»

…Как бы там ни было, а кроме одеколона у Петрова имелось еще одно необъяснимое для человека его сорта увлечение — он живо интересовался всеми новинками студийной пиротехники, и среди его сопитух были практически все работники и даже некоторые руководители химической лаборатории киностудии.

— Давай, Петров, рассказывай. — повторил Федоров.

Петров надрывно откашлялся и придвинулся поближе к костру. Его лицо вдруг приняло такое вымученное выражение и стало таким жалким, словно он уже сожалел о том, что какой-то черт дернул его за язык. Но увиливать от рассказа было поздно.

— Только сразу предупреждаю. — заговорил он, что-то обдумав в уме. что лично я ничего не видел. Но видел человек… которому я верил больше остальных на свете. И не просто видел, а сам побывал на этой тарелке.

Раздались тихие возгласы удивления.

— Неужели?.. — зачарованно спросил Качалкин.

— Раньше ты почему-то об этом не рассказывал, — недоверчиво сказал Иванов.

— Да раньше не до того было. — ответил Петров. — Раньше не было надобности. Можете не верить, а можете и верить, это не имеет для меня абсолютно никакого значения. Но и эта история — совершеннейшая правда. Понятно? У меня нет никаких оснований не доверять моему товарищу. Он мне рассказал и я безоговорочно поверил, сто так и было на самом деле… К тому же все признаки абсолютной достоверности происшедшего с ним были на лицо.

— Какие признаки? — с замиранием сердца спросил Паралеев.

— Такие… — взгляд Петрова словно подернулся дымкой воспоминаний. Он вернулся оттуда совсем седой. А через два дня… — трагически добавил он, подумав, — умер.

Наступила гнетущая тишина.

— А отчего умер? — наконец осторожно спросил Иванов.

Петров взял в руки прут и стал задумчиво ковырять им в костре. Все в упор глядели на него. Казалось, от Петрова исходит какой-то неведомый магнетизм, накрепко приковавший внимание слушателей. И никто не замечал, как сильно дрожат его руки.

— Он поведал мне страшную историю… — продолжал Петров. — Очень страшную. Мне не хотелось бы верить в то, что ТАКОЕ может быть на самом деле, но…

Прут полетел в костер и вспыхнул ярким пламенем. А когда он испепелился, Петров уже пришел в себя. Он закурил папиросу и стал говорить тоном заядлого рассказчика:

— Поведал он об этом, конечно же, не только мне одному. Он пытался предупредить и других. Но вы прекрасно понимаете, что обычно таким попыткам грош цена. В милиции, которую это, кажется, должно касаться больше всех, крутили пальцем у виска и кивали в сторону сумасшедшего дома. В конце концов ему не поверил даже комитет по изучению НЛО. Все думали, что мой друг сошел с ума. Он сдал буквально за два-три дня. Нервы. Совершенно здоровый, цветущий до этого человек… Он умер… Один я всему этому поверил. Я — единственный человек, который знает ИСТИННУЮ ТАЙНУ ЛЕТАЮЩИХ ТАРЕЛОК! И у меня сегодня ни с того ни с сего появилось вдруг странное предчувствие, что надо об этом рассказать. Необходимо рассказать, и все тут! — Он снова поглядел на костер, а затем вымученно добавил: — Скверное такое предчувствие… очень скверное.

Все ждали продолжения, затаив дыхание.

— Итак, случилось это ровно десять лет назад, еще в те времена, когда пропаганда НЛО у нас не только не поощрялась, но и в отдельных случаях даже наказывалась. Беззаботное времечко тогда, ясное дело, было! Кроме личных проблем никого ничего не интересовало, всякие вселенские тайны занимали только любознательных мальчишек да военных, хотя военные старательно делали вид, что это их вовсе не касается. Вот и мне тоже было наплевать на всю эту мистику. Я работал тогда в объединении коммунальных услуг в Хабаровске, и в той же конторе, только в пригородном ее филиале, работал мой бывший одноклассник Федя Берг. Вот про него-то и рассказ.

…Мы с ним очень крепко дружили. Так дружили, что, как говорится водой не разольешь. Берг жил себе нормально, жениться собирался, и вот надо же было такому случиться… — Петров горестно воздохнул. — Так всегда бывает. Только наладится жизнь у человека — и хлоп! Сразу куча неприятностей, вся судьба шиворот-навыворот, а бывает и похуже… Словно Господу нашему Богу, который там у себя на небесах сидит и нами, грешниками, заправляет, от человеческих успехов завидно становится. Несправедливо все это, несправедливо!

Петров расстроился. Он хлопал глазами, уставившись на костер, словно собирался вот-вот разреветься. Но прошла минута, другая, и он снова был в порядке.

— Никому не пожелаю такой несправедливости, — вдруг со злостью проговорил он. — Даже тебе, Сидоров.

И он взглянул на ухмыляющегося Сидорова. Тот быстро показал ему кулак, но от реплики почему-то воздержался, и все вдруг увидели, что он испугался — с такой ненавистью поглядел на него Петров.

— Дальше… — сказал Петров, снова уставившись на костер. — В один прекрасный день собрался Берг в лес за грибами. Был он, скажу вам, страстным грибником, таких еще поискать нужно. За грибами ездил в специально облюбованный лес аж за двести километров и частенько брал и меня. А в тот раз я поехать с ним не смог, на работе что-то там у меня не выходило… — Он поморщился, словно сгонял со щеки надоедливую муху. Пришлось мне в тот день работать допоздна, и потому Берг отправился в лес один. А я остался в городе, и потом часто удивлялся такому своему поразительному везению… Конечно, повезло мне дико, потому что иначе не сидел бы я сейчас тут перед вами, не пил бы это дешевое вино, и не рассказывал бы эту трагическую историю. Могила бы моя оказалась неизвестно где, если бы она вообще была. И никто так и не узнал бы, каким подвергся я пыткам…

— ПЫТКАМ? — переспросил Паралеев, помертвев от ужаса. Он был очень впечатлительным парнем, и потому воспринимал все близко к сердцу. — Каким таким пыткам?

— Неужели инопланетяне такие кровожадные? — спросил Иванов.

Петров снова нахмурился, затем заставил себя расслабиться и усмехнулся. Выражение его глаз, однако, менялось ежесекундно.

— Кровожадные? — с каким-то непонятным злорадством сказал он. — Да не то слово! Совсем не то. Когда ты варишь живьем в кипятке раков, ты считаешь себя кровожадным? Наверное — нет. Наоборот, ты пускаешь слюнки от нетерпения, ты жаждешь поскорее изуродовать их скрюченные в страшной агонии трупы и лучшие куски запихать себе в рот и измельчить зубами. Тебя не волнуют их мучения, тебе наплевать на их чувства, тебя занимает только твой собственный аппетит. Так? А когда ты насаживаешь на крючок несчастного червячка, предварительно разорвав его на кусочки? Нет, это не кровожадность. Конечно, раки, черви и прочая живность — убогие сморчки по сравнению с человеком. Но такими же сморчками являются и сами люди по сравнению с некоторыми высокоинтеллектуальными пришельцами. Они не видят в людях себе подобных, и потому всячески мучить людей для них совсем не считается чем-то зазорным. Это у них своего рода спорт. Хобби. Что там еще? Короче — развлечение.

…Для основной массы пришельцев из космоса мы не имеем абсолютно никакого значения и не представляем абсолютно никакого интереса. Эти летают на своих тарелочках по различным своим делам, даже не подозревая, какую бурю в наших умах вызывают своими кратковременными появлениями. Мы для них мельче, чем муравьи для нас, нет, меньше, чем инфузории. Но среди этих пришельцев попадаются всякие такие изверги — вроде наших садистов-извращенцев, которые только тем и занимаются, что шныряют взад-вперед над Землей со своими «микроскопами» и насаживают на свои «крючки» всяких там человечков…

— Уж-жасно! — снова прошептал Паралеев, начиная вздрагивать при малейшем подозрительном шуме со стороны ровной до самого горизонта степи. Но зачем? Зачем им это нужно?

Петров угрюмо посмотрел на него.

— Сейчас все узнаешь. К этому я и веду.

— Но твой друг… — внезапно перебил его Качалкин, — он-то ВЫКРУТИЛСЯ! Он же сорвался, в конце концов с этого «крючка»! Каким же таким образом? Почему?

— То особый случай. — с непонятным раздражением ответил Петров. Совершенно особый. Я ничего не имею против ваших умственных способностей, друзья мои, но Берг был человек особенный. Совсем особенный. Он был гораздо умнее всех нас, тут сидящих, вместе взятых. Вот его мозги и помогли ему вылезти из той дьявольской каши, в которую он угодил волей случая…

Петров обвел всех пронзительным взглядом. Сидорову, непомерно долго терпевшему эту, по его разумению, болтовню, показалось, что пора, наконец, бунтовать.

— А-а! — вдруг заорал он. — Значит, Берг твой умный, а я, по-твоему неумный? Или Берг этот твой, жидовская его морда, самым хитрым среди всех нас числится?

— Помолчи, мать твою так! — цыкнул на него Федоров. — Ты-то уж дурак на все сто, и об этом вся округа знает!

Сидоров побагровел так стремительно, что всем присутствующим стало ясно: сейчас будет драка. Федорову не стоило перегибать палку — то, что Сидоров дурак, секретом ни для кого не было. Но сам Сидоров по этому поводу, конечно, думал совсем иначе. Публичные высказывания об его умственных способностях он считал оскорблением высшей марки. Он уставился на Федорова мутными от выпитого за день вина и прошипел:

— Ты болтай, да не забалтывайся, понятно? Кто из нас двоих дурак — об этом не тебе, кретину, судить!

Федоров мужественно презрел опасность.

— Ха-ха! — не унимался он. — Ну назови мне хоть одну книжку, у которой ты прочитал хотя бы заглавие, и я тогда тут же при всех сожру свою собственную ногу!

Теперь Сидоров побледнел. Он и на самом деле не читал ни книг, ни газет. Все, знавшие его, сильно сомневались в том, умеет ли он читать вообще. Тут уж крыть ему было нечем. Он был похож сейчас на загнанную собаку, норовящую укусить, да побольнее, он продолжал сверлить Федорова испепеляющим взглядом, подбирая достойные для отпора слова. Но Федоров не давал ему опомниться.

— Ну-ну, букварь ты, может быть еще и листал. — понесло его. — Эту книгу разве что дубина не прочитает…

Сидоров зарычал и прямо через костер кинулся на него. Громадным своим кулаком он заехал Федорову по уху, но тот устоял и ответным метким ударом повалил Сидорова на землю. Тотчас все повскакивали со своих мест, образовалась куча мала, и вскоре Сидорова скрутили и выкинули из общего круга, потребовав от него, чтоб немедленно удалился и больше к костру не подходил.

— Болваны! — закипел в бессильной ярости Сидоров, одной рукой утирая разбитый нос, а в другой сжимая чудом уцелевший в драке стакан. — Кого же вы слушать вздумали — этого брехуна отъявленного?

…Но уйти ему все же пришлось. Осыпая головы своих товарище всякими грязными ругательствами и страшными проклятиями, он удалился в сторону палаточного городка. Все сразу с облегчением вздохнули. Наступила тишина и пришло долгожданное спокойствие. Даже Федоров позабыл про свое ушибленное ухо и потребовал:

— Давай, Петров, продолжай скорее. Мы тебя внимательно слушаем.

Все поудобнее расселись вокруг костра, кто закурил, кто выпил вина.

— Значит, так… — начал Петров.

2

— Значит, так, дружище Берг, — сказал Лысый Капитан, разглядывая заполненную Бергом анкету. — С правилами вы знакомы. С условиями тоже. Выигрываете — ваше счастье. Нет — наше удовольствие.

Берг вспомнил человеческие шкуры, которые были развешены на стенах при входе в летающую тарелку. Его снова замутило.

— Какие гарантии? — глухо спросил он, пытаясь справиться с собой.

Лысый Капитан удивленно, насколько это было возможно определить по его безобразной роже, поглядел на Берга.

— В вашем-то положении, — ухмыльнулся он, — и какие-то там гарантии… Я дал вам надежду — вот вам и хватит. Это необходимый и достаточный, на мой взгляд, минимум для любого живого существа во Вселенной.

Лысый Капитан — хозяин этой ужасной летающей галереи, специализирующейся на земных гуманоидах, — вполне походил на землянина, отличаясь от любого человека лишь в деталях, но и этих деталей было достаточно, чтобы испытывать при его виде панический страх. На нем был расшитый золотыми позументами мундир цвета человеческой кожи, наглухо застегнутый крупной «молнией» до самого подбородка. Лицо его было гладким, как у младенца, только на самой макушке в разные стороны торчали бесформенные кустики жестких волос. Глаза были вполне человеческими, но расширенные зрачки отдавали каким-то неприятным неземным отливом. Губы вывернуты почти наизнанку и в тонких алых трещинах. Короче, и при беглом знакомстве можно было предположить, насколько это ужасный тип, а Берг был знаком с ним уже добрый час, и за этот час его внутренности словно покрылись инеем от прочно засевшей в нем безысходной тоски.

Лысый Капитан небрежно кинул анкету на стол перед собой и протянул многосуставчатую лапу к селектору.

— Программа готова? — рявкнул он в микрофон.

— Еще пять минут с четвертью, — ответил ему точно такой же голос откуда-то из недр летающей тарелки.

— Да-а… — протянул Капитан. — Время для размышлений, отведенное вам, уже подходит к концу. Сейчас, по дороге в зал тестирования, мы совершим небольшую прогулку мимо Чистилища. Надеюсь, что заглянув туда, вы вдохновитесь для Игры, получите, так сказать, крепкий заряд бодрости и еще прочнее утвердитесь в своем стремлении выиграть.

Он встал из-за стола. Тотчас за спиной у Берга появились два охранника.

…По условиям этого подневольного контракта Бергу предстояло сыграть в некую игру, очень похожую на популярную игру «Поле Чудес» или «Самое слабое звено», только всего лишь для одного игрока и без всяких там зрителей, если не брать в расчет матерых охранников. И призом в этой игре была жизнь Берга. Да что там ЖИЗНЬ — в случае проигрыша землянина Лысый Капитан обещал перед смертью мучить и истязать его ровно три дня и три ночи. Для этого и существовало Чистилище — страшное место, по словам капитана, камера, специально приспособленная для такого рода занятий. Пытки были изощренными и ужасными, и цели этой процедуры Капитан Бергу объяснил, да только тот не совсем правильно понял. Выходило так, что пытать людей любимое занятие гилеян, сопланетников Лысого Капитана, все равно что для рыболова поудить рыбку, а для охотника — пострелять дичь. Но самое главное, что пытки записывались на видеопленку для последующей перепродажи желающим — на Гилее за такие вещи платили бешеные деньги. На сумрачное замечание Берга о том, что обычно «рыбак» не ищет общего языка с пойманной «рыбой», какой сейчас, по сути, и был он, Берг, Лысый Капитан заявил:

— Дорогой мой Берг! Человек — это далеко не рыбы. В этом-то вся и прелесть для меня, как для «рыболова»!

После этого откровения Берг понял многое. Он понял, что просить пощады бесполезно. Лысый Капитан попросту не поймет его притязаний на свободу. «А чем вы лично лучше какого-нибудь другого Сидорова или Цумштейна?» — спросит он, и будет прав. Для лысых капитанов все люди одинаковы, разве что одни пожирнее, другие потощее. Берг не был ни жирным, ни тощим, но это обстоятельство как раз и не играло уже в его судьбе никакой роли. Может быть, у этих инопланетян и есть какая-то душа, со своими специфическими струнами, порывами и глубинами… Бесспорно, у любого существа во Вселенной этой штуки не отнять. Но калибр души каждой расы — вот в чем было дело. Калибры душ гилеян и людей попросту не совпадали. И, может быть, различие тут было поболее, чем между человеком и жареной уткой.

— Не надо… — вымученно, но вполне искренне произнес Берг. — Я уже насмотрелся… на это.

Лысый Капитан испытующе поглядел на него.

— Но заряд бодрости! — нарочито весело сказал он. — Нет стимула лучше…

— Не надо! — вдруг в отчаянии закричал Берг. — С меня хватит этих ваших штучек!

Лысый Капитан надолго замолчал.

— Вы еще обзовите меня фашиствующим палачом, — наконец усмехнулся он. — Или гитлеровским недобитком… Несерьезно!

Берг растерянно махнул рукой.

— Давайте вашу игру, да побыстрей…

— Вы сильный человек, — сказал Капитан и добродушно похлопал Берга по плечу. — Других приходилось подготавливать не один день. Они буквально гадили от страха, с первых же секунд пребывания на борту. Никого из них мне не было жалко.

— А меня жалко? — сверкнул глазами Берг.

— Вас?

Лысый Капитан свел губы в отвратительную куриную задницу, подбирая необходимые для ответа слова.

— М-м… — в раздумье произнес он. — Это не то слово — жалко. С одной стороны… Нет. Жалко — не то слово. На вашем небогатом языке мне свою мысль не сформулировать. Мне просо интересно с вами возиться, и досадно, что вас можно использовать один только раз. Этим все и объясняется. Понимаете — мне сейчас с вами страшно интересно. Вы же совсем не такой человек как те, что уже побывали тут до вас. Конечно, вы никакой не герой, об этом не может быть и речи. Но у вас, дружище, поразительно сильный характер. Или дух, что ли… Я же вам сказал — другие гадили от страха!

Берг почувствовал, что у него начинает болеть голова. Ему становилось все хуже и хуже.

— Короче! — отрезал он. — Не будем терять времени! Чертова программа готова — и баста!

Лысый Капитан пожал плечами и быстро сказал:

— Ладно. Идем.

Они вышли в коридор, Капитан впереди, за им Берг, а за спиной Берга неотвязно топали две мерзкие твари.

«Все-таки боится меня, — с некоторой гордостью, неуместной сейчас в его положении, подумал Берг. — Непонятно только — почему?»

Он старался не глядеть на распятые по стенам коридора человеческие шкуры. Через трое суток и его шкура, возможно, будет висеть тут точно также, и новые толпы растерянных грешников будут точно также глазеть на нее (гадя от страха). Берг опустил глаза, но совсем не замечать эти шкуры не удавалось. Это было скверно, но он вдруг поймал себя на мысли, что относится к этому гораздо спокойнее, чем раньше. После того, как он осмыслил свой приговор, хоть чуть-чуть определился в этом ужасном мире, окружающая обстановка потеряла свою болезненную остроту.

…Полчаса назад, когда Лысый Капитан объяснил Бергу условия Игры, тот поинтересовался — а многим ли пленникам Лысого Капитана удавалось выиграть. Оказалось, что таких было трое.

— Один сейчас в сумасшедшем доме. — рассказывал Лысый Капитан. — Но только не думайте, что в таком исходе моя вина. Вовсе нет. Этот человек сошел с ума только лишь от обиды на всех тех, кто не поверил его рассказу.

— Не ваша вина? — попытался съязвить Берг. — Но если бы вы не появились в его жизни…

— Ну-ну, не усложняйте! — усмехнулся Лысый Капитан. — При чем тут появился в его жизни? Его же ведь никто не просил об этом рассказывать! Никто его не тянул за язык, в конце концов! Ведь другой мой клиент, поумнее, — кстати, профессор Колумбийского университета, — тот до сих пор живет и здравствует, по-прежнему уважаем всеми своими друзьями и коллегами, и что уж самое смешное — после нашего с ним сражения и его блестящего финала он по собственному почину сочинил и издал брошюру, в которой высмеивает всяких там любителей гипотез об НЛО.

— Ну, конечно же, после соответствующего внушения…

— Еще чего не хватало! — обиделся Лысый Капитан. — Да мне глубоко начхать на все их рассказы обо мне и моем корабле — ведь все равно у всех этих рассказов один-единственный финал — сумасшедший дом. К тому же у меня с моими клиентами договор строго джентльменский, как на Клондайке: выиграл — проходи дальше.

— Ну а третий? — поинтересовался Берг.

Лысый Капитан нахмурился.

— А третьим оказался дикарь из Новой Гвинеи, — нехотя пробормотал он. — Это был единственный мой прокол… Я долго не мог правильно вывести коэффициент его интеллектуального уровня, и потому составил облегченную программу — что взять с невежественного людоеда?! Но он, прохвост, обставил меня по всем пунктам, да еще умудрился выклянчить сувенир для своей жены…

— Выклянчить? — удивился Берг. — Какой сувенир?

— Ладно, хватит об этом, — вдруг отрезал Лысый Капитан, многозначительно оглядев свою коллекцию человеческих шкур. Разговор сам собой перешел в другое русло.

…Через несколько минут они поравнялись с декоративно обитой ржавым железом дверью. Капитан, не останавливаясь, как бы невзначай бросил через плечо:

— Вот вам на будущее — вход в Чистилище.

— Хитрый жук! Он верно рассчитал изменение в состоянии Берга. Из-за двери доносились неясные звуки, и Берг вдруг остановился.

— Погодите! — громко сказал он.

Лысый Капитан обернулся, вопросительно глянул на него, но в совсем человеческих сейчас глазах его играла легкая тень ехидной усмешки. Берг упрямо сунул кулаки поглубже в карманы брюк и уставился на дверь.

— Отоприте, — потребовал он. — Я все же взгляну.

Лысый Капитан придвинулся к Бергу вплотную.

— Я знал, что вас это все-таки заинтересует.

Да, Берга это все-таки вдруг заинтересовало. Недавняя тоска исчезла и уступила место безумному любопытству. Перемена в настроении была столь разительна, что ему снова показалось, что это всего-навсего дурной сон, и в этом сне ему отведена роль перепуганного экскурсанта.

Прошло несколько томительных секунд.

— Не передумали? — тянул почему-то Лысый Капитан.

— Не передумал. — твердо сказал Берг. Странные звуки из-за двери притягивали его воображение словно магнит.

— Ну, ладно….

Лысый Капитан подал знак, и охранники вцепились своими клешнями в дверные скобы. Створки с ужасным грохотом стали растворяться, и в лицо Бергу вдруг дохнуло неземным жаром.

Да, неземным — это бывало верно. То, что воспринял в первые минуты Берг, не могло быть земным. В глаза ударили страшные отблески неземного пламени, ноздри забило тяжелыми неземными запахами. Охранники втолкнули почти ослепшего Берга внутрь, и он очутился на небольшой огороженной площадке, как бы повисшей под потолком грандиозного помещения. В ушах застряли какие-то непонятные звуки, от которых кровь стыла в жилах. Берг ухватился за поручни и заставил себя взглянуть вниз.

…Некоторое время он старался понять, что же видит. И когда, наконец, понял, когда поверил своим глазам, до него дошел и смысл этих непонятных звуков. Это были вопли сотен людей, истязаемых сотнями черных существ с руками-клешнями. Это были крики ужаса и стоны страданий, звон раскаленного железа и бульканье кипящего в закопченных котлах масла. Берг кинулся назад, но дверь за ним была заперта. Рядом стоял Лысый Капитан и ухмылялся.

— Смотрите! — заорал он и наотмашь ударил Берга по лицу своей железной рукой. — Смотрите! Вы должны это прочувствовать! Заранее! Наверняка!

Берг замотал головой и повалился на пол. Железные руки-клешни охранников больно схватили его за запястья и снова подтащили к перилам. Он крепко закрыл глаза, но ему подняли веки. В ноздри настойчиво лез тяжелый, угнетающий запах. Бергу он казался неземным, но на самом деле это был запах простой человеческой крови.

…Когда Берг очнулся, то находился уже в совершенно ином помещении. Лысый Капитан сразу же подал ему зеркало и сказал:

— Вот теперь я понимаю… Вот теперь я верю в то, что вы приложите все свои силы и возможности для достижения победы!

Берг посмотрел в зеркало и ахнул: он был совсем седой! Но следов недавнего удара, как ни странно, не наблюдалось.

— Это как в Аду, правда? — продолжал Лысый Капитан, словно издеваясь над бедным Бергом.

Берг поглядел на него безумным взором.

— Значит, Ад все же существует на самом деле? — прохрипел он.

— Откуда мне знать? — Лысый Капитан с неподдельным удивлением пожал плечами. — Я его никогда не видел. Вы, люди, придумали его, вот я и сужу о нем по вашим, человеческим рассказам…

Вот сволочь, подумал Берг. Он и на самом деле издевается! Или у этих инопланетян настолько стерта грань между понятиями реальности и фантазии человеческая мысль еще не извращена до такой степени, чтобы суметь превратить Ад Грешников в такую мерзкую камеру пыток, в какую только что умудрился заглянуть Берг.

— Ну и как? — спросил он у Лысого Капитана со страхом, но не без гордости. — Долго вам пришлось после меня убирать?

Капитан ухмыльнулся.

— А вы ведь даже не наблевали, — сказал он, снисходительно щурясь. Это вообще-то странно. Понимаете, я не мог до сих пор представить себе такого человека, который не нагадил бы от страха при виде того, что я сейчас показал вам. Через мои руки прошли тысячи людей всех категорий, всех мастей и национальностей, представителей всех уголков вашего земного шара и всех без исключения уровней интеллектуального развития. Но этой картины Чистилища не выдерживал никто. Даже заядлые убийцы… да что там убийцы самые изощренные садисты не в состоянии были перенести подобные картины! Когда я сажал их за свою Игру, это были уже перепуганные до смерти крысы, причем крысы хорошо дрессированные и готовые вывернуть наизнанку свои скудные мозги, лишь бы заиметь лишний шанс не подвергнуться подобным пыткам. А вы… Вы просто в небольшом смятении, я бы сказал. И все. Ну, потеряли сознание. Ну, поседели ненароком! Но теряют сознание и седеют по разным причинам, не только от ужаса или отвращения.

— Да, но и блюют не только от этого, выдавил из себя Берг, чувствуя, как к горлу подкатывает тугой противный ком.

— Э-э, нет, помотал головой Лысый Капитан и погрозил Бергу когтистым пальцем. — Я в этих делах понимаю более вашего, мой дорогой Берг! Когда человек блюёт, то блюёт он ТОЛЬКО от отвращения, неважно, какого свойства это отвращение — внутреннего или внешнего. А если гадит, то ТОЛЬКО от страха. Только! Так вот, сегодня вы удивили меня. Да-да, удивили. Вы не проявили слабости и не сделали ни того, ни другого. И поэтому я вправе считать, что осмотр Чистилища вы перенесли достаточно хладнокровно. Так простые людишки не могут.

Берга вдруг покоробило пренебрежительно прозвучавшее из уст этого нелюдя слово: людишки. Его вообще уже коробило от каждого слова этого неприятного разговора.

— Значит, вы подозреваете меня в том, что я не человек?

Лысый Капитан поглядел на Берга и вдруг заливисто хихикнул.

— Ну конечно я весьма далек от мысли, что вы — внедренный к землянам лазутчик с какой-нибудь враждебной звезды! Я слишком хорошо изучил людей, и без труда могу распознать среди них законспирированного инопланетянина. Но дело не в этом. А дело в том, что просто вы оказались не той породы, что многие остальные. Я давно слышал о том, что такая порода существует, но подобные вам крепкие экземпляры довольно редки в природе. Мне просто повезло. Я предвкушаю уже удовольствие от состязания…

— И истязания? — съязвил Берг.

Лысый Капитан и бровью не повел.

— Истязание, дружище Берг, — ответил он, — это мой хлеб с маслом. И от этого никуда не деться. А вот состязание — хобби. Великое, между прочим, хобби. У вас же есть своё любимое хобби — срывать в лесу грибы? Или я ошибаюсь? Неужели это и есть ваш ХЛЕБ С МАСЛОМ?

И он снова противно заржал.

Берг горестно воздохнул. Его вновь стала одолевать бурая тоска. И вместе с тем он вдруг почувствовал, как где-то в глубине души начинает зарождаться какое-то новое, совсем неуместное сейчас, в этой обстановке чувство. Оно пугало, но обуздать его было уже невозможно.

— Итак, — сказал Берг внезапно, поддавшись этому заполнившему его сознание чувству, — давайте-ка, наконец, скорее покончим со всем этим балаганом.

— Давайте! — оживился Капитан и с довольным видом потер руки-клешни. Было заметно, что он долго ждал этого момента. — Давайте. Приступим к Игре.

Он потянулся к пульту и сказал в микрофон:

— Программу на ввод!

Берг напрягся, сгруппировался мысленно и физически, и медленно встал из кресла.

— Вы не поняли меня, Лысый Капитан… — проговорил он напряженно, но достаточно громко для того, чтобы придать своим словам наивысшую значительность. — Я не собираюсь играть с вами в ваши игры.

— Да?..

У Лысого Капитана отвисла от удивления челюсть. Он застыл а месте, не в силах, по-видимому, поверить в этот неожиданный бунт. Но вскоре на лице его проступила лукавая улыбочка.

— Ценю шутку, — рявкнул он, и как-то странно всхлипнул. — А хорошую особенно. Однако для шуток время у нас впереди. — Он повернулся к Бергу всем телом. — Сейчас же шутки неуместны!

— А это и не шутки! — вдруг заорал Берг. — Я не буду играть с вами ни в какие ваши игры!

Лысый Капитан нахмурился.

— Да вы сошли с ума, мой милый! — с угрозой произнес он. — Не валяйте дурака!

— Я не валяю дурака.

Лысый Капитан вздохнул.

— Нет, валяете! Еще как валяете. Да вы и сами дурак, потому что только дурак не поймет, чем ему грозит этот бессмысленный бунт.

Берг снова повысил голос:

— Это будет не страшнее, чем если бы я играл. Но я не собираюсь становиться для вас испуганной дрессированной обезьяной! Я не собираюсь потакать вашим удовольствиям и набивать ваши карманы!

— Подумайте, какой герой! — выпучил на него глаза инопланетянин. Нет, он явно повредился в уме… Я же вам предлагаю такой ШАНС!

— Оставьте этот шанс для себя! — прошипел Берг прямо ему в лицо. Наступит время, и он вам еще здорово пригодится!

И он вдруг бросился на Лысого Капитана прямо через стол, но дюжие охранники скрутили его и швырнули назад в кресло.

— Нет, у вас и на самом деле что-то с мозгами, — пробормотал Капитан, протягивая Бергу стакан с холодной водой. — А мне сейчас никак это не подходит. Вы должны немедленно успокоиться и прийти в себя, слышите?

Стакан тотчас отлетел, выбитый у него из рук, а Берг продолжал что-то орать, но Лысый Капитан подал знак и Берга быстро утихомирили.

— Мы начинаем Игру! — тоном, не терпящим возражений, но с огромным сомнением в голосе сказал Лысый Капитан. — А вы, дружище Берг, потрудитесь, пожалуйста, подтвердить свою немедленную готовность!

— Идите к черту! — прохрипел Берг.

— Одумайтесь! — с угрозой в голосе произнес Лысый капитан, но было видно, что он в растерянности. — Иначе вам придется горько пожалеть о своих бездумных капризах!

Берг вдруг идиотски хихикнул.

— А вы заставьте меня! А я погляжу на вас, как это получится!

Лысый Капитан сделал нетерпеливый жест.

— Вы вдолбили себе голову невесть что, — сказал он, — и совершенно неясно, на каких основаниях. Ведь у нас с вами до сих пор шло так все прекрасно! И разве вам мало было того, что вы повидали там, в Чистилище? Я думал, что стимулов для вас там было предостаточно…

Берг с ненавистью поглядел в непроницаемые глаза Капитана и сказал, словно выплюнул:

— Да, стимулов там и на самом деле было в избытке, только играть я все равно не буду, хоть в задницу меня целуй! Пока мои мозги подчиняются моей воле, об игре можешь позабыть!

Лысый Капитан отпрянул от Берга.

— Ах, так?! — в бешенстве заорал он. — Ну, это мы еще поглядим, кто кого в задницу целовать будет!

Он махнул охране, и Берг повис в воздухе с заломленными руками. События переходили в иную стадию.

— В Чистилище его, упрямца!

Невзирая на страшную боль в вывернутых суставах, Берг дико рассмеялся.

— Я не боюсь твоих пыток, лягушка эриданская! — вопил он, — И хоть тресни от злости!

Капитан запрыгал вслед по коридору, размахивая кулаками.

— А тебя и не будут пытать, червяк ты строптивый! — тоже вопил он. Тебя просто оставят посреди зала на недельку — сам прибежишь сдаваться, как миленький!

…Ржавая дверь с грохотом распахнулась, но Берг продолжал громко хохотать. Ему показалось, что последние остатки разума уже давно покинули его бедную голову, и что теперь бояться ему совершенно нечего. Ему казалось, что все страшное уже позади. И он очень надеялся на то, что все вокруг него сейчас исчезнет, окончательно и бесповоротно, и придет наконец такое долгожданное облегчение.

Но Лысый Капитан надеялся совсем на другое, а что мог несчастный землянин Берг ему противопоставить?

Совсем ничего.

3

…Костер вдруг исторгнул из себя сноп раскаленных искр и разметал их над затуманенными страшным рассказом головами слушателей. Все, как один, вздрогнули.

Первым очнулся Паралеев.

— И таким образом этот изверг все же заставил Берга сыграть в свою дьявольскую Игру? — испуганно прошептал он.

Но Петров, казалось, даже не услышал этого вопроса. Он не слышал уже ничего вокруг, и ничего вокруг уже не видел. Он видел только что-то за спинами сидящих по ту сторону костра, руки его крупно затряслись.

…О, Боже… — громко сказал он, и взгляд его вдруг заметался. Неужели… Неужели это наконец-то он?!

Все обернулись. К костру бесшумно приближалась большая летающая тарелка…

— Эге… Да это, никак, дружище Берг! — воскликнул Лысый Капитан, близоруко приглядываясь к насупившемуся Петрову. — Берг, дружище, ответь же мне скорее — НЕУЖЕЛИ ЭТО ТЫ?

Было похоже, что Лысый Капитан был очень обрадован. Петров же, с ненавистью сжав кулаки, отступил к переборке. Позади него к распятым человечьим шкурам испуганно жались так грубо и внезапно выдернутые из темноты теплой летней ночи Иванов, Федоров, Качалкин и Паралеев.

— Да, это я! — выкрикнул Петров. — Ты нисколько не ошибся!

Лысый Капитан широко улыбнулся.

— Ну-ну, никак не ожидал, что повстречаю тебя вновь, и не где-нибудь, а на другом конце континента, — сказал он. — Немало же верст тебе пришлось отмахать за эти годы, друг мой — ведь от Тихого океана до Черного моря путь, так сказать, совсем неблизкий!

— Да, годов тоже отмахало порядочно, — процедил Петров с таким видом, будто готовился к тщательно продуманной атаке. Он вдруг беспричинно осмелел и без всякого приглашения уселся в кресло напротив Лысого Капитана, закинул ногу за ногу, достал из кармана папиросы и закурил. — Да, Лысый Капитан, наконец-то мы с тобой повстречались СНОВА!

Капитан явно не ожидал от Петрова такой вопиющей бесцеремонности в такой критический момент, он с неподдельным интересом уставился на него. Об остальных, перепуганных и жалких, он словно позабыл.

— А здорово ты тогда обвел вокруг пальца и меня, и всю мою программу! — с восхищением сказал он. — Честное слово, мне жаль было с тобой расставаться!

— И мне тоже было жаль с тобой расставаться, — сказал Петров, ощупывая своего противника ненавидящим взглядом. — Мне оч-чень жаль было с тобой расставаться, но расстаться все же пришлось. Впрочем, только для того, чтобы встретиться вновь!

Лысый Капитан откинулся на спинку кресла и ухмыльнулся. Время совсем не изменило его.

— А ты все таким же упрямым и остался, дружище Берг, — сказал он. Хотя я и представить себе не мог, что ты захочешь встретиться со мной еще раз. Впрочем, уже вижу, что за годы, что прошли со времени того знаменательного поединка, ты стал загадочен, как египетская мумия. Я же загадок не терплю, а посему выкладывай, что там у тебя за душой, да побыстрей. Неужели камень для меня припас? — И он снова хихикнул, на этот раз громче.

— Да ты не обрадуешься, Капитан, как только узнаешь, что именно я для тебя припас. И ты можешь пока смеяться — хоть лопнуть! — но все равно тебе конец.

Лысый Капитан прекратил веселиться и насупился.

— Ну ладно, снова угрозы! — пробурчал он и погрозил Петрову многосуставчатым пальцем.

Петров вдруг нагнулся и принялся стаскивать с ноги ботинок с массивной подошвой. Лысый Капитан следил за его действиями и только усмехался. Наконец Петров поднес грязный ботинок почти к самому его носу и торжествующе заревел:

— Вот она, смерть твоя, Лысый Капитан, и ничего-то тебе с этим уже не поделать!

— Изволишь шутки шутить?

— Хороши же шутки! Подошвы моих башмаков до отказа набиты декумированным динамитом, а пояс моих штанов — тринитротолуолом, а пуговицы — пироксилином и другой разной гадостью, которая сейчас разнесет тебя и твою консервную банку на такие мелкие кусочки, что их не сыскать будет даже с микроскопом!

Лысый Капитан отшатнулся и в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Боже мой! — закричал он и закрыл свое уродливое лицо руками. — Не делай этого!

— Сделаю! — размахивал башмаком Петров.

— Ты коварный и подлый тип! — орал в ответ Лысый Капитан. — Ты обманом проник на мой корабль, ты обманом пронес на него взрывчатку! Но… — тут он трагически понизил голос и кивнул в сторону сгрудившихся в углу в ожидании своей участи Иванова, Федорова, Качалкина и Паралеева. — но как же твои товарищи? Черт со мной, старым нечестивцем, но неужели в погоне за отмщением ты погубишь жизни своих ни в чем не повинных товарищей?

Петров даже не оглянулся. Его глаза метнули в поверженного врага две ослепительные молнии.

— Я слишком долго ждал этого момента, Лысый Капитан, чтобы отступить. А мои товарищи… для моих товарищей любая смерть будет избавлением от тех кошмаров, которые ты им уготовил! Да что там смерть! Сейчас любая смерть на свете окупит твою гибель, и потому минуты твои сочтены. Да, я ждал этой встречи долгих десять лет, да, я молил Бога о том, чтоб он устроил всё как надо! И Бог не обманул моих ожиданий! Долгих десять лет я по крупицам собирал вот эту взрывчатку, которая сейчас избавит нашу многострадальную Землю от такого мерзкого кровопийцы, как ты! Стоит только мне пошевелить пальцем, и произойдет такой ужасный взрыв, который не уступит взрыву Тунгусского метеорита! А теперь молись, уродина, своим марсианским богам может быть они и успеют отпустить тебе все твои грехи…

— Не надо! — взмолился Лысый Капитан Ради Бога, не делай этого, Берг, заклинаю тебя!

В голосе Лысого Капитана сквозила неподдельная паника, но на лице почему-то играла идиотская улыбка. Он привстал из кресла и нарочито медленно потянулся своими коварными пальцами к башмаку. Но Петров резко вскочил и стал с остервенением колотить им по столу.

Громкие удары разнеслись по помещению… но ничего не происходило. Прошло десять секунд, двадцать, Лысый Капитан в упор глядел на это представление, затем брякнулся обратно в кресло и зашелся в приступе дикого хохота.

— Ну ладно… хватит. — наконец пробормотал он, утирая ладонью выступившие от веселья слезы.

Петров, словно подчиняясь приказу, перестал колотить по столу и с недоумением поглядел на башмак, потом сорвал с ноги другой и проделал с ним то же самое, что и с первым. Но так широко разрекламированного взрыва не последовало. Лысый Капитан закончил утирать глаза и лицо его приняло наконец серьезный, и даже свирепый вид.

— Ну, хватит, кому сказал!!! — заорал он вдруг, и побледневший от напряжения в ожидании взрыва Петров чуть не лишился чувств. — Фейерверка не будет.

Капитан рывком поднялся из кресла и навис над съежившимся и несчастным Петровым.

— Ты здорово все это придумал с пироксилинами и динамитами, дружище Берг, — сказал он, — но в погоне за дешевой сенсацией не учел одной маленькой вещи: на моем корабле не взрывается никакая взрывчатка. — Он прихлопнул хрящеватой ладонью по полированной крышке стола. — Запомни, Берг, — НИКАКАЯ ВЗРЫВЧАТКА В МИРЕ!

Берг бросил бесполезный уже башмак и вдруг заплакал.

— Сволочь ты! — всхлипнул он, не глядя на довольного Лысого Капитана. — Мерзкая и лысая сволочь!

Петрову казалось, что кругом рушится весь тот мир, ради которого он убил целых десять лет своей жизни, но никак не эта злополучная летающая тарелка. А это было куда страшней и невыносимей того, что довелось пережить Петрову при самой первой встрече с ней. И все эти долгие и горькие десять лет летели на свалку, летели собаке под хвост, летели под откос, как поезд с жизненно важным грузом…

Лысый Капитан перестал сердиться. Он снова усмехался. Он прекрасно понимал состояние Петрова.

— Четыре персональные программы! — рявкнул он вдруг в микрофон и пробежался когтистым пальцем по кнопкам селектора. — А этих, — он кивнул в сторону несчастных людей, — В Чистилище для ознакомления…

Дюжие охранники уволокли землян, и Петров остался с довольным Лысым Капитаном один на один, почти совсем также, как и десять лет назад. Почти.

— Ну что ж, мой дружище Берг… — обратился к сломленному Петрову Лысый Капитан. — Насильно на своем ковчеге я держать тебя не стану, не имею на это никаких оснований. Правила есть правила, и как бы там ни было, а эту игру ты уже выиграл десять лет назад. Но ты можешь остаться на борту в качестве гостя, это не запрещается. Заодно поглядим вместе, как твои бедные друзья сыграют в эту величайшую из игр…

Петров безумным взором поглядел на него, вдруг вскочил, и прямо через стол, как и десять лет тому назад, кинулся на своего мучителя.

— Убью-у-у!!! — истошно завопил он и треснул Лысого капитана вторым башмаком.

Капитан ухватил его за ворот мгновенно затрещавшей по швам куртки, отодрал от себя и одним ловким движением отшвырнул в угол.

— Болван ты! — прошипел он злобно, потирая ушибленный лоб. — Тварь ты неблагодарная!

Он с некоторым испугом поглядел на извивающегося в припадке тщедушное тело Петрова и вызвал охрану.

— Наружу его! Этот мне тут больше не нужен!

От былой любезности Лысого Капитана не осталось и следа. Охранники подхватили Петрова под руки, с громким скрежетом растворился входной люк, и Петров вывалился в темноту звёздной летней ночи…

…Он дико ревел у потухающего костра с оставшимся башмаком на коленях, пока не почувствовал, что кто-то трясет его за шиворот и мутузит по спине чем-то твердым. Он открыл заплывшие от горя глаза и увидел перед собою пьяного в стельку Сидорова.

— Что это было? — орал Сидоров ему прямо в ухо и указывал куда-то в небо рукой с зажатым в ней стаканом. — ЧТО это за штуковина поднялась отсюда?

Петров поглядел верх и увидел высоко над горизонтом быстро уменьшающееся светящееся пятно. Зубы его сами собой заскрежетали, а глотка исторгла ужасный нечеловеческий вопль. Звездное небо потеряло весь свой первозданный блеск, и Петрову вдруг показалось, что оно начинает проваливаться в преисподнюю.

— Ты, болван, будешь отвечать, или нет? — не унимался Сидоров, и так тряхнул Петрова за шиворот, что у того помутилось в глазах. — Куда все подевались!? Куда удрали?! — и он занес над головой бедного Петрова кулак.

Этого Петров не выдержал. Он размахнулся и треснул башмаком по опостылевшей физиономии, да так сильно, что от Сидорова осталась одна лишь левая нога. И эта нога долго кружилась в пустом черном небе, а потом упала в колодец в пяти километрах от места взрыва…

Сумасшедший

Целый месяц уже минул с того памятного дня, когда в газетах появилось сообщение о гибели американской экспедиции на Марс. Вернее, напрямую о гибели не говорилось, речь шла лишь о потере связи с ракетой, которая находилась на полпути к Марсу. Но в момент потери связи астрономы зафиксировали яркую вспышку именно в той части неба, где по расчетам должна была находиться ракета.

Вспышка — это еще не доказательство, но несмотря на попытки придать сообщениям оптимистический тон, можно было понять, что ни ракеты, ни космонавтов Земля больше не увидит. Посылать спасательный корабль к обломкам — значило зря стараться. Наверняка обломки рассеяло взрывом во все стороны, а современная ракетная техника еще не достигла того уровня, чтобы метаться по огромному пространству и искать классическую иголку в стоге сена. Это было немыслимо, и поэтому американцы утешали весь мир и, в первую очередь себя, тем, что если космонавты все-таки живы, то в течение двух месяцев — столько позволяла расчетная автономность корабля — можно надеяться на то, что они наладят радиостанцию и выйдут на связь.

Конечно, это трагедия, но тогда она лично меня особенно не тронула. Они знали, на что идут, рассуждал я, и потому гибель космонавтов для меня была не более ужасна, чем, например, смерть электрика от тока. Вполне профессиональная смерть! Но у космонавта в этом смысле имеется очевидное преимущество — ведь погибший электрик далеко не всегда становится героем человечества. Так что, поразмышляв на эту тему еще некоторое время, я отложил газету и занялся своими обыденными делами.

Я работал грузчиком на большом заводе, а перед началом смены у грузчиков всегда есть свободный часок для того, чтобы прийти в форму, покурить, поболтать, а кой-кому и вздремнуть после бессонной ночи.

В то памятное утро все дружно принялись обсуждать подробности гибели американской экспедиции. Несмотря на разницу в интересах, всех одинаково волновали космические тайны и трагедии. Никто не прилег вздремнуть — все размахивали руками и газетами, домысливали детали происшествия, делали выводы и яростно спорили друг с другом.

— Так им и надо! — выкрикивал со своей скамейки Дед Карло. — Бог их и наказал. Предлагали же совместно лететь! Не пожелали господа американцы с нами дело иметь — получите по заслугам!

— Думай, что мелешь, Дед! — возразил Коротышка Павлик. — Станет Бог за нас, безбожников заступаться!

— А он не делит на безбожников и божников! — орал Карло. — Он делит по справедливости!

С ними был несогласен беспокойный лысый грузчик по прозвищу Профессор.

— Чушь все собачья! — жестко отрезал он. — Метеор их накрыл, и дело с концом.

— Правильно! — поддержал его Павлик, дымя уже третьей за утро папиросой. — Разве все и так неясно? По собственной неосторожности взорваться они не могли, в этой ракете наверняка сидели парни помозговитей нас всех вместе взятых. И уж наверное их техника безопасности — не чета нашей!

В закутке притаился молодой, но уже по-старчески мнительный Профиль. Вообще-то его звали Павликом, но, так как один Павлик уже имелся, то среди нас право на свое имя он потерял. Профиль сидел с газетой в руках и слушал высокоученые споры своих коллег.

А вскоре в раздевалку заявился один из многочисленных наших начальников и погнал нас всех наконец на работу. Первым выскочил Коротышка Павлик, за ним потянулись остальные; мы с Профилем замыкали шествие.

— Ты что это такой угрюмый сегодня? — спросил я его, когда мы вышли на хозяйственный двор, где уже ожидали готовые под погрузку автомобили.

Профиль пожал плечами.

— Жалко… — после некоторого молчания ответил он. — Да и обидно.

Я не сразу его понял, а Профиль не пояснил. Но, как потом оказалось, это его унылое настроение и явилось затравкой ко всей последующей истории. Профиль был чересчур впечатлительным малым, и если бы в тот момент горевал не о космической экспедиции американцев, а о вымерших дронтах, например, то я уверен, что эта история изменилась бы тематически, не уничтожив самой проблемы.

Итак, первым делом нам предстояло загрузить ящиками большой фургон. Профессор сел на электропогрузчик, и мы всей командой навалились на работу. А через полчаса произошла крупная неприятность, с которой и начались все последующие приключения. Из кузова вывалился плохо закрепленный увесистый ящик, и прежде чем упасть на землю, стукнул погруженного в свои невеселые думы, а потому и зазевавшегося Профиля по голове. Да так крепко стукнул, что всем показалось, что Профилю уже не жить.

Профиль упал как подкошенный. Все, потрясенные до глубины души, застыли каждый где кто в этот момент стоял. Хотя крови не было, сила удара была очевидна — от такого удара мог замертво свалиться и бык.

Первым опомнился Профессор. Он в мгновение ока слетел с погрузчика и подскочил к бездыханному Профилю. Нагнулся, выискивая сомнительные признаки жизни, а потом поднял голову и заорал на нас:

— Чего застыли, олухи! Марш кто-нибудь за доктором!

Однако в этот момент Профиль зашевелился, и не открывая глаз, отчетливо произнес длиннейшую фразу на иностранном языке.

Мы переглянулись между собой. Павлик присел рядом с Профессором, и склонив голову набок, ухом к Профилю, спросил:

— Что он сказал, черт побери?

— Профессор отмахнулся от него и стал теребить Профиля за ворот куртки. — Профиль! — позвал он. — Очнись, друг!

— Йес! — выкрикнул вдруг Профиль и дернулся, чтобы вскочить, да так неожиданно, что Профессор отшатнулся, а Коротышка Павлик повалился на спину.

Профиль охнул, схватился рукой за ушибленную голову и, по-прежнему не открывая глаз, сел. Мы помогли ему опереться на колесо грузовика.

— Слава Богу, живой! — перекрестился Карло.

Профиль наконец-то открыл глаза и, как-то странно помаргивая, оглядел присутствующих. Никто не проронил ни звука, все ждали, чем порадует раненый.

И тут Профиля прорвало.

— Ребята! — заорал он. — Лю-ди!

Глаза его, секунду назад такие неясные и мутные, сейчас горели бешеным пламенем.

— Американцы живы — провозгласил он, упираясь локтями в колесо и стараясь приподняться. — Ракета не взорвалась! Я только что с ними разговаривал. Они передали мне свои координаты!

От этого неожиданного заявления все опешили. В мозгу у меня ласточкой просвистела мысль: Профиль спятил.

А он продолжал безумствовать. Снова прикрыл глаза и на мгновение затих, словно прислушиваясь к чему-то там внутри себя. После этого губы его снова зашевелились, и он принялся бормотать что-то, и опять никто ничего не понял, хотя некоторые фразы были произнесены довольно отчетливо.

И тут раздался громовой голос главного инженера, наконец-то появившегося на месте трагедии:

— Что тут происходит?

Все расступились, а Профиль открыл глаза, поглядел на главного инженера снизу вверх и громко сказал:

— Американцам срочно нужна помощь.

Главный инженер огляделся.

— Каким американцам? — спросил он через минуту.

— Я уловил ихние сигналы. — торопливо заговорил Профиль с каким-то странными акцентом. — Я ведь слышу их, а они слышат меня. И они просили передать…

Тут Профессор не выдержал.

— Чего ты мелешь, идиот?

Профиль перевел на него полный укоризны взгляд и замер с открытым ртом. Воцарилась неловкая тишина. Все поняли, что к чему.

— Врача, — коротко бросил главный инженер. — Давайте скорее сюда врача!

Кто-то сорвался с места и помчался к дежурке, где был телефон.

— Какого врача? — удивился Профиль. — Я же совершенно здоров!

Он снова предпринял попытку подняться, но Профессор ему не позволил.

— Тихо! — приказал он. — Не двигаться!

— Ребята! — вдруг с отчаянием запричитал Профиль, не сообразив еще, почему его держат. — Нужно немедленно звонить в Управление космонавтики. Там же люди гибнут!

И он вскинул руку к небу.

Карло трагически покачал головой и снова перекрестился.

— Ты прав, Павлик, — с притворным пониманием обратился к Профилю Профессор. — Люди гибнут. Им надо помочь. Нужно немедленно звонить в Управление космонавтики. Только там и смогут помочь.

— Да-да-да, — оживился Профиль, и глаза его опять заблестели. Немедленно с ними свяжитесь, пусть они за мной приедут!

Профиля быстро успокоили обещаниями и, на всякий случай крепко держа за руки, повели к раздевалке.

По дороге Профиль излагал сообщения американских космонавтов, терпящих бедствие в космическом пространстве за миллионы километров от Земли, и беспрестанно сокрушался, что он не специалист в ракетоплавании. Он сожалел о том, что не понимает многих специальных терминов, которыми насыщены просьбы американцев, и высказывал конструктивные соображения насчет того, что нужны специалисты, и чем больше, тем лучше. Он опять стал размахивать руками, умоляя поспешить. Я сталкивался с помешанными впервые в жизни, и мне было жутко хотя бы от того, что все это произошло на моих глазах с человеком, которого я хорошо знал.

За все время, пока Профиля умывали и переодевали, ни у кого не повернулся язык спросить о том, каким же это таким загадочным образом он улавливает голоса из космоса, и на каком языке обращается с иноземными космонавтами. А Профиль был настолько поглощен этой своей «связью», что никаких объяснений давать и не думал. Через пятнадцать минут весь завод знал, что на территории объявился сумасшедший. В дверях раздевалки толпилась масса народа, и разогнать всех по рабочим местам не в состоянии был даже грозный главный инженер. Наконец подъехала «скорая», и в помещении появилось несколько человек в белых халатах.

Был бы Профиль умнее, он поступил бы иначе. Но даже в такой обстановке он оставался самим собой. Поэтому, как только он сообразил, что его провели, то вознамерился удрать.

— Я не сумасшедший! — завопил он, пытаясь отбиться от сдавившего его словно в тисках Профессора. — Пустите меня!

Он изловчился и стукнул Профессора ногой по коленке, это дало ему шанс вырваться, и он им воспользовался.

Перепуганные рабочие и служащие во главе с главным инженером в нерешительности расступились, а любознательная бухгалтерша, пробившаяся в первые ряды, с визгом бросилась прочь. Но дорогу Профилю преградили двое крепких, натренированных именно для таких случаев санитаров. Они схватили бедолагу за руки, бережно оторвали от пола и исчезли вместе с ним в дверном проеме.

…На следующий день появились кое-какие новости из психиатрической лечебницы. Не знаю, кто был там у него из наших, но доподлинно стало известно, что Профиль не сдается и настаивает на своем. Он, правда, стал не так категоричен в своих утверждениях, но постоянно разговаривает сам с собой на языке, очень похожем на английский, и исписал уже кучу бумаги английскими словами в русской транскрипции. Кто-то навестил мать Профиля и принес любопытное известие о том, что Профиль никогда в жизни не увлекался ни одним языком кроме своего родного.

Выходило так, что сумасшедший Профиль выдумал какой-то свой язык.

А через несколько дней — как гром среди ясного неба. Телевидение внезапно сообщило о том, что автоматическая станция Марса приняла слабые радиосигналы с американского корабля, считавшегося погибшим. Американцы передавали свои координаты и упоминали о какой-то телепатической связи, якобы установленной с ними кем-то с Земли за несколько дней до этого.

Я ушам своим не поверил — настолько это была невероятная новость. Моя жена, которая была в курсе происшествия на заводе, услыхав телевизионное сообщение, всего меня издергала, полагая, что я понимаю в этом деле поболее, чем она.

А я вообще, по правде, ничего не понимал. Когда-то я читал фантастическую книжку, в которой рассказывалось о мифических сверхъестественных способностях человеческих, однако никогда не думал, что в один прекрасный день все эти бредни воплотятся в действительность.

…Было воскресное утро, и я тут же позвонил Профессору. Но Профессора дома не оказалось. Тогда я позвонил Коротышке Павлику. Жена Павлика сказала, что он сломя голову унёсся в лечебницу на свидание с так неожиданно реабилитированным Профилем.

Я выслушал ее ответ, и тут наконец до меня дошло. Профиль стал телепатом, и с того самого момента, когда на экранах телевизоров появилась взволнованная физиономия диктора, сообщившего сногсшибательную новость, превратился в самого популярного человека на Земле!

И мне страшно захотелось поскорее очутиться рядом с Профилем, и поскорее засвидетельствовать ему свою самую искреннюю дружбу.

…Холл больницы был забит до отказа. Жаждал искренней дружбы с Профилем не только я. Среди этой толпы я обнаружил многих рабочих и служащих нашего завода во главе с самим директором. Команда грузчиков была в полном составе. Все желали разделить с Профилем славу, только вот с этим вдруг вышла заминка.

Дед Карло пояснил мне ситуацию.

— Прошел слух, будто бы Профиль сбежал из этой богадельни. — сказал он. — Вчера вечером выломал решетку в окне туалета и был таков. Но никто этому, однако, не верит.

Толпа страшно взволновалась. Конец этому волнению положил главврач. Он официально заверил собравшихся, что все обстоит именно так, как сообщил мне дед Карло.

Все разочарованно загалдели. Но делать было нечего, и люди потихоньку разошлись…

Я тоже поплелся домой, и с этого момента старался быть в курсе всех новостей, слухов, и даже откровенных плетен о Профиле.

…Как все и полагали, из столицы немедленно нагрянула крупная комиссия. Журналистов, в том числе и иностранных, было не меньше тысячи! Наш завод сразу стал самым популярным предприятием мира, что обеспечило сбыт его продукции за рубежом невзирая на качество. А мы, свидетели, и даже участники происшествия, стали для ученой братии чем-то вроде Консультативного Комитета. Не хватало только одного-единственного, но зато самого главного: самого Профиля с его феноменальными способностями. Несмотря на бесчисленные уговоры через газеты, радио и телевидение, он так и не объявился ни ученым, ни властям. Поговаривали даже, что его уже нет в живых…

Как бы там ни было, а на помощь марсианской космической экспедиции в экстренном порядке было выслано несколько спасательных ракет. Американские астронавты сообщили по радио, что Профиль на связь с ними больше не выходит, но подтвердили все, о чем он нам пытался рассказать, вплоть до мельчайших подробностей. Записи, сделанные им в лечебнице, были расшифрованы, и с комментариями ученых продемонстрированы потрясенной публике. По утверждениям американских космонавтов, в этих записях Профилем было зафиксировано каждое слово, переданное ими через него на Землю.

А из этого следовало, что человечество вступило на порог новой стадии своего собственного развития — Эры Телепатии.

…Профиль так и не появлялся. Время шло, и широкая публика стала понемногу успокаиваться. А еще через некоторое время произошло в этой истории САМОЕ ГЛАВНОЕ.

Я тогда сильно простудился и безвылазно сидел дома. Вечером ко мне примчался взмыленный Коротышка Павлик и, брызгая слюной, что было для него, в общем-то нетипично, сообщил поразительную новость.

— Профиль возвратился! — вне себя от волнения выпалил он.

Я аж подскочил от такого известия.

— Да ну?! Ну и как?

— Плохо, — покачал головой Павлик. — Очень плохо.

И тут же добавил:

— Он свихнулся уже наверняка.

Я недоуменно молчал, и Коротышка стал рассказывать мне следующее. Утром Профиль как ни в чем не бывало заявился на завод, переоделся, словно приготовился к работе, и побеседовав немного с собравшимися на отвлеченные темы, вдруг принялся вести себя так, как не ведет себя ни один более или менее нормальный человек. Он ни с того ни с сего опрокинул стол, с диким хохотом укусил Деда Карло за нос, и если бы его вовремя не схватили, натворил бы еще кучу подобных глупостей. И снова, как и в прошлый раз, пришлось вызывать «скорую». Только теперь состояние Профиля ни у кого не вызывало никаких сомнений.

— Но перед этим он сообщил нам всем такое!..

— Какое? — с замиранием сердца спросил я, увидав, с каким суеверным страхом огляделся Павлик по углам.

Павлик облизнул пересохшие губы и сказал:

— Никто из нас не знает, что делать — верить этому или не верить… Но если это на самом деле так, то что с нами всеми тогда будет?!

— Короче! — оборвал я его. — Что он там сказал?

Павлик ничуть не обиделся на грубость моего тона, потому что был целиком поглощен предстоящим сообщением.

— Он сказал, что на днях научился принимать сигналы совершенно иного качества, и совершенно из иного места…

— Из какого места? — поторопил я его. — Неужели из Бермудского Треугольника?

Павлик выдержал многозначительную паузу, и, то ли для пущего эффекта, то ли от настоящего волнения выпучив глаза, вдруг ни с того ни с сего перекрестился.

— ИЗ ЗАГРОБНОГО МИРА! — выпалил он.

…Я долго смеялся над этим заявлением, чем неописуемо сконфузил Павлика, и, насмеявшись вдосталь, посоветовал ему не принимать жизненную неудачу Профиля близко к сердцу, а также никогда не поддаваться всяким мистическим или околоокультным настроениям.

Время идет, а о Профиле в прессу не поступает почему-то вообще никаких сведений. Известно только (да и то из десятых или двадцатых рук), что его под строжайшим секретом, как «самое загадочное явление наших дней», отправили «на излечение» в столицу, в лучшие заведения для подобного рода клиентов.

На этом бы и конец, НО! Меня все чаще и чаще начинают одолевать сомнения. Особенно по ночам, когда в голову начинают приходить самые фантастические мысли. Я все больше и больше верю в то, что настоящее сумасшествие Профиля явилось вовсе не причиной, а именно следствием. Вы наверняка должны меня понять. Ну не потому ли он двинулся мозгами, что НА САМОМ ДЕЛЕ столкнулся с необъяснимым человеческой логикой миром?

Ответа на этот вопрос в открытом пространстве пока не существует. Ученые занимаются Профилем, но о результатах их работы ничего неизвестно. Какое открытие эти ученые готовят миру — об этом остается только гадать.

Вот почему я и слушаю теперь разные новости со страхом, подавить который уже не в состоянии. Ведь если хотя бы на одну маленькую секунду допустить, что последнее заявление Профиля о потустороннем мире — не бед его помутившегося рассудка, то возникает вполне справедливый вопрос:

А НЕ СВИХНЕТСЯ ЛИ ВСЕ ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ПОСЛЕ ОТКРЫТИЯ ЭТОГО МИРА?

Цепочка

Наброски к криминальному роману

1

Начальник управления полиции как всегда прибыл к самому концу осмотра. Трупы, вернее то, что осталось от трех здоровенных мужиков, уже отправили на экспертизу. Комната, где все это произошло, была тщательно обследована добрым десятком специалистов, прислуга допрошена, и дом сверху донизу был наполнен ошеломленными полицейскими. Григорян угрюмо разглядывал носки своих ботинок, когда Бигало подошел к нему и осторожно заглянул в комнату.

Он долго смотрел, как двое типов из судмедэкспертизы возятся среди луж крови над единственным трупом, оставшимся целым и невредимым после этой резни.

— Чего нового? — наконец осведомился он, когда тело погрузили на носилки и увезли прочь.

— Ничего, — буркнул Григорян и полез в карман за сигаретами. — Ничего нового. Абсолютно.

Начальник управления недоверчиво посмотрел на инспектора.

— С того момента, как вы позвонили мне по телефону, Григорян, прошло целых три часа, — с тяжелой иронией заметил он. — И вы мне утверждаете, что за эти три часа не обнаружили ничего нового?

Григорян раздраженно чиркнул спичкой. Он хотел сказать что-нибудь резкое, но вовремя сдержался. Не стоит доводить отношения с этим болваном до крайности, подумал он. К тому же Бигало абсолютно прав, хотя и по-своему — три часа немалый срок…

Шеф продолжал глядеть на Григоряна так, словно подозревал его в сокрытии улик.

— Ладно, — смягчился он наконец. — Давайте снова. В трех словах. Начнем с хозяина дома.

Григорян затянулся сигаретой, отгоняя дурные мысли.

— Хозяин дома, — механически заговорил он, — это тот покойник, которого только что вынесли отсюда. Звать Карлапаев Ферапонт. Мужик очень состоятельный. Был. Шестьдесят девять лет. Приехал из Казани полгода назад. Купил этот дом. Дел у нас не вел, источники его доходов остались в России. Контакты с местной мафией нами не выявлены, вообще по картотеке не проходил, чем конкретно занимался тут — пока неизвестно. Налоги на недвижимость платил исправно, проверить я успел. По словам прислуги, последние три месяца был прикован к постели — паралич и что-то с сердцем. Сегодня утром к нему приехали эти три типа, горничная говорит, что раньше их тут не видела. По ее словам, эти трое по приглашению хозяина вошли в его комнату и заперли дверь изнутри.

— Тоже по его просьбе? — спросил Бигало, театрально сцепив ладони за спиной и легонько перекатываясь с носка на пятку.

— Что по его просьбе? — не понял Григорян.

— Ну, дверь заперли изнутри тоже по его просьбе?

Григорян сморщился и отвернулся.

— Горничная этого не знает, — наконец ответил он. — Она не слышала. Ключ в двери повернулся только через полминуты после того, как дверь за этой троицей захлопнулась. Она ушла на кухню, и уже спускалась по лестнице, когда услышала это. Потом, минут через пять, когда она снова проходила по коридору, то слышала из комнаты голос Карлапаева. Он что-то громко говорил. Она не прислушивалась. Неладное она почувствовала часа через два, уже ближе к обеду. Все эти два часа, утверждает она, в комнате стояла гробовая тишина. Она стучала в дверь, но ответа не получала. Тогда по ее просьбе дворник влез по лестнице к окну с улицы и заглянул в него, а затем сразу же упал со второго этажа. Смерть наступила мгновенно от удара головой о мостовую. Горничная говорит, что перед тем как свалиться с лестницы, дворник истошно завопил, словно увидал в квартире привидение. Горничная перепугалась, но все же упросила швейцара помочь ей взломать дверь. Как только дверь открыли и увидели, что произошло, сразу же вызвали полицию.

— Между взломом двери и прибытием патруля комната не охранялась?

— Швейцар сразу же смекнул, что дело серьезное. Он утверждает, что все три минуты, пока не позвали с улицы подвернувшийся патруль, он простоял возле двери с кочергой и никого в комнату не пускал, и никого из нее не выпускал. Я имею в виду, что незамеченным из нее выйти вряд ли бы кто-то смог, так как в коридоре перед дверью собралась вся прислуга. Окно также было под наблюдением — сразу после того, как дворник разбился, на улице стали собираться зеваки. Почти всех их тоже допросили.

— Так, — сказал Бигало. — Личности погибших еще не установлены?

— При них были только водительские права. В отчете все будет указано, но вряд ли до завтрашнего утра мы что-нибудь о них узнаем. Все трое из Казани. Кстати, уже известно, в каких гостиницах они остановились. Я послал туда Грошкина.

— Грошкин… — словно эхо, повторил Бигало. — Это тот самый Грошкин, которого Шмутц выгнал из своей группы?

Григоряна покоробило от такой интерпретации, но он все же кивнул.

— Кстати, — шеф изменил тон. — Вы не знаете, инспектор, куда делся Шмутц? Его с самого утра нет ни дома, ни на работе.

Григорян насторожился.

— Не знаю, — коротко ответил он и снова нервно затянулся.

— Не знаете, значит, — Бигало со странной ухмылочкой уставился на него. Сейчас он больше всего походил на актера Денни де Вито — те же выпученные глаза, оскорбленно-тупо взирающие на тебя откуда-то снизу.

— Не знаю, — повторил Григорян.

— Но вы ведь друзья со Шмутцем, не правда ли? Что за игру ведет этот Шмутц? Кого он там за моей спиной выслеживает? Мне это не по душе, инспектор, ведь я дал ему четкие инструкции…

— А при чем тут я? — взвился Григорян. Недокуренная сигарета выскользнула у него из пальцев и упала на пол. Григорян машинально растер ее носком ботинка. — К его делам я не имею никакого отношения.

— Я вам верю, — сказал Бигало таким тоном, словно это значило: «Ох, не лгите мне, не лгите…» — Верю я вам. Но мне все же хотелось бы знать, где сейчас Шмутц. Я думал, вы сможете мне помочь.

«А не пошел бы ты в задницу!» — раздраженно сказал про себя Григорян, доставая новую сигарету. Он и на самом деле не знал, куда запропастился инспектор Шмутц, но подозревал, что его друг втихомолку нарушает инструкции, данные ему шефом. Да что там подозревал — он знал это почти наверняка. А теперь об этом каким-то образом пронюхал и шеф. Григоряну не улыбалось тоже быть у шефа на подозрении. Ведь одно дело — нахамить ему, а совсем другое — наврать.

— Ну ладно, — устало сказал Бигало. — Не обижайтесь, Григорян, просто мне трудно воевать со всеми вами сразу. Вы понимаете, что я имею в виду. В стране напряженная политическая обстановка, и мне не хотелось бы, чтобы кто-либо из моих подчиненных вляпался в неприятности, которые несет вся эта политика. Шмутц — отличный полицейский, у него нюх, как у собаки, чутье, как у акулы, мне жаль было бы его потерять из-за какого-то недоразумения. Инструкции шефа полиции — серьезное дело, и не стоило бы пренебрегать ими.

— Я и не думаю пренебрегать инструкциями, — огрызнулся Григорян. — А за Шмутца я не в ответе, хоть он мне и друг.

— Ладно, — повторил Бигало. — Занимайтесь. С отчетом можете не спешить. Но Шмутц мне нужен немедленно. Вы оказали бы мне большую услугу, Григорян, если бы разыскали его хотя бы до захода солнца.

Григорян пожал плечами.

— Если я что-нибудь узнаю, сразу же сообщу, — сказал он. — Но возможно, он уже и сам вас разыскивает.

Бигало саркастически махнул рукой и пошел прочь. Григорян долго глядел ему вслед, сунув руки глубоко в карманы брюк и размусоливая в зубах сигаретный фильтр. К его удивлению, настроение от беседы с шефом испортилось не так сильно, как это часто бывало в последнее время.

2

Григорян приехал в управление только через два часа. Грошкин собрал кое-какую информацию в гостиницах, но она почти ничего не давала. Сообщений из Казани следовало ожидать только завтра. Шмутц не появлялся, и специально разыскивать его Григорян не собирался, несмотря на недвусмысленную просьбу шефа. Сначала Григорян хотел спуститься в лабораторию, но затем передумал. Ему хотелось побыть одному. Этот день тянулся невыносимо долго, и он устал.

Но не успел он расположиться в кресле в своем кабинете, как зазвонил телефон. Григорян поднял трубку.

— Да, — недовольно буркнул он, надеясь, что это Шмутц.

Но это был не Шмутц. Это был дежурный.

— Новое убийство, — сказал дежурный. — По вашему делу.

— Что там? — насторожился Григорян.

Дежурный продолжал, и Григорян услышал ужасные вещи…

3

Этот дом располагался прямо напротив того, где утром нашли разрезанные на кусочки тела. Такой же старинный особняк, построенный, возможно, еще во времена графа Воронцова. У дома стояло несколько полицейских автомашин. Патрульный сержант провел Григоряна на второй этаж.

— Их обнаружили тридцать минут назад, — скорбно пояснил он инспектору.

Увиденное Григоряном тут мало отличалось от того, что он увидел днем в доме напротив. Три трупа, расчлененные на такие же куски, валялись в лужах загустевшей крови. Существенная разница заключалась в том, что вместо трех неизвестных гостей Карлапаева жертвами загадочного и жестокого убийцы стали сам инспектор Шмутц и двое его подчиненных. Григорян был потрясен.

Полицейский врач закончил осмотр останков. В последней комнате ждал допроса перепуганный хозяин квартиры; собственно, именно он и обнаружил все это.

— Они мертвы уже около пяти часов, — сказал врач, складывая в чемоданчик свои инструменты. Это был тот же самый врач, который днем исследовал комнату Карлапаева. Он искоса, но многозначительно поглядывал на Григоряна. — Примерно в то же время…

— Я понял, — рассеянно перебил его Григорян. — Я понял.

В его голове крутился тот злополучный разговор с шефом два часа назад. Когда этот разговор происходил, Шмутц был уже давно мертв. Григорян смутно понимал, что эти два дела неразделимы, как сиамские близнецы: на столе, скрывавшемся за тяжелой портьерой, размещалась звукозаписывающая аппаратура. Магнитофон еще работал, хотя лента давно кончилась. Григорян стоял на пороге, но и оттуда ему было хорошо видно, что окно этой комнаты расположено как раз напротив окна комнаты, где умер Карлапаев и его гости.

Эти два окна разделяли всего метров пятьдесят широкой, выходящей прямо к морю улицы.

И из одного окна к другому было направлено тонкое блестящее жало высокочастотной подслушивающей антенны.

На этот раз шеф полиции не заставил себя долго ждать. Было похоже, что новость о повторном убийстве вытянула его прямо из ванной — тщательно зачесанные на макушку редкие волосы были еще влажными.

— Григорян, — сказал он после беглого, похожего на обнюхивание, осмотра места происшествия. — Мне нужна версия. Вы понимаете, о чем я говорю?

Григорян не ожидал таких слов от шефа. Вернее, не ожидал именно в этот момент.

— Версия? — удивился он. — Какая версия? Обработаны еще не все данные.

— Данные, данные! — перебил его Бигало. — Эти все ваши данные ни черта не стоят! Я вас не торопил с отчетом, но это вовсе ничего не значит. Пока вы будете обрабатывать эти чертовы данные, кокнут еще кого-нибудь. Разве вы не видите, что дело приняло э-э… несколько специфический оборот?

Григорян уставился на шефа, даже не удосужившись стереть с лица гримасу явной неприязни.

— Я не могу понять, — медленно начал он, — что именно вы подразумеваете под словом «специфический»?

— Не притворяйтесь идиотом. Вы не ученый, вы не Индиана Джонс, хотя у меня складывается впечатление, что именно под него вы и косите. Вы в полиции не один год. Вы высококлассный детектив, расследовали кучу дел. Вы можете припомнить в истории криминалистики случаи, подобные этим? Кто это, по вашему, сделал? Маньяк-одиночка? Инопланетные пришельцы? Или некий там барабашка-бумбарашка, способный проникнуть в запертую комнату и уложить наповал трех здоровых, умных и специально подготовленных мужиков? Причем два раза подряд за один-единственный день. Вы же сами прекрасно видите, что найденные пока данные ни черта не стоят. Ни вам следов, ни отпечатков. Свидетели — какие-то болваны… Напуганные болваны! Они ничего не знают, они ничего не понимают, они ни о чем не имеют представления! В таких условиях трудно выдвигать какую-нибудь версию, но именно ее я от вас и требую. Вы неплохой малый, хотя вам часто достается от меня на орехи. Этот Шмутц… — с искренним отвращением выкрикнул Бигало, но тут же осекся, сообразив, что тут не место и не время так категорически переходить на личности погибших сотрудников. — Зачем вы мне соврали, что не имеете понятия, ЧЕМ именно занимался ваш дружок? Я запретил ему пользоваться звукоперехватывающей аппаратурой!

— Боже упаси! — Григорян изобразил на своем лице оскорбленную невинность. — Ведь я же не один раз вам говорил, что и понятия не имел…

— Молчите, инспектор, мне противно вас слушать! Я запретил Шмутцу заниматься прослушиванием кого бы то ни было без моего разрешения. Он получил от меня четкие инструкции. Ну что ему еще было надо? Я ценил его! Я оберегал его от всей этой грязной политики! Признаюсь вам, Григорян, — я любил его как родного сына! Ну чего ему не хватало? А? Григорян, чего вам всем еще не хватает?

— Я не понимаю, о чем вы?..

— Вот! — Бигало сделал два широких шага на цыпочках в сторону комнаты, где возились специалисты и фотографы, и ткнул в дверной проем толстым коротким пальцем. — Вот вам и ответ.

Григорян почувствовал, что у него начинает болеть висок. Этого у него не было давно. Признания в любви в устах шефа совершенно ничего не значили. Григорян прекрасно знал, что Бигало не переваривал Шмутца. Его, Григоряна, шеф тоже недолюбливал. Во всех своих подчиненных он видел потенциальных предателей и шпионов. Сотрудники чаще всего платили ему той же монетой, они считали своего шефа набитым болваном первой категории. Но он занимал прочное положение благодаря высочайшим связям в столице. К тому же мэр и остальные отцы города были его друзьями, а кое с кем он в детстве учился еще и в одной школе.

— Мой вам совет, Григорян, — с нажимом сказал шеф. — Бросьте артачиться. Мне нужна правдоподобная версия. УБЕДИТЕЛЬНАЯ версия. Вы над ней подумаете хорошенько… — Бигало приблизился к инспектору вплотную и дружески хлопнул его по плечу, — … а завтра утречком приходите ко мне, мы с вами вдвоем ее и обсудим. Вы понимаете меня?

Бигало заглянул Григоряну в глаза. Григорян все прекрасно понимал. Начальник управления боялся, что расследование выйдет из-под его контроля. Улики и факты его всегда волновали меньше всего. И если версию нельзя было придумать заново, то ее можно было исправить. Сейчас был как раз тот случай, когда шеф позарез нуждался в послушном фантазере. Григорян подходил лучше других. Он был одним из самых сообразительных и потому пользовался авторитетом у всех полицейских без исключения.

— Итак, — сказал Бигало, снова заглядывая в комнату, где полным ходом шла работа. — Ну и что же наговорил вам этот олух? Я слышал кое-что из его показаний, но, может, пропустил нечто существенное? Нечто пикантное, так сказать.

Бигало загадочно улыбнулся, снова глядя Григоряну прямо в глаза.

Григорян вздохнул и сказал:

— Этот олух, как вы догадались, хозяин квартиры. Он не знал, что Шмутц полицейский, когда тот пришел к нему снимать комнату. Шмутц представился радиожурналистом.

— Еще бы, — саркастически вставил шеф. — А как же иначе?

Григорян проигнорировал его замечание.

— Шмутц снял эту комнату вчера, — продолжал он. — Думаю, он следил за домом Карлапаева; видимо, считал, что тот, несмотря на приковавшую его к кровати болезнь, замешан в каких-то противозаконных махинациях… Он собирался прослушивать все разговоры, ведущиеся в доме. Вот пленки, которые он успел записать. Я их заберу с собой.

— Не все, — категорически сказал шеф. — Вон ту, которая сейчас на магнитофоне, мы прослушаем вместе с вами, Григорян. Вы поняли? Положите ее в пакет и отдайте мне.

Григоряну это страшно не понравилось, но поделать он ничего не мог. Осторожно сняв бобину с магнитофона, он так же осторожно опустил ее в пластиковый мешок. Бигало схватил сверток и сунул в карман.

— Продолжайте, инспектор.

— Хозяин утверждает, что понятия не имел, чем конкретно занимался его квартирант в своей комнате. Он особо этим не интересовался, хотя у него и была мысль подслушать. Вчера вечером он остановился перед дверью и услышал щелканье аппаратуры и какие-то глухие незнакомые голоса. Утром к Шмутцу пришли еще двое. Это были подчиненные Шмутцу сержанты, хозяин опознал их по фотографиям, которые мы ему показали. С момента появления этих двоих возня в комнате прекратилась. Потом хозяин увидел вытекшую из-под двери кровь, сразу же позвонил в полицию, и через минуту прибыл патруль…

— Дальше не надо, — буркнул Бигало. — Все ясно и так.

Он привередливо оглядел с ног до головы полицейского, несшего охрану квартиры, затем снова повернулся к Григоряну и плаксивым голосом повторил:

— Все ясно и так. Убийцу не видели, не слышали, и так далее. Я это сегодня уже слышал, слышал и слышал… Все как в американском кино, Григорян, вы не обратили внимания? — Он вздохнул. — Ну ладно. В конце концов, не так уж все и плохо. — Шеф двинулся к выходу. — Пока существуют преступники, мы с вами без работы не останемся. Едем в управление.

4

В вестибюле управления им повстречался инспектор Вонин. Григорян старался общаться с ним как можно меньше, потому что Вонин слыл самым главным подхалимом начальника полиции.

— А-а, дружище! — на ходу махнул ему рукой Бигало. — Как хорошо, что вы еще не ушли — есть для вас работа. Идемте с нами.

Вонин просиял. Бигало отдавал своему фавориту только самые легкие дела, так как отлично понимал, что профессиональная компетентность Вонина оставляет желать лучшего. Зато в роли адъютанта тот был незаменим.

— Итак, — вещал шеф, быстрыми шагами продвигаясь к лифту, — сейчас мы наконец-то прознаем про тайны бургундского дворца! Да-да! — Он вдруг не слишком приязненно поглядел на Григоряна и достал из кармана пакет с пленкой. — Ох, Григорян, Григорян! Смотрите, не повторите ошибок вашего дружка Шмутца!

Григорян досадливо поморщился, и в этот момент чуть не столкнулся со стремительно выскочившим из-за угла молодым помощником полицейского врача доктором Штромбергом.

— Виктор! — воскликнул Штромберг и ухватил Григоряна за руку, но, увидав начальника полиции, подтянулся и обратился к нему:

— Шеф! У меня есть кое-что по сегодняшнему делу!

Бигало резко затормозил и недовольно повернул голову к доктору. Он не любил молодых, тем более молодых специалистов.

— По какому это сегодняшнему делу? — подозрительно-язвительно спросил он, словно и понятия не имел, о чем это ему говорит Штромберг.

— Относительно разрезанных трупов, — пояснил доктор. — Интересная картина получается…

— Да уж, интересней, видно, некуда! — оборвал его Бигало. — Это сильно важно?

Штромберг неопределенно пожал плечами.

— Н-ну, как сказать… — ответил он, заикаясь.

— Григорян, выслушайте доктора Шольцмана и немедленно присоединяйтесь к нам.

Григорян запротестовал:

— Я хотел бы сначала вместе с вами прослушать пленку.

— Дело поручено ВАМ, инспектор, — холодно сказал Бигало, — так что извольте ознакомиться с тем, что откопал там для вас доктор Шольтцман.

— Штромберг, — тихо поправил его доктор, но Бигало не удостоил его даже взглядом. Он кивнул Вонину, и они исчезли в лифте.

Григорян вполголоса выругался. Он понял, что сопротивление в данном случае было абсолютно бессмысленно. Повстречав Вонина, шеф моментально переиграл роли. Он отобрал у Григоряна одну из самых, возможно, главных улик и решил воспользоваться случаем, чтобы выяснить без свидетелей, не считая верного ординарца, что там успел вынюхать Шмутц перед смертью, и не опасно ли делиться этими сведениями с Григоряном. Если бы не подвернулся Штромберг, то подвернулся бы кто-нибудь еще; в любом случае Бигало умудрился бы прослушать пленку раньше всех.

— Ну что там, Артур? — устало спросил Григорян.

5

Штромберг провел Григоряна в лабораторию, уставленную черт знает каким оборудованием.

— Понимаешь, Григ, — сказал доктор, — я исследовал некоторые останки погибших и обнаружил непонятную вещь. Оказывается, трупы были не разрезаны.

— А что, разорваны? — Григорян зачем-то оглянулся.

— Как бы, — сказал Штромберг. — КАК БЫ разорваны. Погляди-ка сюда.

— Нет уж, изволь… — отшатнулся инспектор, заприметив в углу, куда его хотел завлечь доктор, широкий прозекторский стол с установленным на нем микроскопом. — Давай на словах, я пойму.

— Ладно, — ответил Штромберг. — Главное, чтобы ты вник в суть моего заявления, тогда и осмотр не потребуется. Понимаешь, инспектор, когда я установил, что трупы были расчленены НЕ с помощью холодного оружия, я подумал, что они пострадали от какого-то неведомого взрыва. А потом понял, что они просто разорваны на куски. Обычно ткань разрывают чем — зубами, когтями, что там еще?

— Ногтями, — подсказал Григорян.

Штромберг покачал головой.

— Ногти не идеальный инструмент для расчленения. Они ломаются, встречая противодействие плоти, и я просто не представляю… Однако, исследовав остатки ногтей трупов, я обнаружил, что это похоже на то, как если бы они разорвали сами себя…

— Сами себя? А разве это возможно?

— Я бы не сказал, что это возможно… — осторожно протянул Штромберг. — Но выглядит все именно так.

— И это твое официальное заключение?

— Ну уж, нет! Я не хочу прослыть ненормальным!

— Но ты придаешь этому значение. Да и меня позвал не для того ведь, чтобы шутки шутить?

Штромберг кивнул.

— Да. Я придаю этому большое значение. Для официального заключения необходимы дополнительные исследования. Просто я решил поделиться с тобой предварительными соображениями… И хоть все это странно, но я чувствую, что к этому делу тебе следует подойти с какой-то новой стороны. Поверь, Григ, — вдруг понизил он голос до шепота, — это необычное дело. Очень необычное. Такого еще не было в истории полицейских расследований…

— Об этом еще никто кроме тебя не знает? — спросил Григорян встревоженно.

— Никто. Полицейского врача еще нет, лаборантам это все до лампочки… К тому же я подумал, что результатами исследований должен распоряжаться только ты, как хозяин этого дела…

— Хозяин… — с горькой иронией передразнил его Григорян, разглядывая человеческие внутренности, изображенные на висящей на стене анатомической карте. — Какая у тебя версия? — вдруг спросил он.

— Версия? — удивился Штромберг. — Да это у ТЕБЯ должна быть версия. Я всего лишь доктор, исследователь, поставщик результатов…

Григорян вздохнул и поглядел прямо в глаза Штромбергу.

— Зх, Артур… — пробормотал он. — Не нравится мне все это. Шеф пугает меня политикой, ты пугаешь меня мистикой. Что за времена сейчас пошли? Ведь согласись, то, что ты мне рассказал, и объяснить-то невозможно.

Штромберг пожал плечами.

— Дело тут не во временах. Ты же знаешь, Григ, что необъяснимого нет. Все можно объяснить.

— Ладно, — сказал Григорян. — Надо подумать.

Он вышел из лаборатории и направился к кабинету Бигало. Дверь шефа была заперта на ключ. Григорян посмотрел на часы. Был уже вечер.

«Ну и черт о тобой!» — подумал он и направился к выходу. Сегодняшний день ему надоел. Пора было и отдохнуть.

6

На следующее утро Григорян стоял перед открытой дверью кабинета начальника управления. Ему казалось, что вчерашний день прокручивается заново. А может быть, это сон? Вокруг суетились ошалелые санитары и полицейские. Григорян смотрел, как специальная команда аккуратно собирает в кучу то, во что превратились шеф и инспектор Вонин. Он вдруг осознал, что остался чуть ли не самым главным в управлении. Как только мэр узнает о происшедшем, он наверняка назначит именно его временно исполняющим обязанности шефа до тех пор, пока его кандидатуру официально не утвердят в столице. Григорян был уверен, что утвердят именно ЕГО кандидатуру.

— Что с вами, шеф? — кто-то подошел сбоку.

Григорян повернулся. Это был сержант Варешка.

— А что?

— Вид у вас пришибленный.

— Будешь тут пришибленным. Такая беда…

— Вы теперь наверняка станете главным инспектором или даже шефом, сказал Варешка. — Так что беда зта относительная…

Григорян пристально поглядел на него.

— Вот что, — быстро сказал он. — Пистолет при тебе?

— Да-а… — удивленно кивнул Варешка. — А что?

— Где Харатян? Быстро разыщи и бегом сюда. Понятно?

Сержант посмотрел прямо в глаза начальнику, и ему сразу все стало понятно.

7

Григорян осторожно протиснулся в кабинет Бигало, где осмотр уже подходил к концу, и смотал с магнитофона пленку.

— Я скоро вернусь, — сказал он помощнику. — А вы проследите, чтобы останки как можно скорее попали в лабораторию. И чтобы ими занялся лично Штромберг.

У Григоряна не было времени на размышления. Он все решил экспромтом. Пленку нужно было прослушать немедленно. Если все дело в пленке, в чем он уже почти не сомневался, то он ее сразу же уничтожит. Уничтожит — и все.

Варешка и Харатян уже поджидали его. Они втроем вошли в кабинет Григоряна, и Варешка, замыкавший процессию, осторожно прикрыл за собой дверь.

— Не надо, — сказал Григорян. — Пусть дверь будет открытой.

Он вытащил из ящика свой магнитофон, поставил его на стол и включил.

— Все дело в этой пленке, — сказал он. — Возможно, нас сейчас попытаются убить. Варешка, приготовьте пистолет и встаньте у двери. Вы, Харатян, держите под прицелом окно. Если увидите что-нибудь непонятное, стреляйте без предупреждения.

Сержант побледнел, и Григорян ободряюще подмигнул ему и усмехнулся.

— Если мы справимся с этим делом, то многое в нашей жизни изменится. Возможно, в лучшую сторону.

С этими словами он включил магнитофон и взял в руки свой пистолет.

Из динамика донесся размеренный шум, какой-то стук, треск и далекий голос, искаженный, словно доносящийся через жестяной рупор:

«Итак, господа…»

Григорян вздрогнул. Несмотря на помехи, можно было ясно различить каждый слог. Голос Карлапаева (инспектор не сомневался, что это именно Карлапаев) навевал невероятную жуть. «Неприятный был тип», — промелькнуло в голове у Григоряна.

«Итак, господа, — снова донеслось из динамика, — я пригласил вас на последнее свидание со мной. Почему именно вас троих — надеюсь, понятно. Спасибо, что вы приехали, я вам благодарен за эту услугу. Эта услуга единственное ценное, что я получил от вас за всю жизнь. Больше мне вас не за что благодарить, наоборот. И потому с этого момента вы будете делать только то, что скажу вам я!»

Григорян вдруг почувствовал, как какая-то чуждая ему, пришедшая извне, из какого-то неведомого ему измерения сила проникает в его мозг. Он испугался, потому что никак не мог помешать этому странному и властному проникновению. Он с трудом скосил глаза в сторону Харатяна. Тот глядел прямо в закрытое окно, и у него был такой вид, словно к его затылку внезапно приставили дуло пистолета.

«Итак… — продолжал голос из магнитофона, с каждым новым слогом становясь более громким и различимым. — Закройте за собой дверь, господа. ЗАКРОЙТЕ ЗА СОБОЙ ДВЕРЬ… ЧЕРЕЗ КОТОРУЮ ВОШЛИ В ЭТУ КОМНАТУ…»

Стоявший у двери Варешка нерешительно переложил пистолет из одной руки в другую, удивленно и как-то беспомощно поглядел на Григоряна и плотно прикрыл дверь кабинета.

«НА КЛЮЧ…» — раздался новый приказ.

«Не делай этого!» — хотел крикнуть сержанту Григорян, но не смог. Варешка в замешательстве поглядел на дверь. С внутренней стороны скважины для ключа не было, дверь запиралась на английский замок, и Варешка наконец сообразил, что надо сделать. Он убрал запор, и замок с громким звуком защелкнулся. Затем, сосредоточенно нахмурившись, он поглядел на магнитофон, словно ожидая от него дальнейших инструкций.

«ОПАСНОСТЬ!» — принеслось в голове у Григоряна, и он вздрогнул. Одновременно он почувствовал, что в голове у него происходят некоторые более ощутимые перемены. Суть этих перемен он уловить не мог, но понял, что руки и ноги начинают выходить из-под контроля. Опасность подбиралась к его сердцу.

Харатян обессиленно склонил голову на грудь, и рука его с пистолетом безвольно повисла вдоль тела.

«Вот так, — продолжал чревовещать магнитофон; теперь он уже аж вибрировал от высокой частоты, и каждый новый звук отдавался в мозгу Григоряна острой болью. — Теперь слушайте дальше. Наконец-то вы поняли, в КАКУЮ ловушку угодили. Ну конечно, вы не ожидали столь неприятного поворота… Вы прилетели к моему смертному одру, словно вороны, чтобы выклевать мне, мертвому орлу, глаза. Чтобы насладиться триумфом дутой победы. Чтобы удостовериться в том, что больше никто не помешает вам делать пакости и дальше! Здорово же вы обмишурились в своих надеждах. Всю жизнь вы притворялись моими верными помощниками, а сами только искали способ, чтобы уничтожить меня, втоптать в грязь и стереть в порошок. Но ваши скудные мозги не смогли справиться с этой задачей. Вы просто ягнята. Я перехитрил вас, негодяи, и не вы будете наблюдать за моей скорой кончиной, а я за вашей. Да-да, я тоже готовился к этой встрече!»

Григорян сделал отчаянную попытку освободиться от давившей на него силы. Он уже обо всем догадался. Он прекрасно знал, ЧТО сейчас должно произойти. Варешка прижал руки к голове и широко раскрытым ртом жадно ловил воздух, точно выброшенная на берег рыба.

«Да, я хорошо подготовился! — закричал Карлапаев, и слова полились мощным потоком, похожим на ритмы артиллерийской канонады. — Я очень долго готовился к этому незабываемому зрелищу, к тому, что сейчас сделаю с вами, к тому, что доставит мне нескончаемую радость, к тому, о чем буду помнить и на том свете. Все предатели и негодяи мира получат кровавое предупреждение, и мир этот содрогнется, и Бог меня не осудит. Не осудит потому, что это ОН дал мне ту силу, что я копил в себе, дожидаясь судного дня. Мне незачем даже глядеть в ваши бесстыжие лживые глаза, чтобы отобрать у вас всю до последней капли волю к сопротивлению моей духовной власти. Силой гипноза, искусству которого я посвятил последние годы, я превращаю вас в послушных манекенов, зомби, и ваш разум разрывается сейчас от бессилия и ужаса. Все, что я хотел сделать с вами, я сделаю вашими же руками, вашими же пальцами, ВАШИМИ ЖЕ НОГТЯМИ!»

Глаза Варешки вылезли из орбит.

— Варешка! — сдавленно прохрипел Григорян, направляя пистолет на магнитофон. — Отопри дверь!

Но Варешке, казалось, было совсем не до него.

«А ТЕПЕРЬ, ГОСПОДА…» — бесновался Карлапаев.

Руки Григоряна ходили ходуном, пот заливал глаза и мешал как следует прицелиться. Григорян до крови закусил губу. Внезапная вспышка боли принесла некоторую свободу действий. Он резко вдохнул, и…

«…ВЫ БЫСТРО И РЕШИТЕЛЬНО…»

Григорян заорал изо всех сил, но его крики не перекрыли звуков бешеной пальбы. Магнитофон разлетелся вдребезги, пораженный крупнокалиберной очередью, выпущенной из автоматического пистолета, зловещий голос булькнул и стих, не успев до конца исполнить страшную угрозу. Но цели своей он все-таки достиг. Инспектор вдруг увидел, что Харатян выпустил пистолет из рук, и готовится этими же руками вцепиться себе в глаза. Ударом кулака Григорян свалил его на пол и молниеносно повернулся к Варешке. С Варешкой творилось то же самое, что и с Харатяном, разница была только в том, что он уже успел до конца разорвать на себе пиджак и рубашку. Кровь хлестала из открытых ран, нельзя было медлить ни секунды. Григорян бросился на сержанта и толкнул его на запертую дверь. Замок не выдержал внезапного удара двух тел, и Варешка истошно заорал, вылетая в коридор. Вслед за ним заорал и Григорян.

8

Инспектор стоял у окна, и его трясло. Вся рубашка на груди была залита кровью, но он не осознавал, что это именно его кровь. Подскочившие санитары прижали ему к носу большой ватный тампон, но он отпихнул их, и, размахивая разряженным пистолетом, устремился к лестнице, прочь от страшной комнаты. Из лифта навстречу ему выскочил Штромберг.

— Григ?! — глаза доктора за толстыми стеклами очков расширились. — Что произошло?

Только сейчас Григорян увидел в своей руке пистолет и быстро сунул его за пояс. Он вдруг подумал, что и впрямь сейчас похож на Индиану Джонса после завершения одного из его приключений.

— Что произошло? — он уже более осмысленно поглядел вокруг. — Да, что-то произошло. Но это уже не проблема полиции. Дело закрыто.

Он обессиленно опустился на пол и долго смотрел, как санитары приводят в чувство израненных, но все же живых Харатяна и Варешку.

Ужасный Федя

Вокруг была тайга. Виктор Бомбаревич, за несколько лет отшельничества превратившийся из рядового энтузиаста в настоящего маньяка, торопливо шагал впереди, увлекая меня в это царство теней и неприятных ощущений, и даже не оглядывался. Мы шли на поиски снежного человека, который, по слухам, обитал где-то в этих местах.

А более ужасные места для подобных поисков и представить себе было трудно. Мы пробирались по руслу пересохшей реки, и часы показывали полдень, Если бы не они, я засомневался бы в том, что в таком мрачном мире вообще существует течение времени. Кроме нас вокруг не двигалось ничего. Темная стена леса словно затаилась, не шевелился даже туман, превративший небо в кошмарный колпак. Мне подумалось, что и река пересохла не зря любое движение в этом замкнутом пространстве порождало только тревогу и неуверенность. Тот, кто никогда в жизни не бывал в подобных местах, вряд ли поймет мое состояние — ведь меня пугал даже сумрак маленького сквера в центре столицы. А если еще подумать и о том, к кому мы направлялись в гости…

Впрочем, Виктор Бомбаревич, в недавнем прошлом тоже горожанин, не чувствовал себя неуверенно. Напротив, он не видел в окружавших нас пейзажах ничего отталкивающего. Прошлым вечером я услышал от него массу сбивчивых речей, воспевающих и прославляющих этот великий противный край. Я не разделял восторгов Бомбаревича, а он не разделял моих опасений.

Но какие бы разногласия не возникали между нами по этому поводу, в одном мы с ним были едины. Нам обоим во что бы то ни стало нужно было увидеть снежного человека. Неандертальца, как называл его Виктор.

Бомбаревич возлагал на этот поход большие надежды. Самого неандертальца он еще так ни разу за три года и не увидел. Но зато был обладателем большой коллекции его следов. Он был уверен в существовании неандертальца, причем на основании собранных данных мог описать особенности его внешности и повадок до малейшей детали. Он был помешан на этом объекте, и с тех пор, как эта «болезнь» стала прогрессировать, превратился в человека с узконаправленной мозговой деятельностью. Для него реально существовали только те вещи, которые так или иначе были связаны с предметом его мании. Я имел к этому прямое отношение — хотя мне всю жизнь было глубоко наплевать на этого снежного человека, но, так как я был близким другом Виктора, и к тому же имел неосторожность в письмах к нему выражать недвусмысленное недоверие по поводу его мечты, то пришлось расплачиваться. Виктор сделал все, чтобы вытянуть меня из центра цивилизации и окунуть с головой в это отвратительное царство. «Вас бы всех оттуда повытягивать хоть на недельку, — сказал он мне, — чтоб размяли свои мозги и кости».

«Хороши же мозги будут у меня после такого отдыха», — уныло подумал я и крикнул:

— Эй, Бомбаревич!

И тут же испугался звука собственного голоса. Чаща гневно зыркнула на меня со всех сторон, грозя расплатой.

Виктор на ходу недовольно оглянулся через плечо. Я стянул с себя нелегкий рюкзак и опустил на позеленевший плоский камень.

— Чего ты? — остановившись, спросил Бомбаревич.

Я махнул рукой, не намереваясь больше кричать. В этом насквозь пропитанном влагой и мерзкими предчувствиями воздухе голос менялся и производил неприятное впечатление.

Виктор нетерпеливо ждал. Вид у него был раздраженный.

— Погоди, не торопись… — негромко сказал я, вытирая пот со лба. Куда спешишь, успеется!

— Устал? — подозрительно поморщился Бомбаревич.

Но я ничего не ответил, наслаждаясь выпавшей минутой отдыха. Лямки нагруженного доверху рюкзака порядком намяли плечи — в нем была палатка и кое-что из утвари. Бомбаревич нес на себе гораздо большую часть общего груза, однако он даже не скинул рюкзак, ожидая, пока я приду в себя.

…Когда я приближался к этому краю на элегантном авиалайнере, я никак не предполагал, что вся эта затея с поисками неандертальцев будет выглядеть гораздо менее романтичной, чем представлялось. Мне тогда казалось, что нет ничего проще, чем отшагать по тайге километров сто с нагруженным рюкзаком на спине. Вернее, я чувствовал, что прогулка окажется более прозаической, но откуда мне было знать — насколько? Мы не прошли еще и десятка километров, а я уже едва волочил ноги, Бомбаревич утверждал, что все будет хорошо, очень интересно, и что я нисколько не пожалею, И на самом деле, я еще не жалел, но чувствовал, что после созерцания первого же следа, который нам повстречается, у меня пропадет всякое желание двигаться дальше.

Но все же мне хотелось увидеть след. По всей стране разгорелись страсти-мордасти вокруг этого мифического существа, и чтобы найти хоть какую-то точку опоры в формировании моего отношения к этой, так сказать, проблеме, нужно было прощупать все собственными руками. О том, чтобы увидеть живого неандертальца, я сейчас не думал. Для моих нервов это было бы слишком.

Бомбаревич уже уходил, легко перескакивая с камня на камень. И чем больше он удалялся, тем сильнее окатывали меня холодные волны страха. Я передернул плечами, подумав о том, как это Виктор мог совершать свои одиночные прогулки по этому ужасному лесу в настырных поисках еще более ужасного. Что может быть ужаснее существа с налитыми кровью глазами безумца, картинки с фантастическими изображениями которого заполнили все популярные книжки последних лет, я себе и представить не мог.

Рюкзак сам собой занял свое место у меня на лопатках, а ноги понесли вперед без моего ведома. Куда девалась усталость? Казалось, что из размытой туманом чащи глядят тысячи враждебных глаз, и как бы выдавливают меня из занимаемого пространства, заставляя ноги работать с удвоенной силой. Бомбаревич скрылся из виду и я, изо всех сил стараясь не запаниковать и нагнать его, раза два чуть не растянулся на скользких камнях. И лишь когда я увидел наконец его за поворотом русла, все неприятные ощущения, словно силой инерции, вынесло из меня вон.

Бомбаревич стоял напротив пологого склона и смотрел наверх. Я скользнул взглядом по его заинтересованному чем-то лицу и тоже задрал голову. Над нами возвышалось большое узловатое дерево, за ним темнела сплошная масса дикого кустарника. Больше ничего я не увидел.

— След, — сказал Бомбаревич.

Я пригляделся, близоруко щурясь. Рюкзак на мгновение стал невесомым.

— Ей-богу, след! — возбужденно повторил Бомбаревич, швыряя свою ношу под ноги. — Или я буду не я!

Он проворно вскарабкался по откосу и склонился над полоской всклокоченной, как мне показалось снизу, земли.

Мой рюкзак сам слетел с меня, и через секунду я тоже был наверху.

— Смотри… — задыхаясь, произнес Бомбаревич. Он отстранил меня рукой, другой тыча под ноги. — Это его след. Свежий. Он прошел тут совсем недавно!

Пространство еще сильнее сжалось вокруг меня, Мне стало не по себе. Я вытянул шею, стараясь разглядеть то, что увидел Виктор. Но это было просто углубление между камнями с торчащими из него измочаленными корешками жухлой травы.

— След? — переспросил я, приглядываясь лучше. — С чего ты взял?

Виктор тряхнул сжатым кулаком.

— Это он! — повторил он. — Это он! И далеко уйти от нас он не мог!

Он сорвался с места и принялся рыскать вокруг, осматриваясь.

Я присел на корточки. Конечно, это был след, но кто его оставил, сейчас можно было только догадываться. Трава была вырвана с корнями, словно по ней пробуксовало колесо машины. Но машина проезжать тут не могла. При некотором воображении этот след вполне мог сойти за тот, что я неоднократно видел на страницах журналов.

Из-за кустов вывалился Виктор и подскочил ко мне.

— Так… — сказал он, еще раз оглядев след. — Сворачиваем тут. Мы должны его догнать. Это верный шанс.

Он скатился вниз, подхватил оба рюкзака и швырнул их к моим ногам.

— Нужно идти быстро. — Он умоляюще посмотрел на меня, просовывая руку в лямку. — Иначе мы его упустим.

И тут я испугался уже по-настоящему.

— Ты с ума сошел! — Я схватил его за руку и машинально огляделся. — Ты хочешь ломиться — за ним так… и даже без оружия? Но он же свернет нас в бараний рог?

— Не свернет? — упрямо ответил Виктор, — Если бы котел, то свернул бы уже давно.

Сейчас он и на самом деле был похож на сумасшедшего. На одержимого. Вряд ли он сам верил в то, о чем сейчас сказал мне, для него собственные слова ничего не значили — они были призваны убедить меня. Если бы даже неандерталец слыл кровожадным убийцей, и это не остановило бы моего друга. Он походил сейчас на выпущенный из пушки снаряд, ловить который на пути к цели просто немыслимо.

Я это прекрасно понимал, и его ответ меня не убедил. Я снова вспомнил репродукцию из журнала, и меня затрясло, как от тока. Если я еще не верил в гоминоида реликтового, то в нечто более ужасное я поверил безоговорочно. Тут, за тысячи километров от родного дома, я готов был поверить во что угодно. Остатки романтики слетели с этого предприятия так стремительно, что у меня вдруг закружилась голова. Рядом стоял мои друг Бомбаревич, которому я доверял в любом деле, но мне вдруг показалось, что это и не Бомбаревич вовсе, а коварный и хитрый враг, пытающийся заманить меня в, ужасную ловушку.

— Витя… — произнес я, надеясь неизвестно на что, — Я дальше не пойду!

Бомбаревич безжалостно поглядел на меня. В его глазах появился странный металлический блеск.

— Трус ты несчастный! — вдруг процедил он с нескрываемой злобой. — Ну и катись на все четыре стороны!

Он стремительно повернулся и пошел прямо в вязкую мглу таинственной чащи.

Я замер в нерешительности, потом окликнул его, но на этот раз Бомбаревич и не подумал обернуться. И я понял, что мне не остается ничего иного, как двинуться вслед за ним. Если бы я даже и захотел возвратиться домой в одиночку, у меня ничего бы не вышло. Проклятая тайга прикончила бы мой разум прежде, чем я сообразил бы, в какую сторону идти.

Я подхватил рюкзак и, прилаживая его на ходу, проклинал все на свете. Бомбаревич скрылся из виду, и это было невыносимо. Снова крикнуть я поостерегся, и поэтому пришлось напрячь все силы и волю, чтобы, не поддавшись панике, нагнать его.

Бомбаревич продвигался поразительно быстро. Ныряя под низкие ветви деревьев, проламываясь сквозь цепкий кустарник, он словно шел по следу наверняка выбранной дичи. Я же, сколько не вертел головой и не вглядывался себе под ноги, ничего не видел. Только один раз попалась ветка, сломанная на высоте человеческого роста. Виктор мельком взглянул на нее, словно видел в ней подтверждение своих догадок, и устремился дальше. Со мной он так и не заговорил до тех пор, пока мы не вышли на большую поляну.

Пока мы совершали эту выматывающую экскурсию под пологом сырого леса, заметно потемнело. Туман не сгустился и не рассеялся, солнце, судя по стрелкам наручных часов, должно было находиться не так уж и низко, однако темно было так, словно кто-то покрыл невидимое небо густой маскировочной сетью…

— Болото, — сказал Бомбаревич и отступил на шаг.

Я огляделся. И правда — поляна была не поляной, а настоящим болотом. Там и сям из него торчали какие-то пеньки и кустики. Противоположный берег терялся в пелене тумана.

— Так, — коротко сказал Бомбаревич и неприязненно оглядел меня. Мое состояние, ясно, ему не понравилось. — Привал.

Я потянулся к лямкам рюкзака, благодаря неизвестно какую силу за это желанное препятствие, как вдруг услышал в стороне странный шум. Будто кто-то пнул пустую железную бочку.

Бомбаревич резко обернулся на звук, и я увидел, как изменился цвет его лица. Оно стало зеленым. Я моментально понял, что он чего-то испугался, и, чувствуя, как все внутри переворачивается, тоже оглянулся.

Невдалеке от нас, в тени обвисших деревьев, стоял он. Мне не нужно было долго его разглядывать, чтобы в этом убедиться. Я видел его уже сотни раз. Поражающим был только рост.

Неандерталец крепко стоял на ногах-бревнах и походил сейчас на вырезанную из гигантской колоды фигуру далеко не сказочного страшилища. Ни один волосок не шевелился на его гладкой, словно у породистой собаки шерсти, на теле не играл ни один мускул. Но его ужасные, красные глаза глаза навыкате, глаза изверга — медленно двигались, обводя нас с Бомбаревичем пустым холодящим взглядом.

Я вдруг подумал, что не выдержу этого противостояния. Бомбаревич не подавал признаков жизни, и мне показалось, что он умер, стоя. Но отвести своего взгляда от этих красных глаз я был не в силах. Мне думалось, что упусти я их хоть на мгновение, и в движение придет какая-то страшная пружина, которая сделает обстановку еще ужасней.

Занятый своими чувствами, я и не пытался разглядеть неандертальца подробнее. Мне показалось, что я могу так простоять, не мигая, и день, и два, и месяц, и год, лишь бы это чудовище тоже не делало никаких движений, но тут Бомбаревич тронул меня за плечо.

— Петя… — нервно прошептал он. — Ты видишь?

«Еще бы», — сказал я, но оказалось, что только подумал. С перепугу язык усох и не шевелился.

Неандерталец продолжал стоять, как пень, и мне вдруг показалось, что взор его потух. И в тот же миг Бомбаревич выступил вперед.

— Эй! — дрожащим голосом, но довольно ласково позвал он, и протянул к страшилищу руку.

Неандерталец отступил и задел головой массивную ветвь, расположенную метрах в трех от земли. Я услышал треск дерева.

— Не бойся нас!.. — осмелел Виктор и двинулся вперед.

Я, затаив дыхание и чувствуя, как отнимаются ноги, Напряженно следил за этой сценой.

Внезапно на краю болота позади неандертальца показались две размытые туманом фигуры. Они вынырнули из чащи так стремительно, что, увидев их, я вздрогнул. Это были люди, причем один из них с ружьем на плече, и они быстро приближались, о чем-то переговариваясь. Неандерталец повернул в их сторону массивную голову и вдруг с шумом потянул носом гнилой болотный воздух…

События развернулись молниеносно, я даже не успел сообразить, что к чему. Винтовка соскочила с плеча незнакомца и раздался приглушенный туманом звук выстрела. Я подумал, что стреляют в чудовище, но пуля угодила мне в живот и я, завертевшись на месте, словно ветряная мельница, полетел на землю. Головой я ударился о камень, из глаз посыпались искры. Но сознание я не потерял. Боли не было, был только шум в ушах. Сквозь этот шум я различил какое-то гиканье, затем кто-то истерически закричал:

— Бей гадов!

Мгновение спустя округу потряс неимоверной силы рев, такой, словно его исторгли сто паровых гудков сразу. Удивляться, поражаться и пугаться не было уже ни времени, ни сил. Не раздумывая более над тем, почему я до сих пор жив, размахивая руками и цепляясь за что попало, я попытался встать, но снова был сбит с ног. Впрочем, удар был не сильный и я, словно ванька-встанька, вскочил опять. Прямо перед моим носом мелькнули чьи-то ноги, поднятые в воздух, затем я увидел рядом с собой поражающе гигантскую сгорбленную фигуру неандертальца, который молотил своими ручищами-кувалдами, казалось, прямо по земле. Раздался еще один выстрел, но на этот раз пуля со мною не встретилась, и в суматохе я даже не мог разобраться, куда она полетела и вообще — в кого же на этот раз стреляли…

Неандерталец наконец разогнулся, держа в руке тщедушное на ее фоне тело Бомбаревича. Вся одежда Виктора была заляпана странной темной жидкостью, руки и ноги обвисли. Неандерталец швырнул его в меня, и я в который раз полетел на землю. В лицо плеснуло чем-то неприятно-теплым, и прежде чем безвольное тело друга придавило меня, я понял, что его голова так и осталась в пальцах неандертальца.

И в тот же миг краем глаза я заметил стремительно приближавшийся к моему лицу грязный сапог. Последовал сильный удар, и этого удара было достаточно для того, чтобы я наконец отключился.

Вероятно, я находился без сознания долго, потому что за это время успел прожить целую жизнь. Картины сменяли одна другую очень быстро, и к тому моменту, когда я открыл наконец глаза, я успел уйти от этого страшного события на много лет вперед. В этих снах Бомбаревич благополучно состарился и умер естественной смертью, реликтовый гоминоид так и остался существовать только на страницах журналов. А вот пуля, попавшая в меня, продолжала сидеть во мне, только не в животе, а в мозгу. Она ворочалась там в силу каких-то необъяснимых причин, вызывая боль, и ни на секунду не позволяла выкинуть из памяти идиотские-красные глаза привидения-неандертальца, которое оторвало голову Бомбаревичу-кукле.

Когда из кромешной темноты вдруг показалась сухая еловая ветка, озаренная дрожащим светом, я понял, что это не время сделало ложный ход, чтобы освободить меня от пули в мозгу, а я выпал из него, всего лишь отсрочив развязку этого страшного приключения…

Была ночь. Голова болела, но с животом было все в порядке, я это чувствовал, потому что будь иначе — не довелось бы мне видеть эти сны, и не болела бы так голова. Я скосил глаза в сторону огня и увидел рядом с собой веселый костерок с водруженным над ним квадратным котелком. От котелка поднималось марево, и по ту сторону сидели люди и разговаривали.

— Эй, проснулся? — сразу же услышал я тонкий голос одного из них и понял, что касается это именно меня.

Я напрягся, оторвал тяжелую голову от сухой травы, на которой лежал.

— Проспался? — Молодой парень лет двадцати встал надо мной.

Я мгновенно вспомнил грязный сапог, высекший искры у меня из глаз в тот, самый последний момент, и испуганно взглянул на его ноги. Совпадение было полным, и я отшатнулся.

— Привет! — снова сказал мне парень, наклонился и протянул раскрытую ладонь. — Добро пожаловать! Меня зовут Вася.

Я торопливо сел и поджал под себя ноги. Под глазом неприятно засаднило.

— Отойди-ка от него! — громыхнул раздраженный голос из-за костра.

Вася нехотя повиновался, а я тем временем огляделся.

Кроме Васи там было еще двое. Один сидел, второй — тип с крайне неприятной внешностью — встал и, кутаясь в замызганный брезентовый дождевик, подсел ближе ко мне.

«Попался!» — мелькнуло в голове, когда я разглядел его получше. Уж слишком отвратительной показалась мне эта рожа, и я нутром почувствовал, что ничего хорошего ждать от этих людей не придется. Это были нехорошие люди. Мне тотчас припомнился ужасный неандерталец… и несчастный Бомбаревич без головы.

— Очухался? — довольно-таки миролюбиво спросил тип с неприятной внешностью.

«Наверняка это сбежавшие из лагеря уголовники», — подумал я.

— Ну-у?! — противно взвизгнул Вася и затряс кулаками над моей головой. — Отвечай — очухался?!

Я почувствовал себя безумно скверно. Третий, за костром, уткнув подбородок в руки, сложенные на коленях, с каким-то непонятным любопытством наблюдал за всей этой сценой.

— Развяжи-ка ему язык, — обратился тип к Васе и тот, кивнув, радостно потянул из костра полыхающую рваным пламенем увесистую головню.

— Ы… ы… — завыл я, шаря вокруг руками. От безысходной тоски на глаза навернулись слезы. Может быть это просто шутки?

Силы вдруг оставили меня, я обмяк, и в этот же момент головешка очутилась у меня под носом. Раздался треск обгорающих волос, в лицо дохнуло нестерпимым жаром. Шутками тут и не пахло.

Эти головорезы церемониться со мною не собирались — я еще не понимал, что именно им от меня нужно, но чувствовал, что целым и невредимым отсюда уже вряд ли уйду. Да и уйду ли вообще?

— Зачем пришел? — спросил Вася, отвел пламя от меня и снова склонился, пытаясь заглянуть в мои перепуганные глаза. — Рассказывай, да поживей!

Я опять хотел заговорить, и опять у меня ничего не вышло. Обводя эти привидения безумным взором, я исторгал из себя только нечеловеческие звуки.

— Э-э… да он же немой! — сообразил вдруг Вася.

Третий, до того не издавший ни звука, поднял наконец свою голову с колен.

— Ты что, парень? — озабоченно спросил он из-за костра. — Никак и на самом деле язык прикусил?

— Не прикусил… — сказал Вася, словно замирая от восторга перед намечающимся открытием. — Проглотил! А ну, покажь язык! — взвизгнул вдруг он и с такой силой дернул меня за челюсть, что в первый миг мне показалось, что она вообще отделилась от лица.

— На месте язык, — разочарованно произнес он, закончив осмотр. Притворяется, гадина! — И снова замахнулся на меня дымящейся корягой.

— Стоп! — вступился вдруг за меня третий, и я невольно отметил про себя, как выгодно он отличается внешностью от своих неотесанных спутников. Было сразу видно, что он выходец из большого города. Это прямо-таки бросалось в глаза.

— Послушай, парень… — обратился он ко мне. — Приди в себя и успокойся.

Если бы он знал, чего от меня сейчас требует! Мозг буквально кишел дикими мыслями. Полное спокойствие будет только на том свете, промелькнула вдруг дурацкая мысль. Как сейчас у Бомбаревича.

При мысли о Бомбаревиче меня снова затрясло. Но я тут же вспомнил о пуле в животе и потянулся к нему руками. Пальцы мои нащупали исковерканную бляху ремня. Острый рваный край впился под ноготь, и я сморщился от боли. Но теперь мне стало понятно, почему я выжил при прямом попадании.

Я открыл рот, чтобы задать наконец хоть какой-нибудь вопрос, но из глотки снова полились непонятные звуки. Язык не работал. Вероятно, от беспрерывных кошмаров у меня что-то случилось с речью.

— Ладно, парень… — оскалил зубы тип с неприятной внешностью, наблюдая за тем, как я ощупываю свой язык дрожащими руками. — Давай-ка ответь нам: ты пришел сюда за снежным человеком?

Я уже знал, какого ответа от меня ждут и решил, что хуже не будет, если я не совру. Поэтому я с готовностью кивнул.

Вася склонился над котелком и длинной щепкой перемешивал его содержимое. От котелка шел приятный дух, и я почувствовал, как здорово проголодался.

— Ну и как… повидал? — Вася впился в меня гнусным вызывающим взглядом.

— Разумеется, повидал, — ответил за меня тип в плащ-палатке. — Отчего же тогда, скажи мне, язык у него усох?

— Ладно, — сказал вдруг интеллигент. — Оставим это. — Он снова обратился ко мне, и в его голосе я вдруг почувствовал нечто такое, что сразу же умерило все мои к нему симпатии. — Не знака, парень, как там тебя зовут, да и знать не хочу. Много вас тут в последнее время, исследователей разных, развелось, только жить нам мешаете. Этот дуралей, с которым ты пришел, давно тут воду мутит. Видите ли, неандерталец ему понадобился! Вот и посмотрел! — вдруг заорал он на меня. — И с каждым так будет, кто свои нос совать не перестанет! Понятно? Наш Федя не любит этого, он в зоопарке жить не хочет.

— Правильно! — в тон ему поддакнул Вася. — Все вы — сволочи ученые, так и норовите кого-нибудь в клетку засадить!

— Да мусор он, и дело с концом, — проворчал тип в плащ-накидке.

— Что мент, что ученый — сейчас одно и тоже! — не унимался Вася.

Я ошалело переводил взгляд с одного на другого. Как-то сразу я уловил это странно прозвучавшее сейчас имя — Федя… и сообразил, кому именно оно принадлежит.

— Так что молись, вонючка! — Вася поглядел на меня с какой-то патологической ненавистью. — Мертвец ты уже, как и твой друг!

— Федя! — вдруг позвал интеллигент.

За его спиной в темноте ночи что-то шевельнулось, вздрогнуло, словно осела гора земли, и через мгновение из-за костра на меня глянули ужасные красные глаза.

От неожиданности я сильно вздрогнул. Казалось, дурной сон прокручивается заново. Гигантский неандерталец стоял передо мной, согнувшись в три погибели, и одна его скрюченная рука упиралась в землю. В другой он крепко держал какой-то бесформенный предмет. Интеллигент глянул на этот предмет и укоризненно покачал головой.

— Фе-едя… — сказал он, морщась от отвращения. — Где же твоя культура? За столом ведь сидим!

Неандерталец недовольно вытянул губы в трубочку и прижал предмет к могучей груди. Я пригляделся, и неожиданно понял, что это была за штука.

Это была голова Бомбаревича, деформированная почти до неузнаваемости. От столь ужасного открытия я снова захрипел и дернулся, порываясь вскочить и бежать, Но Вася ловко влепил мне своей деревянной ладонью по шее. Голова моя обвисла, и, валясь набок, я чуть не угодил в костер.

Когда я пришел в себя, ужасной головы в руках неандертальца не было. Он сидел у костра, гора мяса и шерсти, и величественно, словно Гулливер над лилипутами, возвышался над своими приятелями. Перед ним стояла банка сгущенного молока, и он ковырял в ней пальцем, выгребая остатки содержимого. В компании этих бандитов он выглядел еще более устрашающе, чем тогда, на болоте…

На лбу у меня вздувалась огромная шишка. Очевидно, это позаботился Вася, чтобы привести меня в чувство.

— Не стоило и пугаться, — сказал мне интеллигент. — А ты ведешь себя, словно женщина в истерике. Но ведь ты не женщина, а искатель приключений, и поэтому должен знать, что вокруг тебя — жизнь, которая блещет всем своим разнообразием и целиком состоит из всяческих потрясений. Однако ты этого не знаешь. Это незнакомо таким цивилизованным слюнтяям, как ты. Я не берусь судить о том, как бы повел себя в подобной ситуации твой друг, но ты сегодня оказался не на высоте. Ты каждую минуту валишься в обморок. Почему так? Потому что ты трус. И я совершенно не понимаю — зачем ты вообще приперся в этакую глухомань?

Он знал, что ответа от меня ожидать не придется, и сразу продолжил:

— В любом случае, парень, прогулка эта была твоей последней прогулкой на свете. В этом лесу ты и умрешь, точно так же, как и твой настырный друг. — Он помолчал, словно проверяя мою реакцию на это заявление. — Так надо. И никто никогда не узнает, куда вы с ним исчезли, и это будет правильно.

От этих слов у меня захватило дух. Это было страшное чувство, и я едва снова не отключился, но тут Вася встал и направился ко мне. В руках у него была винтовка с коротким стволом, и я подумал, что он сейчас же меня и убьет…

— А ликвидацией твоей, — сказал интеллигент, — займется…

— Федя! — радостно взвизгнул Вася.

Неандерталец, поглощенный вылизыванием банки, услыхал свое имя и отбросил жестянку. Он протянул ко мне громадные руки, и чуть было не затушил при этом костер. Я задергался и попытался отползти, однако Вася снова влепил мне по шее.

— Поднимайся! — заорал он, и вдобавок больно ткнул в спину прикладом.

— И проворней двигай ногами, когда очутишься в лесу, — напутствовал меня тип в плащ-палатке. — Фортуна — штука капризная. Кто знает — может спасешься?

Вася противно заржал — мое спасение никак не входило в планы этих головорезов. Они наверняка были уверены в том, что живым мне отсюда не выбраться!

Я вскочил на непослушные ноги и вдруг затрясся. Во мне проснулось чувство жизненной силы, которое ни за что не хотело мириться с создавшимся положением. И если я сам, сломленный и безвольный словно тряпка, не имел уже ни сил, ни желания сопротивляться надвигающейся смерти, то это чувство, точно загнанная в угол змея, задергалось в страшных конвульсиях, и, брызгая ядом, рвалось на волю. Мне оно уже не подчинялось. Мое сознание в этой борьбе за жизнь не играло уже никакой роли.

Федя явно почувствовал перемену, происшедшую во мне. Слишком резво для своей массы он вскочил и замер в напряженной позе, по-прежнему не спуская с меня своих гипнотизирующих глаз. Все остальное, кроме этого взгляда, исчезло для меня. Я перестал быть человеком, и потому Федя почувствовал наконец во мне самую что ни на есть полноценную безмозглую дичь. А хищник и жертва в момент встречи понимают Друг друга с полувзгляда.

Но Федя почему-то медлил, и я понял, почему. Он ждал команды от своих хозяев.

Дисциплинированный боец!

— Пош-шел! — рявкнул вдруг Вася и ткнул меня кулаком под ребра.

И я пошел. А затем побежал. Что мне оставалось делать? Уже обогнув ближайший куст, я услыхал голос интеллигента.

— Отпустишь подальше… — кричал он, видимо, неандертальцу. — А затем утопишь в болоте… и чтоб никаких следов!

Я содрогнулся. Проворно перебирая ногами, нырнул в кромешную темноту и помчался, не разбирая дороги. Мысли сбились в испуганный комок и затихли. Мной овладел древний инстинкт примитивных предков, который распределял энергию мышц куда рациональней, чем разум. Чудом я увертывался от внезапно выныривавших из мрака стволов, и ноги, несмотря на засевшую в них противную слабость, ни разу меня не подвели, а руки, помогая туловищу продираться сквозь заросли цепкого кустарника, превратились в гибкие и сильные щупальца. Мне тогда казалось, что я даже и не дышал, дыхание только расслабляло и мешало.

А в голове намертво засело страшное видение — чудище Федя. Это видение гнало меня вперед, как мотор — торпеду. Ужаса я тогда не испытывал никакого, все ощущения исчезли, образ неандертальца стал для меня символом смерти — вечного врага всего живого. А от этого врага не защитят никакие эмоции, тут необходимы только решительные действия. Вот я и действовал.

Через некоторое время до меня донесся новый звук, и я сразу понял, что это такое. Я ждал этого звука. По моим следам выпустили неандертальца, и он ломился за мною через чащу, словно локомотив. Мои мышцы заработали в три раза проворнее, но тут начала сказываться неподготовленность тела к подобным соревнованиям. Ноги заплелись, я налетел на дерево и упал на гибкую стену сырого кустарника. За спиной уже явственно были слышны звуки исполинских шагов и отрывистое рычание зверя. Теперь я нисколько не сомневался в том, что минуты моей жизни сочтены, но непроизвольно подчинился неистребимому инстинкту, и, бешено вращая глазами в поисках свободного пути, снова вскочил на заплетающиеся ноги.

Тело мое словно разрывалось на части. По лицу струился то ли пот, то ли кровь… Пальцы на руках не действовали, как будто были отморожены. Меня опять занесло на кусты, и в панике я кинулся прямо сквозь них. За спиной раздавался треск ломающихся деревьев вперемежку с яростным сопением. А у меня из горла рвался дикий крик отчаяния, словно я уже чувствовал, как страшные скрюченные пальцы-кинжалы Феди впиваются в спину.

Но этого не произошло. Я заметил возникшую вдруг впереди какую-то темную живую массу, и, чудом увернувшись от нее, понял, что это было. Это был медведь. Уже потом, много времени спустя, я стал понимать, что именно случайная встреча с ним и спасла мне жизнь. Но тогда бездействующий мозг пронзила ослепительная вспышка уже не сдерживаемого ничем страха, и с этого момента я уже мало что помню.

Я помню только шум страшной драки, завязавшейся за моей спиной, а также, как утопая в мертвой холодной жиже и постоянно проваливаясь в нее с головой, отчаянно размахивал руками и дергал ногами. Мне все время казалось, что я уже давно завяз в болоте, утонул, но мои ноги неизменно находили опору, и я все же выныривал.

Продолжаться до бесконечности так не могло, и я наконец отключился. А включившись, увидел над собой яркое солнце и услышал возбужденные голоса людей. Да, это были люди. Это были уже хорошие люди!

Дальше все происходило как во сне. Но я не спал, а жил, двигался, и даже кое-как общался с окружающими. Я понимал, что каким-то чудом спасен, что нахожусь среди людей, которые не хотят мне зла, понимал, что страшного Феди рядом нет и что мне уже вообще нечего бояться. Но мозги мои действовали плохо, они словно слиплись, ссохлись после хорошей стирки, и соображал я с большим трудом. Как потом мне рассказали, на все расспросы я только затравленно улыбался и ничего не отвечал. Меня тогда даже не волновало, каким чудом я спасся, я подавлял в себе жуткие воспоминания, и радовался только тому, что голова моя на месте, а не где-то там, в тайге, в чаще, в лапах у мерзкого чудовища, а больше мне ничего и не надо было. Может быть я тогда просто сошел с ума. Вероятно, остальные это видели тоже.

Через некоторое время, так ничего и не добившись, меня отправили домой, в столицу, и там я оказался в психиатрической лечебнице. Но меня это не смущало. В лечебнице было лучше, чем на болоте в ту ночь, и поэтому я принял такой поворот дела как должное. Со мной занимались врачи, хорошие специалисты. Ведь я потерял дар речи, хотя никакого огорчения от этой потери не испытывал. Мне вообще не хотелось говорить. Вероятно, и с мозгами у меня было все в порядке, только я не хотел признаваться в этом окружающим, чтобы они своими расспросами не будоражили ненужных воспоминаний.

Но говорить я все же разучился на самом деле.

Мало-помалу я приходил в себя и впитывал поступающую извне информацию. Я наконец узнал, что таинственного реликтового гоминоида до сих пор никто не видел, что от Бомбаревича нет никаких вестей, и что вообще никто не знает, что же все-таки с нами приключилось. Несколько раз в больницу приходили какие-то типы то ли из органов внутренних дел, то ли из государственной безопасности, и пытались меня расспрашивать. Но и у них ничего не вышло. Я знал не больше, чем они. Как бы там ни было, а информацией я ни с кем не пожелал делиться.

Прошло еще некоторое время, и понемногу я стал похож на нормального человека, хотя говорить по-человечески так и не начал. Из больницы меня выписали домой. Побездельничав еще некоторое время, я пошел на работу. Друзья устроили меня рабочим в маленькую типографию. Для того, чтобы снова стать страховым агентом, каковым я был до злополучной поездки в тайгу, нужно было заново выучиться говорить.

И скоро я все-таки ощутил потребность в языке. Вместе с тем, как ко мне понемногу возвращалась ясность ума, на меня снова стали наваливаться страшные воспоминания. А наедине с ними я чувствовал себя очень скверно. Мне снова стали необходимы отошедшие во время болезни на задний план друзья, а для полноценного общения с ними без языка было не обойтись. К тому же я понимал, что в покое меня все равно не оставят — завеса над фактом странного исчезновения Бомбаревича все еще не была приподнята. Ключ к этой тайне находился только у меня, и все заинтересованные прекрасно это понимали. Да и не было уже смысла что-то скрывать. Я снова был здоров, и сам жаждал полного раскрытия этой тайны. Неопознанные призраки назойливые спутники моего сознания, мне были ни к чему.

Я стал ходить на прием к одному известному психиатру, который взялся вернуть мне речь. В тот день я сидел в безлюдном холле в ожидании приема и лениво поглядывал на включенный телевизор, Передавали новости. Я о чем-то думал, как, вдруг мое внимание непроизвольно переключилось на изображение на экране, и я вскочил, потрясенный. Я еще не разобрался в том, что я там увидел, но меня вдруг затрясло с такой силой, словно я опять очутился в тайге, перед тем страшным костром. Кто-то вошел в холл с улицы и застыл за моей спиной, тоже, вероятно, вглядываясь в экран, а я сделал несколько неверных шагов вперед, чтобы яснее разглядеть то, что было передо мной.

Экран показывал… ужасного Федю! Эту мерзкую харю и красные глаза я не в состоянии позабыть ни за что на свете. Федя сотрясал своими ручищами крепкие стальные прутья, отгородившие его от остального мира, но движения его были какими-то вялыми и неуверенными. Я никак не мог понять, куда же подевались все его проворство и сила, пока не услыхал наконец звуковое сопровождение этих кадров.

Твердым и бесстрастным голосом диктор вещал о том, что за несколько дней до этого неандерталец был случайно подстрелен пограничниками, принявшими его за нарушителя границы. За спиной у этого, так долго скрывавшегося (или скрываемого?) от науки существа был обнаружен прикрепленный ремнями к телу вместительный ранец, плотно набитый… наркотиками! Есть подозрение, что действует преступная банда, использовавшая этого реликтового гоминоида в своих низменных целях. Ведется расследование. К неандертальцу допущены ученые.

Откуда-то из недр сознания поднималось знакомое чувство животного страха, перед глазами снова появился яркий жуткий свет костра с дымящимся над ним квадратным котелком. Вспомнилась ехидная рожа гнусного Васи, затем — въедливый и не обещающий ничего хорошего голос безымянного. Дойти до интеллигента я не успел. Чья-то рука сжала мое плечо, и, подскочив от неожиданности, я затравленно обернулся.

На меня в упор глянули знакомые холодные глаза.

(Утопишь в болоте… И чтоб никаких следов.)

— Привет, — сказал интеллигент.

На нем был элегантный, отнюдь не дешевый костюм, от него исходил назойливый запах дорогих одеколонов. Если он и тогда, в тайге, в грязной лесной одежде мало походил на своих неотесанных спутников, то сейчас выглядел прямо министром.

Диктор говорил о погоде, где-то дальше по коридору, выходящему в холл, хлопнула дверь, а мы все стояли друг против друга.

— Слушай, немой… — наконец сказал он, словно взвесив что-то в уме. Он так тщательно выговаривал слова, что это казалось неестественным.

Мимо проскользнула медсестра, и, мельком взглянув на нас, скрылась за дверью. Наверняка мы походили сейчас на добрых друзей.

— Если ты не хочешь стать еще слепым и глухим, — продолжал он, — то ты прочно позабудешь обо всем, раз и навсегда.

Он убрал руку с моего плеча.

— Понял?

Мне не оставалось ничего другого, как судорожно кивнуть. Он наверняка заметил страх, прущий сейчас из меня, как паста из тюбика, и ухмыльнулся.

— Федя помнит о тебе, — добавил он. — Хорошо помнит. Ведь ты так подло от него тогда ускользнул! И унес свою голову! Вот из-за этой несчастной головы он и потерял покой и осторожность!

Он быстро огляделся.

— А теперь ступай домой, — сказал он уже громче, повернулся ко мне спиной и выскочил на улицу.

Ноги меня не удержали, и я упал в кресло.

В тот день я так и не явился к врачу. Я думал о нашей мафии, которая с такой легкостью отрывает головы своим любознательным жертвам, словно это тараканьи лапы или крылышки мотылька. Конечно же, это была мафия, а для кого же еще Федя мог таскать через границу целые мешки наркотиков? Интеллигент уверен в том, что я послушаюсь его совета. А такая уверенность свойственна людям только одной профессии. Мафия отрывает головы другим, но вот до ее головы не суждено добраться ни одному смертному — никогда.

В поисках информации о подробностях поимки Феди я развернул свежую газету. В ней сообщалось о том, что пойманного гоминоида переправили для лечения и изучения в столицу, и поместили в крупнейший центр для подобного рода исследований.

Прочитав это, я почувствовал, что все предыдущее мое лечение пошло насмарку, потому что мозги опять дали крен в ненужную сторону. Я понимал, что для жестокой мафии, которую представлял интеллигент, я не опасен, иначе меня давно бы уже не стало. Моя жизнь сейчас была в абсолютной безопасности — это в том, что касалось мафии. Но я продолжал размышлять. Я представлял себе механические рычаги этого чудовища Феди, именуемые руками и ногами… Он ранен, значит никто не осведомлен о подлинной силе, заключенной в его мускулах. Этот Федя хоть и не человек, но и не зверь уже, раз мафия нашла с ним общий язык в таком ответственном деле. А ум плюс нечеловеческая сила могут запросто свернуть любую решетку и добраться до намеченной цели. И вдруг… это невозможно, но если все-таки допустить… вдруг Федя узнает, где находится моя голова, которая так ему и не досталась?..

Я забился в самый угол своей темной квартиры и боялся подойти к окну. Я снова стал самым несчастным человеком на свете. И я решил бежать из своего дома, бежать из города, бежать куда угодно, лишь бы подальше от этого места.

(И чтоб никаких следов…)

Я сходил с ума, и для этого были все основания: этот центр, где находится клетка с ужасным Федей, расположен за каменной оградой через улицу — прямо напротив моего окна.

Примечания

1

Собачья вахта — судовая вахта с 00: 00 до 04: 00.

2

Подволок — в морском лексиконе — потолок помещения.

Content

Александр Бирюк
СБОРНИК РАССКАЗОВ

Акулы

Бросайте пить!

В Море Дьявола

В тупике

Дерево

Дождь

«Защитник»

Клад

Кое-что о кошмарах

Опасная работа

Пивной барон

Радон-333

Ставка больше чем жизнь

1

2

3

Сумасшедший

Цепочка Наброски к криминальному роману

1

2

3

4

5

6

7

8

Ужасный Федя

Примечания