Алан Брэдли

О, я от призраков больна

Посвящается Ширли

Проскачет рыцарь на коне,

Её не видит он во сне,

Волшебницу Шалот.

Но всё растёт узор немой,

И часто, в тихий час ночной,

За колесницей гробовой

Толпа тянулась в Камелот.

Когда же, лунных снов полна,

Чета влюблённых шла, нежна,

«О, я от призраков — больна!» —

Печалилась Шалот.

Альфред Теннисон

«Волшебница Шалот»[1]

1

Завитки сырого тумана поднимались надо льдом, будто агонизирующие души, покидающие тела. В холодном воздухе парила полупрозрачная волнообразная дымка.

Я носилась взад-вперед по длинной галерее, и серебряные лезвия моих коньков издавали печальный скрип, как будто нож мясника энергично точили о камень. Под поверхностью льда был четко виден затейливый узор паркета, хотя цвета несколько потускнели из-за дифракции.

Над головой огоньки двенадцати дюжин свечей, которые я стянула из кладовой дворецкого и воткнула в старинные канделябры, сумасшедше подергивались от потока воздуха, создаваемого моим стремительным движением. Я носилась по комнате — взад-вперед, туда-сюда. Набирала полные легкие колючего воздуха и выдыхала маленькие серебристые облачка конденсата.

Когда наконец я затормозила скользящим движением, осколки льда взлетели в воздух ломкой волной крошечных разноцветных бриллиантов.

Затопить картинную галерею было довольно просто: резиновый садовый шланг, просунутый сквозь открытое окно с террасы и оставленный течь всю ночь, сделал свое дело — он и сильный холод, который последние две недели держал всю округу леденящей хваткой.

Поскольку все равно никто никогда не приходит в неотапливаемое восточное крыло Букшоу, никто не заметит мой импровизированный каток — по крайней мере до весны, когда он растает. Никто, вероятно, кроме моих написанных маслом предков, ряд за рядом они сейчас кисло смотрели на меня из тяжелых рам с ледяным неодобрением того, что я натворила.

Я громко выразила им свое презрение, эхом разнесшееся по галерее, и снова оттолкнулась в холодный туман, нагнувшись, словно конькобежец, правой рукой разрезая воздух, левую убрав за спину, с развевающимися косичками и с таким небрежным видом, как будто я вышла прогуляться по окрестностям в воскресный день.

Как было бы мило, подумала я, если бы какой-нибудь модный фотограф вроде Сесила Битона оказался здесь сейчас с фотоаппаратом, дабы увековечить сей момент.

«Продолжай в том же духе, дорогая, — сказал бы он. — Представь, что меня здесь нет». И я бы снова летала, как ветер, по просторам старинной картинной галереи, обшитой панелями, и мои движения время от времени замирали бы в свете неяркой фотовспышки.

Потом, через неделю-другую, я бы оказалась на страницах «Сельской жизни» или «Иллюстрированных лондонских новостей», захваченная в движении, навеки застывшая, решительно и целеустремленно пригнувшись.

«Восхитительная… очаровательная… де Люс, — гласил бы заголовок. — Одиннадцатилетняя фигуристка — поэзия в движении».

«Господи! — воскликнет отец. — Это Флавия! Офелия! Дафна! — крикнет он, размахивая страницей в воздухе, словно флагом, затем снова взглянет на нее, просто на всякий случай. — Быстро идите сюда! Это Флавия, ваша сестра!»

При мысли о сестрах я не сдержала стона. До сих пор меня не особенно беспокоил холод, но теперь он вцепился в меня с неожиданной силой атлантического шторма: сильный, пронизывающий, парализующий холод зимнего конвоя — холод могилы.

Я содрогнулась с головы до ног и открыла глаза.

Стрелки бронзового будильника показывали четверть седьмого.

Высунув ноги из-под одеяла, я нащупала тапочки кончиками пальцев, затем, завернувшись в простыни, одеяла, вывалилась с кровати и, согнувшись, словно огромная гусеница, поползла к окну.

Во дворе было еще темно, разумеется. В это время года солнце взойдет только через часа два.

Спальни в Букшоу такие же огромные, как парадные площади, — холодные, продуваемые сквозняками помещения с далекими стенами и тенями по периметру, и из них всех моя, расположенная в дальнем южном углу восточного крыла, — самая дальняя и самая унылая.

По причине долгого и ожесточенного спора между двумя моими предками, Энтони и Уильямом де Люсами, о достойности применения некой военной тактики во время Крымской войны Букшоу был разделен на два лагеря и в вестибюле провели черную линию: линию, которую запрещалось пересекать в обе стороны. Так что по разным причинам, некоторые из которых довольно скучны, другие откровенно эксцентричны, при короле Георге V, когда остальные части дома реставрировались, восточное крыло осталось практически неотапливаемым и заброшенным.

Превосходная химическая лаборатория, построенная отцом моего двоюродного дедушки Тарквина, или Тара, де Люса для сына, стояла забытая и заброшенная, пока я не обнаружила ее сокровища и не присвоила их. Благодаря тщательным и детальным записным книжкам дядюшки Тара и дикой страсти к химии, с которой я, должно быть, родилась, мне удалось приобрести неплохие навыки в перестановке того, что я любила именовать кирпичиками вселенной.

«Неплохие навыки?» — сказала часть меня. Просто неплохие? «Довольно, Флавия, старушка! Ты просто чудо, и ты это знаешь!»

Большинство химиков, признают они это или нет, питают особую склонность к тому или иному разделу своей науки, которому постоянно уделяют внимание, и мой раздел — это яды.

Хотя я до сих пор не без удовольствия вспоминаю, как покрасила трусики сестрицы Фели в ярко-желтый цвет, прокипятив их в растворе ацетата свинца, после чего хорошенько вымочив их в растворе хромата натрия, но что действительно заставляет мое сердце прыгать от радости, так это способность быстро изготовить доступный яд из ярко-зеленой медянки, которую я соскребла с медного поплавка в одном из викторианских туалетов Букшоу.

Я поклонилась себе в зеркало, расхохотавшись при виде жирного белого слизня, поклонившегося в ответ.

Я быстро натянула холодную одежду, надев поверх всего мешковатый серый кардиган, который слямзила из нижнего ящика в шкафу отца. Этот безобразный мешок, испещренный ромбами цвета хаки и красно-коричневыми, ему связала на прошлое Рождество сестра, тетушка Фелисити.

«Очень заботливо с твоей стороны, Лиззи», — сказал отец, ловко уклоняясь от похвалы непосредственно жуткому творению. Когда в августе я заметила, что он так ни разу его не надел, то сочла этот нелепый наряд своей честной добычей, и с тех пор, по причине холодной погоды, он стал моим любимым.

Кардиган, само собой, был мне велик. Даже с закатанными рукавами я выглядела мешковатой обезьяной, собирающей бананы. Но, как по мне, зимой хорошо греющая шерсть бьет ледяную моду одной левой.

Я всегда помнила о том, что не надо просить одежду на Рождество. Если ты наверняка так и так ее получишь, зачем тратить желание?

В прошлом году я попросила Деда Мороза[2] подарить мне кое-какие очень нужные лабораторные изделия из стекла и даже потрудилась составить по пунктам список мензурок, реторт и мерных стаканов, аккуратно спрятав его под подушкой, и, слава богу, он их принес!

Фели и Даффи не верят в Деда Мороза, и, полагаю, именно поэтому он всегда приносит им такие никчемные подарки: в основном душистое мыло, халаты и тапочки, с виду и на ощупь как будто скроенные из турецкого ковра.

Дед Мороз, неустанно повторяли они, — для детей.

«Это не более чем жестокая мистификация, сочиненная родителями, которые хотят сделать подарки противным отпрыскам, не прикасаясь к ним, — утверждала Даффи в прошлом году. — Это миф. Поверь мне. Я, в конце концов, старше тебя и знаю».

Поверила ли я ей? Не знаю. Оставшись одна и поразмыслив об этом без слез, я приложила все свои незаурядные дедуктивные способности к решению этого вопроса и пришла к выводу, что мои сестры лгут. Кто-то, в конце концов, принес ведь мензурки, не так ли?

Есть только несколько возможных кандидатур. Отец, полковник Хэвиленд де Люс, беден и поэтому отпадает, моя мать, Харриет, тоже — она погибла в горах, когда я была совсем маленькой.

Доггер, правая рука отца, просто не обладает достаточными умственными, физическими и денежными ресурсами, чтобы тайком в ночи притаскивать роскошные дары в продуваемую ветрами сельскую усадьбу. Доггер был военнопленным на Дальнем Востоке и пережил такое, что его разум остался связанным с теми ужасами невидимой эластичной пуповиной — пуповиной, за которую порою дергал жестокий рок, причем обычно в самые неподходящие моменты.

«Ему приходилось есть крыс! — рассказывала мне на кухне миссис Мюллет, широко распахнув глаза. — Крыс, подумать только! Им приходилось их жарить!»

Поскольку все домочадцы были по той или иной причине дисквалифицированы в роли дарителя, оставался только Дед Мороз.

Он снова придет меньше чем через неделю, и, дабы утрясти сей вопрос на веки вечные, я давным-давно составила план, как поймать его в ловушку.

Научным путем.

Птичий клей, как скажет вам любой практикующий химик, можно легко получить путем вываривания коры падуба в течение восьми-девяти часов, затем двухнедельного выдерживания под камнем и потом, после выкапывания, промывания и растирания в проточной воде и последующего ферментирования. Это вещество столетиями использовали продавцы певчих птиц, размазывая его по ветвям деревьев, чтобы поймать птиц, которых они потом продавали на улицах города.

Великий сэр Фрэнсис Гальтон описал метод получения птичьего клея в своей книге «Искусство путешествовать, или Хитрости и уловки, доступные в диких странах», экземпляр с автографом я обнаружила среди стопки густо исчерканных его работ в библиотеке дядюшки Тара. Я скрупулезно соблюла все инструкции сэра Фрэнсиса — приволокла домой охапки веток падуба из леса Джиббет, на бунзеновской горелке в лаборатории прокипятила их обломки в казане, который одолжила — без ее ведома — у миссис Мюллет. В финальных стадиях я применила парочку собственных химических ухищрений, чтобы придать растертой резине намного больше липкости, чем предполагал оригинальный рецепт. Теперь, шесть месяцев спустя, мое зелье стало достаточно мощным, чтобы на месте остановить габонскую гориллу, и у Деда Мороза — если он существует — не оставалось ни шанса. И если веселый дедушка не носит при себе бутылочку серного эфира, (C_2H_5)2O, чтобы растворить птичий клей, он приклеится к каминной трубе навечно — или до тех пор, пока я не решу его освободить.

Блестящий план. Интересно, почему никто раньше не подумал об этом?

Выглянув из-за занавесок, я увидела, что всю ночь шел снег. Ведомые северным ветром, белые хлопья безумно крутились в свете кухонного окна этажом ниже.

Кто на ногах в такое время? Для миссис Мюллет слишком рано, она еще не могла прийти из Бишоп-Лейси.

И потом я вспомнила!

Сегодня ведь должны приехать незваные гости из Лондона. Как я могла забыть?

Прошло больше месяца с того дня — 11 ноября, того серого и тоскливого осеннего дня, когда все в Бишоп-Лейси безмолвно оплакивают погибших в войнах, — когда отец собрал нас в гостиной и объявил мрачные новости.

«Боюсь, я должен сказать вам, что случилось неизбежное, — наконец произнес он, отвернувшись от окна, в которое он до этого угрюмо смотрел минут пятнадцать. — Нет необходимости напоминать о наших прискорбных финансовых обстоятельствах…»

Он сказал это, забыв о том, что напоминает нам ежедневно — иногда дважды в день — об истощающихся резервах. Букшоу принадлежал Харриет, и, когда она погибла, не оставив завещания (кто, в конце концов, мог представить, что человек, настолько полный жизни, как она, найдет свой конец на горе в далеком Тибете?), начались трудности. Вот уже десять лет отец обменивается учтивыми па «танца смерти», как он это называет, с серыми людьми из министерства налогов ее величества.

Тем не менее, невзирая на растущую кипу счетов на столике в вестибюле и несмотря на учащающиеся телефонные звонки с требованиями от хриплоголосых людей из Лондона, отец кое-как умудрялся сводить концы с концами.

Как-то раз, из-за его фобии по отношению к «инструменту», как он именовал телефон, я сама ответила на один такой звонок, и это оказалось довольно забавно, потому что я притворилась, что не говорю по-английски.

Когда телефон снова зазвонил через минуту, я схватила трубку и начала елозить пальцем по трубке.

«Алло! — кричала я. — Алло! Алло! Извините, не слышу вас. Ужасная связь. Перезвоните позже».

В третий раз я сняла трубку и плюнула в микрофон, который сразу же затрещал.

«Пожар, — произнесла я слабым монотонным голосом. — Дом в огне… стены и пол… Боюсь, я должна положить трубку. Простите, но пожарники разбивают окна».

Сборщик налогов больше не перезванивал.

«Мои встречи в комитете по земельным делам, — продолжал отец, — ни к чему не привели. Все кончено».

«Но тетушка Фелисити! — запротестовала Даффи. — Наверняка тетушка Фелисити…»

«Ваша тетушка Фелисити не имеет ни средств, ни намерения облегчить ситуацию. Боюсь, она…»

«Приезжает на Рождество, — перебила Даффи. — Можно спросить у нее, когда она будет тут!»

«Нет, — печально ответил отец, покачивая головой. — Все способы оказались неудачными. Танец кончен. В результате я был вынужден отдать Букшоу…»

У меня перехватило дыхание.

Фели подалась вперед, нахмурив брови. Она грызла ноготь — неслыханная вещь для такой тщеславной штучки.

Даффи смотрела из-под полуопущенных век, непроницаемая, как всегда.

«…киностудии, — продолжил отец. — Они приедут за неделю до Рождества и будут распоряжаться здесь, пока не закончат съемки».

«Но как насчет нас? — спросила Даффи. — Что будет с нами?»

«Нам позволено остаться в наших владениях, — ответил отец, — при условии, что мы будем держаться своих комнат и никоим образом не вмешиваться в работу кинокомпании. Прошу прощения, но это лучшие условия, на которых я смог договориться. В обмен мы получим достаточное вознаграждение, чтобы продержаться на плаву — во всяком случае до следующего Женского дня[3]».

Мне следовало предполагать что-то подобное. Всего пару месяцев назад нас навестила пара молодых людей в шарфах и фланелевых костюмах, которые провели два дня, фотографируя Букшоу под всеми мыслимыми углами, снаружи и внутри. Они звались Невилль и Чарли, и отец был крайне туманен насчет их намерений. Предположив, что это просто очередное фото в «Сельскую жизнь», я выбросила произошедшее из головы.

Отец снова повернулся к окну и устремил взгляд на свои злосчастные владения.

Фели поднялась и с небрежным видом подошла к зеркалу. Наклонилась вперед, разглядывая свое отражение.

Я знала, что у нее на уме.

«Есть предположения, о чем он? — поинтересовалась она не совсем своим голосом. — Имею в виду фильм».

«Очередная дурацкая мелодрама, полагаю, — ответил отец не поворачиваясь. — Я не потрудился спросить».

«Известные актеры?»

«Никто из тех, кого я знаю, — сказал отец. — Агент трещал о ком-то по фамилии Уиверн, но мне это ничего не говорит».

«Филлис Уиверн? — Даффи пришла в возбуждение. — Не Филлис Уиверн?»

«Да, точно, — отец просветлел, но не надолго. — Филлис. Имя было знакомое. Так зовут председательницу Гемпширского филателистического общества. Только она Филлис Брамбл, — добавил он, — не Уиверн».

«Но Филлис Уиверн — величайшая кинозвезда в мире! — изумленно произнесла Фели. — В галактике!»

«Во вселенной, — торжественно добавила Даффи. — „Дочь сердитого сторожа“ — она играла Минну Килгор, помнишь? „Анна из степей“… „Любовь и кровь“… „Облаченная для смерти“… „Лето тайны“… Она должна была играть Скарлетт О’Хара в „Унесенных ветром“, но подавилась персиковой косточкой перед пробами и не могла говорить».

Даффи была в курсе всех последних киносплетен, поскольку пролистывала журналы в газетном киоске Бишоп-Лейси.

«Она приезжает в Букшоу? — уточнила Фели. — Филлис Уиверн?»

Отец изобразил подобие пожатия плечами и продолжил мрачно смотреть в окно.

Я поспешила вниз по восточной лестнице. Столовая была погружена во мрак. Когда я вошла в кухню, Даффи и Фели подняли кислые взгляды от лоханок с кашей.

— О, вот и ты, дорогуша, — сказала миссис Мюллет. — Мы только что говорили о том, что надо отправить поисковую партию, чтобы узнать, жива ли ты. Давай-ка поторопись. Эти киношники будут здесь, не успеешь и глазом моргнуть.

Я проглотила завтрак не жуя (комковатую кашу и подгоревший тост с лимонным йогуртом) и собиралась сбежать, когда кухонная дверь открылась и вместе с порывом холодного свежего воздуха появился Доггер.

— Доброе утро, Доггер, — сказала я. — Будем сегодня выбирать дерево?

Сколько я себя помнила, по традиции за неделю до Рождества сестры и я вместе с Доггером отправлялись в лес в восточной части Букшоу, где серьезно изучали деревья, оценивая каждое по высоте, форме, густоте и общему виду, перед тем как наконец выбрать победителя.

На следующее утро, словно по волшебству, избранное дерево появлялось в гостиной, прочно зафиксированное в ведерке для угля и предоставленное нашим заботам. Мы все, за исключением отца, проводили день в ворохе древней мишуры, серебряных и золотых гирлянд, разноцветных стеклянных шаров и маленьких ангелочков, трубящих в картонные трубы, растягивая как можно дольше выполнение наших маленьких поручений до тех пор, пока, к нашему сожалению, дело не было сделано.

Поскольку это единственный день в году, когда мои сестрицы ведут себя по отношению ко мне чуть менее мерзко, чем обычно, я нетерпеливо жду его с едва сдерживаемым волнением. Один-единственный день — или, по крайней мере, несколько часов — мы будем вести себя друг с другом аккуратно-вежливо, поддразнивая и шутя, иногда даже смеясь вместе, как будто мы бедная, но жизнерадостная семья из романов Диккенса.

Я уже улыбалась в предвкушении.

— Боюсь, нет, мисс Флавия, — сказал Доггер. — Полковник распорядился оставить дом как есть. Таковы пожелания людей из съемочной группы.

— О, к черту съемочную группу! — воскликнула я, вероятно, слишком громко. — Они не могут помешать нам отпраздновать Рождество.

Но по печальному выражению лица Доггера я тут же поняла, что могут.

— Я поставлю маленькое деревце в оранжерее, — сказал он. — В холодном воздухе оно простоит дольше.

— Но это будет не то же самое! — запротестовала я.

— Будет, — признал Доггер, — но мы сделаем, что можем.

Не успела я придумать ответ, как в кухню вошел отец, сердито глядя на нас, как будто он управляющий банком, а мы предатели-вкладчики, как-то ухитрившиеся проникнуть сквозь преграды до открытия банка.

Мы сидели, опустив глаза, пока он не открыл «Лондонского филателиста» и не приступил к намазыванию тоста бледным маргарином.

— Хороший снежок выпал ночью, — жизнерадостно заметила миссис Мюллет, но по ее обеспокоенному взгляду в сторону окна я поняла, что она неискренна. Если ветер продолжит дуть с такой силой, когда она закончит работу, ей придется пробираться домой сквозь сугробы.

Конечно, если погода будет очень сурова, отец велит Доггеру вызвать Кларенса Мунди с его такси, но с таким сильным встречным ветром никогда не знаешь, сможет ли Кларенс проехать по глубоким сугробам, которые неизбежно образовались между зазорами в изгородях. Как всем нам известно, иногда до Букшоу можно добраться только пешком.

Когда Харриет была жива, пользовались санями с колокольчиками и одеялами — на самом деле сани до сих пор стоят в темном углу в гараже, позади «роллс-ройса фантом II», принадлежавшего Харриет, то и другое было памятником покойной хозяйке. Увы, лошадей давно не было: их продали с аукциона после ее смерти.

В отдалении что-то загромыхало.

— Послушайте! — сказала я. — Что это было?

— Ветер, — ответила Даффи. — Ты будешь последний тост, или я его съем?

Я схватила ломтик хлеба и проглотила его всухомятку, выбегая в вестибюль.

2

Порыв холодного ветра швырнул мне в лицо шквал снежных хлопьев, когда я с трудом открыла тяжелую входную дверь. Я обхватила себя руками, дрожа, и выглянула наружу, в зиму.

В первом свете дня окрестности казались черно-белой фотографией — обширные пространства заснеженных лугов с чернильно-черными силуэтами нагих безлиственных каштанов, окаймляющих подъездную аллею. Там и тут на лужайках к земле приникли кусты под снежными шапками, как будто сгибаясь под тяжелой ношей.

Из-за валившего снега Малфордские ворота было не разглядеть, но там что-то двигалось.

Я стерла растаявшую влагу с глаз и снова всмотрелась.

Да! В поле зрения появилась маленькая цветная точка, потом еще одна! Впереди катил огромный мебельный фургон, его алый цвет становился все ярче по мере того, как он приближался ко мне сквозь падающий снег. Следом за ним громыхали фургоны поменьше, словно процессия заводных слонов… Два… три… четыре… пять… Нет, шесть!

Когда мебельный фургон совершил последний медленный неуклюжий поворот и въехал во двор, я смогла прочитать надпись на его боку. «Илиум филмс», — гласили большие, объемно нарисованные кремовые и желтые буквы.

Грузовики поменьше имели такие же надписи и выглядели впечатляюще, окружив «вожака».

Дверь фургона распахнулась, и вниз спустился массивный мужчина с песочного цвета волосами. Он был одет в комбинезон, на голове плоская шапка, шея закутана красным платком.

Когда он побрел по снегу по направлению ко мне, я внезапно поняла, что рядом стоит Доггер.

— Так это правда, — сказал человек, морщась от ветра.

Недоверчиво качая головой, он приблизился к Доггеру и протянул покрасневшую мясистую ладонь.

— Макналти, — представился он. — «Илиум филмс». Транспортный отдел. Мастер на все руки и старший над всеми.

Доггер пожал его огромную руку, но ничего не ответил.

— Надо отвезти весь этот цирк за дом, подальше от северного ветра. Генератор Фреда начинает буянить, когда становится слишком холодно. За ним нужно ухаживать, за генератором Фреда. Как тебя зовут, крошка? — внезапно спросил он, поворачиваясь ко мне и нагибаясь. — Маргарет Роуз, готов поспорить. Так точно… Маргарет Роуз. Ты Маргарет Роуз, как пить дать.

Мне очень хотелось отправиться в лабораторию, прихватить мензурку с цианидом, схватить за нос этого олуха, запрокинуть его голову, влить эту штуку ему в глотку, и плевать на последствия.

К счастью, хорошее воспитание удержало меня от этого.

Маргарет Роуз, подумать только!

— Да, верно, мистер Макналти, — сказала я, выдавив удивленную улыбку. — Маргарет Роуз меня зовут. Как только вы догадались?

— Это шестое чувство, которым я одарен, — ответил он с отработанным пожатием плеч. — Ирландская кровь, да, — добавил он, изображая ирландский акцент, и с нахальным видом дотронулся до своей шапки, выпрямляясь. — Итак, — он повернулся к Доггеру, — их светлости прибудут к полудню на автомобилях. Они будут голодны как волки после поездки из Лондона, так что живей! Убедись, что у вас везде стоят ведра с икрой.

Лицо Доггера абсолютно ничего не выражало.

— Эй, я пошутил, парень! — сказал Макналти, и в течение одной ужасной секунды я думала, что он сейчас ткнет Доггера в ребра. — Шучу, понимаешь? Мы путешествуем со своим буфетом.

Он ткнул большим пальцем в сторону одного из грузовиков, терпеливо ожидавших во дворе.

— Пошутил, — произнес Доггер. — Понятно. Если вы будете так любезны снять сапоги и пройти за мной…

Когда Доггер закрыл за нами дверь, Макналти замер в изумлении. Судя по всему, особенно его восхитили две величественные лестницы, ведущие на второй этаж.

— Вот это да! — сказал он. — Люди и правда живут в таких местах?

— Я пришел к выводу, что да, — ответил Доггер. — Сюда, прошу вас.

Я следовала по пятам, пока Доггер устраивал Макналти обзорный тур: столовая, музей огнестрельного оружия, Розовая комната, Голубая комната, Утренняя комната…

— В гостиную и кабинет полковника запрещено входить, — сказал Доггер, — согласно предварительной договоренности. Я прикрепил маленький белый кружок к этим дверям в качестве напоминания, чтобы никто не нарушал… их приватность.

Он чуть не сказал «нашу приватность». Я уверена.

— Я передам всем, — сказал Макналти. — Никакого беспокойства. Мы тоже довольно замкнуты.

Мы прошли по восточному крылу и оказались в картинной галерее. Я наполовину ожидала, что она окажется как в моем сне: покрытой льдом пустыней. Но помещение оставалось таким, каким было с незапамятных времен: длинная запутанная череда сердитых предков, которые, за несколькими исключениями (например, графиня Дейзи, как говорили, приветствовала гостей Букшоу, делая сальто на крыше в халате из китайского шелка), коллективно и постоянно пребывали в дурном расположении духа, которое никого не могло порадовать.

— Использование картинной галереи обсуждалось… — начал Доггер.

— Но чтобы никаких подкованных гвоздями сапог! — перебил его голос миссис Мюллет.

Уперев руки в боки, она окинула Макналти собственническим взглядом и добавила более мягко:

— Прошу прощения, Доггер, но полковник собирается отбыть в Лондон на филателистическое собрание. Он желает видеть тебя насчет консервированной говядины и тому подобного до отъезда.

«Консервированная говядина» — это кодовая фраза, означающая, что отец хочет одолжить денег на поезд и такси. Я обнаружила это, подслушивая под дверью отцовского кабинета. Лучше бы я этого не знала.

— Разумеется, — сказал Доггер. — Извините.

И он исчез, как обычно.

— Вам придется постелить брезент здесь на пол, — продолжила миссис Мюллет. — Паркет — кажется, так они его называют: вишневое дерево, красное дерево, орех, береза, шесть разных видов дуба. Нельзя позволить рабочим топтать такой пол, понимаете?

— Поверьте мне, миссис…

— Мюллет, — сказала миссис Мюллет. — Первая буква «М».

— Миссис Мюллет. Меня зовут Макналти — первая буква тоже М, кстати. Патрик Макналти. Могу заверить вас, что команду «Илиум филмс» наняли за их аккуратность. На самом деле могу вам признаться, зная, что дальше это не пойдет, что мы только что снимали эпизод в одной королевской резиденции и не услышали ни единого слова жалобы от сами-знаете-кого.

Глаза миссис Мюллет расширились.

— Вы имеете в виду…

— Именно, — сказал Макналти и приложил палец к губам. — Вы очень проницательны, миссис Мюллет. Я это сразу понял.

Она слабо улыбнулась, словно Мона Лиза, и я поняла, что ее преданность купили. Скользкий тип этот Патрик Макналти.

Доггер вернулся с лицом, ничего не выражающим, кроме внимания. Я последовала за ним, когда он повел нас наверх в западное крыло.

— Комната в южном конце коридора — это будуар мисс Харриет. Он под строгим запретом, и туда не должны входить ни при каких обстоятельствах.

Он произнес это так, будто Харриет только что вышла на пару часов нанести несколько светских визитов в округе. Он не сказал Макналти, что моя мать умерла десять лет назад и что отец берег ее апартаменты как святилище, где никто, как он полагал, не слышит его плача.

— Понятно, — сказал Макналти. — Несомненно.

— Эти две спальни принадлежат мисс Офелии и мисс Дафне, которые на время вашего пребывания будут жить в одной комнате. Выберите любую, какая вам больше подходит для декораций, и они обоснуются в другой.

— Как великодушно с их стороны, — заметил Макналти. — Вэл Лампман выберет. Он наш режиссер.

— Все остальные спальни, гостиные и гардеробные, включая те, что в северной части, могут использоваться, если потребуется, — продолжил Доггер, даже не моргнув глазом при упоминании самого знаменитого режиссера в Англии.

Даже я знала, кто такой Вэл Лампман.

— Я лучше вернусь к съемочной группе, — сказал Макналти, взглянув на часы. — Мы переставим грузовики и займемся разгрузкой.

— Как пожелаете, — ответил Доггер, и мне послышалась нотка печали в его голосе.

Мы спустились по лестнице, Макналти не стесняясь ощупывал перила и выгибал шею, глазея на резные панели.

— Вот это да, — бормотал он вполголоса.

— Никогда не догадаешься, кто режиссер этого фильма! — объявила я, врываясь в гостиную.

— Вэл Лампман, — скучающим голосом сказала Даффи, не поднимая глаз от книги. — Филлис Уиверн теперь больше ни с кем не работает. С тех пор как…

— С каких пор?

— Ты слишком мала, чтобы понять.

— Вовсе нет. Как насчет Боккаччо?

Даффи недавно читала нам вслух за чаем избранные истории из «Декамерона» Боккаччо.

— Это вымысел, — ответила она. — Вэл Лампман — реальная жизнь.

— Где это сказано? — возразила я.

— В «Киномире». Это было на первой полосе.

— Что было?

— О, ради бога, Флавия! — сказала Даффи, отбрасывая книгу. — С каждым днем ты все больше напоминаешь попугая: «С каких пор?», «Кто сказал?», «Что было?».

Она жестоко передразнила мой голос.

— Надо научить тебя говорить: «Кто тут наша хорошенькая птичка?» или: «Полли хочет печенья». Мы уже заказали тебе клетку: славная золотая решеточка и миска для воды, в которой можно плескаться, — не то чтобы тебе пришлось когда-нибудь это делать.

— Иди к черту!

— Сама иди, — ответила Даффи, изображая, будто вытягивает в руке невидимый щит.

— Нет, ты иди! — сказала я, копируя ее жест.

— Ха! У тебя медный щит. Медь ничего не отражает. Ты это знаешь так же, как и я.

— Отражает!

— Нет!

В этот момент в то, что до сих пор было абсолютно цивилизованной дискуссией, вмешалась Фели.

— К вопросу о попугаях, — заметила она. — До твоего рождения у Харриет был миленький попугайчик — хорошенькая птичка, жако по имени Синдбад. Прекрасно его помню. Он умел спрягать по-латыни глагол «любить» и пел строки из «Лорелеи».

— Ты выдумываешь, — заявила я.

— Помнишь Синдбада, Даффи? — сказала Фели, рассмеявшись.

— «И пловец тоскою страстной поражен и упоен»[4], — подхватила Даффи. — Бедолага Синдбад, помнится, забирался на насест, когда кричал эти слова. Чудесно!

— Тогда где же он сейчас? — поинтересовалась я. — Он должен быть еще жив. Попугаи живут больше ста лет.

— Он улетел, — запнувшись, ответила Даффи. — Харриет расстелила одеяло на террасе и вынесла тебя подышать свежим воздухом. Ты как-то умудрилась открыть дверцу клетки, и Синдбад упорхнул. Разве ты не помнишь?

— Я этого не делала!

Фели уставилась на меня взглядом вовсе не сестринским.

— О нет, делала. Впоследствии она часто говорила, что лучше бы это ты улетела, а Синдбад остался.

У меня в груди что-то начало закипать, как в паровом котле.

Я сказала запрещенное слово и чопорно вышла из гостиной, поклявшись отомстить.

Временами старый добрый стрихнин — именно то, что надо.

Я пойду наверх в химическую лабораторию и приготовлю лакомство, которое заставит моих ненавистных сестричек молить о милосердии. Да, так и сделаю! Я приправлю их сэндвичи с яичным салатом чуточкой рвотного ореха. Это заставит их неделю держаться подальше от приличного общества.

Я преодолела половину лестницы, когда раздался звонок в дверь.

— Проклятье! — сказала я. Больше всего на свете ненавижу, когда меня прерывают в тот момент, когда я собираюсь сотворить нечто прекрасное с химикалиями.

Я спустилась обратно и сердито распахнула дверь.

Передо мной, глядя сверху вниз, стоял шофер в ливрее: светло-шоколадного цвета мундир, отороченный шнуром по краю, расклешенные книзу бриджи, заправленные в высокие желто-коричневые сапоги, фуражка и пара мягких коричневых кожаных перчаток, которые он с преувеличенной небрежностью держал в идеально ухоженных руках.

Он мне не понравился, и, по здравому размышлению, я ему тоже не понравилась.

— Де Люс? — спросил он.

Я не шевелилась, ожидая подобающего обращения.

— Мисс де Люс?

— Да, — неохотно ответила я, бросая взгляд за его спину, как будто в кустах могли прятаться еще такие, как он.

Фургон и грузовики уехали со двора. Путаница отпечатков шин подсказала мне, что их переставили на задний двор. На их месте, безмолвно растянувшись под порывами снежного ветра, стоял черный лимузин «даймлер», отполированный до нереального блеска, будто катафалк.

— Войдите и закройте дверь, — сказала я. — Отец не очень любит снежные заносы в вестибюле.

— Прибыла мисс Уиверн, — торжественно объявил он.

— Но… — выдавила я, — их не ждали раньше полудня.

Филлис Уиверн! Мысли в моей голове завертелись. В отсутствие отца наверняка никто не ожидает, что я…

Я видела ее на голубом экране, конечно же, не только в «Гомоне», но и в маленьком кинотеатре на задворках Хинли. И еще один раз, когда викарий нанял мисс Митчелл, управляющую фотостудией в Бишоп-Лейси, показать «Жену пастора» в приходском холле Святого Танкреда в надежде, я полагаю, что эта история пробудит сочувствие в душах нас, прихожан, к его крысинолицей — и с крысиной душой — жене Синтии.

Само собой, желаемого эффекта это не возымело. Несмотря на то что пленка была очень старая и поцарапанная и во многих местах склеенная встык, из-за чего изображение на экране временами прыгало, словно на веревочках, Филлис Уиверн была великолепна в роли отважной и благородной миссис Уиллингтон. В конце, когда зажегся свет, даже киномеханик был в слезах, хотя он видел этот фильм уже сотню раз.

И никто не взглянул на Синтию Ричардсон второй раз; я видела, как после этого она в одиночестве шла домой по кладбищу.

Но как говорить с богиней лицом к лицу? Что надо сказать?

— Я позову Доггера, — сказала я.

— Я займусь этим, мисс Флавия, — сказал Доггер, который уже был рядом.

Не знаю, как он это делает, но Доггер всегда появляется в самый нужный момент, как одна из тех фигурок, что выскакивают из дверцы в швейцарских часах.

И вот он уже идет к «даймлеру», шофер легко скользит перед ним, стремясь добраться первым, чтобы открыть дверь машины.

Доггер победил.

— Мисс Уиверн, — заговорил он, и его голос ясно донесся до меня в холодном воздухе. — От лица полковника де Люса приветствую вас в Букшоу. Это радость для нас. Полковник просил меня передать его сожаления, что он не может приветствовать вас лично.

Филлис Уиверн оперлась на протянутую руку Доггера и выступила из машины.

— Осторожнее, мисс. Сегодня утром довольно скользко.

Я отчетливо видела каждый ее выдох в холодном воздухе, когда она взяла Доггера под руку и поплыла к парадному входу. Поплыла! Нельзя было назвать это другим словом. Несмотря на скользкую дорогу, Филлис Уиверн плыла ко мне, как привидение.

— Мы ожидали вас не раньше полудня, — говорил Доггер. — Сожалею, что дорожки еще не полностью расчищены и не везде натоплено.

— Не беспокойтесь об этом, мистер…

— Доггер, — подсказал Доггер.

— Мистер Доггер. Я обычная девушка из Голдерс-Грин. Хаживала по снегу и раньше, и, полагаю, мне доведется делать это и впредь. Ой! — Она захихикала, сделав вид, будто поскользнулась, и уцепилась за его руку.

Я не верила своим глазам, какая же она маленькая, ее голова едва достигала его плеча.

На ней был надет облегающий черный костюм с белой блузкой и черно-желтым шарфом из «Либерти»[5], и, несмотря на серость дня, ее лицо напоминало цветом сливки на залитой летним солнцем кухне.

— Привет! — сказала она, остановившись передо мной. — Я уже видела это лицо. Ты Флавия де Люс, если не ошибаюсь. Я надеялась, что ты здесь.

У меня остановилось дыхание, но мне было наплевать.

— Твоя фотография была в «Дейли миррор». Это ужасное происшествие со Стонепенни или Бонепенни, или как там его звали.

— Бонепенни, — сказала я. — Гораций Бонепенни. Я оказала помощь полиции в этом деле, когда они зашли в абсолютный тупик.

— Точно! — Она схватила меня за руку, будто мы сестры. — Бонепенни. Я оплачиваю подписку на «Полицейскую газету» и «Настоящее преступление» и не пропускаю ни единого выпуска «Всемирных новостей». Просто обожаю читать о великих убийцах: утопленные жены[6], излингтонский убийца[7], майор Армстронг[8], доктор Криппен… Это так драматично! Заставляет задуматься, не так ли? Чем была бы жизнь, в конце концов, без озадачивающей смерти?

«Именно!» — подумала я.

— А теперь, думаю, нам надо войти и не держать бедного мистера Доггера на морозе.

Я бросила взгляд на Доггера, но выражение его лица можно было сравнить разве что с мельничным прудом.

Когда она прошла мимо меня, я не смогла удержаться от мысли: «Я дышу одним воздухом с Филлис Уиверн!»

Внезапно мой нос наполнился ее духами — ароматом жасмина.

Вероятно, они были сделаны в какой-нибудь парфюмерной лавке, подумала я, из фенола и уксусной кислоты. Фенол, припомнила я, был открыт в середине XVII века немецким химиком Иоганном-Рудольфом Глаубером, хотя его смог выделить только почти двести лет спустя его земляк, Фридлиб-Фердинанд Рунге, получивший его из угольной смолы и окрестивший «карболовой кислотой». Я синтезировала это весьма ядовитое вещество с помощью процесса, включавшего неполное окисление бензола, и с удовольствием припоминаю, что это самое мощное бальзамирующее средство, известное человечеству, его используют, когда тело должно храниться долго-долго.

Также оно встречается в некоторых сортах шотландского виски.

Филлис Уиверн прошелестела мимо меня в вестибюль и теперь с восторженным видом описывала по нему круг.

— Какой мрачный старый дом! — сказала она, хлопая в ладоши. — Он идеален! Совершенно идеален!

К этому времени шофер принес багаж и теперь составлял его аккуратной горкой рядом с дверью.

— Оставь вещи тут, Энтони, — распорядилась она. — Кто-нибудь о них позаботится.

— Да, мисс Уиверн, — ответил он, устраивая целое представление из выполнения приказа. Только что каблуками не щелкнул.

В нем было что-то смутно знакомое, но я никак не могла сообразить, что именно.

Он стоял там довольно долго, совершенно неподвижно, будто ожидал чаевых, — или он ждал, что его пригласят выпить и выкурить сигару?

— Можешь идти, — объявила она довольно резко, и чары были нарушены. Вмиг он превратился в не более чем хориста в «Шоколадном солдате»[9].

— Да, мисс Уиверн, — ответил он, и, когда он отвернулся от нее к двери, я заметила на его лице выражение… Что это было? Презрение?

3

— Здесь больше солнца, — говорил Доггер. — Если не возражаете, мы разместим вас здесь, пока предназначенная вам спальня не будет готова.

Мы осматривали спальни и наконец зашли в комнату Фели.

Поскольку это время года не баловало нас солнцем, я предположила, что Доггер думает о днях минувших.

— Она прекрасно подойдет, — сказала Филлис Уиверн, подплывая к окну. — Вид на маленькое озеро — есть… Романтические развалины — есть… Видно фургон с гардеробом. Что еще может желать ведущая актриса?

— Могу я помочь распаковать ваши вещи? — спросил Доггер.

— Нет, благодарю. Бан об этом позаботится. Она сейчас придет.

— Мне не сложно, уверяю вас, — сказал Доггер.

— Очень мило с вашей стороны, Доггер, но нет, я вынуждена настаивать. Бан — большая собственница. Она будет рвать и метать, если подумает, что кто-то притрагивался к моим вещам.

— Понятно, — сказал Доггер. — Что-нибудь еще? Могу я попросить миссис Мюллет принести вам чайник чаю?

— Доггер, вы бесценное сокровище. Это именно то, чего я хочу. Надену что-нибудь поудобнее и погружусь в ужасный сценарий Вэла. Чего стоит жизнь, если я не буду знать его в совершенстве к тому моменту, когда включат огни?

— Благодарю, мисс, — сказал Доггер и ушел.

— Забавный сухарь, — заметила она. — Он с тобой всю жизнь?

— Отец и Доггер вместе служили в армии, — сказала я, слегка ощетинившись.

— А, братья по оружию. Обычное дело сегодня, я понимаю. Друг за друга. Ты спасаешь мою жизнь, а я спасу твою. Может быть, ты видела меня в «Окопе в гостиной»? Примерно тот же сюжет.

Я покачала головой.

В этот момент распахнулась дверь и влетела Фели.

— Что, черт побери, ты вытворяешь? — заорала она. — Я тебе уже говорила, что будет, если я снова поймаю тебя в моей комнате!

Она не заметила, что у окна стоит Филлис Уиверн, и попыталась схватить меня.

— Нет!

Фели резко обернулась, чтобы посмотреть, кто говорит. Поднятая рука упала и безвольно повисла вдоль тела.

Секунду они стояли, уставившись друг на друга, Фели — будто столкнулась с ужасным привидением, Филлис Уиверн выглядела так же, как в последних кадрах «Стеклянного сердца», когда она непокорно цеплялась за шпиль собора.

Затем нижняя губа Фели задрожала и глаза наполнились слезами.

Она развернулась и убежала.

— Значит, — сказала Филлис Уиверн после продолжительного молчания, — у тебя есть старшая сестра.

— Это Фели, — ответила я. — Она…

— Нет нужды объяснять. Старшие сестры всего мира очень похожи: полчашки любви, полчашки презрения.

Я сама не могла бы дать лучшего определения!

— У меня такая же сестра, — добавила она. — На шесть лет старше?

Я кивнула.

— Моя тоже. Вижу, у нас намного больше общего, чем любовь к ужасным убийствам, Флавия де Люс?

Она пересекла комнату и, подняв мой подбородок, заставила меня посмотреть ей в глаза. И обняла меня.

Она действительно обняла меня, и я вдохнула ее жасмин — искусственный или нет.

— Пойдем на кухню за чаем. Избавим миссис Мюллет от необходимости нести его наверх.

Я радостно улыбнулась ей и чуть не взяла за руку.

— А также, — добавила она, — воспользуемся шансом узнать свежие сплетни. Кухни — очаги скандала, знаешь ли.

* * *

— О-о-о! — сказала миссис Мюллет, когда мы вошли в кухню. Если не считать этого и изумленного взгляда, она справилась неплохо.

— Мы решили спуститься в командную рубку, — объявила Филлис Уиверн. — Могу я чем-нибудь помочь?

Я увидела, что она полностью обезоружила миссис Мюллет — так запросто.

— Нет-нет-нет, — задыхаясь, ответила она, — присаживайтесь, пожалуйста, мисс. Вода почти закипела, и пирог с салом[10] поспевает в духовке.

— Пирог с салом! — воскликнула Филлис Уиверн, закрывая лицо ладонями и бросая лукавые взгляды сквозь пальцы. — Господи боже! Я не ела его со времен, когда ходила с косичками!

Миссис Мюллет просияла.

— Я пеку его на Рождество, как делала моя мать и еще раньше ее мать. Пирог с салом объединяет семью, так сказать.

Он и правда объединяет, но я не пророню ни слова на эту тему.

— И вот, — сказала миссис Мюллет, доставая пирог из духовки с помощью пары прихваток и помещая его на подставку. — Посмотрите! Почти можно есть!

Старая шутка, слышанная раз сто, но я послушно засмеялась. В ней больше правды, чем думает Филлис Уиверн, но я не хочу испортить ей удовольствие. Кто знает? Может, она найдет эту гадость съедобной.

Если бы готовка была игрой в дартс, стряпня миссис Мюллет редко бы попадала в цель.

Миссис Мюллет разрезала пирог на двенадцать частей.

— По два кусочка на нос, — объявила она, бросив взгляд на Доггера, вошедшего в кухню. — Вот чему учили нас у леди Рекс-Уэллс: два кусочка на нос сберегут вас от дыры. Она имела в виду «от могилы», конечно. Старая леди говорила, что это относится к каждому, от нее самой до помощника садовника. Натуральная фурия, вот кто она была, но дожила до девяноста девяти с половиной лет, так что в ее словах что-то есть.

— Что вы об этом думаете, Доггер? — поинтересовалась Филлис Уиверн у Доггера, который скромно пил чай, стоя в углу.

— Хорошее сало помогает вырабатываться желчи. Хорошая желчь способствует пищеварению, что удлиняет жизнь, — неуверенно сказал Доггер, глядя в чашку. — Так я слышал.

— И все благодаря двойной порции пирога с салом! — воскликнула Филлис Уиверн, радостно хлопая в ладоши. — Что ж, за вторую сотню лет!

Она взяла вилку и поднесла маленький кусочек ко рту, остановившись на полпути, чтобы одарить миссис Мюллет улыбкой, должно быть, стоившей тысячу гиней.

Она задумчиво пожевала.

— О мой бог! — сказала она, кладя вилку на тарелку. — Боже ж ты мой!

Даже ее великолепное актерское мастерство не помогло подавить тошноту.

— Я знала, что вам понравится, — прокукарекала миссис Мюллет.

— Но я должна быть жестокой и держать себя в узде, — сказала Филлис Уиверн, небрежно отодвигая тарелку и вставая из-за стола. — Я толстею, как свинья, от пирога, а уж когда речь идет о пироге с салом, достаточно дня, чтобы он изо рта перебрался на бедра. Уверена, вы понимаете.

Миссис Мюллет убрала тарелку и поставила ее за раковину немного чересчур аккуратно.

Я не сомневалась, что она унесет этот кусок домой, завернет в подарочную упаковку и поставит в горку между фарфоровыми солонкой и перечницей в виде собачек с надписью «Подарок из Блэкпула» и изящной стеклянной птицей, двигавшейся вниз-вверх и пьющей воду из трубочки.

Когда в гости придет ее подруга миссис Уоллер, миссис Мюллет почтительно развернет заплесневевшие останки. «Никогда не догадаешься, кто откусил этот кусочек! — шепотом скажет она. — Филлис Уиверн! Взгляни, еще видны следы ее зубов. Смотри, только быстро, а то зачерствеет».

Зазвонил дверной звонок, и Доггер отставил свой чай.

— Это, должно быть, Бан, — с хитрой улыбкой сказала Филлис Уиверн. — Скажет, что опоздала на пересадку на Паддингтоне. Она всегда так.

— Я приготовлю ей чашечку доброго чаю, — сказала миссис Мюллет. — От поезда в желудке всегда нехорошо, по крайней мере у меня. — И прошептала мне на ухо: — Проблемы по задней части.

Через секунду вернулся Доггер, за которым следовала кругленькая маленькая женщина в очках в железной оправе и с волосами, собранными сзади в большой тугой узел, словно хвост Аякса — коня, когда-то принадлежавшего одному из моих предков, Флоризелю де Люсу. Они оба, Флоризель и Аякс, увековечены в масле и висят рядком в портретной галерее.

— Простите за опоздание, мисс Уиверн, — сказала новая гостья. — Такси свернуло не туда, и я опоздала на пересадку на Паддингтоне.

Филлис Уиверн торжествующе окинула взглядом всех нас, но ничего не сказала.

Мне стало жаль коротышку, суетившуюся, как пушечное ядро.

— Кстати, меня зовут Бан Китс, — представилась она, кивнув каждому из нас. — Личная помощница мисс Уиверн.

— Бан — моя костюмерша, но у нее есть даже более великое призвание, — произнесла Филлис Уиверн надменным театральным голосом, и я не смогла определить, шутит ли она. — Поспеши, Бан, — добавила она. — Одна нога тут, вторая там. Мой гардероб ждет, когда его распакуют. И если мое розовое платье снова помялось, я с радостью удушу тебя.

Она произнесла это довольно мило, однако Бан Китс не улыбнулась.

— Вы имеете отношение к поэту, мисс Китс? — выпалила я, стремясь разрядить обстановку.

Даффи однажды читала мне «Оду соловью», и я навсегда запомнила ту часть, которая касалась употребления болиголова.

— Отдаленное, — ответила она и ушла.

— Бедняжка Бан, — сказала Филлис Уиверн. — Чем больше она старается… тем больше она старается.

— Я помогу ей, — вызвался Доггер, двинувшись к двери.

— Нет!

На миг — но только на миг — лицо Филлис Уиверн превратилось в греческую маску: широко открытые глаза и искаженный рот. И почти сразу же ее черты смягчились беспечной улыбкой, как будто ничего и не было.

— Нет, — спокойно повторила она. — Не надо. Бан должна получить маленький урок.

Я попыталась поймать взгляд Доггера, но он отошел в сторону и начал переставлять банки в кладовой.

Миссис Мюллет усердно занялась полировкой плиты.

Когда я потащилась наверх, дом показался мне холоднее, чем раньше. Из высоких, не прикрытых занавесками окон лаборатории я взглянула на фургоны «Илиум филмс», столпившиеся, словно слоны на водопое, вокруг красных кирпичных стен кухонного огорода.

Члены съемочной группы делали свою работу, словно хорошо слаженный балет, — поднимали, передвигали, выгружали перевязанные веревкой коробки: всегда в нужном месте в нужное время оказывалась пара рук. Легко заметить, что они делали это много раз.

Я согрела ладони над приветственным пламенем бунзеновской горелки, потом вскипятила в мензурке молоко и добавила хорошую ложку «Овалтина»[11]. В это время года, чтобы держать молоко охлажденным, холодильник не нужен: я просто хранила бутылку на полке, в алфавитном порядке, между магнезией и морфием, бутылочка которого была подписана аккуратным почерком дяди Тара.

Дядю Тара отчислили из университета при таинственных обстоятельствах прямо накануне последних экзаменов. Его отец в целях компенсации построил выдающуюся химическую лабораторию в Букшоу, где дядюшка Тар провел остаток дней, занимаясь, как говорили, сверхсекретными исследованиями. В его бумагах я нашла несколько писем, давших понять, что он был одновременно другом и советником молодого Уинстона Черчилля.

Потягивая «Овалтин», я устремила взгляд на картину, висящую над камином: прекрасная молодая женщина с двумя девочками и младенцем. Девочки — мои сестры, Офелия и Дафна. Младенец — я. Женщина — конечно же моя мать, Харриет.

Харриет заказала эту картину тайно, в качестве подарка отцу, незадолго до путешествия, оказавшегося для нее последним. Картина пролежала десять лет, почти забытая, в студии художницы в Мальден-Фенвике, пока я не обнаружила ее там и не вернула домой.

Я строила радостные планы повесить портрет в гостиной: срежиссировать неожиданное торжественное открытие портрета для отца и сестер. Но моему заговору воспрепятствовали. Отец застиг меня, когда я пыталась контрабандой пронести портрет в дом, отобрал его и унес в кабинет.

На следующее утро я нашла портрет в своей лаборатории.

Почему? — думала я. Отец решил, что это слишком тяжело — смотреть на свою разрушенную семью?

Нет сомнения, что он любил — и до сих пор любит — Харриет, но иногда мне казалось, что сестры и я не более чем вездесущие напоминания о том, что он потерял. Для отца мы, как однажды сказала Даффи, трехголовая гидра, каждое лицо которой — туманное зеркало минувшего.

Даффи — романтик, но я знала, что она имела в виду: мы — мимолетные копии Харриет.

Возможно, именно поэтому отец проводил дни и ночи среди почтовых марок: окруженный тысячами дружелюбных, успокаивающих, не задающих вопросов лиц, ни одно из которых, в отличие от лиц его дочерей, не дразнило его с утра до ночи.

Я думала на эту тему, пока у меня мозги не начинали кипеть, но я так и не поняла, почему мои сестры так меня ненавидят.

Букшоу — некая мрачная академия, куда меня низвергла Судьба, дабы я изучила законы выживания? Или моя жизнь — игра, правила которой я должна угадать?

Требуется ли мне определить, каким загадочным образом они меня любят?

Я не могу придумать ни одной причины для жестокости моих сестер.

Что я им сделала?

Ну, конечно, я их травила ядом, но несильно и только в отместку. Я никогда, или почти никогда, не начинала ссору первой. Я всегда не виновна…

— Нет! Осторожно! Осторожно!

Снаружи донесся стон, сначала резкий и мучительный, потом быстро оборвавшийся. Я подскочила к окну и выглянула посмотреть, что происходит.

Рабочие столпились вокруг человека, пришпиленного к боку грузовика опрокинувшимся ящиком.

По красному платку на шее я опознала Патрика Макналти.

Я слетела по лестнице, через пустую кухню выбежала на террасу, даже не побеспокоившись накинуть пальто.

Нужна помощь. Из съемочной группы никто не знает, куда обратиться.

— Не подходите! — сказал водитель, хватая меня за плечи. — Несчастный случай.

Я вырвалась из его рук и протолкалась ближе.

Дела Макналти были плохи. Его лицо приобрело оттенок сырого теста. Глаза, в которых блестела влага, встретились с моими, и губы шевельнулись.

— Помогите, — мне показалось, он прошептал.

Я сунула указательный и безымянный пальцы в рот и издала пронзительный свист: трюк, которому я научилась, наблюдая за Фели.

— Доггер! — закричала я и опять свистнула — изо всех сил, молясь, чтобы Доггер оказался в пределах слышимости.

Не отводя от меня глаз, Макналти испустил болезненный стон.

Двое мужчин тянули ящик.

— Нет! — сказала я громче, чем намеревалась. — Не трогайте!

Я слышала по радио — или читала где-то? — о жертве несчастного случая, истекшей кровью, когда от его ног слишком быстро отодвинули железнодорожный кран.

К моему удивлению, тот из двоих, который крупнее, согласно кивнул.

— Перестаньте, — сказал он. — Она права.

И тут появился Доггер, проталкиваясь сквозь собравшуюся толпу.

Вокруг Доггера есть аура, которая не терпит глупостей. Она не всегда ощутима, на самом деле в большинстве случаев ее не воспринимаешь.

Но не думаю, чтобы когда-либо я чувствовала эту его силу, чем бы она ни была, так мощно, как в этот конкретный момент.

— Возьмите меня за руку, — Доггер обратился к Макналти, просовывая ладонь между грузовиком и ящиком, который теперь опасно потряхивало.

Странная штука, почти библейская. Возможно, дело в его спокойном голосе.

Окровавленные пальцы Макналти шевельнулись и переплелись с пальцами Доггера.

— Не так сильно, — сказал Доггер. — Вы раздавите мне руку.

Болезненная неловкая улыбка скользнула по лицу Макналти.

Доггер расстегнул верхнюю часть толстой куртки Макналти, потом медленно просунул ладонь в рукав. Его длинная рука скользнула вдоль руки Макналти, ощупывая дюйм за дюймом пространство между опрокинувшимся ящиком и грузовиком.

— Вы говорили, что вы мастер на все руки, мистер Макналти, — сказал Доггер. — Что вы умеете, к примеру?

Странный вопрос, но глаза Макналти медленно переместились с меня на Доггера.

— Плотник, — произнес он сквозь стиснутые зубы. Легко понять, что он испытывает ужасную боль. — Электрик… водопроводчик… чертежник…

Холодный пот крупными каплями выступил у него на лбу.

— Да? — уточнил Доггер, без остановки что-то делая между тяжелым ящиком и грузовиком. — Что-нибудь еще?

— Немного слесарь… — продолжил Макналти, потом добавил почти извиняющимся тоном: — У меня дома токарный станок…

— Неужели! — удивился Доггер.

— …чтобы делать модели паровых двигателей.

— А! — сказал Доггер. — Паровые двигатели. Железнодорожные, сельскохозяйственные или стационарные?

— Стационарные, — ответил Макналти сквозь стиснутые зубы. — Я снабжаю их… маленькими медными свистками… и регуляторами…

Доггер снял платок с шеи Макналти и быстро и плотно затянул его вокруг верхней части придавленной руки.

— Сейчас! — резко скомандовал он, и, казалось, сотня жаждущих помочь рук внезапно ухватилась за ящик.

— Давай! Давай! Держи! — говорил один другому не потому, что слова нужны, а словно потому, что они просто были частью ритуала перемещения тяжелого предмета.

И потом довольно неожиданно они отодвинули ящик с такой же легкостью, словно это игрушечный домик.

— Носилки, — потребовал Доггер, и их тут же принесли. Должно быть, они всегда возят их с собой, подумала я.

— Отнесите его на кухню, — скомандовал Доггер, и через считаные мгновения Макналти, закутанный в тяжелое одеяло, опирался на здоровый локоть и потягивал горячий чай из чашки, которую держала миссис Мюллет.

Он подмигнул мне.

— А теперь, мисс Флавия, — сказал Доггер, — не будете ли вы так добры позвонить доктору Дарби…

— Гм… — протянул доктор Дарби, выуживая мятный леденец из бумажного пакетика, который он всегда носил в кармане жилета. — Давайте-ка отвезем вас в больницу, где я смогу хорошенько вас осмотреть. Рентген и всякое такое. Я сам отвезу вас туда, поскольку в любом случае собираюсь ехать в ту сторону.

Макналти с трудом поднялся со стула около кухонного стола, на котором сидел, его рука висела на перевязи, забинтованная от плеча до костяшек.

— Я сам, — проворчал он, когда множество рук протянулись, чтобы помочь ему.

— Положите руку мне на плечо, — сказал ему доктор Дарби. — Добрые люди поймут, что в этом нет ничего такого.

Столпившиеся в углу кухни члены съемочной группы громко расхохотались, как будто доктор превосходно пошутил.

Я наблюдала, как Макналти и доктор Дарби осторожно идут по вестибюлю.

— Ну вот, — пробормотал один из мужчин, когда они ушли. — И как мы будем без Пэта?

— Его заменит Латшоу, верно? — сказал другой.

— Думаю, да.

— Помоги нам Бог, — сказал первый и на самом деле плюнул на кухонный пол.

До этого момента я не осознавала, насколько замерзла. Я запоздало задрожала, что не скрылось от глаз миссис Мюллет, торопливо вышедшей из кладовой.

— Иди-ка наверх, дорогуша, и прими ванну. Полковник будет очень зол, если увидит, что ты шатаешься по снегу почти голая, так сказать. И оторвет нам с Доггером уши. Так что иди наверх.

4

У подножия лестницы мною овладела неожиданная, но блестящая идея.

Даже летом принимать ванну в восточном крыле — все равно что проводить крупную военную кампанию. Доггер таскает ведра с водой из кухни или из западного крыла, чтобы наполнить оловянную сидячую ванну в моей спальне, а потом воду надо вычерпать и вылить либо в туалет в западном крыле, либо в раковины в моей лаборатории. В любом случае вся эта затея — боль в заднице.

Кроме того, мне никогда не нравилась идея выливать грязную воду в моей святая святых. В этом есть что-то кощунственное.

Решение оказалось довольно простым: я искупаюсь в будуаре Харриет.

Почему мне это раньше в голову не приходило?

Апартаменты Харриет располагали антикварной скользкой ванной, задрапированной высоким полупрозрачным белым балдахином. Словно древний паровозный двигатель, она была оборудована изрядным количеством любопытных кранов, ручек и труб, с помощью которых можно регулировать напор и температуру воды.

Мыться — это может быть почти интересно.

Я улыбнулась в предвкушении, идя по коридору и радуясь мысли о том, что мое замерзшее тело скоро погрузится по уши в горячую пену.

Я остановилась и прислушалась — на всякий случай.

Внутри кто-то пел!

На крыльях голубиных

Улечу далеко-далеко!

Совью в лесу гнездо…

Я приоткрыла дверь и скользнула внутрь.

— Это ты, Бан? Не подашь мне халат? Он висит на двери. О, и пока ты тут, захвати стаканчик чего-нибудь горячительного. Это было бы очень кстати.

Я стояла неподвижно и ждала.

— Бан?

В ее голосе послышалась слабая, но отчетливая нотка страха.

— Это я, мисс Уиверн… Флавия.

— Ради бога, детка, не таись, как мышь. Ты решила испугать меня до смерти? Встань туда, где я могу тебя видеть.

Я обошла полуоткрытую дверь.

Филлис Уиверн сидела по плечи в исходящей паром воде. Ее волосы были собраны на затылке и напоминали стог сена под дождем. Я не могла не заметить, что она совсем не выглядит той женщиной, которую я видела на киноэкране. Во-первых, на ней не было макияжа. Во-вторых, у нее были морщины.

По правде говоря, я почувствовала, будто наткнулась на ведьму в середине перевоплощения.

— Опусти крышку, — сказала она, указывая на унитаз. — Садись и составь мне компанию.

Я сразу же послушалась.

У меня не хватило духу — смелости, честно говоря, — сказать ей, что будуар Харриет под запретом. Но, конечно же, ей неоткуда было об этом знать. Доггер объяснил основные правила Патрику Макналти до ее приезда. Макналти сейчас на пути в больницу в Хинли и, вероятно, не успел объяснить правила остальным.

Часть меня была в благоговейном ужасе от общества самой знаменитой кинозвезды на свете… в галактике… во вселенной!

— На что ты уставилась? — неожиданно поинтересовалась Филлис Уиверн. — На мои морщины?

Я не смогла с ходу придумать дипломатичный ответ.

И кивнула.

— Как ты думаешь, сколько мне лет? — спросила она, взяв длинный портсигар, лежавший на краю ванны. В пару дым был незаметен.

Я тщательно обдумала ответ. Слишком маленькая цифра укажет на лесть, слишком большая может стать катастрофой. Шансы против меня. Если только я не попаду в яблочко, я не выиграю.

— Тридцать семь, — сказала я.

Она выпустила в воздух струю дыма, словно дракон.

— Благослови тебя Боже, Флавия де Люс, — заявила она. — Тридцать семь! Тридцатисемилетний фарш в пятидесятидевятилетней оболочке! Но у меня еще есть порох!

Она гортанно засмеялась, и я поняла, почему ее обожает весь мир.

Она погрузила большую губку в воду, потом выжала ее над головой. Вода потекла по ее лицу, капая с подбородка.

— Взгляни! Я Ниагарский водопад! — заявила она, гримасничая.

Я не смогла удержаться и громко захохотала.

И тут она встала.

В этот момент, будто в сцене одной из тех комедий в двух действиях, что ставит в приходском зале любительский драмкружок Святого Танкреда, донесся громкий голос снаружи:

— Что, гори ты синим пламенем, ты творишь?

Фели.

Она бурей влетела — нет другого слова, чтобы описать это, — бурей влетела в комнату.

— Ты знаешь так же хорошо, как и я, ты, грязная свинюшка, что никому не позволено…

Обнаженная, если не считать пены, Филлис Уиверн стояла, уставившись на Фели сквозь клубы пара.

На секунду время застыло.

Мной овладела безумная мысль, будто меня внезапно бросили в картину Боттичелли «Рождение Венеры», но я быстро прогнала ее: даже если выражение лица Фели отдаленно напоминало надутую физиономию бога ветра Зефира, Филлис Уиверн — никакая не Венера, даже близко.

Лицо Фели приобрело цвет кипятка, в котором варят свеклу.

— Я… я… Прошу прощения, — сказала она, и я возрадовалась.

Даже в такой неудобный момент я не могла прогнать мысль, что первый раз в жизни Фели произнесла эти слова.

Словно придворный, удаляющийся из поля зрения королевского величества, она медленно пятилась, пока не вышла из комнаты.

— Подай мне полотенце, — скомандовала обнаженная королева и выступила из ванны.

— Ах вот вы где, — произнесла Бан Китс позади меня. — Дверь была открыта, и я…

Она заметила меня и тут же заткнулась.

— Ну-ну, — сказала Филлис Уиверн. — Нарушительница Бан наконец удостоила нас своим присутствием.

— Простите, мисс Уиверн. Я присматривала за тем, как распаковывают вещи.

— «Простите, мисс Уиверн. Я присматривала за тем, как распаковывают вещи». Боже, помоги нам.

Она передразнила свою помощницу так же жестоко и оскорбительно, как Даффи меня, но в этом случае имитация была блестящая. Профессиональная.

Я сразу же поняла, что великая актриса не может быть более великой, чем когда играет в собственной жизни.

На глазах Бан Китс выступили слезы, но она наклонилась и начала собирать влажные полотенца.

— Я не думаю, что эти комнаты входят в договоренность, мисс Уиверн, — сказала она. — Я уже приготовила вам ванну в северном крыле.

— Прибери беспорядок, — распорядилась Филлис Уиверн, проигнорировав ее слова. — Вытри пол полотенцами. Нет ничего хуже мокрого пола. Кто-нибудь поскользнется и сломает себе шею.

Я воспользовалась возможностью скрыться.

Снаружи погода ухудшилась. Из окна гостиной я наблюдала, как снег, несомый безжалостным северным ветром, размывает очертания фургонов и грузовиков. К вечеру ветер немного стих, и в надвигающихся сумерках снег валил прямо.

Я отвернулась от окна к Даффи, утонувшей в кресле, свесившей ноги через подлокотник. Она снова читала «Холодный дом»[12].

«Я люблю книги, в которых всегда идет дождь, — однажды сказала она. — Это так похоже на настоящую жизнь». Я не была уверена, что это не очередное ее хитрое оскорбление, поэтому не ответила тогда.

— Снаружи идет чертова туча снега, — заметила я.

— Снег всегда снаружи. И никогда внутри, — отозвалась она, не отрывая глаз от книги. — И не говори «чертова». Это по-плебейски.

— Ты думаешь, отец сможет добраться домой из Лондона?

Даффи пожала плечами.

— Сможет — значит сможет. Нет — переночует у тетушки Фелисити. Обычно она не берет с него за ночлег и завтрак больше пары соверенов.

Она перевернулась в кресле, давая понять, что разговор окончен.

— Я видела Филлис Уиверн сегодня утром, — сказала я.

Даффи не ответила, но я заметила, что ее глаза перестали скользить по строкам. По крайней мере, я привлекла ее внимание.

— Я говорила с ней, пока она принимала ванну, — призналась я, не упоминая, что это происходило в будуаре Харриет. Как бы там ни было, я не крыса.

Ответа не последовало.

— Разве тебе не интересно, Даффи?

— У нас достаточно времени, чтобы познакомиться с этими фиглярами позже. Они всегда устраивают цирк перед тем, как начать съемки. Милость тебе оказывают. Они именуют это «поболтать с деревенщиной». Кто-нибудь проведет нас, покажет их кинопричиндалы и расскажет, какое это чудо. Потом нас познакомят с актерами, начиная с мальчика, который играет героя в детстве и проваливается под лед, и заканчивая Филлис Уиверн.

— Похоже, ты много об этом знаешь.

Даффи слегка распушила перья.

— Я стараюсь всегда быть в курсе, — сказала она. — Кроме того, они сняли несколько эпизодов на натуре у Фостеров, и Флосси вывалила все их грязное белье.

— Я бы не ожидала, что там много грязи, если они только снимали натуру, — заметила я.

— Ты бы удивилась, — мрачно ответила Даффи и продолжила читать.

* * *

В полпятого зазвонил дверной звонок. Я сидела на лестнице, наблюдая, как электрики прокладывают черный кабель из вестибюля в отдаленные уголки дома.

Отец велел нам держаться своих комнат и не лезть под руку, и я изо всех сил старалась его слушаться. Поскольку восточная лестница вела в мою спальню и лабораторию, можно было считать, во всяком случае технически, что это часть моих апартаментов, и я определенно не намеревалась вмешиваться в работу команды.

В вестибюле поставили стулья в несколько рядов, как будто планировалось собрание, и я пробралась мимо них к двери, чтобы посмотреть, кто пришел.

Из-за шума и гама, производимого рабочими, Доггер, должно быть, не слышал звонка.

Я открыла дверь, и там, к моему удивлению, посреди снежного вихря стоял викарий, Денвин Ричардсон.

— А, Флавия, — произнес он, стряхивая хлопья снега с тяжелого черного пальто и топая галошами, как лошадь копытами, — рад тебя видеть. Можно войти?

— Разумеется, — сказала я, но, когда отошла от двери, меня охватило нехорошее предчувствие. — У вас нет нехороших новостей об отце?

Хотя викарий один из самых старых и близких друзей отца, он редко наносит визиты в Букшоу, и я знала, что неожиданный приход викария временами может быть зловещим знаком. Возможно, в Лондоне произошел несчастный случай. Может, поезд сошел с рельсов и перевернулся в снегах. Если это так, не уверена, что хочу узнать об этом первая.

— Боже упаси, нет! — ответил викарий. — Твой отец уехал сегодня в Лондон, не так ли? На собрание филателистов или что-то в этом роде?

Еще одно свойство викариев — они знают все на свете.

— Войдете? — спросила я, не зная, что еще сказать.

Входя, викарий, должно быть, увидел, как я изумленно смотрю на его старый уставший «моррис оксфорд», припаркованный во дворе и выглядевший довольно нарядно для своего возраста: слой снега на крыше и капоте делал его похожим на перемороженный свадебный торт.

— Зимние шины и цепи, — доверительно сказал он. — Секрет каждого поистине успешного пастыря. Мне рассказал епископ, но никому не говори. Он узнал это от американских солдат.

Я ухмыльнулась и захлопнула дверь.

— Бог ты мой! — воскликнул он, уставившись на переплетение кабелей и лес из осветительной аппаратуры. — Я не ожидал, что это будет так.

— Вы об этом знали? О съемках, имею в виду.

— О, конечно да. Твой отец упоминал об этом какое-то время назад… просил меня помалкивать, и, конечно, я молчал. Но теперь, когда по Бишоп-Лейси прокатился длинный эскорт и на землях Букшоу разместился караван-сарай, больше это не секрет, не так ли? Должен признаться тебе, Флавия, с тех пор как я услышал, что здесь будет Филлис Уиверн, я строю планы. Нечасто нас дарит визитом столь августейшая… столь сверкающая… посетительница, и, в конце концов, надо молоть зерно, которое у тебя есть, — не то чтобы Филлис Уиверн могла именоваться зерном хоть в каком-то смысле, боже мой, нет, но…

— Я встречалась с ней сегодня утром, — вызвалась я.

— Правда? Неужели? Синтия будет ревновать, когда услышит. Ну, может, не ревновать, но самую малость позавидует.

— Миссис Ричардсон — поклонница Филлис Уиверн?

— Нет, не думаю. Синтия, правда, кузина Стеллы Феррарс, написавшей роман «Крик ворона», по которому будет сниматься фильм. Троюродная кузина, но тем не менее.

— Синтия? — Я не верила своим ушам.

— Да, трудно поверить, не так ли? Я сам едва верю. Стелла всегда была паршивой овцой в семье, знаешь ли, пока не вышла замуж за лэрда[13] и не обосновалась в вересковых пустошах Шотландии и не начала производить на свет череду халтурных романов, из которых «Крик ворона» — просто самый последний. Синтия надеялась заскочить и дать мисс Уиверн несколько наметок на тему того, как следует играть роль героини.

Я чуть не сказала «п-ф-ф-ф!», но удержалась.

— Так вот почему вы здесь? Повидать мисс Уиверн?

— Ну да, — сказал викарий, — но не по этому поводу. Рождество, как ты уже не раз слышала от меня, — это всегда величайшая возможность не только получать, но и давать, и я надеюсь, что мисс Уиверн ясно видит свой путь, дабы воссоздать для нас парочку сцен из ее величайших триумфов — все во имя благого дела, разумеется. «Кровельный фонд», например, боже ж ты мой…

— Хотите, чтобы я вас представила ей? — спросила я.

Он чуть не рассыпался на части. Закусил губу и извлек носовой платок, чтобы протереть очки. Когда до него дошло, что он забыл взять их с собой, он высморкался.

— Будь добра, — сказал он.

Потом добавил, когда мы поднимались по ступенькам:

— Надеюсь, мы не помешаем. Ненавижу быть просителем, но иногда выбора нет.

Он имел в виду Синтию.

— Наше последнее предприятие потерпело крах, не так ли? Так что в этот раз надо постараться.

Теперь он, конечно же, подразумевал Руперта Порсона, покойного кукольника, чье представление несколько месяцев назад в приходском зале резко прервалось трагедией[14].

Бан Китс сидела на стуле наверху лестницы, оперев голову на руки.

— Боже мой, — сказала она, когда я представила ее викарию. — Я ужасно извиняюсь, кажется, у меня жуткая мигрень.

Ее лицо было белым, как снежная корка.

— Как печально, — произнес викарий, положив руку ей на плечо. — Сочувствую от всего сердца. Моя жена ужасно страдает от такого же недуга.

Синтия? — подумала я. От мигреней? Определенно это многое объясняет.

— Она иногда находит, — продолжал он, — что помогает теплый компресс. Уверен, что добрая миссис Мюллет с удовольствием сделает его вам.

— Все в порядке… — начала Бан Китс, но викарий был уже на полпути вниз по лестнице. — О! — Она всхлипнула. — Мне следовало остановить его. Я не хочу никому создавать проблемы, но когда я в таком состоянии, то едва могу думать.

— Викарий не против, — сказала я. — Он очень хороший человек. Всегда думает о других. На самом деле он зашел узнать, можно ли уговорить мисс Уиверн дать спектакль, чтобы собрать деньги в церковный фонд.

Ее лицо стало еще белее, если это возможно.

— О нет! — ответила она. — Он не должен ее об этом просить. У нее бзик по поводу благотворительности, терпеть ее не может. Что-то из детства, полагаю. Лучше скажите ему об этом, пока он не затронул эту тему. Иначе наверняка будет жуткая сцена!

Викарий уже возвращался, к моему удивлению, прыгая через две ступеньки.

— Откиньтесь назад, леди, и закройте глаза, — сказал он таким мягким голосом, которого я доселе у него не слышала.

— Мисс Китс сказала, что мисс Уиверн нездорова, — объяснила я, когда он приложил компресс к ее лбу. — Так что, наверное, лучше не упоминать…

— Разумеется. Разумеется, — отозвался викарий.

Позже я придумаю какое-нибудь безвредное извинение.

Голос позади меня произнес:

— Бан? Черт возьми…

Я резко обернулась.

Филлис Уиверн, облаченная в платье цвета орхидеи и в полнейшем здравии, плыла по коридору в нашем направлении.

— Она мучается от мигрени, мисс Уиверн, — сказал викарий. — Я только что приложил компресс.

— Бан? О моя бедняжка Бан!

Бан тихо застонала.

Филлис Уиверн выхватила компресс из рук викария и снова приложила его к вискам Бан, собственноручно.

— О моя бедная, несчастная Бан! Скажи Филли, где болит.

Бан закатила глаза.

— Марион! — позвала Филлис Уиверн, щелкнув пальцами, и словно из ниоткуда появилась высокая поразительная женщина в роговых очках, в прошлом, должно быть, выдающаяся красавица. — Отведи Бан в ее комнату. Скажи Доггеру немедленно вызвать доктора.

Когда Бан Китс увели, Филлис Уиверн протянула руку.

— Я Филлис Уиверн, викарий, — сказала она, сжимая его ладонь двумя руками и легко поглаживая. — Благодарю вас за оказанное внимание. Сегодня трудный день: сначала Патрик Макналти, теперь моя дражайшая Бан. Это так печально, мы все — такая большая счастливая семья, знаете ли.

Меня охватило чувство дежавю: где-то я уже видела подобную сцену.

Конечно! Это мог быть эпизод из любого фильма Филлис Уиверн.

— Я перед вами в долгу, викарий, — продолжала она. — Если бы не вы, она могла бы упасть с лестницы и разбиться.

Она драматизировала ситуацию: все было вовсе не так.

— Если я могу что-то сделать для вас, чтобы продемонстрировать свою благодарность, только попросите.

И тут у викария изо рта полилось — он вывалил почти все. К счастью, он не упомянул об обучающих уроках Синтии.

— Видите ли, мисс Уиверн, — подытожил он, — крыша церкви Святого Танкреда находится в опасном состоянии со времен Георга IV, так что время играет существенную роль. Церковный служитель говорит мне, что недавно обнаружил воду в купели, которую не наливали туда в духовных целях, и…

Филлис Уиверн прикоснулась к его руке.

— Ни слова больше, викарий. Я буду счастлива закатать рукава и взяться за дело. Вот что я вам скажу, мне в голову пришла чудесная идея. Мой партнер по фильму Десмонд Дункан приедет этим вечером. Может быть, вы припоминаете, что мы с Десмондом имели некоторый успех в Вест-Энде и в кино с «Ромео и Джульеттой». Если Десмонд в игре, а я уверена, он не откажет…

Она произнесла эти слова с шаловливым подмигиванием и блеском в глазах.

— …тогда мы наверняка соберем кое-какие средства на ремонт крыши Святого Танкреда.

5

Я провела так много времени, сидя на середине лестницы, что начала чувствовать себя Кристофером Робином.

Я и сейчас там сидела, наблюдая за переполненным вестибюлем, где несколько дюжин членов съемочной группы разбились на маленькие кучки и разговаривали. Я узнала только женщину по имени Марион, которая днем увела Бан Китс. Поскольку Бан нигде не было видно, я предположила, что она все еще отдыхает в своей комнате.

— Леди и джентльмены! — окликнул кто-то, хлопая в ладоши, чтобы привлечь внимание. — Леди и джентльмены!

Гул разговоров смолк так же резко, как будто его обрезали ножницами.

Бледный молодой человек с песочного цвета волосами пробрался к подножию лестницы, поднялся на пару ступенек и повернулся лицом к остальным.

— Сейчас к вам обратится мистер Лампман.

Чтобы усилить старомодное электрическое освещение Букшоу, принесли несколько неярких ламп.

Откуда-то из теней за ними появился крошечный мужчина средних лет и, словно мальчик на сельской дороге, небрежным и медленным шагом пересек вестибюль, как будто в его распоряжении было все время мира. Он был одет в довольно поношенную оливково-зеленую шляпу-федору, черную водолазку и черные брюки.

В другой одежде Вэл Лампман вполне сошел бы за эльфа.

Он повернулся лицом к аудитории. Я заметила, что он не поднялся ни на одну ступеньку.

— Как приятно видеть так много знакомых лиц — и новые лица также, — сказал он. — В числе последних — Том Кристи, помощник режиссера…

Он прервался, чтобы положить руку на плечо подошедшего к нему кудрявого мужчины.

— …который присмотрит за тем, чтобы все было в порядке и никто из вас не натыкался на стены.

Раздался легкий, но вежливый смех.

— Как большинство из вас в курсе, мы столкнулись с небольшим затруднением. К несчастью, Пэт Макналти получил травму, и, хотя меня заверили, что с ним будет все в порядке, нам придется обходиться без его великодушных наседкиных маневров, по крайней мере какое-то время. Технической командой до особого уведомления будет руководить Бен Латшоу, и я знаю, что вы проявите по отношению к нему любезность.

Головы повернулись, но я не видела, на кого смотрят.

— Я надеялся устроить прогон первой сцены с мисс Уиверн и мистером Дунканом, но, поскольку он еще не приехал, вместо этого мы отрепетируем сцену сорок два с горничной и почтальоном. Где горничная и почтальон? А! Жанетта и Клиффорд — хорошее шоу. Подойдите к мисс Тродд, и мы встретимся наверху, как только закончим здесь.

Жанетта и Клиффорд прошли по вестибюлю по направлению к очкастой Марион, махавшей в воздухе дощечкой, чтобы показать им путь через толчею.

Марион Тродд — так вот как ее зовут.

— Вэл, дорогой! Прости, я опоздала.

Голос прозвучал словно хрустальная труба, отразившись от полированных панелей вестибюля.

Все повернулись и увидели, как Филлис Уиверн начала шествие по западной лестнице. И какое шествие! Она переоблачилась в костюм мексиканской танцовщицы — белую блузку с рюшами и юбку, напоминавшую пляжный навес над шезлонгом.

Только банана в волосах не хватало.

Раздались редкие аплодисменты и одинокий свист, отчего она притворилась, что краснеет, обмахивая щеки рукой.

Ей, должно быть, ужасно холодно с короткими рукавами, подумала я. Хотя, может, работа под жаркими лампами сделала ее невосприимчивой к английской зиме.

Один раз она остановилась, чтобы беспомощно пожать плечами и указать подбородком в сторону верхнего этажа.

— Бедняжка Бан, — сказала она неожиданно торжественным голосом. — Я пыталась влить в нее немного супа, но она не смогла удержать его. Я дала ей кое-что, чтобы она уснула.

Спустившись к подножию лестницы, она проплыла по вестибюлю, взяла Вэла Лампмана за руки, как будто чтобы помешать ему коснуться ее, и клюнула его в щеку.

Даже с того места, где я сидела, было видно, что она промахнулась на милю. Она, похоже, была слегка раздраженной, подумала я, потому что он похитил ее аплодисменты.

Пока они держали друг друга на расстоянии вытянутой руки, распахнулась входная дверь, и появился Десмонд Дункан.

— Прошу у всех прощения, — сказал он голосом, известным всему миру. — Последний дневной спектакль в пантомиме. Представление по королевскому указу. Просто не мог вырваться.

Он кутался во что-то вроде тяжелого мехового пальто — из буйвола или яка, подумала я. На голове — широкополая мягкая шляпа вроде тех, что носят художники на континенте.

— Тед! — окликнул он, похлопав одного из электриков по спине. — Как твоя миссис? Продолжает собирать спичечные коробки? Я добыл один, которой ей может понравиться, — прямо из «Савоя». — И добавил, на театральный манер выразительно подмигнув: — Только двух спичек не хватает.

Я видела Десмонда Дункана в фильме, название которого позабыла: о маленькой девочке, которая нанимает неудачника адвоката, чтобы воссоединить своих отдалившихся родителей. Еще я видела несколько его фотографий в журналах для поклонников, которые Даффи прячет на дно ящика со своим нижним бельем.

У него был острый крючковатый нос и выступающий подбородок, из-за чего абрис его профиля напоминал молнию — профиль, узнаваемый от Гренландии до Новой Гвинеи.

Неожиданные вздохи сзади и выше заставили меня изогнуть шею и посмотреть наверх. Могла бы догадаться! Сквозь балюстраду глазели Даффи и Фели. Должно быть, лежат на животах на полу.

Фели делала движения ладонями, давая мне понять, чтобы я не глазела на них и не выдавала их присутствия.

Я проскакала вверх по ступенькам и легла на пол между ними. Даффи попыталась меня ущипнуть, но я откатилась.

— Сделай это еще раз, и я прокричу твое имя и размер лифчика, — прошипела я, и она пронзила меня ненавидящим взглядом. Даффи совсем недавно начала развиваться и еще стеснялась трубить о подробностях.

— Взгляни на них, — прошептала Фели. — Филлис Уиверн и Десмонд Дункан на самом деле здесь, в Букшоу!

Я бросила взгляд сквозь балюстраду как раз вовремя, чтобы увидеть, как они соприкасаются кончиками пальцев — словно Бог и Адам на потолке Сикстинской капеллы, если не считать, что из-за их одежды сверху казалось, что это большой бизон встречается с маленькой юлой.

Десмонд Дункан уже снимал объемистое пальто, которое сразу же подхватил маленький человечек, следовавший за ним по пятам.

— Вэл! — громко сказал он, вбирая взглядом вестибюль. — Ты снова это сделал!

Вместо ответа Вэл Лампман натянуто улыбнулся и слишком небрежно посмотрел на часы.

— Ну что ж, — сказал он. — Все в сборе и сосчитаны. Жанетта и Клиффорд, вы там. Можете оставаться внизу. Все-таки сегодня вечером мы займемся главными героями. Первая репетиция состоится завтра утром в полвосьмого, в костюмах — в девять пятнадцать. Мисс Тродд выдаст списки через два часа.

— Вот твой шанс, — прошептала Даффи, толкнув Фели. — Иди спроси его!

— Нет! Я передумала! — заявила Фели.

— Глупая верблюдица! — сказала Даффи. — Ты хочешь, чтобы я его спросила? Я это сделаю, так и знай.

И она прошептала мне:

— Она хочет попасть в статисты. Зациклилась на этом.

— Нет! — сказала Фели. — Тихо!

— О, мистер Лампман, — довольно громко произнесла Даффи, — моя сестра…

Вэл Лампман взглянул вверх в тени.

Фели ущипнула Даффи за предплечье.

— Прекрати! — прошипела она.

Я поднялась с пола, протерла лицо ладонью, поправила одежду и подошла к лестнице так, что отец бы мной гордился.

— Мистер Лампман, — произнесла я с лестничной площадки. — Я Флавия де Люс, из де Люсов из Букшоу. Моей сестре Офелии семнадцать лет. Она надеется, вы сможете дать ей маленькую роль. — Я сделала указывающий жест. — Это она смотрит сквозь перила.

Вэл Лампман заслонил глаза рукой и всмотрелся в темное дерево.

— Пожалуйста, покажитесь, мисс де Люс, — сказал он.

Наверху Фели встала на колени, потом поднялась на ноги, отряхнулась и с глупым видом посмотрела поверх перил.

— Вы сгодитесь, — сказал он наконец. — Подойдите к мисс Тродд утром.

В закутке под лестницей зазвонил телефон, и, хотя я не могла видеть, я услышала размеренные шаги Доггера, приблизившегося из кухни снять трубку. После приглушенного разговора он показался в поле зрения и увидел меня на ступеньках.

— Это викарий, — сказал он. — Мисс Фелисити позвонила ему, чтобы сообщить, что полковник де Люс останется на ночь в Лондоне.

Должно быть, снег валит как черт знает что, довольно жестоко подумала я.

— Странно, что тетушка Фелисити не позвонила сюда, — заметила я.

— Она пыталась больше часа, но линия была занята. Поэтому она позвонила викарию. Так получилось, что утром он поедет в Доддингсли забрать еще несколько падубов для украшения церкви. Он любезно предложил встретить полковника де Люса и мисс Фелисити на вокзале и привезти в Букшоу.

* * *

— Падуб и плющ, — громко пропела я, не беспокоясь, что немного фальшивлю. — Когда они о-о-о-ба в по-о-олном цвету-у-у! Из всех ядов, что есть в лесу, падуб — король!

Вероятно, подумала я, это потому, что он содержит теобромин, горький алкалоид, который можно также обнаружить в кофе, чае и какао и который был впервые синтезирован незабвенным немецким химиком Германом Эмилем Фишером из человеческих выделений. Теобромин в ягодах и листьях падуба — это один из цианогенных гликозидов, которые при проглатывании выделяют цианид водорода. В каких количествах — мне еще предстоит определить, но от одной только мысли о столь сладостном эксперименте я затрепетала!

— Вы думаете об илицине, — сказал Доггер.

— Да, я думаю об илицине. Это алкалоид в листьях падуба, он вызывает понос.

— Полагаю, я где-то читал об этом, — сказал Доггер.

Я могу использовать ту же охапку веток падуба, которую притащила домой для изготовления птичьего клея!

— Будь начеку! — пропела я, прыгая вверх по лестнице с мыслями не только о захвате Деда Мороза.

Влажные тяжелые хлопья падали прямо на землю, проносясь мимо освещенных окон моей лаборатории, и среди них не было двоих похожих, однако все они — члены одной семьи.

В случае со снежными хлопьями семья зовется Н_2О, известная непосвященным как вода.

Как вся материя, вода может находиться в трех состояниях: при нормальной температуре это жидкость; нагретая до 212 градусов по Фаренгейту[15], она превращается в газ; охлажденная ниже 32 градусов[16], кристаллизуется и становится льдом.

Из трех состояний лед — мое любимое: вода, будучи замороженной, классифицируется как минерал — минерал, чья кристаллическая форма, например в айсберге, может копировать бриллиант величиной с «Королеву Елизавету»[17].

Однако добавьте немного тепла — и пф! Это снова жидкость, способная легко проникать с помощью одной лишь силы гравитации в самые потаенные места. Одна только мысль о подземных местечках, куда попадает вода, вызывает у меня щекотку в животе!

Потом поднимите температуру еще выше — и опля! — это газ, и неожиданно он может летать.

Если это не волшебство, я не знаю, что это такое!

Азотноватистая кислота, например, совершенно очаровывает: при температуре −4 она принимает форму бесцветных кристаллов в форме призмы; подогрейте ее до 7 градусов — и она станет прозрачной жидкостью. При 30 градусах жидкость желтеет, потом становится оранжевой, а при 82[18] — закипает и превращается в коричнево-красный дым: все в пределах разницы температур в 82 градуса!

Потрясающе, когда об этом задумываешься.

Но вернемся к старой подруге воде, в данном случае суть заключается в следующем: не важно, горячая или холодная, в каком она состоянии, какие у нее качества или цвет, каждая молекула воды состоит всего лишь из одного атома кислорода, связанного с двумя сестринскими атомами водорода. Нужны они трое, чтобы возникли ослепляющая снежная буря, или гром, или пухлое белое облачко в летнем небе.

О Боже, как многообразны твои труды!

Позже, в кровати, я, выключив свет, некоторое время прислушивалась к отдаленным звукам, производимым людьми, совершающими последние приготовления к завтрашнему утру. Где-то в западном крыле они продолжат настраивать свет; где-то Филлис Уиверн будет зубрить сценарий.

Но наконец, спустя целую вечность, дневные труды были закончены, и после нескольких неохотных похрустываний и стонов Букшоу уснул в молчании падающего снега.

6

Я проснулась от ширканья лопаты. Гадство! Должно быть, я проспала!

Выпрыгнув из-под стеганого одеяла, я поскорей натянула одежду, пока не замерзла.

Мир за пределами окон моей спальни виднелся болезненной тенью не до конца проявленного снимка: пятнисто-черный и белый, под которыми виднелся едва заметный угрожающий оттенок пурпурного, как будто небо шептало: «Ну, погоди!»

Несколько дразнящих снежинок продолжали медленно дрейфовать, словно предупреждающие записки от богов, и потряхивать крошечными замерзшими кулачками, падая за окнами.

Примерно половина съемочной группы трудилась, расчищая проходы между фургоном и грузовиками.

Я быстро покопалась в куче пластинок для граммофона (Даффи говорила, что я называла его «грампафоном», когда была меньше) и, выбрав искомую, вытерла ее своей юбкой.

Это было «Утро» Эдварда Грига из сюиты «Пер Гюнт»: тот же музыкальный отрывок, который Руперт Порсон (покойный) ставил в приходском зале на открытии своего кукольного представления «Джек и бобовое зернышко».

Это не самое мое любимое утреннее музыкальное произведение, но это бесконечно лучше, чем песенка «Давайте петь, как птицы». Кроме того, на пластинке есть красивая картинка с собакой, склонившей голову, прислушиваясь к голосу хозяина, доносящемуся из трубы, и не осознавая, что хозяин позади, рисует ее портрет.

Я хорошенько завела граммофон и поставила иголку на поверхность крутящейся пластинки.

— Ла-ла-ла-ла-а, ла-ла, ла-ла, ла-а-ла-ла-ла, — подпевала я, даже ставя паузы в правильных местах, до самого конца мелодии.

Потом, поскольку мне показалось, что это будет соответствовать унылости дня, я уменьшила скорость воспроизведения, и музыка зазвучала так, будто весь оркестр внезапно одолела тошнота: словно музыкантов отравили.

О, как я обожаю музыку!

Я неуклюже зашлепала по комнате в такт замедленной музыке, как кукла, из которой вываливаются опилки, пока игла граммофона не одолела всю дорожку до конца, и упала на пол бесформенной кучкой.

* * *

— Надеюсь, ты не болталась под ногами, — сказала Фели. — Помни, что приказал нам отец.

Мой язык медленно выполз изо рта, как земляной червяк после дождя, но усилия оказались тщетными. Фели не подняла глаз от листа бумаги, который изучала.

— Это твоя роль? — поинтересовалась я.

— Собственно говоря, да.

— Дай глянуть.

— Нет. Это не твое дело.

— Ну давай, Фели! Я это устроила. Если тебе заплатят, я хочу половину.

— На ЗП, ВФ горничная кладет письмо на стол, — сухо ответила она.

— И это все? — спросила я.

— Все.

— Но что это значит?

— Это значит, что на заднем плане, вне фокуса горничная кладет на стол письмо. Так, как тут написано.

Фели делала вид, что занята, но по ее краснеющей шее я определила, что она прислушивается. Моя сестра Офелия похожа на экзотическую жабу, непроизвольно меняющую цвет кожи в целях предупреждения. Жаба пытается заставить вас подумать, что она ядовита. С Фели примерно то же самое.

— Карамба! — сказала я. — Ты прославишься, Фели.

— Не говори «карамба», — резко ответила она. — Ты знаешь, что отец это не любит.

— Он вернется домой сегодня утром, — напомнила я. — С тетушкой Фелисити.

При этих словах стол охватила всеобщая угрюмость, и мы доели завтрак в каменном молчании.

Поезд из Лондона приходит в Доддингсли в пять минут одиннадцатого. Если бы отца и тетушку Фелисити вез Кларенс Мунди на такси, они бы доехали до Букшоу за полчаса. Но сегодня, с учетом снегопада и отработанной похоронной манеры водить, свойственной викарию, вероятнее всего, до их приезда солидно перевалит за одиннадцать.

На самом деле получилось так, что уставший «моррис» викария, словно телега беженца, нагруженный разнообразными предметами странной формы, торчащими из окон и привязанными к крыше, остановился перед парадной дверью только в четверть второго. Как только отец и тетушка Фелисити выбрались из машины, я поняла, что они поссорились.

— Бога ради, Хэвиленд, — говорила она, — человек, который не может отличить зяблика от юрка, не должен смотреть из окон вагона.

— Я вполне уверен, Лиззи, что это и правда был юрок. У него был заметный…

— Чепуха. Достаньте мою сумку, Денвин. Ту, которая с большим медным висячим замком.

Викарий, как мне показалось, был слегка удивлен столь бесцеремонным приказом, но взял саквояж с заднего сиденья машины и передал его Доггеру.

— Разумно с вашей стороны подумать о зимней резине и цепях, — сказала тетушка Фелисити. — Большинство духовных лиц ничего не смыслят в автомобилях.

Я хотела было рассказать ей о епископе, но сдержалась.

Тетушка Фелисити двинулась к парадной двери в своей привычной бульдожьей манере. Под длинным дорожным пальто, как я знала, она облачена в полное обмундирование путешественника: широкую куртку с поясом и юбку с дополнительно вшитыми карманами для ножниц, ручек, булавок, ножа и вилки (она путешествовала со своими: «Никогда не знаешь, кто ел чужими столовыми приборами», как она любила говаривать); несколькими мотками веревки, резинками в ассортименте, инструментом для обрезания кончиков сигар и с маленьким стеклянным дорожным контейнером «Услады джентльмена»[19]: «Ее нигде не найти со времен войны».

— Видишь? — сказала она, ступив в вестибюль и окинув взглядом джунгли из съемочного оборудования. — Все, как я тебе говорила. Киномагнаты настроены принести вред в каждый благородный дом Англии. Они все коммунисты, до последнего разнорабочего. Для кого они снимают фильмы? «Для народа». Как будто надо развлекать только народ. Фу! Достаточно того, чтобы блаженные хозяева получили манну небесную.

Я обрадовалась, что она не сказала слово «Бог», потому что это было бы святотатство.

— Доброе утро, Лиззи! — кто-то воскликнул. — Стремишься резать правду-матку, да?

Это оказался Тед, тот самый электрик, к которому обращался Десмонд Дункан. Стоя на лесах, он возился с огромным прожектором.

Тетушка Фелисити оглушительно чихнула, копаясь в сумке в поисках носового платка.

— Тетушка Фелисити, — недоверчиво спросила я, — вы знаете этого человека?

— Встречалась с ним где-то во время войны. Некоторые люди не забывают имена и лица, знаешь ли. Выдающееся свойство, осмелюсь сказать. Во время светомаскировки, я полагаю.

Отец притворился, что ничего не слышал, и ушел в кабинет.

— Если это было во время светомаскировки, — заметила я, — как он мог увидеть ваше лицо?

— Нахальных детей следует покрывать шестью слоями шеллака и ставить в общественных местах в качестве предостережения остальным, — фыркнула тетушка Фелисити. — Доггер, можешь отнести багаж в мою комнату.

Но он уже все сделал.

— Надеюсь, меня не поселили в одно крыло с этими коммунистами, — пробормотала она.

Однако так и произошло.

Ее разместили в соседней комнате с Филлис Уиверн.

Как только тетушка Фелисити проковыляла в свои апартаменты, в вестибюль впорхнула Филлис Уиверн со сценарием в руке, проговаривая реплики, как будто заучивала особенно сложные строки.

— Мой дорогой викарий, — улыбнулась она, заметив, что он притаился у двери. — Рада снова вас видеть.

— Удовольствие выпало на долю Бишоп-Лейси, — возразил викарий. — Нечасто нашей уединенной деревеньке оказывает честь визитом кто-то… э-э-э… столь звездной величины. Полагаю, что первая королева Елизавета в 1578 году была последней. На церкви висит медная табличка в ее честь…

Легко было увидеть, что он сказал то, что надо. Филлис Уиверн чуть не замурлыкала.

— Я поразмышляла над вашим предложением… — сказала она, сделав длинную паузу с таким видом, будто викарий попросил ее руки.

Он слегка порозовел и ангельски улыбнулся.

— …и решила, что лучше раньше, чем позже. Бедняга Вэл столкнулся с некоторыми непредвиденными трудностями: раненый ковбой, пропавшая камера, а теперь, как мне сказали, замерзший генератор. Вряд ли в ближайшие пару дней мы будем снимать. Я знаю, что это очень короткий срок, но как вы считаете, можем мы что-нибудь устроить завтра?

Лицо викария омрачилось.

— Боже мой, — сказал он, — мне бы не хотелось показаться неблагодарным, но есть некоторые трудности… э-э-э… практического характера.

— Например? — мило спросила она.

— Что ж, говоря откровенно, в приходском холле не работает туалет. Поэтому там нельзя проводить общественные мероприятия. Бедный Дик Плюз, наш сантехник, уже несколько дней лежит с инфлюэнцей и вряд ли придет в форму в ближайшие дни. Бедолаге восемьдесят два года, видите ли, и хотя обычно он бодр, как воробей, этот ужасный мороз…

— Вероятно, кто-то из нашего технического персонала сможет…

— Вы очень добры. Но, боюсь, это не самое худшее. Наша печь тоже скалит зубы. Чудовище из подвала, как мы его называем. Марки «Дикон и Бромвель», сделанная в 1851 году и продемонстрированная на Великой выставке[20], — огромный стальной осьминог с темпераментом скорпиона. Дик сердечно привязан к этому зверю с тех пор, как еще сидел на коленях у отца. Он нянчится с ним ужасно, но в последние годы все свелось к замене деталей вручную, и, понимаете…

Я не заметила, как отец вышел из кабинета и тихо встал рядом с нагромождением коробок.

— Возможно, решение под рукой, — сказал он, выступив вперед. — Мисс Уиверн, добро пожаловать в Букшоу. Я Хэвиленд де Люс.

— Полковник де Люс! Какая радость наконец с вами познакомиться! Я так много о вас наслышана. Я в большом долгу перед вами за то, что вы так любезно распахнули перед нами двери вашего прекрасного дома.

Прекрасного дома? Она шутит? Не пойму.

— Не за что, — продолжил отец. — Мы все в долгу перед кем-то так или иначе.

Повисло неловкое молчание.

— Я, например, — продолжил он, — в долгу перед моим другом викарием за то, что он встретил меня с сестрой у поезда в Доддингсли. Весьма рискованная миссия на предательских дорогах завершилась счастливо благодаря его выдающимся водительским талантам.

Викарий что-то пробормотал про зимние шины, дополненные цепями, и позволил отцу выйти на первый план в разговоре с Филлис Уиверн.

Они продолжали держать друг друга за руки, и отец говорил:

— Возможно, мне будет позволено предложить использовать Букшоу для вашего представления? В конце концов, это один вечер, и я уверен, что наша договоренность не будет нарушена, если вестибюль очистят и расставят здесь стулья на несколько часов.

— Великолепно! — воскликнул викарий. — Здесь достаточно места для всего Бишоп-Лейси — мужчин, женщин и детей, и еще останется достаточно места для локтей. Если подумать, вестибюль даже просторнее приходского зала. Как странно, что я раньше об этом не подумал! Для плакатов и рекламных листовок слишком поздно, но я попрошу Синтию распечатать билеты на гектографе. Но сначала самое важное. Ей надо организовать, чтобы дамы из телефонного кружка обзвонили всю деревню.

— А я переговорю с нашим режиссером, — сказала Филлис Уиверн, наконец отпустив ладонь отца. — Я уверена, что все будет в порядке. В некоторых случаях Вэл Лампман не может сказать мне нет, и я позабочусь, чтобы это был один из них.

Она очаровательно улыбнулась, но я заметила, что и отец, и викарий отвели взгляды.

— Доброе утро, Флавия, — наконец произнесла она, но ее приветствие слишком запоздало, как мне показалось.

— Доброе утро, мисс Уиверн, — сказала я и хладнокровно двинулась в сторону гостиной с независимым видом. Я покажу ей пару актерских приемов!

Мои глаза чуть не выскочили из орбит. Облаченная в зеленые шелка, в которых она играла роль Бекки Шарп в постановке драматического кружка «Ярмарка тщеславия», Фели стояла перед маленьким круглым столиком, кладя письмо, поднимая его и снова кладя.

Она делала это очень бережно, потом вздрогнув от колебаний, потом с неожиданной резкостью, как будто не могла видеть этот конверт. Она репетировала свое выступление — или, по крайней мере, выступление своих рук, — в «Крике ворона».

— Я болтала с Филлис, — небрежно сказала я, чуть-чуть преувеличивая факты. — Она и Десмонд Дункан поставят действие из «Ромео и Джульетты» в субботу вечером, здесь в вестибюле. В целях благотворительности.

— Никто не придет, — кисло заявила Даффи. — Во-первых, скоро Рождество. Во-вторых, мало времени на оповещение. В-третьих, если они об этом не подумали, в такую погоду никто сюда не доберется без снегоступов и сенбернара.

— Спорим, ты ошибаешься, — сказала я. — На шесть пенсов, что соберется вся деревня.

— Решено! — провозгласила Даффи, поплевав на ладонь и пожав мою руку.

Это первый физический контакт с сестрой с тех пор, как несколько месяцев назад они с Фели связали меня и утащили в погреб для сурового допроса в сумраке[21].

Я пожала плечами и пошла к двери. Быстрый взгляд напоследок дал мне знать, что рука Бекки Шарп продолжает механически поднимать и класть письмо, как заводной механизм.

Хотя в ее действиях было что-то умиляющее, я никак не могла понять, что именно.

На полпути по коридору до меня донеслись сердитые голоса в вестибюле. Естественно, я остановилась послушать. Я одновременно благословлена и проклята острым слухом Харриет: почти сверхъестественной чувствительностью к звукам, которую я иногда благодарю, а иногда ненавижу и никогда заранее не знаю, как будет в этот раз.

Я сразу же узнала голоса Вэла Лампмана и Филлис Уиверн.

— Да я плевать хотел, что ты там наобещала, — говорил он. — Ты просто должна сказать им, что ничего не будет.

— И выглядеть идиоткой? Подумай, Вэл. Что нам это стоит? Пара часов в день, когда мы все равно не работаем. Я делаю это в свое свободное время, и Десмонд тоже.

— Дело не в этом. Мы уже отстали от расписания, и дальше будет хуже. Патрик… Бан… И мы тут только один день. У меня просто нет ресурсов таскать ящики, чтобы ты могла изобразить из себя королеву фей.

— Ты бессердечный негодяй, — сказала она. Ее голос был холоден, как лед.

Вэл Лампман рассмеялся.

— «Стеклянное сердце». Страница девяносто три, если не ошибаюсь. Ты никогда не забываешь ни строчки, да, старушка?

Невероятно, но она засмеялась.

— Давай, Вэл, будь молодчиной. Покажи, что твое сердце — не просто кусок мяса.

— Прости, любовь моя, — сказал он. — Не в этот раз.

Повисло молчание, и я пожалела, что не вижу их лица, но я не могла пошевелиться, чтобы не выдать свое присутствие.

— Предположим, — заговорила Филлис Уиверн чуть слышно, — что я расскажу Десмонду об этом твоем интересном приключении в Букингемшире?

— Ты не осмелишься! — прошипел он. — Прекрати, Филлис, ты не посмеешь!

— Да ну?

Я поняла, что она снова на коне.

— Черт бы тебя побрал, — сказал он. — Черт, черт, черт!

Снова повисло молчание, на этот раз более долгое, и потом Вэл Лампман неожиданно произнес:

— Ну что ж, ладно. Ты поставишь свой маленький спектакль. Теперь пойдем наверх и присоединимся к остальным? Им не терпится.

Я услышала звук их шагов, поднимающихся по лестнице. Подожду еще пару секунд, подумала я, просто чтобы увериться, что они ушли.

Но не успела я пошевелиться, как кто-то выступил из тени в середину коридора.

Бан Китс!

Она меня не видела. Стояла ко мне спиной и выглядывала из-за угла в вестибюль. Было очевидно, что она подслушивала тот же разговор, что довелось услышать и мне.

Если она повернется, то окажется почти лицом к лицу со мной.

Я задержала дыхание.

Минула целая вечность, пока она наконец медленно не пошла в вестибюль и не скрылась из виду.

Я опять подождала, пока звук шагов стихнет.

— Жаль, не так ли, — сказал голос почти у меня над плечом, — когда люди не ладят?

Я чуть не выпрыгнула из кожи.

Я резко обернулась и увидела Марион Тродд с загадочной — или страдальческой — полуулыбкой на лице. Несмотря на элегантный, хорошо скроенный костюм, темные очки в роговой оправе придавали ей вид племенной принцессы, которая втерла пепел вокруг пустых черных глаз, готовясь принести жертву в джунглях.

Она все время была здесь. Подумать только, что я ее не видела и не слышала!

Мы двое стояли неподвижно, уставившись друг на друга в полутемном коридоре, не зная, что сказать.

— Извините, — произнесла я. — Я кое-что вспомнила.

Это была правда. Вспомнила я вот что: хотя я вовсе не боюсь мертвецов, среди живых есть персоны, от которых у меня мурашки по коже, и Марион Тродд — одна из них.

Я повернулась и быстро пошла прочь, до того как из ковра вылезет что-нибудь ужасное и засосет меня в ткань.

7

Отец сидел за кухонным столом, слушая тетушку Фелисити. Это больше, чем что-либо другое, заставило меня осознать, как сильно — и как быстро — съежился наш мирок.

Я молча — или мне подумалось, что молча, — скользнула в кладовую и отрезала себе ломтик рождественского пирога.

— Это все давно в прошлом, Хэвиленд. Прошло десять лет, и я молча наблюдала, как ухудшаются ваши обстоятельства, надеясь, что однажды ты возьмешься за ум…

Смехотворная ложь. Тетушка Фелисити никогда не упускала возможность вставить критическую шпильку в колесо.

— …но напрасно. Это нездоровая ситуация, что дети живут в таких варварских условиях.

Дети? Она считает нас детьми?

— Пришло время, Хэвиленд, — продолжала вещать она, — прекратить все это и найти себе жену — предпочтительно богатую. Не подобает выводку девиц воспитываться мужчиной. Они становятся дикарями. Хорошо известный факт, что они не развиваются должным образом.

— Лиззи…

— Флавия, можешь выйти, — окликнула меня тетушка Фелисити, и я зашаркала на кухню, слегка устыдившись, что меня поймали за подслушиванием.

— Понимаешь, что я имею в виду? — мрачно спросила она, тыкая в меня пальцем, ноготь которого был цвета засохшей крови.

— Я взяла кусочек рождественского пирога для Доггера, — сказала я, надеясь, что она почувствует себя ужасно. — Он так тяжело трудится… и часто не находит времени поесть.

Я взяла черный пиджак Доггера, висевший на двери, и накинула его на плечи.

— А теперь прошу извинить меня… — сказала я и вышла из кухни.

Холодный воздух щипал меня за щеки, колени и костяшки пальцев, пока я брела сквозь падающие хлопья снега. Узкая дорожка, которую кто-то расчистил лопатой, уже начинала вновь заполняться снегом.

Доггер в рабочем комбинезоне был в оранжерее, подрезая ветки падуба и омелы.

— Брр! — сказала я. — Холодно.

Поскольку он не имел склонности отвечать на болтовню, он не отреагировал.

Рождественской елки, которую нам обещал Доггер, нигде не было видно, но я подавила разочарование. У него, скорее всего, не хватило времени.

— Я принесла тебе пирог, — сказала я, отламывая половину и протягивая ему.

— Благодарю, мисс Флавия. Чайник закипает. Выпьете со мной чаю?

Точно: на садовой скамейке в задней части оранжереи на маленькой электроплите старый оловянный чайник возбужденно испускал струи пара из-под крышки и из носика.

— Надо поднять «Глэдис», — сказала я, и, пока Доггер ополаскивал две грязные чашки, я достала свой верный велосипед из угла, где он лежал, и осторожно размотала защитную упаковку, в которую после тщательного смазывания маслом Доггер убрал его на зиму.

— Выглядишь довольно неплохо, — сказала я шутливо.

«Глэдис» — велосипед марки BSA, когда-то принадлежавший Харриет.

— Довольно неплохо, — подтвердил Доггер. — Несмотря на зимнюю спячку.

Я поставила «Глэдис» на опору позади нас и пару раз нажала на звонок. Приятно услышать ее жизнерадостный голос посреди зимы.

Некоторое время мы сидели в дружеском молчании, потом я сказала:

— Она довольно красива, не так ли? Для своего возраста?

— «Глэдис»?…или мисс Уиверн?

— Что ж, обе, но я имела в виду мисс Уиверн, — сказала я, радуясь, что Доггер понял ход моей мысли. — Ты думаешь, отец на ней женится?

Доггер сделал глоток чаю, поставил чашку и выбрал веточку омелы. Он подержал ее за основание, как будто взвешивал, потом положил.

— Нет, если не захочет.

— Я думала, у нас не будет украшений, — заметила я. — Режиссер не хотел тратить время на то, чтобы их убирать, когда они начнут съемки.

— Мисс Уиверн решила иначе. Она попросила меня подобрать елку достаточных размеров для вестибюля к ее субботнему представлению.

Мои глаза расширились.

— Чтобы напомнить ей о елках ее детства. Она сказала, что ее родители всегда ставили елку.

— И она попросила тебя принести ветки падуба? И омелы?

— Да, сэр, да, сэр, три полные сумки, сэр, — улыбнулся Доггер.

Я обвила себя руками, и не только от холода. Даже самая незначительная шутка Доггера согревала мое сердце — и, возможно, делала слишком смелой.

— А твои родители? — спросила я. — Они ставили елку, имею в виду? И падуб, плющ и омелу, и всякое такое?

Доггер ответил не сразу. По его лицу пробежала легчайшая тучка.

— В той части Индии, где я жил ребенком, — наконец ответил он, — омелу и падуб нелегко найти. Кажется, я помню, что украшал манговое дерево на Рождество.

— Манговое дерево! Индия! Я не знала, что ты жил в Индии.

Доггер долго молчал.

— Но это было давным-давно, — сказал он, будто очнувшись от сна. — Как вы знаете, мисс Флавия, моя память не такая, как прежде.

— Ничего-ничего, Доггер, — ответила я, похлопывая его по ладони. — Моя тоже. Да вот, не далее как вчера я держала в руке щепотку мышьяка и куда-то положила его. И ради всего святого, не могу вспомнить, что я с ним сделала.

— Я нашел его в масленке, — сказал Доггер. — Я позволил себе вольность положить его в каретный сарай от мышей.

— Масло и остальное? — спросила я.

— Масло и остальное.

— Но не масленку?

— Но не масленку, — сказал Доггер.

Почему в мире больше нет таких людей, как Доггер?

Вспомнив отцовские приказы не болтаться под ногами, я провела остаток дня в лаборатории, внося последние поправки в консистенцию моего мощного птичьего клея. Добавка нужного количества бензина не даст ему замерзнуть.

До кануна Рождества оставалось всего сорок восемь часов, и я должна быть готова. Места для ошибки нет. У меня будет лишь один шанс пленить Деда Мороза — если он и правда существует.

Почему я так не доверяю рассказам сестер о мифах и фольклоре? Потому ли, что опыт научил меня тому, что они обе лгут? Или потому, что я действительно хочу — возможно, даже нуждаюсь в том, чтобы верить?

Что ж, существует Дед Мороз или нет — пока вопрос, но скоро я буду описывать в дневнике великий эксперимент: цель, гипотеза, метод, результаты, изучение вопроса, выводы.

Так или иначе ему суждено стать классикой.

На полях одной из записных книжек дядюшки Тара я нашла написанную от руки цитату из сэра Фрэнсиса Бэкона: «Мы должны добавлять не крылья, но свинец и балласт к пониманию, чтобы не позволить ему прыгать и летать».

Именно это я приготовила для Деда Мороза! Порцию старого доброго клея!

Позже, в постели, моя голова наполнилась видениями оленя, намертво приклеившегося к каминной трубе, словно гигантская муха к липкой бумаге, и я осознала, что безумно улыбаюсь в темноте. Наконец пришел сон и вместе с ним то, что могло быть звуками далекого граммофона.

8

Я остановилась наверху лестницы.

— Это неправильно, — ворчал голос. — Они не имеют права сваливать это на нас.

— Лучше держи это при себе, Латшоу, — произнес другой голос. — Ты знаешь, что нам сказал Лампман.

— Да, я знаю, что сказал его преосвященство. То же, что говорил на прошлых съемках и на съемках до того. Я слышал эту речь про жалобы столько раз, что могу процитировать ее во сне. «Если у вас есть жалобы, скажите мне», и так далее и тому подобное. С тем же успехом он мог бы обращаться к человеку на луне.

— Макналти всегда…

— К черту Макналти! Теперь я за главного, и как я говорю, так и есть. И вот что я говорю: они не имеют права нагружать нас дополнительной работой только для того, чтобы ее королевское величество могла дать возможность местной деревенщине поглазеть.

Я медленно попятилась и затем снова вернулась более шумно.

— Шшш! Кто-то идет!

— Доброе утро! — жизнерадостно сказала я, потирая глаза и изображая деревенскую простофилю. Если бы у меня было время, я бы покрасила один из передних зубов в черный цвет растертым углем.

— Доброе утро, мисс, — отозвался один из них, и по голосу я опознала, что Латшоу — это другой.

— Ух какое снежное утро, да?

Я знала, что переигрываю, но с некоторыми людьми это не имеет значения. По личному опыту я знала, что ворчуны глухи к любым голосам, кроме собственного.

— О, как мило! — воскликнула я, спустившись по лестнице, и хлопнула в ладоши, словно старая дева, которой только что, согнув колено, вручил обручальное кольцо краснолицый сквайр.

Южная сторона вестибюля полностью преобразилась за ночь, превратившись в вечерний итальянский дворик. Каменные стены, нарисованные на холсте, закрыли деревянные панели, и площадка на южной лестнице стала балконом в Вероне.

Несколько искусственных деревьев стояли там и сям в горшках, ловко замаскированных и прикрытых маленькими скамеечками для вящего эффекта. Все было сделано так хорошо, что я почти чувствовала тепло итальянского солнца.

Это здесь, знала я, через несколько часов Филлис Уиверн и Десмонд Дункан воспроизведут эпизод из «Ромео и Джульетты»: постановки, которая однажды продержала Вест-Энд на ногах за полночь и заставила актеров выходить на поклон несчетное количество раз.

Я читала об этом в заплесневелых журналах о театре и кино, наваленных кучами в библиотеке Букшоу, по крайней мере они там валялись, пока их не убрали ради съемок.

— Бегите скорее, мисс. Краска еще влажная. Вы же не хотите измазаться с ног до головы, не так ли?

— Нет, если она на свинцовой основе, — выстрелила я в ответ, небрежно удаляясь прочь и с легким трепетом удовольствия вспоминая историю американского художника Уистлера, который в процессе создания знаменитой «Девушки в белом» благодаря высокому содержанию свинцовых белил в грунтовке подхватил то, что художники именуют «коликой живописца».

Интересно, под другим названием отравление свинцом звучало бы так же сладко? Я знаю, что крысы прогрызают свинцовые трубы, потому что привыкают к сладкому вкусу этого металла. На самом деле я начала делать записки к брошюре под названием «Странности свинцизма» и с удовольствием размышляла на эту тему, когда зазвонил телефон.

Я сразу же бросилась к нему, чтобы он не прозвонил второй раз. Если отец услышит, нам предстоит день гнева.

— Проклятье! — сказала я, поднимая трубку.

— Алло… Флавия? Я не вовремя?

— О, здравствуйте, викарий, — сказала я. — Извините, я только что ушибла колено о дверной проем.

Из «Книги золотых правил Флавии»: если тебя застали за руганью, дави на жалость.

— Бедняжка, — сказал он. — Надеюсь, ты в порядке.

— Буду, викарий, когда утихнет мучительная боль.

— Что ж, я звоню сообщить, что с нашей стороны все идет чудесно. Билеты почти все проданы, хотя еще утро. Синтия и ее телефонные воины превзошли сами себя прошлым вечером.

— Благодарю вас, викарий, — сказала я. — Я передам отцу.

— О, Флавия, и скажи ему, что Дитер Шранц с фермы «Голубятня» предложил, если твой отец пожелает, разумеется, воспользоваться санями из вашего каретного сарая и организовать доставку наших театралов из приходского зала в Букшоу. Он говорит, что может наскоро собрать крепеж, чтобы тащить сани за трактором. Одна эта поездка должна стоить столько же, сколько спектакль, как ты думаешь?

Отец согласился, на удивление мало поворчав, но, когда дело касается викария, он почти всегда так себя ведет. Их объединяет дружба глубокая и прочная, природу которой я не вполне понимаю. Хотя они оба посещали Грейминстер, учились они в разное время, так что это не является объяснением. Викарий проявляет к почтовым маркам не более чем вежливый интерес, а отец проявляет не более чем мимолетный интерес к небесам, так что связь между ними остается загадкой.

Откровенно говоря, я немного завидую их легкой близости и иногда ловлю себя на сожалении, что мы с отцом не такие друзья, как он с викарием.

Не то чтобы я не пыталась. Однажды, когда я воспользовалась его филателистическим журналом, чтобы раздуть огонь медлительной бунзеновской горелки, страницы распахнулись, и мне в глаза бросилось слово «активный кислород». Это вещество получают путем добавления формальдегида к перманганату калия, и почта использовала его для дезинфекции сумок почтальона на Средиземном море во времена, когда холера была постоянной угрозой.

Наконец-то в филателии обнаружилось что-то действительно интересное! Мостик — пусть ненадежный — между отцовским миром и моим.

«Если тебе когда-нибудь понадобится дезинфицировать марки, — выпалила я, — то я с удовольствием сделаю это для тебя. Могу быстренько приготовить активный кислород. Мне это совсем не трудно».

Словно путешественник во времени, только что проснувшийся и обнаруживший себя в незнакомом доме в неожиданном столетии, отец перевел взгляд от своих альбомов на меня.

«Благодарю, Флавия, — сказал он после нервирующей паузы. — Буду иметь это в виду».

Даффи, как всегда, развалилась на кресле в библиотеке с открытым томиком «Холодного дома».

— Ты никогда не устаешь от этой книги? — поинтересовалась я.

— Конечно, нет, — отрезала она. — Она так напоминает мою собственную унылую жизнь, что я не могу отличить, когда читаю, а когда нет.

— Тогда зачем утруждаться? — спросила я.

— Отстань, — сказала она. — Иди надоедай кому-нибудь другому.

Я решила попробовать другой подход.

— У тебя синяки под глазами, — заметила я. — Ты читала вчера допоздна или совесть не дает тебе спать, потому что ты скверно обращаешься с младшей сестрой?

«Скверно» — это слово, которое я до смерти хотела использовать с тех пор, как услышала, как Синтия Ричардсон, жена викария, бросила его мисс Кул, деревенской почтмейстерше, относительно королевской почты.

— Иди к черту, — ответила Даффи. — Уснешь тут под эти кошачьи концерты.

— Я не слышала никаких кошачьих концертов.

— Это потому, что твой так называемый сверхъестественный слух накрылся. Вероятно, у тебя начинает развиваться наследственная глухота де Люсов. Она передается от младшей дочери к младшей дочери и обычно устанавливается в возрасте двенадцати лет.

— Вздор! — сказала я. — Не было никакого кошачьего концерта. Все в твоей голове.

Левая мочка Даффи начала подергиваться, как бывает, когда она расстроена. Я увидела, что задела ее за живое.

— Это не в моей голове! — закричала она, отшвыривая книгу и вскакивая на ноги. — Это все проклятая Уиверн! Она всю ночь крутит старые фильмы — раз за разом, и уже хочется кричать. Если я еще раз услышу этот ее голос, говорящий: «Я никогда не забуду Ястребиный замок» — под аккомпанемент убогой музыки, меня стошнит болотной водой.

— Я думала, она тебе нравится… Эти журналы…

Проклятье! Я чуть не выдала себя. Предполагалось, что я не знаю, что Даффи хранит в нижнем ящике.

Но мне не стоило беспокоиться. Она была слишком взволнованна, чтобы заметить мою оплошность.

— Она нравится мне на бумаге, а не живьем. Она смотрит на меня так, будто я какой-то уродец.

— Может, так и есть, — любезно предположила я.

— Заткнись, — сказала она. — Поскольку вы такие большие друзья с леди Филлис, скажи ей в следующий раз, как увидишь, чтобы она была потише. Скажи ей, что Букшоу — это не мерзкая киношка в Слау или откуда она там родом?

— Хорошо, — ответила я, разворачиваясь на каблуках и выходя из комнаты. По какой-то странной причине я начинала жалеть Филлис Уиверн.

В вестибюле наверху высокой садовой лестницы стоял Доггер, вешая ветку падуба над аркой.

— Осторожно, илицин! — крикнула я. — Не облизывай пальцы!

Разумеется, это была шутка. Однажды мне пришла в голову мысль, что в паре пригоршней красных ягод достаточно гликозидов для смертельной дозы, но держать листья в руках совершенно безопасно.

Доггер приподнял руку и взглянул на меня из-под локтя.

— Спасибо, мисс Флавия, — сказал он. — Я буду очень осторожен.

Хотя о яде приятно думать в любое время года, в Рождестве есть нечто особенное, и я поймала себя на том, что широко улыбаюсь. Этим я и занималась, когда позвонили в дверь.

— Я открою, — сказала я.

Порыв снега ударил меня в лицо, когда я распахнула дверь. Я протерла глаза, частично от неверия, потому что во дворе стоял коттесморский автобус и из его радиатора поднимались зловещие щупальца дыма. Водитель Эрни стоял передо мной, ковыряясь в протезах медной зубочисткой.

— Выходите! Выходите! Смотрите под ноги! — крикнул он через плечо колонне людей, спускавшихся из открытой двери автобуса. И сказал мне: — Прибыли ваши актеры.

Они толпой прошли мимо него в вестибюль, словно туристы, вливающиеся в Национальную галерею в час открытия, их было человек тридцать, со всеми причиндалами: пальто, шарфами, галошами, ручной кладью и пакетами в яркой бумаге. Они должны были приехать на Рождество, вспомнила я.

Последняя отставшая замешкалась на ступеньках. Эрни сделал движение помочь ей, но она оттолкнула протянутую руку.

— Я в состоянии, — резко сказала она.

Этот голос!

— Ниалла! — закричала я.

Это и правда была она.

Ниалла Гилфойл работала помощницей Руперта Порсона, странствующего кукольника, довольно скверно кончившего свои дни в приходском зале Святого Танкреда. Я не видела ее с лета, когда в припадке раздражения она покинула Бишоп-Лейси.

Но все это, казалось, было забыто. Вот она здесь, на ступенях Букшоу, в зеленом пальто и веселой шляпе, украшенной красными ягодами.

— Давай-ка обними меня, — сказала она, протягивая руки.

— Ты пахнешь Рождеством, — заметила я, в первый раз обратив внимание на большую выпуклость, разделявшую нас.

— Восемь месяцев! — сказала она, сделав шаг назад и распахнув зимнее пальто. — Посмотри!

— Посмотреть на Матушку Гусыню? — уточнила я, и она одобрительно рассмеялась.

Ниалла играла роль Матушки Гусыни в кукольном спектакле покойного Руперта, и я понадеялась, что моя шуточка не вызовет несчастливые воспоминания.

— Больше никакой Матушки Гусыни, — ответила она. — Просто-напросто Ниалла Гилфойл (мисс). Актриса на случайных ролях, комедия, трагедия, пантомима. Обращаться в агентство «Уизерс» в Лондоне. Телеграфировать УИЗАГ.

— А кукольный театр…

— Продан, — сказала она, — упакован, перевязан и отгружен славному парню из Бурнемута. Я выручила довольно денег, чтобы снять квартиру, и у младшего будет крыша над головой, когда он или она соблаговолит явиться на свет в январе.

— И ты снимаешься в этом фильме? — спросила я, взмахнув рукой в сторону театрального шума-гама в вестибюле.

— Снимаюсь — громко сказано. Я играю малозаметную роль Антеи Флайтинг, беременной дочери — в хорошем смысле слова, разумеется, — Боаза Хейзлвуда, это Десмонд Дункан.

— Я думала, он холостяк. Разве он не ухаживает за Филлис Уиверн?

— Да и да, но у него есть прошлое.

— А, ясно, — сказала я, хотя мне не было ясно.

— Дай я тебя рассмотрю, — она схватила меня за плечи и откинула голову. — Ты выросла… появился легкий румянец на щеках.

— Это мороз, — сказала я.

— Кстати о морозе, — смеясь, заявила она, — давай войдем внутрь, пока мы не продрогли до костей.

— Мисс Ниалла, — произнес Доггер, когда я закрыла за нами дверь. — Приятно снова принимать вас в Букшоу.

— Благодарю, Доггер, — ответила она, взяв его за руку. — Я никогда не забывала вашу доброту.

— Малыш скоро родится, — сказал он. — В январе?

— Точно, Доггер. У вас острый глаз. Двадцать пятого января, если верить моему страховому врачу. Он говорит, что работа мне не повредит, если я брошу курить, буду высыпаться, хорошо есть и держать ноги повыше, когда я не перед камерой.

Она подмигнула мне.

— Очень хороший совет, — сказал Доггер. — И правда очень хороший совет. Надеюсь, вам было удобно в автобусе?

— Ну, его трясло, но это единственный транспорт, на который «Илиум филмс» мог положиться, что он довезет нас из Доддингсли. Слава богу, что эта штука такая здоровая. Она смогла держаться на дороге, несмотря на снег.

К этому моменту Марион Тродд сопроводила остальных на верхние этажи, и в вестибюле остались только мы втроем.

— Я покажу вам вашу комнату, — сказал Доггер, и Ниалла радостно изобразила движение пальцами на манер Лорела и Харди[22], когда он уводил ее прочь.

Не успели они скрыться, как в дверь снова позвонили.

Святой цианид! Мне что, предстоит провести остаток дней швейцаром?

Еще один вихрь ледяных хлопьев и порыв холодного воздуха.

— Дитер!

— Привет, Флавия! Я привез стулья от викария.

Дитер Шранц, высокий, светловолосый и прекрасный, как это называют по радио, стоял в дверях, улыбаясь мне идеальными зубами. Неожиданное появление Дитера привело меня в некоторое замешательство: это все равно, как если бы бог Тор лично доставлял мебель.

Будучи поклонником английской литературы, особенно сестер Бронте, Дитер решил остаться в Англии, после того как его освободили из военного плена, в надежде когда-нибудь преподавать английским студентам «Грозовой перевал» и «Джейн Эйр». Он также надеялся, полагаю, жениться на моей сестре Фели.

За его спиной во дворе коттесморский автобус сменился серым трактором «Фергюсон», тихонько пыхтевшим в снегу, а за ним виднелся плоский прицеп, нагруженный складными стульями, почти полностью прикрытыми брезентом.

— Я подержу дверь, — предложила я. — Ты придешь сегодня вечером на спектакль?

— Конечно! — широко улыбнулся Дитер. — Ваш Уильям Шекспир почти такой же великий писатель, как Эмили Бронте.

— Да ну тебя, — сказала я. — Ты меня за нос водишь!

Эту фразу употребляла миссис Мюллет. Никогда не думала, что сама ею воспользуюсь.

Партия за партией, за пять или шесть ходок Дитер перенес стулья в дом и расставил рядами в вестибюле, лицом к импровизированной сцене.

— Пойдем на кухню, отведаешь знаменитое какао миссис Мюллет, — пригласила я. — Она украшает его маленькими островками из взбитых сливок, в которые втыкает веточки розмарина, изображающие деревья.

— Спасибо, но нет. Мне лучше вернуться. Гордон не любит, если я…

— Я скажу Фели, что ты тут.

Лицо Дитера расплылось в широкой улыбке.

— Что ж, — сказал он. — Но только один островок из взбитых сливок — и все.

— Фели! — заорала я в сторону гостиной. — Дитер пришел!

Нет смысла понапрасну трепать драгоценную кожу туфель. Кроме того, у Фели тоже есть ноги.

9

— Ну-ну-ну, — сказала миссис Мюллет. — Как дела на ферме «Голубятня»?

— Очень тихо, — ответил Дитер. — Может, время года такое.

— Да, — согласилась она, хотя каждый из нас знал, что дело не только в этом. После событий прошлого лета для семьи Ингльби нынешнее Рождество будет мрачным.

— А миссис Ингльби?

— Хорошо, насколько это возможно, полагаю, — ответил Дитер.

— Я обещала Дитеру чашку какао, — сказала я. — Надеюсь, это не слишком трудно?

— Какао — моя специальность, — сказала миссис Мюллет, — как ты прекрасно знаешь. Какао — это не слишком трудно в доме, который ведут должным образом.

— Лучше приготовьте три чашки, — продолжила я. — Фели будет здесь через шесть… пять… четыре… три…

Мои уши уже услышали звук ее торопливых шагов.

Торопливых? Она неслась галопом!

— …две… одну…

В этот момент дверь на кухню приоткрылась и Фели прогулочным шагом вошла внутрь.

— О! — произнесла она, удивленно распахнув глаза. — О, Дитер… Я не знала, что ты здесь.

Боже мой, она не знала! Я вижу ее насквозь!

Но очи Фели не могли сравниться с глазами Дитера. Он изумленно уставился на ее зеленое шелковое платье.

— Офелия! — молвил он. — На миг я подумал, что ты…

— …Эмили Бронте, — договорила она, довольная. — Да, я знала, что ты так подумаешь.

Если она не знала, что он тут, подумала я, как она могла предположить, что он примет ее за свою любимую Эмили? Но Дитер, пораженный любовью, ничего не заметил.

Я вынуждена отдать должное сестрице Фели. Она скользкая, как намазанная жиром свинья.

Хотя я знаю, что с научной точки зрения это невозможно, мне показалось, будто миссис Мюллет кипятит молоко быстрее, чем кто-нибудь на этой планете. Благодаря тому что плита «Ага» была уже горячая, как горн алхимика, и постоянному помешиванию она смогла в мгновение ока, словно по волшебству, приготовить три чашки дымящегося какао, каждую с тропическим островом и имитацией пальмы.

— Здесь слишком жарко, — Фели прошептала Дитеру, как будто это могло спасти ее от подслушивания с моей стороны. — Пойдем в гостиную.

Когда я двинулась следом за ними, она выстрелила в меня взглядом, который ясно гласил: «Если ты осмелишься пойти за нами, тебе крышка».

Естественно, я поковыляла следом.

Черта с два! — подумала я.

— Ты праздновал Рождество в Германии? — спросила я у Дитера. — Имею в виду до войны?

— Конечно, — ответил он. — Дед Мороз родился в Германии. Разве ты не знаешь?

— Знаю, — сказала я. — Но, должно быть, запамятовала.

— Weihnachten, как мы его называем. Святой Николай, освещенная свечами елка… Святой Николай приносит детям конфеты шестого декабря, а Weihnachtsmann[23] приносит дары всем в канун Рождества.

Он произнес это, поддразнивающе глядя на Фели, которая украдкой бросила на себя взгляд в зеркало.

— Два Деда Мороза? — уточнила я.

— Вроде того.

Я мысленно вздохнула с облегчением. Даже если я смогу пленить одного из них и воспрепятствовать ему на пути, останется еще один, чтобы доделать долгую ночную работу. По крайней мере в Германии.

Фели подплыла к пианино и опустилась на стул, будто перелетная бабочка. Она осторожно притронулась к клавишам, не нажимая их, как будто неправильная комбинация заставит мир взорваться.

— Мне лучше вернуться, — сказал Дитер, осушая чашку до дна.

— О, неужели ты не можешь остаться? — спросила Фели. — Я надеялась, ты переведешь мне некоторые комментарии к факсимильному изданию «Хорошо темперированного клавира» Баха.

— Следовало бы называть его «Плохо темперированный клавир», когда ты его играешь, — заметила я. — Она ругается, как сапожник, когда фальшивит, — объяснила я Дитеру.

Фели покраснела как рак. Она не осмелилась ударить меня при людях.

Что-то в ее зеленом наряде и красном лице напомнило мне… где-то я видела такие же цвета. Что же это такое…

О да! Точно!

— Ты напоминаешь флаг Португалии, — объявила я. — Я оставляю вас наедине, чтобы вы могли попрощаться.

Я знала, что позже поплачусь за дерзость, но сердечный смех Дитера стоил того.

Дом, обычно такой холодный и молчаливый, внезапно превратился в пчелиный улей. Стучали плотники, маляры красили, и самые разные люди рассматривали разные части вестибюля сквозь импровизированные рамки из соприкасающихся пальцев.

Установили поразительное количество осветительных приборов, некоторые прикрепили зажимами к скелетоподобным лесам, другие водрузили на длинные и тонкие напольные подставки. Повсюду извивались черные провода и кабеля.

Размахивая вытянутыми руками для сохранения равновесия, я осторожно прокладывала себе путь по вестибюлю, притворяясь, что иду над ямой со спящими змеями, ядовитыми змеями, которые могут проснуться в любой момент и…

— Эгей, Флавия!

Я посмотрела вверх и увидела румяное лицо Гила Кроуфорда, деревенского электрика, широко улыбавшегося мне сквозь переплетение высоких лесов, охватывающих большую парадную дверь. Гил очень помог мне в возвращении к жизни некоторых франкенштейновских электроприборов из лаборатории дядюшки Тара и даже взял на себя труд научить меня безопасному обращению с кое-какими высоковольтными инструментами.

«Всегда помни, — он научил меня повторять: — Коричневый провод — напряжение, голубой — нейтраль, зелено-желтый — заземление, чтоб не отправиться на небеса».

Когда дело касается проволоки и небес, Гил, говорят, эксперт.

«Он служил десантником во время войны, — однажды прошептала миссис Мюллет, потроша кролика на кухонном столе. — Их учили гавотинировать[24] людей струной от пианино. Вжик!»

Она изобразила ужасную гримасу, закатив глаза и вывалив язык набок для наглядности.

«В мгновение ока, как говорит Альф. В следующую минуту жертва обнаруживала себя на облаке с арфой в руках и удивлялась, куда, во имя всех святых, подевался мир».

— Мистер Кроуфорд! — крикнула я Гилу. — Что вы тут делаете?

— Помогаю потихоньку! — прокричал он в ответ, перекрывая перестук молотков.

Я поставила ногу на перекладину сбоку лесов и начала постепенно подтягивать себя наверх.

Там я ступила на широкие планки, образующие импровизированный пол.

— Я часто работал с этими киношными штуковинами, когда был подмастерьем. — Он улыбнулся с гордым видом. — Продолжаю платить взносы на всякий случай. Никогда не знаешь, что тебе пригодится, верно?

— Как миссис Кроуфорд? — поинтересовалась я.

Его жена Марта недавно пригласила меня на чай и во время визита выудила из ящика с ненужными электронными лампами устаревший выпрямитель электрического тока для радиочастотной флуоресцентной лампы и не захотела взять с меня ни пенни. Теперь я в неоплатном долгу.

— Прекрасно, — ответил он, — просто прекрасно. Она присматривает за магазином, пока я тут.

Параллельно он работал, с помощью пары зажимов прикрепляя очередной вытянутый прожектор к трубчатому поперечному элементу конструкции.

— Самое горячее время года к тому же. Только на этой неделе продали шесть радиоприемников и три граммофона, это все она, тостер на четыре тоста и электрическое одеялко для яиц. Подумать только!

— Должно быть, у вас отсюда прекрасный вид, — заметила я.

— Это да, — согласился он, затягивая последний болт. — Забавно, что ты это говоришь. То же самое сказал мне тот парень с фермы «Голубятня», немец, перед уходом. «Вдали от обезумевшей толпы», — сказал он. Слишком заумный, но все равно он хороший парень.

— Да, его зовут Дитер, — произнесла я. — Он имел в виду Томаса Харди[25].

Гил почесал голову.

— Харди? Не знаю такого. Он из здешних краев?

— Он писатель.

Как любая сестра книжного червя, я знала названия миллионов книг, которых не читала.

— А! — воскликнул он с таким видом, будто это все объясняло. — Тебе лучше спуститься вниз. Если начальник поймает тебя тут, то нам достанется на орех.

— На орехи, — поправила я. — Вы имеете в виду Латшоу?

— Да, верно, — тихо произнес он, — на орехи.

И занялся коробкой с цветными фильтрами.

Я уже почти достигла последней ступеньки лестницы, когда поняла, что рядом со мной находится лицо, слишком близко, чтобы я чувствовала себя комфортно. Я спрыгнула на пол и резко обернулась, обнаружив, что чуть не наступила на носки туфель Латшоу.

— Кто тебе разрешил туда подниматься? — спросил он, и его рыжеватые усы встопорщились.

— Никто, — ответила я. — Я обменялась парой слов с мистером Кроуфордом.

— Мистер Кроуфорд — временный рабочий, нанятый на период праздников, — сказал Латшоу. — У него нет времени на бездельную болтовню, не так ли, мистер Кроуфорд?

Последние слова он прокричал достаточно громко, чтобы все в вестибюле услышали. Я сделала шаг назад и взглянула на Гила, возившегося с прожектором. Наверняка он тоже слышал.

— Простите, — сказала я, осознав, что в вестибюле внезапно воцарилось молчание.

— Послушайте моего совета, мисс, — сказал Латшоу, — и сидите в своей комнате. У нас нет времени на глупости.

В моем воображении Латшоу уже извивался на полу с налившимся кровью лицом, выкатившимися из орбит глазами, держась руками за живот и умоляя дать ему противоядие от цианистого калия.

«Помогите! Помогите! — кричал он. — Я сделаю что угодно! Что угодно!»

«Что ж, — отвечала я, неохотно протягивая ему мензурку, в которой смешала тщательно отмеренные пропорции сульфата железа, каустической соды и порошкового оксида магния, — но в будущем вам все-таки следует научиться выбирать правильный тон».

Возможно, Латшоу умел читать мысли, возможно, нет, но он отвернулся, неожиданно ушел и начал распекать плотника, который неправильно вбивал гвоздь.

В этот самый миг откуда-то из верхней части дома эхом донесся леденящий кровь вопль.

— Не-е-е-ет! Не-е-е-ет! Оставьте меня!

Я сразу же узнала его.

Все взгляды были направлены вверх, когда я пролетела мимо рабочих и понеслась по лестнице. На пролете одна из актрис попыталась остановить меня, но я оттолкнула ее и продолжила бежать вверх по ступенькам и потом по коридорам второго этажа, стук моих ног был единственным звуком в сверхъестественной тишине, внезапно упавшей на дом.

Незнакомцы отступали с моего пути, давая мне дорогу, прикрывая рты руками, их лица застыли от… Что это? Страх?

— Не-е-ет! Не-е-ет! Не трогайте меня! Пожалуйста! Пусть они меня не трогают!

Голос доносился из будуара Харриет. Я распахнула дверь.

Доггер скорчился в углу, стиснув дрожащие руки перед лицом.

— Пожалуйста, — всхлипнул он.

— Оставьте его! — заорала я на его призраков. — Убирайтесь отсюда и оставьте его в покое!

И я громко захлопнула дверь.

Я стояла совершенно неподвижно и ждала, пока хватало терпения, — секунд десять, полагаю, и потом сказала:

— Все хорошо, Доггер, они ушли. Я их прогнала. Все в порядке.

Доггер дрожал, прикрываясь ладонями и обратив ко мне пепельное лицо с невидящими глазами. Прошло несколько месяцев, может, полгода, с тех пор, когда он последний раз перенес такой сильный приступ ужаса, и я знала, что ему нужно время прийти в себя.

Я медленно подошла к окну и встала там, глядя сквозь морозные узоры. Слева, под непрекращающимся снегопадом, почти скрытые толстым белым одеялом, стояли грузовики «Илиум филмс», словно устраиваясь на зимнюю спячку на исходе угасающего дня.

За моей спиной Доггер тихо и жалобно всхлипнул.

— Опять идет снег, — сказала я. — Подумать только.

В тишине я почти слышала звук падающих снежинок.

— Разве не удивительно, что такое количество снега до сих пор никого не вдохновило написать книгу под названием «Химия снега»?

Позади меня царило молчание, но я не оборачивалась.

— Только подумай, Доггер, обо всех этих атомах водорода и кислорода, соединивших руки и танцующих в хороводе, формируя шестистороннюю снежинку. Иногда они собираются вокруг частички пыли — так написано в энциклопедии, — и тогда имеют неправильную форму. Горбатые снежинки. Представь себе!

Он слегка шевельнулся, и я продолжила:

— Подумай о миллиардах триллионов снежинок и о миллиардах триллионов молекул водорода и кислорода в каждой из них. Интересно, кто написал законы для ветра и дождя, снега и росы? Я пыталась понять, но от этого у меня голова идет кругом.

Я видела отражение Доггера в тройном зеркале трюмо Харриет, когда он медленно поднялся на ноги и выпрямился, безвольно уронив руки вдоль тела.

Я отвернулась от окна, взяла его за руку и подвела спотыкающегося Доггера к украшенной рюшами кровати Харриет под балдахином.

— Присядь, — сказала я. — На минутку.

Удивительно, но Доггер послушался и тяжело опустился на край кровати. Я думала, он воспротивится от одной мысли о том, чтобы сесть в отцовском храме Харриет, но, видимо, смятение в его мозгу было так велико, что он не стал возражать.

— Вытяни ноги, — сказала я ему, — пока я соберусь с мыслями.

Я подложила холм из белоснежных подушек под его спину.

С леденящей медлительностью Доггер откидывался назад, пока не принял то, что хотя бы на вид казалось удобным положением.

— «Стылая вода», так мы можем ее назвать, — сказала я. — Имею в виду книгу. Да, вероятно, это будет более привлекательно. «Стылая вода» — мне это нравится. Полагаю, некоторые люди купят ее, думая, что это детектив, но это хорошо. Какое нам дело, верно?

Но Доггер уже спал, его грудь тихо вздымалась и опускалась, и, если слабый изгиб уголка его рта не был признаком зарождающейся улыбки, возможно, он указывал на утихающее горе.

Я укрыла его до подбородка шерстяным одеялом и вернулась к окну, и простояла там целую вечность, глядя в сгущающийся мрак, в холодные ветреные вселенные водорода и кислорода.

10

Пять тридцать. Начали прибывать жители Бишоп-Лейси. Первыми оказались две мисс Паддок, Лавиния и Аврелия, хозяйки чайного магазинчика Святого Николая.

Невероятно, эти две скрипучие развалины прошли милю по глубоким снежным заносам, и теперь их круглые лица горели красным огнем.

— Мы не хотели опаздывать, поэтому вышли рано, — сказала мисс Лавиния, одобрительно рассматривая разукрашенный вестибюль. — Очень, очень шикарно, не так ли, Аврелия?

Я знала, что они оценивают ситуацию и разнюхивают возможности, пригласят ли их выступить. Обе мисс Паддок с давних пор умудрялись внедряться во все публичные представления в Бишоп-Лейси, и я знала, что в этот самый момент где-то в глубинах ридикюля мисс Лавинии притаились ноты «Последней атаки Наполеона», «Бендермееровского ручья» и «Энни Лори»[26], и это как минимум.

— Еще полтора часа, — сказала я. — Но вы, пожалуйста, садитесь. Могу я взять ваши пальто?

Поскольку Доггер вышел из строя, я решила взять на себя обязанности швейцара. Я наверняка достаточно попрактиковалась в течение дня! Отец, разумеется, придет в ярость, но я знала, что он поблагодарит меня, когда наконец поймет. Что ж, или не поблагодарит, но по крайней мере избавит меня от очередной трехчасовой лекции.

Но пока что отца нигде не было видно. Как будто после получения платы за пользование Букшоу его обязательства исчерпывались. Или, быть может, ему стыдно показать лицо?

Съемочная группа делала последние приготовления на импровизированной сцене, регулируя свет и переставляя высокие корзины со свежими цветами по бокам воображаемого дворика, когда зазвонили в дверь.

Кутаясь в свитер, я открыла дверь и обнаружила себя почти нос к носу с незнакомцем. Он был одет в шинель цвета хаки без знаков различия, по которым я смогла бы определить, какой армией она произведена.

Невысокий, веснушчатый, он жевал резинку так, как лошадь яблоко.

— Это Букшоу? — поинтересовался он.

Я признала, что да.

— Я Карл, — сказал он. — Скажи старшей сестре, что я тут.

Карл? Старшая сестра?

Конечно же! Это Карл из Сент-Луиса, Миссури, Карл, американец, подаривший Фели жевательную резинку, которую я стащила из ее ящика для белья, Карл, сказавший ей, что она вылитая Элизабет Тейлор в «Национальном бархате», Карл, научивший ее правильно писать слово «Миссисипи».

Есть американцы, вспомнила я, делившие аэродром с эскадроном «спитфайров» в Литкоте, несколько человек, как Дитер, решившие остаться в Англии после окончания войны, и Карл, должно быть, один из них.

Он держал небольшой сверток, почти невидимый под переплетениями зеленых ленточек с бело-красными леденцами-украшениями.

— «Кэмел»? — спросил он, демонстрируя пачку сигарет и одновременно ловко открывая ее большим пальцем, как фокусник.

— Нет, спасибо, — ответила я. — Отец не разрешает курить в доме.

— Не разрешает, да? Что ж, тогда я придержу огонь для фокусов. Скажи Офелии, что здесь Карл Пендрака и что он готов буги-вуги!

Господи боже!

Карл профланировал мимо меня в вестибюль.

— Ого, — сказал он. — Какое шикарное местечко! Как будто тут фильм снимают, я прав? Знаешь что? Я один раз видел Кларка Гейбла в Сент-Луисе. В «Шпигеле». «Шпигель» — это место, откуда вот это…

Он тряхнул свертком.

— Моя мама их для меня выбрала. Упаковала вместе с «Кэмелом». В тот раз в «Шпигеле» Кларк Гейбл посмотрел прямо на меня. Что ты на это скажешь?

— Я скажу сестре, что вы тут, — ответила я.

— Фели, — сказала я в дверях гостиной. — Пришел Карл Пендрака, и он готов буги-вуги.

Отец поднял взгляд от страниц «Лондонского филателиста».

— Пригласи его войти, — велел он.

Бесенок внутри меня ухмыльнулся и обхватил себя руками в предвкушении.

Я дошла до конца коридора и поманила Карла указательным пальцем.

Он послушно подошел.

— Красиво у вас тут, — сказал он, одобрительно прикасаясь к темным панелям.

Я открыла дверь в комнату, изо всех сил стараясь копировать Доггера в роли лакея: выражением лица и позой, указывающей одновременно на крайнюю заинтересованность и крайнюю незаинтересованность.

— Карл Пендрака, — объявила я слегка комично.

Фели перевела взгляд со своего отражения в зеркале на отражение Карла, тем временем гость быстро подошел к месту, где сидел отец, схватил его руку и хорошенько пожал.

Хотя отец не подал виду, я определила, что он захвачен врасплох. Даже Даффи оторвалась от книги при этом нарушении манер.

— Семью Карла можно проследить до короля Артура Пендрагона, — сказала Фели ломким и надменным тоном, который она использует для генеалогических дискуссий.

К своей чести, отец не выглядел ужасно впечатленным.

— С Рождеством, мисс Офелия де Люс, — сказал Карл, протягивая ей подарок. Я видела, что Фели разрывается между столетиями хорошего воспитания и жаждой впиться в подарок, аки лев в христианина.

— Давай, открой, — подбодрил ее Карл. — Это тебе.

Отец быстро спрятался в своем филателистическом журнале, пока Даффи, притворяясь, что добралась до особенно захватывающего абзаца в «Холодном доме», тайком подсматривала исподлобья.

Фели развязывала бантики и ленточки так медленно и увлеченно, как натуралист препарирует бабочку ножницами под микроскопом.

«Сорви ее! — хотелось крикнуть мне. — Упаковки для этого и сделаны!»

— Я не хочу испортить такую красивую бумагу, — жеманничала она.

Клянусь пуговицами духа святого! Я бы удушила ее этой ленточкой!

Карл явно чувствовал то же самое.

— Давай сюда, — сказал он, забирая сверток у Фели и просовывая большие пальцы под сложенную бумагу у краев. — Из самого Сент-Луиса, Миссури — штата «Покажи мне»[27].

Одна конфетка стукнулась о камин.

— О! — воскликнула Фели, когда упаковка упала на пол. — Нейлоновые чулки! Как мило! Где ты их добыл?

Даже Даффи была ошеломлена. Нейлоновые чулки были такой же редкостью, как помет единорога, святым Граалем среди подарков.

Отец взлетел из кресла, как на пружине. В мгновение ока он оказался на другом конце комнаты, и чулки, выхваченные из рук Фели, повисли на его запястьях, словно гадюки.

— Это возмутительно, молодой человек. Совершенно неподобающе. Как вы посмели?

Он стряхнул чулки с рук в камин.

Я следила, как нейлон съеживался, извиваясь и чернея в огне, под воздействием жара распадаясь на составляющие вещества (хлорид адипоила, знала я, и гексаметилендиамин). Я вздрогнула от удовольствия, когда колготки испустили дух в последней прекрасной вспышке огня. Их предсмертный вздох, облачко смертельно ядовитого газа цианида водорода, поднялся вверх по каминной трубе и исчез. За несколько секунд подарок Карла превратился в липкую черную каплю, пузырящуюся на большом полене.

— Я… я не понимаю, — сказал Карл.

Он стоял, переводя взгляд с отца на Фели и Даффи и на меня.

— Вы, англичашки, сумасшедшие, — сказал он. — Просто чокнутые.

— Чокнутые, — повторил Карл в вестибюле, с неверием покачивая головой.

Фели, сотрясаясь в рыданиях, убежала в спальню, и отец в грозовом облаке разъяренного достоинства скрылся в кабинете.

— Садитесь, — сказала я и быстро представила Карла обеим мисс Паддок, когда снова зазвонили в дверь.

— Карл из Сент-Луиса, из Америки, — сказала я, и, когда я подошла к двери, они уже болтали, как давние друзья.

На пороге, как будто для инспекции, стоял Нед Кроппер с подарком в руке и бриолином в волосах. В нескольких шагах за ним была Мэри Стокер.

Если бы не румяные щеки и легкое косоглазие, стоящая на пороге на фоне снега с сияющим видом Мэри могла бы быть Мадонной в Национальной галерее.

Это не номер в гостинице, немилосердно подумала я.

— Нед! Мэри! — шумно обрадовалась я, чуть-чуть преувеличенно.

Нед — помощник на постоялом дворе «Тринадцать селезней», единственной гостинице в Бишоп-Лейси, а Мэри — дочь хозяина. Я и без слов знала, что Нед принес подарок для Фели: очередную коробку просроченных конфет «Миледи», еще до войны залежавшихся в кондитерской мисс Кул и покрытых налетом плесени, которую, конечно, если у вас крепкий желудок, можно соскрести, перед тем как их слопать.

Любовные дары Нед обычно оставлял на кухонном пороге во мраке ночи, где их брезгливо поднимала двумя пальцами миссис Мюллет.

«Опять эти коты», — бурчала она.

— Мне нравятся твои волосы, — сказала я Мэри. — Ты подстриглась?

— Сама, по случаю Рождества, — прошептала она. — Тебе правда нравится?

— Никто в этой комнате не посмотрит второй раз на Филлис Уиверн после тебя, — сказала я, сжимая ее руку.

— Да ладно! — Она рассмеялась и стукнула меня по ладони сильнее, чем стоило.

— Садитесь, — пригласила я. — Вы рано, так что можете выбрать места.

Я знала, что Нед сядет в середине первого ряда, и оказалась права. Он хотел быть как можно ближе к Филлис Уиверн, насколько это в человеческих силах.

Рычание мотора во дворе объявило, что приехал Дитер с первой порцией зрителей. Я распахнула дверь в тот момент, когда «Ферги» резко остановился, на фоне падающего снега его фары отбрасывали желтоватый туманный свет в форме рога изобилия. Позади трактора, переполненные пассажирами — несколько человек осторожно восседали на полозьях, — виднелись сани Харриет.

Тень омрачила мое сердце.

Как печально думать, что где-то Харриет умерла в снегу вроде этого. Как подобная трагедия могла случиться посреди такой красоты?

Тем не менее с призраками так случается: они появляются в самое странное время в самых неожиданных местах.

Мне не пришлось долго вспоминать лицо матери; из саней уже высыпались люди, они шли к двери, смеясь и возбужденно переговариваясь.

— Флавия! Haroo, mon vieux! Joyeux Noël![28]

Это Максимилиан Брок, концертирующий пианист (на пенсии) ростом метр с кепкой, променявший клавиатуру и табурет на совершенно новую карьеру деревенского сплетника. Шептались (не я), что он писал и продавал в качестве литературы в романтические журналы слегка замаскированные истории о домашних скандалах, которые собирал в Бишоп-Лейси.

«Бульварное чтиво» — так именовала их Даффи.

— Ты уже видела Филлис Уиверн? — спросил Макс. — Как она выглядит в жизни? Ее морщины — иссохшие канавы или это низость со стороны «Болтовни»?

— Здравствуйте, Макс, — сказала я. — Да, я ее видела, и она никогда не была более красивой.

— А эти твои сестры? Еще растут?

— Можете сами у них спросить, — несколько нетерпеливо ответила я. Когда Макс начинал болтать, можно было пустить корни.

Но не успел он сформулировать еще один вопрос, как его оттеснил увесистым брюхом Банни Спирлинг из Наутилус-Олд-Холл, настолько похожий на мистера Пиквика, что у меня мурашки побежали по коже.

Засунув большие пальцы в карманы жилета, Банни похлопывал себя по животу и раздувал розовые ноздри, как будто шел на запах пищи.

— Флавия, — произнес он, не вкладывая в это слово ничего особенного, перед тем как пройти мимо меня удивительно легким шагом.

После того как сани опустели, Дитер описал узкий круг на тракторе с санями по заснеженному двору и, взмахнув варежкой, потрясся в деревню за следующей партией.

Поскольку Доггер был нетрудоспособен, я продолжала встречать новоприбывших и болтать со старыми знакомыми. Было очевидно, что никто из моей семьи не собирается появляться. Они явно решили, что вечернее представление — дело киношников и их ни к чему не обязывает. Я была предоставлена сама себе.

Незадолго до начала появился викарий, пыхтя, сопя и тяжело ступая.

— Такое впечатление, будто все ангелы и архангелы ощипывают цыплят, — заметил он.

Синтия отпрянула, нахмурившись в ответ на его богохульство.

— Констебль Линнет говорит, что все дороги в и из Бишоп-Лейси безнадежно блокированы, — продолжил он, — и, скорее всего, останутся таковыми до тех пор, пока дорожные рабочие из Хинли не расчистят свою территорию. Это цена, которую мы платим за то, что живем в глухомани, так сказать, но тем не менее это чертовски неудобно.

Появилась Марион Тродд, протиснувшись сквозь толпу.

— Мисс Уиверн готова, викарий, — сказала она. — Если вы будете столь любезны…

— Разумеется, моя дорогая. Передайте ей, что я предварю ее представление несколькими замечаниями от себя по поводу кровельного фонда и в таком духе, а потом все для нее — о, и для мистера Дункана, конечно же. Боже мой, мы не должны забывать мистера Дункана.

Когда викарий двинулся к сцене, в вестибюль медленно под предводительством тетушки Фелисити гуськом вошли отец, Фели и Даффи и заняли места в первом ряду. Поскольку Нед занял стул, который предназначался мне, я осталась сзади.

Я помахала пальцами Ниалле, и она помахала мне в ответ, похлопав себя по животу и комично закатив глаза.

— Леди и джентльмены, друзья и соседи и все, кого я забыл упомянуть…

Раздалось вежливое хихиканье, вознаграждая викария за его блестящее остроумие.

— Все мы сегодня вечером отважно встретили ревущие стихии, дабы проиллюстрировать старую добрую пословицу о том, что милосердие начинается дома. И если теперь нам тепло и уютно в фамильном доме семьи де Люс, это только благодаря доброте и любезности полковника Хэвиленда де Люса («Слышите! Слышите!») мы смогли собраться в столь суровую погоду, чтобы поддержать крышу Святого Танкреда, так сказать. Без дальнейших проволочек я с удовольствием представляю вам мисс Филлис Уиверн и мистера Десмонда Дункана. Не стоит напоминать, что мисс Уиверн — звезда театра и кино, взволновавшая наши сердца постановками «Нелли из Уайтхолла», «Лето тайны», «Любовь и кровь», «Стеклянное сердце»…

Он сделал паузу, чтобы достать клочок бумаги из кармана, протер им очки и потом прочитал, что на нем написано:

— «Дочь сердитого сторожа», «Тренч в гостиной», «Королева любви»… гм… «Сэди Томпсон» (парочка нервных смешков и отчетливый волчий свист) и последняя, но не менее важная — «Жена священника».

Эти слова приветствовались в целом одобрительными восклицаниями, однако омраченными единичным свистом.

Синтия сидела, уставившись вперед и поджав губы.

— Мистера Дункана недавно можно было увидеть в «Кодексе войны». Так, без дальнейших проволочек мы приветствуем в Бишоп-Лейси двух великих светил экрана, мисс Филлис Уиверн при талантливой поддержке мистера Десмонда Дункана во всемирно известной интерпретации эпизода из «Ромео и Джульетты» Уильяма Шекспира.

Занавеса, чтобы его поднять, не было, но вместо него погасили огни, и несколько секунд мы сидели во мраке.

Затем черноту пронзил прожектор, высветив маленькую рощицу лимонных деревьев в горшках. Надпись на афише, закрепленной на деревянном треножнике, сказала нам, что это фруктовый сад Капулетти.

Я обернулась достаточно далеко, чтобы увидеть, что яркий белый луч света исходит с верхушки лесов над дверью и что фигура, склонившаяся над одной из выступающих ламп, — Гил Кроуфорд.

Ромео в обличье Десмонда Дункана прогулочным шагом вошел в рощицу под редкие аплодисменты. Он был одет в желто-коричневые лосины, поверх которых имелись экстравагантные красные бархатные шорты, напоминавшие скорее надутые плавки. Еще на нем была белая рубашка на сельский манер, с нарядными рюшами и кружевами у шеи и на рукавах, и кричащая плоская шляпа, украшенная длинным фазаньим пером.

Он простер руки к аудитории и изобразил серию изысканных поклонов, перед тем как произнести первое слово.

Давай же! — подумала я. Начинай.

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен[29].

Опять пауза и опять редкие аплодисменты в знак приветствия знаменитого голоса.

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

Несколько жидких хлопков, показывающих, что эти строки известны.

О, там восток! Джульетта — это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу…

Он снова умолк, глядя вверх, устремив глаза на балкон Джульетты, остающийся за пределами света прожектора, в полнейшей темноте.

— Подсветка! — громко скомандовал голос Филлис Уиверн откуда-то сверху над головой Ромео.

Время остановилось. Казалось, оно тянется и тянется.

Встань, солнце ясное, убей луну…

— снова начал Десмонд Дункан, все еще не вполне Ромео.

Можно было услышать, как упадет булавка.

— Подсветка, черт возьми! — резко проговорил голос прекрасной Джульетты из темноты, и позади меня послышался жуткий грохот, как будто какой-то металлический предмет упал с лесов на плитки вестибюля.

…Луну —

Завистницу…

— старался Десмонд Дункан.

…она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья…

Раздался неожиданный шорох шелков, когда Филлис Уиверн прошелестела вниз по ступенькам лестницы — сначала в периметре луча Ромео появились ее ноги, следом платье.

Ее костюм был совершенно великолепен: желтовато-коричневое творение, широкое у низа, чертовски обтягивающее на талии и с шокирующе низким декольте. Драгоценные камни, обрамляющие воротник и рукава, ярко засверкали, когда она оказалась в свете прожектора Ромео, и публика завороженно вздохнула при виде столь неожиданно материализовавшегося непривычного великолепия.

В косу были вплетены цветы — живые цветы, судя по виду, и я прикусила губу от восхищения. Какая она молодая и прекрасная — женщина вне времени!

Настоящая Джульетта, если таковая когда-нибудь существовала, плевалась бы от зависти.

Она спускалась ниже и ниже и наконец оказалась на полу вестибюля, ее остроносые шлепанцы угрожающе шуршали по плитке, словно пара змей.

Нед Кроппер съежился, когда она, задев его краем платья, прошла мимо, по направлению к входной двери.

Она уходит! Подумала я. Она идет наружу!

Я повернулась на стуле, заставляя себя сидеть, когда Филлис Уиверн, дойдя до лесов, ухватилась за лестницу, поставила обутую в нежную туфельку ногу на первую перекладину и начала карабкаться наверх.

Выше и выше она поднималась, ее елизаветинское платье даже в темноте отбрасывало вспышки света, словно комета, взлетающая в небеса.

На верхушке она ступила на дощатый пол и подошла к месту, где стоял Гил Кроуфорд, наблюдающий за ее приближением с открытым ртом.

Одной рукой держась за перекладину, Филлис Уиверн улучила момент и влепила Гилу Кроуфорду сильную пощечину.

Резкий звук удара отразился эхом по вестибюлю, не желая утихать.

Рука Гила взлетела к щеке, и даже почти в полной темноте я увидела, как блестят белки его испуганных глаз.

Она подобрала подол платья и сманеврировала обратно к лестнице, по которой умудрилась спуститься с поразительной грациозностью.

Не глядя ни направо, ни налево, Филлис Уиверн прошествовала — для этого нет другого слова: она выглядела, будто идет в торжественной обстановке по центральному проходу Вестминстерского аббатства — она прошествовала по вестибюлю к подножию западной лестницы, поднялась на пролет, продолжая придерживать юбку рукой, и встала в позу у ограды импровизированного балкона спальни.

После пронзительной паузы со слышным клацаньем включился второй прожектор, поймав ее в луч света, будто экзотического мотылька.

Она прижала ладони к груди, трепетно вздохнула и произнесла первую строку:

— О, горе мне!

Она сказала что-то,

— произнес Ромео.

— О, говори, мой светозарный ангел!

— продолжил он довольно нерешительно.

Ты надо мной сияешь в мраке ночи,

Как легкокрылый посланец небес

Пред изумленными глазами смертных,

Глядящих, головы закинув ввысь…

Я не могла не думать о глазах Гила Кроуфорда.

— Ромео!

— ворковала она.

Ромео, о зачем же ты Ромео!

И так далее. Остальное представление было в том же сопливо-балконном духе — куча старого гноя, правда, — и я поймала себя на том, что жалею, что они не выбрали более волнующую сцену из пьесы, например, одну из тех, что касается токсикологии, — единственную воистину достойную часть «Ромео и Джульетты».

Нас заставили слушать эту пьесу целиком во время одного из принудительных отцовских радиовечеров по четвергам, во время которого я пришла к выводу, что, хотя Шекспир хорошо управлялся со словами, он ни капли не смыслил в ядах.

Разница между ядами и снотворными, видимо, ускользнула от него, и он совершенно запутался, когда дело дошло до растительных и минеральных отравляющих веществ, воздействующих на головной и спинной мозг.

Несмотря на все эти многословные фокусы-покусы с собиранием трав при лунном свете, симптомы Джульетты не указывают на использование чего-то особенно загадочного — старая добрая синильная кислота, добавленная в питьевую воду.

Во веки веков, аминь!

Теперь Филлис Уиверн и Десмонд Дункан кланялись. Соединив руки, словно Гензель и Гретель, они сделали несколько шагов к залу, потом отступили и снова приблизились, будто волны, бьющиеся о песок.

Раскрасневшись от удовольствия или чего-то другого, они оба сильно вспотели, и их грим при ближайшем рассмотрении в свете прожекторов внезапно показался ужасным.

Филлис Уиверн оказалась так близко к Неду, что его рот распахнулся, словно у камбалы на рыбном прилавке, так что Мэри пришлось толкнуть его под ребра.

Я посмотрела наверх как раз вовремя, чтобы заметить темную фигуру, исчезающую в тенях наверху лестницы, прямо над импровизированным балконом Джульетты.

Это был Доггер, и я вдруг поняла, что он находился там все время.

11

Когда свет в вестибюле снова включили, у меня появилась первая возможность осмотреть всю публику.

В заднем ряду со счастливым лицом сидел Дитер. Рядом с ним, жуя мятную конфетку, расположился доктор Дарби, а по соседству — миссис Мюллет с мужем Альфом.

Каждый из них, казалось, погрузился в транс, глупо и недоуменно моргая, как будто с удивлением обнаружил себя в прежнем теле.

Театр, я полагаю, — форма массового гипноза, и если дело в этом, то Шекспир, несмотря на его химические пробелы, определенно один из самых великих гипнотизеров, когда-либо существовавших.

Я видела, как на моих глазах ткутся чары, прерванные пощечиной, затем снова сотканные с той же легкостью, как бабушка вяжет носок. Это было чудесно — на самом деле это настоящее волшебство, если поразмыслить.

Сейчас актеры ушли смывать грим, а съемочная группа скрылась в верхней части дома делать то, что они обычно делают после представления. Они не остались и не смешались с публикой, но, вероятно, это часть волшебства.

Внезапно в вестибюль ворвался порыв холодного ветра. Кто-то открыл входную дверь, чтобы подышать свежим воздухом, и издал изумленный возглас, послышались крики, и теперь все, включая меня, столпились у выхода.

Всем стало очевидно, что трактор или не трактор, сани или не сани, но никто сегодня вечером не попадет домой в Бишоп-Лейси.

Тем не менее Дитер оказался достаточно храбр, чтобы попытаться. Закутавшись в тяжелое пальто и оценив размеры белой горы, образовавшейся так внезапно, вскоре скрылся в темноте.

— Лучше позвонить Тому Макгалли, чтобы он пригнал снегоочиститель, — предложил кто-то.

— Нет смысла, — донесся голос из дальнего угла, — я уже здесь.

Прокатились нервные смешки, когда Том вышел вперед и выглянул за дверь вместе со всеми нами.

— Чертова куча снега, — сказал он, и почему-то его слова прозвучали официально. — Чертова огромная куча снега.

Несколько дам испуганно поднесли руки к шеям. Мужчины с ничего не выражающими лицами обменялись между собой быстрыми взглядами.

Десять минут спустя вернулся Дитер, покрытый снегом, качая головой.

— Трактор не заводится, — объявил он. — Аккумулятор сел.

* * *

Викарий, как обычно, взял на себя руководство.

— Позвони Берту Арчеру в гараж, — сказал он Синтии. — Скажи пригнать сюда эвакуатор. Если не сможешь дозвониться до Берта, оставь сообщение Нетти Рансиман на коммутаторе.

Синтия угрюмо кивнула и потащилась к телефону.

— Миссис Мюллет… Я ее где-то видел… Миссис Мюллет, можно ли приготовить чаю и, может быть, немного какао для детей?

Миссис Мюллет направилась в кухню, счастливая оттого, что оказалась одной из первых, чьей поддержкой заручились. Когда она скрылась в коридоре, вернулась Синтия.

— Линия оборвалась, — объявила она монотонным голосом.

— Что ж, — промолвил викарий, — поскольку мы, судя по всему, должны провести здесь некоторое время, остается только смириться с этим, не так ли?

Было решено, на удивление почти без суматохи, что предпочтение отдается тем, кто с детьми, и что им будет разрешено разместиться на ночлег среди съемочной группы, которая уже обосновалась на втором этаже.

Где-то посреди процесса ненадолго появился отец и парой жестов и слов викарию мобилизовал операцию, словно проводя отточенные военные учения. Потом он снова скрылся в кабинете.

Те, кто не смог разместиться наверху, устраивались на ночлег в вестибюле. Из кладовых достали подушки и одеяла, не использовавшиеся с тех пор, когда Харриет была жива, и выдали временным постояльцам.

— Все как в старые добрые времена, — сказал викарий, потирая руки. — Как в бомбоубежищах во время войны. Мы превратим это в удачу, в грандиозное приключение. В конце концов, как будто мы не делали это прежде.

В его голосе явственно слышался Уинстон Черчилль.

Викарий организовал игры для детей: в «свои соседи», жмурки, прятки, с призами победителям от доктора Дарби — конечно, мятными леденцами.

Взрослые сплетничали и тихо смеялись в стороне.

Спустя некоторое время более громкоголосые занятия сменились играми на угадывание.

По мере того как вечер подходил к концу, фальшивое веселье угасало. Люди начали зевать, сначала приглушенно, потом во весь рот, и к черту утонченные манеры.

Дети задремали, и родители скоро последовали их примеру. Вскоре большинство перемещенных жителей Бишоп-Лейси сковал сон.

Позже, когда я свернулась калачиком под пуховым одеялом, одна в холодных амбарообразных просторах восточного крыла, до меня еще некоторое время доносился приглушенный гул разговоров, будто жужжание из далекого улья.

Потом этот гул тоже улегся, и мои уши улавливали только единичное покашливание.

День был долгим, очень долгим, но, несмотря на это, я не могла уснуть. В мыслях крутились укутанные тела, беспорядочно разбросанные в вестибюле: спящие курганы под одеялами, будто кочки на церковном кладбище.

Я крутилась и вертелась, по ощущениям — часами, но тщетно. Наверняка все уже спят, и я никого не потревожу, если прокрадусь к подножию лестницы и посмотрю. С учетом очень реальной угрозы того, что отец проиграет битву с налоговым инспектором, теперь я сознательно запоминала образы для того времени, когда стану пожилой леди, — времени, когда буду перебирать свои воспоминания о Букшоу, как другой человек переворачивал бы страницы покрытого пылью альбома с фотографиями.

«Ах, да, — скажу я дрожащим старушечьим голосом, — припоминаю время, когда нас занесло снегом в канун Рождества. Той зимней ночью, когда весь Бишоп-Лейси собрался в Букшоу».

Я выбралась из постели и влезла в холодную одежду.

Я кралась по коридору, время от времени останавливаясь и прислушиваясь.

Ничего.

Я стояла наверху лестницы, глядя вниз на импровизированное убежище.

Возможно, потому что Рождество было так близко, в этих сгрудившихся фигурах было что-то странно трогательное, как будто я — летчик, или ангел, или даже сам Бог — смотрю сверху вниз на все эти беспомощные, спящие человеческие существа.

Откуда-то издалека, из западного крыла, донесся едва слышный звук музыки и неестественных голосов в записи.

Тишина в доме была настолько глубокой, что я даже сумела различить слова:

«Я никогда не забуду Ястребиный замок».

Филлис Уиверн снова смотрела себя на экране.

Музыка усилилась и затем умерла.

Внизу кто-то повернулся и захрапел. С моего места хорошо был виден Дитер, устроившийся около перил на лестничном пролете. Довольно умно выбрать место для сна повыше, подумала я, где воздух чуть-чуть теплее и пол не такой холодный, как плитка в вестибюле.

Внизу тяжело дышала миссис Мюллет, обхватив рукой мужа, они смотрелись словно дети в лесу[30].

Медленно я спустилась по лестнице, особенно осторожно, на цыпочках, минуя спящего Дитера.

У стены лежала Синтия Ричардсон, во сне она была так же расслабленна, как архангел на рождественской открытке; ее лицо напоминало Флору на картине Боттичелли. Я пожалела, что у меня нет фотоаппарата, чтобы навечно запечатлеть ее в таком неожиданном образе.

Рядом с ней, сильно нахмурившись, спал викарий.

— Ханна, пожалуйста! Нет! — прошептал он, и на секунду я решила, что он проснулся.

Кто такая Ханна, подумала я, и почему она мучает его во сне?

Наверху мягко прикрыли дверь.

Филлис Уиверн, подумала я. Закончила ночной кинопросмотр.

Мне в голову пришла прекрасная мысль.

Почему бы не пойти и не посмотреть, может, она хочет поговорить? Возможно, ей не спится, как и мне.

А что, если ей одиноко? Мы могли бы славно поболтать об ужасных убийствах. То, что она так знаменита, вероятно, значит, что все ее друзья с ней ради денег или славы: ради того, чтобы иметь возможность сказать, что они на короткой ноге с Филлис Уиверн.

Ей не с кем поговорить о том, что действительно имеет значение.

Кроме того, вероятно, это шанс, который выпадает раз в жизни, — получить всемирно известную звезду в единоличное распоряжение, пусть даже на пару минут.

Но погоди-ка! Что, если она устала? Что, если она еще не совладала со вспышкой раздражения, охватившей ее, когда она дала пощечину Гилу Кроуфорду? Что, если она ударит и меня? Я почти почувствовала жалящий удар ее ладони на своей щеке.

Однако, если я скажу Фели, что провела часок, праздно болтая с Филлис Уиверн, она умрет от зависти!

Это решило дело.

От подножия лестницы я двинулась на цыпочках по вестибюлю, осторожно выбирая извилистый путь между спящими телами.

Когда я была еще на середине бивуака и на полпути к западной лестнице, кто-то спустил воду в туалете.

Я застыла.

Неприятный факт жизни в Букшоу заключается в том, что шаткое переплетение труб, образующих водопроводно-канализационную сеть, знавало лучшие времена давным-давно. На самом деле зенит канализации пришелся на времена королевы Виктории, если можно так выразиться.

Слив воды или поворот крана где-нибудь вызывал содрогания и стоны, распространявшиеся в самые отдаленные углы дома, будто диковинная гидравлическая сигнализация из другого века.

Попросту говоря, никто в Букшоу не имел секретов — по крайней мере в плане водопроводно-канализационном.

Я задержала дыхание, пока содрогания в трубах не сменились отдаленным лязгом. Нед, прислонившийся к стене, раскинув ноги, словно брошенная кукла, застонал, и Мэри, чья голова лежала у него на коленях, перевернулась во сне.

Я сосчитала до ста на всякий случай и продолжила пробираться между спящими телами.

По западной лестнице я поднималась, считая каждую ступеньку: десять до лестничного пролета, еще десять до коридора наверху.

Я знала, что тринадцатая ступенька снизу тревожно скрипит, поэтому сделала большой шаг, чтобы беззвучно переступить ее, держась руками за перила и подтянувшись.

Верхушка лестницы осталась позади, коридор был погружен во мрак, и мне пришлось идти на ощупь. Обитая сукном дверь в северное крыло бесшумно распахнулась.

Эта часть дома была выделена для размещения съемочной группы, пыльные простыни, обычно покрывавшие мебель, убрали, и для гостей приготовили много спален.

Я не знала, какую спальню в итоге предоставили Филлис Уиверн, но здравый смысл подсказал мне, что самую большую: Голубую комнату, которую обычно занимает тетушка Фелисити во время своих церемониальных визитов.

Полоска света под дверью подсказала мне, что я права.

Внутри работало что-то механическое: стрекотало, бубнило чуть громче шепота.

Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Что же это такое?

Я легонько постучала в дверь ногтем.

Ответа нет.

В комнате продолжало что-то шуметь.

Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Возможно, она меня не слышит.

Я снова постучала, на этот раз костяшками пальцев.

— Мисс Уиверн, — прошептала я двери. — Вы не спите? Это я, Флавия.

Ответа нет.

Я опустилась на колени и попыталась заглянуть в замочную скважину, но что-то загораживало вид. Почти наверняка это ключ.

Поднимаясь на ноги, я споткнулась в темноте и упала на дверь, которая в жутком молчании открылась внутрь.

В дальнем конце спальни стояла большая кровать под балдахином, застеленная и помятая, но не занятая.

Слева на трубчатой подставке в темноте работал кинопроектор, его ровный белый свет озарял поверхность экрана на треножнике в дальнем конце комнаты.

Хотя пленка полностью вышла из аппарата, ее свободный конец, будто черный кнут, хлопал и хлопал: Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп! Шлеп!

Филлис Уиверн мешковато обмякла в «крылатом» кресле, сосредоточенно уставившись невидящими глазами на пустой экран.

Ее шею, словно ожерелье смерти, окружал кусок кинопленки, туго, но аккуратно завязанный изысканным черным бантом.

Она была мертва, разумеется.

12

В свои одиннадцать лет мне довелось повидать некоторое количество трупов. Каждый из них был интересен в своем роде, и этот не оказался исключением.

Поскольку остальные были мужчинами, Филлис Уиверн оказалась первой мертвой женщиной, которую мне довелось увидеть, и в таковом качестве, по моему мнению, она заслуживала особенного внимания.

Я сразу же заметила, как освещенный экран отражается в ее глазах, на миг создав иллюзию, что она еще жива, что ее глаза сверкают. Но пусть даже ее глаза еще не начали затуманиваться — она мертва недолго, подумала я, — ее черты уже начали смягчаться, будто ее лицо грунтовали перед тем, как снова загримировать.

Кожа уже начинала приобретать желтовато-серый оттенок, и на внутренней стороне приоткрытых губ, обнажавших краешки идеальных зубов, появился очень слабый, но различимый свинцовый оттенок. В уголках рта застыли несколько пузырьков слюны.

Она уже была одета не в костюм Джульетты, теперь на ней были довольно изящно вышитая блузка в стиле восточноевропейской крестьянки, шаль и пышная юбка.

— Мисс Уиверн, — прошептала я, хотя знала, что это бессмысленно.

Однако всегда есть ощущение, что мертвец вас разыгрывает и в любой момент может подскочить с воплем: «Бу-у-у!» — напугав вас до полусмерти, а мои нервы, хотя и крепкие, не совсем к этому готовы.

Из прочитанного и услышанного я знала, что в случае внезапной смерти немедленно следует вызвать власти, полицейские или медицинские. Синтия Ричардсон сообщила, что телефон не работает, так что полиция, по крайней мере на некоторое время, не у дел, а доктор Дарби крепко спит внизу; я видела его, когда пересекала вестибюль.

Нет сомнений, что Филлис Уиверн уже не нуждается в медицинской помощи, поэтому я с легкостью приняла решение: позову Доггера.

Тихо прикрыв за собой дверь спальни, я пошла обратно по дому — снова на цыпочках через вестибюль — к маленькой комнатке Доггера наверху кухонной лестницы.

Я три раза быстро стукнула в дверь, потом пауза… еще два стука… опять пауза… и еще два медленных.

Не успела я закончить, как дверь бесшумно распахнулась и появился Доггер в халате.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Вполне, — ответил Доггер после едва заметной паузы. — Спасибо.

— Что-то ужасное случилось с Филлис Уиверн, — сказала я. — В Голубой спальне.

— Ясно.

Доггер кивнул и на секунду скрылся в тенях комнаты, и, когда он вернулся, на нем были очки. Должно быть, я не сумела скрыть изумления, потому что никогда не видела, чтобы он их носил.

Вдвоем мы с Доггером тихо пошли снова наверх кратчайшим путем, через вестибюль, что подразумевало очередное путешествие среди спящих тел. Если бы ситуация не была настолько серьезна, я бы рассмеялась при виде того, как длинные ноги Доггера, словно лапы бредущей цапли, переступают между надутым животом Банни Спирлинга и вытянутой рукой мисс Аврелии Паддок.

Вернувшись в Голубую спальню, я закрыла за нами дверь. Поскольку мои отпечатки и так есть на дверной ручке, это не имеет значения.

Проектор продолжал производить нервирующие хлопающие звуки, когда Доггер медленно обошел вокруг тела Филлис Уиверн, приседая на корточки, чтобы заглянуть в каждое ухо и глаз. Было очевидно, что он приберегает бант из киноленты вокруг ее шеи напоследок.

— Что ты думаешь? — наконец спросила я шепотом.

— Удушение, — сказал он. — Взгляните сюда.

Он извлек носовой платок из кармана и воспользовался им, чтобы оттянуть ее нижнее веко, продемонстрировав красные точки на внутренней поверхности.

— Петехии, — сказал он. — Пятна Тардье. Асфиксия вследствие быстрого удушения. Определенно.

Теперь он обратил внимание к черному банту из кинопленки, окружавшей ее шею, и нахмурился.

— Что такое, Доггер?

— Можно было бы ожидать больше синяков, — сказал он. — Это не обязательно, но в данном случае определенно должно быть больше синяков.

Я наклонилась, чтобы рассмотреть получше, и увидела, что Доггер прав. Участков с изменившимся цветом было на удивление мало. Пленка чернела на фоне бледной шеи Филлис Уиверн, и в одном из кадров четко виднелось изображение: крупный план актрисы в крестьянской блузке с рюшами на фоне драматичного неба в барашках.

Осознание ударило меня словно молотком.

— Доггер, — прошептала я. — Эта блузка, шаль и юбка — тот же костюм, что она носит в фильме!

Доггер, задумчиво рассматривавший тело, положив руку на подбородок, кивнул.

Несколько секунд между нами царило странное молчание. До этого момента мы словно были друзьями, но внезапно, именно в этот миг, возникло ощущение, будто мы стали коллегами, возможно, даже партнерами.

Наверное, ночь вселила в меня мужество, хотя, может, это ощущение чего-то другого. Странное чувство безвременности повисло в комнате.

— Ты делал это раньше, не так ли? — внезапно спросила я.

— Да, мисс Флавия, — ответил Доггер. — Много раз.

* * *

Я всегда подозревала, что Доггеру доводилось видеть мертвые тела. В конце концов, он пережил два года в японском лагере для военнопленных, после чего ему пришлось больше года работать на печально известной Дороге смерти в Бирме, один день на которой, должно быть, дал ему больше, чем шапочное знакомство со смертью.

Помимо передававшихся шепотом кухонных рассказов миссис Мюллет я мало что знала о военной службе Доггера — и, если на то пошло, об отцовской.

Однажды, наблюдая, как Доггер подрезает розовые кусты на Висто, я попыталась спросить его.

«Вы с отцом вместе служили в армии, не так ли?» — полюбопытствовала я настоль в небрежной и бесцеремонной манере, что сразу же возненавидела себя за неумелую работу.

«Да, мисс, — ответил Доггер. — Но есть вещи, о которых не следует говорить».

«Даже со мной?» — хотела спросить я.

Я хотела, чтобы он сказал: «Особенно с вами», или что-то в этом духе, что-то, о чем я могла бы с удовольствием размышлять полуночными часами, но он не сказал. Он просто потянулся к шипам и парой точных щелчков обезглавил последнюю умирающую розу.

Доггер, он такой: его верность отцу иногда приводит в ярость.

— Думаю, — говорил он, — вам лучше сходить вниз и разбудить доктора Дарби… если вы не против, конечно.

— Разумеется, — ответила я и, выскользнув из комнаты, двинулась к лестнице.

К моему удивлению, доктора Дарби не было там, где я его в последний раз видела: место, где он спал, пустовало, и в поле зрения его не было.

Пока я думала, что делать, доктор появился из-под лестницы.

— Неудача с телефоном, — сказал он, как будто сам себе. — Хотел позвонить Квини и дать ей знать, что я еще дышу.

Квини — это жена доктора Дарби, прикованная к инвалидной коляске ужасным артритом.

— Да, миссис Ричардсон пыталась воспользоваться им накануне вечером. Вы разве не помните?

— Конечно, помню, — сварливо сказал он. — Я просто забыл.

— Доггер спрашивает, не подниметесь ли вы наверх, — произнесла я, стараясь не выдать никаких подробностей, на случай, если кто-то из спящих на самом деле слушает нас с закрытыми глазами. — Ему нужен ваш совет.

— Тогда веди, — сказал доктор Дарби, проявляя на удивление мало нежелания. — …сквозь мглу вокруг, — добавил он, доставая первую за этот день мятную конфетку из кармана жилета.

Я проводила его наверх в Голубую спальню, где Доггер до сих пор сидел на корточках рядом с трупом.

— А, Артур, — сказал доктор Дарби. — Опять я нахожу тебя на месте происшествия.

Доггер посмотрел на нас по очереди с чем-то вроде улыбки и затем ушел.

— Нам лучше вызвать полицию, — сказал доктор Дарби, после того как обследовал глаза Филлис Уиверн так же, как до него Доггер.

Он пощупал ее вялое запястье и приложил большой палец к основанию челюсти.

— Жизнь покинула тело, доктор? — спросила я. Я слышала эту фразу по радио в программе о Филиппе Оделле, частном детективе, и подумала, что она звучит намного более профессионально, чем «Она мертва?».

Я знала, что да, но мне нравится, когда мои собственные наблюдения подтверждает профессионал.

— Да, — ответил доктор Дарби, — она мертва. Тебе лучше разбудить этого немецкого парня — Дитера, верно? Судя по его виду, он должен хорошо управляться с лыжами.

Пятнадцать минут спустя я была в каретном сарае с Дитером, помогая ему пристегнуть лыжи к сапогам.

— Они принадлежали твоей матери? — спросил он.

— Не знаю, — ответила я. — Полагаю, да.

— Очень хорошие лыжи, — сказал он. — «Мадшус». Сделаны в Норвегии. Кто-то за ними ухаживает.

Должно быть, это отец, подумала я. Он иногда приходит сюда посидеть в старом «роллс-ройсе» Харриет, как будто это хрустальная часовня из сказки.

— Что ж, — наконец сказал Дитер. — Поехали.

Я следовала за ним до самого Висто, перебираясь в своих резиновых сапогах с одного сугроба на другой. Когда мы миновали стену кухонного огорода, я заметила лицо в водительском окне одного из грузовиков. Это был Латшоу.

Я помахала, но он не отреагировал.

Когда снег стал слишком глубоким, чтобы я смогла дальше идти за Дитером, я остановилась и наблюдала, пока он не превратился в крошечное черное пятнышко на заснеженных просторах.

Только потеряв его из поля зрения, я вернулась в каретный сарай.

Мне надо подумать.

Я забралась на заднее сиденье старого «роллс-ройса» Харриет и закуталась в автомобильный коврик. В сознании скользнули слова вроде «тепло» и «удобно».

Когда я проснулась, часы «фантома II» молча показывали без пятнадцати шесть утра.

— Что, черт возьми… — сказала миссис Мюллет, явно удивившись, когда увидела, что я вхожу в кухонную дверь. — Ты замерзнешь до смерти!

Я пожала плечами, кутаясь в кардиган.

— Мне все равно, — сказала я в надежде на некоторую долю сочувствия и, возможно, на аванс в виде рождественского пудинга — одного из немногих блюд, которые она готовила удовлетворительно.

Миссис Мюллет меня проигнорировала. Она с занятым видом суетилась на кухне, поставив на огонь большой, слегка мятый чайник для чая и нарезая ломти свежевыпеченного хлеба для тостов. Очевидно, об убийстве Филлис Уиверн еще не объявили всему дому.

— Хорошо, я так много наготовила к Рождеству, верно, Альф? Мне тут целую армию кормить надо. Лежат утречком, как лорды и леди, все они — кто на твердом полу, кто нет. Так вот оно со снегом: пара дюймов — и люди беспомощны, вот так.

Альф сидел в углу кухни, намазывая джем на экклсскую слойку[31].

— Беспомощны, — сказал он. — Как скажешь.

Внезапно он спросил у меня:

— Что Дед Мороз принес тебе в этом году? Славную куколку, наверное, с разными нарядами и всякое такое?

Славную куколку, да уж! За кого он меня принимает?

— На самом деле я надеялась на аппарат Киппа[32] и набор колб Эрленмейера[33] разного размера, — ответила я. — Научных приборов не может быть слишком много.

— Аррр, — сказал он, что бы это ни значило.

Упоминание Альфом Деда Мороза, однако, напомнило мне о том, что сегодня воскресенье и что сегодня вечером — канун Рождества.

Перед тем как лечь спать этой ночью, мне доведется покорить крышу и камины Букшоу, дабы подготовиться к химическому эксперименту.

— Будь осторо-о-ожен, — пропела я, прогулочным шагом выходя из кухни.

За кухонной дверью Букшоу превратился в сумасшедший дом. Вестибюль, в частности, напоминал лобби вест-эндского театра в антракте — множество людей, притворяющихся, что им очень весело, и говорящих одновременно.

Уровень шума для человека с таким чувствительным слухом, как у меня, был практически невыносим. Мне нужно уйти. Полиция, вероятно, будет здесь лишь через несколько часов. Еще полно времени, чтобы нанести завершающие штрихи на мои планы в канун Рождества.

Впервые я задумалась о фейерверке задолго до того, как отец подписал договор с «Илиум филмс». Мой изначальный план заключался в том, чтобы запустить его с крыши Букшоу — представление из огней и света, которое будет видно на милю вокруг, в Бишоп-Лейси: мой рождественский подарок деревне, так сказать, презент, о котором будут говорить долго после того, как Святой Николай умчится домой на морозный север.

Я запущу поток пламени, который заставит устыдиться северное сияние: замысловатые зонтики горячего и холодного огня всех цветов, ведомых человеку. Химия об этом позаботится!

Подготовка к этому плану неторопливо шла месяцами, чтобы в итоге включить замысел по захвату в плен старого бородатого эльфа собственной персоной, что раз и навсегда положит конец жестоким насмешкам моих глупых сестриц.

Теперь, подготовив химические ингредиенты, я внезапно впала в уныние. Мне только сейчас пришло в голову, что это могут счесть неуважением — устроить столь потрясающее празднование, имея в доме труп. Пусть даже, по всей вероятности, останки Филлис Уиверн уберут к тому времени, когда Дед Мороз придет нас навестить, я не хочу, чтобы меня обвинили в бесчувствии.

— Эврика! — воскликнула я, аккуратно расставляя цветочные горшки, позаимствованные в оранжерее. — Придумала!

Я сооружу гигантскую почетную ракету в память о Филлис Уиверн! Да, точно! Ослепительный душераздирающий финал, чтобы завершить шоу.

В старой книге из библиотеки дядюшки Тара я обнаружила формулу, изобретенную мистером с чудесной фамилией Бигот[34]. Все, что требуется, — добавить правильное количество сурьмы и пригоршню чугунных опилок к основному рецепту.

Двадцать минут с напильником — и подходящая отопительная батарея дали возможность получить второй из этих ингредиентов, первый же был в бутылочке у меня в руках.

Комочки из вощеной бумаги и пустая картонная труба послужили чудесной оболочкой, и не успели бы вы моргнуть, как ракета была готова.

Теперь, когда десерт приготовлен, наступило время для главного блюда. Это опасная часть, и мне надо быть внимательной на каждом шагу.

Из-за опасности взрыва хлорид калия следовало смешивать крайне осторожно, в емкости, где не высекаются искры.

К счастью, я вспомнила об алюминиевом салатном наборе, который тетушка Фелисити подарила Фели на ее последний день рождения.

«Дорогая девочка, — сказала она, — теперь тебе семнадцать. Через несколько лет — четыре-пять, если тебе повезет, — у тебя начнут выпадать зубы и ты поймаешь себя на том, что пожираешь глазами ремни в Харродсе. Ранние девушки заполучат самых энергичных женихов, не забывай об этом. Не смотри в потолок с таким бессмысленным выражением лица, Офелия. Эти алюминиевые миски изготовлены из трофейных самолетов. Они легкие, практичные и приятные глазу. Что может быть лучше, чтобы начать собирать приданое?»

Я нашла эти миски спрятанными на высокой полке в кладовке и позаимствовала их во имя науки.

Чтобы произвести синие вспышки, я смешала шесть частей нитрата калия, две части серы и одну трисульфида сурьмы.

Эта формула используется в сверкающих спасательных ракетах на море, и я прикинула, что мои будут видны из Мальден-Фенвика, а может, даже из Хинли и дальше.

К одной-двум порциям я добавила чуток дубового угля, чтобы вспышки выглядели как дождь, а к остальным — капельку ламповой сажи, чтобы получить огонь в форме шпор.

Важно помнить о том, что зимой для фейерверка требуется другая формула по сравнению с летом. Основная идея такова: меньше серы и намного больше пороха.

Я самолично состряпала порох из селитры, серы, угля и радостного сердца. Работая со взрывчатыми веществами, я обнаружила, что отношение — это все.

Это я постигла тогда, когда приключилось несчастье с бедолагой мисс Гурди, нашей бывшей гувернанткой, но постойте! Об этой катастрофе больше не упоминают в Букшоу. Она в прошлом, и ее милосердно почти забыли. По крайней мере, надеюсь, что ее забыли, поскольку это одна из моих неудач в экспериментах с дуалином — веществом, содержащим опилки, селитру и нитроглицерин и печально известным своей нестабильностью.

Я вздохнула и, изгнав бедную обожженную мисс Гурди из головы, сосредоточилась на более приятных мыслях.

Перед тем как поместить ингредиенты в керамические горшки из-под цветов, которые я позаимствовала в оранжерее, я добавила в некоторые из них определенное количество окиси мышьяка (AS_4O_6), иногда называемого белым мышьяком. Хотя мысль о том, что смертельный яд породит белейший взрыв, была приятной, не поэтому я его выбрала.

Что привлекло меня, что действительно грело мне сердце, это мысль о том, что над нашим родовым поместьем нависнет, пусть на несколько секунд, зонтик из смертельного отравляющего огня, который прольется — и внезапно исчезнет, как по волшебству, оставив Букшоу нетронутым.

Мне все равно, разумно это или нет. Это идея, и я счастлива, что мне пришла она в голову.

Теперь каждый цветочный горшок надо запечатать, как консервы, крышкой из тонкой гладкой бумаги, чтобы защитить химикалии от влаги. Позже вечером, перед тем как лечь спать, я отволоку их по одному вверх по узкой лестнице, которая ведет из моей лаборатории на крышу.

И тогда займусь каминными трубами.

Я была на середине лестницы, надеясь, что не слишком сильно пахну порохом, когда позвонили в дверь. Доггер появился, как всегда, словно из ниоткуда, и, когда я добралась до последней ступеньки, он уже открыл дверь.

На пороге стоял инспектор Хьюитт из полицейского участка в Хинли.

Я не видела инспектора некоторое время и нашу последнюю встречу предпочла бы не вспоминать.

Мы стояли, уставившись друг на друга через вестибюль, словно два волка, пришедшие с разных направлений на полную овец лужайку.

Надеюсь, инспектор Хьюитт не станет поминать старое, пересечет вестибюль, охотно пожмет мне руку и скажет, что рад снова меня видеть. В конце концов, я не раз помогала ему выбраться из затруднительных ситуаций в прошлом, не получив за это даже похлопывания по спине или пары теплых слов.

Что ж, это не совсем правда: его жена Антигона приглашала меня на чай в октябре, но чем меньше об этом будет сказано, тем лучше.

Вот почему я теперь стою в вестибюле, притворяясь, что ищу что-то застрявшее у меня между зубами, и разглядывая свое отражение в полированной стойке перил в конце лестницы. Только я решила смягчиться и приветствовать инспектора коротким кивком, как он повернулся и, не бросив ни единого взгляда назад, пошел к доктору Дарби, который неожиданно появился на западной лестнице.

Тысяча проклятий! Если бы я рассуждала здраво, я бы самолично приветствовала инспектора и провела бы его наверх на место преступления.

Но слишком поздно. Я изгнала себя из апартаментов смерти (я слышала, как это называли по радио в детективной программе), и теперь слишком поздно что-то предпринимать.

Или не поздно?

— О, миссис Мюллет, — сказала я, врываясь на кухню с таким видом, будто только что узнала новость. — Случилось нечто ужасное. Мисс Уиверн пала жертвой трагического происшествия, и здесь инспектор Хьюитт. Я подумала, что, учитывая жуткую погоду и так далее, он будет благодарен за чашечку вашего прославленного чая.

Лести много не бывает.

— Если вы имеете в виду, что она мертва, — сказала миссис Мюллет, — я уже знаю. Такие известия разносятся со скоростью ветра. Ужасно, да, но ничего не поделаешь, не так ли, Альф?

Альф кивнул.

— Я все поняла, как только увидала лицо доктора Дарби. Он становится такой степенный, когда смерть рядом. Я имею в виду тот раз, когда миссис Тарбел нашла свою смерть в ванной. Так всегда было и будет. С тем же успехом он мог прицепить табличку на лоб со словами: «Она мертва». Верно, Альф?

— Табличку, — подтвердил Альф, — на лоб.

— Я говорила Альфу, правда, Альф? «Альф, — сказала я. — Что-то не так, — сказала я. — У доктора Дарби было такое лицо, когда я только что увидела его в коридоре, и я ну прямо не знаю, но в доме труп». Так я и сказала, да, Альф?

— Точные слова, — отозвался Альф.

Я не потрудилась постучать в дверь Голубой комнаты. Просто явилась с таким видом, будто родилась в Скотленд-Ярде.

Я повернула ручку и толкнула дверь спиной, маневрируя подносом в дверном проеме так, как всегда делает миссис Мюллет.

На миг мне показалось, что инспектор пришел в раздражение.

Он медленно отвернулся от уставившегося в никуда тела Филлис Уиверн, потратив на меня лишь один короткий взгляд.

— Благодарю, — сказал он. — Поставь на стол.

Я кротко повиновалась — как послушная собака, — отчаянно надеясь, что он не прикажет мне уйти. Мысленно я сделалась невидимой.

— Благодарю, — повторил инспектор. — Очень мило с твоей стороны. Пожалуйста, передай миссис Мюллет, что мы весьма признательны.

«Отвали» — вот что он имел в виду.

Доктор Дарби ничего не сказал, только с шумом извлек мятный леденец из бездонного пакетика в кармане своего жилета.

Я замерла, словно змея на охоте.

— Благодарю, Флавия, — повторил инспектор не оборачиваясь.

Что ж, по крайней мере он не забыл, как меня зовут.

Повисло молчание, с каждой секундой становившееся все более неудобным. Я решила заполнить его, пока никто другой не воспользовался шансом.

— Полагаю, вы уже заметили, — выпалила я, — что макияж был нанесен после ее смерти.

13

К моему удивлению, инспектор тихо засмеялся.

— Очередная твоя химическая дедукция? — спросил он.

— Вовсе нет, — ответила я. — Просто на внутренней поверхности ее нижней губы осталась помада. Поскольку у нее слегка неправильный прикус, она бы слизала ее через несколько секунд, если бы была жива.

Доктор Дарби наклонился поближе, чтобы рассмотреть губы Филлис Уиверн.

— Бог ты мой! — сказал он. — Она права.

Разумеется, я была права. Бесконечные часы, которые я провела, устанавливая и делая коррекцию брекетов в комнате пыток доктора Рики на Фаррингтон-стрит, сделали меня ведущим специалистом в выравнивании челюстей. На самом деле бывали времена, когда я воображала себя человеком-щелкунчиком. Заметить смещение нижней челюсти Филлис Уиверн мне было легче легкого.

— И когда ты сделала это наблюдение? — поинтересовался инспектор.

Надо отдать ему должное. Для пожилого человека у него удивительно гибкий ум.

— Это я обнаружила тело, — объяснила я. — И сразу же пошла к Доггеру.

— Почему? — спросил он, сразу же обнаружив упущение в моем рассказе. — В то время как доктор Дарби был не далее чем в вестибюле?

— Доктор Дарби приехал с Дитером на санях, — объяснила я. — Я видела, как он прибыл, и знала, что он не захватил свой медицинский чемоданчик. Еще он очень устал. Я заметила, что он дремал во время спектакля.

— И? — сказал он, подняв бровь.

— И… я испугалась. Я знала, что Доггер, скорее всего, единственный, кто не спит во всем доме, временами он плохо спит, видите ли… и я просто хотела, чтобы кто-то… извините, мои мысли не были ясными.

Ложь, но до чего хорошая. На самом деле мысли мои были ясны, словно горный ручей.

Я изобразила легкое дрожание нижней губы.

— Легко было увидеть, что мисс Уиверн вполне себе мертва, — добавила я. — Это не был вопрос спасения ее жизни.

— И при этом у тебя хватило мозгов, чтобы заметить макияж там, где его не должно быть.

— Да, — сказала я. — Я замечаю такие вещи. Ничего не могу с этим поделать.

«Пожалуйста, не бейте меня», — хотела я добавить, но знала, что и так слегка перегибаю палку.

— Ясно, — заметил инспектор. — Очень любезно с твоей стороны указать нам на это.

Я одарила его своей самой лучезарной улыбкой и грациозно удалилась.

Я направилась прямиком в гостиную, лопаясь от желания рассказать новости Даффи и Фели. Я нашла их вместе, они склонили головы над стопкой старых выпусков «За экраном».

— Не говори нам, — заявила Даффи, поднимая руку, когда я открыла рот. — Мы уже знаем. Филлис Уиверн убили в Голубой комнате, и полиция на месте преступления.

— Откуда… — начала я.

— Вероятно, поскольку ты — главный подозреваемый, нам не следует даже говорить с тобой, — вступила Фели.

— Я? — Я изумилась. — С чего вам в головы пришла такая дурь?

— Я видела тебя, — сказала Фели. — Та женщина и ее адский проектор опять не дали нам с Даффи уснуть. Наконец, я решила пойти и вставить ей мозги и прошла уже полкоридора, когда догадайся, кого я засекла выскальзывающим из Голубой комнаты?

Почему я неожиданно почувствовала себя такой виноватой?

— Я не выскальзывала, — возразила я. — Я шла за помощью.

— Возможно, в мире найдется жалкая горстка людей, которые тебе поверят, но я не в их числе, — сказала Фели.

— Расскажи это матросам, — добавила Даффи.

— Так уж получилось, — высокомерно заявила я, — что я помогаю полиции в расследовании.

— Кобылища! — сказала Даффи. — Фели и я разговаривали с детективом-сержантом Грейвсом, и он удивлялся, почему еще не видел тебя.

При упоминании имени сержанта Фели подплыла к зеркалу и потрогала волосы, вертя головой вправо-влево. Хотя сержант не первый в ее списке ухажеров, его не следует сбрасывать со счетов — по крайней мере я на это надеюсь.

— Сержант Грейвс? Он здесь? Я его не видела.

— Это потому, что он не хочет, чтобы его видели, — сказала Даффи. — Ты увидишь его прямо в тот миг, когда он защелкнет на тебе браслеты.

Браслеты? Даффи явно уделяла Филиппу Оделлу больше внимания, чем показывала.

— Как насчет сержанта Вулмера? — спросила я. — Он тоже здесь?

— Конечно, да, — ответила Фели. — Дитер помог ему пробраться сквозь сугробы.

— Дитер? Он вернулся?

— Он подумывает стать полицейским инспектором, — сказала Даффи. — Ему сказали, что без него они бы не добрались до Букшоу.

— А как насчет Неда? — поинтересовалась я, охваченная внезапной мыслью. — И Карла?

У Фели больше обожателей, чем ухажеров у жены Одиссея Пенелопы, — мне больше нравится слово «обожатели», чем «ухажеры», и все они по странной прихоти судьбы оказались в Букшоу в одно и то же время.

Нед… Дитер… Карл… Детектив-сержант Грейвс… Каждый из них без ума от моей дурочки-сестры.

Сколько времени пройдет, прежде чем они передерутся из-за нее?

— Нед и Карл вызвались добровольцами на расчистку переднего двора. Викарий организовал снегоочистительные мероприятия.

— Но зачем? — спросила я.

Смысла в этом не было. Если все дороги закрыты, какой смысл расчищать дорогу перед парадной дверью?

— Потому что, — сказал голос тетушки Фелисити за моей спиной, — хорошо известен тот факт, что, когда несколько мужчин оказываются запертыми в замкнутом пространстве более чем на час, они начинают представлять угрозу обществу. Чтобы избежать недоразумений, их надо заставить выйти на улицу и с помощью труда избавить от животных устремлений.

Я улыбнулась при мысли о том, как Банни Спирлинг и викарий берут лопаты, чтобы избавиться от животных устремлений, но придержала язык за зубами. Интересно, слышала ли тетушка Фелисити о Филлис Уиверн?

— Кроме того, — добавила она, — чтобы увезти останки, нужен катафалк. Вряд ли они смогут уволочь ее отсюда на нартах.

Что ответило на мой вопрос. И вызвало еще один.

Лестница из лаборатории — узкая и крутая. Никто не был здесь много лет, подумала я, кроме меня.

Наверху дверь открывается на крышу — или, по крайней мере, должна открываться на крышу. Я сражалась с засовом, пока он неожиданно не подался, прищемив мне пальцы. Но теперь не открывалась дверь, вероятно, заваленная с той стороны снежным сугробом. Я уперлась в нее плечом и толкнула.

С тем особенным ворчанием, которое производит снег, когда не хочет сдвигаться с места, дверь нехотя сдвинулась на дюйм.

Мне оказывают сопротивление миллионы крошечных кристаллов, знала я, но сила их химических связей огромна. Если бы мы все могли быть снегом, подумала я, как бы счастливы мы были!

Еще один толчок — еще один томительный дюйм. И еще один.

После того, что показалось очень долгой борьбой, я смогла просочиться между дверью и косяком и ступить на крышу.

Я сразу же оказалась по колено в снегу.

Дрожа, я подтянула свой кардиган под подбородок и побрела к зубчатой стене, а на заднем плане в моей голове крутились ужасающие предостережения миссис Мюллет насчет пневмонии и необходимости держать грудь в тепле.

«Она вышла на улицу лишь на минутку, — с широко открытыми глазами рассказывала она мне о миссис Милн, жене мясника. — Только чтобы повесить детские подгузники на веревку — вот и все. К четырем часам она кашляла, к семи — ее голова была горячая, как арабская пустыня, а к рассвету она была в гробу, жесткая, как доска. Пневмония, вот что. Ничто не губит так, как пневмония. От нее ты тонешь в собственных соках».

С этого места на крыше я могла посмотреть на восток, где простирались нетронутые снежные просторы, сверкающие белизной. Если бы здесь были отпечатки ног, я бы их заметила сразу же, но ничего не было.

Несмотря на влажный снег, набившийся в мои туфли, я заставила себя пробраться к северному фасаду, где остановилась, дрожа и рассматривая двор.

Трактор Дитера стоял, словно ослик Иа-Иа, покрытый снегом, — серый силуэт, съежившийся под белым одеялом. За ним был синий «воксхолл», который я сразу узнала, — машина инспектора Хьюитта.

Во дворе команда викария в пальто, перчатках и галошах отважно раскапывала снежные заносы, выдыхая облачка пара в ледяной воздух. Мужчины сумели очистить место для парковки размером чуть меньше, чем теннисный корт, но неутихающий ветер снова начал заполнять его сугробами из зернистого снега.

Еще был узкий проход посреди подъездной аллеи, окаймленный стенами снега. Местами отчетливо виднелись отпечатки цепей, а посередине дорожки — следы шин, которые вели прямо к припаркованному «воксхоллу». Легко заключить, что полиция командировала эвакуатор с прицепленным спереди снежным плугом, чтобы очистить путь из деревни.

Помимо затененной голубой ленты, являвшей собой пропаханную тропинку, изгибающуюся на север, все подходы к Букшоу представляли единое обширное пространство нетронутого снега.

Поскольку я теперь стояла спиной к ветру, южная зубчатая стена была чуточку теплее, чем северная. Подо мной рядом с кухонным огородом сгрудились засыпанные снегом грузовики и фургоны «Илиум филмс», напоминавшие маленький цирк зимой. Их соединяли узкие цепочки следов, и я увидела, как мужчина в униформе вышел из кухонной двери и осторожно двинулся к грузовику поменьше. Энтони, шофер Филлис Уиверн. Я совсем о нем забыла.

Я высунулась из-за зубчатой стены как можно дальше, рассматривая стену дома. Да, вот виднеется радиатор черного «даймлера». Похоже, его припарковали рядом с засыпанной снегом цветочной клумбой. Когда я высунулась еще на дюйм, чтобы увидеть, сидит ли кто-нибудь в машине, я зацепила глыбу снега, которая рухнула вниз и со стуком упала на крышу «даймлера».

— Черт! — шепотом выругалась я.

Энтони внезапно остановился, посмотрел наверх и увидел меня. Потом наступил один из тех особенных моментов, когда незнакомцы встречаются глазами, слишком далеко друг от друга, чтобы заговорить, но слишком близко, чтобы сделать вид, что ничего не произошло. Я подумала, прилично ли окликнуть его — с соболезнованиями или поздравлением с Рождеством, — но он отвернулся и побрел к трейлеру.

Должно быть, эти кожаные сапоги для верховой езды предательски ведут себя в снегу, подумала я.

Возвращаясь к двери, я окинула взглядом высокие каминные трубы и громоотводы Букшоу, возвышающиеся рядами на прочных постаментах, словно органные трубы из кирпича, железа и керамики. Из каминов кухни, северной и западной частей дома в свинцовое небо исходили клубы дыма, которые ветер рвал в клочья.

Я подумала с приятным трепетом — наполовину от удовольствия, наполовину от страха, — что еще до исхода ночи мне доведется покорить эти зазубренные пики ради свидания с Дедом Морозом — эксперимента, результат которого вполне может определить ход моей будущей жизни.

Положит ли химия конец Рождеству? Или я завтра утром найду толстого разъяренного эльфа, плотно приклеившегося к каминной трубе и извергающего проклятья?

Должна признать, что часть меня надеется на легенду.

Временами мне кажется, будто я стою над холодным океаном — одна нога в Новом Свете, другая в Старом. Они неуклонно разъезжаются, и мне грозит опасность разорваться пополам.

Полчища людей в вестибюле начинали демонстрировать усталость. Они находились здесь уже больше половины суток, и было заметно, что их терпение истощается.

Куда я ни смотрела, везде были люди с темными кругами вокруг уставших глаз, и воздух в переполненном помещении стал затхлым.

Мне доводилось замечать, что толпа людей даже в просторном помещении заставляет почувствовать себя другим человеком. Возможно, подумала я, когда мы начинаем дышать чужим дыханием, когда неугомонные атомы их тел начинают смешиваться с нашими, мы берем что-то от их личности, как кристаллы в снежинке. Возможно, мы становимся чем-то большим и одновременно чем-то меньшим, чем мы есть.

Я запишу это любопытное наблюдение в свой дневник при первой возможности.

Люди, которым пришлось спать на плитках пола, разминали кости, злобно глядя на счастливчиков, которые присмотрели для себя углы, где можно было сидеть, прислонившись спиной к стене. Максимилиан Брок воздвиг вокруг своего маленького островка плиток стену из книг, и я не смогла сдержать удивления при мысли о том, где он их взял. Должно быть, он совершил набег на библиотеку в ночные часы.

Могут ли добрые жители Бишоп-Лейси, запертые в Букшоу, так быстро превратиться в диких котов, защищающих свою территорию? Если им придется пробыть в заключении еще дольше, они скоро начнут присматривать себе участки и сажать овощи.

Вероятно, в словах тетушки Фелисити есть доля истины. Они все, и мужчины, и женщины, в одинаковой степени выглядели так, будто им не помешала бы короткая прогулка на свежем воздухе, и я внезапно обрадовалась, что выбралась на крышу, пусть даже на пару минут.

Но этим поступком не нарушила ли я официальный запрет?

Хотя я не слышала это своими ушами, наверняка инспектор Хьюитт отдал приказ, чтобы никто не покидал дом. Это стандартная процедура в случаях, когда подозревают в убийстве, а смерть Филлис Уиверн не была ни естественной, ни самоубийством, ее убили из мести.

Но как насчет Энтони, шофера? Он же свободно бродит по округе? Я видела его с крыши. И люди с лопатами во дворе? Викарий, собрав свою команду, бросил вызов закону? Маловероятно. Должно быть, он попросил разрешения. Вероятно, инспектор сам попросил его очистить двор.

Пока я думала об этом, распахнулась входная дверь и в вестибюль, топая и тяжело дыша, ввалились люди со двора. И только через несколько минут я осознала, что кое-кого не хватает.

— Дитер, — окликнула я, — а где викарий?

— Уехал, — ответил он, нахмурившись. — Он и фрау Ричардсон отправились в деревню.

Фрау Ричардсон? Синтия? В деревню?

Я едва могла поверить своим ушам. Окинула взглядом вестибюль и увидела, что Синтии Ричардсон нигде нет.

— Они настояли, — сказал Дитер. — Через пару часов должна состояться рождественская служба.

— Но половина прихода здесь! — удивилась я. — Какой в этом смысл?

— Но остальные в Бишоп-Лейси, — возразил Дитер, разводя руками. — И служителям английской церкви здравый смысл не внушишь.

— Инспектор слетит с катушек, — сказала я.

— Правда? — поинтересовался голос за моей спиной.

Нет необходимости говорить, что это был инспектор Хьюитт. Рядом стоял детектив-сержант Грейвс.

— И что заставит меня, как ты выразилась, слететь с катушек?

Мой разум быстро перебрал возможности и увидел, что выхода нет.

— Викарий, — ответила я. — Он и его жена отправились в Святого Танкреда. Канун Рождества.

Чистая правда, и, поскольку вряд ли это государственная тайна, меня нельзя обвинить в болтовне.

— Давно? — спросил инспектор.

— Думаю, нет. Не больше пяти минут назад, наверное. Дитер может уточнить.

— Их надо немедленно вернуть назад, — сказал инспектор. — Сержант Грейвс?

— Сэр?

— Попробуйте перехватить их. У них фора, но вы моложе и в лучшей форме, полагаю.

— Да, сэр, — сказал сержант Грейвс, и внезапно ямочки на его щеках придали ему вид застенчивого школьника.

— Скажи им, что, пока мы делаем все возможное, чтобы ускорить процесс, мои приказы нельзя нарушать.

Как умно, подумала я: сочувствие с колкостью в хвосте.

— А теперь, мисс де Люс, — продолжил он, — если не возражаете, мы начнем с вас.

— Самые младшие свидетели в первую очередь? — мило поинтересовалась я.

— Необязательно, — сказал инспектор Хьюитт.

14

К моему удивлению, инспектор предложил провести допрос в химической лаборатории.

«Где нас не потревожат» — так он сказал.

Это не первый его визит в мою святая святых: он был здесь во время дела Горация Бонепенни и назвал лабораторию «невероятной».

На этот раз, уделив Йорику, скелету на шарнирах, подаренному дядюшке Тару натуралистом Фрэнком Букландом, лишь беглый взгляд, инспектор уселся на высокую табуретку, поставил ногу на перекладину и извлек записную книжку.

— В котором часу ты обнаружила тело мисс Уиверн? — спросил он, переходя к делу без вежливого вступления.

— Не могу сказать точно, — сказала я. — В полночь, наверное, или в четверть первого.

Он сидел, занеся свой «биро» над страницей.

— Это важно, — заметил он. — На самом деле это решающий момент.

— Сколько времени длится сцена на балконе в «Ромео и Джульетте»? — спросила я.

Он, похоже, был захвачен врасплох.

— В саду Капулетти? Точно не знаю. Не больше десяти минут, полагаю.

— Это было дольше, — сказала я. — Они поздно начали, а потом…

— Да?

— Потом было это дело с Гилом Кроуфордом.

Я полагала, что кто-то его проинформировал об этом, но по тому, как он сжал «биро», поняла, что нет.

— Расскажи мне своими словами, — промолвил он, и я рассказала: о том, как прожектор не включился, чтобы высветить Филлис Уиверн при первом появлении… о том, как она спустилась с импровизированного балкона… подошла к лесам… вскарабкалась вверх в темноте… дала пощечину Гилу Кроуфорду.

Все это вылилось из меня, и я удивилась своему сдерживаемому до сих пор возмущению. К тому времени, как я закончила, я была на грани слез.

— Весьма печально, — заметил инспектор. — Какова была твоя реакция — в тот момент?

Мой ответ меня шокировал.

— Я хотела ее убить, — сказала я.

Мы сидели в молчании, показавшемся вечностью, но на самом деле, вероятно, прошло не больше десяти секунд.

— Вы запишете об этом в записную книжку? — наконец поинтересовалась я.

— Нет, — сказал он другим, более мягким голосом. — Это был скорее личный вопрос.

Слишком хорошая возможность, чтобы упустить ее. Вот наконец шанс облегчить боль, которая тревожит мою совесть с того ужасного октябрьского дня.

— Простите меня! — выпалила я. — Я не хотела… Антигона… ваша жена…

Он закрыл блокнот.

— Флавия… — произнес он.

— Это было ужасно с моей стороны, — продолжила я. — Я сказала не подумав. Антигона, миссис Хьюитт имею в виду, должно быть, так разочарована во мне.

Я слышала, как мой голос звенит у меня в ушах.

«Почему у вас с инспектором Хьюиттом нет детей? Наверняка вы можете себе это позволить на зарплату инспектора?»

Это должно было прозвучать легко, почти шутливо.

Меня воодушевили ее присутствие, красота и, вероятно, химия слишком большого количества сахара в слишком большом количестве пирожных. Я объелась.

Я сидела и радостно смотрела на нее, словно какой-нибудь лондонский щеголь, только что сказавший превосходную шутку и ожидающий, пока ее поймут все в комнате.

«Наверняка вы можете себе это позволить на зарплату инспектора?»

Я чуть не произнесла это снова.

«Мы потеряли троих», — ответила Антигона Хьюитт с бесконечным горем в голосе, взяв мужа за руку.

«Я бы хотела вернуться домой», — резко заявила я, как будто внезапно разучилась произносить все остальные слова в английском языке.

Инспектор отвез меня в Букшоу в молчании, которое выбрала я сама, и я выпрыгнула из его машины, даже не поблагодарив.

— Не так разочарована, как печальна, — сказал он, возвращая меня к настоящему. — Мы не так хорошо справляемся с этим, как другие.

— Должно быть, она ненавидит меня.

— Нет. Ненависть — для ненавистников.

Я поняла, что он имеет в виду, хотя не могла объяснить.

— Вроде того, кто убил Филлис Уиверн, — предположила я.

— Именно, — сказал он и после паузы добавил: — Итак, на чем мы остановились?

— На Гиле Кроуфорде, — напомнила я. — И потом она продолжила играть в пьесе, как будто ничего не произошло.

— Это было примерно в семь двадцать пять?

— Да.

Инспектор почесал ухо.

— Странно, не так ли? Собрать всю деревню в такую суровую погоду ради десятиминутного представления.

— Филлис Уиверн была лишь гвоздем программы, — сказала я. — Думаю, викарий планировал больше. Это для того, чтобы собрать средства на ремонт крыши, видите ли. Может, он планировал попросить выступить сестер Паддок, а потом закончить представление собственной декламацией, например «Альбертом и львом»[35]. Он, наверное, дал ей возможность выступить первой, потому что это было бы неуважением — заставлять ее ждать любителей. Хотя это мои догадки. Вам следует спросить викария, когда он вернется.

— Я так и сделаю, — сказал инспектор Хьюитт. — Возможно, ты права.

Он отодвинул манжету указательным пальцем и взглянул на часы.

— Еще пара вопросов, — продолжил он, — и я бы хотел, чтобы ты помогла мне с экспериментом.

О радость! Наконец быть признанной равной ему — или что-то в этом роде. Сам Дед Мороз не мог бы придумать лучшего подарка. (С внезапным удовольствием я припомнила, что у нас со старым джентльменом есть дело, которым мне предстоит заняться через несколько часов. Возможно, я смогу поблагодарить его лично.)

— Думаю, я справлюсь, инспектор, — ответила я, — хотя у меня довольно много дел.

Прекрати, Флавия! — подумала я. Прекрати немедленно, пока я не откусила твой язык и не выплюнула его на ковер!

— Что ж, хорошо, — сказал он. — Зачем ты пошла в Голубую комнату?

— Я хотела поговорить с мисс Уиверн.

— О чем?

— О чем угодно.

— Почему в такое время? Разве было не слишком поздно?

— Я слышала, как доиграла музыка в фильме. Я знала, что она еще не спит.

При этих словах я почувствовала холодящий ужас. Почему я не подумала об этом раньше? Может, Филлис Уиверн была уже мертва.

— Но, возможно, — добавила я, — возможно…

Глаза инспектора неотрывно смотрели в мои, подбадривая меня продолжать.

— Катушка шестнадцатимиллиметровой пленки играет сорок пять минут, — сказала я. — Две катушки на фильм.

Это факт, в котором я уверена. Я отсидела достаточно нуднятины в приходском зале, чтобы знать до секунды, сколько продлится моя пытка. Кроме того, однажды я спросила у миссис Митчелл.

— Фильм закончился прямо перед тем, как я дошла до Голубой комнаты, — продолжила я. — Я услышала слова: «Я никогда не забуду Ястребиный замок», перед тем как начала спускаться по лестнице из своей спальни. К тому времени, как я нашла тело мисс Уиверн, конец пленки уже шлепал по катушке. Но…

— Да? — Глаза инспектора были такими же острыми, как у хорька.

— Но что, если она была уже мертва, когда начался фильм? Что, если это ее убийца запустил проектор?

В моем сознании части головоломки быстро вставали на место. Более раннее время смерти объясняло, почему на теле Филлис Уиверн уже выступили пятна, когда я нашла ее. Я не сказала об этом инспектору. Пусть он хоть немного поработает.

— Блестящая догадка, — сказал инспектор. — Помимо шлепанья пленки ты слышала что-нибудь еще?

— Да. Дверь захлопнулась, когда я пересекала вестибюль. И в туалете слили воду.

— До или после хлопка двери?

— После. Дверь захлопнулась, когда я спускалась по лестнице. Бачок слили, когда я была на полпути через вестибюль.

— Так быстро? Как странно, — сказал инспектор Хьюитт.

Только позже я поняла, что он имел в виду.

— Из людей, спавших в вестибюле, кого ты точно видела?

— Викария, — ответила я. — Он вскрикивал во сне.

— Вскрикивал? Что?

Почему я ощущаю, будто предаю доверие? Почему чувствую себя такой болтушкой?

— Он сказал: «Ханна, пожалуйста! Нет!» Очень тихо.

— Больше ничего?

— Нет.

Инспектор что-то записал в блокнот.

— Продолжай, — сказал он. — Кто еще спал в вестибюле?

Я начала загибать пальцы.

— Миссис Мюллет… и Альф, ее муж… доктор Дарби… Нед Кроппер… Мэри Стокер… Банни Спирлинг… Макс — имею в виду Максимилиана Брока, нашего соседа. Макс построил стенку из книг вокруг себя.

— Кто-то еще?

— Это те, кого я заметила. О, и Дитер, конечно. Он устроился на лестничном пролете. Мне пришлось красться на цыпочках мимо него.

— Ты видела или слышала кого-то или что-то еще по пути в Голубую комнату?

— Нет. Ничего.

— Благодарю, — сказал инспектор Хьюитт, захлопывая блокнот. — Ты мне очень помогла.

Простил ли он меня, подумала я, или просто вежлив?

— Теперь, — продолжил он, — как я сказал, мне потребуется твоя помощь в маленьком эксперименте, но у меня будет время только позже.

Я понимающе кивнула.

— У вас есть в библиотеке экземпляр «Ромео и Джульетты»? Я бы удивился, если нет.

— Есть экземпляр с его избранными произведениями, Даффи берет его, когда хочет выглядеть прилежной. Подойдет?

Это была правда, но я понятия не имела, где искать эту книгу. Мне не улыбается перебирать тьму книг в канун Рождества. Мне надо, так сказать, ловить рыбку покрупнее.

— Уверен, что да. Попробуй откопать ее, будь хорошей девочкой.

Если бы эти слова сказал кто-то другой кроме инспектора Хьюитта, я бы вцепилась ему в глотку, но с ним я как спаниель, ждущий, что хозяин бросит ему шлепанец.

«Так точно!» — чуть не выкрикнула я ему в спину, когда он вышел за дверь.

Фели принимала ухаживания в гостиной, и мне больно признавать, что она как никогда выглядела прекрасно. По ее молниеносным взглядам на себя в зеркало я поняла, что она считает так же. Ее лицо сияло, будто у нее в черепе включена лампочка, и она мило хлопала ресницами в адрес Карла, Дитера и Неда, собравшихся вокруг нее обожателей, как будто она Дева Мария, а они три волхва, Каспар, Мельхиор и Бальтазар.

На самом деле не худшее сравнение, подумала я, поскольку двое из них, насколько я знала, Нед и Карл, принесли дары. Подарок Карла, конечно, погиб в огне от рук отца, но это, похоже, не повлияло на дарителя, ссутулившегося, улыбаясь, у каминной полки, засунувшего руки в карманы и со счастливым видом размеренно жующего резинку.

Доисторических конфет Неда нигде не было видно, скорее всего, они лежат в бельевом ящике Фели вместе со своими предшественниками.

Детектив-сержант Грейвс, который, по всей видимости, закончил допрашивать остальных счастливых рабов Фели, сидел в углу, переписывая заметки, но по тому, как он украдкой поглядывал в сторону, я поняла, что он присматривает за своими романтическими соперниками.

Только Дитер оказался достаточно разумным, подумала я, чтобы уклониться от ладана и мирры.

По крайней мере, я так думала, когда он сунул руку в карман и извлек крошечную шкатулочку.

Он протянул ее Фели, не говоря ни слова.

Вот это номер! — подумала я. Он собирается сделать предложение!

Фели, разумеется, устроила целое шоу. Она изучила шкатулку со всех шести сторон, как будто на каждую из них ангелы нанесли тайную надпись золотыми чернилами.

— О, Дитер! — выдохнула она. — Как мило!

Это просто шкатулка, ты, глупая морская свинья! Открой ее!

Фели открывала шкатулку с мучительной медлительностью.

— О! — сказала она. — Кольцо!

Нед и Карл обменялись изумленными взглядами.

— Кольцо дружбы, — добавила она, хотя, была ли она разочарована, я не поняла.

Она взяла его большим и указательным пальцами и подняла на свет. Оно было широкое и золотое, покрытое гравировкой, — кажется, это то, что называется филигранной работой, — я успела рассмотреть сердце и сверху корону, пока она не убрала его.

— Что это значит? — спросила она, поднимая взгляд на Дитера.

— Это значит, — ответил Дитер, — все что угодно, что ты хочешь, чтобы оно значило.

Взволнованная Фели покраснела и убрала шкатулку в карман.

— Не стоило, — выдавила она перед тем, как отвернуться и подойти к нашему старому фортепиано «Бродвуд», стоявшему у окна.

Она разгладила юбку и села за клавиатуру.

Я узнала мелодию, не успели прозвучать первые три ноты. «К Элизе» Бетховена — Ларри Б., как я любила его называть, просто чтобы рассердить Фели.

Элизой, насколько я знала, зовут мать Дитера, живущую далеко в Берлине. Он иногда говорил о ней особенным голосом, с затаенной радостью, как будто она в соседней комнате, ждет, чтобы выйти и сделать ему сюрприз.

Я сразу же поняла, что эта фортепианная пьеса — личное послание Дитеру, которое не поймут чужие уши, кроме моих и, вероятно, Даффи.

Неподходящее время, чтобы издать боевой клич или пройтись по комнате колесом, так что я удовольствовалась тем, что пожала Дитеру руку.

— С Рождеством, — сказала я.

— С Рождеством, — ответил он с улыбкой шириной с Ла-Манш.

Пока Фели играла, я обратила внимание, что челюсть Карла периодически двигается в такт музыке, а Нед энергично постукивает каблуком по ковру.

Это была одна из редких счастливых домашних сцен в Букшоу, и я жадно упивалась ею глазами, ушами и даже носом.

Дрова потрескивали и дымились в камине, пока «К Элизе» сплетала свои неотразимые чары.

С Рождеством, Флавия, подумала я, запоминая этот момент, чтобы смаковать в будущем. Ты это заслужила.

Даффи сидела в одиночестве в библиотеке, сложившись пополам в кресле.

— Как дела в «Холодном доме»? — поинтересовалась я.

Она подняла глаза от романа с таким видом, будто я неловкий кот-взломщик, только что запрыгнувший в окно.

— Дитер подарил Фели кольцо, — сказала я.

— И что она ответила?

— Перестань, Даффи. Ты знаешь, что я имею в виду. Кольцо, которое носят на пальце.

— Тем больше маринованных свиных ножек для тебя и меня. А теперь, если ты не возражаешь…

— Жалко Филлис Уиверн, да?

— Флавия…

— Я думаю, что со временем могу полюбить Шекспира, — сказала я, насаживая приманку на крючок. — Ты знаешь, какую часть «Ромео и Джульетты» я люблю больше всего? Там, где Ромео говорит о том, что глаза Джульетты поменялись местами с двумя самыми яркими звездами на небе.

— Самыми прекрасными, — поправила Даффи.

— Самыми прекрасными, — согласилась я. — В любом случае Шекспир так это описал, что я мысленно так и вижу, как две звезды сияют на лице Джульетты, а глаза Джульетты висят в небе…

Я взялась указательным пальцем и мизинцем за свои нижние веки и потянула их вниз, выворачивая их слизистой наружу, и одновременно другой рукой нажала на кончик носа, задирая его вверх.

— Бу-у-у! Должно быть, это до смерти напугало рыбаков у реки.

— Не было никаких рыбаков у реки.

— Тогда почему Ромео сказал: «О, если бы я был ее перчаткой, чтобы коснуться мне ее щуки»?

— Он сказал «щеки».

— Он сказал «щуки». Я сидела там, Даффи. Я слышала.

Даффи выпрыгнула из кресла и промаршировала к книжному шкафу. Сняла с полки толстый томик и пролистала его, страницы порхали под ее пальцами, будто от ветра.

— Вот, — сказала она через несколько секунд. — Смотри, что тут написано?

Я склонила голову набок и рассматривала страницу так долго, как осмелилась.

— «Чтобы коснуться мне ее щеки», — недовольно прочитала я. — Тем не менее, думаю, Дункан Десмонд сказал «щуки».

Фыркнув, Даффи захлопнула книгу, снова забралась с ногами в кресло и через несколько секунд снова закуталась в прошлое с такой легкостью, словно в старое одеяло.

Тихо, как библиотечная мышь, я взяла томик старого доброго Уильяма Шекспира со стола, сунула его под мышку и бочком вышла из комнаты.

Миссия выполнена.

15

Из ниоткуда донесся вопль, отразившись эхом от деревянных панелей вестибюля и породив лавину звука.

— Бог мой! — воскликнул Банни Спирлинг. — Что, черт возьми, случилось?

Люди начали осматриваться по сторонам, и обе мисс Паддок испуганно вцепились друг в друга.

Я сбежала по одной лестнице и взлетела по другой, словно ракета. Что бы ни произошло, я не хочу ничего пропустить.

Меня занесло на повороте за угол, и я понеслась по северному коридору. На бегу я увидела открытую дверь, и тут воздух разрезал еще один вопль. Я протолкнулась мимо костюмерши и оказалась в комнате.

Ниалла наполовину сползла с кушетки эпохи Регентства, ее лицо было белым как мел.

— Ребенок… — простонала она.

Марион Тродд, похожая на удивленную сову в своих роговых очках, вышла из видимого транса на противоположном краю кушетки и сделала шаг ко мне.

— Позови доктора, — резко сказала она.

— Сами его позовите, — отрезала я, взяв Ниаллу за руку. — И на обратном пути попросите миссис Мюллет вскипятить побольше воды.

Марион сначала оскалила зубы, как будто собиралась укусить меня, потом резко повернулась и вышла из комнаты.

— Правда, Флавия, — выдавила Ниалла сквозь стиснутые зубы, — ты неисправима.

Я пожала плечами и сказала:

— Спасибо.

То, что во время родов надо принести воды, я узнала из фильмов и бесчисленных пьес на радио; этот ритуал вполне мог бы быть одиннадцатой заповедью, хотя почему всегда упоминалась именно кипящая вода — это за пределами моего понимания. Вряд ли можно сбрызгивать ею будущую мать без риска серьезных ожогов, а погружать новорожденного в жидкость с температурой 212 градусов по Фаренгейту — это просто невероятно, хотя, может быть, это объясняет, почему новорожденные имеют этот цвет вареных раков, который я видела в кино.

Хотя это немыслимо. Просто варварство.

Одно ясно: мне еще надо многое узнать о событиях, касающихся деторождения. Надо же отделить научные факты от шарлатанства. Я возьму на заметку заняться этим более тесно, когда минует Рождество.

— Как ты себя чувствуешь? — спросила я Ниаллу, но мои слова прозвучали как-то фальшиво, как будто мы две старые леди, встретившиеся за чаем.

— Я… ничего… спасибо… — ответила она сквозь стиснутые зубы натянуто-сладким голосом. — А ты?

— Прекрасно, — сказала я, — просто прекрасно.

Я сжала ее руку, и она улыбнулась.

— Гмм, — произнес за моей спиной доктор Дарби, и, когда я повернулась, он уже снял пиджак и закатывал рукава. — Закрой за собой дверь, — велел он.

Я восхищаюсь мужчиной, способным взять на себя руководство, когда женщина действительно в этом нуждается.

Марион Тродд стояла в коридоре, бросая в меня взгляды-кинжалы.

— Извините, если я показалась грубой, — сказала я. — Ниалла мой старый друг и…

— Ну что ж, ладно. Забудь об этом, — отрезала она. — Ты прощена. В конце концов, я вполне привыкла, что меня топчут.

Она развернулась и ушла.

Ведьма! — подумала я.

— Не обращай внимания на Марион, — сказал кто-то, выступая в поле моего зрения будто из теней. — Она просто переутомилась.

Это была Бан Китс.

«Переутомилась? Скорее перегнила», — хотела сказать я, но оставила остроту при себе.

— Мои соболезнования насчет мисс Уиверн, — промолвила я. — Должно быть, для вас это ужасно.

Хотя я не планировала, но, произнося эти слова, я осознавала, что выбрала верный тон.

— Ты понятия не имеешь, — ответила Бан, и я поняла, что она говорит правду. Я действительно понятия не имею, но намереваюсь выяснить.

— Хотите чаю? — заговорила я, когда дверь спальни открылась и появилась голова доктора Дарби.

— Скажи Доггеру немедленно прийти, — велел он. — Скажи ему: поперечное положение. И предлежание плечика плода.

— Ладно, — сказала я и пошла — воплощение обеспокоенной оперативности.

— Бегом! — прорычал доктор за моей спиной, и я побежала.

— Поперечное положение, — шепотом повторяла я, несясь по коридору. Поперечное положение. Предлежание плечика плода.

Но где найти Доггера? Он может быть в своей комнате… или на кухне. Он даже может быть в оранжерее или каретном сарае.

Не стоило беспокоиться. Когда я скатилась по западной лестнице, словно чокнутая летучая мышь, Доггер обнаружился в вестибюле, он помогал викарию и Синтии снять верхнюю одежду. Они напоминали уцелевших участников экспедиции в Антарктиду, и сержант Грейвс, стоявший за ними, тоже.

— Началась снежная буря, — хрипел викарий сквозь покрытые снегом губы. — Мы бы замерзли до смерти, если бы сержант на нас не натолкнулся.

Синтия дрожала от явного шока.

Вежливо или нет, я прошептала Доггеру в ухо:

— Ты нужен доктору Дарби в комнате Теннисона. Поперечное положение. Предлежание плечика плода.

Я собиралась побежать по лестнице впереди него, указывая дорогу, но Доггер меня обогнал. Он взлетел по лестнице, будто у него внезапно выросли крылья, и мне пришлось болтаться следом за ним.

Доггер притормозил у двери, только чтобы сказать мне:

— Спасибо, мисс Флавия. Такие вещи иногда происходят довольно быстро. Когда вы мне потребуетесь, я позову.

Я упала в кресло рядом со спальней и коротала время, грызя ногти. После того что показалось мне чередой вечностей, но, вероятно, было несколькими минутами, я услышала, как Ниалла три раза резко вскрикнула, а затем раздалось что-то вроде испуганного всхлипывания.

Что они там делают? Почему мне нельзя посмотреть?

Даффи однажды мне рассказывала, как рождается ребенок, но ее рассказ оказался настолько нелепым, что поверить ему было невозможно. Я взяла на заметку спросить Доггера, но почему-то так и не сделала этого. Сейчас мог быть мой золотой шанс.

Время тянулось, я рисовала на полу концентрические круги носками туфель, когда дверь открылась и Доггер поманил меня пальцем.

— Только на секунду, — сказал он. — Мисс Ниалла устала.

Я осторожно ступила в комнату, глядя по сторонам, как будто оттуда должно было что-то выпрыгнуть и укусить меня, и увидела Ниаллу: она лежала в кровати, опираясь на подушки, и держала в руках что-то, сначала показавшееся мне большой водяной крысой.

Я приблизилась, и на моих глазах оно открыло рот и пискнуло, как резиновая игрушка.

Трудно описать, что я почувствовала в тот момент. Полагаю, смесь глубокого счастья и сокрушительной печали. Я поняла, откуда счастье; откуда печаль — нет.

Она как-то была связана с тем, что неожиданно я перестала быть последним ребенком, плакавшим в Букшоу, и я ощутила, будто у меня похитили какое-то тайное сокровище.

— Как это было? — спросила я, не зная, что еще сказать.

— О, дитя, — ответила он. — Ты понятия не имеешь.

Как странно. Разве не эти же слова произнесла Бан Китс, когда я высказала соболезнования по поводу смерти Филлис Уиверн.

— Красивый ребенок, — неискренне сказала я. — Похож на тебя.

Ниалла взглянула на сверток в своих руках и заплакала.

— О-о-о! — сказала она.

Потом на моем плече оказалась рука Доггера, и меня ласково, но твердо вывели из спальни.

Я медленно подошла к креслу в коридоре и села. Мысли били через край.

Там, за закрытой дверью, была Ниалла с новорожденным. А там, прямо по коридору, тоже за закрытой дверью, была недавно умершая — относительно говоря — Филлис Уиверн.

Есть ли в этом какой-то смысл или это просто дурацкие факты? Живые рождаются от мертвых или это бабушкины сказки?

Даффи рассказывала мне об индийской девочке, которая утверждала, что она — реинкарнация старой женщины, жившей в соседней деревне, но правда ли это? Доктор Ганди определенно так считал.

Есть ли хотя бы отдаленная вероятность, что мокрое создание в руках Ниаллы вмещает душу Филлис Уиверн?

При мысли об этом я вздрогнула.

Тем не менее должна признать, что из этих двоих мертвая Филлис Уиверн интереснее.

Если уж совсем честно, намного интереснее.

Было время, вскоре после последнего визита Ниаллы в Букшоу, когда я начала беспокоиться о своей очарованности мертвыми.

После некоторого количества бессонных ночей и путаницы снов, включающих усыпальницы и ходячие трупы, я решила обсудить это с Доггером, который выслушал меня молча, как всегда, и только время от времени кивал, полируя отцовские сапоги.

— Это неправильно, — договорила я, — находить удовольствие в мертвецах?

Доггер окунул краешек салфетки в баночку с ваксой.

— Помнится, человек по имени Аристотель однажды сказал, что мы находим радость в созерцании вещей, подобных мертвым телам, которые сами по себе причинили бы нам боль, потому что в них мы переживаем удовольствие познания, которое боль перевешивает.

— Правда он так сказал? — переспросила я, обвивая себя руками.

Этот Аристотель, кто бы он ни был, мне по сердцу, и я взяла на заметку почитать его при случае.

— Насколько я помню, — ответил Доггер, и его лицо омрачила тень.

Я размышляла об этом, когда дальше по коридору открылась дверь Голубой комнаты и монументальный детектив-сержант Грейвс начал вытаскивать свое громоздкое фотооборудование из спальни покойной Филлис Уиверн.

Похоже, он так же удивился при виде меня, как и я.

— Взяли пальчики и всякое такое? — любезно поинтересовалась я. — Фотографии места преступления?

Несколько секунд сержант рассматривал меня, потом по его обычно каменному лицу расплылась улыбка.

— Ну-ну, — произнес он. — Это же мисс де Люс. По горячим следам, да?

— Вы ведь меня знаете, сержант, — сказала я с, надеюсь, загадочной улыбкой.

Я профланировала в его сторону, надеясь хотя бы через его плечо бросить взгляд на тело мисс Уиверн.

Он быстренько захлопнул дверь, повернул ключ и положил его в карман.

— У-ху-ху, — сказал он, перебивая меня на середине мысли. — И даже не думайте о ключах миссис Мюллет, мисс. Я знаю так же хорошо, как и вы, что в старых домах вроде этого полно запасных ключей. Если вы хотя бы отпечаток пальца оставите на этой двери, я привлеку вас к ответственности.

С учетом того что эта угроза исходила от специалиста по отпечаткам пальцев, она была серьезна.

— С какими параметрами вы фотографируете? — спросила я, пытаясь отвлечь его. — Выдержка — одна сто двадцать пятая и диафрагма одиннадцать?

Сержант почесал голову — почти с удовольствием, полагаю.

— Это нехорошо, мисс, — сказал он. — Меня уже предупреждали насчет вас.

И с этими словами он ушел.

Предупреждали насчет меня? Что, черт возьми, он имеет в виду?

В голову приходило только одно: инспектор Хьюитт, предатель, по пути в Букшоу прочитал лекцию своим людям. Отдельно предупредил их насчет моей изобретательности, которая, должно быть, в прошлом раздражала их, как царапанье ногтя по доске.

Он что, думает, что может перехитрить меня?

Ну, погоди, мой дорогой инспектор Хьюитт, подумала я. Ну, погоди.

Болтая с сержантом Вулмером, я поняла, что в прилегающей комнате идет тихий разговор — судя по звукам, между двумя женщинами.

Я уверенно постучала в дверь и подождала.

Голоса умолкли, и через секунду дверь открылась с легким скрипом.

— Простите, что потревожила вас, — сказала я появившемуся единственному слегка покрасневшему глазу, — но мистер Лампман хочет вас видеть.

Дверь открылась внутрь, и я увидела лицо женщины целиком. Она играла в фильме эпизодическую роль молящейся.

— Хочет меня видеть? — переспросила она на удивление грубым голосом. — Хочет видеть меня или нас обеих? Мистер Лампман хочет нас видеть, Фло! — крикнула она вглубь комнаты, не ожидая ответа.

Фло утерла рот и поставила тарелку, из которой ела.

— Вас обеих, — сказала я, пытаясь добавить в голос зловещую нотку. — Кажется, он снаружи в одном из грузовиков. — И добавила: — Вам лучше одеться потеплее.

Я терпеливо ждала, прислонившись к дверной раме, пока они не поспешили к лестнице, на ходу надевая тяжелые зимние пальто.

Пожалуй, мне было их жаль. Бог знает, какие фантазии роились в их головах. Вероятнее всего, каждая из них молилась, чтобы ее выбрали на главную роль вместо Филлис Уиверн.

Мне лучше приняться за дело. Они скоро вернутся и будут злы из-за моего обмана.

Я вошла в их комнату и повернула ключ, который, как большинство ключей в Букшоу, оставался в замке изнутри комнаты.

В противоположном конце комнаты, на внутренней стене между окном и комодом с зеркалом, висел гобелен — пережиток тех дней, когда гостевые спальни украшались, как турецкие гаремы. На нем изображались охота со слонами и тигр, невидимый среди деревьев джунглей, но готовящийся прыгнуть.

Я отдернула гобелен в сторону, чихнув от облачка серой пыли, вылетевшего из него, и передо мной открылась маленькая, обшитая деревянными панелями дверь. Я вставила ключ и, к моему глубокому удовлетворению, услышала, как язычок с приветственным кликом скользнул в сторону.

Я взялась за ручку двери и с силой повернула ее. Снова раздались многообещающие звуки, но дверь не пошевелилась.

Я пробормотала не то молитву, не то ругательство. Краткая инспекция дала мне понять, что краска присохла.

Если бы у меня были пять минут в лаборатории, я бы изготовила растворитель, который снял бы краску с военного линкора, пока вы бы произносили «румпельштицкин», но времени не было.

Быстрый осмотр комнаты обнаружил дамскую сумочку, небрежно брошенную на кровать, и я бросилась на нее, как тигр на махараджу.

Носовой платок… флакончик духов… аспирин… сигареты (плохая девочка!) и маленький кошелек, в котором, судя по весу и на ощупь, не больше шести шиллингов шестипенсовиками.

Ага! Вот оно, то, что я ищу. Пилочка для ногтей. Шеффилдская сталь. Идеально!

Мои молитвы явно услышаны и ругательства прощены.

Я воткнула пилочку между дверной рамой и дверью и прорыла путь вокруг на манер того, как в инструкции для девочек-скаутов учат открывать походные консервные банки, и вскоре у моих ног на полу выросла изрядная куча ошметков краски.

Итак, приступим. Еще один поворот дверной ручки и пинок в нижнюю панель, и дверь со стоном распахнулась.

Сделав глубокий вдох, я ступила в комнату смерти.

16

Дверь этой спальни, неиспользуемая, тоже была скрыта пыльным гобеленом, и мне пришлось выбраться из-под него, перед тем как продолжить изыскания.

Тело Филлис Уиверн до сих пор полулежало в кресле, так, как я его обнаружила, но теперь оно было прикрыто простыней, словно статуя, создатель которой отошел пообедать.

Полиция к настоящему моменту закончила осмотр и, вероятно, ожидала прибытия подходящего транспортного средства, чтобы увезти тело.

Так что не будет особого вреда, если я тоже осмотрюсь.

Я медленно приподняла простыню, заботясь, чтобы не потревожить волосы мисс Уиверн, в которые до сих пор были вплетены Джульеттины цветы, что произвело на меня впечатление последнего проявления тщеславия.

Даже после смерти в Филлис Уиверн было что-то экзотическое, хотя через двадцать четыре часа в ее теле начались неизбежные химические процессы распада и кожа приобрела серовато-восковой оттенок.

Ужасающая бледность кожи — если не считать загримированного лица — придавала ей вид кинозвезды из эпохи немого кино, и на секунду у меня снова появилось то же ужасное чувство, как прежде: что она изображает из себя статую, как я, бывало, делала с Фели и Даффи до того, как они стали меня ненавидеть, что через миг она чихнет или глубоко, со свистом втянет воздух.

Но ничего подобного, разумеется, не случилось. Филлис Уиверн была неподвижна, как дверной молоток.

Я начала осмотр снизу вверх. Подняла подол ее тяжелой шерстяной юбки и сразу же заметила, что ее лодыжки опухли и раздулись над тяжелыми черными грубыми ботинками.

Грубые ботинки? Это явно не ее!

Воспользовавшись носовым платком, чтобы не оставить отпечатков пальцев, я стянула один ботинок с ее ноги… медленно и осторожно, обращая особенное внимание на то, как толстый белый гольф сильно сбился в районе подъема ступни.

Как я и подозревала, ботинки надели ей на ноги после смерти.

С особенной осторожностью я скатала вниз гольф и сняла его. Ее ступня опухла и потемнела, покрывшись синяками из-за застоявшейся крови. Накрашенные ногти выглядели ужасно.

Я вернула на место гольф, легко скользнувший по ее холодной плоти.

Снова надеть обувь, однако, оказалось не так легко, как снять; одеревеневшие пальцы просто не хотели втискиваться в ботинок. Это трупное окоченение?

Я снова стащила ботинок и засунула пальцы внутрь. Там что-то было в районе носка… похоже на бумагу.

Станет ли кто-то столь же богатый и знаменитый, как Филлис Уиверн, покупать обувь настолько большую по размеру, что придется набивать носки бумагой, чтобы ее носить?

Вряд ли. Пальцем я выудила шарик и развернула его.

Это оказался обрывок бумаги с отпечатанным названием сверху: «Отель „Кора“, Аппер-Вобурн-плейс, Лондон, WC1[36]».

На нем красными чернилами были нацарапаны слова:

«Должна ли я сказать Д.?»

Черт бы побрал ее почерк (если это ее)! Или это «Должна ли я сказать Ф.»?

Бумага была оторвана по диагонали от угла, прямо по инициалу, и последняя буква могла быть какой угодно.

Д — Десмонд? Д — Дункан? В — Вэл? Или Б — Бан?

Нет времени на размышления и даже на ликование от обнаружения того, что упустила полиция. Я засунула бумажку в карман кардигана для последующего исследования.

Я снова попыталась натянуть ботинок, но из-за опухших ног это было все равно что пихать конечности слона в пуанты.

Вспомнив Фло, или Мэв, или как там бишь ее, я бросилась в соседнюю комнату.

Да! Точно, как я и думала, — актриса оставила тарелку с недоеденными фруктами на ночном столике. Я позаимствовала десертную ложку и вернулась к мисс Уиверн.

Используя ложку как рожок для обуви, я сумела натянуть ботинок обратно на мертвую ступню.

Что-то мне подсказало, что надо бы и второй проверить, и я быстро стащила второй ботинок. Может ли во втором носке тоже найтись послание?

Не повезло. К моему разочарованию, второй ботинок был пуст, и я быстро натянула его обратно на ногу.

Довольно с нижних конечностей.

Следующий шаг — обнюхать ее хорошенько. Я по опыту знала, что яд может быть в основе любой кажущейся причины смерти, и не хотела рисковать.

Я обнюхала ее губы (верхняя, как я заметила, была обведена алой помадой шире контура, вероятно, чтобы замаскировать едва заметные усики, которые были видны только при очень близком рассмотрении), затем уши, нос, ладони, декольте и, насколько смогла, не потревожив тела, подмышки.

Ничего. Если не считать того, что она мертва, Филлис Уиверн пахла точно так же, как любой другой, кто несколько часов назад принимал ванну с ароматическими солями.

Должно быть, она сразу после представления пришла в спальню, сняла костюм Джульетты (он до сих пор разложен на кровати), приняла ванну и… что?

Я снова воспользовалась своим носовым платком, чтобы взять небольшую пробу грима, замеченного мною раньше, с задней части шеи. Измазавшая белый лен краска выглядела как перемолотый в пыль красный кирпич.

Я уделила особенное внимание ее ногтям, покрытым сверкающим алым лаком, подходящим по цвету к помаде. Лунки образовывали голые серовато-белые полумесяцы, куда не был нанесен лак. Фели тоже красила так ногти[37], и у меня внезапно мурашки по телу пробежали.

Спокойно, старушка, сказала я себе. Это всего лишь смерть.

У Филлис Уиверн определенно не было таких ярко накрашенных ногтей на сцене. Наоборот, если не считать пощечины, ее интерпретация Джульетты была известна своей подчеркнуто деревенской простотой. Настоящей Джульетте, в конце концов, было не больше двенадцати или тринадцати лет, по крайней мере так утверждала Даффи.

«Если бы не ты, — однажды загадочно заявила она, — на мой балкон мог бы забираться Дирк Богарт прямо сейчас».

Филлис Уиверн, по контрасту, было пятьдесят девять. Она мне сама это сказала. Как она умудрялась скрывать сорок пять лет под огнями рампы — это просто чудо.

Лучше мне продолжить, подумала я. Актрисы могут вернуться в любой момент после своей охоты за аистом и начать ломиться в закрытую дверь.

Но что-то зудело на краю моего сознания, какой-то непорядок. Что бы это могло быть?

Я отступила от тела, чтобы осмотреть картину в целом.

В крестьянской блузке и юбке Филлис Уиверн выглядела так, будто только что упала в кресло перевести дыхание, перед тем как отправиться на маскарад.

Возможно ли, что у нее просто был сердечный приступ или внезапный смертельный удар?

Нет, конечно! Нельзя забывать о темном декоративном банте из кинопленки, нарядно завязанном вокруг ее шеи. И кроме того, Доггер указал на петехии. Ее задушили. Это ясно. Часть моего разума, наверное, пытается уменьшить ужас от того, что должно было быть сценой насилия.

От волос до…

Волосы! Вот оно!

Словно маленькие разноцветные звездочки в зимнем небе, в ее длинные золотистые волосы до сих пор были вплетены цветы Джульетты. Вряд ли они настоящие, подумала я. Если бы да, они бы уже завяли, но они выглядели такими же свежими, будто их сорвали перед моим приходом в комнату.

Я протянула руку и пощупала одну особенно блестящую примулу.

На ощупь сложно определить. Я дернула цветок, и — бог ты мой! — волосы Филлис Уиверн со всеми своими цветочками свалились с ее головы на пол с тошнотворным шлепком, с каким подстреленная птица падает с неба.

Парик, разумеется, и без него она была лысая, как вареное яйцо.

Вареное яйцо, испещренное еще большим количеством петехий, или пятен Тардье, как Доггер их назвал.

Я ошеломленно уставилась на нее. В какой кошмар я вляпалась?

Я подняла парик с ковра и вернула его на ее голову, но, как бы я ни пыталась, так и сяк, он все равно выглядел нелепо.

Возможно, потому, что теперь я знаю, что под ним.

Что ж, я не могу весь день провозиться с ее прической. Я наконец сдалась и обратила внимание на туалетный столик, уставленный ассортиментом разнообразных флакончиков и баночек: театральный кольдкрем, глицерин, розовая вода, ряды за рядами очищающих средств для лица и туалетных принадлежностей от Харриет Хаббард Айер[38]. Хотя столик представлял собой настоящую аптеку, кое-что явно отсутствовало: красный театральный грим, алая помада и лак для ногтей.

Я быстро проверила ее сумочку, но помимо нескольких бумажных салфеток, кошелька, содержащего шестьсот двадцать пять фунтов и горсть мелочи, там было мало интересного: черепаховый гребень, карманное зеркальце и коробочка с мятными леденцами для освежения дыхания (из которых я угостилась одним и припрятала еще несколько на случай, если мне понадобится подкрепиться).

Я собиралась уже закрыть застежку, когда заметила молнию, почти невидимую на фоне подкладки, аккуратно закамуфлированную мастером, который шил сумку.

Ага! — подумала я. Что это? Секретное отделение?

К моему разочарованию, там не нашлось ничего особенного — комплект ключей и маленький официального вида буклет, состоящий из двух серого цвета страниц, на которых повторялась одна и та же информация.

Графство Лондон

Лицензия на право управления

автомобилем и мотоциклом

Филлида Лампман

«Потемки»

Кольер-уолк, 3,

Южная Англия

Выдана она была 13 мая 1929 года.

Филлида? Лампман?

Неужели это настоящее имя Филлис? Невероятно, чтобы она хранила водительские права незнакомого человека в сумочке.

Но предположим, что Филлида — это Филлис или вроде того, что я могу извлечь из этого? Она была женой Вэла Лампмана? Сестрой? Невесткой? Кузиной?

«Кузина» и «жена» определенно возможны. На самом деле она могла быть той и другой. Харриет, например, была де Люс до замужества с отцом и благодаря ему сохранила девичью фамилию.

Если Филлис Уиверн не солгала мне насчет возраста — и к чему бы ей делать это? — ей должно было быть… прикинем… 1929 год был двадцать один год назад… тридцать восемь лет, когда она получила права.

Сколько лет Вэлу Лампману? Трудно сказать. Он из тех гномообразных созданий с натянутой блестящей кожей и светлыми волосами, которые могут сойти за человека без возраста. К тому же шелковый шарф на шее может скрывать морщины.

Что там говорила Даффи? Что с каких-то пор, по причине, которую я слишком мала, чтобы понять, Филлис Уиверн не работает с другими режиссерами.

Что это за причина? С каждой минутой становилось все более ясно, что, честными способами или нет, мне нужно открыть неприветливую раковину моей сестры.

Я бросила еще один взгляд на ногти Филлис Уиверн, и тут повернулась дверная ручка.

Со мной чуть не приключилось непоправимое!

К счастью, дверь оказалась заперта.

Я впихнула водительские права обратно в сумочку и застегнула молнию. Подняла простыню с пола и, стараясь не шуршать, торопливо накрыла тело.

Сделав это, я ощупью пробралась за гобеленом, испустившим еще одно облако удушающей пыли.

Я сдавила свою переносицу как раз вовремя, чтобы превратить громкий чих в едва слышное, но довольно резкое восклицание.

— Пифф!

Будь здорова!

Надо быть поосторожнее с дверью и раздувшейся краской на ней. Я не могла закрыть ее за собой так плотно, как хотелось бы, мне пришлось обойтись парочкой осторожных, почти беззвучных рывков. Гардины в обеих комнатах не только заглушили звук, но, вероятно, мешали всем, кроме наиболее решительно настроенного наблюдателя, вообще обнаружить наличие дверей.

К счастью, кучка осыпавшейся краски, которую я потревожила, была на моей стороне двери, и я не могла не поздравить себя с тем, что покинула Голубую комнату, не оставив следов.

Взяв расческу Фло — или Мэв — с туалетного столика (после того как я аккуратно вернула десертную ложечку в тарелку с фруктами) и сделав импровизированный совок из «Еженедельника кино», валявшегося на кровати, я собрала кусочки краски и осторожно спрятала их в карман моего кардигана.

Избавлюсь от них позже. Нет смысла оставлять смущающие улики, которые отвлекут полицию.

Я приоткрыла дверь и выглянула наружу. В поле зрения — никого.

Когда я вышла в коридор, знакомый голос позади меня произнес:

— Погоди.

Я чуть не наступила на носки туфель инспектора Хьюитта.

— О, здравствуйте, инспектор, — сказала я. — Я искала… э-э-э… Фло.

Я сразу же поняла, что он мне не поверил.

— Да ну? — спросил он. — Зачем?

Черт бы побрал этого человека! Его вопросы всегда слишком по существу.

— Это не совсем правда, — призналась я. — На самом деле я шпионила в ее комнате.

Нет необходимости приплетать мою выдумку с вызовом Вэла Лампмана.

— Зачем? — настаивал инспектор.

Иногда ничего не остается, кроме как сказать правду.

— Ну, — сказала я, лихорадочно подбирая слова, — на самом деле это у меня хобби такое. Я иногда люблю покопаться у Даффи и Фели.

Он уставился на меня, как однажды кто-то сказал, этим ужасным глазом.

— Я подумала, что спальни членов съемочной группы должны быть более интересны…

— В том числе спальня мисс Уиверн?

Я широко открыла глаза с невинным видом.

— Я слышал, как ты чихаешь, Флавия, — сказал он.

Дьявольщина!

— Пожалуйста, выверни карманы, — сказал инспектор, и мне ничего не оставалось, кроме как повиноваться.

Припомнив отцовские рассказы о его подвигах фокусника в детстве, я попыталась спрятать в ладони скомканный клочок бумаги, найденный мной в ботинке Филлис Уиверн, смяв его еще сильнее под большим пальцем и придавив платком.

— Благодарю, — сказал инспектор, протягивая ладонь, и я, как говаривал викарий во время криббеджа, слила.

Я отдала ему бумажку.

— Другой карман, пожалуйста.

— Там ничего, кроме мусора, — сказала я. — Просто куча…

— Мне судить, — перебил он меня. — Выверни карман.

Я уставилась ему в глаза, выворачивая карман, и маленький Везувий из обломков краски взорвался и просыпался в жутком молчании на пол.

— Зачем ты это делаешь? — спросил инспектор абсолютно другим голосом, глядя на мусор, который я навалила на ковер. Не думаю, что я когда-либо видела его настолько расстроенным.

— Что делаю?

Я не смогла удержаться.

— Врешь, — сказал он. — Зачем ты сочиняешь эти нелепые истории?

Я частенько сама об этом размышляла, и, хотя у меня имелся готовый ответ, я не чувствовала, что должна говорить ему об этом.

«Ну, — хотелось мне сказать, — есть среди нас те, кто создает все вокруг, ведь видимые и невидимые вещи осыпаются. Мы словно каменщики Вавилона, вечно в трудах, как сказано у Иеремии, подпираем стены града».

Разумеется, я сказала не это.

— Не знаю.

— Как я могу повлиять на тебя… — начал он, одновременно разворачивая бумажку и бросая на нее взгляд. — Где ты это взяла?

— В туфле Филлис Уиверн, — ответила я, помня, что не надо привлекать внимание к тому, что на самом деле это ботинок. — На правой ноге. Должно быть, вы просмотрели это.

Я понимала его дилемму: вряд ли он мог сказать своим людям — или начальству, — что он сам это нашел.

— Есть соединяющая дверь, — любезно объяснила я. — Я знала, что вы уже сделали фотографии и тому подобное, так что я просто проскользнула внутрь быстро осмотреться.

— Ты трогала что-нибудь еще?

— Нет, — сказала я, стоя перед ним с грязным платком, скомканным в ладони.

Пожалуйста, Боже и святой Генезий, покровитель актеров и пытаемых, пусть он не потребует, чтобы я отдала ему платок.

Сработало! Хвала вам обоим!

Позже я вознесу жертвоприношение в лаборатории — маленькую пирамидку из дихромата аммиака, возможно, водопад веселых искорок…

— Ты уверена? — спрашивал инспектор.

— Ну, — сказала я, понижая голос и осматривая коридор в обоих направлениях, чтобы убедиться, что нас не подслушивают, — я, правда, заглянула в ее сумочку. Вы нашли водительские права на имя Филлиды Лампман, конечно же?

Мне показалось, что инспектор сейчас снесет яйцо.

— Это все, — отрезал он и ушел.

17

— Мне нужен твой личный совет, — сказала я Даффи.

Это тактика, которая никогда не подводит.

Как всегда, она свернулась в библиотечном кресле, словно креветка, погруженная в своего Диккенса.

— Предположим, тебе нужно найти сведения о ком-то, — продолжила я. — С чего ты начнешь?

— С Сомерсет-хауса, — ответила она.

Моя сестрица острила. Я знала, как и все в королевстве, что Сомерсет-хаус в Лондоне — это место, где хранятся записи о всех рождениях, смертях и свадьбах, а также документы, завещания и прочие общественные документы. Отец однажды с мрачным видом указал нам на него из окна кэба.

— Кроме него, имею в виду.

— Я бы наняла детектива, — кисло сказала Даффи. — Теперь, пожалуйста, уходи. Ты разве не видишь, что я занята?

— Пожалуйста, Даффи. Это важно.

Она продолжала игнорировать меня.

— Я отдам тебе половину того, что у меня на сберегательной книжке.

Я вовсе не собиралась этого делать, но попытаться следовало. Для Даффи деньги означали книги, и, хотя в Букшоу имелось больше книг, чем в бесплатной библиотеке Бишоп-Лейси, для моей сестры этого недостаточно.

«Книги — словно кислород для ныряльщика, — однажды сказала она. — Отнимите их, и можно начинать считать пузырьки».

По тому, как дернулся уголок ее рта, я поняла, что она заинтересовалась моим предложением.

— Ладно, две трети, — сказала я.

С плохими намерениями ставки поднимать легко.

— Если это кто-то, — ответила она, не поднимая взгляда от книги, — то в «Книге пэров» Бурка.

— А если нет? Если это просто известный человек?

— В «Кто есть кто», — сказала она, ткнув пальцем в сторону книжной полки. — С тебя три фунта десять шиллингов и шесть пенсов, будь добра. Как только дороги расчистятся, я лично отведу тебя на почту и прослежу, чтобы ты не нарушила обещания.

— Спасибо, Даффи, — поблагодарила я. — Ты чудо.

Но было слишком поздно. Она уже начала погружаться в глубины Диккенса.

Я неспешно двинулась к книжным полкам. «Кто есть кто» о чем-то мне напомнило. Хотя я никогда не открывала ни один из его пухлых красных томиков, их даты, простирающиеся в прошлый век, были частью библиотечного пейзажа Букшоу.

Но как только я приблизилась, мое сердце упало. Широкая дыра в правой части второй полки показывала, что часть книг отсутствует.

— Куда подевались 1930-е и 1940-е годы? — спросила я.

Ответом было молчание.

— Ну же, Даффи. Это важно.

— Насколько важно? — поинтересовалась она, не поднимая глаз.

— Все, — сказала я.

— Что все?

— Мои сбережения на книжке.

(Обратите внимание на замечание насчет плохих намерений.)

— Обещаешь?

— Клянусь жизнью!

Я старательно перекрестилась и всей душой взмолилась о том, чтобы прожить так же долго, как старый Том Парр, чью могилу мы однажды видели в Вестминстерском аббатстве и который прожил до почтенных ста пятидесяти двух лет.

Даффи сделала вялый жест.

— Под «честерфильдом», — сказала она.

Я встала на колени и залезла под цветочные оборки.

Ага! Когда я вынула руку, она сжимала издание «Кто есть кто» 1946 года.

Я отнесла книгу в угол и открыла ее на коленях.

Буква «Л» начиналась только почти через шестьсот страниц, в середине тома: ла Браш, Ладброк, Ламарш, Ламбтон… Да, вот оно: Лампман Лоренцо Анженье, р. 1866, ж. Филлида Гроум, 1909, ед. д. Филлида Вероника, р. 1910, ед. с. Вольдемар Энтон, р. 1911.

Я быстро расшифровала систему аббревиатур: р. — значит родился, ж. — женился, с. и д. — соответственно, сын и дочь.

Там было много больше. Много информации об образовании Лоренцо Лампмана (Бишоп-Лод), его военной службе (королевские уэльсские стрелки), клубах («Будлс», «Каррингтонс», «Гаррик», «Уайтс», «Ксенофоб») и его наградах (Крест за выдающиеся заслуги, Воинская медаль). Он опубликовал мемуары «С поклоном и ружьем в Калахари» и умер, утонув вместе с «Титаником» в 1912 году, ровно через год после рождения сына Вольдемара Энтона.

Юный Вольдемар мог быть только Вэлом Лампманом, что означало, что этому коротышке, несмотря на его наружность лепрекона, было не больше тридцати девяти лет.

Он и Филлис Уиверн — брат и сестра, и ей сорок, а не пятьдесят девять!

Я подумала, что в ее возрасте есть что-то подозрительное.

Я быстро перелистала книгу до конца — до буквы «У», хотя Даффи предупредила меня, что «Кто есть кто» не интересуется актерами.

Из Уивернов здесь был упомянут только сэр Перегрин, последний в своем роду, погибший на дуэли со своим шляпным мастером в 1772 году.

Я быстро просмотрела несколько других томов, но они были очень похожи на этот. В высших слоях время, похоже, двигалось медленнее. Если разобраться, «Кто есть кто» — не более чем каталог одинаковых старых перечниц, год за годом ковыляющих в сторону могилы.

— Дафф, — окликнула я, озаренная внезапной идеей. — Откуда ты знала, что я спрошу про «Кто есть кто»?

Между нами повисло затянувшееся молчание.

— Pax vobiscum[39], — произнесла она внезапно и неожиданно.

Pax vobiscum? Древний сигнал перемирия между сестрами де Люс, формула, которую обычно произносила я. Все, что требовалось, — дать правильный ответ: Et cum spiritu tuo, и ровно на пять минут по ближайшим часам кровь связывала нас, не давая поминать старое. Без исключений; никаких «и», «или», «но»; никаких скрещенных пальцев за спиной. Торжественный договор.

— Et cum spiritu tuo, — сказала я.

Даффи закрыла «Холодный дом» и выбралась из кресла. Она подошла к камину и постояла, уставившись на теплую золу и легко касаясь кончиками пальцев каминной полки.

— Я думала… — сказала она, и правила нашего договора сковали меня запретом перебивать. — Это было больно? Я думала, — продолжила она, — поскольку это Рождество, было бы мило всего лишь один раз…

— Да, Дафф?

В ее позе что-то было… что-то в том, как она себя держала. На краткий миг и не более она была отцом, а потом так же быстро снова стала Даффи. Или она на миллионную долю секунды между одним и второй превратилась в Харриет, которую я видела на столь многих старых фотографиях?

Сверхъестественно. Нет, более того — нервирующе.

Пока Даффи и я стояли, не глядя друг на друга, и до того, как она успела снова заговорить, в дверь негромко постучали. Словно стрела, вылетевшая из лука, Даффи снова бросилась в свое мягкое кресло, так что, когда через секунду дверь медленно отворилась, она уже аккуратно устроилась, по виду глубоко погруженная в «Холодный дом».

— Можно войти? — спросил инспектор Хьюитт, и его лицо появилось в двери.

— Разумеется, — ответила я бессмысленно, поскольку он уже был в комнате, а следом сразу же вошел Десмонд Дункан.

— Мистер Дункан любезно согласился помочь нам установить более точную продолжительность сцены на балконе. Итак, Флавия, кажется, ты говорила, что в библиотеке есть экземпляр избранных пьес Шекспира?

— Он был, но она его забрала, — кисло сказала Дафна, не поднимая глаз от Диккенса.

У меня в животе на миг возникло сосущее чувство, отчасти оттого, что Даффи, несмотря на мои усилия, заметила, как я утащила книгу, и отчасти оттого, что я совершенно не помнила, что я сделала с этой чертовой штукой. Со всей этой суетой вокруг Ниаллы и ее ребенка я, должно быть, сунула ее куда-то не думая.

— Пойду принесу, — сказала я, мысленно давая себе пинок. Выйти из комнаты даже на пару минут означало, что я пропущу важную часть расследования инспектора Хьюитта, каждый момент которого для меня был драгоценным.

Флавия, ну ты дурында! — подумала я.

— Не утруждайся, — сказала Даффи, выпрыгивая из кресла и направляясь к книжным полкам. — За годы мы собрали изрядное количество Шекспира. Здесь наверняка есть еще экземпляр.

Она провела указательным пальцем по корешкам книг — знакомый жест, свойственный всем любителям книг.

— Да, вот она. Однотомное издание «Ромео и Джульетты». Довольно потрепанное, но сойдет.

Она протянула его инспектору, но он отрицательно покачал головой.

— Дайте его, пожалуйста, мистеру Десмонду, — сказал он.

Ха! — подумала я. Отпечатки пальцев! Он одновременно возьмет отпечатки пальцев у Даффи и у Десмонда Дункана! Как хитро, инспектор!

Десмонд Дункан взял книгу у Даффи и пролистал ее в поисках нужной страницы.

— Довольно разборчивый шрифт, — заметил он, — и старомодная гарнитура.

Он выудил очки в роговой оправе из внутреннего кармана и театральным жестом водрузил их на свой знаменитый нос.

— Не то чтобы я не был привычен к чтению подобных текстов, — продолжил он, возвращаясь к титульной странице. — Просто не ожидаешь встретить подобную вещь в такой глухомани. На самом деле, если бы я…

Знаменитость он там или нет, я высунулась у него из-за плеча, чтобы рассмотреть книгу, пока он изучал титульный лист.

Вот что я прочитала:

ОТЛИЧНАЯ

представляемая трагедия

о Ромео и Джульетте (так сказано)

так, как ее часто (под бурные аплодисменты)

публично ставил

достопочтенный Л. Ханфдон

и его слуги

ЛОНДОН

Отпечатано Джоном Дантером

1597

Наверху страницы красными чернилами по горизонтали и черными по вертикали была нарисована монограмма:

Я затаила дыхание, сразу же узнав ее. Переплетенные инициалы отца и Харриет их собственным почерком.

Кажется, время остановилось.

Я глянула на часы на каминной полке и увидела, что пятиминутное перемирие истекло. Несмотря на это, я обняла Даффи за плечи и быстро, резко прижала к себе.

— Боюсь, инспектор, — наконец промолвил Десмонд Дункан, — что именно это издание не годится для наших целей. Здесь немного другой текст по сравнению с тем, что я привык исполнять. Нам придется положиться на мою память.

И с этими словами он скромно убрал книгу в карман пиджака.

— Что ж, тогда, — сказал инспектор Хьюитт, как будто испытав облегчение от того, что неловкий момент миновал, — возможно, мы можем поработать с без сомнения идеальной памятью мистера Дункана. Позже мы сверимся с вашим повседневным экземпляром книги. Согласны?

Мы переглянулись и кивнули.

— Дафна, ты не возражаешь побыть нашим таймером? — поинтересовался инспектор, снимая наручные часы и протягивая ей.

Я думала, она сознание потеряет от важности. Без единого слова она взяла часы из его рук, забралась на кресло и уселась на спинку, вытянув руку с болтающимися в пальцах часами.

— Готовы? — спросил инспектор.

Даффи и Десмонд Дункан коротко кивнули, их лица посерьезнели, отражая готовность действовать.

— Начинаем, — скомандовал он.

И Десмонд Дункан заговорил:

Над шрамом шутит тот, кто не был ранен.

Но тише! Что за свет блеснул в окне?

О, там восток! Джульетта — это солнце.

Встань, солнце ясное, убей луну —

Завистницу: она и без того

Совсем больна, бледна от огорченья,

Что, ей служа, ты все ж ее прекрасней.

Слова изливались из этого золотого горла, казалось, спотыкаясь одно об другое от нетерпения, и при этом каждое из них было кристально ясным.

— О, горе мне!

— внезапно простонала Даффи со своего насеста.

— Она сказала что-то,

— продолжил Ромео с выражением искреннего удивления на лице.

— О, говори, мой светозарный ангел,

— поощрил он ее.

Ты надо мной сияешь в мраке ночи,

Как легкокрылый посланец небес…

Лицо Даффи внезапно засияло, как лица ангелов на картинах Ван Эйка, и Десмонд Дункан, как Ромео, словно перенесся в другое царство.

— Вот подперла рукой прекрасной щеку,

— продолжал Ромео, с жадностью глядя в ее глаза.

О, если бы я был ее перчаткой,

Чтобы коснуться мне ее щеки!

Мне показалось или в комнате потеплело?

— Ромео, Ромео!

— прошептала Даффи новым охрипшим голосом.

— О зачем же ты Ромео?

Между ними что-то зародилось; что-то, возникшее из ничего; что-то, чего не было прежде.

Мир по краям начал размываться. Мои плечи сотрясла дрожь. Я видела и слышала магию.

Даффи тринадцать лет. Идеальная Джульетта.

И Ромео отозвался.

Я едва осмеливалась дышать, пока их нежности проливались, будто старый и знакомый мед. Это все равно что шпионить за парочкой сельских любовников.

Даффи знала все строки наизусть, как будто тысячу и одну ночь на сцене в Вест-Энде она произносила их перед восхищенной публикой. Неужели это прекрасное создание — моя мышка-сестрица?

— Прости, прости,

— наконец выдохнула она.

Прощанье в час разлуки

Несет с собою столько сладкой муки,

Что до утра могла б прощаться я.

И Ромео ответил:

Спокойный сон очам твоим, мир — сердцу.

О, будь я сном и миром, чтобы тут

Найти подобный сладостный приют.

— Время, — резко объявила Даффи, разрушив чары. Она поднесла часы поближе. — Десять минут тридцать восемь секунд. Неплохо.

Теперь Десмонд Дункан пристально ее рассматривал, не то чтобы открыто уставился, но был близок к тому. Он открыл рот, будто хотел что-то сказать, но в последний момент его рот решил произнести что-то другое:

— Вовсе не плохо, юная леди, — послышались слова. — На самом деле просто блестяще.

Даффи скользнула обратно на сиденье кресла и перекинула ноги через подлокотник. Вернулась к воображаемой отметине в «Холодном доме» и продолжила читать.

— Всех благодарю, — произнес инспектор Хьюитт, записывая время в блокнот. — Это все.

Хорошо. Кое-что тяготило мой разум.

18

Я легко стукнула в дверь тетушки Фелисити и, не дожидаясь ответа, вошла.

Окно было приоткрыто на дюйм, и тетушка Фелисити лежала на спине, укутавшись выше подбородка шерстяным одеялом, из-под которого навстречу холодному воздуху выглядывал только кончик ее крючковатого носа.

Я медленно наклонилась рассмотреть ее. И тут один ее глаз старой черепахи приоткрылся, а следом второй.

— Господи боже мой, девочка! — произнесла она, приподнимаясь и опираясь на локти. — Что такое? Что случилось?

— Ничего, тетушка Фелисити, — ответила я. — Я просто хотела кое-что спросить.

— У меня был рот открыт? — пробормотала она, быстро выплывая на поверхность реальности. — Я разговаривала во сне?

— Нет. Вы спали мертвым сном.

Я не понимала, что говорю, пока не стало слишком поздно.

— Филлис Уиверн! — сказала она, и я кивнула. — Ладно, в чем дело, девочка? — кисло спросила она, меняя тему. — Ты застала меня, когда я дремала. Регулярный кислород в организме пожилой женщины должен возобновляться с точными интервалами в двенадцать часов, черт бы побрал этих энтузиастов физической культуры. Это просто вопрос гидростатики.

Это было не так, но я не стала ее поправлять.

— Тетушка Фелисити, — спросила я, делая решительный шаг, — вы помните тот день прошлым летом у декоративного пруда? Когда вы мне сказали, что я должна исполнять свой долг, пусть даже это приведет к убийству?

Мы разговаривали о Харриет и о том, как я ее любила.

Лицо тетушки Фелисити смягчилось, и она положила руку на мою ладонь.

— Я рада, что ты не забыла, — мягко произнесла она. — Я знала, что так и будет.

— Мне надо кое в чем признаться, — заговорила я.

— Вперед, — сказала она. — Я люблю секреты, как любой другой человек.

— Я ходила в комнату Филлис Уиверн, — сказала я, — чтобы осмотреться.

— Да?

— Я нашла водительские права в ее кошельке. В 1929 году ее звали Филлида Лампман. Филлида, не Филлис.

Тетушка Фелисити с трудом поднялась с кровати и на негнущихся ногах подошла к окну. Долгое время она стояла, глядя на снег, как отец.

— Вы знали ее, правда? — выпалила я.

— Что заставляет тебя так думать? — спросила тетушка Фелисити не оборачиваясь.

— Ну, когда вы приехали, электрик Тед приветствовал вас как старого друга. Вэл Лампман работает с одной и той же командой на каждом фильме. И с теми же актерами — даже Филлис Уиверн. Даффи говорит, что она работает только с одним режиссером с тех пор, как случилось что-то. Когда я спросила вас о Теде, вы сказали, что он как-то видел вас во время войны — во время светомаскировки. А когда я заметила, что вам невыносимо видеть его лицо, вы сказали, что меня следует покрасить шестью слоями лака.

Тетушка Фелисити сделала длинный вдох — такой, как сделала бы королева, перед тем как выйти вместе с королем на балкон Букингемского дворца навстречу кинокамерам и толпе.

— Флавия, — сказала она, — ты должна мне пообещать.

— Что угодно, — отозвалась я, удивляясь тому, что мне не надо делать серьезное выражение лица. Оно уже у меня было.

— То, что я расскажу, нельзя повторять. Никогда. Даже мне.

— Обещаю, — сказала я и перекрестила сердце.

Она сжала меня за предплечье, достаточно сильно, чтобы я сморщилась от боли. Не думаю, что она ведала, что творит.

— Ты должна понимать, что среди нас есть такие, кого во время войны просили выполнять чрезвычайно важные задания…

— Да? — жадно спросила я.

— Я не могу рассказать тебе, не нарушая соглашение о конфиденциальности, что повлекли за собой эти задания, а ты не должна спрашивать. Позже случалось так, что кто-то с монотонной регулярностью сталкивался со старым коллегой, которого по закону нельзя узнавать.

— Но Тед окликнул вас.

— Грубый промах с его стороны. Я с него кожу сдеру, когда мы будем наедине.

— А Филлис Уиверн?

Тетушка Фелисити вздохнула.

— Филли, — продолжила она, — была одной из нас.

— Одной из вас?

— Ты никогда не должна об этом упоминать, — сказала она, сжимая мою руку еще крепче, — до конца своих дней. Если ты проболтаешься, я приду к тебе ночью с ножом для разделки мяса.

— Но, тетушка Фелисити, я же пообещала!

— Да, ты пообещала, — признала она, ослабляя хватку.

— Филлис Уиверн была одной из вас, — подсказала я.

— И самой ценной, — сказала она. — Ее слава открывала двери, недоступные простым смертным. Ее заставили играть роль более опасную, чем те, что она исполняла на сцене и на экране.

— Откуда вы это знаете? — не удержалась я.

— Прости, дорогуша. Не могу тебе сказать.

— А Вэл Лампман — один из вас? Он вполне мог быть, поскольку он брат Филлис Уиверн.

Что-то заклокотало в горле тетушки Фелисити, и на секунду я подумала, что ее сейчас стошнит пирожными к чаю, но то, что она издала, скорее напомнило вопли осла. Ее плечи задрожали и грудь затряслась.

Моя дорогая старая калоша-тетушка смеялась!

— Ее брат? Брат Филлис Уиверн? С чего ты взяла?

— У нее водительские права на фамилию Лампман.

— О, понятно, — сказала тетушка Фелисити, промакивая глаза краешком шерстяного одеяла. — Брат Филлис Уиверн? — снова произнесла она, как будто повторяя концовку шутки, рассказанной другим человеком. — Отнюдь, дорогуша, это очень далеко от истины. Она его мать.

Моя челюсть отвисла, как у трупа, с которого сняли поддерживающую повязку.

— Его мать? Филлис Уиверн — мать Вэла Лампмана?

— Удивительно, не так ли? Она родила его в ранней юности, ей было не больше семнадцати лет, полагаю, а возраст Вэла, если судить по внешности, довольно… неопределенный.

Так вот в чем дело! Вэл Лампман — действительно Вольдемар из «Кто есть кто», но он сын Филлис Уиверн, а не брат, как я предположила. Я неправильно интерпретировала запись в «Кто есть кто»[40]. Я бы покраснела, но была слишком взволнованна.

— У нее уже родилась дочь годом ранее, — продолжала тетушка Фелисити. — Вероника, кажется, так ее звали. Бедное дитя. Произошла трагедия, о которой никогда не говорят. Филлида, или Филлис, как она предпочитала себя называть, — некоторое время была замужем за ныне покойным и не особенно оплакиваемым Лоренцо, который, несмотря на голубую кровь и значительную разницу в возрасте, активно путешествовал и занимался не то парками, не то париками, точно не помню.

— Вероятно, париками, — высказала я догадку, — поскольку на ней был парик.

Тетушка Фелисити бросила на меня недовольный взгляд, как будто я выболтала секрет.

— Он упал, — объяснила я. — Я пыталась сделать так, чтобы простыня, которой ее накрыла полиция, не приводила ее волосы в беспорядок.

Повисло молчание, настолько плотное, что в нем ложка могла бы стоять.

— Бедная Филли, — наконец сказала тетушка Фелисити. — Она ужасно пострадала в руках агентов Аксис[41]. Химикаты, полагаю. Ее волосы были ее гордостью. С тем же успехом они могли вырвать у нее сердце.

Химикаты? Пытки?

Доггера тоже пытали, на Дальнем Востоке. Как странно, что в мирном Бишоп-Лейси находят себе приют старые кошмары.

— Отец об этом знает? О Филлиде Лампман имею в виду?

— Ее режиссером во многих иностранных фильмах был Малиновский, — рассказывала тетушка Фелисити, глядя на свои руки с таким видом, будто они были руками другого человека. — Самый выдающийся фильм, конечно, — это «Анна из степей», роль, в котором косвенным образом привела к тому заданию и к ее провалу. Хотя она уцелела, она пережила ужасный срыв, из-за которого у нее выработался иррациональный страх перед всеми восточными европейцами.

— Вот почему она настаивала на том, чтобы всегда работать с той же самой британской съемочной группой, — сказала я.

— Именно.

Мы видели перевыпущенную версию «Анны из степей» в кинотеатре Хинли, где ее показали с английскими субтитрами под названием «Облаченная для смерти».

Хотя сначала показалось, что это будет очередная нуднятина о русской революции, я вскоре поймала себя на том, что история захватила меня, и мои глаза были так же ослеплены резкими черно-белыми образами, как если бы я слишком долго смотрела на солнце.

На самом деле незабываемая сцена, когда Филлис Уиверн в роли Анны, одетая в бабушкино платье и тяжелые башмаки, с аккуратно причесанными волосами, накрасившись, благоухая духами, которые привез ей из Парижа ее любовник Марсель, лежит со своим годовалым ребенком перед армадой рычащих тракторов, до сих пор вызывает у меня периодические необъяснимые кошмары.

— Мисс Уиверн, должно быть, была очень смелой женщиной, — заметила я.

Тетушка Фелисити вернулась к окну и выглянула наружу с таким видом, будто Вторая мировая война до сих пор бушует в полях к востоку от Букшоу.

— Она была больше чем смелая, — сказала она. — Она была британка.

Я позволила молчанию сохраняться до тех пор, пока оно не повисло на ниточке. И потом сказала то, что пришла сказать.

— Должно быть, вы слышали все, что происходило. В соседней комнате.

Внезапно тетушка Фелисити показалась измученной, старой и беспомощной.

— Мне следовало бы, — ответила она. — Бог знает, мне следовало бы.

— Вы имеете в виду, что ничего не слышали?

— Я старая женщина, Флавия. И возраст дает о себе знать. Я выпила рюмочку рома перед сном и спала, прижавшись к подушке тем ухом, которое лучше слышит. Эта бедная окаянная душа всю ночь крутила фильмы. Разумеется, я знала причину, но даже сочувствие имеет пределы.

Так ли это, подумала я, или тетушка Фелисити просто меняет тему разговора?

— Значит, вы ничего не слышали, — в конце концов повторила я.

— Я не сказала, что ничего не слышала. Я сказала, что слышала не все.

Я пересекла комнату и встала рядом с ней у окна. Снаружи стемнело, и снег продолжал густо падать, как будто наступал мучительный конец света.

— Я встала, чтобы сходить в туалет. Она с кем-то спорила. Шум фильма, видишь ли…

— С мужчиной или женщиной?

— Не могу сказать наверняка. Хотя они старались говорить тише, было очевидно, что они обмениваются сердитыми словами. Даже приложив ухо к стене — о, все в порядке, не смотри с таким шокированным видом, я признаю, что подслушивала, — я не смогла разобрать, что они говорят. Я сдалась и вернулась в постель, решив поговорить с ней утром.

— До этого вы с ней не разговаривали?

— Нет, — сказала тетушка Фелисити. — Не было возможности. Один раз я неожиданно наткнулась на нее в коридоре, но, как я тебе говорила, мы обе слишком хорошо обучены искусству изображать полных незнакомцев.

Мой разум попеременно прыгал с одной темы на другую из того, что рассказала тетушка Фелисити. Если, например, она говорила правду, Филлис Уиверн не могла ни с кем ссориться, когда тетушка Ф. вставала в туалет, потому что уже была мертва. Я слышала звук сливающейся воды в туалете и через несколько секунд оказалась в комнате смерти. Перед этим у кого-то было достаточно времени, чтобы задушить Филлис Уиверн, переодеть ее в другую одежду (какими бы странными ни были причины этого) и выйти через одну из трех дверей: в коридор, в спальню Мэв и Фло или — в этот момент я бросила нервный взгляд через плечо — в ту самую, где я сейчас нахожусь. Спальня тетушки Фелисити — той самой тетушки Фелисити, которая только что сказала мне, что способна прийти ко мне в ночи с мясницким ножом. Если то, что она сказала, правда — пусть даже половина того, на что она намекала, было беспорядочными бреднями женщины, внезапно постаревшей в конце войны, — она способна на все. Кто знает, какую смуту могут внести старая преданность и еще более старая ревность между двумя женщинами, которые некогда были подругами?

Или врагами?

Мне нужно время подумать, пора уходить, чтобы собраться с мыслями.

— Благодарю, тетушка Фелисити, — сказала я. — Должно быть, вы очень устали.

Я всегда могу прийти к ней позже и заполнить пробелы.

— Ты такой заботливый ребенок, — произнесла она.

Я одарила ее скромной улыбкой.

* * *

Чулан под лестницей — это равносторонний треугольник, оснащенный свисающей лампочкой. Здесь, в безопасности от глаз и камер съемочной группы, хранились журналы, унесенные из библиотеки и гостиной. Старые номера «Сельской жизни», словно геологические пласты, наслаивались на старые выпуски «Иллюстрированных лондонских новостей». Высокой кучей лежали выпуски «За экраном», старые номера «Киномира» были свалены покосившимися стопками, должно быть, восходившими к временам немого кино.

Я ступила внутрь, закрыла за собой дверь и, взяв первую стопку журналов, принялась искать.

Я страницу за страницей пролистывала «Любопытные факты кино» и «Серебряный экран», сначала улыбаясь нелепым выходкам так называемых кинозвезд, о большинстве из которых я никогда не слышала.

Вечеринки, торжества, премьеры, благотворительные представления: улыбающиеся лица, зубастые улыбки, цилиндры и платья с блестками, объятия в экзотических машинах — как много времени эти люди проводили фотографируясь!

Найти Филлис Уиверн оказалось несложно. Она была повсюду, похоже, не старея год от года. Вот, например, она сидит со скрещенными ногами в парусиновом кресле, на спинке которого написано ее имя, изучает сценарий, на ее плечи наброшен кардиган, на лице выражение чрезвычайной сосредоточенности. Вот она танцует с молодым летчиком в темном ночном клубе, по виду расположенном в подземной усыпальнице в церкви. И вот снова она, на съемках «Анны из степей», стоит рядом с другой актрисой, обратив лицо в небо, перед трактором-бегемотом, и им поправляет макияж мужчина с усами и в берете.

Может ли это быть?..

На миг я подумала, что рядом с Филлис Уиверн была Марион Тродд. Намного более молодая Марион Тродд, чтобы быть уверенной, но тем не менее…

Несмотря на мое возбуждение, мне сложно было фокусировать глаза на странице. Воздух в чулане стал спертым; голая лампочка выделяла удивительное количество тепла. Это и тот факт, что я устала до смерти, вызвали у меня головокружение.

Сколько времени я провела, скорчившись, в чулане? Час? Может, два? Судя по ощущениям, дни.

Я потерла глаза кулаками, заставляя себя внимательно прочитать крошечные буквы подписи.

Возможно, отец не совсем не прав, настаивая на том, чтобы у всех нас были очки. Я надевала свои, только когда пыталась вызвать сочувствие или когда хотела защитить глаза во время опасного химического эксперимента. Я на миг решила было сбегать наверх за очками, но передумала.

Я потрясла головой и снова перечитала подпись:

«Филлис Уиверн и Норма Дюранс освежают макияж между дублями. Смотрите на птичку, девочки!»

Какое разочарование! Должно быть, я ошиблась. На секунду я подумала, что наткнулась на что-то, но имя Норма Дюранс ничего мне не говорило.

Если только…

Не видела ли я это лицо в одном из предыдущих выпусков? Поскольку эта женщина не была сфотографирована с Филлис Уиверн, я не обратила на нее внимания.

Я вернулась к пролистанным журналам.

Да! Вот оно, в «Серебряном экране». Актриса на скотном дворе, бросающая пригоршню зерна из подобранного подола юбки куче обезумевших цыплят.

«Хорошенькая Норма Дюранс талантливо играет роль Дориты в „Маленькой красной курочке“. Мы слышали, что она работает не за цыплячье зернышко!»

Я подняла журнал повыше, чтобы лучше рассмотреть. Пока я внимательно изучала черты лица женщины, обложка на миг прижалась к лампочке. За секунду сухая, как трут, бумага покоричневела, потом почернела — и не успела я моргнуть, как она вспыхнула.

Удивительно, как мозг работает в таких ситуациях. Я отчетливо помню, что первая моя мысль была: «Вот Флавия с огнем в руках в чулане, набитом легковоспламеняющимся топливом».

Историями с похожими заголовками заполнены первые страницы «Таймс».

«Дымящееся пепелище — все, что осталось от исторического сельского дома. Букшоу в руинах».

И неприятная фотография, само собой.

Я бросила горящий журнал на пол и начала топтать его ногами.

Но из-за водоотталкивающего раствора, которым Доггер добросовестно натирал нашу обувь, — ведьминская смесь из льняного и касторового масла, а также копалового лака, — мои туфли сразу же загорелись.

Я сорвала с себя кардиган и набросила его себе на ноги, хлопая по нему руками, пока огонь не потух.

К этому моменту мое сердце стучало, как двигатель гоночной машины, и я обнаружила, что задыхаюсь.

К счастью, я не обожглась. Огонь быстро и почти бесследно погас, оставив лишь кучку пепла и остатки дыма.

Я быстро убедилась, что среди стопок бумаги не осталось искр, потом выбралась в проход, кашляя по дороге.

Я натягивала на себя подпаленную кофту и соскребала золу с носков дымящихся туфель на доски пола, когда открылась кухонная дверь и появился Доггер.

Он внимательно посмотрел на меня, не говоря ни слова.

— Непредвиденная химическая реакция, — сказала я.

Атмосфера усталости опустилась на вестибюль. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания, пока я шла мимо. Повсюду жители Бишоп-Лейси сидели, глядя в пространство и погрузившись в свои мысли. В углу для допроса приспособили карточный стол с двумя стульями, и сержант Грейвс бормотал с мисс Кул, деревенской почтальоншей и владелицей кондитерской лавки.

«Оглушенные» — так можно было описать всех остальных. Прежнее ощущение общего веселого приключения стерлось, притворство исчезло, и все ослабели, утомившись и демонстрируя свои настоящие лица.

Букшоу превратился в бомбоубежище.

В дальнем от полиции углу шофер Энтони посасывал сигарету, которую прятал в руке. Он взглянул вверх и поймал мой взгляд, точно как раньше, когда я обрушила небольшую снежную лавину.

О чем он думает?

Я с небрежным видом профланировала в сторону западного крыла, чтобы взглянуть на дедушкины часы, стоящие в коридоре рядом с кабинетом отца. Должно быть, уже поздно.

Стрелки старых часов показывали семнадцать минут одиннадцатого! Куда девался день?

Даже двадцать четыре часа кажутся вечностью, когда ты заперт в доме и дни самые короткие в году, но смерть Филлис Уиверн под крышей Букшоу сделала из времени неразбериху.

Крыша Букшоу! Мое ведро с птичьим клеем!

Время поджимает. Если я собираюсь исполнить свой план — планы! — мне лучше поторопиться. Рождество почти наступило. Скоро здесь будет Дед Мороз.

И гробовщик.

Бедная Филлис Уиверн. Я буду скучать по ней.

19

Быстрый поход в одно место — все, что мне требуется. После этого я смогу сосредоточиться на своих планах.

Ближайшие удобства находились наверху кухонной лестницы, через две двери от спальни Доггера. Когда я дошла туда и распахнула дверь…

Мое сердце остановилось.

На унитазе сидел голый выше пояса Вэл Лампман, неловко пытающийся сам себе забинтовать мускулистую руку. Обе его руки были ужасно исцарапаны и кровоточили. Он удивился не меньше моего, и, когда он изумленно уставился на меня, внезапно его глаза стали похожими на глаза раненого ястреба.

— Извините, — сказала я. — Не думала, что вы здесь.

Я пыталась не смотреть на одинаковые якоря, вытатуированные на его предплечьях.

Он был моряком?

— На что ты смотришь? — грубо спросил он.

— Ни на что, — ответила я. — Вам помочь?

— Нет, — сказал он, внезапно обеспокоившись. — Спасибо. Я пытался помочь парням передвинуть платформу одного из грузовиков, и она на меня упала. На самом деле моя вина.

Как будто он думает, что я ему поверю! Кто в здравом уме будет передвигать декорации в кузове ледяного грузовика с голыми руками и грудью?

— Простите, — сказала я, забирая у него бинт и разматывая его. — Вы еще грудь порезали. Наклонитесь немного, я вас перевяжу.

Моя услужливость позволила мне хорошенько рассмотреть его раны, которые уже покрылись легкой корочкой и покраснели по краям. Не свежие, как бы то ни было, но и не старые. Навскидку были нанесены двадцать четыре часа назад.

Ногтями, насколько я могу судить.

Хотя меня выставили из отряда девочек-бойскаутов за отсутствие субординации, я не забыла их полезные уроки, включая мнемоническое ПДЗ: прижать, дезинфицировать, забинтовать.

«Пэ-дэ-зэ! Пэ-дэ-зэ! Пэ-дэ-зэ!» — бывало, кричали мы, катаясь по полу приходского зала, колошматя друг друга изо всех сил и заворачивая наших жертв и себя, словно толстые белые мумии, в бесконечные рулоны из бинтов.

— Вы помазали йодом? — спросила я, совершенно точно зная, что нет. Предательских красновато-коричневых следов от этой тинктуры нигде не было видно.

— Да, — солгал он, и я впервые заметила в мусорном контейнере испачканные кровью повязки, которые он только что снял.

— Так любезно с вашей стороны помогать передвигать реквизит, — мимоходом заметила я. — Не думаю, что многие режиссеры поступают так же.

— С тех пор как пострадал Макналти, нам приходится нелегко, — сказал он. — Делаем что можем.

— Ммм, — протянула я, стараясь звучать сочувственно и надеясь, что он расскажет что-нибудь еще.

Но мысленно я уже мчалась по коридорам Букшоу, вверх по лестнице, обратно в Голубую спальню, обратно к телу Филлис Уиверн, обратно к ее ногтям…

Удивительно чистым. Под ними не было остатков содранной кожи, следов крови (хотя ее алый лак для ногтей мог скрыть следы).

Я внезапно осознала, что глаза Вэла Лампмана неотрывно смотрят в мои, намеренно гипнотически, словно у кота, загнавшего мышь в угол. Если бы у него был хвост, он бы им помахивал.

Он читает мои мысли. Я уверена.

Я постаралась не думать о том, что полиция могла уже извлечь остатки улик из-под ногтей Филлис Уиверн; пыталась не думать о том, что, кто бы ни убил ее, он потратил время на то, чтобы переодеть ее, накрасить ногти и в процессе этого избавиться от любых следов до нашего прихода, вычистить остатки тканей, которые могли там остаться.

Я постаралась не думать — не думать, — но тщетно.

Его глаза впивались в мои. Наверняка он о чем-то догадался.

— Мне надо идти, — внезапно сказала я. — Я обещала помочь викарию с…

Хотя я чувствовала, как мое сердце колотится и гонит кровь к лицу, я никак не могла придумать, чем завершить мою ложь.

— …кое с чем, — слабо добавила я.

Я уже открыла дверь и ступила одной ногой в коридор, когда он схватил меня за руку.

— Погоди, — произнес он.

Краем глаза я заметила, что Доггер входит в свою комнату.

— Все в порядке, Доггер, — сказала я. — Я просто показывала мистеру Лампману, где туалет.

Лампман ослабил хватку, и я отступила назад.

Он стоял, неотрывно глядя на меня, бинты на его груди поднимались и опадали с каждым вдохом-выдохом.

Я закрыла дверь перед его лицом.

Доггер уже исчез. Старый добрый Доггер. Его воспитанность не позволяет ему вмешиваться, за исключением крайних случаев. Что ж, это не был крайний случай.

Или был? Позже я поговорю с Доггером, когда у меня будет время все обдумать. Тем не менее время поджимает.

Неужели я разоблачила убийцу Филлис Уиверн? Что ж, возможно, а может, и нет.

Маловероятно, чтобы кто-то такой с виду мирный, как Вэл Лампман, задушил собственную мать, переодел ее и загримировал, чтобы она выглядела наилучшим образом, когда ее тело обнаружат.

А эти царапины на его руках и груди? Может, он просто подрался с Латшоу, угрюмым начальником съемочной группы?

Без сомнения, мне надо поговорить с Доггером.

Да, так и будет, попозже мы усядемся за кипящим чайником и чашками для чая, и я пробегусь по своим наблюдениям и умозаключениям, и Доггер будет восхищаться моими успехами.

Но до того времени мне надо многое успеть.

На сердце у меня было радостно, когда я волокла ведро с птичьим клеем вверх по узкой лестнице. Хорошо, что я додумалась захватить щетку для одежды из чулана, чтобы вычистить снег из каминных труб, и жесткую кисть для обоев из маленькой мастерской при картинной галерее, чтобы размазать клей.

Если и в прошлый раз дверь было открыть трудно, то теперь это оказалась чертовски сложная задача. Я уперлась плечом и толкала, толкала, толкала, пока наконец скрипучий снег не отступил чуть-чуть с ворчанием, чтобы я смогла просочиться на крышу.

Ветер сразу же набросился на меня, и я съежилась от холода.

Я медленно пробиралась сквозь снежные заносы к западному крылу дома, по колено в сугробах. Дед Мороз, как всегда, будет спускаться через камин гостиной. Нет смысла тратить драгоценное тепло тела и птичий клей на то, чтобы мазать остальные.

Сметя снег с основания трех дымоходов, я смогла — хоть и непросто мне это далось — забраться, оскальзываясь и спотыкаясь, поочередно на каждую высокую кирпичную трубу, хотя я должна признаться, что обошлась с меньшими трубами, соединенными с каминами в верхних спальнях, довольно небрежно. Дед Мороз не осмелится полезть в отцовский камин, а что касается Харриет — что ж, туда нет больше смысла идти, не так ли? Я оставила себе несколько узких тропинок для маневрирования, а остальное просто замазала клеем.

Закончив, я на миг неподвижно замерла, размышляя, на крыше под промозглым ветром, рядом с вечно показывающим неправильное направление ветра флюгером, в который когда-то ударила молния.

Но вскоре я снова воспряла духом. Ведь через несколько часов я смогу написать заключение к моему великому эксперименту!

Прокладывая себе обратный путь сквозь снега, я насвистывала известный мотивчик из «Падуба и плюща»[42], тайно подразумевая липкую массу, которую я только что размазала по дымоходам Букшоу. Я даже пропела одну строчку:

Восход солнца, бег оленя…

Пришло время заняться ракетой славы.

* * *

— Чем ты занимаешься? — поинтересовалась Фели, когда я спустилась в лабораторию.

Она сжимала кулаки, а ее глаза, как часто бывает, когда она сердится, стали на несколько оттенков светлее обычного голубого цвета.

— Кто тебя впустил? — спросила я в ответ. — Тебе запрещено входить в эту комнату без моего письменного разрешения.

— О, возьми свое письменное разрешение и приклей его себе кое-куда.

Фели бывает весьма груба, когда хочет.

Тем не менее «приклей» — это жутко точное описание того, чем я сейчас занималась на крыше. Надо быть поосторожнее, подумала я. Возможно, Фели, как Вэл Лампман, нашла способ читать мои мысли.

— Отец прислал меня за тобой, — сказала она. — Он хочет собрать всех в вестибюле. Хочет кое-что сказать, и Вэл Лампман тоже.

Она отвернулась и двинулась на выход.

— Фели… — произнесла я.

Она остановилась и, не глядя на меня, повернулась наполовину.

— Ну?

— Дафф и я заключили рождественское перемирие. Я думала, может…

— Перемирия истекают через пять минут, что бы ни случилось, и ты это прекрасно знаешь. Нет никакого рождественского перемирия. Не пытайся втянуть меня в свои мерзкие козни.

В моих глазах начало печь, как будто они вот-вот взорвутся.

— Почему ты меня ненавидишь? — внезапно спросила я. — Это потому что я больше похожа на Харриет, чем ты?

Если до сих пор в помещении было холодно, сейчас оно превратилось в скованную льдом пещеру.

— Ненавижу тебя, Флавия? — произнесла она дрожащим голосом. — Ты действительно веришь, что я тебя ненавижу? О, как бы я хотела! Все стало бы намного проще.

И с этими словами она ушла.

— Приношу извинения, что мы все оказались здесь в ловушке, — говорил отец, — пусть даже в ловушке мы все вместе.

Что, черт побери, он несет? Извиняется за погоду, что ли?

— Несмотря на свою… э-э-э… полярную экспедицию, викарий и миссис Ричардсон немало потрудились для развлечения самых маленьких.

Боже ж ты мой! Отец шутит? Неслыханно!

Зимняя усталость и приезд съемочной группы наконец повредили его мозги? Он забыл, что Филлис Уиверн лежит — нет, не лежит, сидит — мертвая наверху?

Вежливые смешки сидевших на стульях, помятых, но внимательных жителей Бишоп-Лейси приветствовали его слова. Сгрудившиеся в углу члены съемочной группы с застывшими лицами неловко перешептывались между собой.

— Я уверен, — продолжил отец, бросив взгляд на миссис Мюллет, с сияющим видом стоящую в проходе, ведущем на кухню, — что мы сможем изготовить достаточное количество варенья и свежевыпеченного хлеба, чтобы продержаться до тех пор, пока нас не освободят из… плена.

При слове «плен» мне вспомнился Доггер. Где он?

Я обернулась и сразу же его засекла. Он стоял в стороне, и темный костюм, сливаясь с деревянными панелями, делал его почти невидимым. В этот момент глаза Доггера напоминали две черные ямы.

Я поерзала на стуле, ссутуливая и распрямляя плечи, как будто чтобы облегчить напряжение, потом встала, сильно потянулась. С небрежным видом приблизилась к стене и прислонилась.

— Доггер, — взволнованно прошептала я, — ее одели после смерти.

Голова Доггера, окинув взглядом обширный вестибюль, медленно повернулась ко мне, в его глазах загорелся огонь, и, когда они встретились с моими, они были словно сияние маяка на скале посреди моря.

— Думаю, вы правы, мисс Флавия, — сказал он.

С Доггером нет нужды в пустой болтовне. Взгляд, которым мы обменялись, значил больше слов. Мы думали в одном и том же направлении, и, если не считать прискорбную смерть Филлис Уиверн, все остальное в порядке.

Доггер наверняка, как и я, заметил, что…

Но времени на размышления не оставалось. Я пропустила завершающие слова отца. Теперь в центре внимания оказался Вэл Лампман, трагическая фигура, цепляющаяся за осветительное оборудование ужасно побелевшими костяшками пальцев, как будто он удерживал себя, чтобы не свалиться на пол.

— …это ужасное событие, — говорил он неуверенным голосом. — Немыслимо продолжать без мисс Уиверн, поэтому я с неохотой принял решение свернуть кинопроизводство и возвратиться в Лондон как можно скорее.

Из того угла, где сгрудилась съемочная группа, донесся коллективный вздох, и я увидела, что Марион Тродд подалась вперед и что-то прошептала Бан Китс.

— Поскольку мы не в состоянии связаться со студией, — продолжал Вэл Лампман, поднося к виску два пальца, как будто получал послание с планеты Марс, — уверен, вы оцените, что это вынужденное решение было сделано исключительно мной. Я проконтролирую, чтобы утром были даны соответствующие инструкции. Тем временем, леди и джентльмены, предлагаю провести остаток этого довольно грустного Рождества, вспоминая мисс Уиверн и то, что она значила для каждого из нас.

Но я подумала не о Филлис Уиверн, а о Фели. С прекращением съемок она утратила свой шанс стать кинозвездой.

Через века, где-то в туманном будущем, историки, изучая подвалы «Илиум филмс», обнаружат пленку с кадрами, на которых письмо осторожно кладут на стол, снова и снова. Что они подумают, интересно?

Некоторым странным образом мне приятно думать, что эти руки на заднем плане с длинными идеальными пальцами — руки моей сестры. Фели — вот и все, что останется от «Крика ворона», фильма, умершего до рождения.

Внезапно я вернулась к реальности.

Отец, подняв бровь, подозвал Доггера, и я воспользовалась возможностью, чтобы убежать вверх по лестнице.

Мне многое предстоит сделать, а времени мало.

Но тем не менее время еще оставалось. Когда я добралась до спальни, я увидела, что еще нет одиннадцати часов.

Миссис Мюллет всегда говорила мне, что Дед Мороз не приходит раньше полуночи или раньше того, как все в доме уснут, — точно не помню. Так или иначе проверять мою ловушку слишком рано: учитывая, что половина населения Бишоп-Лейси свободно бродит по Букшоу, старый джентльмен вряд ли станет рисковать, спускаясь по каминной трубе в гостиную.

И тут мне в голову пришла мысль. Как Дед Мороз может спускаться — и подниматься — по миллионам дымоходов, не испачкав свой костюм? Почему утром в Рождество на ковре никогда не бывает черных следов?

Я совершенно точно знаю по собственным опытам, что углеродистые продукты сжигания оставляют достаточно грязи даже в маленьких количествах, в которых они встречаются в лаборатории, но мысль о взрослом мужчине, спускающемся по дымоходу, покрытому слоем копоти, в костюме, немногим лучше, чем огромная щетка для прочистки труб, — невероятна. Почему я не подумала об этом раньше? Почему настолько очевидное научное доказательство никогда не приходило мне в голову?

Если только нет невидимого эльфа, который следует за Дедом Морозом с метлой и совком или сверхъестественным пылесосом, дела обстоят погано.

Снаружи поднимающийся ветер бился в стены дома, заставляя оконные стекла дребезжать в древних рамах. Внутри температура упала, и я задрожала.

Заберусь-ка я в постель с дневником и карандашом. Пока не наступит время отправляться на крышу, сосредоточусь на убийстве.

В начале чистой страницы я написала: «Кто убил Филлис Уиверн?» — и провела черту.

Подозреваемые

Энтони, шофер (фамилию не знаю). Пронырливый субъект с лицом побитой собаки, такое ощущение, что все время наблюдает за мной. ФУ держалась с ним с виду холодно, но, возможно, все кинозвезды так ведут себя со своими водителями. Он обидчив? Показался смутно знакомым, когда появился у нас на пороге. Восточный европеец? Или дело в форме? Наверняка нет. Тетушка Ф сказала, что у ФУ был иррациональный страх перед восточными европейцами и что она настаивала на том, чтобы работать всегда с одной и той же британской съемочной группой. Может быть, Энтони снимался в одной из ее предыдущих картин? Или был на фотографии в журнале? Надо поискать, а может, даже спросить его прямо.

Кроуфорд, Гил. ФУ унизила его перед целой деревней, влепив пощечину. Хотя он теперь мягок, как ягненок, важно помнить, что в качестве командос Гил обучился убивать тихо — душить струной от пианино!

Дункан, Десмонд. Никаких явных мотивов помимо того, что ФУ затеняет его. Он много лет играл с ней на сцене и в кино. Соперничество? Ревность? Что-то глубже? Необходимо дальнейшее расследование.

Китс, Бан. ФУ обращается с ней как с собачьим дерьмом на подошве бальной туфельки. Хотя ей следовало бы лопаться от обиды, похоже, ничего подобного нет. Есть ли люди, которые расцветают от плохого обращения? Или под пеплом горит пламя? Надо спросить Доггера.

Лампман, Вэл (Вольдемар). Сын ФУ. (Трудно поверить, но тетушка Фелисити говорит, что это так.) ФУ угрожала рассказать ДД о «любопытном приключении в Букингемшире». Между ними явное напряжение (например, благотворительная постановка «Ромео и Джульетты»). Унаследует ли он состояние матери? Много ли у нее денег? Как это узнать? И как насчет его ужасно исцарапанных рук? Раны не похожи на свежие. Еще один повод поговорить с Доггером утром.

Латшоу, Бен. Производит впечатление смутьяна. Но чего он мог добиться, остановив производство фильма? Он продвинулся благодаря ранению Патрика Макналти. Мог ли его нанять кто-нибудь из «Илиум филмс», чтобы укокошить ФУ вдалеке от студии? (Просто умозрительное предположение с моей стороны.)

Тродд, Марион. Тайна в роговых очках. Болтается тут тихо, словно вонь из забитой канализации. Очень похожа на актрису Норму Дюранс. Но это старые фотографии. Надо бы спросить тетушку Фелисити насчет нее. N. B. Сделать это позже.

Я почесала голову карандашом, перечитывая свои записи. Сразу видно, что они далеко не удовлетворительные.

В большинстве криминальных расследований — и на радио, и по моему собственному опыту — есть всегда больше подозреваемых, чем ты можешь указать пальцем, но в этом случае их как-то маловато. Хотя недостатка в обидах на Филлис Уиверн нет, явной ненависти тоже не было: ничего такого, что могло бы объяснить жестокое удушение куском кинопленки, бантиком завязанным вокруг ее шеи.

На самом деле я почти видела это: ленту из черного целлулоида на ее шее, и в каждом кадре застывший образ самой актрисы в крестьянской блузке, с непокорным лицом, сияющим, будто солнце в драматически потемневшем небе.

Как я могла забыть, когда я так часто видела это в снах? Это же из финальной сцены «Анны из степей», она же «Облаченная для смерти», где Филлис Уиверн в роли обреченной Анны Шеристиковой простирается перед надвигающимися тракторами.

Уставшим сознанием я вообразила, будто слышу звуки рычащих двигателей, но это только ветер, завывающий и колотящийся в дом.

Ветер… трактор… Дитер… Фели…

Когда мои глаза открылись, было восемь минут первого.

Откуда-то из дома доносилось пение:

О малый город Вифлеем,

Ты спал спокойным сном…

Мысленно я увидела благоговейно поднятые лица деревенских жителей.

Я сразу же поняла, что, несмотря на все случившееся, викарий решил отпраздновать Рождество. Он попросил мужчин из деревни передвинуть наш старый рояль «Бродвуд» из гостиной в вестибюль, и Фели сейчас сидела за клавиатурой. Я поняла, что это Фели, а не Макс Брок, благодаря легкому нерешительному всхлипу, который она извлекала из инструмента, когда мелодия взмывала и начинала падать.

Поскольку останки Филлис Уиверн до сих пор находились в доме, викарий разрешил исполнить только самые смиренные рождественские гимны.

Я выпрыгнула из кровати и натянула на себя пару длинных хлопковых носков цвета грязи, которые отец заставлял меня носить на улице зимой. Хотя я страстно ненавижу эту гадость, я знаю, как холодно будет на крыше.

Управившись с носками, я схватила мощный фонарь, который позаимствовала из кладовой, и тихо-тихо пошла в лабораторию, где сунула в карман кардигана кремниевую зажигалку.

Я ласково подняла ракету славы, несколько секунд побаюкала ее, нежно улыбаясь, как в сцене рождества Христова.

Потом я устремилась вверх по узкой лестнице.

20

На крыше творился сущий ад. Пронзительный ветер гонял снег с места на место, швыряя мне в лицо твердые, словно замороженный песок, частицы. С тех пор как я последний раз поднималась сюда, погода стала еще хуже, и ясно было, что буран кончится не скоро.

Теперь пришло время потрудиться. Раз за разом я ходила вниз и вверх по лестнице, перемещаясь между лабораторией и крышей, таская горшок за горшком, пока наконец приспособления для фейерверка не были расставлены вокруг дымоходов, как незажженные свечи в многоярусном торте.

Хотя в темноте было плохо видно, я не хотела включать фонарь, пока без этого можно обойтись. Нет нужды привлекать нежелательное внимание с земли, подумала я, изображая блуждающий огонек среди темных каминных труб, вздымающихся надо мной — высокие зловещие тени на фоне снежного неба. Темные облака, повисшие надо мной наполовину сдувшимися дирижаблями, были настолько низкими, что, казалось, их можно потрогать рукой.

Я сделала последнюю ходку, и ракета славы Филлис Уиверн тяжелым грузом легла мне на руки. Я не могла таскать ее с собой по крыше, пока не закончу остальные приготовления, и положить ее где-то здесь тоже не могла, иначе она быстро отсырела бы и стала бесполезной.

Нет, я пристрою эту штуку на восточной стороне одного из дымоходов, где она будет защищена от штормовых порывов и готова к запуску, когда пробьет час.

Я брела, казалось, целые мили по колено в снегу и с облегчением вздохнула, добравшись до цели — дымоходов, возвышающихся над западным крылом Букшоу. На удивление легко я установила ракету посреди цветочных горшков с пиротехникой на импровизированном треножнике, который я соорудила из пары вешалок для одежды Фели.

Только один щелчок зажигалки — и ЖЖЖУХ! Она взлетит в ночное небо, словно пылающая комета, перед тем как взорваться с БУУУМ! — который разбудит самого святого Танкреда, спящего под алтарем деревенской церкви уже больше пятисот лет. На самом деле я добавила дополнительную порцию пороха во внутреннюю камеру ракеты, чтобы убедиться, что святой Тэ не останется в стороне от праздника.

Конечно же, ракета славы станет грандиозным финалом моего пиротехнического спектакля. Сначала прольется золотой дождь и распустятся бутоны красного огня, постепенно уступая дорогу взрывам и выстрелам бенгальских бомбард.

Я обвила себя руками, отчасти от веселья, отчасти от холода.

Начну я с королевского салюта, изысканной, но впечатляющей воздушной демонстрации, рецепт которой я нашла в записной книжке дядюшки Тара. Изначально его изобрели знаменитые братья Руджиери для короля Георга II в 1749 году, и его должна была сопровождать музыка, специально сочиненная маэстро Генделем для королевских фейерверков.

Поскольку от фейерверка вспыхнула большая деревянная постройка, сооруженная для королевских музыкантов, сгорев дотла, а под тяжестью большого количества зрителей в реку Темзу обрушился один пролет Лондонского моста, это первое представление не было полностью удачным.

Кто может что сказать? Воссоздание некоторых знаменитых фейерверков может компенсировать, хотя бы отчасти, то, что в то время могло стать национальным замешательством.

Пусть начнется спектакль!

Я смела снег с моих водостойких цветочных горшков и полезла в карман за зажигалкой. Если ветер ослабеет хотя бы на пару секунд, одной доброй искры будет достаточно — одной-единственной искры, чтобы запустить огненное представление, о котором будут говорить, когда я стану пожилой леди, кудахчущей над своими химическими котлами.

Я отступила на шаг назад, чтобы напоследок окинуть взглядом любовно приготовленные взрывчатые вещества.

Возможно, из-за того, что я щурила глаза от снега, я не сразу заметила вторую пару следов, тянущихся к двери.

Дед Мороз! — сначала подумала я. Он припарковал свои сани, прошел по крыше и вошел в дом через ту же дверь, из которой я вышла.

Но почему? Почему он не полез сразу через дымоход, как делал сотни лет?

Конечно же! Ясно как день! Дед Мороз — сверхъестественное существо, не так ли? Он знал о клее и обошел его! Но разве сверхъестественные существа оставляют следы на снегу?

Почему я не подумала о такой элементарной вещи раньше и не сэкономила силы?

Но погоди-ка! Разве я не приходила сюда сама раньше, чтобы расставить горшки с пиротехникой?

Разумеется! Ну ты и дура, Флавия!

Я смотрю на свои собственные следы.

Однако… эта мысль еще не успела оформиться, но я знала, что это не может быть правдой. Последний раз я была на крыше несколько часов назад. С учетом сильного ветра и снегопада мои ранние следы наверняка исчезли в считаные минуты. Даже свежие мои отпечатки уже начинали терять четкость.

Парой прыжков я переместилась к цепочке следов и сразу же увидела, что они идут от двери, а не к ней.

Кто-то кроме Флавии и Деда Мороза побывал на крыше.

И совсем недавно, если не ошибаюсь.

Более того, если я правильно прочитала следы, он до сих пор тут, прячется где-то в сугробах.

«Убегай изо всех сил!» — закричала древняя инстинктивная часть моего мозга, но я еще колебалась, не желая двигаться даже на дюйм, когда из-за дымохода будуара Харриет молча выступила темная фигура.

Она была одета в длинное старомодное пальто-авиатор, наполовину закрывавшее сапоги для верховой езды, высокий воротник поднят выше ушей. Глаза закрыты маленькими круглыми зелеными линзами старого кожаного шлема вроде тех, что Харриет носила, когда управляла самолетом, а руки в длинных жестких кожаных перчатках с крагами.

Первая моя мысль была о том, что это привидение — моя мать, и моя кровь заледенела.

Хотя всю свою жизнь я мечтала снова быть с Харриет, я не хотела, чтобы это произошло так. Не в маске и не на обдуваемой ветрами крыше.

Боюсь, я всхлипнула.

— Кто вы? — выдавила я.

«Твое прошлое», — мне показалось, что именно это прошептала фигура.

Или это просто ветер?

— Кто вы? — я спросила снова.

Фигура сделала угрожающий шаг ко мне.

Потом внезапно где-то в моей голове заговорил голос, так же спокойно, как диктор на «Би-би-си», читающий прогнозы погоды на Роколле, Шетландских и Оркнейских островах.

«Спокойно, — говорил он. — Ты знаешь этого человека, просто еще не поняла это».

Так оно и было. Хотя у меня была вся необходимая информация, я еще не сложила части головоломки воедино. Этот призрак — не более чем человек, одевшийся в костюм из студийного гардероба, кто-то, кто не хочет быть узнанным.

— Это бесполезно, мистер Лампман, — сказала я, обретая твердость. — Я знаю, что вы убили вашу мать.

Почему-то казалось неправильно называть его «Вэл».

— Вы и ваш сообщник прикончили ее и переодели в костюм, который она носила в фильме «Облаченная для смерти» — роль, которую вы обещали своей — как вы это называете? — любовнице.

Слова этой старой формулы, раздающиеся из моих уст, практически успокаивали меня — финальный обмен между хладнокровным убийцей и следователем, раскрывшим дело. Пришлось изрядно покопаться в «Тайнах кино» и «Серебряном экране», чтобы выяснить, как происходят эти финальные разоблачения. Я была горда собой.

Но недолго.

Фигура внезапно прыгнула, застав меня врасплох и чуть не опрокинув в снег. Только размахивая руками и неловко, вслепую отпрыгнув назад, я сумела остаться на ногах.

Нападающий блокировал мне путь к лестнице, так что бежать туда не имело смысла. Лучше найти безопасность на высоте, как кошка.

Я забралась, поскальзываясь, на подножие дымохода — то, что я не намазала клеем. Здесь я могу держаться одной рукой, а второй бить убийцу в лицо, если будет на то необходимость.

Он не заставил себя ждать.

С шипением разъяренной змеи нападающий вытащил из просторного кармана пальто палку, которую, полагаю, полиция именует дубинкой, и попытался ударить меня, промахнувшись на пару дюймов мимо моих ступней.

Бух! — стукнула дубинка, — и опять бух! Удары сыпались на кирпичный выступ подножия, издавая резкие тошнотворные звуки, как будто кости ломались.

Приходилось скакать, как горцу-танцору, чтобы мне не раздробили ноги.

За моей спиной, помнила я, на трубе гостиной были фитили пиротехники, может быть, в десяти футах от меня. Если бы я только могла до них дотянуться… поднести зажигалку к фитилю… позвать на помощь… остальное было бы предоставлено судьбе.

Но сейчас перчатки хватали меня за щиколотки, и я пиналась изо всех сил.

В какой-то момент я была вознаграждена за свои усилия: кожаная подошва моего ботинка стукнула по черепу врага, и фигура отпрянула с хриплым криком боли, хватаясь за лицо.

Воспользовавшись своим преимуществом, я перебралась к дальней стене трубы. Надеюсь, оттуда я смогу спрыгнуть на крышу незаметно.

Надо рискнуть. Выбора нет.

Я приземлилась легче, чем ожидала, и была уже на полпути к каминной трубе гостиной, когда нападающий засек меня и с яростным криком бросился по крыше, поднимая сапогами клубы снега по мере приближения.

Задыхаясь, я бросилась к дымоходу, который был больше предыдущего, и забралась в безопасное место, одной рукой копаясь в кармане в поисках зажигалки.

Фитили теперь были у меня под ногами. Если мне повезет, хватит одного щелчка.

Я присела и щелкнула зажигалкой, придерживая крышечку.

Клац!

И ничего.

Слишком поздно. Нападающий уже цеплялся за уступ, как обезумевшее животное, собираясь залезть ко мне. Если он это сделает, мне конец.

Я ткнула в защитные очки фонариком — и промахнулась!

Фонарик выскользнул из моей руки и начал падать, будто в замедленном кино, переворачиваясь, на крышу, где наполовину зарылся в сугроб, выстрелив лучом света под безумным углом и этим отчасти ослепив нападающего.

Я не тратила ни секунды. Я присела и снова щелкнула зажигалкой.

Клац! Клац! Клац! Клац!

Как я зла! Надо было покрыть фитили слоем свечного воска, но нельзя предусмотреть все. Они явно намокли.

Цепкие перчатки оказались неуютно близко. Это лишь вопрос времени, когда они смогут схватить меня за лодыжку и стащить на крышу.

С этой тревожной мыслью я полезла выше по обмазанной глиной каминной трубе, двигаясь по кругу к восточной стороне.

Нападающий следовал за мной, возможно, надеясь, что я поскользнусь и упаду. Высоко над его головой в жутком шлеме в холодном воздухе был виден каждый мой выдох, я прильнула к верхней секции дымохода, как банный лист.

Прошла секунда, потом другая. Неожиданно я почувствовала, что становится теплее. Ветер утих или внезапно наступило лето? Может, у меня начинается лихорадка?

Я подумала о тысяче предостережений миссис Мюллет.

«Холод сводит в могилу, — неустанно твердила она мне. — Одевайся теплее, дорогуша, если хочешь получить поздравление от короля на свой сотый день рождения».

Я подтянула кардиган к подбородку.

Подо мной фигура резко повернулась и двинулась к зубчатой стене западного крыла. Странная затея, но я почти сразу же поняла причину.

На крыше, над тем местом, где находится гостиная, между парой тонких бамбуковых шестов была натянута радиоантенна.

Схватив ближайший шест перчатками, нападающий уперся сапогом в гнездо, где закреплен шест, и резко дернул. Вероятно, главным образом от холода, бамбук выскочил легко, как спичка. Теперь его держала только медная проволока. Быстрый поворот запястья, и она отвалилась, оставив в руках моего противника бамбуковый шест с двумя угрожающе зазубренными концами. С одного конца свисал белый фарфоровый изолятор, каким-то образом не отвалившийся вместе с проволокой.

Я снова обнаружила, что смотрю прямо в поднятое вверх лицо нападающего. Если бы я только могла дотянуться и сорвать защитные очки с этого лица — но я не могла.

Эти безумные глаза уставились на меня сквозь зеленое стекло с леденящей смертельной ненавистью, и меня сотрясла такая дрожь, какой прежде я не испытывала.

Эти глаза, поняла я с неожиданно тошнотворным ощущением, не были окаймлены привычными очками в роговой оправе. Нападающий — не Вэл Лампман.

— Меня убивает Марион Тродд! — услышала я свой крик, и это понимание, должно быть, удивило ее не меньше, чем меня.

Должно быть, мне бы не было так страшно, если бы она что-нибудь сказала, но она молчала. Она стояла, не говоря ни слова, посреди гонимого ветром снега, уставившись на меня с этим выражением холодной ненависти.

А потом, как будто выходя на поклон в конце пьесы, она подняла защитные очки и медленно сняла летный шлем.

— Это были вы, — выдохнула я. — Вы и Вэл Лампман!

Она издала тихое презрительное шипение, как змея. Не говоря ни слова, она вытянула шест и яростно ткнула меня в центр груди.

Я издала крик боли, но как-то умудрилась изогнуться в направлении удара. И одновременно подтянулась немного выше.

Но с тем же успехом я могла не утруждаться. Конец палки с болтающимся на нем изолятором теперь завис прямо перед моим лицом. Я просто не могла позволить ей ткнуть меня в глаза или зацепить уголок рта проволокой, словно рыбу на крючке.

Почти не думая, я схватила конец шеста и сильно ударила его о трубу. От удивления Марион выпустила другой конец, и шест тихо упал в снег.

Теперь, неожиданно впав в ярость, как будто желая лично разорвать меня на части голыми руками, она бросилась прямо на меня, на этот раз сумев крепко ухватиться за кирпичи выступа. Она уже наполовину подтянулась, когда вдруг дернулась и застыла в воздухе, как куропатка, подстреленная на ветру.

До меня донеслось приглушенное проклятие.

Птичий клей! Птичий клей! О радость — птичий клей!

Я намазала подветренную часть дымохода гостиной дополнительной порцией клея из соображений, что Дед Мороз предпочтет выбраться из саней на защищенной стороне.

Марион Тродд яростно дергалась, пытаясь высвободить руки из приклеившихся перчаток, но чем больше усилий прикладывала, тем больше запутывалась в сапогах и длинном пальто.

Я лениво размышляла, когда готовила свое зелье, ослабеет ли клей от холода, но стало ясно, что нет. Даже наоборот, он стал сильнее и более липким, и с каждой минутой становилось очевиднее, что Марион может надеяться сбежать, только если разденется полностью.

Я воспользовалась моментом и снова начала клацать зажигалкой.

Клац! Клац! Клац!

Будь все трижды проклято! Чертов фитиль отказывался воспламеняться.

В последовавшем жутком молчании, пока Марион Тродд тщетно пыталась высвободиться и ее движения становились все более ограниченными, до моих ушей донеслось пение:

Родился Тот, Кого народ

Ждал много, много лет…

Не знаю почему, но эти слова пробрали меня до костей.

— Доггер! — завопила я хриплым, прерывистым от холода голосом. — Доггер! Помоги мне!

Но в глубине души я понимала, что пока все хором поют о Вифлееме, они вряд ли меня услышат. Кроме того, от крыши до вестибюля слишком далеко, между нами слишком много кирпича и дерева Букшоу.

Ветер вырывал слова у меня изо рта и бессмысленно смахивал их прочь, в сторону застывшего сельского пейзажа.

И тут до меня дошло, что ведь меня ничто не удерживает от побега. Все, что мне требуется, — это спрыгнуть подальше от Марион Тродд и броситься к лестнице.

Она почти наверняка оставила дверь открытой. В противном случае как она собиралась вернуться в дом после того, как прикончит меня?

Она оскалила зубы и скорчила гримасу, когда я прыгнула, но не смогла высвободиться и схватить меня, когда я пролетела над ее плечом. Мои колени согнулись, когда я приземлилась на сугроб.

Жаль, что я не смогла придумать благородную дерзкую колкость, чтобы бросить в ее рычащее лицо. Страх и сильный холод мало что оставили от меня, кроме скорчившегося дрожащего свертка.

И тут я вмиг вскочила на ноги и побежала по крыше, будто за мной по пятам неслись все гончие ада.

Мне повезло. Как я и предполагала, дверь на лестницу была открыта. Желтый свет лился на снег теплым гостеприимным треугольником.

Шесть футов до безопасности, подумала я.

Но внезапно дверной проем заслонил черный силуэт, загородив свет — и путь к побегу.

Я сразу же узнала Вэла Лампмана.

Я резко затормозила и попыталась развернуться, но мои ноги скользили, будто я была на лыжах.

Я понеслась обратно по крыше, не осмеливаясь оглянуться, добралась до дымохода гостиной и снова забралась на уступ. Если Вэл Лампман меня настигнет, я не хочу этого знать.

Может, у меня получится заманить его в ту же ловушку, что Марион Тродд. Он еще не знал о клее, а я не собиралась его предупреждать.

Забравшись повыше на дымоход, я увидела, что он неторопливо пересекает крышу. Методично — да, вот подходящее слово.

Похоже, он послал Марион Тродд разделаться со мной. Она последовала за мной, проскользнув на крышу во время одного из моих походов вверх-вниз. Но, когда она не вернулась, он отправился выполнить грязную работу самостоятельно.

Он едва глянул на Марион, которая до сих пор не могла высвободиться из хватки клея, дергаясь с тем же успехом, что мошка на липкой бумаге.

— Вэл! — завопила она. — Освободи меня!

Первые слова с тех пор, как она появилась на крыше.

Он повернул голову, остановился и сделал неуверенный шаг по направлению к ней.

Вот тогда я поняла, что этим человеком двигала жажда мести Марион Тродд. Это по ее требованию он задушил собственную мать.

Если это любовь, я не хочу иметь с ней ничего общего.

У основания каминной трубы, не зная, к кому из нас сначала подойти, он внезапно споткнулся, пошатнулся — и упал локтями в снег!

Я приободрилась.

Когда он поднялся на дрожащие ноги, я увидела, что он зацепился за бамбуковый шест, невидимый в сугробе.

— Проткни ее, Вэл! — хрипло прокричала Марион, когда он поднял эту штуку. Она уже перешла от мыслей о собственном освобождении к требованию моей головы на тарелочке.

— Проткни ее! Сбей ее вниз! Сделай это немедленно, Вэл! Давай же!

Он посмотрел на меня, затем на нее, его голова вертелась, и он не мог решиться.

Потом медленно, как будто в гипнотическом трансе, он поднял шест и двинулся к месту прямо под тем, где я крепко цеплялась за дымоход.

Не торопясь, он просунул острый конец в воротник моего кардигана, медленно провернув его, чтобы убедиться, что он плотно зацепился.

Острое щупальце проволоки быстро запуталось в шерсти моей кофты. Я чувствовала, как оно царапает спину между лопатками.

— Нет! — выдавила я. — Пожалуйста!

Один яростный рывок, и я упала, приземлившись лицом в удушающий снег, не в состоянии дышать.

Когда я перевернулась, он уже волок меня к краю крыши. Я бесполезно хваталась руками за воздух, но цепляться было не за что, мне не спастись.

Я попыталась подняться на ноги, но не могла нащупать точку опоры. Он использовал шест, чтобы держаться подальше от моих рук, ног и зубов, и волок меня по снегу, будто рыбу на остроге.

Теперь он подтащил меня к самому краю зубчатой стены, и его план стал совершенно ясен. Он собирается сбросить меня вниз.

Его ноги скользили по покатой крыше, и он пытался прочно упереться для финальной части смертоносной работы с шестом.

Как несправедливо повернулось дело, подумала я. Вернее, просто мерзко, если поразмыслить. Никто не заслуживает подобной смерти.

Тем не менее Харриет умерла так же, верно?

О чем была ее последняя мысль на той заснеженной горе в Тибете? Вся жизнь промелькнула перед ее глазами, как это говорят?

Успела ли она подумать обо мне?

«Прекрати, Флавия! — произнес голос в моей голове, внезапно и довольно отчетливо. — Прекрати это!»

Я так удивилась, что послушалась.

Но что я должна делать?

«Возьмись за палку», — довольно раздраженно велел голос.

Да! Вот оно — возьмись за палку.

Сделать это было до нелепости легко. Терять мне нечего.

Каким-то образом в этот момент я ухитрилась повернуться так, чтобы освободить воротник и уцепиться за конец шеста. Неожиданно это дало мне опору, необходимую для того, чтобы неуклюже подняться на ноги.

Теперь мы стояли на самом краю пропасти, Вэл Лампман и я, словно два канатоходца, и каждый изо всех сил цеплялся за противоположный конец бамбукового шеста.

Он резко дернул палку в свою сторону, пытаясь опрокинуть меня, но его нога поскользнулась на обледенелом каменном водосточном желобе. Он выпустил свой конец шеста и дико замахал руками, пытаясь сохранить равновесие.

Но этого было недостаточно, чтобы спасти его.

В полном молчании он упал на спину, и его поглотила ночь.

Откуда-то снизу донесся тошнотворный плюх.

Я осталась на покатом краю, шатаясь и отчаянно стараясь сохранить равновесие, но мои ступни медленно скользили к краю зубчатой стены, которая была теперь в нескольких дюймах впереди.

В отчаянии я бросилась лицом вниз, стараясь вонзить пальцы в ледяные камни.

Бесполезно.

Когда моя нога наткнулась на пустое пространство, я сделала последний отчаянный рывок к пострадавшей от непогоды свинцовой водосточной трубе, пытаясь зацепиться пальцами за ее край, но она подалась, посыпалась — практически рассыпалась в моих пальцах, — и я почувствовала, что скольжу… словно безвольный манекен… в пропасть.

И потом я падала… бесконечно… беспредельно… кажется, вечность… в темноту.

21

Открыв глаза, я обнаружила, что смотрю прямо вверх на падающий снег. Калейдоскоп из красных и белых снежинок крутился надо мной, становясь все больше, пока они не приземлились в ужасающем слякотном молчании на замерзшую маску, которая, должно быть, была моим лицом.

Надо мной в безумном ракурсе прорисовывались неясные очертания зубчатой стены, упирающейся в низкие рваные облака.

Небо разорвала рассеянная вспышка, за которой последовал глубокий грохот, как будто озорные служащие катали пустые бочки в винном погребе.

Еще одна вспышка — вспышка, которая разгоралась и затихала с каждым биением моего сердца, и за ней последовал оглушительный треск!

Потом тишина — настолько сильная, что ушам стало больно. Только постепенно я начала ощущать обжигающий падающий снег. А потом…

Бу-у-ух!

Что-то, похожее на красную свечу, озарило ночь мертвенно-бледным неземным светом.

Бу-у-ум! Бу-у-ух!

Казалось, это продолжается целую вечность. Я утомилась смотреть.

Какой-то голос манил меня — призыв, которому я не могла сопротивляться.

«Кто ты? — хотела прокричать я. — Кто ты?»

Но голоса у меня не было. Больше ничего не имело значения.

Я прикрыла глаза от звездного сверкания и почти сразу же открыла их, когда вознеслась огромная медно-зеленая комета с хвостом мерцающих желтых искр, словно какой-то небесный дракон, поднялась в небо и взорвалась прямо над головой с сотрясшим землю грохотом.

Ракета славы, вспомнила я, мысленно загибая пальцы и считая ингредиенты: сурьма… железные опилки… хлорат калия…

На миг я подумала о Филлис Уиверн, адресате моего подношения, и о том, как печально, что от нее ничего не осталось, кроме череды туманных образов на катушках черной пленки.

Еще я подумала о Харриет.

И уснула.

Они все собрались вокруг моей кровати, их лица нависали надо мной, будто я видела их через выпуклую линзу. Карл Пендрака предлагал мне полоску жевательной резинки «Свит сикстин», в то время как обе мисс Паддок протягивали одинаковые чашки дымящегося чая. Инспектор Хьюитт стоял, обнимая за плечи жену Антигону, молча рыдавшую в изящный кружевной платочек. В изножье кровати неподвижно стоял отец, по бокам от него — мои бледные сестры Офелия и Дафна, и все трое выглядели так, будто их долго тошнило.

Доктор Дарби тихо разговаривал с Доггером, который покачивал головой и отводил взгляд в сторону. В углу, спрятав лицо в плечо мужа Альфа, миссис Мюллет дрожала, словно осиновый лист. За ними тетушка Фелисити перебирала какие-то бряцающие предметы в недрах крокодилового ридикюля.

Викарий отошел от края моей кровати и прошептал в ухо своей жены Синтии что-то вроде «цветы».

В тенях сновали и другие люди, но я не различала их. В комнате было жарко и пахло плесенью. Должно быть, кто-то открыл старый камин и разжег огонь. Запах сажи и угля — и чего-то еще — висел в перегретом воздухе.

Что это? Порох? Селитра?

Или я вернулась в душный чулан под лестницей и вдыхаю дым горящей бумаги?

Я болезненно закашлялась и начала дрожать.

Настурции, подумала я спустя долгое время. Кто-то принес мне настурции.

Однажды Даффи сказала мне довольно снисходительным тоном, что название этих пахучих цветов означает «нос вонючий». Но хотя я могла легко нанести ответный удар, сказав, что этот запах целиком и полностью объясняется тем фактом, что их эфирное масло состоит преимущественно из сульфоцианида аллила (C_4H_6NS), или горчичного масла, но не стала.

Временами меня одолевают приступы застенчивости.

Мы листали альбом с акварелями Харриет и наткнулись на букет красивых цветов с тонкими лепестками оттенков теплой радуги — оранжевого, желтого, красного и розового.

Внизу страницы была незаметная подпись карандашом: «Настурции, Торонто, 1930, Харриет де Люс».

Вверху, перекрывая один лепесток, стояла плотная черная печать: «Женская академия мисс Бодикот». И красным карандашом: «B−»[43].

Мое сердце захотело выпрыгнуть из груди и стукнуть кого-нибудь по носу. Какой варвар-учитель посмел поставить моей дорогой покойной мамочке такую оценку?

Я сделала глубокий обиженный вдох и проглотила комок во рту.

— Легче, дорогуша, — произнесло гулкое эхо. — Все хорошо.

Я открыла глаза, щурясь от яростного белого света, и обнаружила рядом с собой миссис Мюллет. Она быстро подошла к окну и задернула занавеску, чтобы солнце не светило мне прямо в глаза.

Мне потребовалась пара секунд, чтобы определить, где я нахожусь. Не в своей спальне, а на диване в гостиной. Я с трудом приподнялась.

— Лежи спокойно, дорогуша, — сказала она. — Доктор Дарби сделал тебе хорошенький горчичник.

— Что?

— Пластырь. Тебе надо лежать смирно.

— Который час? — спросила я, еще дезориентированная.

— Рождество уже минуло, голубушка, — сказала она. — Ты ушла и все пропустила.

Я поморщилась при мысли о приклеенном пластыре у меня на груди.

— Не трогай его, дорогуша. Ты совсем чахоточная. Доктор Дарби сказал держать его полчаса.

— Но зачем? Я не больна.

— Ты упала с крыши. Это одно и то же. Хорошо, что они сгребли снег в такую огромную кучу, не то ты провалилась бы прямо до Китая.

С крыши?

Все вернулось ко мне приливной волной.

— Вэл Лампман! — сказала я. — Марион Тродд! Они пытались…

— Хватит, — перебила меня миссис Мюллет. — Тебе нельзя думать ни о чем, кроме поправки. Доктор Дарби думает, что ты могла сломать ребро, и не хочет, чтобы ты ерзала.

Она взбила мою подушку и убрала прядь влажных волос с моих глаз.

— Но могу сказать тебе вот что, — добавила она с фырканьем. — Ее увели в наручниках на запястьях. Им пришлось буквально ее отдирать. Ты бы это видела! Как она дулась, подумать только. Прилипала ко всему, к чему прикасалась, — даже к констеблю Линнету в чистой униформе, а ему жена только что ее постирала и погладила, сказал он мне. Скорее всего, ее повесят, но никому не говори, что это я рассказала. Не предполагалось, что ты все вычислишь.

— А как насчет Вэла Лампмана?

Миссис Мюллет напустила на себя серьезное выражение лица.

— Упал, как и ты. Приземлился прямо на автомобиль мисс Уиверн. Сломал шею. Но помни, я нема как рыба.

Я долго молчала, пытаясь разобраться, как реагировать на эту, честно говоря, не неприятную новость. Похоже, правосудие само решило, как поступить с Вэлом Лампманом.

Внезапно мое сознание наполнили странные туманные образы искаженных лиц, плавающие в подернутой дымкой комнате, в которой я лежала беспомощная.

— Миссис Хьюитт, — наконец произнесла я. — Антигона. Жена инспектора, она еще здесь?

Миссис Мюллет бросила на меня удивленный взгляд.

— Не было ее. Не знаю ничего такого.

— Вы точно уверены? Она стояла прямо на том месте, где сейчас стоите вы, пару минут назад.

— Тогда она тебе приснилась, не иначе. С прошлой ночи тут никого не было, кроме меня и Доггера. И мисс Офелии. Она настояла на том, чтобы сидеть с тобой и утирать тебе лицо. О, и полковник, конечно же, когда Доггер нашел тебя в сугробе и принес в дом, но это было прошлой ночью, так вот. Сегодня он еще не приходил, бедняжечка. Беспокоится ужасно, так вот. Думаю, он найдет что тебе сказать, когда ты придешь в себя.

— Полагаю, да.

На самом деле я ждала этого с нетерпением. Отец и я, похоже, говорим друг с другом только в самых отчаянных обстоятельствах.

Я не услышала, как дверь открылась, и внезапно в комнате оказался Доггер.

— Ну что ж, — сказала миссис Мюллет. — Вот и Доггер. Я вполне могу вернуться к барашку. Они слопали весь дом, эти толпы. Нескончаемый поток, как тот ручей из псалма.

Доггер подождал, пока за ней не закрылась дверь.

— Вам удобно? — тихо спросил он.

Я поймала его взгляд и по каким-то непонятным причинам чуть не разрыдалась.

Я кивнула, боясь произнести хоть слово.

«Плачут только иностранцы», — однажды сказал мне отец, и я не хотела его разочаровывать своими рыданиями.

— Дело было на грани, — продолжил Доггер. — Я был бы весьма расстроен, если бы с вами что-нибудь случилось.

Будь все проклято! Мои глаза потекли, как водопроводный кран. Я потянулась за бумажной салфеткой, оставленной мне миссис Мюллет, и притворилась, что сморкаюсь.

— Извини, — выдавила я. — Я не хотела никому причинять неудобств. Просто я… я проводила эксперимент, касающийся Деда Мороза. Он не пришел, да?

— Посмотрим, — сказал Доггер, протягивая мне еще одну салфетку. — Откашляйтесь.

Я даже не заметила, что кашляю.

— Сколько пальцев я показываю? — спросил Доггер, держа руку справа от моей головы.

— Два, — ответила я не глядя.

— А теперь?

— Четыре.

— Атомное число мышьяка?

— Тридцать два.

— Очень хорошо. Основные алкалоиды белладонны?

— Это легко. Гиосцин и гиосциамин.

— Отлично, — сказал Доггер.

— Они были вместе, верно? Марион Тродд и Вэл Лампман имею в виду.

Доггер кивнул.

— Она не справилась бы с мисс Уиверн одна. Удушение целлулоидной пленкой требует исключительно сильных рук. Это чрезвычайно скользкое оружие, но с крайне высоким пределом прочности на разрыв, как вы путем химических экспериментов наверняка установили. Исключительно мужское оружие, надо сказать. Мотив, однако, остается непонятным.

— Месть, — сказала я. — И наследство. Мисс Уиверн пыталась сказать кому-то — Десмонду или Бан, а может, тетушке Фелисити. Я не смогла выяснить. Она знала, что они собираются убить ее. Поскольку она оплачивала подписку на «Полицейскую газету», «Настоящее преступление», «Всемирные новости» и так далее, она знала все признаки. Она записывала свои мысли на клочке бумаги, когда они ее прервали. Она засунула записку в носок ботинка, который они надели ей на ногу, когда переодевали. Большая ошибка с их стороны.

Доггер почесал голову.

— Я позже объясню, — добавила я. — Я такая сонная, что едва могу держать глаза открытыми.

Доггер протянул руку.

— Можете снять горчичный пластырь. Думаю, вы достаточно согрелись. По крайней мере сейчас.

Он подал мне серебряный поднос, и я положила на него жгучую пакость.

— Осторожно, потускнеет, — сказала я почти в шутку.

Хотя это правда. Едкие пары атакуют серебро 925-й пробы, не успеешь и глазом моргнуть.

— Все в порядке, — сказал Доггер. — Этот с гальванопокрытием.

Я с внезапным приступом смущения вспомнила, что отец отослал семейное серебро на аукцион несколько месяцев назад, и неожиданно устыдилась своего неосторожного замечания.

Не говоря ни слова, Доггер подтянул повыше мое одеяло и подоткнул его, потом подошел к окнам и задернул занавески.

— О, Доггер, — сказала я, когда он был на полпути к двери. — Одна мелочь: Филлис Уиверн — мать Вэла Лампмана.

— Бог мой! — произнес Доггер.

22

— Итак, вы понимаете, инспектор, — сказала я, — их идея заключалась в том, чтобы разделаться с ней посреди как можно большего количества подозреваемых, точно как поступили убийцы в фильме «Любовь и кровь». Должно быть, они восприняли возможность снять фильм в Букшоу как настоящую находку. Вэл Лампман сам выбирал место съемок.

— Похоже на Агату Кристи, — сухо заметил инспектор Хьюитт.

— Точно!

Шел четвертый день после Рождества, двадцать девятое декабря, если точно.

После того как я провела двое суток, плавая в жарких снах и просыпаясь только откашляться и съесть немного супа, которым меня кормила с ложечки Фели, настоявшая на том, чтобы нести вахту у моей кровати днем и ночью, доктор Дарби неохотно дал разрешение, чтобы меня допросили полицейские Хинли.

«Два дня с горчичным пластырем и не больше пары минут с гончими его величества», — сказал он, как будто я — тарелка дымящегося жареного мяса или измученная лиса.

— Я буду очень рад услышать твои мысли по поводу переодевания мисс Уиверн, — добавил инспектор. — Чисто из интереса, видишь ли.

— О, это самое легкое! — сказала я. — Они переодели ее из наряда Джульетты в крестьянский костюм, который был на ней в фильме «Облаченная для смерти». Они даже принесли его с собой. Умышленность, полагаю, вы это так называете. Они ее одели и даже загримировали. Так хотела Марион Тродд. Вероятно, вы уже нашли косметику, помаду и лак мисс Уиверн в ее сумочке. Просто месть, вот и все.

Инспектор приобрел озадаченный вид.

— Вэл Лампман изначально обещал главную роль в «Крике ворона» Марион Тродд, но был вынужден забрать ее у нее и передать своей матери. Ему пришлось, видите ли. Марион, разумеется, была не в курсе, что мисс Уиверн мать Вэла Лампмана, а он не собирался ей рассказывать. Это все в «Кто есть кто» и старых номерах «За экраном» и «Любопытных фактах кино». В чулане под лестницей тонны старых журналов о кино.

Только когда я договорила, мне пришло в голову задуматься, кто же покупал их столько лет назад.

— Займитесь ими, сержант, — сказал инспектор детективу-сержанту Вулмеру, и тот закрыл блокнот, слегка покраснел и устремился в направлении к вестибюлю.

— Итак, вы предполагаете, что Марион Тродд в прошлом была актрисой, — произнес он, когда сержант ушел. — Верно?

— Под именем Нормы Дюранс, да. Сержант Вулмер найдет это в «Серебряном экране» за 1933 год. Сентябрьский выпуск, кажется. Боюсь, он немного обгорел, но в том, что осталось, есть довольно приличное ее фото в роли Дориты в «Маленькой красной курочке».

«Биро» инспектора Хьюитта беспристрастно порхало над страницей, но он остановился на достаточно долгое время, чтобы бросить в меня удивленный взгляд.

Несмотря на то что я выглядела как аэростат противовоздушной обороны, в шерстяной пижаме и халате, будто пошитом из ковра, должно быть, я заметно прихорошилась.

— Разумеется, у них была связь, — небрежно добавила я, и глаза инспектора невольно дернулись.

На самом деле я не вполне понимаю, что подразумевается под такого рода отношениями, вообще-то. Однажды, когда я поинтересовалась у Доггера, что означает это слово, он ответил, что оно подразумевает, что два человека стали самыми лучшими друзьями, и мне этого было достаточно.

— Разумеется, — повторил инспектор на удивление слабым голосом, чиркая в своем блокноте. — Хорошая работа.

Хорошая работа? Я постаралась сдержать самодовольную улыбку. Высокая похвала от человека, который при первой нашей встрече отослал меня раздобыть чаю.

— Вы очень добры, — сказала я, изо всех сил пытаясь продлить момент.

— Я такой и есть, — заметил он. — Считаю, что преувеличения бесполезны.

— Я тоже, — сказала я, не вполне понимая, что это означает. Однако прозвучало это довольно умно.

— Что ж, благодарю, Флавия, — сказал инспектор, вставая на ноги. — Очень поучительно.

— Всегда счастлива помочь, — ответила я отнюдь не скромно.

— Разумеется… я и сам пришел к тем же выводам, — добавил он.

Меня охватило неожиданно нечто липкое. Сам пришел к тем же выводам? Как он мог? Как посмел?

— Отпечатки пальцев? — холодно поинтересовалась я.

Должно быть, они нашли отпечатки пальцев убийц в комнате, где произошло преступление.

— Вовсе нет, — был его ответ. — Узел. Ее задушили обрезком кинопленки, к которому после ее смерти был привязан дополнительный бант. Два разных слоя и, как мы полагаем, два разных человека, один левша, второй правша. Внутренний узел, тот, что убил ее, был довольно необычным — булинь, часто используемый моряками и редко остальными. Сержант Грейвс обнаружил, заметив татуировки Вэла Лампмана, что тот некоторое время служил на королевском флоте — факт, который с тех пор мы сумели доказать.

Я и сама это засекла, конечно же, но не имела времени размотать нить.

— Конечно же! — сказала я. — Внешний узел был чисто декоративным! Должно быть, Марион Тродд добавила его в качестве финального аккорда, после того как поменяла костюмы.

Инспектор закрыл записную книжку.

— Есть узел, который флористы, завязывающие так ленты на букетах цветов, называют «дюранс», — сказал он. — Он, как ты сказала, чисто декоративный. И также ее подпись. Я не улавливал связи до теперешнего момента, когда ты любезно предоставила недостающее звено.

Маэстро, триумфальные трубы! Что-нибудь из Генделя, будьте добры! «Музыку для королевских фейерверков»? Да, вполне подойдет.

— «Облаченная для смерти», — сказала я с оттенком драматизма.

— «Облаченная для смерти», — улыбнулся инспектор Хьюитт.

— Вы не предполагаете, — спросила я, — что до того, как стать актрисой Нормой Дюранс, Марион Тродд могла работать в цветочном магазине?

— Я бы не удивился, — ответил он. — Похоже, очень разными дорогами мы с тобой приходим к одному выводу.

Это очередной его обоюдоострый комплимент? Я не смогла понять, поэтому отреагировала глупой улыбкой.

Флавия Сфинкс — так он подумает. Непостижимая Флавия де Люс. Или что-то в этом духе.

— Тебе лучше немного отдохнуть, — внезапно сказал он, двинувшись к двери. — Я не хочу, чтобы доктор Дарби привлек меня к ответственности за твое затянувшееся выздоровление.

Какой же он милый, этот инспектор! «Затянувшееся выздоровление», да уж. Как это на него похоже. Неудивительно, что его жена Антигона светится, как поисковый фонарь, когда он рядом с ней. Что напомнило мне…

— Инспектор Хьюитт, — начала я, — пока вы не ушли, я хочу…

— Не стоит, — сказал он, отмахиваясь. — Не стоит.

Черт подери! Меня что, лишают возможности извиниться? Но не успела я сказать еще хоть слово, как он продолжил:

— О, кстати, Антигона просила меня передать тебе ее комплименты по поводу довольно эффектного зрелища фейерверков. Несмотря на то что ты нарушила почти каждое положение актов о взрывчатых веществах 1875 и 1923 годов, обсуждение чего мы отложим до того, как смягчится главный констебль, она говорит, что твое представление было видно и слышно в Хинли. Несмотря на снег.

— Несмотря на снег, — говорил отец, и в его голосе звучало — невероятно! — что-то похожее на гордость. — Друг миссис Мюллет сообщил, что видел отчетливое красноватое сияние в Ист-Финчинге, и кто-то сказал Максу Броку, что звуки взрывов были слышны даже в Мальден-Фенвике. К тому времени снегопад начал стихать, конечно, но тем не менее, если поразмыслить… это замечательно. Вспышка молнии во время снегопада — не то чтобы совсем неслыханная вещь, конечно. Я позвонил своему старому другу Таффи Кодлингу, который работает метеорологом на воздушной базе в Литкоте. Таффи говорит, что хотя этот феномен чрезвычайно редок, хотя он был зафиксирован рано утром в Рождество, прямо перед… э-э-э… Флавия… э-э-э… несчастным случаем…

Я не слышала, чтобы отец произносил так много слов зараз с тех пор, как он исповедовался мне, когда произошло убийство Горация Бонепенни. И тот факт, что он воспользовался телефоном, чтобы узнать о молнии! Мир слетает с катушек?

Я вымылась и расположилась на диване в гостиной, как будто я викторианская героиня из тех, которые вечно умирают от чахотки в романах Даффи.

Все собрались вокруг меня, словно в игре «счастливая семья», которую мы однажды достали из буфета, когда три недели лил дождь и бесконечно играли в столовой за обеденным столом с мрачной и решительной веселостью.

— Они думают, что молния ударила в твою пиротехнику, — говорила Даффи. — Так что вряд ли тебя можно привлечь к ответственности, не так ли? Правда, она оставила здоровую дыру в крыше. Доггеру пришлось организовать импровизированную бригаду из жителей деревни. Какое потрясное шоу! Жаль, ты его пропустила!

— Дафна, — сказал отец, выстрелив в нее взглядом, который он приберегает для нелитературного языка.

— Ну, это правда, — продолжила Даффи. — Ты бы видела, как мы стояли кругом по задницы в снегу и глазели, будто шайка аденоидных исполнителей рождественских гимнов!

— Дафна…

Викарий сжал челюсти, пытаясь подавить ангельски глупую усмешку. Но до того, как Даффи сморозила что-то еще, в дверь легко постучали, и внутрь просунулся неуверенный нос.

— Можно войти?

— Ниалла! — сказала я.

— Мы просто зашли попрощаться, — театральным шепотом произнесла она, входя в комнату со спеленатым свертком на руках. — Съемочная группа уехала, и мы с Десмондом — последние, кто остался. Он собирался отвезти меня на своем «бентли», но, похоже, машина замерзла. Оказалось, доктор Дарби собирается в Лондон на встречу однокашников, и он предложил подвезти меня и ребенка до самого дома.

— Но разве не слишком рано? — спросила Фели, заговорив впервые. — Разве вы не можете остаться ненадолго? Я даже не успела посмотреть на ребенка со всеми этими делами.

Говоря это, она нахмурила брови в мой адрес.

— Вы слишком добры, — ответила Ниалла, переводя взгляд с лица на лицо. — Было так мило снова вас всех увидеть, и Дитера тоже, но Бан свела меня кое с кем, кто работает над новой киноадаптацией «Рождественской песни». О, пожалуйста, не делай такое лицо, Дафна, эта работа позволит нам прокормиться, пока не подвернется что-нибудь настоящее.

Отец пошаркал ногами и осторожно взглянул из-под бровей.

— Я сказал мисс Гилфойл, что мы будем рады принимать ее в гостях, сколько и когда она захочет, но…

— …но ей надо ехать, — жизнерадостно договорила Ниалла, улыбаясь ребенку, которого держала на руках, и стряхивая что-то невидимое с его подбородка.

— Он похож на Рекса Харрисона, — заметила я. — Особенно лбом.

Ниалла мило покраснела, бросив взгляд на викария, будто в поисках поддержки.

— Надеюсь, он унаследовал мозги отца, — сказала она, — а не мои.

Повисло долгое неудобное молчание из тех, во время которых ты честно молишься, чтобы никто не зашумел.

— А, полковник де Люс, вот вы где, — раздался всемирно известный голос, и явился Десмонд Дункан походкой столь отточенной и рассчитанной на внимание, какую он когда-либо демонстрировал перед камерой или на подмостках Вест-Энда. — Доггер сказал мне, что я найду вас здесь. Я ждал удобного случая сообщить вам выдающуюся новость.

В руке он держал экземпляр «Ромео и Джульетты», ранее взятый в библиотеке.

— «Прекрасны ноги тех, кто приносит добрые новости» — как-то так говорил апостол Павел, цитируя Исаию, но, вероятно, имея в виду себя, в письме римлянам, — сказал викарий, ни к кому не обращаясь.

Все посмотрели на туфли Десмонда Дункана, купленные на Бонд-стрит, но, осознав свою ошибку, внимательно уставились на потолок.

— Этот довольно непритязательный томик, найденный в вашей библиотеке, если я не ошибаюсь, — первое кварто Шекспира. Его ценность неоспорима, и я был бы повинен в жестоком прегрешении, если бы сделал вид, что это не так.

Он внимательно рассмотрел обложку, снял очки, бросил взгляд на отца, снова нацепил очки и открыл книгу на титульной странице.

— Джон Дантер, — медленно и благоговейно прошептал он, протягивая книгу так, чтобы все видели.

— Прошу прощения, сэр? — переспросил отец.

Десмонд Дункан сделал глубокий вдох.

— Готов поклясться, полковник де Люс, что вы владеете первым кварто «Ромео и Джульетты». Напечатанным в 1597 году Джоном Дантером. К сожалению, на ней имеется современная подпись. Но, возможно, ее смогут удалить профессионалы.

— Сколько? — резко спросила тетушка Фелисити. — Должно быть, она должна стоить немало.

— Сколько? — Десмонд Дункан улыбнулся. — Целое состояние, вероятно. Могу сказать вам, что если сейчас выставить ее на аукцион… миллион, пожалуй. Это то, что известно как «плохое кварто», — продолжил он, едва сдерживая возбуждение. — Текст в некоторых местах несколько отличается от того, который мы привыкли слышать в постановках. Считается, что он воспроизведен по памяти со слов актеров Шекспира. Отсюда неточности.

Как будто в трансе, Даффи медленно кралась вперед, протягивая руку к книге.

— Вы говорите, — спросила она, — что сам Шекспир мог держать эту самую книгу в руках?

— Вполне вероятно, — ответил Десмонд Дункан. — Это должен определить эксперт. Взгляните: здесь везде есть следы, нацарапанные чернилами, судя по виду, очень старыми. Кто-то явно делал пометки.

Пальцы Даффи, находившиеся не более чем в дюйме от книги, внезапно отдернулись, как будто она обожглась огнем.

— Я не могу! — заявила она. — Просто не могу.

Отец, стоявший неподвижно, теперь механически потянулся к книге с лицом, застывшим, как церковная кочерга.

Но Десмонд Дункан не договорил.

— Являясь частью открытия или, по крайней мере, идентификации столь великого сокровища, я хотел бы думать, что имею некоторое преимущество, когда и если вы решите…

В гостиной воцарилась тишина, когда отец забрал книгу из рук актера и медленно начал переворачивать страницы. Он пролистал весь кварто, как обычно люди делают с книгой, с конца к началу. Добрался до титульной страницы, и теперь она лежала перед ним открытая.

— Как я сказал, эта современная порча может быть легко устранена экспертом, — продолжил Десмонд Дункан. — Полагаю, в Британской библиотеке работают специалисты по реставрации, которые смогут стереть эти несчастные помарки без следа. Я вполне уверен, что, когда все свершится, вы будете довольны результатом.

С ничего не выдающим лицом отец разглядывал монограмму — инициалы свои и Харриет.

Его палец медленно скользнул по поверхности бумаги, наконец замер на красных и черных инициалах и осторожно обвел их — Харриет, потом свои, переплетенные крестом.

Словно по радио, я читала мысли, пролетающие у него в голове. Он вспоминал день — тот самый момент, когда были начертаны эти инициалы, красными чернилами — Харриет, черными — его.

Возможно, они были написаны, когда они вдвоем сидели летом у залитого солнцем окна? Или укрывшись в оранжерее, пока внезапный летний дождь лил снаружи по стеклу, отбрасывая слабые водянистые тени на юные задумчивые лица?

Двадцать лет тенью промелькнули по лицу отца, невидимые никому, кроме меня.

А теперь он подумал о Букшоу. Шекспировское кварто, проданное на аукционе, принесет достаточно, чтобы расплатиться с долгами и с толикой благоразумного инвестирования позволит нам жить скромно, но в комфорте так долго, сколько потребуется, и — с Божьей помощью — останется даже несколько лишних фунтов время от времени побаловать себя листом марок Пенни Блэк.

Я читала по его лицу.

Он закрыл книгу и окинул взглядом всех нас, одного за другим… Даффи… Фели… викария… Доггера, только что вошедшего в комнату… тетушку Фелисити… Ниаллу… и меня, как будто мог найти на наших лицах инструкции, как поступить.

А потом, довольно спокойно, он произнес, ни к кому из нас не обращаясь:

Нередко люди в свой последний час

Бывают веселы. Зовут сиделки

Веселье это «молнией пред смертью»,

Ужели это «молния» моя? —

О ты, любовь моя, моя супруга?

Смерть выпила мед твоего дыханья,

Но красотой твоей не овладела.

У Даффи перехватило дыхание. Фели побледнела как смерть, приоткрыв глаза и не сводя их с лица отца. Я узнала слова, которые Ромео говорил в склепе Джульетты.

Отец продолжал все тише и тише, сжимая кварто в руках:

Ты не побеждена. Еще румянец

Красой уста и щеки озаряет,

И смерти знамя бледное не веет…

Он обращается к Харриет!

Его слова, теперь едва слышные, были не громче шепота.

Можно думать,

Что смерть бесплотная в тебя влюбилась,

Что страшное чудовище здесь прячет

Во мраке, как любовницу, тебя!

Как будто она здесь…

Так лучше я останусь здесь с тобой:

Из этого дворца зловещей ночи

Я больше не уйду…

Потом он отвернулся и медленно вышел из комнаты, как будто отошел от края могилы.

Мой отец не любит нежностей, но я так хотела обнять его. Мне хотелось побежать за ним, обвить руками и обнимать, пока неловкость не уйдет.

Но, разумеется, я этого не сделала. Мы, де Люсы, не сентиментальничаем.

И все же, может быть, когда будут писать финальную историю этой островной расы, посвятят главу всем этим великолепным сценам, которые проигрываются скорее в британских умах, чем телесно, и если так, отец и я будем там если не рука в руке, то хотя бы маршировать на одном параде.

Заключение

Остальные тихо последовали за отцом из гостиной. Они растаяли так же незаметно, как второстепенные актеры после сцены большого танца, оставив меня одну наконец, и я с удовольствием вытянулась на диване, ненадолго прикрыла глаза и задумалась о будущем, которое в настоящий момент, казалось, предоставлено череде дымящихся горчичных пластырей, ведер рыбьего жира и насильного кормления омерзительным несъедобным пудингом миссис Мюллет.

Сама мысль об этой гадости заставила мой язычок за миндалинами съежиться. Язычок — это маленький мясистый сталактит в задней части глотки, название которого, как сказал мне Доггер, происходит от латинского слова, обозначающего виноград.

Откуда он все это знает? — задумалась я. Хотя бывали бесчисленные случаи, когда знание Доггером человеческого тела оказывалось очень кстати, до сих пор я приписывала это его возрасту. Наверняка кто-то, кто прожил на свете столько, сколько Доггер, кто-то, кто выжил в лагере для военнопленных, не мог бы не приобрести некоторого количества практической информации.

Тем не менее, было что-то еще. Я почувствовала это инстинктивно и, внутренне содрогнувшись, поняла, что часть меня знала это всегда.

«Ты уже делал это, не так ли?» — спросила я его, когда мы стояли над телом Филлис Уиверн.

«Да», — ответил Доггер.

Мой мозг переполнился. Есть так много вещей, о которых следует поразмыслить.

Например, тетушка Фелисити. Отчет о ее военной службе, хоть и скудный, напомнил мне о переписке дядюшки Тара с Уинстоном Черчиллем, большая часть которой до сих пор лежит неизученной в ящике стола в моей лаборатории. Эти письма, конечно, слишком давние, чтобы иметь прямое отношение к делу. Дядюшка Тар мертв уже больше двадцати лет, но я не забыла, что тетушка Фелисити и Харриет часто проводили с ним лето в Букшоу.

Определенно стоит уделить им внимание.

А потом, остается еще Дед Мороз. Сумел ли он, несмотря на толпу, тайком пробраться в дом? Принес ли он мне стеклянные реторты и мензурки, о которых я просила, — все эти милые колбы и воронки, чаши и пипетки, упакованные в солому и аккуратно завернутые, касаясь хрустальными щеками друг друга? Они уже наверху, в моей лаборатории, сверкающие в зимнем свете, ожидающие только прикосновения моей руки, чтобы пробудить их к бурлящей жизни?

Или старый дед, в конце концов, и правда не более чем жестокий миф, как утверждают Фели и Даффи?

Я очень надеялась, что нет.

Потом мне внезапно пришло в голову исключительное доказательство, начинающееся с буквы «К», и это не калий.

Мои мысли были прерваны взрывом смеха в соседней комнате, и через секунду явились Фели и Даффи с полными руками ярких пакетов.

— Отец сказал, что все в порядке, — сказала мне Даффи. — Рождество ты пропустила, а мы обе умираем от желания увидеть, что подарила тебе тетушка Фелисити.

Она уронила мне на ноги сверток из чего-то, подозрительно напоминавшего пасхальную бумагу.

— Давай, открывай.

Мои ослабевшие от любопытства пальцы взялись за ленточку, надорвав бумагу у края пакета.

— Дай сюда, — сказала Фели. — Ты такая неуклюжая.

Я уже почувствовала сквозь пакет, что там что-то мягкое, и списала этот подарок со счетов. Все знают, что по-настоящему хорошие подарки всегда твердые на ощупь, и, даже не открывая пакет, было ясно, что тетушка Фелисити — никчемный человек.

Я отдала пакет без звука.

— О, посмотри! — воскликнула Фели с поддельным энтузиазмом, отбрасывая бумагу. — Верх от пижамы!

Она приложила шелковый ужас к груди, словно модель. Вышитая набивными ромбами, эта гадость напоминала выброшенный из китайской джонки спасательный жилет.

— Этот желтовато-зеленый оттенок будет прекрасно сочетаться с твоим цветом лица, — сказала Даффи. — Хочешь примерить?

Я отвернулась к спинке дивана.

— Следующий от отца, — сказала Фели. — Открыть?

Я потянулась и взяла маленький пакетик из ее рук. На открытке было написано:

Флавии

От отца

С Рождеством!

И нарисована малиновка на снегу.

Бумагу я развернула легко. Внутри была маленькая книжка.

— Что это? — требовательно спросила Даффи.

— «Анилиновые краски в печати британских почтовых марок: химическая история», — прочитала я вслух.

Дорогой мой отец. Мне хотелось плакать и смеяться.

Я показала Даффи книгу, заставляя себя вспомнить, как взволнована я была, когда впервые прочитала о том, что великий Фридрих Август Кекуле, один из отцов органической химии, изначально провидел четырехвалентный атом углерода, когда возвращался домой из Клэпхема на запряженном лошадью омнибусе. Голос кондуктора объявил: «Клэпхем-роуд!» — и прервал ход его мысли, и он забыл о своем озарении еще на четыре года.

Кекуле ассоциировался с чернилами для печати, не так ли? Разве его друг Хьюго Мюллер не работал в «Де-ла-Рю»[44], типографии, печатавшей английские почтовые марки?

Я отложила книгу в сторону. Разберусь с путаницей в своих чувствах позже, когда останусь одна.

— Это от меня, — сказала Фели. — Открывай. Осторожно, не сломай.

Я аккуратно сняла бумагу с плоского квадратного пакета, по первому прикосновению догадавшись, что внутри пластинка.

Так и оказалось: токката Пьетро Доменико Парадизи из его сонаты ля-мажор в исполнении несравненной Эйлин Джойс.

С моей точки зрения, это величайшее музыкальное произведение, сочиненное с тех пор, как Адама и Еву выставили из рая, мелодия, журчащая, танцующая и несущаяся, будто радостные атомы натрия или магния, когда они попадают в мензурку с соляной кислотой.

Фели иногда играла токкату Парадизи по моей просьбе, но только когда не злилась, так что мне нечасто доводилось ее послушать.

— С-спасибо, — произнесла я, почти лишившись слов, и увидела, что Фели приятно.

— Теперь мой, — сказала Даффи. — Мелочь, но большего ты не заслуживаешь.

Еще один плоский тонкий пакет, перевязанный бечевкой, и надпись: «Ф. от Д.».

Это оказалась стальная гравюра, приклеенная к кусочку картона и изображающая алхимика за работой посреди мензурок и графинов, лабораторных стаканов и реторт.

— Я вырезала ее из книги у Форстеров, — сказала Даффи. — Они сроду не заметят пропажи. Единственные книги, которые они открывают, — это «Библиотека бадминтона», книги по рыбной ловле, охоте и тому подобное.

— Так мило, — произнесла я. — Красивая. Я попрошу Доггера повесить ее в рамочку.

— Если они обнаружат, что она пропала, — продолжила Даффи, — я скажу им, что это ты сперла. В конце концов, зачем мне нужен вонючий старый алхимик?

Я показала ей язык.

Следующий пакет был от миссис Мюллет.

Варежки.

— Она сказала, они потребуются тебе для обмороженных пальцев.

— Разве у меня пальцы обморожены? — удивилась я, вытягивая руки, чтобы рассмотреть получше. — Немного щиплет, но выглядят они, как раньше.

— О, погоди, — сказала Фели. — Еще двадцать четыре часа, и они начнут чернеть и отваливаться. Тебе придется прикрепить крюки, правда, Фели? Пять маленьких симпатичных крюков на каждой ладони. Доктор Дарби сказал, что тебе повезло. Качество протезов за последние годы стремительно улучшилось, и ты, наверное, даже сможешь…

— Прекрати! — завопила я, поднеся к глазам дрожащие руки.

Мои сестрицы обменялись взглядом, значение которого я когда-то знала, но теперь даже ради спасения жизни не смогла бы вспомнить.

— Давай оставим ее одну, — предложила Даффи. — Она не годится для общества, когда она в таком состоянии.

У двери они синхронно обернулись, как будто соединенные в талии.

— С Рождеством! — в унисон сказали они и удалились.

Я долго лежала в тишине, глядя в потолок.

Моя жизнь всегда будет такой? — размышляла я. Всегда будет за одну секунду переходить от солнечного света к тени? От столпотворения к одиночеству? От яростного гнева к еще более яростной любви?

Чего-то не хватает. Я уверена в этом. Чего-то не хватает, но я никак не могу вспомнить, чего именно.

Я тяжело спустила ноги на пол и села. Перед глазами взорвались крошечные фейерверки, следствие многих дней, проведенных в горизонтальном положении. Я встала, непривычно хватаясь за спинку дивана в поисках поддержки. Мои ноги тряслись.

Секунду я постояла, ожидая, пока слабость уйдет; потом, плотно закутавшись в домашний халат, пошаркала к двери. Если кто-нибудь узнает, что я ползаю по дому, суровых нотаций мне не избежать.

Но коридоры пустовали. Жители деревни и съемочная группа уехали.

В вестибюле звенела привычная, обрамленная темным лаком тишина. Букшоу вернулся в нормальное состояние.

Откуда-то сверху на черно-белые плитки пола падал единственный луч солнечного света, точно попадая на черную линию, так много лет назад нарисованную Энтони и Уильямом де Люсами, дабы разделить Букшоу на два вооруженных лагеря.

Как печально, подумала я. Их ненависть пережила их.

Я двинулась по восточной лестнице, ступенька за ступенькой. Наверху я остановилась отдохнуть, взгромоздившись на последней, словно птица на ветке.

Только здесь, в верхней части дома, я почувствовала, что освободилась от давящей ноши быть де Люс. Здесь, наверху, над всеми, я как-то стала сама собой.

Просто Флавией.

Флавией Сабиной де Люс. Точка.

Через некоторое время я поднялась на ноги и неуверенно побрела к лаборатории. Прошли века с тех пор, как я была в моей святая святых.

Я сделала глубокий вдох… открыла дверь… вошла внутрь, и широкая улыбка заставила слезы выступить на моих неверящих глазах.

— Ару-у-у! — прокричала я, и мне было плевать, если меня кто-нибудь услышал. — Ару-у-у!

Благодарности

Вновь моим редакторам Биллу Мэсси из «Орион Букс» в Лондоне, и Кейт Мисиак из «Рэндом-Хаус» в Нью-Йорке. Билл и Кейт, объединившись, были грозными хранителями дверей, пока я пребывал в 1950-х. Слова никогда не смогут выразить мою благодарность.

Кристин Кочрейн и Брэду Мартину из «Даблдей Канада», чья вера во Флавию никогда не колебалась. Кристин дважды получала награды за меня: долг, который невозможно оплатить.

Моему агенту Денизе Буковски за то, что она всегда рядом на этом пути. И Сандре Хомер, Элизабет де Франческе и Джону Гринвеллу из агентства «Буковски» за горы бумажной работы, которые они всегда преодолевают с юмором.

Моим друзьям Джону и Джанет Харланд за их комментарии и множество ценных предложений.

Сьюзан Коркоран, Шарон Пропсон и Шарон Кляйн из «Рэндом-Хаус», моим бесподобным специалистам по рекламе, этим супергероям издательского мира, которые делают всю самую тяжелую работу.

Рэндаллу Кляйну из «Рэндом-Хаус», который носит так много шляп — и все на нем превосходно сидят, и моему литературному редактору Конни Мунро.

Урбану Хофстеттеру из «Рэндом-Хаус», Германия, за редакторский труд и дружбу; Инге Кунцельман, которая провезла нас на поездах и самолетах по всей Германии, ни разу не утратив улыбки; и Себастьяну Ротфуссу за его ценную помощь в одном весьма запутанном исследовательском вопросе.

Моим двум очаровательным ведущим Маргарет фон Шварцкопф в Берлине, Ганновере, Франкфурте и Кельне и Хендрику Вернеру в Ганновере, переводившим с великолепным стилем и чувством юмора, благодаря которым казалось, будто я знаю, о чем говорю по-немецки.

Замечательной Анне Тальбах. Моей огромной привилегией было сидеть рядом с Анной вечер за вечером, когда она оживляла Флавию перед восхищенной аудиторией.

Акселю Шумбруцки из книжного магазина «Хугендубель» и Флориану Крекелю из «Хаймтафен Нойкельн», которые устроили запоминающийся вечер в винтажном бальном зале 1930-х годов. Из подобных воспоминаний и состоит жизнь. Спасибо вам, Аксель и Флориан.

Клаусу Эберицшу из книжного магазина «Лейенхаген унд Парис» в Ганновере, который празднует день рождения одновременно со мной: в тот же день того же года. Теперь мы официально братья. Дирку Эберицшу и Ине Альберт, тоже из «Лейенхаген унд Парис». Ина и Клаус стали первыми книготорговцами, бросившимися обнять меня, когда я еще только выбирался из такси на переполненной улице. Теперь я знаю, почему все любят Ганновер!

Майку Альтвикеру из книжного магазина «Хансен и Крегер» в Кельне, который не только все организовал, но и доставил нас и забрал обратно с чрезвычайно запоминающихся чтений в замке Билштайн.

Камилле Пошольян из «Орион Букс», мастерице по организации встреч и переездов; Майку Велла де Фремо и Фэй Бонничи из «Миллер дистрибьюторс», Мальта.

И наконец, как всегда, с любовью, моей жене Ширли, которая провела со мной так много счастливых часов в Букшоу.

Об авторе

Алан Брэдли родился в Торонто и вырос в Кобурге, Онтарио, Канада. До своего раннего ухода в отставку в 1994 году, чтобы заняться литературой, он в течение двадцати пяти лет был руководителем отдела телеинжениринга в медиацентре университета Саскачевана. Его разносторонность принесла ему награды за его детские книги, радиотрансляции его рассказов и национальное признание за журналистику. Он также соавтор «Мистера Холмса с Бейкер-стрит», получившего огромное признание и много противоречивых отзывов. За ним последовали пикантные мемуары — «Библия обувной коробки». Первый детектив о Флавии де Люс, «Сладость на корочке пирога», получил награду за лучший дебют Ассоциации детективных авторов, первую премию за лучшую детскую книгу гильдии писателей Саскачевана, награду Дилис, награду Агаты и обе премии — Макавити и Барри — за лучший первый роман.

Брэдли живет на Мальте с женой и двумя хитрыми котами и в настоящее время работает над новым романом о Флавии де Люс.

Рецензии на романы Алана Брэдли о Флавии де Люс

«Копченая селедка без горчицы»

Третий роман Алана Брэдли, «Копченая селедка без горчицы», превосходит во всех отношениях, если это вообще возможно, первые два. Флавия пользуется своим фирменным коварством, чтобы свести счеты со старшими сестрами, которые только и ждут возможности ее помучить. Она спасает жизнь цыганки, устанавливает дружеские отношения с ее внучкой Порслин, разгадывает очень странное убийство, имеющее отношение к старинному религиозному культу, находит ключи, упущенные полицией, и бесстрашно бросается навстречу опасности. Она все так же мстительна и умна. Я ее обожаю. И хотя эта книга прекрасно читается во взрослом возрасте, я сожалею, что в детстве у меня не было такой ролевой модели, как Флавия. Это круто — быть умной. Это круто — быть Флавией! И это прекрасно — быть в числе легиона ее поклонников.

Луиз Пенни, автор популярного детектива «Жестокие слова»

Эта уникальная юная героиня продолжает очаровывать.

The Wall Street Journal

Считайте Флавию новым Шерлоком в процессе становления.

Booklist

Потрясающе… В этом удивительном водовороте причуд и загадок Флавия умудряется действовать успешно — во взрослом мире преступлений и страстей, в то же время избегая детских ловушек, которые ей устраивают ее сестры.

Publishers Weekly

Третья книга Брэдли об одиннадцатилетней ищейке Флавии де Люс заставит вас позабыть Нэнси Дрю.

Publishers Weekly (Starred review)

О, снова быть одиннадцатилетним и дружить с неотразимым чудо-ребенком Флавией де Люс…

Kirkus Reviews (Starred review)

Хотя этот детектив хорош сам по себе, лауреат многих наград Брэдли предлагает нечто большее… Прекрасно написанный, с полными жизни характерами… (Брэдли) закрепляет свое положение в качестве определенно талантливого писателя и сочинителя историй.

The Globe and Mail

Представьте себе Нэнси Дрю, только младше, сообразительнее и намного богаче, и перед вами Флавия де Люс… Не позволяйте возрасту Флавии и декорациям 1950-х годов обмануть вас: «Копченая селедка без горчицы» — отнюдь не деликатный дамский детектив. Он пронизан реальностью.

Entertainment Weekly

Сражается она со своими гнусными сестрицами или словесно пикируется с многострадальным инспектором Хьюиттом, наша нахальная героиня — это восторг. Полная отточенных диалогов и ярких характеров, эта серия очень понравится поклонникам Дороти Сэйерс, Глэдис Митчелл и Лео Брюса, а также читателям, которые любят в детективах остроумие.

Library Journal (Xtarred review)

(Флавия) сохраняет свою неотразимую привлекательность потерянной маленькой девочки.

The New York Times Book Review

Превосходно… Откровенная и поразительно зрелая рассказчица — сокровище.

The Seattle Times

Флавия, о Флавия, как я по тебе скучал!.. Если вы любите героинь сообразительных, нахальных и изобретательных, Флавия — то, что надо… Прекрасная книга, и я так погрузился в чтение, что проехал свою остановку в метро.

Montreal Gazette

Веселая, захватывающая и печальная, как и предыдущие книги этой приятной серии… Брэдли снова одерживает успех. А также, разумеется, и Флавия.

BookPage

Брэдли создал чудесный образ Флавии — очень взрослой в некоторых смыслах, очень маленький в других, полной энергии и любопытства. Его рассказ привлечет читателей всех возрастов, кто хочет погрузиться в этот занимательный мир.

Tulsa World

Персонажи Брэдли, чудесные диалоги и повороты сюжета — захватывающее сочетание.

USA Today

«Сорняк, обвивший сумку палача»

Флавия язвительна, резка и весела… один из наиболее выдающихся персонажей в недавних новинках.

USA Today

Как и его героиня, этот роман — острое, удивительное развлечение.

Parade

Брэдли берет все то, что вы ожидаете, и переворачивает, производя на свет остроумный, непочтительный, совершенно не слащавый детектив.

Entertainment Weekly

Настоящее удовольствие — это ее забавный голосок и эксцентричный склад ума… Чрезвычайно занимательно.

People (Four stars)

Нет ни одного читателя, который не хотел бы посмотреть, как Флавия в своей лаборатории стряпает какое-нибудь гнусное зелье.

Kirkus Reviews

Живая, забавная и неугомонная Флавия определенно хитра, а уютная сельская обстановка имеет достаточно острых углов, чтобы вызвать подозрения… Брэдли демонстрирует совершеннейший успех, превосходящий его и без того достойный дебют.

Houston Chronicle

Ее следовательские приметы одновременно удивляют, и забавляют.

Mystery Scene

Бесконечно занимательно… Автор искусно пробуждает эпоху, но искрометное повествование Флавии — главное удовольствие в этом детективе. Комичная и непочтительная, эта манера наверняка станет в дальнейшем движущей силой действия…

Publishers Weekly (Starred review)

Остроумный, забавный… Его второй роман подтверждает обещания первого… Брэдли — писатель великого обаяния и проницательности, и даже второстепенных персонажей он наделяет незабываемым характером… Флавия де Люс, одновременно одиннадцатилетняя и без возраста, — это чудо и удовольствие.

Alfred Hitchcock (Mystery Magazine)

По-хулигански забавный, с одиннадцатилетней героиней, зловредной, как хорек, и проницательной, как змея.

The Times-Picayune

«Сладость на корочке пирога»

Утонченное начало серии… Редкое удовольствие — следовать за Флавией, когда она проводит расследование в своем ограниченном, но безбрежно эмоциональном мирке.

Entertainment Weekly

КНИГА, ПОЛУЧИВШАЯ БОЛЬШЕ ВСЕГО НАГРАД В ГОДУ!

ПОБЕДИТЕЛЬ:

Премии Макавити за лучший дебютный детективный роман (Macavity Award for Best First Mystery Novel)

Премии Барри за лучший дебютный роман (Barry Award for Best First Novel)

Премии Агаты за лучший дебютный роман (Agatha Award for Best First Novel)

Премии Дилис (Dilys Award)

Премии Артура Эллиса за лучший роман (Arthur Ellis Award for Best Novel)

Премии «Пятнистая сова» за лучший роман (Spotted Owl Award for Best Novel)

Премии «Даггер» за лучший дебют (CWA Debut Dagger Award)

Если и был когда-либо сыщик смелый, блестящий и к тому же очаровательный, это Флавия де Люс.

USA Today

Озорная, остроумная история, правдивый до мозга костей и своеобразный голос и английский сельский дом летом: Александр Маккол-Смит встречается с сэром Артуром Конан Дойлом. Пожалуйста, пожалуйста, мистер Брэдли, скажите, что мы скоро снова увидим Флавию!

Лори Р. Кинг, автор популярного детектива «Король пиратов»

Невероятно очаровательно! Одиннадцатилетняя Флавия де Люс проявляет себя в качестве одной из самых зрелых не по годам, находчивых, да и попросту опасных героинь. Преступники и старшие сестры, держитесь!

Лиза Гарднер, автор популярного детектива

Впечатляющая в роли сыщика и очаровательная в качестве безумного ученого, Флавия располагает к себе — маленькая девочка, приучившаяся сама себя развлекать в большом пустынном доме.

Мэрилин Стасио, The New York Times Book Review

Только тем, кому не нравятся не по годам развитые юные героини с обширным словарным запасом и отвагой, может не полюбиться эта удивительно захватывающая книга. Ожидаем новых от талантливого Брэдли.

Booklist (Starred review)

Восхитительная новая сыщица. Сочетание Элоизы и Шерлока Холмса… Бесстрашная, нахальная, чрезвычайно скороспелая.

The Boston Globe

Изящный детектив.

The Plain Dealer

Примечания

1

Перевод К. Бальмонта (здесь и далее — прим. переводчика).

2

В авторском варианте Father Christmas.

3

Женский день — третий день королевских скачек в Аскоте (проходят ежегодно в середине июня), когда дамы по традиции демонстрируют лучшие наряды.

4

«Лорелея» Г. Гейне цитируется по переводу Каролины Павловой.

5

«Либерти» — дорогой магазин в Лондоне на Риджент-стрит.

6

Имеется в виду дело британского серийного убийцы Джорджа Джозефа Смита (1872–1915), утопившего трех своих жен в ванной ради получения страховки.

7

Излингтон — район в Лондоне. Филлис немного запуталась. Излингтонский убийца — это доктор Харви Криппен (1862–1910), американский врач, убивший свою жену-актрису и так изуродовавший тело, что его долго не могли опознать. Дело доктора Криппена было очень нашумевшим, легло в основу ряда художественных произведений (в том числе «Излингтонской загадки») и даже мюзикла.

8

Герберт Р. Армстронг (1869–1922) — английский солиситор, осужденный за убийство жены (отравил ее мышьяком). Также пытался с помощью мышьяка избавиться от своего конкурента.

9

«Шоколадный солдат» (1908) — оперетта Оскара Штрауса по пьесе Бернарда Шоу. В 1941 году по ней был снят одноименный фильм.

10

Пирог с салом (lardy cake) — праздничный пирог или хлеб, популярный на юго-западе Англии. Ингредиенты — мука, сахар, специи, изюм и свежевытопленное сало, которое должно все хорошенько пропитать.

11

«Овалтин» — вкусовая добавка из сахара, какао, солода и яиц в виде порошка. Кладется в молоко. Изобретена была в Швейцарии, в 1909 г. была привезена в Англию, где, собственно, и получила свое название и стала пользоваться популярностью.

12

Роман Ч. Диккенса.

13

Лэрд — шотландский помещик.

14

Флавия имеет в виду события, описанные в романе «Сорняк, обвивший сумку палача».

15

100 градусов Цельсия.

16

По Фаренгейту.

17

Океанский лайнер, который в период с 1940 по 1972 год был крупнейшим пассажирским кораблем в мире.

18

−4 равно −20 по Цельсию, 7 равно −14, 30 равно −1, 82 равно +28.

19

Очень соленая паста из анчоусов, которую производят в Британии с 1828 года.

20

Великая выставка промышленных работ всех народов проводилась в Лондоне в 1851 году и стала вехой в истории промышленной революции.

21

Флавия вспоминает события из книги «Сладость на корочке пирога».

22

Лорел и Харди — американские комики, одна из самых популярных комедийных пар в истории кино.

23

Weihnachtsmann — Дед Мороз (нем.).

24

Миссис Мюллет, видимо, имеет в виду «гильотинировать».

25

«Вдали от обезумевшей толпы» — роман, принесший Томасу Харди (1840–1928) писательскую известность.

26

Внимательный читатель наверняка помнит, что «Последняя атака Наполеона» Эдвина Эллиса и «Бендермееровский ручей» Томаса Мура — это произведения, которыми обе мисс Паддок мучают жителей Бишоп-Лейси на каждом общественном мероприятии. Мы видим, что за последнее время они сумели обогатить свой унылый репертуар старой шотландской песней «Энни Лори» на стихи Уильяма Дугласа (1672–1748), в которой автор рассказывает о своей несчастной любви к некоей Энни Лори, отец которой воспрепятствовал их женитьбе не то в силу молодости невесты, не то в силу якобинских взглядов соискателя. Дуглас быстро утешился, найдя себе другую жену, что не помешало написать ему эти стихи, а сто лет спустя леди Алисия Скотт положила их на музыку.

27

«Покажи мне» — шутливое название штата Миссури. Одна из легенд приписывает его появление речи 1899 года конгрессмена Уилларда Вандивера, заявившего: «Я происхожу из штата, выращивающего кукурузу и хлопок, дурнишник (растение, дающее желтую краску) и демократов, и пустое красноречие меня не убедит и не удовлетворит. Я из Миссури, так что вам придется показать мне».

28

Привет, старушка! С Рождеством! (фр.)

29

Здесь и далее «Ромео и Джульетта» цитируется по переводу Т. Щепкиной-Куперник.

30

Флавия имеет в виду традиционную сказку «Дети в лесу» о двоих детях, заблудившихся и умерших в лесу. Это выражение перешло в английский язык, означая людей, по неведению оказавшихся в опасной ситуации и не осознающих этого.

31

Экклсская слойка (в честь английского города Экклс) — небольшая круглая булочка из слоеного теста с начинкой из смородины, посыпанная сверху нерафинированным сахаром.

32

Аппарат Киппа — универсальный прибор для получения газов благодаря воздействию растворов кислот и щелочей на твердые вещества, изобретенный голландским фармацевтом Петером-Якобом Киппом в 1853 году.

33

Колба Эрленмейера — широко используемый тип лабораторных колб с плоским дном, коническим корпусом, сужающимся кверху, и градуировкой, позволяющей определять объем содержимого. Придумана немецким химиком Эмилем Эрленмейером в 1861 году.

34

Bigot — фанатик (англ.).

35

«Альберт и лев» — самый известный монолог Марриота Эдгара (1880–1951), шотландского поэта, сценариста и комедианта; комическая история о том, как малыш Альберт с родителями отправился в цирк посмотреть на льва, на свою голову решил потыкать палкой ему в ухо, за что и был сожран.

36

Western Central 1 — почтовое обозначение одного из самых престижных районов в центре Лондона.

37

Это «лунный маникюр», придуманный в двадцатые годы XX века, когда изобрели цветные лаки для ногтей. Сейчас он снова возвращается в моду, его носит Дита фон Тиз и модели на показах Диор.

38

Харриет Хаббард Айер (1849–1903) — основательница первой косметической фирмы в США. Женщина с очень сложной и интересной судьбой, она не только построила успешную косметическую империю, используя неожиданные рекламные ходы (она первая начала писать на косметических средствах свое имя), но и стала знаменитой журналисткой. В попытке отобрать у нее бизнес ее заперли в психиатрическую лечебницу, однако она сбежала, после чего и начала читать лекции и писать статьи и под конец жизни была самой высокооплачиваемой журналисткой-женщиной в США.

39

Pax vobiscum — мир вам (лат.). Литургическое обращение священника, на которое верующие отвечают: «Et cum spiritu tuo» («И духу твоему»).

40

Похоже, английская шпионка Филлис Уиверн запутала всех касательно своего возраста. Если верить тетушке Фелисити, ей было пятьдесят шесть лет на момент гибели. По словам самой Филлис, ей было пятьдесят девять, значит, она родила Вэла Лампмана в двадцать лет, а не в семнадцать.

41

Переводчик остался в глубоком недоумении, каких агентов имела в виду тетушка Фелисити. Агент Аксис — это персонаж из комиксов, суперзлодей. Тетушка Фелисити могла читать эти комиксы либо перепутала Аксис с наци.

42

«Падуб и плющ» — традиционный английский рождественский гимн.

43

В школах Северной Америки буквенная система оценок: A, B, C, D, F. То есть B с минусом равно 4 с минусом.

44

«Де-ла-Рю» — британская компания, основанная в Лондоне в 1821 году и существующая поныне, один из крупнейших в мире производителей ценных бумаг (банкноты, паспорта, водительские права и другие документы) и банковского оборудования. В прошлом также печатала почтовые марки и в 1860–1914 годах была практически монополистом в Британии, ее колониях и еще почти двухстах странах.

Content

Алан Брэдли
О, я от призраков больна

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Заключение

Благодарности

Об авторе

Рецензии на романы Алана Брэдли о Флавии де Люс

«Копченая селедка без горчицы»

«Сорняк, обвивший сумку палача»

«Сладость на корочке пирога»

Примечания