Вениамин Семенович Рудов

Тусклое золото

I

До прибытия поезда из Берлина оставались считанные минуты, а на пограничной станции все еще царила сонная тишина, лишь нарушаемая гудками маневровых паровозов. Разморенные зноем, в киосках томились продавщицы книг и газет, сувениров, всяческой снеди. Одни устало позевывали, другие перебрасывались ничего не значащими фразами, а некоторые, помоложе, нет-нет да и поглядывали на статного парня с повязкой дружинника, стоявшего возле газетной витрины.

Парень был крепко сбитый, с короткой прической, придававшей его смуглому лицу излишнюю серьезность.Широкие, вразлет, черные брови еще больше подчеркивали ее.

Из киоска с газированной водой за дружинником наблюдала и молоденькая девушка в кружевной наколке на высокой прическе. К ней то и дело подходили станционные рабочие и служащие, с торопливой жадностью проглатывали студеную воду, и девушка снова поглядывала на парня. Так подошел к киоску и стрелочник в тесной, замасленной робе. Подошел, бросил на стойку копеечную монету и хрипло буркнул:

- Налей… Чистой…

Продавщица насмешливо повела бровью:

- Хоть бы разок купили с сиропом. Или трех копеек жалко? Ну и скупой же вы, дядя Макар!

Стрелочник скривил губы:

- С сиропом… Как же! Денег не напасешься на твои сиропы.

- Ой, до чего же вы обеднели, дядя Макар! Жалко мне вас…

- Будет зубы-то скалить, Клавка,- чуть примирительнее проворчал стрелочник.- Тебе смешки-пересмешки, а у меня семья.

Проводив недобрым взглядом скуповатого покупателя, Клава посмотрела в сторону газетной витрины. Дружинник там был теперь не один, рядом с ним стоял низенький, щуплый парнишка в очках.

- Хорошо, Антон, сделаю,- послышались Клаве его слова.- Будь спокоен.

И паренек ушел.

Антон взглянул на часы, и довольная улыбка тронула его губы: берлинский прибывал точно по расписанию. Густо припудренный серой пылью экспресс вынырнул из-за поворота и, чуть слышно постукивая на стыках рельс, медленно подкатил к перрону. Паровоз пыхнул облачком сизого пара, будто вздохнул после утомительного бега, и замер, тихо посапывая. На горячий асфальт, как но команде, сошли проводники в форменных белых кителях.

Многие пассажиры прильнули к окнам вагонов, с любопытством вглядываясь в серую громаду вокзала. Разные люди были среди них: и те, кто возвращался домой из отпусков и заграничных командировок, и зарубежные гости, впервые пересекавшие границу. Последним все здесь казалось новым и интересным: подтянутые пограничники, утопающая в зелени, ярко освещенная солнцем панорама первого советского города, пирамидальные тополя, что выстроились, как часовые, вдоль нешироких, мощенных брусчаткой улиц. Всем одинаково не терпелось как можно скорее покинуть душные вагоны, размяться, пройтись по свежему воздуху.

Пограничные формальности закончились быстро, и разноязыкая толпа хлынула из дверей вагонов. В русскую речь вплелся звонкий и певучий говор итальянцев, грассирующий, с прононсом французский, сухие немецкие фразы. Два негра с ослепительно-белыми зубами пытались прочесть надписи:«Касса», «Ресторан», «Почта». Смешно выговаривая незнакомые слона, они громко хохотали вместе с обступившей их группой польских туристов. Несколько юношей и девушек в синих рубашках Союза Свободной молодежи старательно объяснялись с переводчицами по-русски, а те им так же старательно отвечали на немецком.

Лишь возле предпоследнего вагона с равнодушным видом, заметно припадая на правую ногу, одиноко проклинался пожилой пассажир в цветастой пижаме и синих шортах с бесчисленными «молниями» на карманах. Казалось, его не интересуют ни вывески, ни тележки с прохладительными напитками, вокруг которых топится люди. Во всей его плечистой фигуре, в самом выражении глаз на чисто выбритом лице читалась беспредельная скука. Он продолжал не спеша прохаживаться вдоль вагона, тяжело опираясь на толстую трость, и время от времени посматривал на шумный людской водоворот, как бы подчеркивая скептическое свое отношение ко всей этой бессмысленной суете.

Скользнув взглядом по скучающему пассажиру, Антон направился к киоску выпить воды. Солнце стояло высоко, и от жары даже во рту пересохло. Возле киоска его окликнул сосед по квартире, Виктор Рябченко:

- Ант, приветик!

- Здорово,- буркнул Антон.

- На вахте?

- Сам видишь,- ответ прозвучал холодно, и Виктор, не задерживаясь, прошел дальше.

Антон недовольно посмотрел ему вслед: здоровый парень, хоть воду на нем вози, а околачивается без дела…

С тех пор как, отслужив в армии, Антон Бирюля возвратился домой, его не покидало чувство особой приподнятости. На сухощавом лице парня постоянно светилась улыбка, когда, направляясь на работу в вагонное депо, он проходил мимо новых жилых кварталов, выросших там, где горбатились некогда деревянные, почти вросшие в землю хибарки, или любовался молодыми, еще не окрепшими деревцами, тоже высаженными в его отсутствие. А вот такие Викторы, будь они неладны, омрачают и отравляют всю эту радость.

Но думать о Викторе не хотелось, тем более, когда тебе из-за прилавка застенчиво улыбается Клава. Он подошел к ней, тоже чуточку смущенный:

- С сиропом, душечка. Как живем?

- Лучше, чем в вашем депо,- девушка капризно дернула плечом, взглянула на парня с вызовом: - Напоила и иди себе на все четыре, никакого начальства.

- Ну, ну, тебе виднее.

Напившись, Антон отошел от киоска и опять увидел того же тучного пассажира в смешных мальчишеских штанишках.

«Вот это типчик! - хмыкнул парень.- Чистое пугало!»

И только хотел было отправиться дальше, как вдруг пассажир, заметно оживившись, подался в сторону мальчугана в полосатой матросской тельняшке. Мальчик вьюном вынырнул из толпы пассажиров, юркнул мимо нагруженного поклажей носильщика и, легко перепрыгнув через горку чемоданов, побежал вдоль состава.

А пассажир, явно обеспокоенный чем-то, все еще не спускал с мальчишки глаз.

«Что это с ним?» - подумал Антон и отошел за угол склада, откуда принялся наблюдать за странным поведением пассажира. Тот вдруг заторопился навстречу пареньку, оглянулся по сторонам и быстро сунул ему п руки крохотный сверток, почти такой же получив взамен.

«Э-э, здесь в самом деле что-то нечисто»,- понял Антон и заспешил вслед за мальчиком. В конце перрона настиг его, схватил за локоть.

Погоди-ка, дружок…

От испуга и неожиданности мальчишка присел, рванулся раз, другой и громко закричал:

- Дяденька, пустите меня! - Синими, полными страха глазенками он умоляюще смотрел на дружин-11 и ка и вот-вот готов был расплакаться.

Очень неловко чувствовал себя Антон, конвоируя десятилетнего «злоумышленника» Но отпустить его не решался: пусть пограничники с ним разберутся.

- Не волнуйся,- строго промолвил он. Нот поговорим с тобою и отпустим. А сейчас не проси.- И добавил несколько мягче:- Ну, пойдем, милый, пойдем. Тебя не обидят.

Майор Дудин долго не мог успокоить парнишку. Размазывая слезы по темному от грязи и загара лицу, тот плакал навзрыд:

- Я больше не бу-уду…

- Что не будешь?

- Не бу-ду-у,- тянул мальчуган, с испугом поглядывая на высокого пограничника.

- Эх ты, рева, весь пол слезами залил,- насмешливо проговорил майор.- А еще тельняшку надел. Какой же ты моряк? Плакса, вот ты кто!

Мальчик с удивлением уставился на офицера:

- Моряк? Вовсе я не моряк. Пограничником буду! - выпалил он.

Дудин иронически усмехнулся:

- Ну, это ты брось. Пограничники слез не льют. Да и тельняшка… Кстати, давай-ка знакомиться. Разговоры с тобой ведем, а друг друга не знаем. Меня зовут Александром Михайловичем. Тебя как?

- Генка.

- Понятно. Значит, Геннадий бесфамильный…

От обиды малец приподнялся со стула:

- У меня есть фамилия: Геннадий Концевич… Все люди имеют фамилии… А пограничником все равно буду, вот увидите! - Видно, первый испуг прошел, и мальчик осмелел. Крепенький, как орешек, он пригнулся к майору, свел над переносицей белесые бровки и тоже насмешливо обронил:-Бесфамильный… Выдумали… Моя мамка проводницей работает.

- Ты присядь, Геннадий,- вернул его на место майор, притронувшись рукою к тельняшке. И как бы между прочим обронил: - Говоришь, что хочешь стать пограничником, а носишь матросскую форму. Эх ты…

И до чего непонятливыми бывают взрослые! Даже смешно становится. Генкины глазенки гордо блеснули:

- Тельняшка - что? И не моя она вовсе, если хотите знать. Очень она мне нужна!

- Тогда зачем ты ее надел?

По лицу мальчишки пробежала легкая тень. Он молчал, опустив глаза. Видать, нелегко ему было ответить на, казалось бы, безобидный вопрос.

- Вот что, Геннадий,- пришел ему на помощь Дудин.- Коль ты в самом деле намереваешься идти в пограничники, то давай начистоту разговаривать. Как мужчина с мужчиной. Раз уж пришел к нам и познакомились мы с тобой, то с самого начала договоримся быть откровенными друг перед другом. Идет?

Спокойный, дружеский тон майора вернул Генке мальчишечью непосредственность. Он поднял глаза, чуть-чуть улыбнулся уголками обветренных губ.

- Понимаете, дядя, я роль играл,- сказал он серьезно.

- Роль? Ты что же, в театре работаешь?

На лице Гены мелькнула досада:

- Я еще не играю. Меня один артист проверял, сумею ли.

Еще раньше, как только Гену ввели в кабинет и развернули сверток, в котором оказалось пятьсот золотых рублей, Дудин понял, что мальчик втянут в грязную историю. И вот эти темные дельцы остались пока в стороне.

Ты бы хоть рассказал, какой он, этот твой артист,- попросил майор, пригладим рукой " путанные вихры своего юного собеседника.

Гена сверкнул глазенками:

- Ух, и дядька мировой! Одет как! Костюмчик, туфельки, шляпа. Он из Москвы сам. И кино снимается.

- И тельняшку он тебе дал?

- Он. Я же роль играл, а он проверял, получится ли из меня артист. Ведь пограничник все должен уметь, правда?

- Да, конечно,- согласился майор.- Пограничник все должен уметь.- А про себя подумал: время упущено. Из долголетнего опыта знал, что «артист» ускользнул. Однако на всякий случай поручил своему помощнику, старшему лейтенанту Шарикову, поискать «артиста» в районе вокзала.

Теперь во что бы то ни стало нужно было уточнить приметы этого дельца, узнать, где он договорился встретиться с мальчиком, и уж тогда только приступать к обширному розыску.

- Где ты должен был встретиться с москвичом? - спросил майор.- Ты помнишь его?

Из путаного рассказа мальчика Дудин узнал, что встреча назначалась в летнем саду после отправления берлинского на Москву.

Майор взглянул на часы и понял: там, в саду, тоже не окажется «артиста». Не станет он дожидаться, когда за ним прибегут пограничники. И надо думать, он видел, как задержали мальчика.

- Где же мы найдем твоего друга? Пакет-то ему нужно отдать.

Гена беспомощно пожал плечами, нахмурил выгоревшие брови:

- Не знаю,- растерянно ответил он,- ведь дядя может подумать, что я не хочу вернуть ему монетки.

Почувствовав, что мальчик готов снова расплакаться, майор успокаивающе сказал:

- Ладно, Гена, не горюй. Так или иначе мы найдем твоего друга. Только,- доверительно добавил он,- при одном условии: ты никому ни слова о нашем с тобой разговоре.

- Честное пионерское! - Гена привычно взметнул кверху загорелую руку.

Дудин с трудом сдержал добрую улыбку. Он с большим удовольствием обнял бы сейчас этого мальчугана, повел к буфету и угостил мороженым. Но служба есть служба.

- Это боевое задание пограничников! - подчеркнул он.- Проверим, умеешь ли тайну хранить. А сейчас бегом домой, к маме.

К вечеру удалось выяснить, что человек по известным уже приметам еще днем уехал с харьковским поездом. Докладывая об этом, старший лейтенант Шариков не преминул высказать мысль, что, видно, упущен матерый валютчик, если он так легко махнул рукой на пятьсот золотых рублей.

Майор Дудин согласился с таким предположением, но вместе с тем был уверен: вернется, обязательно вернется «артист». Такие ради наживы готовы на любой риск. Начался интенсивный розыск. Включились в него п пограничники и добровольные помощники их - народные дружинники.

Осмысливая случившееся, Дудин перебирал в памяти известных ему темных дельцов, прикидывал в уме, кто из них мог использовать доверчивого мальчишку, на которого не падет и тень подозрения. Одна другой появлялись в блокноте фамилии, но он тут же вычеркивал их. Он уж было намеревался чиркнуть карандашом по фамилии Голодко в самом конце короткого перечня, но вместо того чтобы и ее исключить, поставил рядышком вопросительный знак. И верилось и не верилось, что недалекий по умишку мелкий фарцовщик способен на хитроумный маневр. «Проверить» - появилась надпись против фамилии стрелочника Голодко.

II

Проводив мать, Николай разлегся на кушетке и начал лениво перелистывать страницы учебника. Вот уже скоро два месяца, как окончил он десятилетку. Большинство одноклассников успели поступить на работу, и только он один, по настоянию матери, готовится в институт.

- Еще наработаешься, успеешь! - всякий раз отвечает она, как только сын заводит разговор о поступлении в депо, куда устроились многие парни из его класса.- Ты пойдешь только в вуз!- И стоит ей заговорить об институте, как строгое выражение на ее лице сменяется полушутливой торжественностью: - Доктор технических наук Николай Васильевич Малевич! Звучит? А чей это сын? - И чуточку нараспев отвечает: - Сын простой работницы прилавка.

До смерти надоели Николаю- честолюбивые мамины планы. Но спорить с нею, что-либо доказывать - бесполезно, того и гляди расплачется, начнет упрекать в неблагодарности. Он и сегодня не стал спорить, когда мать с молчаливого согласия отца укатила в Минск хлопотать об устройстве сына. И даже рукой махнул: выгорит - хорошо, а нет - придется ей смириться с его работой. Да и отец в конце концов поддержит…

Было душно, и читать не хотелось. От тригонометрических функций рябило в глазах. С улицы доносил-| и шум, веселый говор. Совсем близко прошла полипом пая машина, и в открытое окно повеяло свежестью. Она то, ободряющая эта свежесть, и заставила Николая вспомнить, что лето в разгаре, что на реке полным-полно людей.

А я рыжий, что ли? - спросил он вслух.- Скажи, Тришка, рыжий я?

Вопрос был обращен к коту, что мирно дремал под фикусом.

- Молчишь? Ну и черт с тобою, котище! Я и сам совершеннолетний.- Николай швырнул книгу в угол комнаты с такой силой, что Тришка, поджав хвост, испуганно юркнул под кровать.

Полуденное солнце палило немилосердно. Даже листва на деревьях привяла. Только что политый асфальт успел высохнуть, и ноги липли к нему, оставляя четкие отпечатки каблуков.

Не успел Николай перейти улицу, как услышал за своей спиной:

- Колька! Малевич!

Николай обернулся. К нему, не торопясь, приближался Виктор Рябченко, бывший одноклассник. В синей тенниске и такого же цвета шортах, с загоревшим лицом, он походил на курортника, только что возвратившегося с юга.

- Еле догнал,- выдохнул Виктор. И разморенно махнул ладошкой: -Приветик!

Николай улыбнулся, вспомнив, что Виктора в школе все звали «приветик». Но Рябченко и внимания не обратил на улыбку.

Николай в ответ молча показал рукой в сторону реки, куда направлялась вереница людей.

Вот чудненько! Вместе пойдем,- обрадовался

Рябченко и затараторил: - Знатный денек, только и делать, что купаться. Я к одному дружку зашел, к другому, а они, черти, как сговорились, все на работе. Чудаки люди! Разве в такое время стоит себя морить.- И как бы между прочим осведомился: - А ты еще нигде не пристроился?

- Нет.- В коротком ответе Николая прозвучала нескрываемая досада.

- Есть о чем горевать! - воскликнул Виктор.- Просто чудненько. В наше космическое время нужен высокий полет,- высокомерно проговорил он. И не досказал: показался пляж, шумный и пестрый, полный людей.

- Красота-то какая! - Николай не сдержал восторга и, на бегу раздеваясь, помчался вперед.

Они долго лежали на горячем песке, болтая о всякой всячине. Больше говорил Виктор, Николай же думал о своем. Потом предложил:

- Давай искупаемся. Перемахнем на ту сторону.

Виктор возразил:

- Погоди малость, я еще не остыл. Может прохватить. Потом, знаешь, я с одним приятелем договорился здесь встретиться. Присмотри за моей одежонкой, а я сбегаю поищу его. Не скучай, я мигом.

Виктор вернулся через час.

- Ну и мужик, скажу я тебе! Вот это класс! - И, укладываясь рядом с Николаем, стал рассказывать о приятеле. Он так торопился нахваливать друга, словно опасался, что его не дослушают до конца. Чего только не наговорил он, должно быть возбужденный. недавней беседой с приятелем! И мастер тот на все руки, и жить умеет - позавидуешь, и умен, как профессор… А спортсмен - поискать нужно.

- Любопытно.

Да вот и сам он, смотри! - нарочито громко выкрикнул Виктор.

На возглас обернулся высокий, начинающий полнеть, человек в темно-вишневых плавках с белой полоской. Круглая, словно мяч, голова на могучей шее, широкие плечи, ноги с толстыми икрами - все это сразу бросилось в глаза Николаю. Человек прошел мимо парней слегка шаркающей походкой, дружелюбно кивнул им и красивым броском нырнул и поду.

- Что скажешь! - восхищенно проговорил Виктор.- Высший класс! Экстра-люкс! Любого за пояс заткнет. Верно?

Николай проследил за пловцом и ничего особенного не увидел. Плывет обычным «кролем», сильно, уверенно рассекает речную гладь. Николай явно не завидовал приятелю Виктора. И под выжидающим взглядом скупо промолвил:

- На троечку с плюсом. Ему до мастера, как мне до Поля Робсона.

Оба взглядом проводили пловца, уже переплывшего на ту сторону и выбиравшегося на противоположный, в кустах ивняка, крутой берег реки.

- Много ты понимаешь,- пренебрежительно хмыкнул Виктор. Но тут же миролюбиво добавил: - Просто человека не знаешь… Хочешь, я тебя с ним познакомлю?

Возразить было нечего.

- Давай.

- Чудненько! - радостно произнес Виктор и, одеваясь с излишней поспешностью, продолжал: - Не пожалеешь. Еще благодарить меня будешь… Ты куда? - вдруг прервал он поток красноречия.

- Искупаюсь.

- Тоже дело нашел! Пойдем лучше пива выпьем. Холодненького. А потом уж купаться…

Николай не дослушал и с разбегу бросился в воду, поплыл. На мелководье барахтались мальчишки. Несколько поодаль перебрасывала мяч компания ребят и девушек. Он несколько времени следил за игрой, потом отплыл на середину реки и нырнул в холодную и мутную толщу воды. По телу пробежала неприятная дрожь. Будто обожгло. Он тут же вынырнул, немного проплыл и снова окунулся. Так он повторил несколько раз, пока окончательно не озяб. Выйдя на берег, сразу бросился на горячий песок, стуча зубами от холода.

Виктор, уже одетый, зло взглянул на него:

- Это свинский поступок. Битый час жду тебя и жарюсь на солнце. И ты тоже хорош,- усмехнулся он толстогубым ртом.- Прямо тебе ощипанный гусь, ей-богу. Одевайся!

- Дай отогреюсь,- заартачился Николай. После холодной купели горячий песок притягивал, словно магнит.- Куда ты спешишь? Денек-то какой!

- Пошли,- упрямо настаивал Виктор.- Я тебя вон сколько ждал! Это нечестно.

Николай быстро оделся. Он и впрямь чувствовал себя неловко, что так долго заставил товарища ждать.

В летнем ресторане за пивом образовалась длинная очередь. Но Виктор, вероятно, здесь был своим человеком. Не успел Николай осмотреться, как Виктор уже звал его к столику, на котором за минуту до этого была дощечка с надписью «служебный».

- По бутылочке холодненького,- сказал Виктор подошедшему официанту.- А может, по махонькой? - подмигнул он приятелю.

- Вроде бы не ко времени,- вмешался официант.- Вечерком оно еще куда ни шло… В общем, пивка. А закусить?

Николай сидел пунцовый от смущения. В кармане была единственная трешка, оставленная мамой перед отъездом. Он тихо пробормотал, что недавно обедал и есть не хочет.

Официант ушел и тут же вернулся с двумя бутылками пива. Собственно говоря, Николаю и пива не хотелось. Куда с большим удовольствием он съел бы мороженого. Не будь рядом Виктора, так бы и поступил.

Перед тем как разойтись, ребята договорились вечером встретиться на бульваре, чтобы вместе отправиться к знакомому Виктора.

- Смотри же, не подведи,- предупредил Виктор, прощаясь.

- Будь спокоен. Приду точно.

Вечером Николай пришел на бульвар. Виктор, развалясь, сидел на скамейке под тенью каштана. Он поднялся навстречу дружку и похвалил его за точность.

Они зашагали по слабо освещенному бульвару. По улице, печатая шаг, с песней прошла колонна солдат. Из репродукторов лилась веселая музыка. Виктор приумолк. В его поведении Николаю почудилась скрытая настороженность. За бульваром потянулся безлюдный пустырь, за ним начиналась слободка.

У крайнего, белевшего шиферной крышей домика, в глубине сада, Виктор остановился.

- Обожди меня здесь,- бросил он и, приоткрыв скрипнувшую калитку, исчез за ней.

Он и в самом деле не заставил себя долго ждать. Правда, вернулся не один, с девушкой. Она молча кивнула Николаю.

- Пойдемте,- пригласила девушка и сама легко пошла впереди. У калитки остановилась, пропустила вперед парней, затем прошла сама.

Едва переступив порог дома, Николай увидел большой круглый стол, весь уставленный бутылками с вином и водкой, закусками.

Теперь, при электрическом освещении, он смог хорошо рассмотреть незнакомку, которая проводила его сюда, и другую девушку, поднявшуюся ему навстречу с дивана.

- Людмила,- представилась она и улыбнулась густо накрашенным ртом. Затем, нарочито пришепетывая, пригласила тоном хозяйки: - Прошу. Садитесь, мальчики, угощайтесь,- и стала наполнять рюмки…

Утром Николай с трудом вспоминал подробности минувшей ночи.

Что же происходило там, в гостях у Людмилы? Кривляющийся Виктор, нелепые танцы, две раскрашенные девицы, слюнявые поцелуи… Память туго восстанавливала детали пирушки, одна другой противнее… До чего неприятно все!

Впрочем, одна из девушек, Клава, не лезла с поцелуями и почти не танцевала. Весь вечер она угрюмо поглядывала на Николая. И еще сохранилось в памяти, как Виктор без конца подливал в рюмки, а он, Николай, пил до полной одури, затем кружился с Людмилой, пытаясь подражать ее выкрутасам. И совсем ясно помнится, что очень поздно пришел приятель Виктора. Высокий и плечистый, с бегающими глазами. Людмила и Виктор заюлили перед ним, пытаясь угадать его желание. Он молча отстранил обоих, залпом осушил две рюмки водки и потянул Николая к дивану.

- Садись, дружок, давай знакомиться…

Очень хорошо запомнились его серые и холодные глаза. Они словно притягивали к себе, заставляли говорить. Витькин дружок, кажется, себя не назвал. Он о чем-то рассказывал своим осипшим голосом, уговаривал, доказывал. Под конец, окинув Николая оценивающим взглядом, сказал:

- Чудик ты зеленый! Это совсем не опасно, если с головой делать. Мы ведь тоже не лыком шиты. Не первый год замужем. Но засыплешься, сам и выкручивайся. Ты меня не знаешь, я тебя не видел! Дошло?

Потом незнакомец ушел, оставив компанию. Разошлись под утро.

«Эх, Колька, Колька,- мысленно укоряет себя Николай.- Кажется, влип ты в историю! Засыплешься… А что это значит? На чем можно засыпаться? Фу ты, ерунда какая!»-И подумал: надо разыскать Виктора и сказать, что он знаться больше не хочет ни с ним, ни с Людмилой, ни с самим чертом.

А в голове стучит, стучит. Духота невероятная. Или в дверь стучатся?

Николай с трудом повернулся на другой бок и снова погрузился в тяжелый, тревожный сон.

III

Майор Дудин рассчитывал быстро провести совещание, но помимо его воли оно затянулось. В общих чертах он передал помощникам содержание разговора с Геннадием, затем высказал и свои мысли:

- Главное, мне думается, заключается в том, чтобы поскорее выяснить личность «артиста», иначе он нам много хлопот наделает. Я не убежден, что он - залетная птица. Вероятнее всего, это местный «деятель», но куда умнее и изворотливее Голодко и некоторых других. Да, кстати, должен вам напомнить, товарищ

Шариков, что расследование по делу Голодко вы слишком затянули.

Старший лейтенант Шариков, немолодой уже человек с болезненно худым, бледным лицом, поднялся из-за стола.

- Не так-то просто, товарищ майор,- смущенно возразил он.

- Если бы просто, нам с вами здесь нечего было бы делать,- заметил в ответ Дудин, и по худощавому его лицу пробежала гримаса недовольства.- О Голодко поговорим после.

Короткая вспышка обычно сдержанного начальника смутила старшего лейтенанта. Он слегка покраснел, пожал худыми плечами и сел.

Расследование по делу Голодко действительно затянулось. Вот уже больше года, как устроился он стрелочником на Центральном узле и использует скромную должность для прикрытия своих контрабандных махинаций. В последнее время он широко стал скупать валюту. В неброской железнодорожной форме, неприметный с виду, Голодко чувствует себя как рыба в воде. Много ли времени требуется для сделки? Пять-семь минут, и стрелочник продолжает осмотр своего участка дороги…

Мысли эти быстро пронеслись в голове Шарикова, и он подумал, что зря майор сделал ему замечание,- в ближайшие дни Голодко ответит за все свои темные делишки. И тут большая надежда на помощь ребят из вагонного депо.

Поглощенный своими планами, старший лейтенант услышал лишь заключительные слова начальника:

- Итак, товарищи, за дело! - Дудин пригладил рукой густую свою шевелюру.- «Артистом» я сам займусь. Остальное вам ясно.

Когда все разошлись, майор мысленно определил круг вопросов, которые нужно сегодня разрешить. Прежде всего он навестит Геннадия, поговорит с его матерью и посоветует ей не оставлять сына одного без присмотра. Затем подумал, что неплохо бы определить мальчика куда-нибудь в пионерский лагерь. Кроме этого, предстояло поехать в штаб народной дружины н договориться о комсомольских постах в тех пунктах, где всего вероятнее появление «артиста» или его пособников. Потом…

Телефонный звонок нарушил ход мыслей: докладывал дежурный, что к майору просится какой-то паренек.

Геннадий вбежал в кабинет и сразу возбужденно выпалил:

- Дядя, скорее! Я только что на нашей улице видел «артиста». Честное пионерское, видел!

Пока подошла машина, майор оглядел Гену с головы до ног. В коротких штанишках, выутюженных так же тщательно, как и белая рубашка, мальчик выглядел очень нарядным. Дудин понимающе улыбнулся:

- Мама вернулась из рейса?

Геннадий переступил с ноги на ногу, ответил нетерпеливо :

- Вернулась, вернулась. Поедемте скорее и отдадим тому дяденьке его монеты. Ведь пограничник должен быть честным, правда?

Больше часа они проездили по улицам города н снова безрезультатно. Генка пригорюнился и, нахохлившись, как воробышек, молча сидел на заднем сиденье машины.

- Ладно, Гена, не горюй,-успокаивал Дудин.- Никуда твой знакомый не денется. Мы его обязательно разыщем. А сейчас поедем-ка лучше к тебе домой.

- Зачем? - удивленно спросил мальчик.

- Как это зачем? Должен же я знать, где ты живешь. Ты теперь мой главный помощник. Или раздумал?

- Ну, вот еще! Ничего я не раздумал.

- Тогда едем.

Насчет «главного помощника» Гена, конечно, усомнился. Но быть и просто помощником - хорошо. Ох и завидовать же будут ребята! Сидя рядом с майором, Геннадий представлял себя уже в форме пограничника и, как полагается, с пистолетом на боку. Зеленая фуражка с кокардой. Впрочем, он тут же согласился и на простую солдатскую звездочку… Лопнут мальцы от зависти. Очень это нужно, играть в диверсантов и стрелять из деревянных «наганов». У него настоящий будет. Держись теперь, шпионы! Ни один не уйдет!

Но вместо воображаемого диверсанта, нарисованного буйной детской фантазией, Гена возле калитки своего дома, густо увитого плющом, увидел маму и услышал ее сердитый голос:

- Где ты пропадаешь, супостат? Третий раз завтрак разогреваю.

«Супостат» юркнул за спину майора и плутовато выглядывал оттуда. Быть бы ему поротым…

Но женщина умолкла на полуслове, сразу узнав пришедшего вместе с сыном офицера. Она не раз его видела на вокзале, встречалась в депо и теперь невольно испугалась: уж не натворил ли чего сын?

И Дудин не раз видел проводницу резерва проводников, знал, нелегко ей живется одной. Он тепло поздоровался с нею.

После первых же приветливых слов майора она успокоилась, пригласила его в дом.

- Беда мне с ним,- жаловалась она, усадив гостя.- Один у меня. Уеду в рейс - и доглядеть некому, кроме соседки. А у нее своих трое.- И, повернувшись к сыну, сказала: - Поешь иди. Твое счастье, что Александр Михайлович здесь.

Геннадий не заставил себя долго уговаривать. Он быстро разделался с завтраком, прошмыгнул мимо матери и уже в дверях сеней крикнул:

- Мам, я погулять пошел.

Мать проводила его затуманенным взглядом.

- Безотцовщина. Ему и горя мало,- вздохнула она.- Пока мой жив был… Эх, да что говорить. С малого и взятки гладки.

Дудин хорошо понимал женщину, он сам рано осиротел, знал, как тяжело доставалось матери, вечно занятой на работе.

- Ничего, Мария Ивановна,- проговорил он сочувственно.- Подрастет, поумнеет. Мал еще.- Затем после паузы добавил: - Хорошо бы Гену определить в пионерский лагерь. Пожалуй, сумею помочь вам. Пусть побудет там несколько недель, отдохнет. Да и вам спокойнее. Думаю, согласитесь?

- Что вы, Александр Михайлович! Только спасибо скажу. От всего сердца спасибо!

- Вот и чудесно,- поднялся Дудин, прощаясь.- Хороший у вас сын растет.

Он ушел, твердо решив про себя не выпускать Геннадия из виду. Долго ли мальчишке попасть под влияние привокзальных проходимцев…

IV

Николаю снилось, будто гуляет по берегу Веснянки с какой-то девушкой. Солнце озаряет ее лицо, золотит волосы. Девушка жмурится, теплая улыбка блуждает на ее свежих губах, а Николай никак не может догадаться, кто же она, как ее зовут. Вера Холендро? Нет, Вера уехала на все лето к тетушке на Украину. Или Света из девятого «Б»? И не она. Может быть, Клава? Ну да, конечно же она! Таких красивых волос Николай ни у одной девчонки не видел.

А Клава тормошит его, щелкает пальцами по носу. Становится больно, но Николай терпит. Ради нее можно перенести и боль поострее. Губы растягиваются в блаженной улыбке: пусть забавляется, если нравится ей! И вдруг Клава совсем не девичьим голосом кричит в самое ухо:

- Проснись, рыцарь печального образа! Хватит разлеживаться.

Николай испуганно дернулся, открыл глаза и увидел Виктора, опять нацелившегося было щелкнуть его по носу.

- Ты? - Николай удивленно протер глаза.

- Представь себе - я! - ухмыльнулся Виктор.- Я, собственной персоной.

- Зачем ты пришел?

- В любви объясниться,- промолвил Виктор с издевкой.- Ты что же, только водочку лакать за чужие деньги горазд, а как до дела дошло, так «зачем пришел»? Ну-ка, вставай.

- Какого дела?

- Ах, тебе и память отшибло? Всю ночь балабонил: «я», «я»! А теперь в кусты.

Николай сразу сник, вспомнив и вчерашний вечер, и дружка Виктора, и какие-то свои обещания. А Виктор продолжал наседать:

- Хватит вертеть хвостом! Поднимайся и с Клавой пойдешь в одно место. Тут, недалеко. Проводишь ее до третьей столовой. Хотя…- что-то соображая или при-поминая, Виктор наморщил высокий, с ранними залысинами лоб.- Нет, не до столовой. Сегодня придется… Словом, Клава знает куда. И только без фокусов. Раз идешь, то смотри в оба, хвост не потяни за собой,- заключил он тоном приказа и уселся на подоконник.

Что-то страшное уловил Николай в многозначительном предупреждении Виктора. А тот, опершись о степу, дымил сигаретой и щурил глаза, точь-в-точь, как его вчерашний приятель. Будь это в иной обстановке, хотя бы в школе, где вместе учились, кривлянья «приветика» только бы вызвали ироническую улыбку. Но сейчас было не до смеха. «Отказаться, что ли? - подумал Николай, поспешно одеваясь. Он и сам не понимал, почему так торопится.- Вот прогоню его сейчас к чертовой бабушке. Подумаешь, командир нашелся! Только рассчитаюсь за вчерашнюю попойку». От мысли этой даже легче стало. Рука полезла в карман, но там лишь глухо звякнуло несколько монет.

- Давай-ка в темпе! - строго сказал Виктор.- Чего копаешься? Вечер скоро, и Клава вот-вот подойдет.

- А ты не очень командуй,- огрызнулся Николай.- Мог бы и сам пойти.

- Уж это мое дело. Я по счету плачу чистоганом. Не то что некоторые…- Виктор поморщился и ловким щелчком выбросил окурок через окно.

Почему-то этот пренебрежительный жест Виктора, подчеркивающий его превосходство куда больше, чем оскорбительные слова, вызвал в Николае бурный протест.

- А ну-ка выматывайся отсюда, друг ситцевый! - Он шагнул к Виктору со сжатыми кулаками. И сам удивился тому, с какой холодной сдержанностью прозвучал собственный голос.- Давай, давай, не задерживайся,

Вот уж чего самоуверенный Виктор меньше всего ожидал! Вид у него сразу стал глупый, даже несколько жалкий. Он и голову в плечи втянул.

- Ты что? Я пошутил…

- Ты все сказал! Хватит!

- Коленька,- заговорил Виктор примирительным тоном.- Зря обиделся. Если я сказал лишнее - извини. Но, понимаешь, дело не во мне. Деньги - что? Наплевать. Не в них дело… Клаве нужно помочь. Она сегодня прибежала ко мне и очень пробила, чтобы ты ее проводил в одно место. Сама просила. Да и ты вчера обещал ей.

- Я? Обещал?

- Конечно. Клянусь тебе! Я собственными ушами слышал.

Николай молча нахлобучил на голову кепку:

- Пойдем.

Сгущались летние сумерки. Солнце, опускаясь за реку, окрасило пурпуром и притихшую водную гладь, и прибрежные кусты, и дома.

Вместе вышли на улицу. Николай был зол на себя и не очень внимательно слушал напутствия «приветика». У кинотеатра Виктор завернул за угол, скрылся.

Николай немного постоял в тревожной нерешительности и отправился к остановке автобуса. Клава поджидала его. Он смущенно ей улыбнулся:

- Здравствуйте.

Девушка ответила сдержанным кивком головы и, не вступая в разговоры, села в подошедший автобус. Николай прошел вслед за нею. Машина была переполнена, а сзади все поджимали и поджимали. Осипшая кондукторша без конца просила пассажиров продвинуться вперед.

Сжатый со всех сторон, Николай видел перед собой

Клавин затылок. Даже не затылок, а густую копну отливавших медью волос. Они щекотали ему лицо, льнули к губам. От близости этой, от теплой Клавиной спины у парня голова кружилась. Казалось ему, что тик бы ехал не одну, не две остановки, а всю ночь напролет.

У кирпичного завода они вышли. Было совсем темни. Краешек луны только-только выплывал из-за горизонта. Стройная фигурка девушки едва угадывалась впереди. Клава шла не оглядываясь, и Николай удивился веселой легкости ее походки.

Но он ошибался: отнюдь не веселые думы одолевали Клаву. Что-то располагающее находила она в Николае, в этом увальне, как мысленно она окрестила его. Парень ничем не напоминал нахального и развязного Виктора, помощника Иннокентия, вечно бахвалившегося показной галантностью. Но стоило ей вспомнить об Иннокентии, как она содрогнулась и нахмурилась.

«Видно, тоже хорош,- подумала о Николае,- если водится с такими.- От этой мысли, пришедшей внезапно, и Николай стал сразу противен.- Прикидывается тихоней, интеллигентным, а сам не лучше их». Она еще могла простить дружбу с Виктором - как-никак они вместе в школе учились. Но с Иннокентием, исковеркавшим жизнь ей и матери,- никогда. В тот лень, когда Иннокентий переступил порог их квартиры, все пошло кувырком. Поначалу тихий, богобоязненный, какой-то даже пришибленный, жалкий, он уже месяц спустя заставил маму бросить работу, превратил ее из жизнерадостной женщины в рабски покорную исполнительницу всех его приказов…

Клава ускорила шаг, и, не поспеши Николай за нею, потерял бы ее из виду.

То ли темнота вдруг подействовала, то ли отчужденность девушки, но Николаю невольно захотелось плюнуть на все и вернуться домой. Должно быть, так бы и поступил, но неожиданно Клава остановилась, подозвала к себе.

- Видишь тот дом? - шепотом спросила она.

В стороне от дороги виднелись два тускло освещенных окна. Дом был тих, словно все в нем уснули или замерли, притаившись. Слабый свет, пробивавшийся сквозь окна на улицу, как бы подчеркивал гнетущую обстановку.

- Вижу,- также тихо ответил Николай, немного поколебавшись.

- Оставайся здесь и жди, а я зайду. Если увидишь, что кто-нибудь пойдет в тот же дом, крикни: «Саша, автобус уходит!» Только погромче. Сумеешь?

Какой ни странной была ситуация, Николай улыбнулся.

- Видимо, смогу.

- Тогда хорошо,- бросила Клава и побежала к дому.

Николай тут же потерял ее из виду. Потом она на миг показалась в открывшейся двери, а минуту спустя во дворе послышались крики:

- Стой! Стой!

- Дима, вот она, держи!..

Одновременно вспыхнули лучи нескольких карманных фонариков. В их свете Николай заметил фигуры людей, кусок забора и открытую настежь калитку. Он не знал, что случилось, но понял: Клаве грозит опасность, и бросился на шум голосов. Не успел он пробежать и десяти метров, как едва не столкнулся с девушкой, стремглав выбежавшей на улицу, услышал приглушенный голос:

- Колька, беги! - Клава промчалась мимо.

Повторного оклика он не стал дожидаться. Страх в голосе девушки мгновенно передался Николаю. Он тоже сорвался с места, побежал вслед за нею, через канаву и кусты, по направлению к кладбищу.

«Только бы не попасться! Только бы не посадили за решетку! - сверлила мысль.- К черту рыцарство! Ни за какие блага не стану больше впутываться в такие истории».

Они остановились перевести дыхание лишь тогда, когда достигли противоположной стороны кладбища, среди густых зарослей. Клава поправила волосы, платье, затем не спеша направилась к автостраде. Выждала, пока подошел Николай, спросила:

- Испугался? - и, взглянув на растерянное, поглупевшее лицо парня, негромко рассмеялась.

- Ты чего? - обиделся Николай, откинув с потного лба прядь волос.- Мне-то чего пугаться! - И вдруг совершенно непроизвольно с языка сорвалось: - Дура! Я за тебя переживал.

Он думал, Клава сейчас рассердится за «дуру», и готов был извиниться.

По кто их разберет, этих девчонок! Клава стала еще пуще прежнего хохотать. От смеха даже слезинки выступили.

Николай удивленно глядел на девушку.

- Что ты на меня смотришь? - спросила Клава, внезапно успокоившись.- Глупый ты, глупый. Да мы медь чуть было не влипли! Понимаешь, чудачок-рыбачок?

Видимо, вид у Николая действительно был глупый-преглупый: в глазах девушки снова вспыхнули смешливые искорки. В свои восемнадцать лет парень оставался стеснительным и до того робким, что не раз вызывал насмешки со стороны одноклассников. Он и сейчас не знал, как поступить: и обида заговорила в нем, и желание не показаться чудаком в глазах нравившейся ему девушки заставляло сдерживаться. Он лишь буркнул, покраснев густо:

- Ничего смешного не вижу.

Они стояли друг против друга в неярком освещении полной луны. Лицо Клавы казалось мертвенно-бледным и оттого еще более красивым. Тоненькая и стройная, как тростинка, она выглядела подростком. Легкий ветерок колыхал подол платья, слабо шумел в листве придорожных посадок.

- Чудак,- сказала Клава. Ничего не добавив больше, повернулась и торопливо зашагала по обочине автострады.

«Хорош финал,- подумал Николай огорченно.- Ни с того ни с сего и «глупый» и «чудак». Пойми их, этих девчонок…» Он немного постоял, глядя в спину удаляющейся девушки. И вдруг, будто подхлестнули его, побежал вдогонку.

V

Сконфуженные неудачей дружинники сгрудились вокруг Шарикова и старшины Кубладзе. Старшина молчал, по привычке покуривая в кулак. На скуластом его лице трудно было прочесть что-либо. Он равнодушно слушал «разнос» старшего лейтенанта.

- Разве вам можно доверить серьезное дело? - выговаривал дружинникам Шариков.- Позор! Что же вы, товарищи! Куда смотрели? Ведь я предупреждал: в дом пропускать всех, из дома - никого…

Пятеро ребят виновато молчали. Да и что возразишь, если прошляпили? Но старший группы дружинников Антон Бирюля не сдержался:

- Вы же сами запретили догонять девчонку! А ведь ее без труда можно было задержать.

Не в ней дело,- уже мягче и тише проговорил старший лейтенант.- Если бы сразу не дали уйти, тогда п разговор другой. Сейчас поздно.

- Ничего не поздно,- горячо зашептал Дима Колчин, секретарь комсомольской организации вагонного депо.- Разрешите, товарищ Шариков, я мигом ее доставлю. Можно?

- А вы знакомы с ней?

- Конечно! Глухареву все ребята знают. Мы ее не-давно из комсомола исключили. Помнишь, Антон?

В темноте Колчин не заметил, как Антон недовольно поморщился. Уж кто-кто, а он и сейчас иногда вспоминает то собрание…

- Что же будем делать, товарищ старший лейтенант? - спросил Бирюля, не ответив Диме.- Может, в самом деле привести сюда Глухареву?

- Поздно, ребята. Да и ни к чему это сейчас. Она ведь может сказать, что, мол, ни сном, ни духом вас не видела и преспокойно спала в кровати. Докажи потом. Вот так-то.- Шариков усмехнулся и уже деловым тоном распорядился: -По местам, товарищи! И чтобы ни звука. Будем ждать Голодко.

Парни бесшумно разошлись по своим местам.

Обнесенный высоким забором дом Голодко скрывался в глубине сада. Теперь таиться незачем было, и Шариков велел хозяйке погасить свет в окнах. Шел двенадцатый час ночи. Растревоженные недавним шумом, хрюкали свиньи в хлеву. Дима Колчин лежал рядом со старшиной у самого хлева, где была запасная калитка на огород. Где-то рядом тяжело вздохнула корова. Потом послышалось, как она поднялась, оступившись на осклизлом полу.

Дима весь превратился в слух. Каждый нерв у него напрягся. С озера потянуло свежестью, стало прохладно. Прошелестел ветер и замер в деревьях. Изредка в тишину поздней ночи врывались паровозные гудки. И опять убаюкивающая тишина августовской ночи. Голодко не появлялся. Незаметно Дима начал дремать, но часто спохватывался, по-птичьи вертя головой.

Старшина первым заметил слабый свет велосипедной фары.

- Видишь? - толкнул он Колчина локтем.

- Кто? Где? - Колчин резко поднял голову. Остро блеснули его очки.

- Тише! - предостерегающе прошептал Кубладзе и весь сжался, готовый к прыжку.

Велосипедист приближался. Вскоре послышался знакомый мотив «Катюши». Хриплый тенорок Голодко беззаботно и фальшиво звучал в ночной тишине.

- Сейчас ты у меня запоешь! - невольно сорвалось у Колчина.

Но велосипедист вдруг неожиданно, на полуслове, оборвал песню, круто развернул машину и стал усиленно нажимать на педали.

Одним махом Антон перескочил через забор и, прежде чем Голодко успел повернуть за угол, одной рукой вцепился в руль велосипеда, другой - в ворот.

- Слезай, «Катюша», приехали!

- Кара-а-ул! Гра-а-бят! - Голодко истошно заверещал и, ловко извернувшись, наотмашь ударил Антона в лицо.

Антон на миг опешил, закрылся руками, но в ту же минуту подбежали остальные ребята. Рассерженные, они набросились на обидчика.

- Отставить! - прикрикнул Шариков на парней.

Как ни зол был он на осточертевшего ему контрабандиста, но допустить расправу над ним не мог.

- А он имеет право кулаки в ход пускать? - возмутился один из дружинников.- Ух ты…- выдохнул ом с ненавистью.

- Прекратить разговорчики! - Шариков поискал глазами старшину.- Кубладзе, где вы?

- Здесь я,- откликнулся старшина.- А, старый знакомый,- протянул он, подойдя вплотную к задержанному и осветив его фонариком.

- Обыскать! - приказал старший лейтенант.- А вы, ребята, посветите как следует.

Голодко рванулся в сторону, опрокинув велосипед. Пять острых лучей скрестились на нем.

- Эй, дядя, полегче! - предупредил Антон.- Так и упасть можно.

- Не имеете права обыскивать рабочего человека! Это вам не панский режим.- Злые глаза Голодко жмурились от яркого света.- Хватать по ночам честных людей. Ответите за насильство над передовиком! Ответите!

На какое-то мгновение Кубладзе усомнился в правильности приказа: вспомнил, что в городском парке на Доске почета действительно видел портрет Голодко.

- Ну, довольно,- сказал он спокойно.- Поговорили, высказались…- И тут же начал ощупывать одежду задержанного.

Обыск ничего не дал. Дружинники тем временем осмотрели велосипед. Дима Колчин даже переусердствовал - выпустил воздух из камер. И непонятно для чего склонился к ниппелю, прислушиваясь к тоненькому свисту воздуха.

- Ты еще понюхай или языком лизни,- ухмыльнулся Голодко.

- Вас не спросим,- огрызнулся Дима.- Лучше помалкивайте.

- Помалкивайте? - взвизгнул Голодко. Сбросил с себя пиджак, рванул ворот рубахи. Он вскипел в неподдельном гневе.- Мне рот заткнете! Ты, старший лейтенант, ответишь за это! Думаешь, управы не найду на тебя? Найду, будь уверен! И вы, молодчики, меня попомните.

Диму явно обескуражил безрезультатный обыск, и он попытался было успокоить разбушевавшегося Голодко :

- Зря ругаетесь, дядя Макар.

- Волк в Беловежской пуще твой дядя. Понял?

- Вот вы какой,- все так же примирительно продолжал Колчин.- Ну извинимся, если вышла ошибка.

- На кой ляд мне твое извинение? Шубу я из него пошью? Шантрапа несчастная.

Пока Дима препирался с Голодко, Антон с трудом сдерживал негодование. Его так и подмывало расквитаться за синяк под глазом. И тут он не стерпел: эта мокрица смеет обзывать шантрапою лучших ребят депо! Но помешал старшина:

- Спокойно, не волноваться! - сказал он Антону.- Давай-ка еще раз велосипед посмотрим. Извиняться будем потом.

Голодко почему-то сразу притих.

Кубладзе склонился над велосипедом, потом для удобства стал на колени, вытащил из кармана плоскогубцы. Опытные руки бывшего слесаря без особого труда отделили одну за другой полые трубки рамы. Руль снялся легко. Не торопясь, словно он находился в сборочном цехе завода, старшина аккуратно складывал детали. А ребятам казалось, что делает он пустую работу, только время теряет. Но вот и последняя де-таль - короткая трубка. Старшина приподнял ее на уровень глаз, повертел и встряхнул. Внутри что-то приглушенно звякнуло.

- Вот теперь некоторым можно извиняться! - насмешливо проронил Кубладзе.- И жаловаться можешь, кацо.

Парни сгрудились вокруг старшины, посыпались вопросы:

- Что там?

- Покажите…

- Вот это да! - воскликнул Колчин, разглядывая золотые десятки. - Сорок семь… сорок восемь…- И когда счет дошел до семидесяти, вспомнил о Голодко : - Жаловаться он будет…- И осекся.

Ребят настолько поразила находка, что на время они забыли о главном виновнике тревожной ночи. И вспомнили о нем, когда услышали голос старшего лейтенанта:

- Слушайте, Голодко, не дурите. Сейчас же возвращайтесь обратно. Не стану же я с вами драться…

- Сказал - не пойду, и не приставай! Хотите мне дело пришить? Не выйдет, начальник!

Не дожидаясь, пока старший лейтенант позовет, Антон, а за ним и Дима побежали на голоса. И только сейчас оба поняли, что, не будь Шариков настороже, контрабандиста и след бы простыл. Голодко успел отбежать довольно далеко.

Окруженный возбужденными дружинниками, Голодко понуро плелся к машине. Парни шутили, смеялись, а Дима даже завидовал огромному синяку под глазом Антона.

- Все равно не попутаешь,- бубнил Голодко.- Никакого золота не видел, не знаю.- И вдруг, осклабившись, добавил насмешливо:-Если хочешь знать, и машина не моя. Прихватил ее возле станции. За это и в ответе буду.

- Надо же так! - подхватил старшина, подлаживаясь под тон Голодко.- Подвела человека машина. Подвела и подвезла.

Перехватив недовольный взгляд старшего лейтенанта, Кубладзе умолк. Зато без конца говорили дружинники. Им впервые пришлось столкнуться с таким серьезным делом. Как можно не радоваться успеху! А Шарикову было не до восторга. Не радовал его результат операции…

VI

Клава повернула голову, чуть замедлила шаг.

- А ты и в самом деле свихнулся. Чокнутый какой-то.

Николай вяло усмехнулся:

- Умора.

- Сам ты умора,- незлобливо ответила девушка.

От остывшей земли тянуло холодком. В низинах стелился туман. Клава поежилась в своем легком, без рукавов платьице, пошла быстрее.

- Слушай, Клава,- догнал ее Николай.- Давай поступать в институт вместе. Вот бы здорово! Верно? Махнули б потом в Сибирь. Или на целину. Красота, честное слово! Думаешь, только в книгах так? В жизни еще лучше.

Клава остановилась, обернулась к нему, и Николай близко-близко увидел глаза, налитые тоской.

- Зачем ты все это говоришь мне? - процедила она. И неожиданно громко и зло выкрикнула: - Врешь! Врешь! Нет никакой красивой жизни. И голову мне не морочь, уходи к черту…

Ответить Николай не успел и смотрел недоуменно вслед убегающей девушке. Едва освещенная призрачным светом луны, она удалялась от ошарашенного парня, словно хотела скрыться от громких слов и от длинной тени своей, неотступно бежавшей позади, за спиной…

Домой Клава вернулась поздно, усталая, издерганная. У двери остановилась, прислушалась к доносившимся изнутри голосам. Глухой бас Иннокентия рокотал зло и требовательно, и Клава отчетливо представляла себе плотного пресвитера в их комнате, заполненной молящимися «братьями» и «сестрами». Как все это надоело ей! Как опротивели злые, заплывшие глазки Иннокентия, следящие за каждым движением молящихся, словно буравчиками сверлящие их. Тут же и мама с рабски-покорным выражением на бледном лице, послушно выполняющая все, что прикажет ее повелитель. Клава знает, что за несколько последних месяцев Иннокентий сумел внушить матери такой страх к себе, что вели он ей броситься под машину, убить кого, самую себя исполосовать - все выполнит беспрекословно. Таков устав общины.

А перебранка в квартире стала еще слышнее. Что-то выкрикнул Иннокентий, мать ответила громче обычного, и Клава, сама не своя от страха, вбежала в дом.

Никого - только мама и он, мучитель.

Мать лежала на полу лицом кверху. Клава бросилась к ней и тут же услышала за спиной рокочущий голос пресвитера:

- Явилось чадушко. Мы с матерью извелись, ожидаючи. Видишь, даже захворала, сердешная. Шутка ли, пять часов, как ты ушла! - голос Иннокентия зазвучал вкрадчиво, ласково.- Поднимись, сестра, будет тебе убиваться. Господь бог милостив.

Мать с трудом поднялась, в изнеможении опустилась на сундук. На правой щеке ее алел след от пощечины. Худое болезненное тело била нервная дрожь. Во всем облике женщины, в некогда красивых синих глазах застыл ужас.

В комнате наступила тяжелая тишина. Клава ощущала на себе притворно-ласковый взгляд пресвитера, но не смела поднять голову. Иннокентий выжидательно молчал. Короткопалые, сильные руки его, поросшие рыжими волосками, покоились на толстых коленях.

- Ну, поведай, как дело святое выполнила, доченька. Все ли сделано?

Помимо воли Клава подняла голову и встретилась с ласковыми и в то же время настороженными глазами Иннокентия. Голос у него был блаженный, мягкий, вроде бы с оттенком страха.

Это было так несвойственно всегда уверенному в себе, жестокому, хитрому пресвитеру, что мать недоуменно взглянула на дочь. Клаву же вдруг охватило чувство мстительной радости.

- От моего рассказа вам веселее не станет,- твердо ответила она.- Там была засада… Чуть не поймали меня.

Пресвитер смешно подпрыгнул на стуле, выставил перед собою руки:

- Чего мелешь? Какая засада?

Кажется, полжизни отдала бы девушка, только бы продлить эту сцену, низвергавшую Иннокентия с высоты его могущества. Не столько для себя, сколько для матери хотелось унизить его, растоптать.

- Обыкновенная. Вам лучше знать, какие они бывают,- ответила Клава с вызовом.

В другое время за подобную дерзость крепко досталось бы от матери. Да и пресвитер отвесил бы от щедрот своих.

- Что-то плутуешь,- прохрипел Иннокентий, сдерживая в себе бушевавшую злость.- Не балуй, дочка, не балуй. Дело серьезное. Не ко времени развеселилась. Гляди, барышня, плакать не пришлось бы!

Клава еще больше осмелела, подошла ближе, остановилась между матерью и пресвитером. А тот, вытянув шею, приготовился слушать. С трудом ему давалось спокойствие. На лбу вздулась широкая вена. Чуть пониже, на виске, быстро-быстро пульсировала синяя жилка.

«А все-таки боишься,- радовалась про себя Клава.- И «господи помилуй» не помогает».

- Ну, говори же,- торопил Иннокентий.

- Чего сердитесь? Я не виновата. Не нужно было посылать. Сами бы пошли.

- Не о том спрашиваю. Про засаду расскажи. Кого видела, кто был там? Узнала ли кого? Тебя ли узнали? - скороговоркой выпалил Иннокентий.

- Не представлялись,- отрезала Клава.- И я с ними не знакомилась… Только зашла в калитку, а там сразу шум поднялся, стали ловить меня, но я убежала. Вот и все. Или еще…

Пресвитера разом взорвало. Он дико замахал кулаками перед самым Клавиным носом:

- Дрянь! Потаскуха! Хвост привела к самому дому? Отвечай, привела?

- Мне откуда знать? Вы в таких делах опытнее.

- Молчать!

Клава едва успела увернуться от огромного кулака. Иннокентий рванулся к сундуку, зацепился по дороге за табуретку, отшвырнул ее в сторону. Табуретка ударилась о шкафчик с посудой. Со звоном на пол

полетела кастрюля. Мать в испуге отшатнулась, и тут же цепкие руки столкнули ее с сундука.

- Не путайся под ногами, давай ключ! - С лихорадочной поспешностью пресвитер отпер сундук, погрузил в него руки и стал рассовывать по карманам пачки денег, то и дело бросая на Клаву подозрительные взгляды, будто та готовила ему новую неприятность.

Потом он захлопнул крышку, надел картуз, кивком головы подозвал к себе мать и отступил с нею в сторону. Он что-то шептал ей на ухо, кося взглядом на дверь. Мать покорно и молча кивала в ответ головой. Клава расслышала только обрывок фразы: «…пусть к старику приходит…»

И когда он ушел, Клава впервые за всю суматошную ночь свободно вздохнула. Взглянула на мать, та тоже вроде бы посветлела лицом и, кажется, чуточку улыбнулась уголком рта.

- Поешь, Кланя,- ласково предложила мама.

- Что-то не хочется. Совсем отбил аппетит твой праведник.

Мать в испуге замахала руками:

- Опомнись, доченька! Разве такое дозволено?

А Клава еще пуще развеселилась, запрыгала, точно маленькая:

- Дозволено, дозволено.- И звонко рассмеялась.

VII

Шариков ожидал неприятного разговора с начальником. Скептически оценивая свои действия при задержании Голодко, он убеждал себя, что поступил как неопытный, ничего не смыслящий новичок. «А за плечами как-никак пятнадцать лет службы на границе,- думал он, досадуя на себя.- Следовало предвидеть возможные осложнения. Одно дело - бумага, на которой изложен план действий, пусть даже самый подробный, другое - действительность… Вот и опростоволосился ты, парень. Поторопился, не выяснил до конца всех деталей. Разве не знал, что такие, как Голодко, никогда не действуют в одиночку. Он ведь не увлекающийся нумизмат, а контрабандист! Хитрый, алчный, изворотливый. А ты бил растопыренными пальцами…»

И еще вспомнил старший лейтенант дельный совет старшины: не торопиться с арестом Голодко. Зря не прислушался. Кубладзе - очень опытный пограничник. Он оказался прав…

Недавний ливень освежил город. Улицы, чисто вымытые дождем, блестели под ярким солнцем. Легкий ветерок с Веснянки шелестел в посвежевшей листве тополей, приятно холодил тело. На газонах по-весеннему ярко пестрели цветы. Но старшего лейтенанта не радовала красота летнего утра, не веселил оживленный гомон людей, торопившихся на работу. Он быстро шагал по тротуару, погруженный в свои невеселые думы. У входа в штаб Шариков молча откозырял дежурному и, переступая через ступеньку, быстро поднялся на второй этаж. Перед дверью майора Дудина остановился, несколько раз глубоко вздохнул и негромко постучался.

- Здравствуйте,- поднялся навстречу майор, дружелюбно протянул загорелую руку.- Садитесь, Валентин Иванович. Признаться, я ждал вас часам к двенадцати,- сказал он, присаживаясь на диван.- Вы и выспаться не успели толком. Надо было отдохнуть.

Шариков насторожился: что это, скрытая ирония?

Майор словно не замечал состояния старшего лейтенанта. Или не хотел замечать. Он потянулся рукой к лежавшему на столе портсигару, взял папиросу.

- Вы, кажется, не балуетесь этим снадобьем? - спросил Дудин.- И не нужно, Валентин Иванович. Знаю по собственному опыту. Могу предложить конфету взамен. Хотите?

«И чего он тянет? - подумал Шариков.- Папироску, конфетку! Говорил бы прямо. А то, как кошка с мышкой…» Но решил не возражать.

- Спасибо, не курю. И конфетами тоже не балуюсь. Зубы берегу.

- Вольному воля.

Дудин энергично встал с дивана, притушил папиросу, лукаво взглянул на Шарикова и бросил в рот леденец. Он упрямо не хотел замечать состояния своего помощника,- так казалось Шарикову.

- Вы чем-то огорчены? - осторожно спросил Дудин.

- Вроде нечему радоваться.

- Почему? - искренне удивился Дудин.- Чем недовольны?

И в этом вопросе старшему лейтенанту почудился подвох: «Сначала трогательная забота, потом все сантименты в сторону…»

Он ошибся.

Майор присел к столу, открыл папку с бумагами, пробежал глазами по мелко исписанной страничке и улыбнулся каким-то своим мыслям. Потом оторвал глаза от бумаги:

- Если имеете в виду дело Голодко, то не усматриваю особых причин для огорчений. И так получилось неплохо. Пока вы отдыхали, я успел с ним поговорить. Предварительно. Так сказать, по горячим следам. Почитайте мои заметки.- Майор протянул через стол папку.

Шариков читал, а о себе думал: «Экое я нагородил… Майор и в мыслях ничего не имел…» Даже стыдно стало.

- Вы меня извините, товарищ майор,- заговорил он.- Мне казалось, что…

- Не нужно,- остановил Дудин.- Вам ли не знать, что в нашей работе не всегда все предусмотришь! Важен финал, к нему и пойдем вместе.

По мере того как майор говорил, глаза Шарикова теплели.

- Разрешите папиросу,- попросил он и стал неумело раскуривать.

Дудин оставил на время помощника и через несколько минут возвратился вместе с Голодко.

Угрюмый, невыспавшийся Голодко был жалок. Он присел на краешек стула и, не ожидая вопросов, заговорил просительно:

- Так как, гражданин начальник? Отпустите? Ведь я все сказал… Да разве ж я пошел на такое, кабы не нужда?.. Ну вот, опять смеетесь, не верите. От чистого сердца говорю: жизнь у меня незаметная, маленькая…

Дудин действительно улыбался, собрав у глаз сетку морщинок. Откровенная ирония сквозила в его усмешке. Да и сдерживать ее незачем было.

- Слушайте, Макар Пантелеевич, мы ведь договорились… Ну зачем вы, ей-богу, опять за свое: «нужда заставила», «пожалейте»… Какая нужда вас заставила? Зачем околесицу несете? Ничего себе нужда: полгектара сада, четырехкомнатный дом, полным-полно всякой живности… Все у вас «маленькое»: маленький садик, маленький домик, маленький огородик, маленькие поросята… С каких доходов?

- Так я…

- Оставьте, - перебил майор. - Слышал уже.

Лучше выкладывайте начистоту все как есть. Так лучше, поверьте моему слову. Ну день, ну два поморочите голову нам и… себе. А дальше? Неужели на простачков весь расчет? Вы ведь и сам не простак. Верно?

Впервые в течение этого разговора Голодко поднял голову, посмотрел в лицо майору. Пристально, хитро.

- Мягко стелешь, начальник,- хрипло проговорил он.- А спать как доведется? На нарах? - В его вопросе слышалась скрытая надежда. И выжидающе смотрел.

- Сочи не обещаю. Спать будете, на чем заслужили. А вот долго ли, суд скажет.

Голодко опять опустил голову:

- Значит, суд все-таки?

- Да, все-таки суд.

- Может, без него обойдемся? Как-нибудь сговоримся без адвоката?

Шариков ожидал, что начальник сейчас разозлится, накричит на обнаглевшего контрабандиста. Что это - неприкрытая взятка? Ну и ну! Всякое довелось видеть. Но такое…

Майор реагировал иначе, даже бровью не повел.

- Ай, ай,- тряхнул головой Дудин.- Думал я, вы умнее, Макар Пантелеевич.- И вдруг, приподнявшись над столом, спросил в упор: -Сколько?

- Что «сколько»?-прикинулся Голодко ничего не понимающим.

- За сколько, говорю, договориться хотите со мной?

Голодко нервозно отодвинулся вместе со стулом, криво улыбнулся:

- Так пошутил я, гражданин начальник, а вы всурьез приняли. То ж шутка. Я и сам понимаю, что влип.- Приподнятые кверху уголки губ его опустились, и сразу же слетела наигранная бодрость.- Спрашивайте, гражданин начальник. Будем кончать, раз такое дело. Отгулялся я, значится.

Конечно, такой быстрый переход от упрямства к раскаянию, от прозрачных намеков на взятку к смирению не могли обмануть ни Дудина, ни Шарикова.

- Спросим,- многообещающе ответил майор. - Обо всем и за все… Впрочем, пока меня интересует только один вопрос: кому вы сбывали золото? Только честно, иначе разговора у нас не получится.

Шарикову почудилось, что в глазах контрабандиста промелькнул испуг.

- Я, значится, золотом особо не промышлял,- медленно заговорил Голодко, не поднимая глаз.- Барахлишко кое-какое, это верно - брал. Товар ходкий. Моя баба его на толкучке сбывала… Признаюсь, раз десять, а то и больше покупал. Ну и насчет золота - тоже. У каких-то туристов брал. Только, гражданин начальник, я их никого не знаю. Деньги отдал, монеты забрал, а там и знакомству конец…

- Как по-писаному,- не сдержался Шариков.- Вас же не о том спрашивают. Не про барахлишко, как вы говорите. О золоте идет разговор.

- О золоте и говорю,- сверкнул Голодко глазами.- Разве не о нем… Честно признался, покупал. Что ж вы, начальник, не слышали разве? - И опять недобрый огонек зажегся в его глазах.- Стало быть, на казенный харч переведете? На паечек нежирный. Ешь, мол, пей, Макар Пантелеевич, казна богатая… Что ж, оно, может, и лучше, нежели…- Он умолк, не договорив до конца.

Дудин, внимательно слушавший диалог между помощником и задержанным, подошел к Голодко:

- Решили поиграть еще? Но ведь терпеливый я.

И он тоже.- Майор кивнул головой в сторону старшего лейтенанта.- А не лучше ли бросить ловчить?

- Так мне, начальник, торопиться тоже некуда,- с вызовом ответил Голодко.- Меня изловили, обо мне речь. А то: «где покупал?», «кому продавал?». Все одно пропадать… Не упомню всех покупателей. По мелочишке брали. На зубы, на колечко. Оно, золотишко, завсегда пригодится. Особо, кто толк в нем понимает.

Офицеры не удивлялись упрямству этого озлобленного сейчас человека. Первый испуг прошел, и теперь Голодко долго будет плести небылицы, играть, переигрывать, просить и грубить и снова взывать к жалости… Такое не ново. Но у обоих почти одновременно мелькнула мысль: Голодко боится назвать скупщика. Именно боится.

Шариков полагал, что майор тут же станет настойчиво добиваться ответа, обязательно постарается выяснить фамилию скупщика, с которым связан задержанный, но ошибся. Решение майора крайне удивило старшего лейтенанта.

- Закончим на этом,- сказал Дудин, обратись к обоим.- Славно поговорили, Макар Пантелеевич. Отлично.

- Куда уж лучше,- буркнул Голодко.- По-свойски, значится.- И уже в дверях, провожаемый Шариковым, он обернулся, ссутулив плечи: - Значится, на казенный харч?

Майор ему не ответил.

VIII

Над городом уже занималась заря, когда Иннокентий наконец решился уйти от Глухаревой. Озираясь, он вышел во двор, стал в тени раскидистой груши, осмотрелся. День обещал быть погожим. Легкие облака, подсвеченные восходящим солнцем, высоко парили в бледно-синем небе. Голосили петухи на слободке. И вокруг - никого…

Постояв, Иннокентий успокоился и направился в город. Ровно на девять была назначена встреча с Виктором в железнодорожной столовой, недалеко от вокзала, где обедают рабочие депо.

До встречи времени оставалось много, и Иннокентий решил пройтись по бульвару, в эту пору довольно безлюдному. Дворники подметали аллеи, приводили в порядок цветы на клумбах.

Иннокентий брел, погруженный в свои думы. Размышлял о том, что игра в «святые» становится опасной, хотя и служит хорошим прикрытием другим, не менее опасным, но прибыльным делам. В каком еще облике, как не в роли пресвитера баптистской общины, обретал он такое спокойствие.

А власть, какой он пользовался среди «сестер» и «братьев»! Взять хоть бы ту же Надежду Глухареву,- все сделает! Велел - и Клава обходит кино и клуб десятой дорогой. Приказал - и мать запретила Клаве посещать школу.

Вспомнив о Клаве, Иннокентий скрипнул зубами. До чего негодная девчонка! А как вела себя с ним! Одно утешало: рано или поздно прижмет ее так, что не пикнет. Вот тогда…

В столовую Иннокентий зашел около девяти часов и сразу за крайним столиком, у пальмы, заслонявшей половину окна, увидел Виктора. На столе перед ним стояла тарелка с едой и несколько бутылок пива.

Возле буфетной стойки теснились посетители. Худая, с угрюмым, больным лицом буфетчица качала пиво из бочки. Под ее тощими руками насос тяжко вздыхал и всхлипывал. Между столиками, ловко балансируя поднятыми над головой подносами, сновали официантки. Пахло жареной рыбой и луком. Запах пищи напомнил Иннокентию, что он со вчерашнего обеда ничего не ел. Он жадно сглотнул набежавшую слюну и подсел к Виктору, молча ему кивнул. Тот ответил подобострастной улыбкой.

При всем своем властолюбии Иннокентий не терпел в помощнике этой улыбки. Не верил ей. Порой ехидная и многозначительная, она его раздражала.

- Чего скалишься?

- Я? Ничего не скалюсь. Кушайте, Иннокентий Петрович. Вот колбаса, помидорчики.

- Сам возьму, руки имею,- прервал Иннокентий не в меру услужливого помощника.- Что суетишься без толку. Полфедора прихватил?

Виктор снова заулыбался, вытащил из кармана бутылку водки.

- А как же! Сейчас, Петрович, подогреем моторчик.- Он опрокинул бутылку донышком кверху, занес ладонь для удара, но Иннокентий глазами повел:

- Дай сюда!

Водку пресвитер налил только себе. Виктору указал на бутылку с пивом, и когда тот покраснел от обиды, резко бросил:

- Ешь, что стоит перед носом. Не умрешь до вечера без сивухи.- Он залпом выпил стакан водки, закусил колбасой.- Дело важное есть. Так что воздержись,- добавил он уже миролюбиво.- Вечерком подброшу пару монет на разговенье… Теперь рассказывай. И короче!

Витька перегнулся через стол, зачастил:

- Макарку замели этой ночью!

- Какого такого Макарку?- спросил Иннокентий, выкатив глаза.

- Голодко. Сам видел…

- Знаю. Дальше?

- Клавка на засаду…

- Тоже знаю… Ты что мне бабские сплетни пришел сюда рассказывать? - И без того красное лицо Иннокентия стало пунцовым.- О деле говори. Твердые все забрал?

- Полный порядок,- хвастливо ответил Виктор.- Тютелька в тютельку. Разве мне впервые. Витька не подведет. У меня железно!

- Заткнись! - почему-то озлился Иннокентий и метнул на парня свирепый взгляд.- Растарахтелся… При тебе выручка?

- Со мною.

- Пошли! - Иннокентий, расплатившись с официанткой, грузно поднялся из-за стола.- Пойдешь хвостом,- бросил он Виктору.

Из столовой он вышел первым. За ним, метрах в двухстах, с видом ленивого бездельника плелся Виктор. У стоянки такси Иннокентий пропустил парня вперед, будто невзначай оглянулся, перешел на противоположную сторону улицы и остановился перед зеркальной витриной ателье. Ему хорошо была видна вся панорама улицы, машины и Виктор, зашедший в ворота городского парка.

Старинный парк примыкал к такому же древнему кладбищу, густо заросшему кустарником. Мрачные склепы, где покоятся останки шляхетской знати. Обелиски с еще сохранившимися надписями полных титулов именитых покойников. Могучие дубы и клены. Пахло прошлогодней листвой… В кустах Иннокентий остановил Виктора.

- Выкладывай!

Виктор снял модную туфлю и вынул стельку. Иннокентий взял туфлю, перевернул, и из нее с глухим звоном посыпались золотые монеты. Пересчитав их и небрежно сунув в брючный карман, коротко приказал:

- Остальные!

Виктор торопливо снял вторую туфлю, вытряхнул ее содержимое себе на руку.

- Можешь не проверять,- бросил он и отвернул глаза в сторону.- Полный ажур.

Иннокентий хмыкнул, растянул толстые губы в ехидной усмешке:

- Ажур, говоришь? - переспросил и сделал шаг к парню.

- А что? Что? - отшатнулся Виктор. Лицо у него побледнело, покрылось испариной.

- Считай, считай,- выкрикнул Иннокентий, прижал Виктора к дереву и легонько хлопнул его по затылку тяжелой ладонью.- С кем играть вздумал? Щенок!

Удар был слабый, но Виктор упал и уронил монеты в траву. Ползая на четвереньках, стал собирать их и несколько штук незаметно опустил в свой карман. Ему показалось, что незаметно: «хозяин» все видел и ухмылялся наивным манипуляциям парня.

- Вставай, простудишься, - насмешливо сказал он, потешаясь над этим щенком.

И когда Виктор о наигранной обидой возвратил ему золото, он спрятал его, даже не пересчитывая.

- Дать бы тебе как следует, да руки о дерьмо неохота марать, сосунок ты немытый! Сядь! - сурово велел он.- Не трону.

Глазами, полными страха, Виктор уставился на мучителя. Должно быть, не от удара, а от страха из глаз у него выкатились слезинки. Он продолжал стоять, жалкий, беспомощный.

- Сядь! - вторично приказал Иннокентий и волосатой рукой надавил на плечо Виктора.- Утрись, сопляк. Ишь, распустил слезы. Тебе бы, щенку, нужно все зубы выкрошить за такие фокусы! С кем играть вздумал?..

Виктор захныкал:

- Так я ж ошибся. А вы сразу драться.

Иннокентий присел рядом и заговорил почти добродушно:

- Ладно, забудем это… И больше не ошибаться. Я и сам тебе отвалю не жалеючи. На вот.- Две золотые монеты перекочевали в карман Виктора.- Мне, думаешь, жаль? Не жадный я. За чей счет живешь? Батька из тюрьмы, что ли, эти туфли тебе прислал? Аль одежку, что носишь? Я купил… Я и раздену! - добавил он с: угрозой.- До костей обдеру, ежели второй раз замечу.- Толстый Иннокентиев палец чиркнул по горлу.- А теперь о другом…

Разговаривая, пресвитер снял с себя черный полушерстяной пиджак, вывернул его наизнанку, и глазам Виктора представились длинные - от груди до обреза полы - туго набитые карманы. Одну за другой Иннокентий передал ему несколько пачек долларов, крест-накрест перевязанных бечевкой.

- Старику отнесешь,- сказал пресвитер, надевая пиджак и косо поглядывая на Виктора.- Глаза мне твои, парень, не нравятся. Жаден, ох до чего жаден ты! - И длинно выругался.

Виктор пришел в себя, осмелел:

- А вы не жадный?

- Поживи с мое, сосунок. Научись раньше, потом цену узнаешь.- Иннокентий осмотрел парня с головы до ног.- Деду скажешь, чтобы завтра пришел на старое место. Николая с собой прихвати. Для него дело имеется. Не забудь только. И помни: в долгу не останусь.- Вставая, добавил: - Кольку раньше ко мне приведешь. Знаешь, куда?

Виктор кивнул головой:

- Знаю.

- Значит, договорились,- заключил Иннокентий и, не подав руки на прощание, ушел через кладбище.

IX

Солнце клонилось к закату, слепящим светом заливая кабинет. Дудин подошел к окну, приспустил штору. По блестящим на солнце железнодорожным путям сновали паровозы. Воздух оглашали непрерывные гудки. Мощные «победы» давали знать о себе густым, солидным басом. Вторя им, посвистывали юркие маневровые «овечки». Гудки их звучали тоненько и задиристо, будто с озорством предупреждали всех: «берегись», «берегись».

Привычный шум не мешал работе. Тонкое, тронутое оспой лицо майора было задумчивым, хмурым. Поиски «артиста» пока не дали никаких результатов. Ничем не порадовал и старший лейтенант Шариков. «Да, пожалуй, не следовало торопиться с арестом Голодко… Хотя не в поспешности дело,- оправдывал Дудин свое решение.- Плохо, что не задержали Глухареву…»

Телефонный звонок прервал мысли майора. Он поднял трубку и, узнав голос сотрудника управления государственной безопасности Захарова, сразу повеселел:

- Еду незамедлительно,- бодро ответил он.

Захаров еще что-то сказал, но под окном загудел паровоз, и последних слов Дудин не расслышал.

Минут через десять майор уже поднимался на третий этаж управления. Захаров встретил его дружеской улыбкой, предложил сесть.

- Рассказывайте, пожалуйста,- попросил Дудин.

- Очень немного могу сообщить,- как всегда скупо ответил Захаров.- Но думаю, что и эти сведения не безынтересны для вас. И для нас - тоже. Посмотрите-ка на эти вот штуки.- Он выложил на стол десятка два брошюрок в черной коленкоровой обложке.- Знакомо, конечно? Эту «продукцию» не впервые нам подбрасывают христолюбивые «друзья» из-за океана.

- Чего-чего, а на такое они не скупятся,- заметил майор, наскоро просматривая изданные в Америке «божественные послания».- В прошлом месяце мы их штук двести подобрали.

Захаров продолжал:

- Самое интересное, что мы, наконец, точно установили: на сей раз эту макулатуру подбросил нам тот самый «турист», который вашему пареньку золото передал.

- Да, интересно! - оживился Дудин.- Теперь и мне кое-что становится более ясным. Жаль только, что мы не прихватили на месте преступления этого туриста. Очень жаль…

Захаров убрал со стола брошюры, поднялся.

- Вот и все, чем могу вас порадовать,- сказал он, прощаясь.- А то, что не прихватили этого гнилого патера, жалеть не стоит. Надо думать, святоша попадется на более серьезном.

К себе майор возвращался не торопясь. Собственно, можно было идти прямо домой, но что-то удерживало, хотелось побыть одному, поразмыслить над сообщением Захарова, которое хоть и не содержало сведений, прямо относящихся к делу «артиста», но позволяло сделать некоторые выводы.

Нагретый за день асфальт и кирпичные здания дышали зноем. В такую жару хорошо поваляться на теплом песке у реки, искупаться и снова беззаботно глядеть в бездонное небо. Или же найти укромное местечко на одном из многочисленных островов, забросить лесу и так же бездумно следить за поплавком… Майора словно кто-то подтолкнул в спину,- он вспомнил о своем обещании сыну и заторопился, смахнув со лба капельки пота.

Сын уже поджидал его у ворот штаба:

- И как тебе не стыдно, папка! Обещал пораньше домой прийти, а сейчас опять скажешь «завтра»? Пошли на речку! - требовательно попросил малыш.- Я и удочки взял. Пошли, папа!

Под укоризненным взглядом сына майору стало не по себе,- редко уделял он ему внимание, занятый службой.

- Сейчас, сынок. Не нужно хмуриться, забегу только к дежурному.

В комнате дежурного Дудин застал Шарикова. Старший лейтенант был в гражданском и выглядел моложе, бодрее.

- Собрались гулять? - поинтересовался Дудин.- Может, вместе на рыбалку сходим?

- В другой раз. Надо с Голодко поговорить. Авось передумал и скажет.

- Вряд ли,- отозвался майор с добродушной усмешкой.

Шариков запротестовал с необычной горячностью.

- Почему вряд ли? Откуда такие выводы? Вы уж извините меня, Александр Михайлович, но я на своем настаиваю. Да, настаиваю! - подтвердил он, хотя ему не возражали.- Могу же я в конце концов поступить так, как мне кажется правильным?

Дудин нахмурился. Должно быть, горячность помощника, так шумно выраженная в присутствии дежурного офицера, покоробила его.

- Дело ваше. Смотрите, может и будет толк.

Короткая размолвка с Шариковым испортила Дудину настроение, но он, словно отгоняя неприятные мысли, взял сына за руку:

- Пошли, рыбак, ершей ловить.

- Вот хорошо,- обрадовался мальчик, вырвал руку и побежал вперед.- Догоняй, папка! - крикнул он, обернувшись.

Отец помчался за сыном и, пробежав несколько метров, опять пошел шагом. До речки было не больше километра. Длинная вереница людей торопилась к Веснянке. Шли с удочками, со спиннингами и авоськами со снедью. Шли молодые и старые. Всех одинаково манила тихая гладь реки, что искрилась в поросших ивняком берегах.

Дудин быстро забыл о разговоре с помощником, догнал ушедшего далеко вперед сынишку и стал с ним советоваться, где им получше выбрать местечко. И вдруг, к недоумению сына, отец остановился и громко воскликнул:

- Вот те ерш!

Сын встрепенулся, взглянул с удивлением на отца:

- Где, папа? Где ерш?

Навстречу вразвалку брел Иннокентий Каленник, старый знакомый! Среди тысячи других Дудин узнал бы вихляющую походку Лорда - как звали Каленника дружки.

Иннокентий тоже заметил майора, но уклониться от встречи уже не мог - некуда…

- Ба, ба! Кого я вижу! Вы ли это, Иннокентий Петрович?

Пресвитер остановился, вежливо кивнул головой:

- Здравствуйте, гражданин начальник. Мое вам почтение.- Он сдернул с головы старую фуражку и тотчас опять надел ее на бритую голову.- Никак на рыбалку собрались? Хорошее дело… у кого делов не больно много.

- Точно! - словно обрадовался майор.- Угадали. Дел у нас - никаких. Только и хлопот, что рыбкой побаловаться. Может, и вы с нами? По старому знакомству посидим, покалякаем.

Иннокентий насторожился.

- О чем калякать, гражданин начальник? Вроде и говорить по-пустому не любите… Нет уж,- заупрямился Иннокентий.- Пути-дороги у нас с вами разные. Свое я отбыл. Чего языком молоть зазря. После тех курортов, что вы мне удружили, навек закаялся старые дела ворошить.

- Стало быть, на пользу пошло? - усмехнулся майор.

- Так, я нынче в мирские дела уже не суюсь. Да и годы…

Со стороны казалось, что стоят и мирно беседуют два старых знакомых. На них никто и внимания не обращал, кроме мальчика, с обидой глядевшего на отца.

А тот удивленно вскинул брови:

- Не в духовный ли сан постриглись? - Мысль, что Иннокентий Каленник, старый контрабандист, когда-то кутивший напропалую, вдруг стал святошей, действительно показалась совсем нелепой.- Не может быть! - воскликнул Дудин.

Бычья шея Иннокентия покраснела:

- Советская власть никому веровать не возбраняет. Я в тюрьме свою совесть обрел. Вот как! И слава богу. А засим до свиданьица, гражданин начальник.- И пошел, поплыл вразвалочку, привычно глядя себе под ноги.

Майор проводил его долгим взглядом. Потом, сидя на берегу, вспомнил прежнего Лорда, каким знал его до ареста. Никак не вязался настоящий его вид с тем, прежним. Перед глазами медленно проплыла вся история Иннокентия Каленника, Лорда, почти забывшаяся до неожиданной встречи с ним.

…Вот он стоит перед ним в кабинете, только что задержанный при переходе через границу,- красивый, самоуверенный, элегантный Лорд. «Да, переходил границу»,- отвечает ровным, спокойным голосом. «Почему нарушили границу?» - «Случайно, товарищ майор, совершенно случайно. Был пьян и вместо поезда на Минск оказался в берлинском… Странно? Разве таких случаев не бывало в практике? Вам ли, опытному в таких делах пограничнику, доказывать, что виной всему «перебор». Коль уж так случилось, готов и штраф заплатить…»

Долго Лорд изворачивался. Не помогло. При тщательном обыске в его пиджаке было обнаружено несколько пластин платины, а в полых каблуках модных туфель - золотые десятки.

- Твоя взяла, начальник,- без тени смущения заявил Лорд. И казалось, он вовсе не обескуражен перспективой тюремной отсидки…

«Неужто Лорд отказался от старого?»-размышлял Дудин, представив теперешнего Каленника. Заношенные брюки, невзрачный и тоже не новый пиджак, стоптанные башмаки - все это никак не вязалось с тем, прежним Лордом…

Правильная мысль иногда приходит неожиданно, и обидно становится, что вопрос, над которым так долго и тщетно ломаешь голову, решается проще простого. Нечто подобное испытал майор и сейчас. Он почувствовал, что нашел ключ к разгадке. И чем глубже анализировал свое предположение, тем больше укреплялся в нем.

Правда, мелькнуло сомнение: «Не слишком ли увлекаешься, друг? Поостынь малость, подумай». И тут же ответил сам себе: «Нет, ошибки быть не должно».

Дудин стал поспешно сматывать удочки. Сын поднял на него удивленные глаза:

- Папка, ты что?

- Пойдем, родной,- серьезно, как взрослому, ответил отец.- Дел много. Понимаешь, нельзя откладывать.

- Хоть полчасика.

- Нельзя, сынок, сегодня никак нельзя.

И снова рыбалка не состоялась.

X

Мать возвратилась из Минска совершенно неожиданно. Николай еще лежал в постели, когда она отворила дверь в спальню, осмотрелась вокруг, бросила на диван сумочку и гневно, со свойственной ей нервозностью крикнула:

- Это еще что за мода? Вставай! Сию же минуту вставай!

Не снимая плаща, она продолжала стоять в дверях, нервно теребя носовой платок. По усталому и недовольному виду легко было догадаться, в чем причина ее гнева. «Значит, не выгорело»,- с безотчетной радостью подумал Николай.

- Встаю, мама, встаю,- весело ответил он и соскочил на пол. И чтобы проверить себя, спросил: - Ничего не вышло?

Мать промолчала.

- Вот хорошо! - воскликнул Николай, не скрывая радости.

Наталья Кондратьевна в изнеможении опустилась на кровать и горько заплакала. Шляпка соскользнула с головы, скатилась на пол.

- Ему весело… Смешно…- всхлипывая, она подняла заплаканное лицо.- Я работаю как черный вол… А он смеется.- И снова заплакала.

Николаю вдруг стало смешно от маминых слов «как черный вол». Тихий смешок сорвался с его губ, и этого было достаточно, чтобы мать пришла в неистовство.

- Неблагодарный! - крикнула она и так резко поднялась с кровати, что сбросила с тумбочки графин. Вода забрызгала стену, потекла по ковровой дорожке. Казалось, большей потери, чем этот простой стеклянный графин, в жизни Натальи Кондратьевны никогда не случалось. Она громко зарыдала и опять опустилась на кровать.

Николай бережно обнял мать за плечи и долго не мог ее успокоить.

Когда же Наталья Кондратьевна пришла в себя, она рассказала, почему такая расстроенная вернулась домой. Напрасно обещала она в Минске отблагодарить всех, кто поможет сыну поступить в институт. Одни ее вежливо выпроваживали, другие гневались. А доцент один… Наталья Кондратьевна снова разнервничалась:

- Хам невоспитанный, а еще ученый человек! Милицией меня пугал, прокуратурой! Меня, можешь себе представить? А за что? Я свое единственное дитя хотела к науке пристроить…

Нет, такого Николай представить себе не мог. Неужели мама предлагала взятку?

- Не верю. Ты… просто выдумываешь!

- Я выдумываю? - Наталья Кондратьевна зло оттолкнула руку сына.- Значит, мать лжет? - закричала она истерически.- Да что ты смыслишь в жизни, недоросль!

- Хорошо, хорошо,- поморщился Николай,- я ничего не понимаю… А вот ты, понимающая, как ты могла предлагать деньги?

По-мальчишески угловатый, высокий и бледный, он с серьезным видом смотрел куда-то поверх головы матери.

- Как ты смеешь так разговаривать со мною!

Николай сделал протестующее движение, но мать резко оборвала его:

- Молчи, когда с тобой старшие разговаривают! - И Наталья Кондратьевна топнула ногой.

- Ну, молчу.- Сын в упор посмотрел на мать и тотчас отвел глаза в сторону.- Не нужно мне никаких институтов… за деньги! - И покраснел до корней волос.

Что-то дрогнуло на лице Натальи Кондратьевны, но ни крика, ни новых слез не последовало.

- Глупенький ты, деньги все любят, никто от них не отказывается.

- Перестань! Ведь сама говорила, что в Минске и разговаривать с тобою не стали. Меряешь всех на свой аршин.- Николай произнес эти слова и испугался, что мать опять набросится на него. Но в ответ она иронически улыбнулась:

- А я ведь не беру взяток…

- Перестань, мама! Какая разница?.. Гнусно мерить совесть человека на деньги!

Кто знает, сколько бы еще продолжалась перепалка, но в дверях, сияя улыбкой, появился Виктор. Должно быть, он слышал беседу матери с сыном, но не показал виду.

- Здравствуйте, Наталья Кондратьевна. С приездом из столицы.- Виктор поклонился.- Я оказался невольным свидетелем вашего разговора. Вы не сердитесь на Колю. Ничего он не смыслит в жизни. Откуда ему знать, что только монета решает все? - заявил он безапелляционно.

Николай отвернулся, а Наталья Кондратьевна, хоть и впервые увидела Виктора, сразу прониклась к нему симпатией:

- Вот видишь! Даже такой молодой человек, как…

- Виктор,- представился гость.

- …как Витенька, и тот знает, что к чему! А ты?

- Мама, ну довольно. Достаточно! - И чтобы прекратить неприятный разговор, спросил у Виктора: - Ты за мной?

- Да, если мама не возражает. Можно, Наталья Кондратьевна, мы пойдем погуляем? - учтиво спросил Виктор.

- Конечно. Сходите, мальчики.

Николай торопливо умылся, позавтракал всухомятку, а когда оба вышли на улицу. Виктор взял дружка под руку:

- Зачем споришь? Предки все такие. Ты слушай, соглашайся, а делай по-своему. Мой милейший фатер был не лучше. А сейчас мы сами с усами,- горделиво добавил он и пальцем пригладил узенькую, едва заметную полоску рыжеватых усов.- Это же совершенно бесполезное дело переубеждать предков. Анахронизм. Отживающий мир. А мы с тобою - цвет века! То-то, парень!

Николай молча шел рядом, всем своим видом подчеркивая, что ему безразлична и вся эта кутерьма с институтом, и болтовня товарища. А тот, почувствовав его настроение, заговорил о другом:

- Ты как думаешь сегодня убить денек?

- Сам не знаю.

Виктор приостановился, многозначительно нахмурил брови, словно обдумывал важное дело.

- Слушай,- сказал он,- а не устроить ли нам маленький пикничок? Вот бы чудненько, верно? Клавку пригласим, Люсю.

- Очень мне нужна твоя Клавка,..

- Не поладили? - Виктор посмотрел недоверчиво.- Да она же…

Николай вырвал руку:

- Брось! Это тебя не касается… Клаву не трогай.

- Ого! Как в романе, рыцарь печального образа наденет доспехи, и его грозная шпага пронзит сердце презренного… Ну, ладно, ладно, я пошутил. Клава - девочка хорошая. Можешь с нею гулять сколько хочешь. Так как насчет пикничка?

У Николая еще не остыла обида, и он резко бросил:

- Иди ты со своими пикничками!..

Виктор помнил строгий наказ Иннокентия - во что бы то ни стало привести Николая - и сейчас всячески избегал ссоры, которая могла расстроить все его планы, и так едва не лопнувшие в связи с неожиданным возвращением Натальи Кондратьевны. Он снова взял Николая под руку и сказал примирительно:

- Зачем нам ссориться? Брось, не сердись. Если насчет деньжат беспокоишься, то за ними дело не станет. Мы ведь друзья: сегодня я тебе одолжу, в другой раз ты меня выручишь. Лады?

Николай молчал. Проучившись с Виктором в одном классе пять лет, он хорошо изучил однокашника, знал, как свободно и легко тот переходил от грубости к лести, от трусости к самым дерзким выходкам, как умел быть наглым, когда убеждался в безнаказанности, и хитрым, если хотел чего-нибудь добиться.

- Слушай, Витька,- Николай опять решительно освободил локоть.- С какой стати ты собираешься на меня расходоваться? И потом, где я денег достану, чтобы отдать?

Виктор наигранно хохотнул:

- Чудак! Какие могут быть счеты между друзьями! Подумаешь, деньги! Они повсюду… Ох, зелень ты, зелень! Учить вас нужно, маминых сынков.

- Никуда я не пойду! - отрезал неожиданно Николай.

Виктор словно поперхнулся:

- Как не пойдешь?

- Очень просто. Не пойду и все тут.

- А обещание…

- Чего, чего? Какое обещание?

Виктор тут же понял, что сказал лишнее. Он вспомнил о задании Иннокентия и испугался, что не выполнит его.

- Ты меня не понял, Колька. Я имел в виду, что ты согласился погулять вместе, а теперь, вижу, хочешь сматываться. Это не по-товарищески.

И все же Николай насторожился. Не нравилась ему щедрость Виктора.

- Не хочется… Не пойду я. Да, да, не пойду,- решительно произнес Николай и, повернувшись спиной к удивленному Виктору, быстро стал удаляться.

Виктор огляделся по сторонам, задержал взгляд на случайном прохожем и, словно очнувшись, побежал за Николаем. Явный испуг отпечатался на его лице. Он и представить себе не мог, как один явится к Иннокентию. Запыхавшись, наконец догнал Николая.

- Ну, чего еще? - бросил Николай, раздосадованный окликом.

- Обиделся? - спросил Виктор, заправляя тенниску в брюки.- Разве я тебе что-нибудь плохое сказал? С отцом моим случилось несчастье - посадили. Теперь вы все от меня отвернулись.- Голос Виктора звучал заискивающе и фальшиво.- А ведь жить-то мне нужно.

- Я-то при чем?

- Боюсь, опять рассердишься, если скажу.- Виктор замялся и низко опустил голову.

- Говори, чего там? - смягчился Николай. - Только не понимаю, при чем тут отец твой. И… я тебе зачем? I

Виктор в нерешительности молчал, затем, словно отважившись, промолвил:

- Запутался я, Колька. Не знаю, что и делать. Совсем запутался…

- Где?

- Да с дружком своим, с Иннокентием этим. Задолжал ему, и пока не рассчитаюсь… Понимаешь, отработать нужно, а потом плюну я на него. А сейчас помог бы ты мне. Ты же мне друг.

«Чем я могу ему помочь? - размышлял Николай.- В школе шпаргалку подсунуть, подсказать… Даже контрольную за него написать… А здесь?» Он совершенно не представлял себя в роли какого-то спасителя, хотя в эту минуту ему стало Виктора жаль. А тот выжидающе молчал.

- Сколько ты ему должен? - спросил Николай и в уме прикинул, что попросит денег у матери, расскажет ей, что товарищ попал в беду. Мама в таком случае не откажет. Не должна отказать.

Лицо у Виктора посветлело, глаза радостно засияли. Он крепко сжал Николаю руку.

- Я знал, Колька, что ты настоящий друг и товарищ. Спасибо тебе, большое спасибо! - И снова пожал потной ладошкой руку товарища.- Только денег не нужно. И матери ничего не говори. Поможешь мне выкрутиться, и баста. Больше к Иннокентию - ни шагу. Хватит. Он думает, нашел дурачка… Так придешь?

Радость Виктора была такой бурной, что у Николая не хватило духу отказать…

Вечером Николай зашел в указанный Виктором дом. И опять водка, опять малопонятные разговоры о «твердых» и «хрустящих». За столом прислуживала немолодая, изможденная женщина. Она подавала закуски, убирала пустые тарелки. Все делала молча, пугливо озираясь по сторонам. Виктор выглядел именинником. Хорошо одетый и изрядно подвыпивший, он без умолку болтал, как и в прошлый раз, у Люси.

Николай быстро захмелел и с каждой выпитой рюмкой становился говорливее.

- Что мне пограничники, милиция! Подумаешь, страсти какие! Не таких видывали! - нес околесицу парень.- Пр-рр-авильно я говорю, Витька?

- Чудненько!

Иннокентий поощрительно кивнул головой, вытащил из кармана пачку денег, помусолил пальцами, отсчитал:

- Держи, сынок. Задаток держи. Парень ты - что надо! - похвалил пресвитер и передал Николаю деньги. Одними глазами приказал Виктору убрать водку.- Ты спрячь эти тугрики. Пригодятся…

Николай сунул деньги в карман брюк, затем на какой-то миг трезво взглянул на Виктора и быстрым движением вытащил купюры из кармана:

- На, Витька, тебе даю. Тебе, как др-рругу. Рррассчитайся с ним.- И громко захихикал в лицо Иннокентию.

Пресвитер ехидно улыбался. Из-за стола поднялся невысокий, крепкий старик, молча подхватил Николая под руки и потащил его к водопроводной раковине.

Николай громко отплевывался, вырывался, вертел головой под холодной струей, бившей из крана, забрызгал все стены. Цепкие руки старика словно железными клещами прихватили обмякшее тело парня. Потом он уснул, обессиленный и мокрый. Часов в одиннадцать вечера его разбудили. Виктора не было. В доме остались женщина и старичок, приводивший его в чувство.

- Головушка небось трещит,- сокрушался он.- Ай, миленький, хорошенький мой. Оно безо всякой полезности так наливаться зельем. Грех один от него. Ну, ничего, ничего. Сейчас тебя выходим. Домой пойдешь, поспишь маленечко, отдохнешь, а завтра ко мне с Витюшкой заглянешь.

Оставив Николая, старичок стал колдовать над чайником, что-то засыпал в него, позванивая ложечкой.

- На, выпей, сынок, сразу полегчает. Дедушка знает одну травку. Дедушка сразу вылечит.

Николаю и в самом деле стало легче после стакана чаю. Затем старик проводил его до угла забора, ласково погладил по спине и простился.

XI

Домой Антон возвратился часа за три до начала смены. Ботинки снял в прихожей и, тихо ступая, чтобы не разбудить отца, хотел незамеченным прошмыгнуть в свою комнату. Отец, однако, услышал и проворчал:

- Опять до рассвета. Что тебе, больше всех нужно?

- Да, батя, очень нужно,-добродушно ответил Антон, не задерживаясь, прошел к себе, быстро разобрал постель и юркнул под одеяло.

Возбуждение от пережитого все еще не улеглось. Поначалу укорял себя за промах. Уж очень обидно было, что упустили девчонку. Хоть старший лейтенант не больно-то и ругался, но Антон понимал, что задержи они ее, и дело повернулось бы по-другому.

Теперь, думал Антон, ребятам в глаза смотреть будет стыдно. Тоже, скажут, гвардии сержант, заместитель командира дружины. И будут правы, если назовут его растяпой…

Хотелось немедленно бежать на слободку, разыскать Клаву и такое ей сказать, чтобы на всю жизнь запомнила! Не верилось, что Клава имеет какое-то отношение к контрабандистам. Просто в голове не укладывалось, что эта девчушка, такая застенчивая и молчаливая, не случайная гостья Голодко.

Лежа в постели, Антон вспомнил первое, после демобилизации, комсомольское собрание «на гражданке». Он тогда только поступил в депо, не успел и форму военную снять. Так и пришел на собрание в гимнастерке, туго подпоясанный солдатским ремнем, в сапогах. Даже как-то неловко чувствовал себя среди гражданских ребят.

Собрание вел Дима Колчин. Парень лет девятнадцати, может быть двадцати, ста пытался выглядеть солиднее, старше, то и дело хмурил белесые брови, часто без надобности постукивал карандашом по пустому графину, неизвестно зачем принесенному в цех.

Дима торопливо перечислил вопросы повестки дни. Их было четыре.

- Много! Давай покороче! - сказал кто-то.

- Одного хватит! - выкрикнул другой.

- Первых два, остальные на другой раз!

Только что окончилась смена, и ребята торопились домой. Секретарь был неумолим, и повестку дня приняли. Дима очень важно, с судейской строгостью сообщил, что первым будет слушаться вопрос об исключении из комсомола «злостной сектантки Клавдии Глухаревой». С особым ударением он произнес слово «злостной» и, выдержав паузу, зачастил, забыв о солидности:

- Бюро рассматривало персональное дело Глухаревой. Ты здесь, Клава? А, пришла наконец… Впервые за четыре месяца. Ну, товарищи, бюро решило, раз она от комсомола отказалась, от школы - тоже, в квартире у нее собираются сектанты и всякое прочее… В общем, решили исключить. Кто за такое предложение?

Дима первый поднял руку, строгими глазами обвел собрание. Одни перешептывались, другие сочувственно поглядывали на «злостную», что забилась в дальний угол. Чья-то рука несмело поднялась за рукой Колчина, за ней другая… Дима поправил очки, еще выше поднял руку.

- Кто за исключение? - повторил он вопрос.

И тут собрание зашумело, заволновалось. Ребята забыли, что минутой раньше они торопились домой. Послышались выкрики:

- Пожара нет. Куда спешить?

- И скажи толком, что это за «всякое прочее»…

Звонкий девичий голос перекрыл поднявшийся шум:

- Так нельзя, товарищи! Пусть Клава скажет. Выступи, Клава, не стесняйся.

Выкрики только ненадолго смутили Колчина. Он заморгал глазами, смешно наморщил нос, но тут же опомнился, зазвенел по графину:

- Тихо, товарищи! Вы что, о бдительности забыли? А еще комсомольцы!

Пока секретарь торопливо докладывал «персональное дело», у Антона росло раздражение. Он выждал, когда Дима кончит, поправил прическу рукой и, поднявшись во весь свой огромный рост, пробасил:

- Разрешите, я скажу.

- Давай,- неохотно согласился Дима и для чего-то сдернул с носа очки.

Без них секретарь показался Антону простым, немного наивным пареньком, стремящимся казаться строже и старше, чем он есть. В близоруких глазах Колчина даже мелькнула растерянность. И, видимо, от этого у Антона отпало желание наговорить ему резких слов, отчитать за горячность.

- Ребята,- сказал Антон,- давайте разберемся в этом деле без шума и спешки. К тебе, секретарь, у меня вопрос такой: за что ты предлагаешь исключить Клаву?

- Как «за что»? - Дима выпятил тощую грудь, опять блеснул очками.- Я уже докладывал,- произнес он, чеканя каждое слово,- за то, что от комсомола сама отказалась. Это - раз. За то, что школу бросила. Это - два. И потом, мать у нее сектантка. Всякие сборища у них собираются. Настоящая комсомолка не позволила бы… Э, да что говорить! Тут и церемониться нечего. Исключить и точка! - закончил Дима. И вдруг, как бы вспомнив, добавил: - Ты, товарищ Бирюля, у нас новый член организации, только на учет принят и многого не знаешь.

Антон заупрямился:

- Пусть Глухарева выступит, сама расскажет.

Дима снисходительно улыбнулся:

- Пожалуйста! - И строго Клаве: - Доложи,

Глухарева. Отсюда доложи. С трибуны. Нечего по углам прятаться.

Нетвердыми шагами Клава подошла к столу. Лицо ее зарделось, тонкие пальцы теребили концы цветастой косынки. Потупив взор, она не знала, с чего начинать.

Дима не вытерпел:

- Долго будешь волынить? Говори!

Клава совсем стушевалась, еще ниже опустила голову. Скажи Дима как-нибудь иначе, мягче, и не раздались бы сразу недовольные голоса:

- Брось ты из себя прокурора строить!

- Тоже судья нашелся…

И кто-то подбадривающе, по-дружески сказал Клаве:

- Не обращай внимания, Клаша, расскажи.

Дима так и взвился:

- То есть как это «не обращай внимания»?!

- А вот так,- снова вмешался Антон. Дима начинал его раздражать.- Разве не видишь, в каком она состоянии… Тебя бы на ее место.

Клава расплакалась, заговорила сбивчиво:

- В чем я виновата? Или учиться не хотела?.. Мама не разрешает. Больная она… А я… я…- и умолкла.

Да и что объяснять, если все, о чем говорил Дима, сущая правда. И школу оставила, и работу в депо бросила, пошла продавщицей в киоск. На собрания ходила тайком от матери, да и то от случая к случаю. Но только ли она виновата во всем? Просила же Колчина помочь устроиться в общежитие, а он рассмеялся и слушать не стал. Какое, мол, общежитие, если квартира имеется! Жаловалась девчонкам, а те не поддержали, сочли за блажь странное желание уйти из дому.

Крупные, как горошины, слезы текли по лицу девушки. Она их не вытирала.

- Не исключайте,- перехваченным рыданиями голосом попросила она и сошла с трибуны, опустив голову.

Все же ее исключили. Настоял Дима: как смела поменять депо на водичку с сиропом!

…Вот такою сейчас и вспомнилась Клава Антону после случайной встречи с нею во дворе контрабандиста. «Неужели смешной этот Димка, «заводящийся с пол-оборота», был прав? Или чего-то недосмотрели, недодумали до конца? А что, если сами же толкнули девчонку в болото?»

Уснуть не удалось. Раннее утро заглянуло в окно, заиграло на стене веселыми солнечными бликами, дохнуло угасающим запахом маттиол, что одуряюще пахли лишь ночью. Антон вскочил с постели, умылся под краном, оделся в рабочую робу.

За завтраком отец понимающе усмехнулся в усы:

- Не иначе, закружила тебя какая-то красавица. Что ж, оно и пора.

Антон не стал разубеждать старика - ни к чему, все равно не поверит…

Мысли о Клаве не оставляли и днем, во время работы. Нет-нет да и вспоминал о ней Антон, и сомнения опять начинали одолевать. Он попытался думать о другом и даже сердился на себя: «Да что, мне больше всех нужно?»

Станок работал на больших скоростях, зевать нельзя было, того и гляди запорешь деталь. Резец вгрызался в болванку, аккуратная стружка падала к ногам.

«Поменьше думай, - мысленно уговаривал себя Антон. Но как ни старался, девушка не выходила из головы.- Тебе не нужно, другому… А кому же нужно? Диме Колчину? Или хлюпику Виктору, что неизвестно с каких доходов гуляет напропалую?»

К концу смены Антон твердо решил разыскать Клаву, поговорить и с нею, и с матерью. От такого решения стало легче, и внимание целиком сосредоточилось на станке. Антон настолько увлекся работой, что и гудка не услышал.

- Сверхурочные зарабатываешь? - шутливо раздалось за спиной.

Антон обернулся на возглас, увидел Диму.

То ли Колчин немного стеснялся бывшего сержанта, то ли в привычку вошло говорить о делах организации официальным тоном, но он строго сказал:

- Ты мне сегодня нужен, товарищ Бирюля.

- Во-первых, здравствуй. Во-вторых, вечером я занят,- ответил Антон и подал руку.

Дима протянул узкую ладошку, взвизгнул от боли и вырвал побелевшие пальцы:

- Медведь!

Антон смутился:

- Прости, дружок. Забыл.

- Ладно,- примирительно сказал Колчин.- Чепуха. Ты мне вечером позарез нужен. Есть дело.

- Какое?

- Узнаешь вечером.

- Поручи другому. Я вечером занят.

Дима нахмурил брови:

- Что значит «занят», если есть важное поручение? И потом кому-кому, а тебе стыдно нарушать дисциплину, товарищ Бирюля.

Они вышли на привокзальную площадь. Только что подошел поезд. Толпа пассажиров устремилась к такси, у автобусных остановок образовались длинные очереди.

Парни пристроились к одной из них, поджидавшей машину на Южный городок. Дима упрямо повторил :

- Жду. Не придешь, поставлю вопрос на бюро!

«До чего настырный паренек»,- подумалось Антону. Забавляла притворная строгость молодого секретаря, который, по всему видно, был хорошим малым.

- Димочка, дружище, не могу, понимаешь?

- Товарищ Бирюля…

Колчин принялся было читать нотацию, но подошел автобус, и люди, тесня друг друга, засуетились, пробираясь к машине. Кто-то Диму толкнул, и у него слетели очки. Автобус отправился. Дима стоял беспомощный, огорченный. Смотрел близорукими, немного навыкате, серыми глазами. На асфальте блестели осколки стекла и растоптанная оправа.

Антон искренне посочувствовал приунывшему парню, в душе пожалел, что и сам огорчил его отказом.

- Фу ты, беда какая,- произнес он и нагнулся за оправой. Поднял искореженные дужки и бросил в сторону.

- Да ладно уж. Другие куплю.- Дима еще раз посмотрел на осколки стекла и повернул к Антону лицо: - А ты приходи вечером. Очки - сами по себе, а дело - тоже.

Антон ничего не ответил.

А в это время в кабинете у Дудина продолжалась напряженная работа.

Два толстых тома следственного дела с еще не успевшими пожелтеть листами были прочитаны внимательным образом. Дудин пробежал глазами последний лист, захлопнул папку. В деле на Каленника не было и намека на то, что хоть в какой-то мере подтверждало бы версию. Ровным счетом - ничего! Одно и то же, дав-но известное, подтвержденное свидетельскими показаниями, уликами и признаниями самого Иннокентия.

Майор был явно разочарован. Всю ночь напролет посвятил он не только изучению следственных дел, но и оперативному обеспечению своего вывода. Предпринял ряд неотложных мер, чтобы действовать наверняка, если этот вывод окажется правильным. И все зря.

Иной раз можно прибегнуть к так называемому «следственному эксперименту», если возникают сомнения в правильности построенной версии. Сейчас же и речи не могло быть об экспериментировании. На чем? На какой основе и как?

За ночь на столе выросла горка окурков. От табака першило в горле, ощущалась противная горечь во рту. Да и усталость давала себя знать. Но он большим усилием воли заставлял себя вновь и вновь возвращаться к анализу. Он имел право оперировать только фактами. «Но где доказательства, что Лорд принялся за старые дела? "

- Опять интуиция…- промолвил майор вслух и скептически усмехнулся: -Сколько раз она подводила, эта самая интуиция! Может случиться, что и сейчас ошибка, а тогда расхлебывай собственный смехотворный домысел. Да, именно домысел, построенный на песке.

Дудин облегченно вздохнул, когда в кабинет вошел Шариков. Как всегда, старший лейтенант был аккуратно одет, чисто выбрит. Но не это удивило майора. Удивило другое: на лице старшего лейтенанта, обычно серьезном и хмуром, сейчас сияла улыбка.

- Здравия желаю, товарищ майор! - Шариков энергично и сильно пожал руку начальнику, снял фуражку. , .

«Он и впрямь будто помолодел. С чего бы это?» Дудин широким жестом руки пригласил помощника сесть и заметил:

- Всю ночь провел в бесплодных бдениях, будь они неладны. Почудилось мне, будто Иннокентий в какой-то степени причастен к делу «артиста». Вот и проковырялся всю ночь впустую в старом хламье. Думал, найду там что-либо.

- Вполне возможно,- улыбаясь, кивнул старший лейтенант.- И такое может быть.

Только сейчас Дудин обратил внимание на тонкую папку с надписью «На доклад», которую Шариков держал в руке, и вспомнил, как неохотно разрешил ему допрос Голодко.

- Работали? - спросил он помощника.

- Да, часа три с лишним.

- И как? Наверное, по-прежнему развлекал сказочками.- Дудин потянулся за новой сигаретой, помял ее в пальцах, зажег, но с первой же затяжки закашлялся и притушил.

Шариков выждал, пока начальник отдышится, затем раскрыл папку, достал листы протокола допроса, всего три странички, исписанных размашистым почерком.

- Разрешите доложить?

- Докладывайте.

Как ни скептически был настроен Дудин, он приготовился внимательно выслушать старшего лейтенанта. К этому его обязывало положение начальника.

Шариков, вместо того чтобы читать свои записи, захлопнул папку, отодвинул ее на угол стола и сказал без видимой поначалу связи с допросом:

- Я тоже думаю, товарищ майор, что ваше заключение не лишено оснований. Больше того, убежден, что

Каленник и «артист» - одно лицо! - иг протянул папку : - Прочтите сами.

Дудин бегло пробежал первую страничку, несколько дольше задержался на второй. Уже на третьей лицо его оживилось, рука привычно потянулась за сигаретой, но он отложил ее и взял карандаш. Короткую запись в каких-нибудь пятнадцать-двадцать строчек он прочел дважды, затем опять вернулся к началу. «…Два раза я покупал золото у незнакомых мне иностранцев,- читал Дудин вслух,- и в обоих случаях продавал его Иннокентию Каленнику, который недавно возвратился из заключения. Валюту, отобранную у меня при обыске, я должен был отдать ему, так как получил от него в качестве задатка семьсот рублей. Совершить сделку помешал мой арест…»

Усталости на лице Дудина как не бывало.

- То, что нужно! - воскликнул он.- Слушайте, Валентин Иванович, вы же молодец! Честное слово, молодец! - В порыве благодарности он крепко пожал руку старшему лейтенанту.- Как это вам удалось так быстро?

Шариков не скрывал радости:

- Больше часа Голодко продолжал меня убеждать, что ни с кем он не связан, покупал у случайных людей и продавал - тоже случайным, совсем незнакомым людям. Я подробно записывал все. А он увлекся настолько, что запутался в собственных противоречиях.

Мне осталось лишь убедительно доказать ему, что к фактам следует относиться с уважением. И, прямо скажем, Голодко нашел в себе достаточно здравого смысла, чтобы больше не отпираться.- Шариков на минуту умолк и после паузы заключил: - Но он еще не все сказал. Ну что ж, пусть поразмыслит, я его не торопил.

- И правильно поступили,- согласился Дудин.- Главное было узнать у него фамилию «хозяина». Однако самое тяжелое впереди. Кстати, еще один вопрос: какова во всем этом роль дочери Глухаревой? Интересовались?

Старший лейтенант почувствовал неловкость.

- Честно признаться, не успел выяснить все как следует. Но Голодко утверждает, что ни разу ее не видел. Там мать основную скрипку играет. Знаю, она сектантка, когда-то была неплохой работницей на узле. Надо думать, а по всей вероятности так и окажется при детальном расследовании, что Каленник пользуется фанатичностью Глухаревой и только. Вряд ли он делится с нею доходами.

Дудин устало потянулся, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза:

- Жаль девчонку,- сказал он.- Сбилась с пути… Однако попытаемся ее вытащить из омута. Не забудьте мне напомнить о ней завтра.

- Слушаюсь,- ответил Шариков и сделал пометку в блокноте.

До полудня офицеры работали над планом дальнейших мероприятий. Предстояла нелегкая работа, которая могла потребовать дополнительных и, возможно, еще более напряженных усилий. Они понимали, что чекист сродни саперу,- ошибаться он не имеет права.

XII

Едва Иннокентий осмыслил случайно оброненную фразу о том, что отошел от «мирских» дел, как понял, что допустил непростительный промах: в руки майору дана очень серьезная улика, которою тот не преминет воспользоваться.

«Дурак! Болтун! - мысленно бичевал себя Лорд.- Чем ты думал? Язык бы тебе из глотки вырвать!»

Он так растерялся, что первым желанием было немедленно бежать из города. Бежать куда угодно, хоть на край света! Благо, на всякий случай припасен лишний паспорт.

На каждом шагу мерещились преследователи, в любом случайном прохожем подозревал чекиста. Казалось, квартиры «братьев» и «сестер», прежде настежь и гостеприимно раскрытые перед ним, сейчас наглухо заперты. Ситуация - аккурат как в известной басне о волке на псарне… Теперь и пастве своей не верил: любой из них ни за что продаст. «Даже к Глухаревой боязно идти. Там Клава,- думал со страхом Иннокентий, перебирая в памяти всех близких знакомых.- Может, к Виктору податься? Живет вдвоем с матерью. Нет, и этого волчонка нужно остерегаться сейчас: пронюхает что-нибудь, несдобровать…» Пресвитер заскрежетал зубами.

Давно стемнело, а Иннокентий все еще ходил по окраинам города. Вышел к реке, устало присел на валун. Берег давно опустел, ушли рыболовы. Тихо журчала вода, изредка всплескивалась рыбешка. Над городом полыхало зарево электрических огней, из репродукторов лилась легкая музыка.

Он отчетливо представил себе ярко освещенный зал ресторана, танцующие пары, официантов в строгих черных костюмах, дразнящий запах вкусной еды…

И до горечи стало обидно, что всего этого он лишился по собственной глупости, из-за какой-то фразы, сорвавшейся с языка при встрече с майором!

«Лишился! Значит, ставить точку? Нет, гражданин майор, не выйдет! Хотите меня заставить работать, набить мозоли? Тоже не выйдет! Посмотрим, чья возьмет!» - Подстегнув себя яростью, Иннокентий решительно направился к городу.

Пройдя несколько кварталов, пресвитер немного поостыл. Злоба улеглась, и на смену ей пришли трезвые размышления. Стоит ли рисковать? Он и раньше не очень охотно рисковал собою,- всегда находились желающие урвать и себе кусок. Так было проще и безопаснее. За известную мзду брался выполнять его поручения и Виктор. Вот, кажется, приручен и Николай. И нужно ли сейчас поднимать панику, на самого себя нагонять страх?

Взвешивая все «за» и «против», Иннокентий уверенно шагал к дому Глухаревой. Пока что ей одной он полностью доверял. Дальше видно будет. Сейчас она ему приготовит ужин, угостит водкой. А завтра? Будет день, будет пища.

То ли показалось, то ли в самом деле увидел Иннокентий мужчину, вошедшего в дом Глухаревой. Даже в пот бросило. Чтобы проверить свои подозрения и заглянуть в окно - смелости не хватило. Иннокентий круто повернул в сторону, зашагал прочь. И тут он вспомнил об одном знакомом, который вместе с ним отбывал наказание в лагере за самогоноварение. Кажется, Алексеем звали.

Было около двенадцати ночи, когда Иннокентий с трудом разыскал нужный дом. Алексей вышел заспанный, поначалу не узнал позднего гостя, а узнав, обрадовался:

- Здорово, Кеша, заходи, дружище.

- Здравствуйте в вашем доме,- степенно поклонился Иннокентий, зайдя в кухню.

- Сколько лет, сколько зим! Да тебя и не узнать,- радушно приговаривал хозяин, усаживая гостя.- Где ты сейчас? Как живешь?

- Живу помаленьку. Как видишь, живу. А ты как?

- Не тужим,- весело откликнулся Алексей. В одной майке и в трусах, он возился у плиты, собирая еду.- Подкрепишься?

- Не мешает,- согласился пресвитер, разглядывая маленькую кухню и слушая безобидную болтовню хозяина.

Из коротких, ни к чему не обязывающих вопросов Алексея Иннокентий заключил, что тот о его делах не осведомлен. Просто обрадовался лагерному дружку.

«Ну и пусть так,- решил про себя пресвитер.- Переночую, а там будь здоров».

Алексей угощал гостя и любовался завидным его аппетитом. Сам он не ел.

- Ох, забыл на радостях,- вдруг спохватился он.- За встречу по махонькой ведь полагается? Ты как?

- Не откажусь.

Алексей поставил на стол графинчик, налил две рюмки.

- Ну, будем,- сказал он и выпил.

Иннокентий поднес рюмку к свету, спросил:

- Собственная?

- Что ты? - Алексей правильно понял гостя и рассмеялся.- Нет, брат, теперь ни за какие коврижки! Сплю спокойно, ем спокойно. Дурак я тогда был, позарился на дешевые деньги. Ты пей, друг, не сомневайся. Теперь - ни в жисть.

Иннокентий выпил, закусил. От второй отказался:

- Не балуюсь. Оно по нашему по крестьянскому положению не больно-то по карману.- И как бы вскользь осведомился: - Работаешь?

- Как же! И я, и женка. Она у меня баба строгая,- добавил он шепотом.- Упаси бог, заметит чего, перепадет от нее на орехи. Ну, а ты как поживаешь?

- Живу помаленьку. В колхозе. Паспорт пришел менять, да поздновато. Велели завтра прийти. Переночевать позволишь?

Алексей без запинки ответил:

- Что за вопрос! Ночуй, дружище, хоть две, хоть три ночи.- И поторопился постлать.- Ложись, Кеша, спи, как у себя дома… Хорошо, когда спится спокойно. Какие мы с тобой дураки были, на легкий фарт зарились. Ну, спи.- Гася свет, он не заметил уничтожающего, полного презрения взгляда.

XIII

В пионерский лагерь Гена попал впервые.

Палаточный городок ровными рядами вытянулся среди старых сосен. Между палатками усыпанные песком дорожки, сразу за изгородью обрывистый берег реки. За рекой желтое поле, а дальше - лес и лес. Конца ему не видать.

- Нравится? - спросила мать.

Гена промолчал, разглядывая строгих часовых в красных галстуках. Почти его ровесники, они придирчиво посмотрели на Гену, справились у мамы, куда ей нужно.

- К начальнику,- ответила мама.

- Пойдемте, провожу вас,- степенно пригласил один из них.

«Вот еще воображалы!» -подумал Геннадий. При маме он держался независимо. Но когда она уходила, вдруг стало тоскливо, захотелось догнать ее и вместе вернуться домой. Мама остановилась у ворот, махнула на прощание рукой. Гена остался один.

А чао спустя он перезнакомился со всеми ребятами, забыл о маме и о строгих часовых у ворот. Кого только не было среди новых приятелей! Будущие машинисты, слесари, летчики и моряки, агрономы и токари… Даже один будущий космонавт нашелся. Зато ни одного настоящего пограничника. Гена с сожалением думал о ребятах: «Эх вы, жмурики». Что скрывалось за этим словечком, Генка не знал, но, однажды услышав его от «артиста», забыть не мог.

Жаль, что он не знает, где сейчас Гена, а то бы наверняка заглянул к нему. И вспомнилось мальчику первое знакомство с «артистом»…

Мама тогда уехала в рейс. День близился к вечеру, и Гена, порядком набегавшись и накупавшись, пришел домой. Дверь оказалась запертой. Соседка, у которой мать оставляла ключ от квартиры, тоже куда-то ушла. Что оставалось делать? Сидеть на крылечке и ожидать, пока вернется соседка. Очень хотелось есть. Гена нырнул в сад, сорвал несколько недозрелых яблок, укусил,- такие кислые, что и рот перекосило.

Парень совсем пригорюнился: что делать?

В эту минуту и появился незнакомец.

- Что, жмурик, скучаешь? - спросил, улыбаясь, и подмигнул Гене.- Небось голодный сидишь. И мамы нет дома. Правильно я говорю?

Гена был изумлен осведомленностью веселого дяди и буркнул:

- Угу.

А незнакомец продолжал, скорчив постную мину:

- И денег ни копейки. Мамка не оставляет, чтобы на мороженое не истратил… Пошли, жмурик, покушаем, а то мне одному в вашем городе совсем скучно.- Он решительно взял мальчика за руку и направился к железнодорожной столовой. По пути шутил, мимоходом расспрашивая о маме, о соседке и приятелях.

- Какие у меня приятели,- солидно ответил Гена.- Одна мелюзга. Очень они мне нужны.

- Правильно, парнище, сразу видно: ты - человек серьезный.

Похвала явно польстила самолюбию Гены. Еще бы, ведь взрослый говорит. Гена осмелел:

- А вы, дядя, откуда? Где работаете?

- Я? Угадаешь - скажу,- и улыбнулся.

- Инженер?

- Нет.

- Писатель?

- Не то, не то…

- Артист?

- Прямо в точку! Артист, из Москвы я. Вот не думал, что ты такой догадливый. Прямо тебе Шилак Холмса,- не переставал он удивляться.

Гена не стал поправлять артиста, может он просто перепутал фамилию знаменитого сыщика. Недалеко от столовой артист остановился.

- Слушай, Геннадий, скажи честно, ты хотел бы стать артистом?

На вопрос этот сразу трудно было ответить. В мечтах Гена видел себя пограничником. Заманчиво, конечно, но…

- Хочешь, проверю, сможешь ли… Потом все и устроим,- пообещал москвич.- От тебя будет зависеть. Согласен?

- Не знаю.

- А я знаю,- продолжал настаивать новый знакомый.- Я вот когда маленьким был, как ты, кидался из стороны в сторону. И, гляди, в артисты выбился. Живу - во! Попробуй давай.

- Ладно. Попробовать можно.

В столовой они плотно пообедали. Гена ощущал неловкость, что москвич, почти незнакомый человек, расходует на него столько денег. Даже кулек конфет купил на прощание. Остаток дня они провели вместе. Артист был так добр и щедр, а Гена вдруг оказался обманщиком. Так и не отдал ему сверток с монетками. Что он теперь думает? Ведь не поверит, что Гена не виноват. Ни за что не поверит! «Эх, жмурик! - скажет при встрече.- Фармазон, вот ты кто!»

Хорошо, что дядя Дудин сможет подтвердить Генкину невиновность,- он вовсе не собирался зажилить эти монеты. Главное - разыскать артиста. А может быть, дядя Саша уже нашел его…

И будто сама судьба решила исполнить желание мальчика: в ту минуту, когда Гена сидел, пригорюнившись, и лениво выстругивал пистолет из дощечки, прибежал дежурный:

- Беги к воротам, там тебя какой-то дяденька ожидает,- сообщил он.

Гена стремглав побежал на выход по усыпанной золотистым песком главной аллее. В коротких штанишках, в майке и тапочках, пулей пролетел мимо часовых и вытянулся, замер перед Дудиным.

- Здравствуйте, дядя Саша.

Майор погладил коротко остриженную голову мальчика, как равному подал руку:

- Привет, пограничник. Как поживаешь?

- Отлично, товарищ майор!

- Молодец! Вот теперь ты похож на воина, отвечаешь по-уставному. Освоился здесь?

- Конечно! Чего тут осваиваться, все свои.- Единственно, о чем сейчас сожалел Геннадий, это о том, что дядя Саша приехал в штатской одежде, а не в форме.

Пускай бы зазнайки у ворот посмотрели, с кем Гена дружит! Но что поделаешь… Все равно дядя Саша - пограничник.

Майора волновало другое: что скажет мальчик, опознает ли он в Иннокентии своего «артиста»? От этого зависело многое. Направляясь сюда, майор взял с десяток фотографий. С них смотрели старые и молодые, безусые и усатые, лысые и пышноволосые. Среди них и фотография Иннокентия.

- Я к тебе по делу, Геннадий,- серьезно, как к равному, обратился майор.- Присядем давай. Взгляни-ка на эти карточки,- сказал он, усаживаясь под разлапистой елью.

У Гены даже дух захватило: дядя Саша советуется с ним, доверяет. Любопытные глазенки Гены следили за каждым движением майора, пока тот, не торопясь, извлекал фотокарточки из конверта, раскладывал их рядышком на траве.

- Вот теперь послушай, что от тебя требуется.

Мальчик с сожалением оторвался от фотографий.

От нетерпения глубоко вздохнул.

- Уговор наш помнишь? - майор заглянул в лицо юному помощнику.

- Какой?

- Хранить тайну. То, о чем я с тобой говорю, и вот ;›ти фотографии - тоже тайна. Секрет. Договорились?

- Честное пионерское! - Рука мальчика взлетела кверху и опустилась.

- Теперь смотри.

Парнишка одну за другой равнодушно перебирал фотографии. Фотокарточка Иннокентия лежала шестой по счету. Дойдя до нее, Гена оживился. От удивления раскрыл рот.

- Вот вы какой, дядя Саша! - Мальчик лукаво взглянул на майора.- Вы тоже меня проверяете? Думаете, не понял?

У Дудина не оставалось сомнений. И все же, еще раз проверяя парнишку, спросил как можно спокойнее:

- Узнал?

- Кого? - почти прошептал Гена.

- «Артиста» своего.

- А чего его узнавать? - повел Гена плечами.- Маленький я, что ли? С первого раза узнал.- И, не скрывая своей радости, воскликнул: - Нашли, значит?.. Теперь мы ему все монеты отдадим, а то подумает, что я вор какой-нибудь. Отдадим, дядя Саша, верно? Вы скажите ему, что я здесь, в лагере. Я ему все объясню.

Не подумав над словами Гены, Дудин закивал головой :

- Ладно, скажу.

И только спрятав фотографии в карман, поймал себя на мысли: «А вдруг Каленник действительно нагрянет сюда?! Мальчишка весьма важный свидетель против него… Всякое может случиться…» Хотелось тут же рассказать Геннадию всю правду, предостеречь его. Но подавил в себе это желание и строго наказал:

- Один из лагеря никуда не отлучайся, ни в коем случае. Даешь слово?

- Честное пионерское! - И не сдержал любопытства : - Почему, дядя Саша?

- Так нужно. Я тебе потом все объясню. Волков, конечно, нет, ты и сам понимаешь. Но нужно, дорогой, очень нужно! Ты ведь пограничником хочешь стать. Хочешь?

- Спрашиваете!

- Ну, коли так, то не задавай лишних вопросов. И слово свое сдержи.

Проводив Гену до ворот, майор заглянул к начальнику лагеря, переговорил с ним и успокоенный возвратился к себе.

XIV

Собиралась гроза. Сквозь кроны деревьев проглядывали низко нависшие темные тучи. В лесу было сыро и душно. Пахло смолой, богульником, давнишней прелью. Непрестанно звенели комары. Мириады насекомых лезли в нос, в уши, слепили глаза.

Виктор без конца шлепал себя ладонью по лицу и затылку.

- Проклятые твари! - шипел Виктор. Он заметно трусил, и волнение его передавалось Николаю, лежавшему рядом.

- Да скоро он придет? - нетерпеливо спросил Николай.- Два часа ждем.- Сейчас он особенно жалел, что поддался минутной слабости, ничем не оправданному чувству товарищества.

- А черт его знает! - огрызнулся Виктор.- Что я, поп, что ли… Иннокентий небось сидит дома и псалмы распевает. На чужом горбу в рай хочет въехать. Боком, боком. Думает, дурака нашел. Ну, нет… Точка. Последний раз на него работаю. Хватит, пусть сам руки тычет в огонь. Мне свои пригодятся.

Слушая друга, Николай задумался над своей неприглядной ролью в этой истории, в которую он случайно оказался втянутым. На душе стало тошно.

- Довольно тебе! - резко бросил Николай.- Без этого хватает.

Виктор покорно умолк, но ненадолго. Взглянул на циферблат своих часов с черной сердцевиной, обрамленной золотыми цифрами. Часы были заграничные.

- Это вещь! - произнес Виктор многозначительно и, оттянув, щелкнул пружиной золотой браслетки.- Тебе и не снилось, сколько их через мои руки прошло,- добавил он хвастливо.- Хочешь, организую?

- Свои есть,- буркнул Николай.- Отцовский подарок ко дню рождения.

Виктор оживился:

- Покажи, покажи.- И, взглянув на часы, процедил пренебрежительно: - «Старт». Эскимо на палочке. Им двух камней не хватает - одного снизу, другого сверху… Ты прямо скажи, хочешь такие, как у меня?

Соблазн получить вместо «Старта» красивые часы был велик:

- Как организуешь?

- За денежки, конечно.

- Сколько за свои отдал?

- Полтора куска,- ответил Виктор, подумав.

- Не понимаю…

- Ну, полторы сотни, не понимаешь, что ли?

- Полторы сотни? Что я, миллионер!

Виктор в свою очередь удивился:

- Много? Вот чудак, я за свою цену отдаю, а он еще брыкается. Столько получил, а трясешься над копейкой.

Николай пристально заглянул в прищуренные глаза Виктора:

- У кого я получил? Уж не Иннокентий ли твой дал? - О деньгах, которые сунул ему Иннокентий, а потом незаметно отобрал, он и не помнил.

Виктор наигранно рассмеялся, приподнялся на локтях:

- Даром на него ишачишь?

- А тебе он зарплату платит? - парировал Николай.

- Бог мой, какой ты глупец!

Николай обиженно замолчал. В лесу воцарилась тишина, птицы умолкли, исчезли комары. Полоснула молния, раскатисто ударил гром, и зашумел, загудел в листве грозовой ливень.

Виктор набросил на себя пиджак, съежился. Николай подставил дождю разгоряченное лицо. Лес тяжко стонал, но недолго. Опять острая, как меч, молния расколола свинцовую толщу, над самой головой громыхнуло раз, другой, и вскоре гроза стала отдаляться. В воздухе сразу стало свежее, чище.

- Хорошо! - восторженно воскликнул Николай, вздохнул глубоко и жадно.

Виктор сбросил пиджак, стряхнул с него опавшие листья, взглянул на часы и засуетился:

- Пойду поищу старика. Ты здесь сиди, дожидайся. Черт его знает, куда он запропастился. Тебе еще на поезд нужно успеть.

Николай недоуменно поднял брови: о каком еще поезде Виктор толкует? Хотел спросить, а тот вдруг присел на корточки, притих. Николай невольно последовал его примеру.

По тропинке, вразвалку, к ним приближался старик. Под зонтиком, похожий на пенсионера-учителя. Благообразное лицо, полуседая бородка клинышком. В руках плетеный кузовок для грибов. А подошел поближе, и Николай узнал вчерашнего лекаря своего. Только глаза у него сейчас смотрели более пристально, колюче.

- Здравствуйте, отроки непоротые,- проскрипел «грибник», не подавая руки.- Как дошли-доехали, страннички божьи?

- Все хорошо, как всегда,- заверил Виктор.

Старичок погрозил узловатым пальцем:

- Все хорошо, а галдеж за версту слыхать. Как дошли, спрашиваю?

- Сказано: хорошо. Чего еще там…- буркнул Виктор.

Старик поставил кузовок, вытер лицо платком. На вспышку Виктора не обратил внимания, а у Николая спросил:

- А ты как? Тебя ли кто видел, ай ты кого?

- Вроде нет.

Дед назидательно поднял над головой узловатый свой палец, опять погрозил им:

- В нашем деле «вроде» не годится. Аккуратность требуется, ласковый мой. Клубочек цел, покудова кончик не отлип. А отлип - и повело, потянуло. Вот как, парень.

Непонятное смущение овладело Николаем, а старик тем временем, покряхтывая, нагнулся к корзинке, извлек несколько запечатанных конвертов и отдельно листок исписанной бумаги, подал Николаю:

- Возьми-ко, сладенький мой, послания эти. Адресочки надпишешь и бросишь в почтовый ящик. Адресочки вот они, здесь, на бумажке. С нее и пиши.- Дед расстегнул Николаю ворот рубашки, опустил конверты за пазуху.- Не потеряй, смотри!

Только теперь Николай осмелился спросить: что в них, в конвертах.

Клинышек дедовой бородки взлетел кверху, глазки-щелочки стали еще меньше:

- Делай, что сказывают, дружочек мой. За работу заплачено сполна. Вот они, твои денежки. Дедушка вчера приберег их, пока ты пьяненький был. На! - Он сунул Николаю в ладонь несколько ассигнаций и согнул ему пальцы.- Только не вздумай, упаси Христос, свероломничать. Бог все видит. Пусть слово божье идет к добрым людям. Ну, иди, мой золотой. Иди.- Сухоньким кулачком дед ткнул Николая в спину.- Иди прямо на станцию, домой поездом поедешь. Негоже вам с Виктором вдвоем возвращаться.

…Ошеломленный, толком не осмыслив странного поручения, Николай не шел, а бежал к полустанку, словно его подгоняли колючие глаза старика. В ладони лежали ассигнации. Оскальзываясь, он поднялся на дощатый перрон, почти пустой в эту пору. До прихода пригородного осталось полчаса. Минут десять он прослонялся взад-вперед, затем подошел к кассе.

Молоденькая кассирша тряхнула завитыми кудряшками :

- Вам в город?

- Да, один.

- Вы новенький? Недавно здесь? Работаете в городе? - Обрадовавшись возможности рассеять дремотную скуку, кассирша так и сыпала вопросами: - Вы на узле работаете? В депо? Или в вагоноремонтной?

- В депо,- буркнул Николай и, забрав билет и сдачу, быстро отошел от кассы, снедаемый жгучим стыдом: «О работе спрашивает… А где я работаю?..»

К перрону подошли два железнодорожника, один с жестяным сундучком, с каким обычно машинисты отправляются в рейс, в руках у второго было несколько кондукторских фонарей. Вслед за железнодорожниками появилась группа пограничников со старшиной во главе.

На тихом полустанке становилось оживленно, шумно. Старшина прошел по перрону, вернулся к своим. А Николай внутренне обмер: «Неужели за мной? Вон как поглядывают в мою сторону. Прикидку делают. Сейчас подойдут и - цоп, следуйте за нами!»

От страха Николай покрылся испариной, рубашка прилипла к телу, обозначились острые углы конвертов. Они жалили, жгли, словно пиявки впились в живое тело. Парню казалось, что к нему устремлены десятки осуждающих глаз, что все смотрят и понимают, какой у него груз под рубашкой…

Но вот подкатил пригородный, и пассажиры направились к дверям. Николай облегченно вздохнул, поднялся на ступеньку вагона.

В вагоне было полно людей. Николай забился в самый угол и опустил голову, боясь встретиться с чьим-нибудь осуждающим взглядом. Люди в замасленных робах, но с чистой совестью, со спокойной душой едут на работу. А он куда?.. Только сейчас дошел до сознания смысл этой постыдной роли. Сквозь страх и стыд будто наяву послышалось елейное: «Слово божье к добрым людям…»

Другой голос, голос старшины-пограничника с заметным кавказским акцентом, заставил очнуться. Во-" круг сухощавого и подвижного старшины толпились железнодорожники. Пограничник что-то рассказывал им, то и дело вызывая веселый хохот.

Вошел контролер, немного постоял возле старшины, помотал головой: «Вот, мол, дает пограничник!»- и стал проверять билеты.

Николай сунул руку в карман, пошарил - нет билета. Не нашел и в другом.

- Я сейчас, сейчас,- виновато пробормотал он.- Честное слово, покупал… Куда запропастился?

Контролер не поверил:

- Здоровый парень, а ездишь зайцем! Эх ты! - он махнул рукой и пошел дальше.

А Николаю после этих слов и вовсе муторно стало. И злость, и обида, и горечь - все вместе нахлынуло. Оставаться здесь дальше было невмоготу. Как только поезд замедлил ход на подъеме, он спрыгнул на насыпь, кубарем покатился вниз. Поднялся на ноги и первым долгом рванул рубашку из брюк. На траву посыпались конверты, список и злополучный, так нелепо затерявшийся билет. Наболевшее, выстраданное вырвалось наружу в громком возгласе:

- К черту! Все к черту. И слово божье - туда.- Поднял голову - и окаменел: по насыпи прямо к нему торопливо шагал старшина. В первую минуту Николай чуть было не бросился прочь.

Пограничник подошел, внимательно посмотрел насмешливыми глазами и строго спросил:

- Не убился, прыгун? Цел? Зачем прыгал?

- Билет потерял.

Старшина усмехнулся:

- Чудак! Стоило из-за билета на ходу бросаться под откос. Заплатил бы штраф и точка. А я, понимаешь, испугался: вдруг, думаю, парень себе шею сломал? Пришлось и мне прыгать, не оставлять же тебя одного…

Он вдруг нагнулся и поднял что-то с земли:

- Постой, генацвале, вот твой билет! Зачем прыгал?

Лихорадочно заметались мысли: что ответить, чем объяснить свой поступок. И хоть врать не умел, ухватился за спасительное предположение, только что высказанное пограничником - испугался, как бы не сдали в милицию за безбилетный проезд. Узнают, мол, на работе, не оберешься стыда.

Старшина сочувственно кивнул головой:

- Правильно говоришь, кацо. Кому приятно? Значит, на работу спешишь?

- На работу.

- Ну, спеши, не задерживайся.

Николай поплелся медленным шагом, сбивая головки ромашек. А самому хотелось бежать во весь дух, прочь от этого места, от конвертов, от старшины. Он боялся оглянуться, чтобы не встретиться с пограничником, который, наверное, следит за каждым его движением. И вдруг:

- Эй, генацвале, минутку!

«Кончен спектакль,- обожгла мысль.- Поиграл, теперь все…» Николай остановился, опустил голову.

- Возьми,- сказал старшина.

Еще не видя, что ему предлагают, Николай вскрикнул:

- Это не мои конверты! Ничего не знаю…- и осекся: на ладони пограничника лежал перочинный нож, подаренный отцом ко дню рождения.

- Не твои? А ножик твой? Почему он лежал вместе с конвертами?

Вопрос пограничника застал врасплох. Надо была что-то придумать, а что?

- Понимаете, нашел… Они валялись. Но я их не взял… бросил.

- Ничего не понимаю! Давай-ка сядем, кацо.- Кубладзе - это был он - взглянул на часы.- У тебя когда смена?

- В час.

Старшина свел черные брови над переносицей. Смена в час, а теперь без четверти шесть.

- Где ты работаешь? - теперь уже строго спросил он.

- На этом самом… Как же его…- окончательно запутавшись, юноша посмотрел прямо в глаза: - Нигде не работаю… Врал, все врал…- Говорить он больше не мог и расплакался, как ребенок, вздрагивая всем телом.

Старшина не успокаивал, не утешал. Он дал Николаю выплакаться, не выражая сочувствия и не коря его и» минутную слабость. Терпеливо докурил папиросу, потом дружеским тоном сказал:

- Давай, брат, в город поедем.- И легонько похлопал по ссутулившейся спине.- А плакать, генацвале, не стоит. Будь мужчиной.

Николай немного успокоился, но поднять глаза стыдился,- он узнал старшину, с которым в городе все были хорошо знакомы. Портрет сухощавого грузина не единожды появлялся в газетах. Заслуженный пограничник был известен своим бесстрашием и смекалкой.

- Ну, пошли, товарищ. Время не ждет,- сказал Кубладзе и добавил: -По дорогам ходи, кацо. На лесных тропках петлять не нужно. Выйдем на дорогу.

Шел Николай рядом со старшиной и со страхом думал, на какую дорогу его выведет пограничник.

XV

Антон был парень с характером: решил во что бы то ни стало своего добиться. Но у двери остановился в замешательстве. Из комнаты Глухаревых доносились громкие женские голоса. В приглушенных и коротких репликах узнал знакомый голос Клавы. Второй, видно, был ее матери. Визгливый и злой, часто срывающийся на крик. По всему судя, мать и дочь ссорились. «А я зачем здесь?» - вдруг пришла мысль. И все же резко толкнул дверь.

- Можно? - спросил он, войдя.

Женщины замолчали, возбуждение на их лицах не успело улечься.

Старшая, с растрепанными волосами, спросила недружелюбно :

- Вы к кому?

- К ней,- ответил Антон, кивнув головой в сторону Клавы.- К тебе. Узнаешь?

Девушка скользнула по нему довольно равнодушным взглядом:

- Что-то не помню.

- Забыла, значит. Ты вспомни собрание, когда тебя из комсомола…

Лучше б не ворошил он прошлого.

- Что тебе нужно? - резко бросила Клава. Красивое ее лицо сразу стало злым.

- Изыди, сатана! - закричала мать.- Сгинь из нашего дома, еретик!

Крики произвели на Антона обратное действие. Он тоже повысил голос:

- Сам пришел. Незваный.- Прикрыл дверь, уселся на сундук у окна, словно бы находился в собственном доме.- «А-ла-ла-ла»,- передразнил неумолкавших хозяек.- Поорите еще немножечко. Хоть капелечку. Здорово у вас дуэт получается,- и выставил вперед ухо, будто приготовился слушать приятный концерт.

Клава не сдержалась, прыснула в кулак. Мать опешила, открыла рот.

- Давайте, давайте,- хохотнул Антон поощрительно и прислонился к стене, разглядывая убогое убранство комнаты.

Расшатанный стол без скатерти лоснился от засохшего жира - видно, его ни разу толком не убирали. Над остатками еды кружился рой мух. Незастланная кровать, пара стульев и табурет да пошарпанный чемодан - вот и все богатство хозяев.

Клаве понравился веселый этот парень. Высокий, с открытым лицом, он привлекал внимание не только внешностью, но и грубоватой, бесхитростной простотой, с которой разговаривал с ней и в депо на собрании, и на вокзале у киоска, и сейчас.

И все же Клава с нарочитой серьезностью спросила :

- Зачем ты пришел? Агитировать? Я ведь не комсомолка сейчас.

- Поговорить нужно.

Мать так и дернулась, шагнула к нему:

- Не о чем тебе толковать с нею. Мы в мирские дела не вмешиваемся. Иди с богом!

Может быть, Клава и поддержала бы, не прибегни мать к ненавистной поговорочке Иннокентия, которой тот каждый раз прикрывался.

- Он не к тебе пришел,- оборвала она поток материнских визгливых слов. И визгливый тон ее был ей неприятен.- Пойдем во двор,- позвала Антона.- Там поговорим.

- Порядок,- согласился парень, идя вслед за девушкой. А когда они вышли в палисадник, совсем дружелюбно добавил: - Як тебе неспроста. Давай-ка присядем, поговорим толком. А то уж больно мамаша твоя того…

- Что ж, говори.- Клава показала на узенькую скамейку, но сама не присела. Остался стоять и Антон.

Легко ей сказать «говори», а как начать? С чего? В цеху, да и по дороге сюда все казалось простым и ясным: придет и без обиняков скажет, что видел ее в тот вечер у Голодко, постыдит… Дальнейшее представлялось еще более легким. Клава помнит, что он поддержал ее тогда, на собрании, а коль так, то должна она по-честному рассказать обо всем, чтобы и в цех вернуться, и в комсомол. Да, так и думал, а на деле получается далеко не просто…

…В темноте угадывается силуэт девушки. Она стоит и молчит выжидательно, а Антон, хоть убей, не может найти слов для откровенного разговора. И до того ему обидно, - ведь с добром пришел, с самыми чистыми помыслами.

Так и не найдя нужных слов, парень начал с того, что пришло в голову:

- А я тебя видел…

- Где?

- Ты здорово убегала! - И сам подумал: «Не то, не то». В темноте не заметил, как девушка вздрогнула, болезненно поморщилась.

- Нигде ты меня не видел.

- Как так «не видел»? - изумился Антон.- Ты сядь, сядь.

Клава подозрительно покосилась:

- Еще что скажешь?

И тут Антона прорвало:

- Нашла компанию! Всякая нечисть к тебе в дом ходит, с контрабандистами путаешься… А еще в девятом училась, комсомолкой была…

- Тебе какое дело, с кем я путаюсь? Кто ты мне - отец, брат? Зачем пришел?

Антон приблизился к ней, положил руку на плечо:

- Ведь я по-хорошему… Мы все хотим тебе добра, глупенькая. Сама себе жизнь портишь. Брось всю эту кутерьму, мы поможем…

- Уже помогли… Спасибо,- горько промолвила девушка.- Уходи, слышишь? Пожалуйста, уходи,- и, не оглядываясь, опустив голову, пошла к дверям.

Антон не сразу ушел. В ушах все еще стоял ее голос. Должно быть, и глаза у нее сейчас были такими же, как тогда, на собрании, когда она прошептала одними губами: «Не исключайте»… Он медленно пошел со двора, ругая себя в душе за неуклюжесть, за неумение разговаривать по-человечески просто. И упрямо подумал: «Все равно не оставлю ее вот так одну. Пропадет, совсем пропадет, если бросить».

Пока Антон разговаривал с Клавой, мать погасила свет и вышла в сени, откуда слышала весь разговор между ними. Несколько раз она порывалась вытолкать настырного парня на улицу, наговорить ему бог весть чего. Удерживало непонятное чувство. Как ни фанатична была эта женщина, но теплое материнское чувство, окончательно не убитое в ней Иннокентием, пробудилось. Волна жалости к дочери захлестнула, сдавила горло. Бросилась к плачущей Клаве:

- Доченька, родненькая…

Девушка давно не слышала от матери доброго слона. Порывисто обернулась к ней, обхватила руками за шею:

- Мамочка, милая, уедем отсюда! Прошу тебя, уедем. Он никого не любит - ни людей, ни бога. Почту ты такая слепая? Разве не видишь, что лжет он, обманывает тебя, меня… Всех, всех.- Горячие слезы падали на материнскую грудь, огнем жгли измученное тело.

Успокойся, Клаша. Подумай, что говоришь…

Мать не вспылила, не закричала. Она и сама разуверилась в набожности пресвитера, узнала о нем такое, что подчас и самой становилось страшно. Но где скроешься от этого страшного человека?

Некуда ехать… Некуда, кровинушка ты моя.- II тоже не сдержала слез.

Обо но расслышали, как открылась дверь и в темную комнату кто-то вошел.

- Есть здесь кто? Али господь-бог всех прибрал? И почему света нет? - Тихий, елейный голос пресвитера заставил мать вздрогнуть.

- Здесь мы, здесь. Сумерничаем с дочкой.

Клаве до того противно и тяжело стало от маминой

рабской покорности, что хотелось наговорить ей кучу резких слов.

Иннокентий повернул выключатель, осмотрелся:

- Да вы никак плакали? С чего бы это? Почто, сестра, в мокроту ударилась, ай с горя? Не помер я, жив. Мы еще поживем, сестра. Верно?

Мать съежилась:

- Верно, Кешенька, верно. Нам чего не жить? С богом в душе все снесешь… А вот Клаше…- и всхлипнула робко.

- Глупости,- изрек Иннокентий и уселся на стул, не обращая внимания на полные ненависти глаза Клавы.- Глупости,- повторил он.- Ей-то чего не хватает? Не босая и не голая. Даю, не жалею. Или в школу опять захотела? Отвечай!

- Захочу, вас не спрошу! - с вызовом бросила Клава.- Вы мне не указ.

Мать вскинула испуганные глаза:

- Доченька! Опомнись…

- Не лезь! Сами разберемся.- И ласково Клаве: - Ты моим словам супротивишься. Вижу, не по душе тебе. Вроде глупости говорю. А скажи-ка мне, чему тебя в той школе научат? Чему?

- Чему всех учат, тому и меня!

- Во, во. Чему всех… Материализму, а? Мол, из тучки падает дождик, кони едят сено… Важнецкая наука, что и говорить!

Упрямый бес вселился в Клаву, куда и страх девался:

- А что кобылы едят, знаете?

Иннокентий глаза выкатил. И до того смешон стал он в необычной растерянности, что даже мать втихомолку улыбнулась. Клава осталась серьезной, взяла в руки веник:

- Давай приберемся, мама. Скоро ребята придут.

- Какие?

- Антон. Ну, тот, что сейчас только был. Обещал прийти с товарищами. Давай, мама.

Иннокентий вскочил со стула, изучающе посмотрел на женщин, надел на голову кепку.

- Куда же вы, Иннокентий Петрович, заторопились? Посидите. С интересными людьми познакомитесь.- Клава с презрением повернулась к ненавистному человеку, наслаждаясь его растерянностью.

- Недосуг мне. В другой раз приду,- буркнул пресвитер и захлопнул за собою дверь.

Улыбка так и осталась на губах матери. Милая улыбка, давно позабытая и такая желанная! И глаза ее по-иному засветились. В них исчезла прежняя робость и до боли обидная покорность.

Чувство большой дочерней любви захлестнуло Клану. Как долго ждала она такой минуты! И пришла она. Только родной и близкий мог понять наступившую перемену.

- Давай, мамуля, наведем порядок. Чтобы и духом его поганым не пахло.

- Давай, дочка. Пусть по-твоему будет.

XVI

Широкая лента асфальта, голубоватая в отсвете полной луны, уводила Иннокентия из города. Далеко позади остались яркие электрические огни. А вместе с ними оставалось и все остальное, чем манил, звал к себе город.

Дорога шла лесом. По обе ее стороны мерно покачивали кронами высокие стройные сосны. Воздух был напоен терпким запахом смолы и трав. Но Иннокентию было не до красоты этой. Еле передвигая уставшие ноги, он то и дело сворачивал в сторону от дороги, по которой и сейчас, в позднюю пору, бежали и бежали машины. Хотелось прилечь, растянуться на влажной траве: которую уже ночь приходится спать вполглаза.

За несколько последних дней, полных томительного ожидания, Лорд стал совсем как выжатый лимон: щеки обвисли, посерели от щетины, зубы и те выпятились…

Пути оставалось немного - около километра по шоссе, потом по лесной тропинке, а там и хутор отца.

Позади послышался рокот автомобильного мотора, и Иннокентий отскочил за куст, притаился пугливо. Вынужденные остановки раздражали безмерно, но рисковать было боязно. Мигнув фарами, машина остановилась неподалеку. У Иннокентия холодок пробежал под сердцем: «За мною!»

Из кабины на дорогу вышел шофер, покопался в моторе, подлил масла и - дальше.

Выждав с минуту, и пресвитер пошел.

По лицу, по спине струились ручейки пота, учащенно билось сердце. Как добрался до хутора, и сам не помнил. Запыхавшись, остановился возле ворот, потряс их, но, как и всегда, они оказались запертыми. Пришлось перелезать через ограду, и сразу, едва спустился во двор, загремел цепью кобель, зарычал, залился в неистовом лае.

Слепые окна поблескивали мертвенной желтизной лунного света. За ними было темно и тихо. В саду пахло дозревающими яблоками. От их запаха засосало под ложечкой. Иннокентий потянулся к дереву, сорвал первое попавшее под руку яблоко, надкусил и выплюнул кислый комок. Потом приник к окну, заглянул в комнату. Отцовская кровать пустовала. Над нею в углу чернели образа…

«На кухне дрыхнет, старый черт»,- подумал он и забарабанил пальцами по стеклу:

- Передохли все, что ли?

Похожий на привидение, слегка сутулясь, из глубины сада вышел отец в одном нательном белье и сандалиях на босу ногу. Остановился в нескольких шагах, проворчал сонно:

- Гремишь, что пустая бочка. Чего принесла нелегкая?

- По тебе соскучился,- съязвил Иннокентий.

Старик промолчал, не спеша направился к крыльцу, шлепая сандалиями по кирпичной дорожке. В комнате предусмотрительно завесил окно и, засветив лампу, ухмыльнулся:

- Красив! Прямо тебе Михаил Архангел с того свету. Ни дать ни взять - Архангел.- И мелко-мелко захихикал. Глаза оставались сердитыми, цепкими, точь-в-точь как у сына.- Зачем пожаловал, спрашиваю? Дня тебе мало?

Иннокентий уселся на стул, устало вытянул ноги. Сказал, словно сплюнул:

- По тебе, говорю, соскучился. Ай не слышал? Ради тебя с того свету примчался, родимый.

Старик гневно стукнул по крышке стола сухоньким кулачком:

Не юродствуй! И шутки мне не шути. Говори, зачем принесло?

- Ты не поп, чтобы перед тобой исповедоваться,- громыхнул Иннокентий басом своим.- Сиди и помалкивай в тряпочку, праведник.- И опрометью бросился на чердак.

Сквозь открытый лаз старик слышал, как сын возился там среди разной рухляди, сложенной с давних времен, матерился отчаянно. Потом спустился вниз, перепачканный пылью и паутиной, с ненавистью посмотрел в подслеповатые глаза отца:

- Куда перепрятал?

Старый Каленник недоумевающе поднял седые брови:

- Об чем спрашиваешь?

- Ты мне баки не забивай - «об чем». Сам знаешь.

Старик подпрыгнул на тонких ногах, сжал кулаки и похож стал на одряхлевшую хищную птицу:

- Не дам! Для тебя, что ли, добро наживалось? Будя, отгулялся! Пора и про черный день подумать, пьянчуга. Ты меня кормить будешь?

Вытянув руки со скрюченными пальцами, старик шагнул вперед к сыну.

Иннокентий побагровел, с невиданной прытью бросился навстречу, схватил отца за грудь:

- Где золото? Где, спрашиваю?

Седая голова Каленника мотнулась, точно подсолнух на ветру.

- Убивец!

- Говори, где золото? Порешу…

Разбуженная шумом, в комнату вбежала мать, бросилась к дерущимся, заголосила, вцепившись в сына:

- Взбесился, ирод! Родного отца за грудки! Волк, бешеный волк, вот те Христос.

Иннокентий отступил. Старик потер ушибленную грудь, надрывно закашлялся.

- Золото ему потребовалось,- прошипел, отдышавшись. Внутри у него клокотало, хрипело. Под расстегнутым воротом тяжело дышала старческая хилая грудь.- Золотишко, видишь ли, ему до зарезу потребовалось… А зачем оно тебе? Может, скажешь?

- Нужно, коли пришел.

- В таком разе - нету его.- Старик тяжелой походкой пошел к кровати.

Желваки перекатывались по лицу Иннокентия. Но он хорошо знал характер отца: не даст, пока не расскажешь. И как ни зол был, как ни душила ярость, пришлось поведать о своих злоключениях.

- Теперь понимаешь, что к чему? - заключил он.- Выход один, смотаться, покуда не поздно.- С опаской посмотрел в окно, перевел взгляд на отца, па мать, продолжавшую стоять рядом.

Старуха в разговор не вмешивалась, так была приучена мужем с давних времен. По морщинистому и равнодушному с виду лицу ее трудно было определить отношение к несчастью, обрушившемуся на единственного сына. Из-под слезящихся век она молча глядела на него, и ни одной живой искорки, казалось, не было в потухших глазах. Постояв, старуха тяжко вздохнула и поплелась к себе.

Старик проводил взглядом жену, и когда за нею закрылась дверь, облокотился руками на стол, отодвинул лампу, чтобы свет не мешал глазам.

- Погляжу на тебя, ну и дурак же ты вырос,- сказал он почти благодушно.- Большой, а дурак. И не пойму, чего икру мечешь. А, промежду прочим, не мешало бы тебе знать законы Советской власти.

Иннокентий нетерпеливо перебил:

- Мне твоя проповедь, как чирей на заднем месте! Дело говори. Скоро светать будет.

Старик отмахнулся:

- Помалкивай и слушай, коли своего ума мало. Чего зубы скалишь? Ежели пораскинуть мозгой, то по закону к тебе не придерется никто. Вот он, новый-то уголовный кодекс.- Старик любовно похлопал рукой по книжечке в серой обложке.- Небось и в руки не брал?

- А на кой она мне? Кому нужно, тот нехай и читает.

- И опять же дурак! - отрезал старший Кален-ник, сплюнул в сердцах.- Словами бросаешься, что пустобрех какой. А книженция эта умная. Дай бог, тебе бы сотую долю знать, что в ней разъясняется.

Недаром Иннокентий был сыном своего отца: смекалкой его природа не обделила, понял, что старик заходит издалека, клонит к чему-то. Но куда - не дошло пока. Спросил:

- На кой мне сказки твои?

Отцовские глазки хитро блеснули:

- То-то и оно, что не смыслишь ни шута. Против тебя кто свидетель есть? Скажи.

- Свидетель?

Редкая бородка Каленника торжествующе взметнулась кверху, а скрюченный палец нацелился сыну в наморщенный лоб:

- Дошло?

Иннокентий пожал плечами:

- Развел турусы на колесах…

Тоненький смешок отца заставил умолкнуть.

- То-то же, что нет никого! Уразумел теперь, что один мальчишка супротив тебя, да и тот толком не знает, кто ты и что ты? Об этом подумал? Видать, нет.

А полные штаны наклал… Отца за грудки хватать, лишь на то и хватило умишка…

Лицо Иннокентия прояснилось,- прав старик, тысячу раз прав! И как только самому не пришла в голову такая простая истина!

Но, видно, отел думал иначе:

- Ничего тебе не ясно. Мальчишка, хоть и неважный свидетель, а все ж… Всякий сверчок нагадить может, ежели его вовремя не того… Вошка и та кашляет.

Иннокентий свел брови в узел, вместе со стулом придвинулся к столу:

- Опять не пойму, о чем толкуешь. Загадки мне не закручивай, устал я от них. Толком скажи, что нужно делать.

Старик поднялся, ощерил в зевке рот, еще полный крепких зубов:

- Пойду досыпать. Да и тебе пора убираться, пока не рассвело.- И направился к выходу.

Иннокентий вскочил, загородил дверь:

- Постой, батя. Раз начал, до конца скажи: убирать сопляка?.. За это, в случае чего, шлепка полагается! Куда ж толкаешь меня?

Старик поморщился, недовольный возвратился на место. За окном серел рассвет. Голосили петухи. Над левадой низко стлался туман. С явной неохотой старик отвернулся от окна.

- Хошь не хошь, придется тебе оставаться. Уходить поздно - светает. Утром обо всем потолкуем. Сейчас давай, что принес.- Он ткнул пальцем в живот Иннокентия.- Неплохо смастерил. Ишь, поясочек какой придумал! Не всякий догадается, где золотишко искать.

Отцовская похвала не тронула:

- Не дам. И это зажилишь.

Старик снисходительно усмехнулся:

- Опять же дурак! Боишься, что в могилу с собой унесу? Все твое будет.- Зевнув, добавил: -Подкинь маленько Виктору, и делу конец. Вот весь мой сказ.

- За какие такие заслуги я должен ему подкидывать? - Иннокентий подозрительно посмотрел в прищуренные глаза отца.

А тот лишь укоризненно покачал головой, нехотя обронил:

- Трясешься, как жмот. С мальчонкой сам, что ли, будешь возиться? Умник…

- Ну и ну! - впервые осклабился Иннокентий.- Тебе, батя, в министрах ходить, ей-богу!

XVII

По мере приближения к штабу пограничников Николай терял последние остатки спокойствия. Всякие страхи мерещились. Вот сейчас, как только войдет в эту зеленую калитку, начнется допрос! Само слово «допрос» вызывало в душе такое, что даже бросало в дрожь. Медленно, очень медленно шел он за старшиной, как можно дальше оттягивая предстоящие, нарисованные воображением страсти.

Вот и калитка. За нею часовой в зеленой фуражке, строгий, подтянутый, молчаливый. Под натяжением пружины калитка громко хлопнула, и Николай вздрогнул. Даже коленки задрожали. Николай остановился, умоляюще взглянул на своего провожатого:

- Товарищ старшина…

Кубладзе, как умел, успокаивал растерявшегося юношу:

- Не бойся, понимаешь? Ничего не бойся. Расскажи майору все до копеечки: про золото, про конверты. Я тебя учить не стану. Выкладывай сам.

Только по-честному. На допросе не крути. Самому после станет легче.

Легче… Снова слово «допрос» хлестнуло по взбудораженному сознанию. Вспомнились слова Иннокентия:

- Им только попадись, душу наизнанку вывернут! Это они умеют…

И подумалось: «Сейчас начнут». Как это будет происходить, представлялось туманно. Было ощущение глухого беспокойства, опустошенности. Шаг, еще шаг. Одна ступенька, другая, третья. Николай сбился со счета, плетясь вслед за старшиной наверх. «Ну и пусть,- успокаивал он себя,- пусть допрашивают. Что я такое сделал? Выпивал дважды… Клаву провожал… Вот сейчас с конвертами этими…» Им овладело одно желание: чтобы скорее закончился допрос.

- Обожди здесь минутку,- сказал старшина перед дверью и, постучав, вошел.

Николаю и на ум не пришло удивиться, почему старшина совершенно спокойно оставил его одного. С трудом дождался его возвращения.

- Держи голову выше,- ободряюще шепнул Кубладзе и подмигнул черным глазом.- Иди вперед. Смелее.

В комнате находились майор Дудин, старший лейтенант Шариков и два гражданских парня. Один высокий, широкоплечий, второй низенький, в очках. Парни, видно, заканчивали разговор с офицерами. Старший по-военному четко сказал, прощаясь:

- Есть, все понятно! - И, не глядя на Николая, пошел к выходу. За ним вышел и второй.

Только теперь майор и старший лейтенант, сидевшие рядышком на диване, поднялись. Дудин пересел к письменному столу, Шариков - на стул, стоявший у приставного столика.

- Садись, орел,- майор указал Николаю на стул.

Чтобы не смотреть офицерам в глаза, Николай уставился в угол. «Вот сейчас»,- с новой силой обожгла мысль. В нагретой за день комнате было душно, а Николай зябко передернул плечами. Хотелось крикнуть:

«Да начинайте же!»

- Ну, рассказывай,- негромко сказал Дудин.

Николай угрюмо промолчал, все еще не смея поднять глаз. Наступила неловкая пауза. Майор, словно не замечая ее, занялся сигаретой, помял ее в пальцах, раскурил. Старший лейтенант чинил карандаш.

Закурив, Дудин вышел из-за стола, придвинул свой стул к Николаю.

- Сколько тебе лет? - неожиданно спросил он, словно забыв о первом своем вопросе.

- Восемнадцать,- невнятно пролепетал Николай.

- Мы с ним в восемнадцать уже воевали,- проронил майор и кивнул в сторону старшины.- Хорошо, когда тебе восемнадцать,- добавил он с легкой завистью.- Ты, наверно, и десятилетку окончил?

- Да.

- А мне в тридцать пять лет пришлось доучиваться. Вот как, дружок. А он,- снова кивок в сторону старшины,- сейчас в девятый ходит. Ну, это к делу не относится. Давай, рассказывай.

- О чем? - Николай беспомощно оглянулся на старшину, как бы ища у него совета.

Кубладзе в ответ ободряюще подмигнул.

Николай уставился в угол и не очень-то связно заговорил. Офицеры внимательно слушали и - не странно ли! - не пытались ни кричать, ни есть «проникающими насквозь глазами». Перескакивая с одного на другое, парень про себя думал, что это, видимо, только начало и что самое главное впереди. Но теперь почему-то не было страшно. Будь что будет, а он обо всем без утайки расскажет. Даже если душу вывернут наизнанку, как о том предупреждал Иннокентий. Пускай выворачивают!..

Но с ним просто беседовали, даже не вели протокола. Иногда только переспрашивали, уточняя ту или иную подробность.

Скованность постепенно рассеивалась. Исчезло чувство противного страха. Только лицо полыхало да пальцы без конца теребили ворот промокшей рубашки.

- Вот и все,- облегченно сказал Николай.- Что знал, рассказал. Я не лгу. Честное слово, не лгу!

Дудин устало улыбнулся, впервые за время их разговора посмотрел парню прямо в глаза.

- Главное, себе не лги,- просто, с оттенком дружелюбия сказал он.- Это, брат, чрезвычайно сложная штука - самого себя не обманывать, когда тебе восемнадцать! В общем, не успел ты еще свихнуться по-настоящему. Верю, что не кривишь душой. Так? - почти весело спросил он.

- Так! - Николай захлебнулся от радости.- Конечно так! - И все же, еще не до конца веря им, спросил, потупясь: - Вы меня отпустите? Или…

- А ты сам как думаешь? - строго спросил старший лейтенант.

- Не знаю…

Неподдельная растерянность вдруг опять отразилась на лице юноши.

Майор поспешил успокоить:

- Конечно, отпустим. Иди. Только впредь будь осторожнее в выборе друзей.

Николай поднялся, шагнул к выходу, но у дверей его окликнул старший лейтенант.

- Зачем? - удивился Дудин.

- Хочу ему сказать кое-что. Присядь на минуту, Малевич. Я тебя ненадолго задержу.

Николай понуро сел.

Шариков подошел к нему, положил на плечо руку:

- Я вот о чем хотел спросить: ты-то сам как считаешь, есть твоя вина во всей этой истории? Я, например, убежден, что есть. Так ведь?

- Так,- уныло прозвучало в ответ.

- Хорошо,- продолжал Шариков.- Хорошо, что сам понимаешь. А вывод какой? Мне кажется, ты дол-жен помочь нам распутать до конца этот узел, и не только рассказом, но и своим участием. Как ты на это смотришь?

Николай просиял:

- Я готов! Хоть сейчас. Иннокентия мы найдем, обязательно найдем!

Очень гордо и горячо прозвучало страстное «мы». Куда весомее, чем все, сказанное до сих пор. Других доказательств душевной чистоты молодого человека, попавшего по неопытности в грязные руки контрабандиста, пограничникам и не требовалось. И как бы подытоживая разговор, Шариков протянул руку:

- Будь дома,- сказал он.- Вечером встречусь с тобой. Кстати, и матери своей передай, что хочу побеседовать с нею. Пусть тоже присутствует при нашем разговоре. Да ты не смущайся,- добавил он.- От родных скрывать нечего…

Когда парень вышел, Дудин с удивлением посмотрел на своего помощника:

- Что вам вдруг вздумалось включить парнишку в предстоящую операцию? Я не убежден, что это правильный шаг.

Шариков задумчиво повел бровью:

- Можно отменить, если вы, конечно, настаиваете.

Но мне кажется, что для его же пользы не мешало бы взглянуть на своих бывших дружков в другой обстановке. Пусть своими глазами убедится, из какой грязи ему помогли выбраться. Это лучше всяких словесных доказательств.

- Быть по-вашему,- согласился Дудин.- И коль так,- поднялся он на ноги, разминая затекшую спину,- познакомьте его сегодня же с Димой Колчиным и Бирюлей. Жаль, что не подсказали вы эту мысль, пока оба они и Малевич здесь были.

- Ничего, это я сделаю вечерком,- несколько торопливей обычного заверил Шариков.- Теперь и я ученый.- И хоть сказано это было почти веселым тоном, в словах прозвучало смущение. Он надел фуражку, готовясь уйти, но, подумав, сказал: - Я Малевича сейчас и повезу к ним. Да, правильно. Мы с вами хорошо знаем Иннокентия. Он трусоват, но может решиться на крайний шаг. Не один Гена свидетель. Малевич не менее важный обвинитель! Что, если…

Майор не дослушал:

- Правильно, Валентин Иванович. Мысль верная. Не мешкайте. Поезжайте сначала в лагерь, лично удостоверьтесь, что Геннадий хорошо обеспечен. Остальное я подготовлю к вашему возвращению.

XVIII

До полудня в усадьбе Каленников царила дремотная тишина. Никто из ее обитателей во дворе не показывался. Дом стоял на отшибе, поблескивая на солнце цинковой крышей. Высокий дощатый забор надежно охранял хозяев от любопытных глаз посторонних. С давних пор Каленники жили замкнуто, обособленно. Соседи все переселились со своих хуторов в ближайшее село, и лишь одна эта мрачная в своем одиночестве и безмолвии усадьба напоминала о давно позабытой «столыпинщине». Хмурым и неприветливым выглядел дом, окруженный с трех сторон стеной леса.

С самой ночи Николай Малевич и Дима Колчин удобно пристроились на раскидистом дубе. От Шарикова они знали и как вести себя, и что делать, и как с ними будут поддерживаться контакты, если изменится обстановка. С высоты хорошо просматривался дом и прилегающий к нему обширный двор, сплошь застроенный какими-то сараюшками, хлевами, будками. У колодца в луже барахтались утки. Лупоглазый теленок лениво нюхал воду в корытце…

Беззвучно, как тени, подошли старшина и Антон Бирюля. Они о чем-то пошептались с Димой и, маскируясь в густом ельнике, скрылись за углом высокого забора.

Часам к двум усадьба ожила. Через двор проковыляла старуха, скрылась в сарае и снова появилась с лопатой в руках, направилась в сад.

Потом просеменил старик. Николай даже зубами скрипнул: на старике тот же чесучовый пиджачишко, в руках тяжелая палка. Опираясь на нее, он обошел вокруг дома, подошел к крыльцу.

- Хватит дрыхнуть! - крикнул он в открытую дверь. И постучал палкой о крыльцо.- На том свете отоспишься.

Заспанный, с опухшим лицом, в дверях появился Иннокентий. Одутловатое, измятое лицо, заношенная одежда. Настоящая образина! От неожиданно нахлынувшей злости у Николая сжались кулаки. Сонливости как не бывало.

- Вон твой дружок выполз,- тихонько шепнул Дима.

Николай промолчал. Все внимание его было приковано к ненавистному человеку. В голову пришла до нелепости дикая мысль - броситься на Иннокентия, заломить руки за спину и бить, бить, пока не рухнет он на землю. В порыве нахлынувшей ярости не хотелось думать, что пресвитер одним ударом может умерить юношеский пыл. Удержал приказ майора: не обнаруживать себя, наблюдать молча, фиксировать в памяти все происходящее в доме Каленников.

Отец с сыном перебросились несколькими словами, и старик подался со двора, что-то мурлыча себе в усы. Пресвитер выждал, пока отец скрылся в лесу, подошел к колодцу, нагнулся над срубом.

Из сада вышла старуха со свертком в руке, передала его Иннокентию.

- Гляди, прячет,- скороговоркой зашептал Дима, заглядывая через плечо Николая.- Что это?

- Будто не знаешь,- выдохнул Николай, провожая глазами сверток, который пресвитер опустил в колодец на длинной веревке.

Дима сгорал от любопытства:

- А что? Что?

- Золото, вот что! И не говори больше, услышат.

Колчин притих.

Со двора донеслись громкие голоса,- Иннокентий что-то зло крикнул старухе, махнул здоровенной ручищей и, по-бычьи пригнув голову, направился к дому. Женщина противилась, то цеплялась за его руку, то забегала вперед и визгливо кричала:

- Не дам, изверг! Не дам!

- Не твоего ума дело! - заорал Иннокентий.- Варежку заткни! - оттолкнул старуху, прыгнул к крыльцу, одним усилием оторвал доску, что-то сунул за пазуху.

Дима снова не сдержался:

- Видишь?

- Конечно, вижу!

Приладив доску на место, Иннокентий вытер рукавом потное лицо, вошел в дом и, возвратившись обратно, сел на крыльце с ломтем хлеба в одной руке и куском колбасы в другой. Мать что-то ему выговаривала, размахивала перед самым лицом костлявыми руками…

- Чудненькая семейка! - чуть слышно рассмеялся Дима.

…А в это время Дудин нервничал у себя в кабинете. Ночь прошла в хлопотах. Вдвоем с Шариковым они выставили посты вокруг усадьбы Каленников. Немалых трудов стоило бесшумно пробраться к ней. Инструктаж дружинников, задержание Виктора Рябченко, ряд других мелких, но крайне необходимых мер - на все это ушла ночь. Тело, налитое свинцом, просило отдыха. Но не о нем сейчас думал майор…

Перед ним сидел прыщеватый юнец, то замкнутый, то не в меру словоохотливый.

До задержания Виктор долго ходил по городу. Наведался в один дом, в другой. Для чего-то прокатился на вокзал, походил по перрону, заглянул в буфет. Изрядно выпил и оттуда уехал домой на такси. Дома его и взяли.

Майор нервничал. Допрос длился третий час. При других обстоятельствах можно было не торопиться, дать парню поразмыслить над своим положением. Сейчас некогда было. Дорога была каждая минута.

Слушая разглагольствования парня, Дудин то и дело мысленно возвращался к хутору Каленника: «Справятся ли ребята с задачей?» В том, что пресвитеру не избежать ареста, майор убежден был. Куда важнее - найти и изъять контрабандное золото, а также «дары» иностранного миссионера. Несколько успокаивало присутствие в лесу Кубладзе. «Старшина маху по даст. Его не обведешь вокруг пальца».

На письменном столе лежала пачка долларов, поре вязанная крест-накрест зеленой ленточкой. Виктор то и дело порывался взять ее в руки:

- Нашел я нх, случайно нашел,- уже который раз твердил он.- Иду, смотрю - лежат. Кто бы но поднял? Вот и я нагнулся…

- И, конечно, хотел отвезти в милицию.

- Куда же еще?

- Где нашел?

- На вокзале. Вы же знаете, я был там. Сами говорили.

Все эти уловки были не новы, но Дудин терпеливо вел допрос.

- Значит, нашел и хотел в милицию сдать? - как бы подытоживая, спросил майор.

Виктор руками всплеснул:

- Ну вот же… Нашел и хотел сдать… Пятый раз повторяю одно и то же. На кой они мне нужны? Кто их возьмет? Не понимаю я вас, товарищ майор.- Виктор с готовностью улыбнулся.- Если бы советские,- сказал он с деланной серьезностью,- тогда бы, может, колебался. Нет,- высокий с залысинами лоб в раздумье наморщился.- И то бы не присвоил! - И, стараясь говорить как можно убедительнее, бросил с обидой : - Думаете, раз отец мой в тюрьме, то и я такой… Но дети за родителей не отвечают. Верно?

- Совершенно точно,- согласился майор и добавил: - Нужно, чтобы родители за детей были в ответе… Слушай-ка, Рябченко, в котором часу ты нашел доллары?

К ответу Виктор не был готов:

- Утром.

- Так и запишем: нашел утром, в… лесу!

Рябченко в испуге дернулся:

- Что вы там пишете! В каком лесу?

Делая вид, что не расслышал, Дудин поднял голову:

- Так, значит, старик уронил, а ты подобрал? Богатый дед, ничего не скажешь. По пятьсот долларов теряет…

Откровенная ирония звучала в голосе пограничника. Усталые, покрасневшие от бессонницы глаза его смотрели насмешливо.

И Виктор, наконец, понял, что дальше играть бессмысленно: пограничникам все известно. Из покорного, чуть настороженного он вдруг превратился в ожесточенного зверька. Он так взвизгнул, что заставил Ду-дина невольно поморщиться.

- Продам! Всех продам!.. Лорд думает за так отделаться? Не выйдет! Дудки! - На губах Виктора пузырилась пена, глаза горели злым блеском.- Всем достанется. И старику, и Лорду. Я им всю малину засыплю. Кончено! Пишите, товарищ майор. Не думайте, что я пропащий. Я вам пригожусь, увидите…

Не перебивая, Дудин позволил Виктору излить душу. И странно,- успешный допрос не вызвал удовлетворения. Рябченко «выкладывал» все. Рассказал, что за короткий срок он по указаниям Иннокентия обменял на доллары и передал ему около пуда золота, нелегально ввезенного из-за границы, назвал его связи в городе и за пределами. Виктор всячески старался обелить себя и все грехи взвалить на других.

Нет, майор не ощущал радости, наоборот, чувство гадливости вызывал трусливый и беспринципный юнец…

Допрос был окончен.

Виктор смиренно опустил руки, которыми жестикулировал без конца, и заискивающе спросил:

- Нужный я человек, как вы думаете?

Дудин молчал, с трудом сдерживая себя.

И Виктор Рябченко правильно понял его молчание:

- Понятно, значит, сын за отца…

- Нет, сам за себя!..

XIX

Парни изнемогали от жажды и голода. Теперь оба жалели, что не послушали доброго совета старшины,- по молодости и неопытности отказались от предложенных бутербродов и фляги с водой. Дима храбрился, украдкой облизывая пересохшие губы, также украдкой пытался жевать горьковатые дубовые листья. Во рту жгло, лицо перекосилось в гримасе.

Николай завистливо обернулся, попросил тихо:

- Дай и мне.

Дима выплюнул зеленую кашицу, протянул парню пучок листьев.

Вдруг издали послышались шаги. Силясь разглядеть, кто идет, Дима смешно завертел головой. Близорукость делала его совершенно беспомощным.

- Да вот он! - прошептал Николай, пригнувшись к товарищу.- Не туда смотришь. Левее.

Из леса вприпрыжку выбежал мальчик в черных коротких штанишках и безрукавке. Беловолосая голова мальчугана с коротким чубиком мелькала среди зеленых кустов. Мальчик подбежал к запертой калитке, нетерпеливо постучался в нее кулачком.

Наблюдатели забыли о жажде и голоде: о возможном появлении мальчишки их не предупредили.

Из сада вышла старуха, приковыляла к калитке:

- Кто там еще?

- Я, Гена.

Выглянул Иннокентий. В ответ на безмолвный вопрос матери утвердительно кивнул головой, и та открыла калитку.

Гена вошел, боязливо осмотрелся. Старуха тоже недоверчиво оглядела его подслеповатыми глазами. В грязной одежде со множеством разномастных заплат, костлявая, иссохшая, она показалась Геннадию настоящей бабой-ягой. Еще бы клюку ей в руки. Он окончательно оробел и пролепетал робко:

- К дяденьке я. К артисту, что из Москвы.

- Чего? Чего? К какому такому артисту?

Тут-то и выступил наперед Иннокентий:

- Ты как сюда попал, жмурик?

Гена обрадовался, доверчиво прильнул к нему:

- Меня дедушка к вам прислал. Он тоже сюда идет.

«Спятил с ума, старый черт! - в испуге подумал Лорд.- Неужто в своей усадьбе решил?.. Меня, значит, под монастырь, а себе золотишко?»

А Гена воспрянул духом. Даже старуха и та уже не пугала его: вот он, артист, рядом, значит, все в порядке, все будет хорошо!

- Вы к новой роли готовитесь? - спросил он.

- Почему к новой? - не понял Иннокентий.

- Будто не вижу. Вон как оделись! И не узнать…

Иннокентий криво усмехнулся, потрепал чубик Гены грязной пятерней:

- В ящик с тобою сыграю, хочешь? Или лучше молока дать?

Пить очень хотелось, и Геннадий с готовностью согласился:

- Молока? Давайте!

- Пошли в погреб, налью.

Из своего укрытия Дима и Николай хорошо видели, что происходит в усадьбе. Вот Иннокентий и мальчик идут к погребу. И вдруг остановились…

- Смотри! - Николай взволнованно сжал плечо Колчина.- Никак старик пришел?

И верно, Каленник не по годам стремительно проскользнул в калитку, окликнул сына. И не успели наблюдатели глазом моргнуть, как рядом с калиткой приник к забору старший лейтенант Шариков.

Каленник бросился к Иннокентию:

- Связываешься с сопливыми… Взяли твоего варнака нонче: добра-то сколько коту под хвост!

- Виктора?

- А кого же!

- Быть того не может. Не верю…

- Спасайся скорее… Потом поздно будет.

Лорд ошалело заметался по двору, от колодца к сараю, потом в сад. Схватил лопату и опять бросился к колодцу. Загоготав в испуге, кинулись врассыпную утки. Одинокая, до этого тихая усадьба наполнилась шумом и криком.

- Дурак! Чистый дурак! - подхлестнул Иннокентия голос отца.- Воду, что ли, выгребать будешь? Беги, дурья твоя голова.

Иннокентий метнулся в глубину двора, сбил по пути мальчика с ног. С удивительной прытью вскочил на забор и отшатнулся в испуге - по ту сторону стояли люди в зеленых фуражках…

Бросился к калитке, рванул ее на себя и замер, едва не столкнувшись со старшим лейтенантом Шариковым. А из глубины сада уже появился майор Дуди и и Антон Бирюля.

- Далеко собрались, Иннокентий Петрович? - вежливо осведомился Дудин и опустил руку на плечо подбежавшего к нему Геннадия.

Пресвитер тяжело дышал, будто только что завершил марафон. На вопрос не ответил и только усмехнулся ехидно:

- С охраной пришел, начальничек? - хрипло выдохнул он.- Один побоялся…

- Совершенно верно,- кивнул Дудин.- Такую персону, как ваша, непременно следует охранять. Не правда ли? - И Антону: - Присмотрите за ним, товарищ Бирюля. Как бы конфуза не вышло.

- Будьте спокойны! - ответил Антон.- Не убежит… Пойдем помаленьку, проповедничек божий.

Только теперь майор по-настоящему испугался:

- Ах, Генка, Генка! Что ты натворил, чертенок! Ведь обещал никуда не отлучаться из лагеря. Понимаешь, в какую беду мог попасть?

Мальчик еще теснее прижался, опустил виноватые глазенки…

Неистово лаял пес, захлебываясь от ярости. Пограничники и дружинники окружили Каленников. Старуха казалась безучастной, словно ее ничто не касалось. А у отца и сына глаза от ненависти налились кровью: точь-в-точь как у кобеля, что бесновался на цепи.

Вместе с другими в охране стоял Николай. Он с немым удивлением наблюдал, как из колодца вытащили один увесистый сверток, из-под крыльца - другой. Множество золотых монет блестело в лучах заходящего солнца. А Кубладзе принес из сада еще один пакет с золотом и приобщил его к остальным.

Только на мот встретился старшина с удивленным взглядом Николая Малевича, и Николай словно отрезвел от этого взгляда. И показалось ему, что и солнце светит ярче обычного, и птицы в лесу, по соседству с усадьбой, поют так, как не пели еще никогда. И что началась его настоящая жизнь совсем недавно, в ту минуту, когда подошел к нему на железнодорожной насыпи вот этот молчаливый и добрый старшина-пограничник.

Показалось? А может быть, так и есть?..

Content

Вениамин Семенович Рудов
Тусклое золото

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX