Сергей Арно

Роман о любви, а еще об идиотах и утопленницах

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Гримаса черного юмора

По весне, когда солнышко пригрело усталую от снега землю и в природе ощутилось предчувствие перемен, когда человеческую душу начали будоражить скрытые до поры желания что-то переменить, улучшить в своей жизни, когда природа стала готовиться к пробуждению, оголяя от снега землю на газонах, и в воздухе по ночам запахло весной, исковерканные, они стали выползать из подвалов, прокрадываться с чердаков, прибегать с улицы, спускаться с небес… Это были двухголовые кошки, котята с крысиными головами, голуби с кошачьими лапами вместо крыльев, вороны с крысиными, а крысы с вороньими головами; по газонам, весело чирикая, скакали воробьишки, у которых из животиков торчала пара мышиных лапок… Разнообразие уродств способно было помрачить слабый ум. Природа или кто-то в природе будто насмехался, по своему вкусу и неизвестно по чьему подобию искажая создания, совмещая противоречия, доводя до абсурда всякую бездомную живность.

По улице туда-сюда сновали идиотского вида люди: у кого на шее болтался детский барабанчик, а по лицу блуждала улыбка беззаботного счастья; кто был серьезен и с виду жуток; иной мал, пузат, вертляв и шутлив; другой, напротив, величествен и грозен, но со столь бессмысленными речами, сколь величав был его вид… Жильцы охотно покидали свои квартиры, уезжая в другие районы, а вместо них вселялись новые жильцы: идиоты, дауны, шизоиды, с выпуклыми лбами, провалившимися переносицами, выкатившимися глазами, курносыми носами… В природе что-то кем-то менялось.

Глава 1

Погребение Грехильды

ИДИОТИЗМ — слабоумие прирожденное или приобретенное в первые годы жизни. Причины прирожденного идиотизма — патологическое состояние родителей (психические болезни, эпилепсия, старческий возраст, сифилис, алкоголизм), браки между близкими родственниками, остановка в развитии мозга во время внутриутробной жизни, тяжелые роды (сильное сжатие черепа фельдшерскими щипцами и т. д.). Причины приобретенного идиотизма — повреждения головы, болезни мозга, эпилепсия, плохое питание и т. д.

Брокгауз и Ефрон. Энциклопедический словарь, 1900

Молодой человек остановился на мосту, перегнулся через перила и уставился на воду. Нева сплошь была покрыта потемневшим льдом, только под мостом непонятно отчего образовалась большая полынья, и там была видна черная беспокойная вода. Человек с высоты пронаблюдал, как плевок достиг поверхности воды, и вздохнул. Он смотрел вниз безо всякого смысла и интереса, не то что он хотел вслед за плевком сигануть с моста, чтобы безвременно погибнуть в пучине, это бы хорошо — это бы значило, что в нем еще осталось несколько капель жизни, ведь стремление, хотя бы даже и к смерти, тоже есть проявление жизни. Но нет! Мысль о самоубийстве была столь же скучна и безынтересна, как и мысль о жизни, — он давно смирился с ее присутствием в своем организме, как с изжогой или хроническим насморком. Когда-то давно, еще в юности, после несчастной неразделенной любви он до невозможности остро пережил желание смерти, теперь оно, притупившись, уже не трогало душу, даже когда он неудачно влюблялся, только иногда заставляя морщиться от досады. Он как-то внезапно достиг кризисного тридцатипятилетнего возраста и думал, что такое его скучное состояние продолжится всегда, до конца дней.

— Нет, это отвратительно. Там сыро, холодно, темно, я ведь так боюсь темноты, особенно когда плывешь подо льдом…

Человек оторвал взгляд от воды, обернулся на голос. Невдалеке стояла молодая женщина довольно соблазнительной наружности, приятных с виду форм и тоже, перегнувшись через перила, глядела на воду (формы — это было то, на что он всегда обращал внимание в первую очередь, безошибочно распознавая их даже под зимним пальто), в руке у нее была коробка с тортом и полиэтиленовый пакет. Слова, которые она проговорила, должно быть, вырвались непроизвольно и не относились к соседу, вероятно, она даже не заметила его присутствия. Ему казалось, что поблизости никого не было, но то ли женщина подошла, когда он следил за полетом плевка, то ли он по рассеянности не обратил на нее внимания.

— Сырость продлится недолго, — сказал он нехотя, вовсе не из желания завязать знакомство, отвечая не ей, — скорее самому себе на свою подобную мысль. — Через четыре, максимум шесть секунд после касания воды тело затянет под лед, и сырость кончится. — Женщина повернула к нему лицо, оно было заплаканным. — Только через месяц ваше зловонное и раздутое, как курдюк, туловище поднимется на поверхность, и, когда вы будете проплывать по реке, все будут показывать на вас пальцами. Нет! Все ж таки умирать нужно красиво. В мыслях мелькнул откуда-то карнавал: смеющиеся лица, обнаженные женские тела в перьях, маски… Весело нужно умирать.

Наверное, следует пояснить, что дело происходило в мрачном и унылом городе с очень плохим климатом, жители которого все как один страдают хроническими насморками от постоянных сквозняков и изжогой от некачественной питьевой воды, а 90 % — не выводимой никаким импортом перхотью. Была ранняя весна, когда лед на Неве еще не сошел. Мужчину звали Андреем, исполнилось ему тридцать пять лет, но за это время жизнь успела осточертеть ему, просыпался он всегда в паршивом настроении и в будущем не воображал себе ничего хорошего, впрочем, и плохого тоже. Было ли это последствием психической травмы, связанной с перенесенным в детстве полиомиелитом, или причина тому — полученный стресс, неизвестно.

Девушка (с виду ей было лет около двадцати пяти) смотрела на Андрея зелеными глазами, в этих глазах даже сквозь слезы проглядывалась насмешка и еще что-то многообещающее и распутное, будто твердое обещание осуществить все сексуальные фантазии. Но Андрея взгляд этот не тронул и внутри ничего не всколыхнул.

— Да, — продолжал он, придерживая кепку, готовую сорваться от сильного порыва ветра. — Умирать нужно весело! — и снова перед глазами пронесся хоровод лиц в масках.

Почему Андрей произнес эту дурацкую фразу, он сам вряд ли смог объяснить, просто ему давно хотелось веселья, бестолкового, пусть даже беспричинного смеха, так что казалось ему: даже умереть со смехом будет приятно.

— Во-первых, все вы врете, — заявила девушка неожиданно твердым тоном, плеснув на него зеленью печально-распутных глаз. — Небось сами ни разу не топились. Труп может всплыть только в теплой воде, а до этого его растащат рыбы, скоро корюшка пойдет, моя любимая рыба, очень люблю корюшку. Если вода прохладная, может и не всплыть… А с чего вы решили, что я собираюсь топиться?

Андрей пожал плечами.

— Мне почему-то так померещилось.

— Топятся от несчастной любви, а я сейчас никого не люблю, — на ветру слезы ее просохли, но глаза все равно казались печальными. — Подержите вот это, — она сунула в руки Андрея большую праздничного вида коробку, перевязанную лентами (в такие коробки кондитеры обычно упаковывают торт), достала из полиэтиленового пакета точно такую же коробку. Девушка посмотрела на нее, губы прошептали что-то неразборчивое, и вдруг бросила в реку. Торопливое течение, подхватив подарок, донесло до края полыньи; некоторое время коробка была еще видна, но течение затащило ее под лед, и что там стало с ней — неизвестно.

— Значит, тортами корюшку подкармливаете? — спросил Андрей, протягивая вторую коробку. — Одобряю.

Он ожидал, что эту коробку она тоже бросит на съедение рыбам, но ошибся: девушка положила ее в пакет и, посмотрев на Андрея, кокетливым движением поправила выбившуюся прядь волос.

— Пошли водки выпьем.

Они прошли через Марсово поле, Андрей знал одну недорогую забегаловку в подвале, где можно было выпить водки и закусить бутербродом за малые деньги.

По пути Андрей узнал, что зовут девушку Кристина, что живет она с бабушкой и в браке в настоящий период не состоит. Когда они подходили к кафе, произошло странное событие, на которое Андрей сначала не обратил особого внимания, но о котором вспомнил много позже.

Из подворотни дома номер пять выбежал человек, его округлое лицо с полными щеками обрамляла черная борода, он был без шапки, в расстегнутом черном пальто, к груди он прижимал коричневый кожаный портфель. Увидев идущую под ручку пару, бросился к ним.

— Умоляю, помогите мне, — задыхаясь от бега, выпученными глазами глядя в глаза Андрея, торопливо заговорил человек, он выглядел как безумный. — За мной гонятся… — он вынужден был делать паузы, не хватало воздуха. — За мной гонятся люди из ФСБ… Здесь… — он сунул в руки Андрею толстый портфель, — здесь детские медицинские карточки министров, писателей, депутатов… депутатов Госдумы, здесь многие материалы об их детстве… они прольют свет… Умоляю вас! Спрячьте!.. За этими сведениями охотятся многие…

— Какие медицинские карточки? — спросил Андрей, наконец придя в себя и понимая, что человеку требуется помощь, скорее всего психиатрическая.

Из подворотни, откуда выбежал бородатый человек, выскочили трое мужчин. Бородач обернулся в их сторону, но успел сделать только один шаг… к нему подскочили, профессионально-натренированным движением сбили с ног, завернули за спину руки, щелкнули наручники, его, как тюк, подняли. Откуда-то, будто «по-щучьему велению», взялась черная машина с затемненными стеклами, бородача погрузили в нее, дверцы захлопнулись. Все это произошло настолько решительно и молниеносно, что Андрей с Кристиной ничего не успели сообразить. Перед ними вдруг как из-под земли вырос человек лет сорока и показал раскрытое удостоверение со своей фотографией и печатью.

— Федеральная служба безопасности, майор Петров, — представился он бесстрастно. — Это ваш портфель?

Андрей рассеянно опустил на портфель глаза и протянул гражданину.

— Мне его только что дали.

— Я знаю, — сказал майор Петров, взял портфель и, сев в ожидавшую его машину, уехал.

— Преступника поймали, — сказала девушка, потянув Андрея дальше по улице.

В полуподвальном кафе «Луна» на Большой Конюшенной, куда они пришли, народу было на удивление много, только два столика в центре зала были не заняты. Люд здесь собрался вида все больше запущенного и хмурого.

Андрей взял два по пятьдесят водки без закуски: Кристина отказалась от закуски, мотивируя тем, что закушенная водка удовольствия доставляет меньше, аргумент Андрея убедил.

— Давай Грехильду помянем, — провозгласила Кристина тост, поднимая граненый сосуд.

Выпили.

— А Грехильда — это кто, родственница или так, знакомая? — поинтересовался Андрей, настороженно поглядывая на угрюмых небритых людей за столиками.

— Знакомая кошка. Мы ее сейчас утопили.

— Правильно, я тоже кошек не люблю, — кивнул Андрей, закуривая сигарету. — Такие гадины.

— А я люблю, — болотно-зеленые глаза Кристины гневно блеснули. — Я только Грехильду не любила. Она была такая сволочь!

— Неудивительно, кошка с таким именем наверняка порочная живность была.

— Еще какая! Ни одного кота не пропустит.

Она брезгливо поморщилась.

— А кто имя ей придумал?

— Уфлянд придумал. У него такое стихотворение есть, — она закатила глаза к потолку и нараспев прочитала: — «Могла я в юности увлечься, да, готовя щи, улечься с знакомым дядей на плите, да уж теперь года не те». Слышал такое стихотворение?

— Нет, — Андрей помотал головой.

— Ты знаешь, мне кажется, что мы с тобой близки по духу. Я это еще там, на мосту, поняла.

Андрей положил дымящуюся сигарету на край блюдца, которое использовал вместо пепельницы, и поднял стакан: тост этот ему понравился.

— У меня же торт есть! — встрепенулась Кристина. — Сейчас закусим.

Она вынула из полиэтиленового пакета торт, развязала бантик, подняла крышку…

— Ты лучше сама закусывай, — заглянув в коробку, сказал Андрей. — У меня аппетита нет.

— Значит, мы вместо Грехильды торт утопили, — проговорила она, растерянно глядя на лежавшую в коробке дохлую худую кошку какой-то грязно-рыжей масти. — Не зря мне бабушка говорила, чтобы я в одинаковые коробки не клала. А я думала — ведь это подарок…

— А что это у нее? — Андрей вгляделся в мертвое животное. — Лапа вместо хвоста… — пальцем тронул когтистый хвост кошки. — И точно, слушай, это же у нее лапа вместо хвоста!.. Какое редкостное уродство.

Кристина решительно оттолкнула руку Андрея.

— Никакая не лапа! — захлопнула крышку. — Тебе показалось.

— Ну как же показалось, ведь лапа вместо хвоста.

— Послушай! — металлические нотки зазвякали у нее в голосе, и глаза обозленно сузились. — Показалось тебе, понял?! По-ка-за-лось!..

«Вот сейчас она встанет и уйдет, из-за такой фигни уйдет, и ничего не будет… А так я домой ее могу затащить… Какая мне разница — лапа там или хвост…»

За последние два месяца эта женщина была единственной, кому удалось вызвать в нем хоть какие-то низменные желания, это было непривычно и удивительно для него.

— Показалось так показалось, — Андрей примирительно улыбнулся. — И все-таки мерзость.

— А! Послала?! Послала?! — донесся от входа противный каркающий голос.

Андрей с Кристиной оглянулись. Через заведение в инвалидной коляске, лавируя между столами и посетителями, катилась тощая маленькая старуха. Прилаженные к сиденью велосипедные колеса она не переставая крутила руками, пуская экипаж, куда захочется, по своему желанию. Но сейчас направляла она самодельный агрегат явно к их столику.

— Послала?! Послала?! — кричала она на ходу, привлекая внимание хмурых отдыхающих.

Увидев инвалидку, Кристина сунула коробку под стол себе на колени.

Доехав до их стола, старуха затормозила ручонками, лихо развернулась на месте и, устремив на Кристину старческие бесцветные глаза, задала тот же вопрос, который уже орала от самой двери. На металлическом боку коляски большими белыми буквами было написано: SUPER. Вылезающие из-под платка волосы старухи были зеленого цвета, вероятно, она красила их зеленкой, лицо же совсем белое, будто натертое мелом, но это был ее естественный цвет. Старуха, как говорится, следила за своей внешностью, если так можно назвать тени на веках и неровно накрашенные алой помадой губы; кроме того, у нее имелись большие оттопыренные уши, что выдавало в ней (если верить китайской медицине) долгожительницу.

— Послала, послала?!

Кристина смущенно улыбнулась.

— Конечно, послала, вот сидим с Андреем отмечаем… в смысле поминаем.

— Да, кошка была что надо, хорошая кошка была, что надо кошка. Где такую возьмешь?

Старуха носовым платком вытерла сухие глаза и высморкалась.

— Ушла-то под лед сразу или мучилась как-нибудь?

— Камнем, — заверила ее Кристина. — Никогда не всплывет.

— Значит, приняла… Все лучшее, все самое дорогое отдаю ей, дуре… — старуха вздохнула и повернула голову в сторону Андрея. — А этот кто такой, мужик? — строго спросила она и как-то утробно булькнула.

Кристина тоже посмотрела на Андрея, как будто только что его заметила.

— А, это?.. — девушка пожала плечами. — Это мой знакомый, он мне помогал Грехильду утопить, теперь празднуем.

— Ты смотри у меня! — старуха показала Андрею крепко-накрепко сжатый сухонький и жилистый кулачок. — Ты у меня зеленоглазую смотри!.. — она потрясла этим вооружением перед лицом Андрея. — Му-жик!

В последнее слово инвалидка вложила столько чего-то всего из своей памяти прожитой жизни: каких-то злых мужиков, обиды, от них перенесенные, и среди них какого-то одного, особенного, обидевшего старуху так крепко, что пальчики на руке ее хрустнули от натуги.

— А то, как Юрка!.. Смотри, мужик!

— Вам, бабуля, выпивки взять? — предложил Андрей, любезностью желая смягчить старушечью неприязнь к мужскому роду.

Но старуха, проигнорировав предложение, лихо развернула экипаж и покатила его к выходу. Там ей помогли подняться по ступеням, и старуха пропала из вида.

— Бабушка, вообще-то, мужиков не любит, — словно бы стараясь оправдать старушечью грубость, сказала Кристина.

— А кто их любит-то, я, что ли? — буркнул Андрей.

Он сходил взял еще по пятьдесят, и они выпили.

— Ты знаешь, Андрей, — после того как выпили и Андрей закурил, сказала Кристина, — ты от бабушки подальше держись… — и, подумав, добавила: — И от меня тоже. Влипнешь в историю, не обрадуешься.

Алкоголь подействовал на Кристину, глазки ее заблестели, движения сделались неточными, и она уже несколько раз под столом задела Андрея коленкой. И невольное это касание нельзя сказать, что было неприятно ему… а может, и не невольное. Черт знает этих баб, в шкуру-то их не влезешь!

— Почему это подальше? — Андрей вскинул голову: водка действовала возбуждающе, захотелось дать кому-нибудь в морду или совершить еще какой-нибудь подвиг.

Он огляделся, но хмурые лица отдыхающих не вызвали вдохновения.

— Ты, Андрей, послушай меня внимательно. — Кристина наклонилась через стол близко к его лицу, его обдало запахом ее духов, дорогих духов «Кензо», и он сразу подумал, что это его любимый запах. — Боюсь я, что со мной что-нибудь случиться может.

В проясненных алкоголем глазах девушки, если приглядеться внимательнее, просматривался страх, или так только казалось уже нетрезвому Андрею.

— Чего случиться-то? Тебе угрожает кто-нибудь, что ли?

Сейчас Андрею казалось, что он запросто защитит эту красивую (пожалуй, она уже начинала нравиться ему) девушку от кого угодно.

— Не угрожает пока… Но… — Кристина тоже оглянулась. — Но ты не знаешь, какой это человек, это просто чудовище, он способен на многое, и если со мной что-нибудь случится… Понимаешь, мне не к кому больше обратиться, кроме тебя. — Вдруг она замолчала и вмиг протрезвевшими глазами внимательно всмотрелась в лицо Андрея, даже повернула его голову в профиль, осмотр, видно, удовлетворил ее. — Нет, показалось!.. Не могут же они везде быть… — эти бесконтрольно произнесенные слова не имели отношения к Андрею, и он не стал заострять на них внимание, хотя ему было интересно, кто «они». — Я не знаю, может быть, сумасшествие говорить тебе это, — продолжила свою неясную мысль девушка, — ведь мы знакомы совсем недолго, но я почему-то тебе уже доверяю. Мне показалось, что мы с тобой близки по духу. Пообещай, что ты сделаешь все так, как я скажу. Пообещай, ну!

Девушка, похоже, была не в своем уме, глаза ее, и без того немалого размера, увеличились еще больше, и безуминка, которая почудилась в ее зрачках еще там, на мосту, под воздействием алкоголя стала еще заметнее. Она схватила Андрея за кисть, впилась в нее ноготками. Андрей поморщился, но стерпел и руку не убрал.

— Конечно, — согласился Андрей. Слова девушки, в особенности ее тревожный тон, слегка протрезвили его. — Конечно, обещаю.

Кристина пугливо осмотрелась и понизила голос еще на четверть тона, хотя и так слышно было плохо:

— Ну вот, тогда слушай внимательно, нужно на всякий случай перепрятать покойника…

— Кого?! Я думал, только у твоей бабушки, — Андрей покрутил пальцем у виска.

— Ты мою бабушку не трогай! — В глазах Кристины уже второй раз за вечер вспыхнули гневные огоньки. — Я бабушку свою в обиду не дам! Если что, я за нее любому башку размозжу.

Глядя сейчас на нее, Андрей не усомнился в ее словах ничуточки.

— Так что ты говорила по поводу дела кого-то важного? — напомнил он.

Кристина внимательно и молча смотрела на него несколько секунд.

— Ничего, все это глупости, забудь.

— Ну все-таки, кто-то тебе угрожает, — не отставал Андрей, — ты же сама говорила. Да и покойник какой-то.

— Да никто мне не угрожает, отстань. — Кристина встала из-за стола. — Идти нужно.

На улице светило солнце. Ранней весной солнце всегда кажется особенно ярким, и девушек много красивых появляется, зимой они уезжают, что ли, куда-то на юг, одни уродины остаются. Они медленно шли по мокрой мостовой.

— Кристина, ты мне дай телефон свой, а я тебе свой. Может, еще как-нибудь выпить зайдем.

— Знаешь, Андрей, — Кристина, не останавливаясь, повернула к нему лицо. — Ты действительно подальше от меня держись, ладно?!

— Я чего-то не очень понимаю, ты мне не доверяешь? Так и скажи.

Мысль, что они только познакомились, а ему нужно держаться подальше, казалась ему абсурдной.

— Не в этом дело, просто я не хочу, чтобы были ненужные жертвы… и потом это тебя не касается, это моя проблема. Зачем тебе неприятности.

Коробку из-под торта, в которой лежало порочное мертвое животное с лапой вместо хвоста, Кристина несла в руке. Они прошли уже квартал по направлению к Невскому проспекту… Андрей, почувствовав вдруг какую-то неуютность, невнятную тревогу, оглянулся, приметив преследовавшую их черную иномарку с затемненными стеклами. Машина отъехала от тротуара в тот момент, когда они вышли из питейного заведения, и теперь неспешно двигалась чуть позади них. Когда они миновали еще квартал, Андрей, не упускавший ее из поля зрения, все время как бы нечаянно поглядывая в ее сторону, начал проявлять беспокойство. Машина ехала рядом с ними явно неспроста. Сама же девушка была чрезмерно увлечена своими мыслями о грозящей ей опасности и, похоже, не замечала преследования.

— За нами, кажется, машина какая-то едет, — сказал Андрей сквозь зубы, скосив на девушку глаза.

Кристина остановилась, повернулась к Андрею.

— Да, ты прав, пора ехать, у меня такое чувство, что мы знакомы с тобой очень давно. Прощай, Андрей.

— У меня тоже, — признался Андрей.

Она сунула ему в руки коробку из-под торта, поднялась на цыпочки, поцеловала в губы и торопливо направилась к машине. Водитель изнутри открыл ей дверцу. Андрей не успел разглядеть его лица, а только большую белую лысину, отороченную по периметру черными волосами. Кристина, не оборачиваясь, села в машину и захлопнула дверцу.

Андрей стоял, прижимая к груди коробку с дохлой кошкой, глядя вслед удаляющейся машине. Потом растерянно посмотрел на коробку, сунул ее под мышку и, мысленно ругая себя за то, что не взял номер телефона девушки, пошел домой.

Глава 2

След старухиной коляски

Андрей стал изредка захаживать в кафе, в котором провел пару приятных часов с Кристиной.

Однажды вечером, выйдя из кафе, Андрей направился к Неве.

Гуляя, прибрел к Троицкому мосту, где познакомился с Кристиной.

Промозглая темнота накрыла город, зажглись мутные фонари. Мокрый, наполовину с дождем, снег, почти перпендикулярно падавший с неба, навевал пакостные мысли, лед на Неве посерел, кое-где на нем образовались полыньи. Андрей постоял на том месте, где они впервые встретились и потопили торт. По обыкновению, плюнул с моста вниз, как делал всегда, и неторопливо побрел назад. Он повернул по набережной направо, дойдя до ступеней, спустился по ним до небольшой гранитной площадки возле самой воды.

Рыбак в длинном черном пальто и черной вязаной шапке сидел под мостом на ящике, с какими всегда ходят рыболовы, напряженно вглядываясь в просверленную во льду лунку. Андрей удивлялся всему племени рыболовов, готовых в любую погоду вылавливать последних обитателей фауны, которые и живут-то в этой грязной воде вообще неизвестно почему, не годные ни в пищу, ни для аквариума. Ему не понять было эту болезненную потребность в смерти живого, скользкого и холодного. Рыболов внешне ничем не отличался от своих многострадальных коллег, но пользовался, должно быть, какими-то более совершенными методами ловли. Рядом с ним Андрей заметил ящик, похожий на рацию времен Отечественной войны, у которого рыбак то и дело крутил какие-то рычажки. Он был в наушниках, надетых поверх вязаной шапки, да и сама удочка была замысловатой формы. Андрей вспомнил, что уже не раз видел этого человека на Неве издалека.

Рыбак, почувствовав чужой взгляд, посмотрел в сторону Андрея раз, потом другой. Андрей не уходил, он решил постоять здесь минут пятнадцать, все равно идти было некуда.

Рыболов вдруг поднял наушник с одного уха.

— Вы что-то сказали? — спросил он хриплым, простуженным голосом.

Андрей пожал плечами.

— Да нет.

— Подойдите-ка сюда, я вам кое-что покажу, — крикнул рыболов, поднимаясь с ящика.

Андрей посмотрел на темный, местами подтаявший лед.

— Не бойтесь, лед еще крепкий.

Андрей подошел. Рыболов протянул наушники Андрею.

— Послушайте, вы только послушайте, что там творится.

Посмотрев в слегка безумные, возможно, от холода или глядения в темную воду глаза рыболова, Андрей надел наушники.

Сначала он ничего не услышал, потом издалека приплыло шуршание, потом как будто музыка… Или нет! Уверенно он сказать не мог. Андрей снял наушники и протянул хозяину.

— Слышали?

— Да вроде слышал, а что это?

— А!! — победоносно воскликнул рыболов. — Это тайна великая, о ней писали в старинных книгах, но только сейчас, когда техника шагнула так далеко вперед, я смогу доказать их существование.

Это, конечно, был никакой не рыболов. Андрей уже понял это по безумному взгляду и запущенному виду. Наверное, это был изобретатель. Андрей когда-то имел счастье познакомиться с одним изобретателем, замызганным и неприятным типом. С такими увлеченными работой психами народ обычно держится уважительно и отстраненно, почитая их за гениев. Андрея всегда привлекали безумцы, мистики и изобретатели, хотя при более близком с ними знакомстве он находил, что в их идеях всегда много безумного и никогда гениального. Перед ним был яркий представитель этого сумасшедшего класса. От него доносился легкий запах спиртного, и когда он говорил, то приближал свое лицо к лицу собеседника и, закинув голову, изредка похохатывал гортанно.

— Мое открытие, — продолжал изобретатель, приближая лицо так, что Андрею пришлось отступить. — Я настолько близок… А ты, правда, слышал?

— Слышал что-то, а что за открытие-то?

— Да ничего, — вдруг мрачно проговорил он, опускаясь на свой ящик, настроение его мгновенно переменилось в худшую сторону.

На улице стало темно, Андрей рассеянно поднял лицо вверх, и почудилась ему в призрачном свете фонарей склоненная с моста голова Кристины.

— Мне пора, — проговорил Андрей и заторопился к гранитному берегу.

— Смотри, чтобы тебя с моста не скинули! — крикнул вслед изобретатель, надевая наушники. — Дело обычное, тут все дело обычное, город проклятый, река проклятая, люди проклятые… — бубнил сам себе изобретатель.

Жил Андрей в однокомнатной квартире на первом этаже, а под ним, в подвальной сырости, ютились бомжи. Ночами у них происходила неведомая для постороннего человека жизнь, иногда оттуда слышались загадочные шумы, движение… Андрей, случалось, из любопытства приникал к полу телом и, приложив к холодному паркету ухо, вслушивался в подвальную жизнь, которая захватывала и заинтриговывала его. Иногда удавалось разобрать кое-что… и то, что удавалось разобрать, удивляло Андрея… на большее слуха не хватало. Но никогда Андрей не думал спускаться вниз, в подвал. Никогда.

Ни одного из нижних соседей он не видел в глаза, сколько ни старался и сколько ни дежурил у окна — всегда пропускал их появление. Бомжи прокрадывались в подвал с темнотой. Он догадывался об этом по хлопанью входной двери. Это была уже вторая партия бомжей, поселившихся в их подвале. Первые прожили всего три месяца.

Сосед со второго этажа, «новый русский», которого все почтительно звали Николай Иванович, однажды, взяв пистолет, фонарик, спустился в подвал навести порядок. Не было его часа два, жена даже в милицию звонить собралась, думала, бомжи его скушали. Но по прошествии этого времени вылез Николай Иванович из подвала и никому ничего не сказал.

На следующий день снова взял Николай Иванович фонарик и снова в подвал спустился. Опять не было его часа два, а как выбрался, снова никому ничего не сказал.

На третий день повторилось то же самое, и снова никому ничего не сказал.

А дня через два приехала машина-грузовик, грузчики покидали все бомжовские пожитки в кузов, кузов набрался полный: коробок пустых, сидений от автомобилей, тряпья разного… Когда натаскали столько, никто и не заметил. А покидав все это в грузовик, увезли в неизвестном направлении. Потом за бомжами автобус приехал. Выводили их под ручки молодцы здоровенные, а сами бомжи такой вид при этом имели, что жалко на них смотреть было, думали: уничтожать их везут. А что тут странного — у «новых русских» свои законы, плевать они хотели на государство, государство по их законам живет.

Больше о бомжах не слышал никто. Думали уже — и не услышат. Но спустя некоторое время поползли слухи по дому странные, будто живехоньки и здоровехоньки те бомжи, насильно с обжитого места увезенные, словно имеют они каждый свою комнату, и, спустившись тогда к бомжам в подвал, чтобы их перестрелять, «новый русский» настолько проникся их трогательными историями о житье-бытье, что, закручинившись и опечалившись, купил каждому по комнате, осчастливив горемык на всю оставшуюся жизнь. И все довольны вроде оказались… Тут и истории конец.

Долго ли, коротко ли, да через некоторое время снова завелись в подвале жильцы робкие, приходили всегда как стемнеет, дверью хлопали. Отчего завелись бомжи именно в этом подвале — кругом таких подвалов уйма, — никто толком не знает. Может, от сырости, может, те, уехавшие, какую бактерию оставили, о том слухи умалчивают. Или прослышали о счастье-везении своих предшественников и тоже решили улучшить жилищные условия — никто не ведает. Но завелись и жили-поживали.

Папа Андрея, бывший алкоголик, когда к концу жизни внутри у него заболело все, что могло болеть, бросил пить окончательно, и сделал это вовремя, потому что получил наследство от своего брата из Швеции. Всю жизнь бедствовавшая от пьянства главы семья вдруг заимела немалые деньги, и теперь Андрей, имевший незначительные потребности для жизни, мог прилично существовать на банковские проценты. Иногда, когда в нем появлялась нужда, ему звонили с телевидения с предложением написать сценарий для какой-нибудь дурацкой малооплачиваемой передачи. Он никогда не отказывался.

Однажды вечером ему позвонили и предложили написать несколько сценариев для телевизионной игры, хотя Андрею не хотелось заниматься подобной дрянью: он считал, что такие передачки рассчитаны на слабоумных, — но все же на студию поехал.

В вагоне метро народу было немного. На одной из станций въехала инвалидная коляска, в ней сидел мужчина в форме защитного цвета, без ноги, с лицом законченного алкоголика.

— Подайте, люди добрые, на протез!! — зычно прокричал он, так, что задремавший было Андрей вздрогнул и, открыв глаза, уставился в книгу Мелихана, над которой заснул.

Крутя колеса руками, инвалид двинулся по вагону. Ехал он неровно, отчего постоянно натыкался на ноги спящих или читающих, словно бы невзначай, но было заметно, что таким образом привлекая к себе особое внимание. Но от инвалидных хитростей денег в его карманах прибавлялось мало. Инвалиды в колясках уже всем осточертели, и откуда их столько взялось?

Наехал он и на ногу читающего Андрея, но он лишь мимолетным взглядом удостоил попрошайку, вновь заставив себя читать.

Андрей оторвался от чтения, только когда дверь на остановке открылась, и он заметил выезжавшего из вагона инвалида. На боку коляски большими буквами было написано: SUPER. Андрей сразу сообразил, что это старухина коляска, но это было все равно, потому что дверь уже закрылась.

На следующей остановке Андрей вышел на перрон. Народу здесь скопилось много, он не сразу приметил заезжающую в вагон коляску. Андрей бросился за увечным, но не успел догнать, в последний момент вскочив в другой вагон.

«Не уйдешь!.. — думал он с азартом охотника, приникнув к стеклу и пожирая глазами инвалида. — Не уйдешь…»

Тот обнаружил чрезмерное внимание к своей персоне, то и дело поглядывая через плечо на прилипшего к стеклу Андрея, закрутил колеса в противоположную от него сторону. Милостыню он уже не просил, единственной его заботой было уйти от преследования.

Как только дверь открылась, Андрей выскочил на перрон. «Не уйдешь! Не уйдешь, гад!!» — злобно цедил он про себя. Инвалида он заметил, когда тот, повернув голову в его сторону, с огромной скоростью вылетел из вагона, стараясь спрятаться за мраморной колонной. Теперь-то Андрей знал, что увечному действительно не уйти. За колонной его уже не оказалось, инвалид поднимался по эскалатору. Андрей ухмыльнулся и неторопливо направился к движущейся лестнице.

Он медленно поднимался к застывшему на коляске человеку, зная, что теперь-то ему некуда удирать, и, своей неспешностью желая подразнить беглеца, Андрей остановился за ступеньку от него.

— Чего убегал-то? — проговорил Андрей негромко.

Инвалид повернул к нему потное лицо.

— А я и не убегал. Чего мне убегать-то. Да и бегать я не могу, инвалид войны.

— Вот и я думаю, чего убегать.

Помолчали.

— У меня к тебе, мужик, дело, — начал Андрей, решив действовать издалека, чтобы не спугнуть увечного, он и без того нервный.

— Да я уж догадался, — как-то обреченно проговорил он. — Ну, забыл я сегодня документ. А так он у меня в порядке, все квитанции оплачены.

— Это хорошо, что оплачены. Какой документ-то?

— Да! Какой! — инвалид саркастически улыбнулся и погрозил Андрею пальцем, пальцы у него были неприятного вида, толстые, словно бы опухшие, с большими грязными выпуклыми ногтями. — Сам знаешь какой, нищенское удостоверение, конечно. Ну, хочешь, я с тобой деньгами поделюсь, — он сунул руку за пазуху и погремел там мелочью.

— Не хочу.

— Ну, а раз не хочешь, я тебе тогда все отдам, все, что заработал. Все двадцать рублей!

— А зачем мне? — пожал плечами Андрей.

— Так ты не из налоговой инспекции, что ли? — инвалид прищурил подозрительный глаз. — Раз денег не берешь, значит, не из налоговой, — заключил он. — Или новенький? А может, у вас проверка?

— Да нет, у меня другое к тебе дело.

— Ну, слава богу, я ведь думал, ты из налоговой инспекции! Вот и драпалял. А раз ты не из инспекции… Тогда чего за мной гнался? — мужик из испуганного сделался вдруг агрессивным и, крепко сжав кулак свободной руки — второй он цепко держался за перила, — грозно сдвинул брови. — Давно не получал? Смотри, у меня получишь.

— Я хозяйку коляски, старуху безногую ищу, а коляска с виду ее. Она мне, мужик, по делу нужна сильно.

— Ах, старуху?!! Ну так бы сразу и сказал. Старуху я уважаю. Хоть и стерва она первоклассная! Но уважаю. Тебе она зачем, тоже хочешь экипаж арендовать?! — в голосе его зазвучали грозные нотки. — Ты учти, по моей линии Кировско-Выборгской не езди, а то получишь! Я тебе ноги вырву! Один тоже попробовал, так я его…

Коляска выкатила с эскалатора, Андрей пошел рядом.

— Мне внучку ее найти нужно, по делу. Если что, я заплатить могу.

— Вот это американский разговор. Поехали.

Они вновь спустились в метро и поехали на Петроградскую.

Коляску у старухи брал напрокат Мелодий, мужик незлой, когда трезвый, но как напивался, любил вспоминать золотые деньки перестройки, когда ему, как члену Союза нищих СССР, жилось по-королевски. В такие загульные дни он пил, не закусывая, и ругался нецензурно, поминая бывшего президента и все правительство поименно, а потом опять президента, и материл его, так искусно подбирая слова, что алкаши-собутыльники краснели от стыда.

На работу же Мелодий выезжал два раза в неделю и, облачившись в одежду защитного цвета, мотался по электричкам кировско-выборгской линии от кольца до кольца как инвалид и герой сначала афганской, потом чеченской войны, выпрашивая денег на протез. Хотя пропил уже столько этих протезов, что обуть в них можно было бы целый полк.

Как по пути выяснилось, звали старуху Евпроксинья, за прокат коляски наливал Мелодий ей стакан водки, такая у них была договоренность. Евпроксинья напиток использовала наружно, оттого была здоровее всех в доме, дожила черт знает до скольких лет и, благодаря недопитой Мелодием водке, еще сто лет жить собиралась. В метро, по дороге до Петроградской, Андрею пришлось возить Мелодия по вагонам, собирая милостыню, иначе проклятый алкоголик ни за что не соглашался знакомить его со старухой. А потом, войдя в азарт, вынудил Андрея мотаться по электричкам еще целый час, потому что с Андреем собирал Мелодий в три раза больше обычного.

— Когда у нас для людей делать будут?! — возмущался Мелодий, пока Андрей вез его от метро «Горьковская» в сторону зоопарка. — У нас все не для людей! Неужто вагон метро чуток пошире не сделать было, чтобы люди нищие в колясках спокойно проехать могли?! Ведь неудобно. Нет! Все у нас не для людей! Эмигрирую к чертовой матери! Там и почище, — он плюнул через борт коляски на асфальт, — и народ побогаче! Опять же демократии побольше. А вообще, Андрюха, повезло нам сегодня. С тобой выгодно работать, есть у тебя коммерческая жилка. Держи!

Мелодий в пол-оборота протянул Андрею горсть мелочи.

— Это тебе за старуху оплата, — отказался тот.

— Слушай, Андрюха, а давай вместе работать, — он с удовольствием спрятал деньги в карман защитной куртки и произвел громадный глоток из бутылки купленного по дороге пива. — Будешь меня по электричкам возить, честное у тебя лицо, доверяют тебе люди свои капиталы. Да ты знаешь, сколько в день заработать можно!! Машину купить можно инвалидную, «Оку». Но ты не обольщайся, работа тяжелая: целый день на ногах, на ногах… И потом, охрана мне требуется, бывает, ханурики всю получку отбирают. Куплю тебе пистолет, будешь моей «крышей».

Мелодий пьянел от пива прямо на глазах.

— Нам бы не встретить с тобой Костика, говорят, у нас на Петроградской объявился. Как ночь, выходит на промысел… Жуть.

— Что за Костик? — не из любопытства, а так, лишь бы поддержать глупый бубнеж, — спросил Андрей.

— Ты чего, о Костике не слышал?.. Костик — это полуживотное-получеловек. Откуда взялся, неизвестно, но теперь шакалит на Петроградской, как только темнота — он шасть на улицу из подвала, и на помойки — кормиться, или еще где, за кошками по дворам гоняться.

— А что, на людей Костик нападает? — для дальнейшего поддержания пьяного бреда спросил Андрей.

— На людей, такого не слышал. Но увидеть его — страсть! Вместо ног — копыта, как у козла, он этим копытом, если что, так может звездануть, мало не покажется. Его у нас многие видели. Тут специальный наряд из американского зоопарка приезжал, Костика по подвалам и чердакам вылавливал. Они считают, что он у нас тут из одичавших бомжей вывелся. Они там любят редкости, не то что наши — не ценят, что такие Костики в стране живут. А старуху ты не бойся, она, конечно, сумасшедшая, но ты ее не бойся. Правда, она одному Кристинкиному хахалю в рожу кипятком плеснула и другому гантелю на ногу бросила, но ты ее не бойся, если что — беги, она не догонит. Богатство ее откуда, не знаю, но богатая, стерва.

— А Кристина у бабки в гостях бывает? — Андрей осторожно попытался вновь завести разговор на интересующую его тему.

— Тс-с-с!.. — зашипел Мелодий, приложив палец к губам. — Ничего не знаю… Да и вообще, зря я тебя к бабке веду! — вдруг рявкнул он, пьяно вскинув на Андрея лицо. — Кто ты такой?! Может, ты грабитель! А документ у тебя есть?! Есть документ, я тебя спрашиваю?!

«Черт, только этого не хватало. Вот скотина, напился».

— Не-е-е, ты не Андрей никакой, ты… Ты… Капитан Копейкин, вот ты кто!!

Это открытие будто бы потрясло инвалида, он вдруг заржал и швырнул опустелой бутылкой в пробегавшую мимо кошку. Бутылка, ударившись об асфальт, со звоном разлетелась совсем рядом с четвероногим, повергнув его в животный ужас и панику. Кошка рванула через трамвайные пути, скрывшись за деревьями парка.

— Нет, Копейкин, не поведу я тебя к старухе. Хоть режь меня, убивай. Что б я тебя! Грабителя, душегуба!.. И вообще, оставь экипаж, я сам поеду.

Инвалид и вправду взялся крутить колеса, но был уже настолько пьян, что въехал в водосточную трубу, не без помощи направившего его туда Андрея, конечно.

— Видишь, Мелодий, убьешься, давай уж тебя домой доставлю без увечий, целехонького, — сжалился Андрей, вновь берясь за ручки коляски. — А сколько за день заработать можно, если я тебя возить буду? — спросил он, переводя тему.

— Заработать!! Нормально можно заработать. Я к бабке сбегаю, коляску возьму, и погнали! — Мелодий повернулся в пол-оборота и нетрезво поднял на Андрея глаза. — А ты кто такой?.. Документ у тебя есть?.. — Андрей не знал, что человека так может развезти от двух бутылок пива. — А-а!! Капитан Копейкин, так бы сразу и сказал.

— Далеко еще?

Мелодий нетрезво повел головой.

— На Съезжинскую, на Съезжинскую заворачивай! Я там и живу. А что, уже завернули? Так, уже проехали. В темноте хрен чего увидишь. А ты чего, Копейкин, смотришь?! Вот же мой дом! А ты думал, где я живу?! Вот здесь и живу…

Проехав темную подворотню, они оказались в мощеном уютном дворике со сквером и фонтанчиком в центре. Фонтанчик, конечно, не работал, но внутренность двора сильно отличалась от большинства дворов Петроградской стороны, если бы не большой помойный бак рядом с фонтаном.

— Вон, вон к тому парадняку рули! — распорядился Мелодий, указав в угол двора.

Андрей остановил экипаж перед дверью.

— Как тащить-то, — он смерил взглядом фигуру инвалида.

— А фиг ли тащить, я сам…

Мелодий откинул одеяло, нетрезво поднялся на ноги и взялся за коляску. Оказалось, что одна нога у него была поджата, создавая иллюзию отсутствия. Андрей смотрел на него, еле сдерживая готовое прорваться негодование. Он терпеть не мог, когда его надували. Хотя надували его или нет, тоже было непонятно, ведь Мелодий и не утверждал, что не умеет ходить.

Несколько мгновений Андрей боролся с душевным порывом дать Мелодию по башке кулаком, но вместо этого добродушно улыбнулся.

— Давай помогу, а то еще с лестницы упадешь.

— Это даже очень может быть.

Они взяли инвалидное кресло за подлокотники и подняли до первого этажа. Мелодий позвонил несколько раз подряд.

— Ну где, старая карга? На свидание, что ли, убежала? Где, зараза старая!!

Он начал неистово барабанить в дверь кулаком. Андрей знал, что старуха-то уж точно инвалидка и со своим увечьем далеко уползти не могла.

— Это ты, Мелодий-пьяница? А с тобой кто, мужик такой? — наконец раздался булькающий старушечий голос из прикрепленного над дверью динамика.

— Со мной?! Никого со мной нет… — проговорил Мелодий, качнувшись вперед, так что ему пришлось опереться рукой о дверь, потом, не отрываясь от двери, оглянулся на Андрея, о котором уже забыл. — А, это!.. Это Копейкин, сослуживец мой… он мне… мы с ним работаем вместе.

Замок щелкнул, дверь открылась. Андрей, одной рукой поддерживая Мелодия, другой толкая перед собой инвалидное кресло, через прихожую вошел в комнату. Старуха восседала в кресле посреди просторной комнаты, повелительно глядя на вошедших. Обстановка помещения была убогая, можно сказать, нищенская, и властная старуха посреди хлама выглядела нелепо.

— Спасибо тебе, матушка, за доброту твою, — заговорил Мелодий, пытаясь поклониться в пояс.

— Заткнись, Мелодий, из-за Марианки тебе экипаж даю! Иначе бы не получил никогда… Марианку благодари!! А это кто с тобой, мужик какой, Юрка, что ли?! — щуря слабые старческие очи, в гневе воскликнула зеленоволосая старуха.

— Здравствуйте, бабушка! — сладким голосом начал Андрей. — Помните, мы с вами в кафе встречались, мы там с Кристиной, внучкой вашей, сидели…

Андрей отпустил локоть Мелодия и сделал два робких шага к инвалидке, чтобы она могла его разглядеть.

— Нет, ты — Юрка, сволочь! Чего, пытать меня пришел, мужик проклятый?!

— Да эт не Юрка, эт Копейкин, друг мой. Сослуживец мой… — сильно качнувшись вперед, встрял в разговор Мелодий.

Старуха, как и тогда в кафе, сжала кулачишку и с ненавистью потрясла им в воздухе.

— Смотри, мужик!

— Я, бабуля, не мужик, — Андрей решил пойти напролом и, подойдя к старухе ближе, присел и склонился, уперев руки в колени, чтобы быть с ней одной высоты. — Мне позарез нужно увидеть Кристину. Где ее найти можно?

Старуха молча смотрела на Андрея своими глазищами, открывая иногда рот, как рыба на берегу.

— Вон! — вдруг рявкнула старуха нечеловеческим голосом. — Проваливай отсюда, мужик! Себе, иди себе, проклятый Юрка!! Вон иди, как!.. — от возмущения она путалась в словах и махала кулаками.

Андрей стоял все так же склонившись, без страха глядя на грозную, разбушевавшуюся старуху. Ее зеленые волосы, нарумяненные щеки, наведенные черной краской брови, алые губы… да и весь вид производил впечатление чего-то ненастоящего, необъемного и плоского, старуху словно бы нарисовал кто-то… и оживил зачем-то.

Андрей постоял так еще минуту, глядя на разгулявшуюся старость, потом разогнулся и неторопливо пошел из комнаты. Мелодий последовал за ним. Вслед им неслись старушечьи проклятия.

* * *

Поначалу, до того как появилась старуха, Мелодию туго приходилось без транспорта. Сидеть на панели, поджав ногу, тяжело и холодно. Вечные недруги нищих — насморки и радикулиты — изнуряли плоть, и догадливый Мелодий придумал способ просить милостыню в тепле и комфорте. Возле входа в метро «Василеостровская» Мелодий обнаружил люк.

Дома он сколотил из досок небольшой поддон с дыркой в середине и на следующий день, рано поутру, когда народу еще не так много, пришел к люку, снял крышку, поддон установил сверху на отверстие, водрузил рядом «копилку», была у него такая счастливая кепка для денег, сам по пояс опустился в люк, укрепившись там ногами на металлической ступеньке. Полы куртки закрывали отверстие, и с виду казалось, что половина человека стоит на деревянном поддоне. Уродство такого рода вызывало щедрость меценатов, и в «копилку» сыпались деньги. И хотя погода была прохладная, но Мелодию это было «по барабану»: нижняя половина туловища его нежилась в сыром тепле, а верхняя, вызывая материальное сострадание прохожих, красовалась наверху и, подогретая снизу, тоже не мерзла. Изредка, правда, из-под Мелодия вырывались струйки пара, но спешащие мимо прохожие на странное явление покалеченного организма внимания не обращали.

Иллюзион этот длился целую неделю, и Мелодий, вечерами развалившись на продавленном диване в грязном и затертом халате с гавайской сигарой в зубах, проглядывал автомобильную газету с рекламами иных марок, уже прикидывал в уме, какую из них выбрать?.. Но лафа кончилась неожиданным скандалом.

Как-то днем Мелодий, имитируя полчеловека, скорбными кивками выражая благодарность прохожим за их щедрость и не замечая опасности, которая уже несколько раз прошла мимо него, мысленно представлял свою жизнь в радужных красках, на которые хватало воображения: берег океана, блестящий «мерседес»… Опасность эта в виде трех мужиков в кирзовых сапогах, желтых куртках со строительными касками на головах с растерянным видом уже несколько раз прошла мимо Мелодия. Они внимательно смотрели то в бумагу с планом, то на асфальт вокруг себя. Возможно, они так и ушли бы, не обеспокоив мечтателя, а план бы потом поправили. Но именно в тот момент, когда рабочие остановились возле беспечного Мелодия, какой-то жалостливый прохожий бросил в кепку инвалиду десятирублевую купюру. Иллюзионист Мелодий молниеносно накрыл купюру рукой, но… шаловливый ветерок оказался ловчее, он выхватил бумажку из-под немытой ладошки и пошелестел ею по асфальту прочь от инвалида. Мелодий рванулся вслед, оголив часть отверстия люка, отчего оттуда вырвался на свободу большой клуб пара. От опытных глаз рабочих это явление не скрылось. Они за руки рывком выдернули Мелодия из люка и навешали ему таких тумаков и пенделей, какие он помнил долго, а потом отвели в милицию платить штраф.

После того случая Мелодий перешел на жизнь кочевую: ездил в старухиной коляске по электричкам. Давали, правда, мало, совсем мало, но жить кой-как было можно и даже хватало на взносы в Союз нищих Санкт-Петербурга. Зато потом можно было выпросить матпомощь или съездить в санаторий за полцены в Коктебель или поближе, в Комарово… Но в последнее время фиг какие путевки давали, начальство само ездило. Обнищал союз. Вот раньше были времена! В перестройку народ прямо как озверел от благотворительности, подавали тогда нищим направо и налево все, кому не лень, и обогатились многие, дач себе понастроили, квартир, машин напокупали. Да и Союз нищих процветал, приобрел Дом нищего, где можно было отдохнуть после работы, посидеть в ресторане, поиграть в бильярд… — словом, оттянуться. Тогда, чувствуя наживу, в союз полезла всякая шваль. Пару дней, бывает, посидел с поджатой ногой на панели — и уже в союз лезет, от проституток валютных отбоя не стало, даже поэты, книжки свои на Невском продававшие, просились, но их пинками выгнали.

В подавляющем большинстве в союзе состояли старухи предсмертного возраста и старики такого помоечного вида, что при их появлении хотелось почему-то чесаться. Конечно, далеко не все они соответствовали возрасту: многих приходилось искусственно старить, в этом помогали имиджмейкеры, работавшие при Союзе нищих. Они трудились индивидуально над внешним видом каждого нищего, причесывали его и припудривали, чтобы хоть на нищего походил, редактор из дружественного Союза писателей редактировал таблички с просьбой о помощи.

Был у них председателем в союзе один иллюзионист, личность в нищенских кругах знаменитая. Он как-то эдак устанавливал в своей инвалидной коляске зеркала, что если в нее сесть, то ноги становятся невидимыми, как будто и нет их. У него дела в перестройку шли лучше других, а потом, когда все изменилось, уехал иллюзионист в Германию. Но и там не пропал, по слухам, женился на кинозвезде и показывает там фокусы простодушным немцам. Вообще, люду разного много было.

Имелись своя поликлиника и пошивочное ателье. В перестройку больничные койки не пустовали, врачи-хирурги трудились круглосуточно, не покладая рук ампутируя членам союза конечности. Кому руку оттяпают, кому — ногу. Нищий без конечности выглядит жальче, и те, кто успел вовремя ампутироваться, зарабатывали дай Бог каждому. Самые до денег жадные и руки, и ноги себе отрезали. А несколько мужиков, совсем увлекшись всеобщими хирургическими вмешательствами, после ампутаций членов так и вовсе пол себе в женский переделали. Потом, правда, опомнились, да теперь уж ничего не поделаешь. Думали, всегда такая лафа будет… После работы сауна с девочками, массаж расслабляющий, опять же на дачку в Комарово…

Но процветание в прошлом нынче выглядело безрадостно и убого. После того, как Дом нищего сгорел и правление союза стало мыкаться по разным местам, снимая за валюту, Христа ради, помещения то в Доме журналиста, то в Белосельских-Белозерских, а то еще где, дела нищих пошли совсем плохо. Установились жесткие рыночные отношения, конкуренция. На улицы вывалили бывшие партработницы и сталинистки, оборотистые старухи животноводы или, как их еще называли, «живодеры»: набрав бездомных кошек и собак, просили денег на их пропитание. В прошлом комсомольские лидеры, старухи валютчицы в русских цветастых платках кротко вымогали милостыню на английском, французском и немецком языках в местах скопления интуристов. Все завели себе бандитские «крыши», и мордатые узколобые парни гоняли членов союза с хлебных мест пинками, так что пришлось им перебираться на периферию. В стране началась управляемая рынком демократия.

Да вот, мало горя — новая беда: стали в Союз нищих наведываться агенты из налоговой инспекции с налоговыми декларациями, и спать нищие совсем перестали. Теперь, если без удостоверения и квитанции об оплате подоходного налога тебя на панели застукали, плати штраф. Вот и драпалял Мелодий, что было мочи, от подозрительного мужика с внешностью налогового инспектора.

* * *

Помимо Мелодия и Андрея, за грязным, заставленным немытой посудой столом сидел еще один неопрятного вида мужчина с остатками рыжих волос по краям головы и с саркастическим взглядом, большой любитель возразить. Что бы ни говорил Мелодий, а он говорил много, рыжий на все находил возражения и выдвигал свою версию. Как его имя, Андрей не запомнил, может, поначалу запомнил, но потом забыл накрепко. Андрея Мелодий представил как своего друга Копейкина.

— А у меня другана убили, — сказал рыжий, наливая еще водки. — Хороший человек был, имелась у него присказка такая: «то-се» любил говорить, как чего скажет, обязательно добавит: «то-се». Хороший человек был, бомж с большой буквы. Парамоном звали. Зверски убили…

— Если зверски, тогда понятно, — перебил Мелодий. — Дело сейчас обычное — бомжей уничтожать. Это боевики из Общества защиты животных стараются, за то, что бомжи кошек и собак едят. Общество защиты животных наняло чеченских боевиков, они бомжей выслеживают и убивают зверски. Ты, Копейкин, водку-то слабо пьешь, — заметил Мелодий. — Ты налегай на водку-то. Ты ее не экономь, еще купим.

Андрей нетрезво пожал плечами, он не принимал участия в разговоре.

— То, что Общество защиты животных лютует, это я знаю. Но здесь не то совсем. Здесь страшнее намного. Тут Парамон не один пострадал, если бы один — дело другое, тут вообще мистика какая-то. Первый следователь, это дело раскрывавший, утопился, второй сошел с ума. Так что дело это непростое, говорят, Парамон в таких муках умирал, что лицо у него этак все перекошено было.

Рыжий старательно скорчил гримасу непонятного содержания, которая могла обозначать все что угодно, даже восторг.

— Зубы, наверное, сверлили — предположил Мелодий. — Почерк похож на Общество защиты животных, они тоже поначалу бомжей пытают: сколько кошек, сколько собак съел, это им для статистики нужно. А уж потом только — того. Точно, Копейкин?

Андрей, уже привыкший к своей новой фамилии, кивнул.

— Не-ет! — по обыкновению, не согласился рыжий. — Это на ритуальное убийство похоже.

— А что, если парнокопытный людей мучить начал? Чтобы вспомнить чего-нибудь.

— Нет, он что, он глупое животное с копытами. У него только голова да руки человеческие, а так обычный кентавр. Точно, не Костик.

Снова налили водки, выпили, запили пивом. Андрею отчего-то взгрустнулось, он опустил голову на руки и закрыл глаза.

— А я так слышал, что Костик из родника воды напился, — сквозь сонную муть слышался голос Мелодия. — Родник этот, как рассказывают, из-под земли в подвале бьет. Вода в нем прозрачная да пахнет так приятно, что сил нет, хочется ее напиться. А как глоток сделаешь, так у тебя память и отшибает — ничего не помнишь и даже как тебя зовут не знаешь. Говорят, только в одном-единственном подвале такой ключ на поверхность выходит, а потом снова под землю, и там, под землей, образуется река полноводная. Ну, знаете, подземные реки бывают, вот и здесь то же самое. И течет она далеко, чуть не через весь земной шар.

— Про родник этот я слышал, да все это фантастика научная, — дав досказать, усомнился рыжий. — Это от старости дома глюка. Ученые доказали, что как только дому старому за сто пятьдесят лет перевалит, так у него испарения вредные из фундамента начинают выделяться. У нас город-то на болоте стоит — испарения и выделяются. А человек, испарений этих нанюхавшись, глючить начинает, и кажется ему, что родник из-под земли бьет, что духи всякие летают… А это все галлюцинации от вредных испарений. Это давно учеными доказано.

«Может, там труба прохудилась, вот и бьет родник», — подумал Андрей, но говорить вслух было лень.

— А родник этот у нас тут, на Петроградской, говорят, где-то на Подьяческой в подвале. Ну, выпьем, что ли?

— Да глюки это все, — снова повел свою линию рыжий. — Самые обычные глюки, дом старый испарения выделяет.

Мелодий выглядел трезвее окружающих, и чем больше пил, тем больше трезвел. Это была его удивительная особенность: то с малого количества вдруг пьянеть мгновенно, то пить больше всех и трезветь только. Они выпили еще. Но это Андрей же был как в тумане, голова совсем отключилась, он, конечно, слышал дальнейший разговор, но уже не понимал, о чем речь. Потом Мелодий с рыжим ушли за добавкой, обещали привести женщин, предупредив, что они уже ничего не могут и вся надежда на Андрея. Андрей еле поднялся из-за стола, тело его вело из стороны в сторону. Сделав несколько шагов к дивану, чтобы удержать равновесие, схватился рукой за крышку комода, дверца его, слабо прикрытая, вдруг с грохотом открылась, и Андрей увидел бледную женщину лет тридцати пяти, она лежала в комоде и не шевелилась.

— Елы-палы!! Это ж труп!

Глава 3

Гримаса черного юмора

Григорий Иванович Крылов сидел в своем кабинете на втором этаже до девяти вечера, когда все сотрудники уголовного розыска уже разошлись и только внизу оставался дежурный наряд. Надо же так случиться, что первое дело, которое ему досталось, — стопроцентный глухарь… два глухаря. Ни одного свидетеля, ни одной зацепки. Обе жертвы умерли в мучениях насильственной смертью.

Версия ограбления отметалась первой: у обеих жертв взять было нечего — бомжи, селившиеся в подвалах и ночлежках. Обе жертвы были найдены ранним утром лежащими на набережной Невы. На теле не имелось следов насилия, только мышцы тела окоченели в напряжении, и лица… лица были невероятно искажены, это было странное сочетание гримасы ужаса, смешанной с радостью. Словно бы человеку перед смертью было страшно и смешно одновременно. Крылов видел такое впервые и про себя назвал «гримасой черного юмора».

Результаты вскрытия показали уж совсем странные вещи…

Крылов перевелся в уголовный розыск из Управления по борьбе с экономическими преступлениями. Его всегда тянуло работать в уголовном розыске, с детства, но жизнь сложилась иначе, и вот — повезло… И сразу два глухаря. Первое убийство было совершено несколько месяцев назад до его прихода в уголовный розыск и повисло на отделе мертвым грузом, о нем он знал по фотографиям и по отчетам капитана уголовного розыска Скворцова, вышедшего месяц назад в отставку.

О Скворцове говорили разное: одни считали его превосходным служакой, раскрывшим десятки дел, другие, не отрицая положительных его качеств, утверждали, будто на этом последнем деле он надорвался и даже тронулся умом и что на пенсию его отправила психиатрическая комиссия. Разбирая его отчеты, Крылов думал о том, что психиатрическая комиссия приняла взвешенное решение: протоколы и отчеты были крайне запутаны, складывалось впечатление, что Скворцов умышленно или неумышленно пытался запутать дело, увести его в какой-то абсурд.

Никаких зацепок… В обоих случаях фигурировал только один человек — Яков Афанасьевич Фетисов, с ним, пожалуй, стоило поговорить отдельно.

Григорий Иванович сдал ключи и, попрощавшись с дежурным капитаном, вышел на улицу. Промозглая погода ранней петербургской весны навевала тоску, мерзко было не только на улице, но и на душе. Остатки мокрого снега хлюпали под ногами. Крылов направлялся к набережной Невы. Неторопливо пройдя через Марсово поле, перешел проезжую часть и остановился с левой стороны от Троицкого моста. На другой стороне Невы, озаренная мутными световыми пятнами фонарей, громоздилась Петропавловская крепость. Григорий Иванович полюбовался открывающимся видом, который видел уже тысячи раз, но каждый раз по-новому. Этот всегда мрачный город поражал его, вызывая противоречивые чувства любви и отвращения.

Рядом с мостом располагался гранитный спуск к воде, там и был найден второй труп. Григорий Иванович, ежась от ветра, спустился к тому месту. Неподалеку от спуска, на льду под мостом, сидел рыбак. Сюда, под мост, с трудом достигал свет от фонарей с набережной, и его темная фигура в сумерках казалась огромной, неживой, как вбитая в дно свая. Крылов знал, что застанет его здесь в этот час. Рыбак сидел не шевелясь. Следователь постоял некоторое время на гранитном спуске, с непривычки опасаясь выходить на лед, потом, осторожно ступая, подошел к рыбаку.

— Яков Афанасьевич!

Рыбак никак не отреагировал. Следователь тронул его за плечо. Рыбак вдруг вскочил и, отступив назад, сорвал с головы наушники, надетые сверху на вязаную шапку.

— Кто здесь?!

— Простите, я вас напугал, — извинился Крылов.

В руке рыболова зажегся фонарик, он рассмотрел сощурившегося следователя.

— Ах, это вы, — смутился Яков Афанасьевич. — Сразу не признал, помню, что из розыска уголовного. Зовут как, извините…

— Григорий Иванович. Я, честно говоря, не думал, что вы меня вообще вспомните.

— Я лица хорошо запоминаю, — признался Яков Афанасьевич. — А вы, значит, прогуливаетесь?

— Да вот, после работы решил подышать да посмотреть заодно, как у вас рыбка клюет.

Яков Афанасьевич окинул его взглядом.

— Пальтишко у вас больно дохленькое для прогулок, еще и без шапки, а рыбка клюет паршиво. Какая уж тут, в Неве, рыбка, одна кабзда непристойная.

— Почему тогда ловите?

— А это загадка природы — почему человек ловит. Вы ведь тоже ловите, правда, не рыбку… Ладно, говорите, зачем пришли. Вас ведь другая рыбка интересует.

Рыбак усмехнулся. В темноте лицо его трудно было разглядеть, из-под вязаной шапки поблескивали только глаза; ростом он был выше Крылова, на целую голову выше. Что-то вдруг кольнуло в душе следователя, ему сделалось неприятно и тоскливо, захотелось домой.

— Ну, что отмалчиваетесь, небось по поводу того жмурика притащились. Да я уж все рассказал, все запротоколировано, подписано…

— Это правда, что все запротоколировано, — поежился от холодного порыва ветра Крылов. — А вы тут что, всю ночь сидите? — Крылов посмотрел на пустую, слабо освещенную набережную и добавил: — Небось страшно.

— Да не темните Григорий Иванович, и так темнота кругом. Что, пришли сказать, что странной смертью он помер? Что не умирал так никто раньше?

— А вы почему думаете, что странной? — спросил Крылов, доставая сигарету и закуривая.

— Дак, то ж на его рожу взглянуть было достаточно, такая гримаса в ужасном сне не приснится. А ночью я здесь не сижу. Я как раз сейчас домой собирался. Хотите, пойдемте вместе, по пути поговорим.

Яков Афанасьевич сложил свои странные нерыболовные принадлежности в ящик, на котором сидел, повесил его на ремне через плечо, и они вместе поднялись на набережную.

— Я на той стороне живу, рядом с мечетью. Если не торопитесь, можем пройтись.

— У меня почему-то такое чувство, что вы не все сказали, — когда они шли по мосту, проговорил Григорий Иванович, подняв воротник осеннего пальто.

— Да нет, все. Пришел утром, а он вон там, скрюченный, на ступеньках с физиономией перекошенной лежит.

— А по поводу первого.

— Какого первого?.. Ах, этого!.. По поводу первого я ничего и не видел, а то, что меня у лунки застали, так это случайное стечение…

У Крылова появилось странное предчувствие, что рыболов говорит не все, не врет, это всегда чувствуется, а недосказывает, и хотя он был уверен, что ничего нового сверх протокола узнать сегодня не удастся, но все же шел с ним через мост в другую сторону от своего дома.

— А может быть, видели кого-нибудь, припомните.

— Да мало ли гуляк по набережной бродит, и потом, я делом занят, некогда мне по сторонам пялиться.

Некоторое время шли молча.

— Некогда, я понимаю, — вдруг сказал Крылов, продолжая начатый разговор. — А ведь вы не рыбу ловить ходите.

Он искоса следил за Яковом Афанасьевичем.

Тот хохотнул, как-то нервно вскинув голову, и поправил на плече ящик.

— А вы наблюдательны. Вы, следователи, наверное, все такие наблюдательные.

— Не все. Бывают и такие, которые совсем ненаблюдательные.

— А отчего человек-то умер? То, что его убили, я и сам догадался, иначе меня бы так не мурыжили с протоколами.

— Несчастный случай, — проговорил Крылов, доставая новую сигарету и прикуривая на ходу.

— Да уж, несчастный, — ухмыльнулся Яков Афанасьевич. — А вы не подумали, что смысла убивать бомжа никому не было.

— Почему убивать, Яков Афанасьевич?! Я же говорю, несчастный случай во время почечных колик, оттого и страдание на лице. Боль, знаете, какая?! Сердце отказало. У бомжей тоже сердце имеется.

Яков Афанасьевич, снова запрокинув голову, хохотнул гортанно. Он явно нервничал, и это не укрылось от наблюдательного Крылова.

Следователь изредка косился на своего попутчика и видел, что тому что-то хочется сказать, просто сил нет, как хочется, но он изо всех сил сдерживается.

— Колики, — вдруг сквозь зубы выговорил он, резко остановился и повернул лицо к Крылову. — Колики!

Они остановились под фонарем, и Крылову хорошо было видно изрезанное глубокими морщинами лицо Якова Афанасьевича. Таких живописно морщинистых лиц он, пожалуй, не видел никогда, тем более что Яков Афанасьевич был человеком еще не старым… Или, быть может, так падала тень?

Он несколько мгновений смотрел на следователя в упор. Что-то важное готово было сорваться с его губ, Крылов чувствовал это и не торопил.

— Ладно, колики так колики, — махнул он рукой и двинулся дальше своим размашистым шагом.

И следователь понял, что мгновение упущено.

— Да, а дело закрываем, — бросил он, уже не надеясь на удачу, так только, для проформы. — Холодновато сегодня… Предыдущее дело, по которому вас вызывали, тоже, кстати, закрыли.

Яков Афанасьевич ничего не ответил, до конца моста они шли молча, и, только когда подходили к Петропавловской крепости, Яков Афанасьевич, нервно хохотнув вдруг, не останавливаясь, повернул голову к Крылову и сказал:

— А хотите скажу, как их убили?

Крылов на мгновение потерялся, не зная, что ответить. А если снова спугнешь?

— Ну-у-у, скажите, — как можно безразличнее проговорил он.

Яков Афанасьевич снова захохотал гортанно.

— Их защекотали… Защекотали до смерти. Угадал?!

Яков Афанасьевич остановился, остановился и Крылов. Они так и стояли друг против друга на слабо освещенной набережной.

— Ну, допустим, — проговорил Крылов, — хотя совершенно не представляю, как это можно сделать…

Яков Афанасьевич ухмыльнулся злорадно, видно было, что он сейчас торжествует, и Крылов не стал разочаровывать его, напустив на себя растерянный вид.

Яков Афанасьевич склонился над ним, тень сейчас падала так, что вместо глаз оказались две черные дыры, и удивительно, но создавалось впечатление, что он глядит этими дырами, и глядит словно из другого мира.

— И это только начало…

Крылов с внутренним трепетом глядел в эти черные провалы, он не боялся, это был не страх, это было что-то другое — больше чем страх, что-то первобытное.

— А хотите скажу, кто это сделал?

Такого поворота Крылов совсем не ожидал.

— Хочу, — проговорил он тихо.

— Тогда пошли.

Яков Афанасьевич широко шагал по темной аллее парка к видневшейся сквозь голые деревья мечети. Следователь еле поспевал за ним, и нелепо выглядела со стороны эти спешащая куда-то в темноте парочка.

Глава 4

Городу грозит беда

Яков Афанасьевич жил за зданием мечети, в большом дворе со сквером. Казалось, что дом этот является продолжением мечети: слишком плотно сомкнулись их стены. По темной лестнице они поднялись до второго этажа. Крылов цепким взглядом отметил для себя, что вряд ли кто-нибудь видел, как они прошли в квартиру — сюда без труда можно было попасть незамеченным. Металлическая дверь в квартиру изнутри была обита поролоном.

— Проходите, — Яков Афанасьевич пропустил Крылова в темную прихожую. — Не бойтесь, не разбудите никого.

Они шли по коридору. В кухне, мимо которой проходил их путь, горел свет, за столом, как-то механически поднося кружку ко рту, пила чай женщина пенсионного возраста.

— Она глухая, совершенно ничего не слышит, — пояснил хозяин квартиры, бросив взгляд в помещение кухни.

Яков Афанасьевич протянул к двери руку, дверь сама вдруг резко распахнулась.

— Ой, дядя Яша, вы меня напугали, — сказала девушка, выходя в прихожую. — Я тут за вещами заходила… Я домой, послезавтра.

Девушка внимательно посмотрела на Крылова, у нее были вьющиеся, распущенные по плечам рыжие волосы, неестественно белая кожа и курносый нос. Она сняла с вешалки кожаную куртку.

Яков Афанасьевич метнул в сторону Крылова взгляд… Странный взгляд…

Он был явно недоволен нежданной встречей.

— Это племянница моя, — бросил он, входя в комнату.

Крылов, рассеянно кивнув девушке, вошел вслед за ним.

Комната была около двадцати метров, но казалась меньше из-за того, что была загромождена мебелью. Четвертую часть ее занимал концертный рояль погребального цвета, на нем в совершеннейшем беспорядке теснились телевизор, приемник, стопы книг… Большой старинный буфет красного дерева, когда-то презентабельный, но теперь с ободранной местами фанеровкой, выглядел убого. В углу старая кровать с железными спинками, стол, заваленный грязной посудой и книгами, всюду царил холостяцкий беспорядок.

— Вот сюда садитесь, — Яков Афанасьевич сбросил со стула брюки на кровать. — Один живу, порядок навожу редко, с тех пор как умерла жена…

— А отчего жена умерла? — спросил Крылов, он не знал, почему задал этот не слишком тактичный вопрос, сам собой вырвался.

— Жена?.. Умерла… ну отчего люди умирают, от болезни, наверное… Отчего же еще! — Яков Афанасьевич растерялся. — Может, чаю?

— Да нет, спасибо. — Крылов присел на стул. Яков Афанасьевич не садился, он стоял рядом со следователем и молча и внимательно на него смотрел.

— Курить у вас здесь можно? — спросил Крылов, озирая бардак помещения. Хозяин комнаты кивнул. — Ну… вы мне хотели что-то сообщить, — закурив и выпуская струйку дыма, проговорил он как можно безразличнее.

— Сообщу, — сказал Яков Афанасьевич, усаживаясь на стул напротив. — Сообщу, только как вы к этому сообщению отнесетесь, не знаю…

— Отнесусь как-нибудь. Да что мы с вами, Яков Афанасьевич, в кошки-мышки играем, давайте начистоту.

— Ну, давайте начистоту, — тон его снова, как на мосту, сделался злым и вызывающим. — Только вы вперед, начистоту-то. Так что, защекотали их, или все-таки колики замучили?..

Крылов глубоко вздохнул.

— Ну, если начистоту… — он на мгновение замялся, зачем-то стер пальцем со стола пыль. — То эксперты установили, что умерли они от удушья, вызванного конвульсиями и судорогами. И вполне возможно, что их кто-то защекотал. Другого объяснения наши специалисты не нашли. Вы сами должны понять, почему я вам сразу не сказал…

— Понял, понял я! — победоносно проговорил Яков Афанасьевич. — Так я и думал… — он вновь запрокинул голову и хохотнул нервно, как недавно на улице. — Так я и думал! И следов никаких?

— Теперь я жду от вас откровенности, — проигнорировав последний его вопрос, сказал Крылов. — Откуда вы узнали? И что хотели мне сообщить?

Некоторое время Яков Афанасьевич молча смотрел в глаза следователя.

— В это трудно поверить… Но есть вещи, которые существуют помимо того, верят в них или нет. И если не верить, то это может грозить большой бедой. Вы понимаете, о чем я говорю?

— Не очень, — признался Крылов. — Но интересно, продолжайте, пожалуйста.

Яков Афанасьевич встал, подойдя к роялю, взял с его крышки какую-то старинную книгу, сел на прежнее место.

— Еще мой отец занимался этим опасным делом, — начал он, так и не открывая книги, лежавшей у него на коленях. Крылов попробовал прочесть ее название на корешке, но не удалось. — Я скажу вам, вы мне верьте, если даже это покажется невероятным. Я, как и мой отец, уже много лет занимаюсь русалковедением. Они существуют.

Последнюю фразу Яков Афанасьевич проговорил, понизив голос, наклонившись вперед и сделав круглые глаза. Что-то комическое промелькнуло в этом движении, так что Крылов готов был рассмеяться.

— Русалки существуют?

— Да, в Неве водятся русалки. Самые настоящие русалки. Вы же понимаете, я не рыбу ловлю, я много раз слышал их. Вот посмотрите! — он открыл книгу, которую держал в руках, и протянул Крылову. — Вот они!

Крылов с интересом перелистывал страницы старинной книги с дивными иллюстрациями, изображавшими русалок, водяных и прочую нечисть. И, листая, думал Крылов, что, пожалуй, напрасно пришел сюда среди ночи — на сей раз чутье ему изменило, и перед ним явно человек с приветом… Хотя в пору поголовного увлечения эзотерикой и нечистью это скорее приветствовалось продвинутым обществом и считалось делом неудивительным, но к убийству не имело никакого отношения.

— Теперь вы поняли? — Яков Афанасьевич смотрел на него уже как на своего сообщника по болезни.

— Да, понял. Но при чем здесь?.. Ах, ну да, вы полагаете, что русалки их…

— Конечно! Бывают такие ночи, когда утопленницы выходят на набережные Невы, и горе попавшемуся у них на дороге…

— «Защекочут до икоты и на дно уволокут», — процитировал Крылов слова известной песни. — Но, позвольте, — полистав книгу, он нашел нужную картинку и показал Якову Афанасьевичу. — Ведь русалки, если не ошибаюсь, с хвостами, как же они по набережным за прохожими гоняются?

Яков Афанасьевич даже не взглянул в книгу, он несколько секунд настороженно вглядывался в глаза Крылова.

— Вы мне не верите, — мучительно вымолвил он свою догадку. — Вы мне не верите…

— Ну, отчего же не верю, отчасти это очень даже преинтересно, во всяком случае, неожиданный и парадоксальный поворот в деле. Только вы объясните, как они с хвостами-то, ну, за прохожими…. - он потряс книгой. — Ведь не получается никак.

— Вы действительно ничего не знаете о русалках?

— Действительно ничего, абсолютно ничего и, честно говоря, не уверен, хочу ли что-нибудь знать. — Крылов захлопнул книгу, положил ее на стол и поднялся. — Уже поздно, мне пора.

— Постойте, хотя бы выслушайте сначала!

Яков Афанасьевич вскочил, и показалось Крылову, что он вновь задел какую-то очень важную для хозяина тему, но это уже не имело значения.

— Я занимаюсь расследованием убийств, Яков Афанасьевич, — очень веско и серьезно проговорил Крылов, — а вы пытаетесь приплести сюда всякую нечисть. Извините, мне пора.

Он протянул ему руку.

— Ну подождите вы! Ведь это правда! Понимаете вы!

— Я, Яков Афанасьевич, во всякую чертовщину не верю. Может быть, она и есть где-нибудь, но меня это не интересует. До свидания.

Крылов, так и не дождавшись рукопожатия, повернулся и пошел к двери. Но Яков Афанасьевич, обогнав, попутно схватил с крышки рояля пачку каких-то фотографий и, преградив следователю дорогу, протянул ему.

— Вот, посмотрите. Эти фотографии мне удалось сделать в позапрошлом году в белую ночь.

На фотографиях следователь увидел пустынную набережную Невы, а на ней трех обнаженных девушек. Лиц их было не разглядеть, длинные волосы развевались на ветру, фигуры у них были так себе, и чем-то они действительно походили на девушек-утопленниц из сказок.

— Видите, видите, мне удалось заснять их, но потом они, воя и матерясь, гнались за мной до самого Дворцового моста, мне чудом удалось спастись… Знаете, как было страшно!.. После этого я три недели не подходил к Неве. У меня и сейчас стоит в ушах этот вой…

Крылов протянул ему фотографии. Он и сам не заметил, как хозяин комнаты подвел его к стулу и усадил на место.

— Хорошо, — черт знает почему согласился Крылов. — Давайте, но только короче, пожалуйста.

— Я вас долго не задержу, — он тоже уселся на свое место. — Я давно уже занимаюсь русалковедением, этим занимался еще мой отец, оставивший множество записок и ученых трудов по этому поводу. По моим наблюдениям, в Неве живет от десяти до тридцати русалок.

— Женского пола? — уточнил следователь немаловажную деталь.

— Да, женского… ну, разумеется, женского, — не заметив иронии, подтвердил он. — В старинных книгах о строительстве Петербурга встречаются упоминания о живущих в Неве русалках, где приводятся многочисленные несчастные случаи с ночными гуляками, погибавшими от «ласк» водяных дев. Защекатывали они подгулявших молодцов насмерть, иных, заманив в студеную невскую пучину, навалившись всем мертвецким гуртом, топили, иных попросту по темени камнем оприходовали. Петр, охочий до редкостей, велел изловить одну такую зловредную русалку для Кунсткамеры. Специальные ловцы русалок ночами сидели в засадах на берегах Невы, но хитрые речные девы никак не хотели попадаться в расставленные сети, спустя год только изловили один захудалый экземпляр. Экземпляр этот в огромном аквариуме прожил недолго, то, что русалки в неволе не живут и не размножаются, доказано наукой. После чего было сделано из русалки чучело и выставлено в Кунсткамере на всеобщее обозрение, о чем в описи музея того времени под номером 321 числится: «Чучело русалки». Я сам видел эту запись. Хранилось это чучело до войны, до самой блокады Ленинграда, в дальнейшем следы его теряются. По сохранившимся документам, чучело рассыпалось от перемены температур, но, скорее всего, из нее просто сварили суп, сами понимаете, блокада, голод… это же, можно сказать, в некотором смысле сушеная рыбина была.

— Ну и что, что вы хотите мне доказать этим экскурсом в историю петербургских мифов? — перебил Крылов. — Что этих несчастных бомжей русалки защекотали, что ли?..

— Сейчас, одну минуточку, сейчас я докопаюсь до этого, только вы меня не перебивайте, — попросил Яков Афанасьевич. — Дело в том, что есть ночи, в которые нежить становится наиболее активна. Просто совершенная жуть! Для того, чтобы вы поняли, поясню, что русалки бывают с рыбьим хвостом — это те, которые родились русалками, и обычные, двуногие, — это покончившие с собой утопленницы. Многие девушки из-за несчастной ли любви или по какому другому случаю сводили счеты с жизнью, бросившись с моста в Неву. В мрачном и темном Петербурге это дело обыкновенное. Он, как никакой другой город мира, располагает к самоубийству. Считается, что та, чье тело не было найдено, стала русалкой. Раньше, в старые времена, была одна такая неделя, когда русалки выходили из воды и нападали на прохожих. Эту неделю называли русаличьей, которая следует за троицкою неделей. Теперь все не так, теперь экология и климат изменились, изменился химический состав воды, радиация опять же. Последние годы утопленницы просто озверели, круглый год за людьми охотятся. Но мало того — они живут среди нас… И это самое страшное, утопленницы могут по несколько лет жить среди людей… Вот что я действительно понять не могу, так это то, как они температуру тела до нормальной человеческой у себя поднимают? Ведь они утопленницы, следовательно, температура должна быть… Все это только на первый взгляд кажется фантастическим. Поверьте, я занимаюсь русалковедением давно, у меня имеется множество записей их голосов. Почти каждую ночь я сижу на Неве и видел, и слышал такое!.. Они, конечно, знают обо мне и ненавидят меня, потому что я проник в их тайну. А батюшку моего они выследили и заманили в пучину вод, когда я был еще маленьким. И послушайте меня, многие беды ждут жителей Петербурга, если вы как представитель закона не примите меры. Нежить зла, хитра и способна на многое… Они годами могут жить среди нас…

— Жить-поживать… Какие же меры? Что я, по-вашему, должен с подводным ружьем в Неву нырять за русалками?.. Бред какой-то!

— Глубинные бомбы! Нужно прочесать глубинными бомбами всю акваторию Невы, тогда вы увидите, сколько нежити всплывет.

— Русалок, колюх и водолазов… — грустно проговорил Крылов. — Вы обратились не по адресу, я только лишь следователь. Вам в Министерство обороны нужно.

— По адресу, — глаза Якова Афанасьевича зло сузились. — Вам они поверят, а я кто? Обычный русалковед, а вам поверят. Поймите, в них опасность для города, они подтачивают мосты, не говоря уж о защекоченных насмерть. Подумайте сами, кому нужно было защекатывать бомжей? Ну, кому?! — потому как Крылов молчал, Яков Афанасьевич продолжал, возбуждаясь: — Этих несчастных они оставили на набережной, но это не единственные их жертвы, они утаскивают их под воду. Идет человек по набережной, глядь, откуда ни возьмись голые девицы обступают его с хохотом, тащат к воде и… бултых, топят… Вот!

Перед Крыловым сидел человек, одержимый фантастической идеей, и, скорее всего, поэтому или из-за того, что была уже ночь и ужасно хотелось спать, но моментами он вдруг поддавался убедительным речам Якова Афанасьевича, и начинало представляться Крылову, что все это действительнейшая, чистейшая правда, что все, что он говорит, есть на самом деле, и в Неве кишмя кишат русалки — утопленницы с хвостами, и их нужно бомбами, бомбами… Иначе они всех перетопят, защекочут…

— Все это очень интересно, — после минутного молчания начал Крылов. — Но, по моему мнению, сказанное вами не имеет никакого отношения к убийствам. Впрочем, спасибо за то, что вы пожелали помочь следствию, если потребуется, мы вас вызовем.

Последнюю фразу он проговорил по инерции, он уже понимал, что от русалковеда следствию проку никакого не будет.

Крылов поднялся. Поднялся и Яков Афанасьевич, он был уже совершенно спокоен, глаза его сузились и казались щелками на морщинистом лице.

— Ну что ж, верить или не верить — ваше дело. Но если вы меня не послушаете, город ожидает большая беда. Впрочем, как знаете.

— Послушайте, Яков Афанасьевич, а почему русалки вас до сих пор не защекотали и на дно не уволокли? — спросил Крылов, надевая в прихожей пальто. — Ведь вы целые дни на льду проводите, неужели не страшно? А как они лед подгрызут!..

— Вы, конечно, иронизируете, я понимаю, — серьезно проговорил Яков Афанасьевич, он запустил руку в карман висящего на вешалке пальто и достал сухую полуосыпавшуюся веточку и протянул Крылову. — Вот почему меня не трогают.

— Русалкополох?

— Это ветка полыни, самое эффективное и единственное, что по-настоящему страшит русалок. Возьмите — ночь, вам по набережной возвращаться, мало ли что.

Яков Афанасьевич вложил в руку Крылова сухую веточку. Крылов криво ухмыльнулся, сунул ее во внутренний карман пальто и пошел к выходу. Несмотря на поздний час, из соседней двери вышла старушка, которую Крылов уже видел, проходя мимо кухни.

— Здравствуйте, — сказал Крылов, но старуха, не ответив, прошла мимо в туалет и закрылась.

Яков Афанасьевич вышел вслед за следователем на темную лестницу.

— Помните мои слова, — пожимая ему руку, сказал он. — Город ждет большая беда.

Глава 5

Покойники хорошего человека не покусают

Андрей со стоном перевернулся на живот, открыл глаза, поднял свинцовую голову от подушки и тут же бессильно опустил ее на место. «Господи, как пить хочется, сдохну сейчас…» Но подняться не было мочи, проще было умереть. Полежав еще некоторое время и поняв, что смерть не придет еще долго, Андрей, сделав усилие, оперся на локоть и осмотрелся. Комната, в которой он оказался, была совершенно ему незнакома. Убогая обстановка жилища предполагала, что обитатель его стоит, вернее, лежит (вероятно, это он в майке и трусах, раскинув руки, лежал на полу возле стола) на низшей ступени общественного благополучия. Впрочем, благополучия здесь и в помине не было. Все было старым, негодным и задрипанным. Поднявшись с дивана, на котором он спал в одежде и без одеяла, зато с подушкой, правда, без наволочки, он подошел к заставленному пустыми бутылками столу и, обнаружив початую бутылку пива, допил ее из горлышка. Полегчало. В лежащем на полу человеке признал Мелодия, снова лег на диван. Алкоголь оказал благотворное воздействие на память. Вспомнил он, как они с Мелодием после посещения старухи пошли к нему в гости, выпивали в компании еще одного приятеля Мелодия… на этом память утыкалась в черную стену и дальше не шла.

Мелодий захрипел, перевернулся на живот, поднялся на четвереньки, постоял так, глядя по сторонам, потом медленно выполз из комнаты и закрыл за собой дверь.

— Допился, — сказал негромко Андрей и, не узнав своего голоса, добавил: — И я допился.

Он встал, подошел к окну. Дворик, который он видел вчера впотьмах, при дневном свете выглядел еще более привлекательно. Какой-то неприметного вида человек в сером пальто и кепке того же цвета читал газету, сидя на скамейке в углу двора.

— Выпить есть? — Андрей опустил глаза. Пока он глазел во двор, неслышно подполз Мелодий.

— Нету.

— Сейчас опохмелимся — и на работу. Помоги подняться, любезный.

Весу в Мелодии оказалось совсем немного. Андрей без труда поднял его и поставил на ноги. Тот глянул в окно и поморщился.

— Это окно бабки, что ли? — спросил Андрей.

— Какой бабки?

— Ну, какой-какой, у которой мы колесницу брали.

— Колесницу?!. Слушай, а правда, что вчера милиция приходила, или мне приснилось? — А ты, вообще, сам-то откуда взялся, помню только, что у тебя фамилия какая-то денежная…

— Никакая не денежная, Андрей меня зовут, а познакомились мы в метро, я тебя по вагонам возил милостыню просить, мы кучу денег заработали.

Мелодий сморщил нос и почесал в затылке.

— По похмелью чувствую, что кучу. Ладно, разберемся как-нибудь… Давай так, я к бабке за деньгами сбегаю, потом ты за пивом сгоняешь.

Когда Мелодий ушел, Андрей сел на диван и задумался, в организме было распаршиво, как никогда в жизни. Его бесцельный взгляд наткнулся на большой старый комод в углу. Комод был особенной конструкции: не с ящиками, а с одной большой дверцей, откидывающейся, как у секретера. Сверху на нем была наставлена грязная посуда, чугунный утюг, комок несвежих простыней. Андрей глядел на комод, мучительно силясь вспомнить что-то. В голове вспыхивали события вчерашнего вечера. Тревожно и тоскливо сжалось сердце. Он потер лоб ладонью.

— Черт знает что.

В памяти всплыл эпизод вчерашнего вечера, но он был настолько невероятен и абсурден, что походил на сон, да это и был наверняка сон; и Андрей знал это, но что-то внутри него съеживалось, сжималось сердце… Он отвернулся и стал смотреть на окна противоположного дома. Там, за пыльными стеклами, тоже ютились люди, живя своей убогой жизнью… но взгляд, как загипнотизированный, возвращался к проклятому комоду.

Андрей решительно встал, подошел к комоду, взялся за две массивные железные ручки и потянул. Дверца оказалась настолько тяжелой, что сразу открыть ее не получилось. Андрей потянул снова — она со скрежетом и скрипом распахнулась. Андрей отпрянул.

— Ух ты!..

В комоде в тонком ситцевом платьице лежала женщина. Она лежала вверх лицом, лицо у нее было белым, восковые руки мирно покоились на груди, как полагалось складывать усопшим. Андрей присел и внимательно присмотрелся к женщине: нос заострен, дыхания незаметно, труп трупом… Коснулся ее руки, рука оказалась совершенно холодной.

Зачем Мелодий хранил в комоде мертвую женщину? Может быть, припрятал, собираясь потом расчленить, да забыл за бесконечными пьянками… Все это мало походило на правду, уж чересчур бережно хранилась усопшая в комоде. Следов разложения на покойной заметно не было, и запаха никакого. Это наталкивало на мысль, что женщина умерла недавно, вполне возможно, что вчера… а вчера Андрей помнил не полностью…

Дверь вдруг распахнулась, Андрей вздрогнул, отшатнулся от мертвого тела. В комнату вбежал радостный Мелодий.

— Старуха раскошелилась! — выкрикнул он, дрожащей рукой показывая Андрею сторублевку. — Из-за Марьяны, говорит, даю — стерва! — глаза его восторженно сияли, он подошел, бухнул сторублевку на крышку комода, не обращая внимания на мертвую женщину. — Дуй, Копейкин, в магаз, возьми там чего-нибудь спиртного, подешевле.

Андрей смотрел на радостного Мелодия, не зная, как поступить, может быть, уйти, якобы в магазин, а потом вернуться с милицией?.. Да ведь Мелодий, если не дурак, смотается, потом доказывай, что ты не принимал участия в убийстве, когда кругом твои отпечатки пальцев. И потом, что вчера-то было? Но Мелодий сам вдруг заметил раскрытую дверцу.

— А, Марианна! Проветриваешься?! Молодец! — он похлопал покойницу по холодной руке. — За ее счет живу. Купи ей чего-нибудь вкусненького… варенья, что ли. О! Купи джема банку! — потом горестно посмотрел на тело. — Вот только пылится, падла!

Мелодий схватил с крышки комода скомканную простыню и несколько раз провел по лицу женщины, дунул три раза с силой, потом снова бросил простыню на крышку комода и захлопнул дверцу.

— Так чего, Копейкин, пойдешь за пивом?

— Сам ты — Копейкин, — сказал Андрей. — Ты зачем труп в комоде держишь?

— От трупа слышу, — Мелодий зло блеснул глазами. — Это жена моя, Марианна. Понял?! Старухе ее трупом назови — она тебе быстро зенки повыцарапывает.

— Какая жена? — Андрей смотрел на него, как на идиота.

— Жена! Она в летаргическом сне. Бабка сказала, что, если я ее в интернат для инвалидов сплавлю, она мне коляску не даст никогда и еще квартиру подожжет. Это она может! А Марианна чего, Марианна тихонько лежит себе. Кормлю ее иногда, через специальный зонд, иногда врач приходит, тоже наблюдает… А в интернате ее б точно голодом заморили. Да и старуха мне бы жизни не дала, такая стерва!

— Давно спит? — Андрей не верил Мелодию, ему казалось, что он морочит ему голову.

— Лет пятнадцать.

— А можно посмотреть еще раз? — попросил Андрей.

— Да смотри сколько угодно, подумаешь, добра-то. — Мелодий открыл помещение для тела. — Смотри, сколько хочешь… Видишь, я состарился, а она все молодая. У меня мавзолей бесплатный! Слушай, Копейкин, а ты за пивом идти собираешься, тут тебе не музей восковых фигур?!

— Сейчас, сейчас, подожди, — Андрей присел на корточки и стал смотреть на спящую женщину… Нет, хоть тресни, не была она похожа на спящую! Труп трупом. Андрей потрогал холоднющие руки, нос, даже приподнял веко, открыв голубой, как небо, глаз… Трудно было допустить, что где-то в глубине этого тела текла слабая жизнь.

— Красивая, — сказал он, — я таких красивых не видел никогда.

— Да, Марьяша у меня точно — красавица. Мне все пацаны завидовали, когда она за меня замуж выходила. Ну, ты идешь в магазин, Копейкин!

— Слушай, а может, она того… Умерла уже, больно холодная.

— Сам ты того! Ты мою Марьяшу не обижай, я за ее бабский счет живу… А ты говоришь, того. — Мелодий захлопнул крышку. — Ну все, просмотр закончен, мавзолей закрыт на просушку, давай в магазин вали, одна нога здесь — другая там.

Серенький, неприметный человек продолжал сидеть, покуривая на свежем воздухе. Андрей вошел в парадную, где жила старуха, неслышно поднялся до ее двери и, оглянувшись, приложил к ней ухо.

Из квартиры донеслись до него женские голоса. Один булькающий, старухин, он признал сразу, второй, как ему показалось, принадлежал Кристине. Он поменял ухо, вслушиваясь… нет, слов было не разобрать. Замок в двери внезапно щелкнул. Андрей, двумя громадными прыжками преодолев лестничный пролет, оказался на площадке второго этажа. Из квартиры вышла женщина в мешковатом пальто, глухо завязанном платке и темных очках. Она мало походила на Кристину, но это была она, должно быть, ей зачем-то нужно было изменить внешность.

— Выходи, Андрей, — сказала она, захлопнув дверь в квартиру. — Нечего за мной шпионить.

— Да я и не шпионил, — пробурчал он, спускаясь к ней, — ты же не сказала, где тебя искать, пришлось по своим каналам выяснять.

— По рекам и каналам, — сказала она и ухмыльнулась какой-то своей мысли.

Между тем они вышли из подворотни и повернули в сторону Невы. Кристина крепко держала его под руку и шла очень быстро, Андрей еле поспевал.

— Куда мы мчимся?

Он попробовал приостановить стремительное движение, но Кристина насильно повела его дальше, не меняя темпа.

— Иди, не оглядывайся, — сказала она сердито. — Нам нужно уйти от слежки.

— А кто за нами следит-то, твой муж, что ли?

— Не он сам, конечно. Своего идиота прислал — каждый день у нас во дворе пасется, мразь такая.

Андрей тем не менее исподтишка все-таки поглядывал назад: то вполоборота повернув голову и сильно скосив глаза, то используя старый шпионский метод, которому обучился в детстве, — через витрины магазинов. Они дошли до набережной, свернули на небольшой деревянный мостик к Петропавловской крепости.

— Этот тип в сереньком пальтишке? — догадался он. — Этот плюгавый придурок?

— Юра подсылает ко мне своих лучших людей.

Серенький тип, однако, вида был достаточно паршивого, хотя, по словам Кристины, один из лучших Юриных людей, а по наблюдениям Андрея — еще и глуп. Иногда он вел себя как законченный придурок: вдруг бросался к стене дома или, остановившись, глядел в другую сторону, прикидываясь приезжим зевакой, делая все это настолько старательно и бездарно, что возникало подозрение, в своем ли он уме. Они вошли в ворота Петропавловской крепости, здесь было мало людей. Кристина, нахально повернувшись к серенькому типу, покрутила указательным пальцем у виска. Мол, придурок. Андрей был с этим согласен.

— Ну, а теперь давай драпалять от него. Ты только меня слушайся.

— С удовольствием, — ответил Андрей, сквозь пальто чувствуя ее тело, и это было ему приятно. — С удовольствием…

— Он все равно сделать ничего не посмеет.

Почему ничего сделать не посмеет, Андрей спрашивать не стал.

Зайдя в ворота крепости, они повернули за угол направо и бегом бросились в дальний угол двора к двухэтажному зданию.

— Теперь вон к тому дому, — скомандовала Кристина.

Они добежали до следующего здания.

Кристина бегала здорово, Андрей еле за ней поспевал.

— Пусть нас поищет, придурок, — с насмешкой сказала она, опершись спиной о стену и снимая темные очки.

Кристина дала время отдышаться.

— А теперь дальше пойдем. Пока они выходы обложат, нам отсюда уйти нужно.

— Мы куда-то не туда идем.

— Эх, зря ты, Андрей, в это дело ввязался, предупреждала я тебя… — не обратив внимания на его замечание, проговорила Кристина задумчиво. — Теперь иди, куда ведут, хоть и не всегда захочешь.

Они вышли через ворота к Неве. Летом здесь располагался пляж, и песок вдоль стены усеивали тела загорающих, теперь же не было ни души. Лед на Неве потемнел и, несмотря на пасмурный и ветреный день, было видно, что он здесь ненадолго и скоро придет весна. Кристина решительно зашагала по мерзлому песку вдоль стены. Она знала здесь все ходы и выходы, через двести метров они дошли до ворот, а через них снова оказались за крепостными стенами.

Они проделали обратный путь до Петроградской, так и не встретив серенького типа.

— Все-таки позволь узнать, что это за тайны, кто за тобой следит, да и вообще…

— Я, честно говоря, поначалу не хотела тебе ничего говорить, но раз уж ты сам напросился, раз ты такой бестолковый и тебе не терпится влезть в это дело… То ты уж сам на себя пеняй.

— Конечно, на себя пенять буду, а на кого же еще…

— К бабушке не пойдем, она тебя не любит… она вообще мужиков всех не любит… Обидел ее один… Сволочь! Ну, ладно, давай найдем местечко, расскажу тебе.

Манера говорить у Кристины иногда становилась, как у ее бабушки, она, как бабушка, путала слова местами.

— Поехали уж тогда ко мне, — предложил Андрей, с немалым удовольствием, даже через пальто, чувствуя ее грудь. — У меня спокойно, никого нет, возьмем бутылочку водочки, такси и поедем. Обещаю, что приставать не буду, — приврал он без зазрения совести.

— Ну, насчет приставаний я не опасаюсь, — она бросила на Андрея такой взгляд, который выглядел как два зеленых глаза светофора. У Андрея все внутри перевернулось от этих сигналов. — К тебе я боюсь ехать совсем не поэтому. Юра наверняка о тебе справки навел. Пойдем лучше вон в тот дворик. Я здесь все дворы знаю.

Они обнаружили во дворике скамейку, уселись на нее. Андрей закурил, крупными затяжками глуша поднимавшееся внутри желание.

— Ну, короче, ты, Андрей, сам виноват. Говорила я тебе: не суйся, а ты не слушался… Не слушался, спрашиваю? — опять начала Кристина.

— Ну, не слушался, не слушался! Сам захотел! — рассердился Андрей, сейчас ему было не до всех этих тайн, он с удовольствием уединился бы с ней где-нибудь и… такое бы с ней сотворил!! — Чего ты все меня пугаешь?!

— Пеняй тогда на себя.

Взгляд ее сделался настороженным.

— Короче, труп Гоши нужно перепрятать. И учти, что больше мне положиться не на кого.

Кристина внимательно глядела в глаза Андрея. Он улыбнулся.

— Всего-то! Ночью на кладбище труп откопать и на другое кладбище в троллейбусе перевезти. Не вопрос. — Девушка молча смотрела на Андрея. — Ты чего, обиделась, что ли? — Андрей обнял ее за плечи.

— Нет, я думаю, — сказала она.

— Ты, вообще, что, серьезно? — Андрей перестал улыбаться, стало не до смеха. Ему показалось, что Кристина не шутит. Даже приятные мысли и желания, только что блуждавшие в теле, улетучились куда-то. Перезахоранивать труп неизвестного человека особой охоты не возникало: его отношения с покойниками нельзя было назвать теплыми.

— А зачем это нужно? Или тоже секрет?

— Это как раз не секрет. Я тебе все расскажу, только пообещай, что поможешь мне. Обещаешь?!

Андрей ответил не сразу. Он понимал, что, откажись сейчас, навсегда потеряет эту женщину, но и откапывать труп какого-то Гоши… тем более что еще за труп, кто его угробил, да и зачем его перепрятывать… Действительно, еще влипнешь в историю, или, пожалуй, уже влип.

— Ты расскажи сначала, в чем дело, может, без этого обойтись удастся.

— Гоша… Как бы это сказать… — она выдержала паузу. — Короче говоря, несколько лет я была замужем за врачом-хирургом. Если бы ты знал, какой это страшный человек! Если бы ты только знал! Я ненавижу его и боюсь, панически боюсь… Я до сих пор иногда просыпаюсь ночью и вспоминаю его руки, его мягкие, влажные пальцы с обкусанными ногтями, которые аккуратненько бродят по моему телу… Фу! Это непередаваемое ощущение…

Кристина сморщила носик, в зеленых ее глазах отразилось страдание. Андрею вдруг явственно представилось ее обнаженное тело, блуждающие по нему пальцы (почему-то в виде двух человечков), и ему мучительно захотелось поцеловать ее, но он сдержался.

— Так вот, — продолжала она, — год назад я решила уйти от него, чтобы начать жизнь заново. Я объявила это Юре, но он начал мне говорить такие гадости! Такие гадости!.. что я буквально чуть с ума не свихнулась, я не знала, что он такой негодяй… Он стал кричать, что я не получу его идиотские деньги, что уйду от него даже без одежды… Ты представляешь?! А я сказала, что мне ничего не нужно, что от него я готова бежать на край света и больше не хочу его знать…

— Подожди, а какой труп-то?! Какого Гоши?! — перебил Андрей, поняв, что разговор уходит в глубины личной жизни обиженной женщины.

— Ну, вот я же и говорю, — рассердилась Кристина. — Юрий Анатольевич — это мой муж, мой бывший муж, имеет свою клинику, где зарабатывает огромные деньги, делая пластические операции. Но он еще проделывает, так сказать «для души», всякие опыты по приращиванию разных частей тела. Ну, полный идиот, что с него возьмешь.

— Я о таких опытах в фантастических книжках читал.

— В фантастических — это что! Юра такие опыты делает!.. — Кристина выпучила глаза, что, должно быть, означало высшее проявление изумления. — Ты не знаешь, какой это страшный человек. Так вот, Гоша — это мой бывший одноклассник и его первая неудача. Ну, там история была… — Кристина смутилась, немного помолчала. — Ну, ладно, расскажу, только ты никому… Короче, Юра приревновал меня к Гоше… Ну и обозлился на него.

Кристина как-то скривила лицо, движение, которое могло означать все что угодно и однозначному толкованию не поддавалось.

— Он просто ошалел, обвинял меня черт знает в чем… Он очень ревнивый человек… Ну, в общем… Вот.

Кристина замолчала.

— Так что же, он его убил?! — спросил Андрей. История принимала не то что криминальный, а внутрисемейный характер, а лезть в семейные разборки — дело неблагодарное, там ничего не поймешь.

— Ну, как бы да, убил… — согласилась Кристина. — Вернее, он сам умер, своей смертью…

— Так убил или не убил?

— Он умер после операции, вот. Так что считается — своей смертью.

— Ну, тогда непонятно, зачем его перезакапывать нужно.

— Пойми, Андрюша, что Юра скрыл его смерть от всех и закопал труп в парке, оттуда-то его и нужно перепрятать.

Андрей закурил третью сигарету.

— Слушай, а не проще ли сходить в милицию, пусть они сами труп откапывают, а потом меры принимают.

— Пока они меры принимают, Юра со мной покончит, а если мы труп перепрячем, тогда он в моих руках, и, если со мной что-нибудь случится, тут труп-то и всплывет. Теперь понял?! Труп Гоши — это козырь! А если милиция за это дело возьмется, то тут еще нужно будет доказать, что это Юра с Гошей расправился, понимаешь?! А если не докажем? И потом, пойми, в его руках большие деньги. Он любой суд подкупит! Тут мне и каюк, он мне этого не простит. А если мы труп перепрячем, хоть какая-то надежда, что он меня в покое оставит. Ну, теперь понял, почему я тебя на помощь призвала?! Не Мелодия же мне просить. Сама Гошу не утащу, бабушка тоже никак не сможет… Это, вообще-то, ее идея.

— Заметно, — пробурчал Андрей, щелчком выбросил сигарету далеко на средину двора, она ударилась об асфальт, красиво разлетелись искры.

— Ну хорошо, предположим, что труп мы перепрячем, но как потом докажешь, что этого Гошу твой муж грохнул?

— В том-то и дело, что доказать это будет проще простого: на трупе все доказательства. И потом, труп — это типа залога, чтобы Юра со мной что-нибудь не сделал… Ну, так что? Поможешь мне или как?!

— Неужели ничего больше не придумать?

— Мы с бабушкой все перебрали, это лучший вариант.

— Ничего себе лучший! Слушай, а бабуся твоя все-таки с приветом.

— Ты мою бабушку не трогай, — рассердилась Кристина, в глазах ее блеснули гневные огоньки, она даже кулаки сжала. — Она умнее нас с тобой.

— Ну, ладно-ладно… — примирительно замахал рукой Андрей. — Где он закопан-то?

— А закопан он в парке, рядом с проспектом Ветеранов парк есть. Я туда вчера ездила, место разыскала, там все нормально. Видно, что никто не трогал.

— А везти куда? Транспорт нужен.

— Да ты что, Андрюша, — она положила ему на руку свою руку, он прижал ее сильнее. — Куда его везти?! Тут делов-то всего — отрыл и под соседним деревцем закопал. Юра ведь не станет весь лес в поисках Гоши перекапывать.

— Всего и делов-то! Я-то думал! — обрадовался Андрей. — Эт запросто! Лопата-то есть? Тогда хоть сейчас поехали. Только давай сначала возьмем бутылку водки — и ко мне, я знаешь, как вкусно хлеб жарю!..

— Это дело нехитрое мы на потом оставим, когда труп перепрячем.

Она улыбнулась, и была эта улыбка обещающей столько радостных минут сексуального восторга, быть может, сдобренного какими-то экзотическими извращениями или еще чем-то таким… Ну, словом, что-то очень неожиданное и восхитительное, отчего Андрея передернуло внутренне. Или все эти обещания просто причудились ему в улыбке симпатичной девушки — неизвестно, но он согласился.

Глава 6

Похоронный марш Мендельсона

Крылов надавил кнопку звонка, где-то глубоко в квартире еле слышно грянул похоронный марш.

«Странные вкусы у квартиросъемщиков, — подумал Крылов. — Интересно, а кто написал похоронный марш? Мендельсон, что ли…»

Он снова надавил кнопку звонка.

Замок щелкнул, дверь медленно, с протяжным омерзительным скрипом отворилась, на пороге стоял грузный грустный мужчина в тренировочных штанах с вытянутыми коленями и в майке.

— Заходи, Толя, — сказал он, близоруко щурясь.

Крылов вошел в прихожую.

— Я бы хотел видеть Николая Кузьмича.

— Николая Кузьмича? Я — Николай Кузьмич. А я думал, это племянник мой. Да вы проходите.

Они вошли в просторную комнату.

— Садитесь.

Крылов сел в кресло, Николай Кузьмич — напротив на диван.

— Чаю желаете?

— Нет, спасибо. Меня к вам привело одно дельце, — начал Крылов.

— Вам, что ли, дело с защекоченным передали?

— Мне, — несколько растерявшись, подтвердил Крылов.

— А вы не удивляйтесь, я двадцать пять лет в органах протарабанил. Я нашего и их брата сразу вижу, у вас, что называется, кокарда во лбу горит.

— Ну, вот и хорошо, Николай Кузьмич, значит, с кокардой во лбу говорить легче будет…

— А что говорить-то?! Вам небось про меня уже наговорили… всякого.

— Что вы имеете в виду?

— Ну как что, что у меня не все дома. Говорили?! — в голосе его Крылову почудилась угроза. — Говорили, спрашиваю?! — вдруг рявкнул он и чуть даже приподнялся с дивана, и Крылову показалось, что еще мгновение, и Николай Кузьмич бросится на него и ударит.

— Да слышал что-то… Но ничего определенного…

— То-то же, — погрозил он толстым пальцем. — А я скучаю по работе, как видите. Жена ушла, мне, говорит, надоело все время под следствием находиться. Соседи мне только правду говорят, так что даже скучно — знают, что я их брата насквозь вижу.

Голос его сделался спокойным, даже с некоторой ленивой мечтательностью, и Крылову пришла мысль, что вот только что он продемонстрировал обычный для следователя прием, применяемый в разговорах с подозреваемыми, а он, Крылов, как мальчишка, поймался на него… Не-ет, с коллегой нужно держаться осторожно.

— А я с вами по делу пришел посоветоваться.

— По поводу жмурика защекоченного?.. Там-то все более или менее ясно.

— Двоих защекоченных, — поправил Крылов.

— Двоих? — Николай Кузьмич поднял брови. — Ну вот, кажется, сбывается… Эх, говорил я! Писал сколько!.. Ничего!

— Что вы имеете в виду? Я поднимал протоколы, но ничего не понял. И следов почти никаких.

Николай Кузьмич сидел напротив Крылова ссутулившись, огромный живот его покоился на коленях, лицо в красных прожилках выдавало человека, невоздержанно употребляющего алкоголесодержащие напитки.

— Может, пива хотите? — изучающе глядя на гостя, сказал Николай Кузьмич.

Крылов отказался.

— Ну, тогда я один.

Он принес из кухни бутылку пива и, усевшись на прежнее место, из горлышка стал пить, делая большие громкие глотки.

— Ну, вот что я тебе скажу, Григорий Иванович, — сделав пять больших глотков, сказал хозяин квартиры. — Дело это, с одной стороны, простое, с другой — ух какое сложное. И ты верно сделал, что ко мне с ним явился, кое-что я знаю. — Он отпил пива, кашлянул, вытер тыльной стороной ладони рот. — Но отнесись к этому серьезно. — Он испытующе посмотрел на Крылова. — В общем, твари это речные, русалки балуют.

В отделе Крылову говорили, что его предшественник свихнутый слегка, и сейчас он смотрел на тучного, с огромными руками, капитана в отставке и не знал, как следует себя вести: то ли уйти сразу, то ли еще посидеть, для приличия сменив тему разговора, чтобы психа не травмировать. Конечно, вторично услышав о сказочных существах, обитающих в Неве, он несколько удивился. Но что поделаешь, может, у них с русалковедом один диагноз.

— Это они, стервы, защекатывают народ. От них спасу не будет, помяни мои слова.

— Так откуда они взялись? — Крылов спрашивал не потому, что ожидал услышать ответ на свой вопрос, а только так — беседу поддержать.

— Откуда-откуда, всегда были, — он сделал еще громкий глоток, — это мы с тобой не видели, а те, кто видел, давно на дне речном. Я как начал это дело раскручивать… Э-э! Вижу, нечистое оно…

— Я читал ваши протоколы, ничего там особенного не было.

— Пойми, я же не стану записывать, что найденные возле трупа сухие водоросли, судя по всему, упали с русалки. А чешуя?! Ведь на одежде трупа чешуя, вроде рыбьей, а на самом деле намного крупнее найдена была, у нас в Неве акулы не водятся. На это ты что скажешь?

— Это я читал. Но версия с русалками… — он на мгновение замолчал. — Версия о русалках, на мой взгляд, бредовая.

Крылов и не хотел произносить этого, само собой вырвалось, и он тут же пожалел об этом

— Значит, бредовая?! — угрожающе повторил Николай Кузьмич, сделал новый глоток пива, поставил бутылку на журнальный столик. — Пошли тогда.

Крылов понял, что наступил на больную мозоль хозяина комнаты и аудиенция закончена. Он поднялся и пошел вслед за ним в прихожую. Но Крылов ошибся: Николай Кузьмич, капитан в отставке, повернул в другую сторону. По длинному коридору они прошли мимо вереницы дверей в другой конец квартиры. Николай Кузьмич свернул за угол, они спустились на три ступеньки вниз и остановились около металлической двери. Николай Кузьмич взялся за ручку и обернулся к Крылову.

— Ну что, бред, по-твоему? — грозно проговорил он.

Крылов окинул дверь взглядом. Он не знал, что за ней, и не знал, что ответить. Они стояли так несколько мгновений.

Неужели сейчас он увидит доказательство существования русалок?.. Чушь! Этого не может быть!! Все существо его боролось против. Но уверенность, с которой Николай Кузьмич держался сейчас за ручку двери, говорила об обратном.

— Ну что, бред по-твоему?!.

— Да.

— Ну, пеняй на себя, служивый, — со злостью проговорил Николай Кузьмич.

Он открыл замок, резко распахнул дверь и сильным движением вытолкнул Крылова за дверь. Все произошло настолько быстро и неожиданно, что Крылов ничего не успел сообразить.

Светом ударило по глазам, он зажмурился, сзади с грохотом закрылась железная дверь… Он стоял на залитой солнцем улице, мимо шли прохожие… Крылов обернулся, посмотрел на железную дверь черного хода и, подумав: «Ну и придурок этот капитан, не зря меня предупреждали», поднял воротник пальто и зашагал в сторону отделения.

Глава 7

Первые отзвуки болезни

ОЛИГОФРЕНИЯ — от греческих слов oligos — незначительный + phren — ум — различные формы врожденного или приобретенного в раннем детстве психического недоразвития.

Встретиться они условились у метро «Проспект Ветеранов» в час ночи. До этого времени Кристина запретила Андрею ездить домой, и он решил до вечера перекантоваться у Мелодия.

— Ну, тебя, Копейкин, за смертью посылать! — встретил Андрея Мелодий, уже два часа мечущийся по комнате в ожидании опохмелки.

Андрей выставил на стол бутылку водки и четыре бутылки пива. Мелодий тотчас открыл пиво и, гулко глотая, принялся пить из горлышка. Андрей сидел за столом, глядя на утоляющего жажду человека.

— Ну, это теперь совсем другое дело. — Мелодий уселся напротив Андрея. — Сегодня на работу не пойдем, отдыхай, Копейкин, отгул тебе даю.

Андрей смотрел на то, как Мелодий жадно пьет пиво с каким-то странным, неизвестным ему чувством раздражения, внутри вскипало что-то неуправляемое, злое. Хотелось встать и двинуть ему по физиономии так, чтобы Мелодий летел, кувыркаясь…

— А ты чего не пьешь? — он внимательно посмотрел в глаза Андрея. — Обиделся, что ли?

Андрей налил себе в стакан пива, сделал несколько глотков, ненависть к хозяину квартиры улеглась.

— Слушай, Мелодий, — Андрей сделал еще два глотка. — А чего ты жену свою дома держишь?

— Держал бы я ее, если бы не старуха. Она, падла, меня со свету сживет!

— А посмотреть на нее можно?

— На старуху-то? да смотри, я-то здесь при чем.

— Не на старуху, на жену твою спящую, на Марианну.

— Да, — Мелодий задумчиво закатил глаза к потолку. — Она у меня женщина красивая. Ну, погляди, погляди на красавицу.

Мелодий подпер кулаком небритый подбородок и уставился взглядом куда-то в далекое прошлое… или в будущее. Андрей поднялся из-за стола. Он ощущал себя как-то странно, движения давались с трудом, как в замедленной съемке. Он подошел к комоду, открыл дверцу… Женщина ничуть не изменилась. Все такая же восковая бледность покрывала ее лицо, каштановые волосы были расчесаны и бережно заколоты старинной заколкой с янтарным наконечником. Да и вся она была опрятная, аккуратненькая, словно вот только перед его приходом причесалась, умылась и улеглась. Навряд ли за внешностью ее следил Мелодий, он себя-то от пьянства в зеркале не находил. Не отводя глаз, Андрей опустился на табуретку возле женщины. Четкий, как у древнеримских скульптур, профиль Марианны, очертания губ, чуть выдающиеся вперед скулы… все это действовало на него магически.

Он смотрел на ее губы, опущенные веки, небольшое ушко и не мог отвести глаз, Андрей никогда не видел таких лиц. И чудилось, что вот сейчас, через мгновение, веки ее дрогнут, она откроет удивленные глаза и скажет что-нибудь простое и ясное, отчего все вдруг встанет на свои места, потому что это будет Главное… Только стоит немного подождать…

— Эй, Копейкин! Ты пить-то будешь?

Андрей повернулся к Мелодию. За столом, помимо Мелодия, сидел откуда-то взявшийся тип с рыжими волосами по краям веснушчатого черепа и стаканом в руке. Он неприятным долгим взглядом смотрел на Андрея.

— Не-ет! Не будет пить, — возразил рыжий и с охотой опрокинул стакан, виртуозностью движения напомнив ловкого фокусника, желающего обмануть зрителя: вот сделал вид, что выпил, а на самом деле…

— Да ладно, не кочевряжься! — призывно махнул рукой Мелодий. — Мы уже одну бутылку приговорили и в исполнение привели. Присоединяйся, Копейкин.

Андрей посмотрел на часы.

— Странно… Я, пожалуй, пойду, — сказал он и поднялся.

Оказывается, возле спящей он, не заметив, провел два часа. Очень странно.

Андрей задумчиво брел по улице. Хотя до встречи с Кристиной была еще куча времени, но он не хотел проводить его в компании с Мелодием и его другом: нужно было пройтись, привести мысли в порядок. Непонятное впечатление произвела на него спящая женщина. Она и сейчас стояла, вернее, лежала перед глазами. Таких лиц он никогда не видел, и в то же время оно было знакомо ему, даже слишком, какое-то удивительно родное лицо.

Гуляя, он решил зайти в кафе.

За столиком с ним оказался мужчина в старомодном, поеденном молью драповом пальто (в каком сундуке можно было раздобыть такое?). У него было неприятное лицо с курносым носом и утопленной переносицей, в маленьких глазках прыгали — то ли злобные, то ли нервные — огоньки. Он метал по сторонам короткие взгляды, руки его находились в постоянном беспокойстве, он то водил по столу ногтистым пальцем, то смахивал с него невидимые крошки. На голове у человека имелось совсем мало волос, и сквозь них проглядывал светлый череп с чешуйками перхоти. Словом, личность по всем параметрам мерзкая. Но Андрею было все равно, кто с ним за столом, он пил водку, из головы не выходила Марианна. Соседу же его, как оказалось, было до него дело. Беззвучно шевеля губами, он внимательно разглядывал лицо Андрея, прищуривая глаз, как художник, собирающийся написать портрет… нет, скорее, как портной, пожелавший сшить костюмчик на его нос и уши… и сейчас обмеривал их взглядом. Потом достал из внутреннего кармана логарифмическую линейку, изредка поглядывая на него, произвел какие-то подсчеты, убрал линейку в карман и обратился к Андрею со следующими словами:

— Вижу, вы не из их числа.

Андрей рассеянно скользнул взглядом по его лицу и, промолчав, сделал глоток водки из стакана.

— Как вы, вообще, относитесь к этим идиотам? Не бойтесь, мне вы можете сказать все откровенно.

— К каким идиотам? — Андрей внимательно посмотрел на соседа, не вызвавшего в нем ни капли приязни.

— Ну, к этим… Ко всем этим, которые нами правят, естественно. Есть еще в России смелые люди, — он оглянулся, наклонился ближе к Андрею. — Учтите, за мной следят агенты ФСБ, они думают, что нам можно заткнуть рот, я состою в сопротивлении, в «Народном фронте», и мы, честные люди, по мере сил боремся с тиранией идиотов. Вступайте в наш «Фронт», мы дадим вам оружие. Вы тоже сможете убивать этих кретинов! Террор!! Только террор!! Эту проклятую власть нужно свергнуть!! — Пока он говорил, голос его становился все более зычным, начав с шепота, он постепенно поднялся до крика, и вот он уже орал, как припадочный, оскалив испорченные кариесом зубы, брызжа слюной и сжав отчаянно кулаки, и на них оглядывались посетители заведения. — Их власть нужно свергнуть! Террор!!

Андрей с нетрезвым изумлением смотрел на разбушевавшегося человека.

— Кого свергнуть? — наконец спросил он.

Человек замер, должно быть, в его некрасивой голове шел какой-то процесс, возможно, химический.

— Как кого? — спросил он с испугом, мгновенно успокоившись. — Я сказал: свергнуть?

— Ну да, вы сказали, что существующий строй нужно свергнуть, — напомнил Андрей.

— Ах, ну да, конечно! Этих идиотов и кретинов, естественно, — он мотнул головой куда-то в пространство. — Ведь это они довели страну и весь мир до катастрофы! Это они, выродки, рожденные алкоголиками и кровосмесителями! — несколько пьяниц, сидевших за соседним столиком, вздрогнули и прислушались к разговору. — Я возглавляю отделение «Народного фронта», за мной следят спецслужбы многих государств. Посмотрите, только осторожно, видите, человек в кроликовой шапке стоит у стойки? Видите?

Андрей скосил глаза.

— Ну, вижу.

— Он из ФСБ, он следит за мной.

— По-моему, он просто пьет сок, — сказал Андрей, бесцеремонно повернув к нему лицо.

Человек у стойки, заметивший движение Андрея, отвернулся, и по его поспешности Андрею показалось, что он действительно следил за его соседом.

— Заметили? Вот так он всегда отворачивается. Я вижу, вы не из их числа, вам можно доверять. Вступайте к нам в сопротивление, мы дадим вам бомбу.

— Мне не нужна бомба, — сказал безразлично Андрей.

— Как не нужна?! — изумился некрасивый человек. — Нет, вы подумайте, ему не нужна бомба!! — последнюю фразу он прокричал на все кафе, призывая всех посетителей в свидетели. — Значит, вам нравится, что идиоты правят миром?!

Андрей отвернулся от оратора. И тот, не чувствуя к себе внимания, вдруг сник и замолчал. Надолго. Андрей, думая о спящей женщине, о нем даже забыл. Через некоторое время сосед зашуршал какими-то бумагами, которые доставал из портфеля.

— Послушайте, — тронул он за руку Андрея. — Вот посмотрите, тут у меня портреты. — Он разложил перед Андреем портреты великих людей, расчерченные карандашом. — Поверьте мне, многих гениев они за уши притянули. Ленин, Сталин, конечно, дебилы, кто спорит. Но ведь Пушкин! Пушкин не идиот. Дети у него — да, были идиотами, но он сам не идиот! Вот у меня размеры его головы! Вот! Сами посмотрите. Многие слишком притянуты за уши. А у меня?! У меня голова разве без признаков идиотизма? Вот посмотрите только! У меня в детстве слюни текли. Но нет! Им этого, видите ли, мало! Вот у меня все параметры подходят. Да и вообще, неужели вырождение не написано у меня на лице, а? — Андрей промолчал. — Вот взгляните в мою детскую карточку, — он положил перед Андреем толстую врачебную карточку. Вот, Кузикин Слава… Кузикин — это я, — он открыл карточку на первой странице и медленно начал листать перед Андреем, комментируя записи. — Вот, энурез, пожалуйста, — перевернул страничку, — слабое умственное развитие, — еще одну. — Ярко выраженные симптомы кретинизма. Вот видите!! — торжественно провозгласил он и перевернул следующую страничку. — Снова энурез. Поверьте, я писался до двадцати двух лет. А слабоумием страдаю и по сей день…

Он еще полистал перед Андреем карточку, рассказывая о своих неизлечимых болезнях, и вдруг со шлепком захлопнул ее.

— Ну вот, скажите, глядя на меня без предвзятости, ведь я идиот, правда?

Андрей пожал плечами, ему вдруг сделалось неуютно в этой странной компании.

— Ведь я пытаюсь уже два года доказать, что я идиот, что я болею неизлечимо. Почему мне никто не верит?! Почему?!

— Нет, ну если ты хочешь быть идиотом, — я не возражаю.

— Кто же не хочет?! Ты, что ли, не хочешь?

Идиот Кузикин смерил его презрительным взглядом.

— А сколько пенсии платят? — поинтересовался Андрей, поднимаясь из-за стола.

— Тебе-то что? — презрительно ухмыльнулся Кузикин, пряча карточку в портфель. — Тебе не светит. Идиотом нужно родиться.

— Да, кому требуется, — бросил Андрей, уходя.

Кузикин проводил его презрительным взглядом.

Конечно, выкапывать неизвестного, чужого покойника, да почему чужого, любого покойника, даже своего ближайшего родственника, — удовольствие небольшое. Да уж какое небольшое, просто-таки омерзительно! Тем более что закопан он не вчера, и, может быть, он даже не в гробу… Кроме того, за это ведь могут и привлечь. Размышлял Андрей, направляясь по улице неизвестно куда и напрочь забыв об идиоте Кузикине. От выпитой водки мысли начинали путаться и дробиться.

День выдался пасмурный. Унылые и простуженные люди, шлепая по снежной жиже, брели кто куда. Смотреть на них было грустно, тем более что у Андрея промок левый ботинок, подошва которого, как назло, треснула. От этого настроение ухудшилось, и, если бы не выпитая водка, стало бы совсем паршиво. Часы показывали пять часов вечера, на набережной Невы зажгли фонари. Андрей внимательно смотрел под ноги, чтобы не наступить левой ногой в лужу и не промочить ботинок еще больше.

Сам не заметив того, прибрел к Троицкому мосту и остановился возле гранитных ступеней спуска к воде. Здесь уже стоял какой-то невысокий коренастый мужчина без шапки с поднятым воротником пальто и смотрел под мост, где на темном льду сидел бесстрашный рыболов, не боявшийся, что ослабленный оттепелью лед под ним может разверзнуться.

— Ловит? — спросил Андрей, подходя к коренастому человеку в пальто.

Тот еле заметно вздрогнул и, повернув голову, взглянул на подошедшего Андрея. У него было скуластое, монгольского типа лицо. Он очень внимательно посмотрел в лицо Андрея, но, ничего не ответив, повернулся и зашагал прочь.

Андрей, посвистывая, спустился по скользким ступеням к Неве. Рыболов сидел в десяти метрах от гранитной площадки недвижимо. На нем было длинное черное пальто.

— Как рыбка, ловится?! — крикнул Андрей. Хотя и знал, что не рыбку тот ловит.

Рыболов не прореагировал.

«Наверное, снова слушает шумы реки», — подумал Андрей.

Его затуманенный алкоголем мозг не хотел мириться с неудачей. Он проверил ногой крепость льда, ступил на него и на разъезжающихся ногах пошел к рыболову.

— Эй, ты жив!

Андрей тронул его за плечо. Рыболов вскочил, снял наушники.

— Ты кто такой, чего здесь ходишь? — прокричал он испуганно. — А, это ты! Ты уже заходил как-то. — Яков Афанасьевич хохотнул гортанно. — Тебя как зовут?

Познакомились.

— Хочешь послушать? — Яков Афанасьевич протянул наушники.

— А чего там слушать? Как канализационные трубы бурчат? Я уже в прошлый раз слушал.

— В прошлый раз такого не было. Сейчас послушай.

Поначалу Андрей ничего вразумительного не слышал, кроме шорохов, но Яков Афанасьевич подкрутил какие-то рычажки у деревянного ящика, должно быть, служившего усилителем, и Андрей различил неясное бульканье, нечеткое шипение, смутное гудение… наконец, отдаленный вой и стоны. Ощущение от этих звуков было тоскливое, будто сидел кто-то на дне сухого колодца, давно сидел и выл от ужаса безнадежности и одиночества, давно выл — всегда.

Андрею снилось иногда такое, будто он со дна смотрит и видит выложенные камнем края колодца. Часто снился этот сон. Его приятель, буддист, говорил, что это воспоминание из прошлой жизни, что это память запечатлела последние минуты в другой жизни, в другом веке, в другом теле… С Андрея даже хмель слетел. Он, внутренне содрогнувшись, снял наушники и протянул хозяину.

— Слышал? — спросил тот.

— Что это было?

— Русалки на дне воют, песни свои поют, — замогильным голосом проговорил русалковед.

— Это что, шутка такая? — спросил Андрей, но от этих слов сделалось ему не по себе.

— Да какие тут шутки. Тут совсем недавно человека, защекоченного насмерть, нашли. Их рук дело.

Андрей от природы был недоверчив, даже в экстрасенсов не верил.

— Это как защекоченного? Кто же его?

— Ясное дело кто — русалки. Они иногда выходят на сушу, ловят запоздалых прохожих, мужчин, затаскивают их в воду или защекатывают насмерть.

— Это, конечно, интересно, но, на мой реалистический взгляд, маловероятно. — Андрей ухмыльнулся, иронией стараясь избавиться от тоскливого ощущения.

— А доказательствам поверишь? — вдруг спросил Яков Афанасьевич. — У меня дома есть неопровержимые доказательства. Ну что, пойдем?

Андрей посмотрел на часы — до перезахоронки была еще уйма времени, потом перевел взгляд на промокший ботинок, который от внутреннего тепла пошел белыми разводами. С мокрым ботинком блуждать целый день, а потом ночью откапывать покойника было небезопасно: запросто можно было схватить насморк.

— Лучше в другой раз, — сказал он.

— Ну что ж, если захочешь узнать о невских утопленницах — приходи. Я здесь почти каждый день.

Несмотря на запрет Кристины, Андрей решил все-таки съездить домой.

Он добрался до дома в шесть часов вечера.

Соблюдая конспирацию, поминутно оглядываясь, он вошел в парадную, послушал ее тишину, открыл дверь, прошел в комнату, зажег свет… от неожиданности сделал шаг назад. В кресле напротив двери сидел мужчина в клетчатом пальто нараспашку, в очках с затемненными стеклами и большой блестящей лысиной во всю голову. Человек в кресле встрепенулся, поднял на Андрея лицо и не менее удивленно, чем сам хозяин квартиры, уставился на вошедшего.

— Что такое? Что вы здесь делаете?! — первым пришел в себя Андрей.

— А вы что?! — вдруг спросил незнакомец и тут же звонко шлепнул себя по лбу. — Ах, Андрей Николаевич! Простите великодушно, задремал… Ужас как задремал.

Мужчина поднялся из кресла и, сделав два поспешных шага навстречу, протянул руку.

— Юрий Анатольевич.

Андрею ничего не оставалось, как пожать ее.

— Еще раз простите, дорогой мой, уснул. Разморило, знаете ли, кресло мягкое… Обстановка, опять же, уютная, располагает. Я ведь, дорогой мой, в любом месте не засну.

— Да как вы, вообще, сюда попали?

Было в этом человеке нечто мягкое, нежное, как в одуванчике, но неприятное.

— По случайности и чистому недоразумению, мой милый Андрей Николаевич. На старости лет приходится коленца выкидывать, мой друг.

— На грабителя не похожи. Вы один?

Андрей заглянул за занавеску.

— Один-одинешенек, прелюбезный Андрей Николаевич, да разве ж я посмел бы с кем-нибудь… Это же семейно-интимное дело. Да и вообще. Позволите присесть, может быть?

— Да, садитесь, — Андрей сел напротив на диван. — Так как вы сюда попали и, главное, зачем?

— Путем отмычки дверь вскрыл, дорогой мой, вот этой самой отмычки, — он погремел перед лицом связкой тонких металлических инструментов. — Мастер знакомый соорудил, золотые руки, скажу я вам, ведь вот, что захочешь, сделает. Вот попроси я его: «Сделай, Федя, ланцет в какую-нибудь тысячную долю микрона…» И то сделает, и се сделает, самые, казалось бы, невероятные вещи творит — и все на глазок, все на глазок. Один такой мастер в городе, так что если вам, Андрей Николаевич, потребуется нечто эдакое, нечто совсем уж невероятное из металла, я вас непременно сведу, вам обязательно нужно с ним познакомиться…

— Это все очень интересно, все чрезвычайно интересно, непременно обращусь, — неизвестно почему беря привязчивый тон Юрия Анатольевича. — Но зачем вы сюда проникли, надеюсь, не отмычками хвастаться? — спросил Андрей, хотя уже догадался, что перед ним тот самый Кристинин муж, о котором она говорила с таким ужасом, но что-то уж слишком он не был похож на злодея.

Юрий Анатольевич удивленно вскинул черные брови к лишенному волос лбу.

— А зачем вы думаете?! Поговорить. Разумеется, поговорить, мой милый.

— Странная манера у вас беседовать, влезаете в чужую квартиру… А если у меня не прибрано или злая собака? Да и вообще, возьму да и милицию сейчас вызову. А может, я и сам в милиции работаю…

— Ни в какой вы милиции не работаете, да и вообще, глупо милицию, — гость сморщился, как будто в рот ему влетела жирная навозная муха, он осмотрелся кругом, куда бы ее выплюнуть. — Очень глупо! Я же у вас ничего не беру, весь ваш столовый алюминий на месте, а бардак у вас, по всему видно, дело обычное, а я вот вам брюки с пола поднял, когда вас не было, и даже могу предложить вам что-нибудь дельное, а вы милицию…

— А взамен что, не душу ли попросите?

— Пожалуй, что и душу, — ухмыльнулся гость. — Экак вы, драгоценный мой, в точку попали. Только ведь душу-то не всякую. Это людишки скудоумные думают, что их малепусенькие, ничтожные душонки кому-то требуются, а цена им рыночная, тьфу, три копейки. А за большую щедрую душу и много можно заполучить. Вот и посмотрим, какая она у вас, не протухла ли!

— Ну, посмотрите, а взамен что предложите?

Юрий Анатольевич молчал, внимательно разглядывал лицо Андрея.

— Вы знаете, у вас хорошее лицо. Такие лица редко встречаются в природе… А уши! Ну-ка, повернитесь в профиль. — Андрей, ухмыльнувшись, повернулся. — Да, уши изумительные: прижатые, слегка деформированные, чуть вывернутые, — он даже причмокнул от удовольствия, — и лишь немного не дотягивают до совершенства. Но в целом, любезный, у вас хорошее лицо.

Андрею сделалось приятно от похвал этого человека. Ему еще никто не говорил, что лицо его близко к совершенству, а свои прижатые к голове, вывернутые уши он с детства ненавидел.

— Ну так все-таки, о чем вы хотели поговорить?

— Видите ли, мой любезный, мой дорогой Андрей Николаевич, я знаю, вернее, я уверен, что Кристиночка говорила обо мне всякие глупейшие нелепости. Ведь говорила, признайтесь, друг мой, говорила?!

— Ну, так, кое-что, — замялся Андрей.

— Видите ли, с ней это случилось давно, у нее вдруг стали появляться странные навязчивые идеи… Нет! Не поймите меня неверно, это случается только изредка. Но я, ласковый мой, начал беспокоиться. Она часто уходила из дома, ночевала черт-те где… Ну, словом, вела себя возмутительно, совершенно выйдя из-под контроля… И не стану от вас скрывать, мой милый, несколько раз даже совершала суицид, пыталась покончить жизнь самоубийством. Это перепугало меня до ужаса! Потерять свою любимую дочь…

— Вы сказали… дочь? — перебил Андрей.

— Да. Ну, разумеется, дочь. А кем же она, по-вашему, мне приходится?!

— Я думал…

— Что вы думали, любезный?! — черные брови вновь взлетели чуть не до середины лба.

— Да нет, ничего. Продолжайте, пожалуйста.

— Так вот, я… я вынужден был нанять для нее охрану. Сами понимаете, это обходится недешево, даже совсем недешево. Но она не ценит этого, ох уж эта неблагодарность детей, постоянно убегала от охранника и издевалась над ним, как только хотела. Бросала грязью, обзывалась, делала неприличные жесты… Теперь вот она снова убежала из дома и шляется неизвестно где и с кем. Так что вот, дорогой мой, вы мне глубоко симпатичны, поэтому я и рассказал вам всю правду… А уж я разбираюсь в людях… И если бы вы оказали мне услугу, то, поверьте, я бы вас отблагодарил.

— Да… никак я не предполагал, — начал Андрей, совершенно сбитый с толку. — Но, по-моему, вы не совсем осведомлены. Во-первых, она живет у своей бабушки…

— Бабушки?! — возбужденно перебил Юрий Анатольевич и даже чуть привстал в кресле от возмущения. — Эту каргу вы, любезный, называете бабушкой?! Никакая она Кристиночке не бабушка, а так, больная старуха, и почему Кристиночка выбрала ее своей подружкой, ума не приложу!

— Но она называет ее бабушкой, — возразил Андрей.

— Да ее родная бабушка умерла давным-давно. Вот спросите, спросите ее, любезный, вам она не посмеет солгать. Но дело даже не в том, что она живет у этой убогой, больной старухи в антисанитарных условиях, там такой бардак и грязь. Фу! Вы там были когда-нибудь? — Андрей покачал головой. — Хотя дома я окружал ее любовью и заботой. Я один растил и воспитывал ее с детства… Но не будем об этом, для меня это слишком тяжело вспоминать…Так вот, любезный, дело даже не в этом, что она не ночует дома, дело в том, что у нее иногда появляются навязчивые идеи такого странного свойства… что, поверьте мне, они могут даже шокировать. Так вот, психиатр, у которого она проходила курс лечения, строго велел ей соблюдать диету и не увлекаться мистикой… Кстати, в психиатрической клинике, где Кристиночка проходила лечение, она и познакомилась с этой так называемой бабушкой… у нее, кстати, паранойя, я узнавал. Я много раз говорил Кристиночке об этой старухе. Но она и слушать ничего не хочет. Так что в связи с вышесказанным у меня к вам, любезный Андрей Николаевич, важное дельце или нижайшая просьба, как вам будет угодно, но не могли бы вы ставить меня в известность о ее намерениях и передвижениях или, может быть, еще лучше ее лечащего врача, тогда мы хоть как-то сможем контролировать ее дальнейшие непредсказуемые действия и не допустить попытки суицида или еще чего-нибудь похуже… Вы меня понимаете, мой ласковый?

Юрий Анатольевич смотрел внимательно, прямо в глаза Андрею, не моргая, взгляд у него был не то что добрым, но мягким и располагающим.

— Вот, родной мой, вот вам визиточка ее лечащего врачика. Вы можете без церемоний звонить в любое время года и суток.

Юрий Анатольевич достал из кармана визитку и протянул Андрею.

Больница имени Кащенко

Скунс Ирина Станиславовна

психиатр

Внизу стояли два номера телефона. Андрей сунул визитку в карман куртки.

— Я не знал всего этого, — несколько растерянно заговорил он, попутно припоминая странное порой поведение своей новой знакомой. — Но теперь я, конечно, за вашей дочерью…

— Вот-вот, любезный, присмотрите, возлагаю на вас самые обширные надежды, — проговорил Юрий Анатольевич, приветливо улыбнувшись. — Тем более вы мне симпатичны, у вас все-таки редкое лицо. Помогите спасти Кристиночку. Я вижу, что она вам нравится. Ведь я не ошибся? Ну, скажите, нравится?!

Андрей слегка смутился от такого впрямую заданного вопроса. Хотел ответить, что нравится, конечно, нравится… Но в памяти вдруг всплыла спящая Марианна, ее удивительное, необычайной красоты лицо, голубой глаз, который он видел, подняв веко, и, немного помявшись, выдавил:

— Немного, пожалуй, нравится.

Юрий Анатольевич воспринял эту заминку в пользу своей дочери.

— Ну, вот и славно! — обрадовался он. — Помогите вытащить ее из этой отвратительной трясины… Я бы хотел видеть своим зятем такого воспитанного и симпатичного молодого человека, ведь приятные лица встречаются сейчас так редко. Выродились, выродились!.. Я возглавляю Всемирное общество выдающихся личностей, уж мне, как никому, известно, насколько редко встречаются такие… — он хотел еще что-то добавить, но передумал. — Кстати, возьмите на всякий случай и мой номер телефона. Он протянул визитку. Андрей сунул ее в карман не читая.

— Хорошо, я сделаю все, что возможно.

— Ну что же, мне, пожалуй, пора.

Юрий Анатольевич поднялся из кресла.

— Да, знаете что, опасайтесь этой старухи. Я знаю, что она плеснула одному из Кристиночкиных ухажеров в лицо кипятком, и он, бедняга, долго лечился в больнице, теперь один его глаз почти не видит. И, представьте, ей за это ничего не было: сумасшедшая, что возьмешь. Однако не смею задерживать вас, мой любезный.

Юрий Анатольевич протянул руку для прощания. Андрей пожал ее.

— Да, кстати, в последний раз она не предлагала вам совершить какой-нибудь странный… эдакий какой-нибудь экстравагантный поступок? — не разжимая рукопожатия, спросил Юрий Анатольевич, прямо и как-то застыло глядя в глаза.

— Ну… — замялся Андрей, — она говорила, что вы не папа, а якобы ее бывший муж…

— О! Эти ее фантазии совершенно безобидны, — рассмеялся Юрий Анатольевич. — Ну а совершить какой-нибудь поступок, связанный, например, со смертью или какой-нибудь опасностью, она вам не предлагала?

Андрей колебался. Рассказать ее папе о Гоше, труп которого они собираются перепрятывать сегодняшней ночью…

— Нет, — решительно выговорил он, — ничего такого не было.

Еще какое-то мгновение Юрий Анатольевич, крепко сжимая его руку, пристально глядел в глаза, наконец отпустил ее.

— Ну что ж, тогда позвольте откланяться, мой дорогой. В любом случае буду с нетерпением ждать звонка… Да, и просьба: ни при каких обстоятельствах не говорите Кристиночке, что я у вас был, это может только испортить дело. Поверьте, я так люблю свою дочь, что готов для нее на все. И если что-нибудь покажется странным в ее поведении, звоните в любое время суток мне или ее лечащему врачу… А впрочем, я уже повторяюсь… До свидания, мой друг.

Юрий Анатольевич последний раз блеснул обширной своей лысиной и вышел из комнаты. Андрей закрыл за ним дверь и снова уселся на диван.

Все, что говорил отец Кристины, было правдоподобно. Девушка она была действительно с легким прибабахом, и неудивительно, что наблюдалась у психиатра, и уж нечего говорить об ее совсем свихнутой подружке-инвалидке, она вообще Андрею не нравилась. Все вроде совпадало, все становилось на свои места: и странные бредни Кристины о трупе Гоши, и ее навязчивая мания преследования, и ее страхи… В общем, все. Андрей был убежден, что отец ее говорит правду… Тогда почему он не признался в том, что сегодняшней ночью она агитировала его выкапывать придуманного ей покойника?.. Андрею пришла мысль даже позвонить сейчас этой самой Скунс и сказать, что они сегодня намечали… Как она, интересно, посоветует себя вести? Может быть, Кристину нужно срочно в смирительную рубашку заматывать, или стоит самому прикинуться сумасшедшим и сделать вид, что выкопал покойника и перезахоронил в другом месте… Да! С психами Андрею связываться еще не приходилось.

Андрей поднялся с дивана пошел в прихожую и, сняв влажный ботинок, переобулся в тапочки. Потом отправился на кухню и поставил чайник на газ.

Лежи, Гоша, спокойно! Если ты, конечно, не бегаешь где-нибудь живехонький. Потакать чужой шизофрении, нет уж — на фиг нужно!

Глава 8

Гоша портит жизни

Под ногами хлюпала вода, древко лопаты давило на плечо, но Андрей не обращал на это внимания. Кристина шагала рядом, иногда забегала вперед. Парк в этой части был глухой, на удивление глухой, словно до них здесь не ступала нога человека. Они шли долго, перепрыгивая канавы, перелезая через палые деревья. Впереди что-то блеснуло: это был заросший камышом пруд. Сумерки сгустились. В воде на небольшой глубине лежала женщина в белом подвенечном платье, глаза ее были открыты, казалось, она смотрит сквозь воду в небо.

— Наклонись, наклонись ближе, — это был голос Кристины, совсем рядом, она обняла Андрея за плечи и нежно, легонько подтолкнула к телу. — Ближе… Ты узнаешь ее?

Женщина была явно знакома Андрею. Он повиновался, сделал шаг к воде, ему казалось: еще чуть-чуть, и он узнает, вспомнит ее. — Ближе, — доносился настойчивый шепот Кристины. Андрей сделал еще шаг.

Какое знакомое лицо! Где он видел ее? Рот утопленницы был чуть приоткрыт, прозрачные карие глаза смотрят в небо… нет, на него. Они смотрят ему в глаза… Он отпрянул назад… Но нет, Кристина, обнявшая его за плечи, не пускает, да она уже и не обнимает, а держит его крепко, крепко настолько, что трудно дышать, она медленно шаг за шагом ведет его к утопленнице. Какое знакомое лицо!.. Андрей, не сводя глаз с утопленницы, отчаянно рвется из объятий Кристины, но тщетно, сила ее непреодолима… Он кричит…

Андрей вздрогнул, открыл глаза, осмотрелся. Фу ты, ужас какой! Поднялся из кресла, морщась и разминая затекшую руку, стараясь избавить ее от тысяч пульсирующих иголок. Часы показывали половину двенадцатого.

Он прошел на кухню, поставил на газ чайник. Отвратное ощущение от сна постепенно рассосалось, но зато вспомнилась встреча с отцом Кристины, тоже малоприятная. Было в ее отце что-то неуловимо гадкое и липкое, но что, сформулировать и определить не представлялось возможным.

Андрей налил чаю.

«А может, съездить встретиться с Кристиной, отговорить ее сегодня-то откапывать Гошу, а взять в ночном магазинчике бутылку водки, поехать ко мне. Может быть, папа преувеличил насчет того, что ее психические дела так уж плохи, отцы, особенно любящие своих детей, склонны иногда драматизировать ситуацию… Хотя какие тут преувеличения?! Ведь она лопату привезет и фонарик, чтобы я землю рыл, хорошо, еще не при свете факела… — Андрей отодвинул пустую чашку и продолжил размышлять дальше: — Нужно бы позвонить ее психиатру и рассказать… А если за ней после моего звонка „скорую“ пришлют и увезут в дурку, тогда, пожалуй, я ее к себе не приведу… И водку пить будет не с кем. Не зря же я разыскивал ее столько. Сам поеду, — решил он. — Но только фиг я копать буду!»

Андрей оделся и вышел из дома.

Хотя Андрей приехал за пятнадцать минут до срока, Кристина уже ждала его, нетерпеливо озираясь по сторонам и пристально разглядывая всякого проходящего мимо мужчину, как будто боялась пропустить Андрея. На ней была серая из плащевки куртка с меховой оторочкой, подчеркивающая очертания бюста, и брюки, обтягивающие стройные ножки. Выглядела она, как всегда, потрясающе, у Андрея забилось быстрее сердце, вот только лопата в ее руке напрочь испортила настроение.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказал он, но комплиментом не произвел никакого впечатления.

— Я все приготовила, — прошептала она, отведя его за ларек и непрестанно озираясь. — За тобой никто не шел, ты внимания не обратил?

— Хвоста не было, — принимая ее шпионский тон, проговорил он.

— Ну, тогда давай к месту продвигаться.

— Подожди, Кристина, — Андрей нежно взял ее под руку и ощутил запах ее духов, это был его любимый запах. — Слушай, может быть, стоит перенести наше мероприятие на другую ночь… — вкрадчиво начал он. — У меня сегодня такое настроение, я чувствую себя очень одиноким… У меня дома стоит бутылка водки, но я как подумаю, что предстоит вернуться одному домой в унылую квартиру… Я так одинок…

— Подожди, чего ты несешь? — перебила Кристина.

Много раз проверенный вариант не сработал. Нужно было искать другие пути. Черт знает, как разговаривать с этими шизойдами.

— Слушай, Кристина, давай в другой раз отроем твоего Гошу, а сейчас поедем ко мне водку пить, — пошел он напролом.

— Андрей, ты что, боишься? — спросила она, прямо глядя в глаза.

— Нет, ни чуточки. Просто мне кажется эта акция бессмысленной.

— А если не боишься, тогда пошли.

Она повернулась и зашагала к выходу из метро. Андрей поплелся за ней. Была еще надежда отговорить по дороге. Он догнал ее, забрал лопату. Кристина взяла его под руку, он вновь ощутил через куртку ее тело.

По пути к парку Андрей всячески старался отговорить девушку от безумной идеи. Но опыт его общения с людьми, одержимыми навязчивой идеей, сводился к нулю, и ему никак не удавалось даже поколебать болезненной убежденности Кристины.

«Вот дурак! Вот придурок!! — попутно успевал укорять он себя. — Нужно было позвонить ее психиатру, он бы сказал, как себя вести, чтобы не попасть в такую ситуацию… А теперь что делать? Что теперь делать? Копать?!.»

Никакие уговоры, никакие увещевания не могли отвернуть Кристину от задуманной цели, и Андрей, временно смирившись, вынужден был плестись рядом, мысленно проклиная себя.

— Слушай, Кристина, а твоя бабушка, ну, эта, которая в коляске инвалидной, она тебе по какой, по отцовской или по материнской линии? Вы с ней чем-то похожи.

— Да она мне неродная, — ответила Кристина. — Но я ее люблю не меньше, чем родную.

— А-а-а, понятно. А откуда она взялась-то?

— Мы с ней познакомились год назад, с тех пор дружим…

— А отчего у нее ног нет?

— Да была одна история, — уклончиво проговорила она. — Много лет назад, любовная история.

— Как это любовная? Попытка к самоубийству, что ли?

— Операцию она сделала, а мужик ее бросил, сволочь. Если б я его поймала, собственными бы руками задушила…

— Да, понятно, а вы где с ней познакомились?

— В клинике лежали… Почему ты меня расспрашиваешь?

— Да так, хочу знать о тебе побольше. А ты меня почему не расспрашиваешь?

— Знаешь, Андрей, мне сейчас не до этого, ты же понимать должен. Мы когда с тобой Гошу перепрячем, я хоть спокойно смогу вздохнуть. Мне этот покойник дышать мешает.

Они дошли до парка. Темная густота деревьев громоздилась по обе стороны освещенного проспекта. Кристина направилась в левую его часть. С одной стороны парка — большое поле с темным силуэтом недостроенного здания вдалеке.

— Ну послушай, как в такой темноте копать-то?! — схватился за последнюю надежду Андрей.

Кристина промолчала и повлекла его по тропинке в сторону темного силуэта здания. Это было недостроенное здание роддома, стоявшее в таком состоянии уже многие годы. Два, а то и три раза в год в нем находили трупы: когда замерзшего бомжа, когда замученного насмерть братка — итог бандитских разборок. Но находили их по случайности — специально никто не разыскивал, а то бы такое нашли!.. Не знал всего этого Андрей с лопатой, да и не до этого было.

«Ладно, черт с ней, покопаю для вида, может, успокоится».

Здесь, в лесопарковой зоне, местами лежал снег. Они отошли от проспекта метров триста, стало немного жутковато. С правой стороны, где густо росли деревья, было темно, ночами освещать парк не имело смысла, и силуэты деревьев, неожиданно выступающие из тьмы, пугали, и Андрей озирался. Вспомнился сон с утопленницей.

— Далеко еще?

— Пришли почти, — отвечала девушка, по глухому голосу Андрей заключил, что ей тоже не по себе.

Вскоре она остановилась и сказала:

— Кажется, здесь, — достав из полиэтиленового пакета фонарик, осветила дерево. — Да, точно здесь.

Береза стояла почти на самой кромке поля, поэтому здесь было светлее, чем в чаще.

— Что, прямо под березой, что ли?

К сожалению, он не мог увести отсюда девушку, оставить же ее одну он и в мыслях не допускал. Эх, зря психиатру не позвонил!

Андрей вогнал острие лопаты в указанное Кристиной место. Земля была мерзлая, лопата вошла с трудом. Кристина светила, в то время как Андрей копал неторопливо, особенно не напрягаясь: он знал, что весь труд его пойдет насмарку и никакого покойника он не откопает, потому что его там нет. Попробуй объясни это Кристине.

— Быстрее, прошу тебя, — взмолилась Кристина, видя его неспешность, — Ведь так мы до утра его не выроем.

— Слушай, а если его тут нет? — не прерывая труд, спросил Андрей.

— Ну, как нет? Тут он. Я точно место запомнила.

— Хорошо, ну а если все-таки нет, — не отставал Андрей. — Поедем тогда ко мне?

Кристина молча светила.

— Ну, а все-таки, если нет, поедем ко мне? — приставал Андрей.

— Поедем, поедем, как только перепрячем Гошу, так поедем.

— Ну, держись тогда Гоша! — обрадованный Андрей изо всех сил вонзил острие лопаты в землю.

Он копал отчаянно. Желание выпить водки, а потом обладать, обладать и еще раз обладать Кристиной удваивало силы. Как давно он хотел этого, ему даже снилась их близость два раза, кажется. В глубине земля была более мягкой, правда, корни деревьев затрудняли работу. Несмотря на пожелания Кристины, он не рыл вширь, а только вглубь, собираясь поскорее доказать ей, что под землей никого нет, а только одни мерзлые червяки и березовые корни. Поначалу Андрей пытался шутить, но потом веселье как-то само собой скукожилось и угасло, и он замолчал. Кристина вовсе не была склонна к беседе, видно, ей не давала покоя память о проклятом Гоше.

— Ну что, глубоко еще рыть? А то земную кору продырявлю.

Андрей погрузился в почву уже по пояс, за это время он перекурил всего дважды и сейчас, выбравшись из ямы, закурил, поглядывая на ее дно. Кристина молчала.

— Ну, далеко еще до Гоши?

— Его там нет, — вдруг замогильным голосом проговорила девушка, продолжая светить на дно ямы.

— Ну, конечно, нет! — обрадовался Андрей просветлению ее сознания. — Откуда ему там быть! — Он бросил только что закуренную сигарету на дно ямы. — Все, поехали ко мне, — поднял лопату. — Конечно, нет.

Кристина все так же молча светила на дно ямы. Лица ее в сгустившейся темноте было не разглядеть, а Андрей и не старался.

— Ну что, пошли?

Он взял Кристину под руку.

— Неужели я ошиблась?.. — негромко проговорила девушка, светя на дно ямы и не трогаясь с места — Неужели ошиблась?..

— Ну и ладно, нет его там, и не надо, подумаешь, покойника не отрыли. — Андрей настоятельно потянул девушку от ямы.

— Нет, подожди! Конечно, я ошиблась! — она вырвала руку, обвела лучом фонаря ближайшие деревья, сделала несколько шагов в глубь леса.

Андрей ждал ее, не двигаясь с места. Некоторое время Кристина ходила между деревьями, освещая землю вокруг них. Андрей, сплюнув, достал новую сигарету, хотя и курить было уже противно.

— Вот это место! — воскликнула Кристина. — Мы нашли его!! Иди скорее сюда!

Андрей нехотя поплелся к ней.

— Вот оно. Здесь давай копать.

— Мы же с тобой договаривались, — как можно более спокойно начал Андрей. — Если его там не окажется, поедем ко мне. Договаривались?

— Пойми, Андрюшенька, что, если мы не перепрячем Гошу, мне грозит большая опасность. Ты не знаешь моего бывшего мужа, это такой страшный человек… Это такая сволочь!

«Какой он муж!..» — чуть было не сорвалось с языка у Андрея, но он сдержался.

Кристина, конечно, не заметила этого, она была возбуждена, голос ее дрожал, она вот-вот готова была расплакаться.

— Если ты откажешься, тогда я сама… Ну, пожалуйста…

Она поднялась на цыпочки и, прижавшись к нему телом, нежно прикоснулась губами к его губам. Андрей обнял ее, прижал к себе, губы их соединились… руки сами собой полезли, куда захотелось… Но Кристина высвободилась из его объятий.

Вот это было уже обещание! Андрей, прерывисто дыша, попытался снова притянуть ее к себе, но Кристина нежно оттолкнула его.

— Потом, потом… Вот выкопаем Гошу.

— Господи, опять Гошу!.. Я бы его убил, этого Гошу проклятого! — взвыл Андрей, схватившись за черенок лопаты. Снова на пути у него вставал какой-то Гоша, которого и в природе-то не существовало, а существовал он только в болезненном воображении несчастной, но очень, очень привлекательной девушки!

Андрей работал отчаянно, перекурив всего один только раз. Здесь земля была рыхлая, работа шла быстрее.

— Ну что, нету! — с торжеством и некоторым злорадством проговорил Андрей, вытирая со лба пот. Он уже устал до такой степени, что ему было все равно, и, если бы он даже, вопреки здравому смыслу, выкопал Гошу, он бы не удивился.

— Ну, давай еще немного, — жалобно попросила Кристина.

— Еще?! — со злостью прорычал Андрей. — Ну, можно и еще!

Он в гневе вогнал лопату в землю и сделал несколько мощных выбросов земли, про себя решив навсегда никогда не связываться с больными.

— Ну вот, пожалуйста, убедилась?! Убедилась?!

Раздался глухой стук, как по крышке гроба… именно так представлял себе этот звук Андрей.

Андрей еще раз ткнул в землю, и снова тот же глухой зловещий звук.

— Посвети-ка… — он присел на корточки и рукой очистил деревянную поверхность от земли. — Что это?

— Это шкаф, чешский двустворчатый шкаф, — гробовым, но полным радости голосом проговорила Кристина. — А в шкафу Гоша.

— Какой Гоша?! Какой шкаф?!

Андрей поднял лицо, но не увидел Кристину, только силуэт на фоне черного неба и бьющий из фонаря луч света.

— Теперь шкаф нужно откопать, в нем тело Гоши.

Андрей достал из пачки последнюю сигарету, выбрался из ямы и закурил. Ему не хотелось разговаривать, настроение было отвратительное. Кристина тем временем спустилась в яму и руками стала очищать дверцу отрытого Андреем шкафа.

Он покуривал, глядя на девушку сверху.

— Давай помогу, — сказал Андрей, увидев, как надрывается Кристина, выбрасывая из ямы горстями землю. — Ты лучше свети.

Он спустился в яму и лопатой стал очищать поверхность шкафа. Вскоре удалось очистить его до такой степени, что стало возможным открыть дверцу. Непривычный землекопный труд изнурил тело Андрея, лишив сил и всех желаний.

— Ну что, открывать будем? — спросил он с усталой усмешкой.

— Будем, — решительно сказала Кристина.

Андрей с трудом открыл створку шкафа и отшатнулся. На дне лежал черный полиэтиленовый пакет. Андрей присел, коснулся его рукой. В пакете вполне мог находиться покойник.

— Значит, все-таки Гоша?

— Он, — отозвалась Кристина. — Кому ж еще быть. Я его как облупленного знала. Мы в одном классе учились…

Она вела себя на удивление мужественно. Ночью, в лесу, в компании с покойником не всякая женщина смогла бы держать себя в руках. Да и самого Андрея она знала совсем недавно, а вдруг он насильник, какой-нибудь Чикатило.

— Ну, я вынимаю его, что ли, — с сомнением в голосе проговорил Андрей.

Он не полностью еще поверил в то, что они наконец докопались до покойника, что в шкафу и есть обещанный Гоша и это никакая не галлюцинация и не плод больного воображения девушки. Хотя он был склонен поверить скорее в то, что они в поисках воображаемого Гоши натолкнулись на случайного жмурика, зарытого здесь неизвестно кем и когда.

— Давай вытаскивать, — скомандовала Кристина. — Только осторожно, чтобы пакет не прорвался.

Он взялся за узел мешка, напрягся…

— У-у, елки!

Отпустив мешок, похлопал по его полиэтиленовому боку и вдруг расхохотался. Андрей взял лопату с края ямы и рубанул лежавший в шкафу мешок.

— Что это?

— Не видишь, земля, — Андрей поворошил в мешке острием лопаты. — Земля там…

— Почему? А где Гоша?

— Все! — он развел руками. — Нет никакого Гоши и не было. — Небось бегает твой Гоша где-нибудь живехонький, а мы тут с тобой изводимся.

Андрей с кряхтением выбрался из ямы, поясницу ломило, ладони покрывали мозоли. Труд землекопа требовал навыка и регулярной тренировки.

— Значит, он перехитрил меня, — проговорила Кристина тихо, почти шепотом. — Значит, он решил посмеяться надо мной и заменил труп Гоши на этот мешок… Ну, конечно, у него везде шпионы. Он всех подкупил… Какая сволочь!.. А ты?! Ты сам на него, случайно, не работаешь? — свирепо прошептала она, направив в лицо Андрея свет фонаря.

У Андрея сжалось сердце.

— Да ты что?..

— Ты ему не доносишь?.. Может, ты подослан, а?

— Что с тобой, Кристина?..

— Прости, Андрей, — девушка отвела свет в сторону. — Прости. Я уже никому не верю, он загнал меня в угол… Я боюсь, понимаешь, боюсь! — в голосе ее звучали слезы. — Теперь я совсем не знаю, что делать…

Он обнял ее, тело девушки вздрагивало. Андрей хотел сказать, что страхи ее напрасны, что покойник и все прочее только порождение ее воображения, что ее отец не желает ей зла и все пройдет… Но вместо этого почему-то сказал:

— Нужно уматывать отсюда, скоро уже утро.

Проговорил он это бесстрастным тоном, ночь, проведенная в лесу, была совершенно испоганена, и Андрей понимал, что запланированные удовольствия, на которые он возлагал такие надежды, не состоятся — не до них уже.

Глава 9

В этом мире нет вкуса,

или Всемирный клуб идиотов, кретинов и дегенератов

Однако даже при глубокой задержке умственного развития может наблюдаться (при ИДИОТИЗМЕ) поразительное развитие в одностороннем направлении (необычайные способности к музыке, рисованию, к общественной и политической деятельности).

Юрий Анатольевич смотрел на мир сквозь диоптральные линзы очков в роговой оправе. Вероятно, эти чуть затемненные линзы как-то по-особенному преломляли пространство, и видел он его чуть иным, чем другие, возможно, пространство это преломлялось у него в мозгу… сказать трудно, но для него мир был другим. И чем больше он жил на этом свете, тем больше понимал, что в этом мире нет вкуса. В нем все устроено неправильно и несправедливо. С самого детства он замечал вокруг себя искаженности и хотел исправить их согласно своему представлению о прекрасном и удобном. Поймает, бывало, муху, оторвет бедняге крылышки и ножки и, говоря ласковые слова, давай ножки заместо крылышек прилаживать, приживлять… Или ножничками у жучка лапки обстрижет, но не так чтобы под корень, а наполовину только, и он на своих обстригышах костыляет потешно. А Юрочка все приговаривает: потерпи, мой хороший, потерпи, мой маленький… Кузнечиков оперировал — узнать, что у них внутри за пружинка такая, чтобы приставить ее таракашке, но не находил пружинки и плакал. Став чуть постарше, несмотря на хроническую неуспеваемость в школе, записался в кружок юннатов — любителей родной природы, откуда был изгнан, после того как распилил панцирь черепахи лобзиком. Руководство школы причислило его любознательность к заурядному хулиганству и врожденному тупоумию (о причине, впрочем, которого речь в дальнейшем). Став взрослее, с увлечением вскрывал мышей, кошек, лягушек и всякую прочую мелкую живность. Он уже тогда понимал, что хочет переделать мир под свое о нем представление, переделать все живое в нем так, чтобы было интересно жить. Не забывая, однако, говорить при этом ласковые слова. Крысу он мечтал видеть с головой котенка на жабьих лапах… подобные и прочие фантазии вечно лезли ему в голову. И тогда он брался за хирургический скальпель. После, когда он уже стал хирургом и, к своему ужасу, наконец понял, что не все в этом мире можно переделать под свой вкус, что есть вещи, которые Господь заложил и которые не в силах переменить даже его скальпель, как бы ловок и точен он ни был. Природа сопротивлялась, она не желала уступать. И снова, как в детстве, он плакал от досады над своими неудачами. Но природное упорство заставляло двигаться вперед в борьбе с ней же самой — природой.

Юрий Анатольевич имел свою частную клинику, производившую пластические операции и прочие физические услуги: увеличивал маленькое, исправлял кривое, убирал лишнее, заращивал волосами и облысял. Его скальпель, по замечанию многих клиентов (в основном, конечно, дам, больших охотниц до переделки внешности), творил чудеса. Где-то подрезать, подтянуть, подковырнуть или поддернуть… и вот мерзкая морщинистая старуха превращается в красавицу с восхитительным бюстом и дивной задницей, о которой она и не мечтала, да и природа не мечтала и не могла бы дать ей таких прелестей. Свои же замысловатые грезы он старался выразить при помощи все того же скальпеля в нерабочее время, заходя в борьбе с природой порой слишком далеко, очень далеко заходя. Можно сказать, что весь живой мир в своем окружении он создал своими руками. Зверинец, располагавшийся в его обширном доме в Озерках, состоящий из птиц и в основном домашних животных, имел то желаемое разнообразие чудесных переплетений, о которых он грезил. И когда он кого-нибудь приводил к себе хвастаться разнообразием созданных уродств, то обязательно говорил, что это и есть его душа, его личность. Всех этих голубей с крысиными головами и прочую нечисть он и считал своей, может быть, слегка извращенной, но личностью. А потом увлекся мифами древней Греции…

Много времени у Юрия Анатольевича занимала общественная работа. Он часто разъезжал по стране, по домам инвалидов, беседуя с идиотами и занося их в свою картотеку. Неудивительно, ведь Юрий Анатольевич был президентом Всемирного клуба идиотов и кретинов, сокращенно — ВИК-клуба.

Юрий Анатольевич в детстве был ребенком с замедленным умственным развитием, учился в основном на двойки, в лучшем случае на тройки, был невнимателен и задумчив. Это не проходило мимо внимания учителей, и Юрия Анатольевича оставляли на второй год, приводя его в пример всей школе, выставив в актовом зале как негативный экземпляр: каким быть не нужно. Если в октябрята его приняли по возрасту, то в пионеры с запозданием на три года как особо выдающегося хулигана и двоечника. Кроме всех этих недостатков, он обладал исключительной хилостью здоровья и часто не посещал школу. Все учителя пророчили ему печальное будущее пьяницы чернорабочего. Но вышло все не так, не так все вышло абсолютно.

В двадцать лет, уже по приходе из армии, Юрий Анатольевич начал интересоваться философской литературой, живописью сюрреалистов, ну и, конечно, медициной, потому что мечта его переделать мир под свой вкус в осознанном возрасте приобрела реальные очертания.

Юрий Анатольевич поступил в медицинский институт и даже закончил его, хотя и не без труда. Дальше жизнь его неумолимо шла в своем движении только вверх. Вскоре он стал лучшим в городе хирургом, проводящим пластические операции. Лет где-то в сорок, когда Юрий Анатольевич был уже на вершине известности и славы, он задумался о своем детстве, которое все еще выказывало себя в некоторых ощущениях неполноценности, проявляя себя хотя и не слишком навязчиво, но порой портя жизнь. К тому времени родители его уже умерли, и спросить о своем детстве было не у кого. Тогда он добыл в архиве свою детскую медицинскую карточку, и вскоре вся картина его рождения и развития была ему ясна.

С детства он страдал идиотизмом в слабой его форме. Причиной тому были тяжелые роды, алкоголизм отца (которым тот всю жизнь мучил близких) или кровосмесительство — так и осталось невыясненным, но самое главное он узнал. Дальнейшее погружение в тему идиотизма удивило и обрадовало Юрия Анатольевича. Оказывается, у детей, страдающих идиотизмом, часто наблюдается поразительное развитие в одном направлении (необычайные способности к музыке, математике, рисованию, философии и литературе). Чем дальше Юрий Анатольевич вникал в эту тему, тем поражался все больше и все больше проникался своей исключительностью. В ряд великих идиотов входили Эйнштейн, Ленин, Карл Маркс, Гёте, Моцарт, Наполеон… Чем глубже он изучал историю, тем больше понимал, что все сколько-нибудь известные личности, кто в детстве, кто в зрелом возрасте, в той или иной мере страдали идиотизмом. На это указывали многие следы их пребывания на планете. И если некоторым из великих людей приписывалось разностороннее развитие в различных областях точных наук и искусств, то чаще всего это были позднейшие инсинуации или попросту исключения. Он с линейкой и циркулем замерял лица, уши и подбородки великих людей. Исследования его дали изумительные результаты. Юрий Анатольевич, на время оставив хирургическую деятельность, создал уникальный труд в двух томах, назвав его «Идиоты правят миром», где говорил о братстве идиотов, выдвигая идею создания всемирного клуба идиотов и кретинов.

Его предложения не остались незамеченными и подвергались, с одной стороны, резкой критике, с другой — всплеску восторга. Пресса писала разное, бывали и небылицы типа:

«Всемирный элитный клуб идиотов получает сотни писем от идиотов и их близких из всех стран мира. Президенты и премьер-министры многих стран признаются, что в детстве у них было заторможенное развитие, что у них текли слюни, что они писались в постель до зрелого возраста и даже сейчас бывает… Что родители их алкоголики и кровосмесители. Каждый человек, сколько-нибудь добившийся в жизни благополучия, считает своим святым долгом подать документы в Клуб идиотов. Но они крайне редко кого-нибудь принимают в свои ряды. Нам в руки попало письмо, посланное из ВИК-клуба, приводим отрывок из него. „Мы тщательно изучили присланные вами материалы, и признаем Ваши заслуги на государственном посту, и охотно верим, что родители ваши алкоголики и Вы сами запойный, что Вы страдаете энурезом и провалами в памяти, но этого недостаточно для вступления в наш всемирный клуб. И даже отсутствие указательного пальца на левой руке, которое вы представляете как врожденное и неоспоримое доказательство Вашего кретинизма, не убедило комиссию. То, что Вы были президентом государства и развалили его, впечатляет, но не более. Скорее всего, Вы попали туда случайно. У Вас нет сверходаренности (хотя человек Вы не без идиотических отклонений!). Но, увы, вынуждены Вас огорчить, это простое тупоумие…“ Признавая их легкие умственные отклонения в этом тайном, управляющем миром обществе отказывают монархам и королям, аристократам и миллиардерам. Нужно признать, что ВИК-клуб правит человечеством вот уже несколько веков и власть его безгранична».

О всемирном клубе идиотов ходила масса небылиц: будто идиоты вершат судьбы человечества, словно это они провели в России эксперимент постройки социализма, а потом и эксперимент перестройки. Хотя никто не спорит: и Ленин, и Сталин были выдающимися, отменнейшими идиотами своего времени, но было бы неправильно говорить о всемирном заговоре. Уж каких только слухов не ходило и о государственной думе, и о правительстве России, что будто туда направляют отборных идиотов в целях продолжения эксперимента над страной… Но все это не имело под собой никакой почвы.

Идиотизм можно получить и при родах, так называемая родовая травма. Во всех странах мира работают секретные государственные программы по производству идиотов, прежде всего для формирования политической и экономической элиты страны. Поэтому наука по нанесению родовых травм финансировалась из бюджетов многих развитых государств мира как основная. Но в Советском Союзе ученые достигли огромных успехов во всеобщей идиотизации населения. В родильных домах персонал обращался с роженицами грубо и даже жестоко, но самых поразительных результатов достигли простым прибором — «фельдшерскими щипцами», этими щипцами тянули детей из утробы матери за голову на свет божий. Такие дети в простонародье назывались «щипцовыми», их можно было узнать в детстве по несколько деформированной голове, во взрослом же возрасте голова выправлялась, но нанесенная при рождении травма оставалось; такой человек ничем не отличался от окружающих, но, как правило, был одарен выдающимися способностями и в дальнейшем мог, не считая работы научной и творческой, претендовать на высокий пост в Совете Федераций, в Государственной Думе, на пост министра, мэра крупного города и, самое главное, президента страны. Несчастным же без идиотических наклонностей эти посты во все времена занять было немыслимо. Хотя был в работе и брак. Выбраковка составляла где-то 90 % от получивших травму, но удачные 10 % стали действительно цветом нации.

Пацифисты и партия зеленых с восторгом приняли теорию Юрия Анатольевича, во всеуслышание объявив, что теперь понятно, почему планету постоянно сотрясают войны и экологические катастрофы, предлагая свергнуть идиотов и установить власть народа… Историки возражали, что такое уже было не раз, что к власти приходят все те же одиночные, независимые идиоты и кретины и получается в конечном итоге еще хуже.

Все было не так, и выдумки в этих статьях и слухах было намного больше, чем на самом деле. Нужно признаться, что возглавляемая Юрием Анатольевичем организация получала письма, но чаще не от президентов, премьер-министров и миллиардеров, а от тех отбракованных 90 % заурядных идиотов и их родственников. В этих письмах в основном содержалась просьба о материальной помощи, а за это корреспонденты все свои таланты готовы были направить на процветание идиотского дела.

При работе над книгой и, особенно, после ее выхода Юрий Анатольевич остро чувствовал к себе интерес власти. Первая рукопись книги пропала из типографии, затем уже напечатанный тираж сгорел при таинственных обстоятельствах — пришлось допечатывать второй. Кто-то очень могущественный пытался помешать выходу книги. Кто-то наверху старался скрыть свой врожденный идиотизм. Но Юрий Анатольевич был осторожен.

Кроме того, доставляла некоторые неудобства организация сопротивления, или, как они сами себя называли, «Народный фронт». Они взялись бороться с мировым идиотизмом, пропагандируя свержение всех идиотов и установку народной власти посредственностей. Части народного фронта формировались из бойцов с идиотическими, или попросту — психическими, отклонениями, по той или иной причине не прошедшие отборную комиссию. Они-то и были самыми ожесточенными борцами за свержение существующей власти. Именно на них и была теперь направлена вся мощь секретной государственной службы и ФСБ.

Глава 10

Сомнительные доказательства

ИДИОТИЯ — от греческого idoteia — невежество — самая тяжелая форма врожденного психического недоразвития.

Удовольствие не состоялось, вместо него состоялось неудовольствие. Перепачканный землей, уставший, Андрей притащился домой в восемь часов утра, потеряв где-то во тьме лесной чащи ключи от квартиры, так что пришлось карабкаться по водосточной трубе и лезть в окно, хорошо, соседи не вызвали милицию, а то пришлось бы еще тратить время на объяснения. С Кристиной они договорились не встречаться несколько дней, Андрея сейчас это волновало меньше всего, единственное, чего он желал, — это лечь в постель и согреться. С сумасшедшими женщинами дело иметь больше не хотелось. Впрочем, сейчас не хотелось иметь дел даже с нормальными.

Дома на кухонном столе его ждала записка, написанная каллиграфическим почерком: «Заходил, но не застал Вас дома, ценнейший мой Андрей Николаевич. А жаль! Будьте любезны позвонить мне, как только вернетесь из лесу, перепачканный и уставший». Внизу стояла подпись, размашистая с красивыми вензелечками, хотя и неразборчивая, но Андрей понял, кто автор записки.

Ну, это нахальство! Что значит заходил, не застал дома! Да почему он вообще должен заходить в квартиру как в свою собственную! Не-ет, нужно замок сменить, к чертовой матери!

Андрей принял горячий душ, лег в постель и уснул почти мгновенно. Но через час проснулся. Странное ощущение парения и какого-то неземного блаженства охватило его. Такого он не испытывал прежде. Некоторое время, лежа в постели, он смотрел в потолок, вспоминая виденный сон. Сон?! Пожалуй, сном назвать это было нельзя, настолько удивительное было ощущение. Он закрыл глаза… И снова вернулся тот самый сон…

— Копейкин, ты ли это? — трезвый Мелодий (значит, пил уже давно) сидел за столом все с тем же рыжим типом, как будто и не прошли сутки с того момента, как Андрей был у него. — Работу сачкуешь. Пиши объяснительную сейчас же! Мы, знаешь, сколько сегодня денег из-за тебя потеряли, неделю бы пить могли. Я тебя, Копейкин, уволю за прогулы.

— Не, не уволит, — усомнился его приятель и, почесав шею, зевнул.

— А вот уволю! — упорствовал Мелодий. — Где твоя трудовая книжка?! Нам сегодня нужно было деньги собирать, я коляску у старухи взять намеревался, а тебя нет!

Андрей уселся за стол.

Мелодий, взяв стакан, огласил тост, и они с рыжим выпили.

— Слушай, Мелодий, я посмотрю на Марианну, — сказал Андрей как можно безразличнее.

— А чего на нее смотреть-то? Или ты, может, сомневаешься, что она спит? Я, честно говоря, тоже сомневался первое время, а потом доктора убедили, что спящий человек — это спящий, и точка. Хорошо, что мы ее не похоронили, это врач специальный, ну, тот, что по летаргикам, ее случайно увидел… А иначе труба дело! Закопали бы Марианну мою, и дело с концом. Таких случаев тьма.

— Ну, это сомнительно, что тьма, — встрял в разговор рыжий тип. — Если бы тьма была, мы бы об этом читали в газетах, — и, подумав, добавил: — В желтых.

— Я тебе отвечаю, что тьма! Каждый десятый, по статистике. Статистику такую проводили, среди умерших. Бывает понервничал человек — бац, и заснул. А все думают, что каюк пришел, этот сон на нервной почве в основном. Я тоже много нервничаю, — с грустью добавил он.

— Как статистику-то проводили? Могилы раскапывали, что ли?

— Может, и могилы раскапывали, короче, по науке все.

— А пробуждать врачи не пробовали? — поинтересовался Андрей.

— Не-е, бесполезняк! Был, говорят, один такой дядька, знал народные методы пробуждения, да помер в прошлом году. Он с карликом на пару работал, тот ему из морга спящих таскал, а этот пробуждал. Теперь кранты. Теперь жди, когда сама проснется.

— Сколько ждать? — Андрей отчего-то заволновался, сердце забилось.

— Жди, пока не проснется, — сказал рыжий и гоготнул. — Будильник здесь не поможет.

— Во-во! — резюмировал Мелодий, наливая по новой рюмке водки.

Андрей пить не стал, а вместо этого подошел к комоду и открыл крышку.

— Лежит себе, — сказал Мелодий, прожевывая закусочный огурец.

Андрей опустился на стул рядом со спящей. Что-то влекло его к этой женщине. Он слегка, словно боясь разбудить, провел пальцами по ее щеке. Щека, как, впрочем, и все спящее тело, была холодной и бесчувственной, но Андрея вдруг охватило какое-то сладостное томление, даже словно бы дыхание остановилось. Что это, он не смог определить: такое было впервые.

— Чего, нравится жена моя?! — раздался от стола нетрезвый голос Мелодия. — Мне тоже нравится, хотя я б ее за бутылку отдал, если бы не бабка проклятая.

У Андрея появилось сильное желание встать, подойти к Мелодию и треснуть его по башке бутылкой, но он удержал себя и только метнул в него ненавидящий взгляд. Но Мелодий истолковал его по-своему.

— Вот и я думаю: кому она нужна, кроме бабки.

— А вот и нет, — возразил рыжий, — ты бы ее в больницу предложил, такую, где опыты разные делают. А у меня знакомый свой скелет продал, теперь, как состарился, боится, что придут забирать. А без скелета, сам понимаешь…

— Кому он нужен-то?

— Как кому, для красоты. Банки покупают, сейчас у новых русских модно при входе для красоты скелет ставить. В издательствах книжных, но там они только скелеты писателей покупают, нам с тобой не светит.

Дальше разговор принял чисто коммерческую направленность о том, кому лучше продать скелет и можно ли продать скелет соседки-старухи так, чтобы она об этом не знала, карга. Но Андрей не слышал, он не мог оторвать глаз от Марианны, от ее профиля, нежной кожи… У него было ощущение, что он любуется дивным произведением искусства, созданным гением… Нет! Это было большее, еще большее, чем творение гения… Но что?!

Андрей смотрел на женщину не отрываясь, не слушая разговора за спиной, иногда ему чудилось, что веки ее вздрогнули или легкая тень улыбки касалась губ, он приближал к ней лицо и вглядывался… Потом Андрей садился за стол к Мелодию с другом, выпивал с ними водки, вновь возвращался к Марианне и, улыбаясь счастливой, уже нетрезвой улыбкой, брал ее руку, гладил ее, согревая в своих ладонях…

Ушел Андрей ближе к вечеру. На улице стемнело, в сыром холодном воздухе пахло весной. Это не был еще приход весны, это было ее предвкушение. Андрей направился к Неве. Его всегда тянуло к этой реке, особенно когда было плохое настроение или, наоборот, хорошее… А сейчас, сейчас он не мог сказать о своем настроении ничего, это было состояние восторга и одновременно печали, да, наверное, печали. Впрочем, это тоже не имело никакого значения. Как не имеют значения все мирские ценности: богатство, карьера, благополучие перед лицом вечности, так все не имело значения перед его чувством.

Русалковед сидел под мостом на прежнем месте. Судя по всему, это был рисковый человек: лед грозил провалиться под его тяжестью, но он не унывал, он слушал, записывая на магнитофон бормотание реки, ее чудные звуки, подслушивая коммунальную жизнь утопленниц. Топились они в Неве испокон веку, от несчастной любви в основном решались свести счеты с жизнью и теперь, выбравшись ночами из Невы, мстили всему мужскому роду за свои неудачи и их прегрешения.

Андрей с гранитного спуска Невы некоторое время наблюдал за сидящим без движения русалковедом, потом бесстрашно спустился на лед и на разъезжающихся ногах направился к недвижимому человеку.

Русалковед был обрадован приходу молодого человека. Он дал послушать Андрею речные звуки.

— Ну что, молодой человек, хочешь доказательства?

— Доказательства чего?

— Доказательства того, что в Неве живут русалки. Ну?! Хочешь?!

Андрей посмотрел в глаза русалковеда и, хотя под мостом было достаточно темно, жутковатый отблеск из-под надвинутой по самые брови вязаной шапки разглядел, но ничуть не смутился. Сейчас он находился не в том настроении, чтобы пугаться.

— С удовольствием, — согласился он.

— Ну что же, — русалковед сделал паузу, какую-то неестественно затяжную паузу. — С удовольствием так с удовольствием… — и, закинув назад голову, хохотнул.

Они поднялись по гранитным ступеням.

— Вот здесь защекоченный русалками лежал, — указал рукой на гранитную скамью Яков Афанасьевич. — Я тут следователю рассказывал про русалок, так он не верит.

Андрей усмехнулся.

— В такое нелегко поверить.

— А почему трудно? — Они вышли на мост. — Веришь ведь ты в НЛО, в телепатию, экстрасенсов, во всякую там чушьню.

— Да не очень-то, — признался Андрей, прикрывая лицо от ветра. На мосту всегда было ветрено.

Некоторое время шли молча.

— А если я тебе доказательства представлю, тогда, значит, поверишь?

Что-то в тоне Якова Афанасьевича насторожило Андрея. Что-то ему не понравилось во всем этом мероприятии.

— Может, и поверю, — ответил он, уже сожалея о своем решении идти к нему в гости.

«А все ли у него дома? — думал Андрей, шагая рядом с русалковедом, — Сколько все-таки в Петербурге странных людей! Кого только не встретишь. Да я и сам, наверное, тоже странный. Здесь все странные». Однажды к Андрею на улице пристал мужчина, который показывал ему большую желтую кость и клялся, что это ребро русского классика Гоголя, предлагая купить его за бутылку. Но Андрей на реликвию не клюнул. А потом пожалел.

Они перешли мост и углубились в темный дворик за мечетью. Огромный пушистый кот, видом и величиной похожий скорее на дикого камышового, вдруг с шипением выскочил из парадной и стремглав бросился в темноту. Андрей отпрянул, сердце сначала замерло, потом бешено заколотилось, как после стометровки. На душе сделалось тоскливо, пакостно и как-то безнадежно. Не осталось и следа от того радостного парения, с каким Андрей вышел от Мелодия.

Они поднялись на второй этаж, где жил Яков Афанасьевич, темным коридором на ощупь добрели до его комнаты.

— Ну, проходи, — русалковед зажег в комнате свет и пропустил Андрея вперед.

Андрей вошел и осмотрелся. В комнате царил беспорядок, с тех пор, как у Якова Афанасьевича побывал следователь Крылов, он еще усилился.

Русалковед помог снять Андрею куртку, отнес ее в прихожую.

— Я сейчас чаю поставлю, — сказал русалковед, улыбнувшись, как-то недобро улыбнувшись. — Согреться нужно, ты пока осваивайся.

Вернувшись, Яков Афанасьевич застал Андрея за рассматриванием картинок в старинной книге. Она была полностью посвящена всякой нечисти и носила название «Популярная демонология».

— Книга хорошая, — сказал Яков Афанасьевич, — хотя скучновата.

Он снова хохотнул невесело, без удовольствия, как делал всегда. Такая у него была привычка — прихохатывать.

— Не скажите, интересная книга. А рояль играет или так, для красоты?

— Для красоты. Ты садись, Андрей. — Яков Афанасьевич снял с ближайшего стула стопу книг, Андрей сел. Русалковед устроился напротив него.

— Вот что я тебе скажу, — приблизив к нему лицо, таинственно проговорил он. — Русалки существуют, и сейчас ты получишь тому доказательство, неопровержимое доказательство.

Яков Афанасьевич включил магнитофон, сел на место.

— Слушай внимательно.

Сначала из динамиков доносилось шуршание, звяканье посуды, неясные звуки разговора, после чего хриплый мужской голос проговорил что-то неразборчивое, и тут же голос Якова Афанасьевича.

— Расскажите, Юрий Михайлович, как все было.

— Ну, познакомились мы с ней на рыбалке. Я тогда подледным ловом промышлял, на Финском заливе. Ну, пришли с мужиками, врезали как следует, ну, сам понимаешь, что за рыбалка без этого дела… Ну, ты налей, а то в горле пересохло… — послышалось бульканье, шумные глотки, после чего тот же голос продолжал, иногда перебиваемый вопросами Якова Афанасьевича: — Ну вот, просверлил я лунку, сижу, клевать вроде начало. Правду сказать, дело к весне шло, кое-где полыньи образовались, но рыбаки — народ, сам знаешь, какой отчаянный. Все нам по фиг! Сижу, водочкой согреваюсь, рыбка вроде идет. И тут слышу: окликает меня кто-то! Оборачиваюсь. Мать честная! Прямо из полыньи, что за моей спиной, по пояс баба выглядывает… Ну-ка, налей еще! — снова раздалось характерное бульканье, глотки. — Познакомились, поговорили…

Дальше речь повествователя сбивалась, путались слова, Юрий Михайлович начал заговариваться, причмокивать, поминутно просить налить еще… ощущалось воздействие алкоголя. Он рассказывал о том, что с русалкой у него завязались интимные отношения, что она влюбилась в него нечеловечески, вся его речь пересыпалась нецензурными словами в ее адрес, возгласами и просто беспричинной бранью. Он рассказывал о том, что любит холодных женщин, а эта русалка и была как раз то, что нужно, он согревался изнутри, и все нормально. Она жила в Неве, и он ходил встречаться с ней к Троицкому мосту. Одно нехорошо: был у нее хвост. А русалка смерть как его полюбила и согласилась отрезать хвост к чертовой матери, чтобы жить с ним дома в одной комнате. Пообещала она за это удовольствие несметные богатства, будто бы у нее там на дне куча всего припрятана. Рассказчик то и дело сбивался на свои какие-то несущественные и не относящиеся к рассказу рассуждения, но опытный Яков Афанасьевич направлял его в нужное русло рассказа. Оказывается, жила русалка в Неве не одна, с компанией таких же русалок. Кто был, как и она, с хвостом, а кто из утопленниц — с ногами. Короче, уговорила она своего возлюбленного найти ей врача, который бы отрезал хвост, чтобы она могла среди людей жить-поживать с любимым человеком. Денег она действительно дала, и Юрий Михайлович тайно привез ее в клинику, где и сделали ей долгожданную операцию по удалению лишней части. Жить бы им и поживать счастливо на коммунальных метрах жениха. Да начал жених на радостях пить по-черному, вплоть до белой горячки. И в конце концов, пропив ее денежки, бросил бесхвостую русалку, на фига ему инвалидка сдалась?! Кроме того, русалка эта состарилась здорово: русалки, живя на суше, старятся невероятно быстро. А зачем ему старуха, еще и бесхвостая. Рассказ уже в дупель пьяного Юрия Михайловича продолжался и дальше, но понять уже ничего было нельзя. Общий смысл повествования был ясен. Яков Афанасьевич выключил магнитофон.

— Теперь понятно?! — спросил русалковед.

Андрей пожал плечами. Не хотелось ему огорчать доверчивого человека, но правду внутри было не удержать.

— Не очень-то убедительно, — он мог эту историю придумать запросто…

— Придумать?! — перебил Яков Афанасьевич. Он поднялся со стула, и Андрей отшатнулся, так грозен и страшен был сейчас русалковед. — Да знаешь ли ты, что Юрий Михайлович до такой степени боялся воды, что даже ванну не принимал и через мост никогда не переходил? Всю жизнь на острове прожил.

— На каком острове? На необитаемом?

— На Васильевском, конечно. И ни шагу оттуда. Только однажды… — Яков Афанасьевич замолчал, уселся на прежнее место, состроив какое-то скорбное выражение лица. — Только однажды, неизвестно откуда, появилась у него какая-то девица, молодая, симпатичная такая, жила у него недели две, наверное, выпивала с ним, да однажды, подпоив, завела на набережную… и с тех пор пропал Юрий Михайлович, как в воду канул. Вот.

— А девица?

— Девицы тоже с тех самых пор не видел никто. Ладно, пойду чайник сниму.

— Так что, девица эта русалкой была, что ли?

Яков Афанасьевич остановился у двери.

— А ты как думаешь?! Но одно я знаю точно: городу грозит беда. Если мы глубинными минами… Пойми, мне очень важно, чтобы ты поверил. Это самое главное. Обо мне, правда, всякую чушь рассказывают, будто я сам с ними дружу и все такое, — он вновь хохотнул. — Но это же чушь! Чушь собачья!

И вышел.

Андрей находился в некотором недоумении. Рассказ пьяного утопленника его не убедил. Эдакую историю под рюмочку любой алкаш сплетет, еще более правдоподобную, особенно допившийся до горячки… Но что-то настораживало Андрея. То ли это странное желание Якова Афанасьевича уверить его в правдивости истории, то ли что-то другое. Необъяснимая тревога, чувство, что не городу, а ему, Андрею, грозит сейчас опасность, вдруг заворочалось где-то в глубине души, еще не осознанное, но уже ощутимое.

«Мотать нужно отсюда, — подумал он. — Что-то этот русалковед недоговаривает или еще хуже, что-то у него в уме застряло». Возможно, ничего у русалковеда в уме не застревало, возможно, это наивный рассказ алкаша навеял это тоскливое чувство страха.

Вошел Яков Афанасьевич с подносом, на котором стояли чашки, печенье в вазочке, поставил поднос на стол.

— Ну, за русалок, — поднял свою чашку и, внимательно глядя ему в глаза, поднес к чашке Андрея. — Они чокнулись. — Чай негорячий, — почему-то сказал русалковед, хохотнув.

Андрей сделал глоток и поставил чашку на поднос.

— Я не очень понимаю, какой вам интерес в том, будут люди знать, что в Неве водятся русалки или нет, — сказал Андрей, беря печенье.

— Тише! — вдруг рявкнул Яков Афанасьевич. — Вы слышали что-нибудь?! — последнюю фразу он проговорил шепотом.

— Нет, ничего, — Андрей прислушался.

— Я тоже ничего, — сказал русалковед, улыбнувшись виновато, — у меня иногда такое бывает: слышу то, чего другие не слышат. Ты, Андрей, пей чай, не стесняйся.

— Да я и не стесняюсь.

— Что это, звонок? — Яков Афанасьевич настороженно посмотрел на Андрея. — Ты никому не говорил?.. Ах, да… Сейчас посмотрю.

Он вышел, плотно притворив за собой дверь.

— Странный он какой-то, шизовый, — проговорил Андрей негромко, оглядываясь вокруг, комната русалковеда ему совсем не нравилась. — Зря я притащился.

В прихожей вдруг раздался негромкий, как бы придушенный вскрик, и женский голос явственно проговорил:

— Ты опять этим занимаешься! Ты же обещал.

Кто-то тихонько, стараясь говорить шепотом, чтобы его не услышали, ответил что-то, что именно — Андрей не разобрал, вслед за чем дверь распахнулась, и в комнату стремительно вошел Яков Афанасьевич.

— Чаепитие отменяется, — сообщил он от порога. — Я прошу извинить, Андрей, явилась моя племянница. Такая стерва, — понизив голос, доверительно сообщил он.

В руках он держал куртку Андрея. В комнату вошла девушка. С виду ей было около тридцати лет, кожа у нее была очень белая, несмотря на то что она явилась с мороза: накрашенные ярко-красные губы придавали лицу странное выражение: рыжие, прилизанные на голове волосы внизу расходились волнами кудрей, и создавалось впечатление, что она только что вышла из воды и волосы ее не успели просохнуть: взгляд голубых глаз был въедливый и какой-то уж слишком прямой — так смотрят дети или животные.

— Здравствуйте, — сказала она с легкой картавинкой в голосе. — Ты меня, дядя, разве не познакомишь? — она метнула заинтересованно-кокетливый, но какой-то жутковатый взгляд в сторону Андрея, так должны были смотреть вампиры, и улыбнулась.

— Да. Это вот Андрей, мой новый знакомый, — Яков Афанасьевич снова, запрокинув голову, хохотнул.

— А меня зовут Юля.

— Юля, племянница моя, — пояснил Яков Афанасьевич, — она танцовщица, а еще стихи пишет.

— Очень интересно, — сказал Андрей.

— Приходите завтра, у нас перформенс в галерее «Борей» на Литейном. Знаете, где это? В шесть часов. Ансамбль утопленниц. Я там главная.

— Утопленниц? — переспросил Андрей, и тут же пришло в голову, что это и есть перед ним утопленница, самая настоящая утопленница, или она изо всех сил старалась на нее походить. — Не очень-то веселый ансамбль?.. — взглянул на стоявшего тут же Якова Афанасьевича. — А впрочем, понятно почему утопленниц.

Но эти слова Юле явно не понравились. Хотя по ее абсолютно лишенному эмоций лицу понять это было трудно, Андрей и не понял, скорее догадался.

— Это здесь ни при чем.

— Вы на автобус опоздаете, — напомнил Яков Афанасьевич, хотя Андрею и не нужно было ни на какой автобус.

Яков Афанасьевич бесцеремонно подталкивал его к двери. Так что Андрей даже не смог попрощаться с девушкой.

Русалковед выпроводил его на лестницу и, проговорив что-то нечленораздельное, закрыл дверь.

Глава 11

Тень третьего лишнего

ДЕГЕНЕРАТ — человек с признаками физического или психического вырождения (выродок).

— Привет, это я. — Он давно ждал ее звонка, думал о ней. — Может быть, это прозвучит нахально, но, кажется, я хочу к тебе в гости… Ну что ты молчишь?..

— Я не молчу, я думаю.

— Ты думаешь, хочешь ли ты, чтобы я приехала?.. Я соскучилась по тебе… Ты бы знал, как я соскучилась по тебе.

— Я тоже.

— Так, значит, приехать?

— А ты не повезешь меня ночью на кладбище откапывать покойника?

— Ну ладно, Андрей, не обижайся, я хочу серьезно поговорить с тобой.

— Так ты за этим приедешь? — на том конце провода Кристина вздохнула так выразительно, что Андрей понял, что не только за этим. — Записывай адрес.

Положив трубку, он заметался по квартире, скрывая бардак холостяцкого жилья, помыл посуду и даже успел сбегать в магазин за бутылкой вина и тремя желтыми розами. Кроме этого, он принес два полиэтиленовых пакета, в которых оказались: банка маслин, сардины, копченый палтус, сыр «бри» с плесенью и еще много всякой всячины — того, что в обыденной жизни он не употреблял, а только покупал для приятного ужина с соблазнительной женщиной, на какой он рассчитывал и сегодня.

Кристина приехала, опоздав на час, наверное, снова избавлялась от слежки. Андрей помог ей раздеться. На девушке было серое трикотажное платье, подчеркивающее ее чертовски завлекательную фигуру, и черные колготки.

— У тебя тут ничего, — сказала Кристина, усаживаясь на диван и закидывая ногу на ногу, сказала она это явно из вежливости, лишь для того, чтобы доставить удовольствие Андрею. — Я хотела поговорить с тобой…

— Нет, нет! — Андрей замахал руками. — Все разговоры оставим на потом. Сейчас мы будем ужинать, — и, оглянувшись, добавил: — При свечах.

— Я согласна, — она улыбнулась понимающе и сузила зеленые глаза, отчего у Андрея по спине побежали мурашки. — Но для начала я бы хотела тебе кое-что сказать, и, может быть, после этого ты уже ничего не захочешь. Дело в том, что мой бывший муж…

— Нет! Только не это! — воскликнул Андрей, выразив глазами ужас. — Умоляю тебя, не порть наш вечер. Все потом, все потом!..

— Но, может быть, ты не захочешь… — настаивала Кристина.

— Я не захочу?! — Андрей окинул тело женщины страстным взглядом. — Да что я, дурак, чтобы не захотеть.

— Ну, смотри, тогда пеняй на себя.

Кристина улыбнулась.

— Слушай, у меня такое чувство, что мы с тобой уже давно знаем друг друга, еще как только первый раз встретились, мне сразу показалось, — сказал он.

— Возможно, так и есть, — как-то загадочно, с растяжкой проговорила Кристина.

За ужином Андрей рассказывал веселые истории и был в ударе. Кристина много ела и смеялась.

— Я хочу сделать тебе сюрприз, — сказал Андрей, после очередной истории вставая из-за стола.

Он сходил в кухню, принес коробку с тортом, перевязанную розовой ленточкой, и поставил ее перед Кристиной.

— Вот.

Кристина, улыбаясь (какая женщина не любит сюрпризы), развязала ленточку, открыла коробку.

— Господи ты боже мой! Это же Грехильда! — воскликнула она, радостно захлопав в ладоши.

На дне коробки и вправду лежала дохлая кошка, вся белая от инея.

— Я сохранил ее как память о тебе, — признался Андрей. — Это единственное, что у меня осталось.

— Какой ты трогательный. Какой романтичный.

Кристина встала, обняла его и, прижавшись к нему телом, поцеловала. Андрей ответил на поцелуй…

Она осталась ночевать. И Андрей не пожалел об этом. Кристина оказалась опытной, страстной, умелой, соблазнительной и нежной любовницей и делала все и так, как он хотел, и он делал так, как хотела она, и им было хорошо вместе. Тело ее было без изъянов, или ему так только казалось. Андрей, забывшись, шептал ей какие-то глупости… «Молчи, молчи!» — говорила она, страстно дыша, и он замолкал, но потом, забывшись, снова шептал все, что приходило на ум… Казалось, что вот она, та единственная, которую он искал всю жизнь. Одно только омрачало радость от восхитительной ночи — это частые звонки по телефону. Дождавшись, когда снимут трубку, какая-то сволочь на том конце провода глубокомысленно молчала. Звонков таких было пять. После чего Андрей догадался отключить телефон. Дальше все было, как в восхитительном многосерийном кинофильме.

Проснулись они в полдень, за окном светило солнце, настроение было превосходное. Когда Андрей вышел из душа, Кристина ждала его за столом, уже накрытым к завтраку, но Андрей сразу понял, что девушку что-то тревожит.

— Что-нибудь случилось? — спросил он, наклонившись и поцеловав ее в щеку.

Кристина недовольно отвернула голову.

— Откуда у тебя это? — Кристина швырнула на стол визитную карточку.

Это была визитка психиатра, лечащего врача Кристины, которую оставил ее отец.

— Где ты ее взяла?

— На полу нашла, — она, язвительно ухмыльнулась. — Ты с ними заодно! А я, дура, думала!

— Нет, уверяю тебя я не с ними… — начал оправдываться Андрей. — Просто твой отец заходил и всучил мне эту визитку.

— Какой отец? — Кристина внимательно посмотрела в глаза Андрею.

— Юрий Анатольевич.

— Так он назвал себя моим отцом? Какая скотина! Папочка! Ты бы видел, что этот папочка со мной вытворял!.. Что он еще говорил? — тон ее был пренебрежительный, зеленые глаза, в которых вчера было столько распутства, нежности и даже любви, сделались жесткими, и Андрей расстроился: так хорошо было ночью, а сейчас — другой человек.

— Да я тебе сам рассказать все хотел, — начал он оправдывающимся тоном. — Ну, говорил, что ты лечилась у психиатра, что бабушка твоя не твоя бабушка, просил, если ты меня куда-нибудь поведешь, к примеру, покойника ночью выкапывать, чтобы я твоему психиатру позвонил…

— И ты позвонил?

— Нет, клянусь! Я тогда решил не звонить, чувствовал, что-то здесь нечисто… Да и ты на сумасшедшую не похожа.

Последние слова Андрей произнес не очень убежденно, потому что глаза Кристины внезапно сузились, как будто она хотела просмотреть сквозь его череп.

И Андрей рассказал все, как, вернувшись домой, застал Юрия Анатольевича и что он ему говорил. Не забыл даже упомнить о записке, которую утром, после ночного приключения, обнаружил у себя дома.

— Значит, Юра знал, что мы с тобой искали ночью Гошу… — в задумчивости проговорила Кристина. — Он все всегда знает. А я дура… Ладно. Что было дальше?

— Что-что, да ничего не было.

— Ну, хорошо, Андрей, теперь послушай, что я тебе расскажу. Юра, мой бывший муж, опасен не только для меня, но и для общества, несмотря на то что он гениальный хирург. Мы познакомились с ним три года назад, случайно, у одной моей знакомой. Я была тогда совсем другой… — Кристина хотела еще что-то добавить, но осеклась и замолчала.

— Ну и что, — Андрей всегда был нетерпелив и любопытен, — и что было потом?

— А потом мы поженились. Он взял с меня слово, что я буду принадлежать только ему.

— В этом нет ничего удивительного, — улыбнулся Андрей.

— Тут все было несколько по-другому… Я не могу объяснить тебе всего, когда-нибудь ты сам догадаешься. Я тогда была в безвыходной ситуации и согласилась на его условия. А тут, как назло, где-то через год после всего этого встретился Гоша, мой одноклассник. Ну… сам понимаешь, я была влюблена в него в школе, он меня не замечал, ну а тут…

— Да! Одноклассники — это серьезно, — глубокомысленно выдавил из себя Андрей, хотя упоминание о мужчине, с которым у Кристины был роман, неприятно укололо его.

— Короче говоря, у нас с ним начались близкие отношения, я по-настоящему любила его, с тех пор у меня не было ничего подобного. — Андрей поморщился. — Юра, конечно, догадывался о наших отношениях. Сначала он предупредил нас обоих. Но я не верила, что он способен на такое… Короче говоря, он отвез Гошу к себе в клинику и прооперировал его. Я не знаю, что он намеревался из него сотворить, но при операции Гоша умер; возможно, так даже было для него лучше, неизвестно, на что способна фантазия такого извращенного человека, как Юра. Это мне сообщили верные люди. Тогда Юра запихал его труп в двустворчатый шкаф и ночью с помощью своих идиотов, которые у него работают, отвез шкаф в лес на проспекте Ветеранов. Этот лес тебе хорошо знаком. Но Юра не знал, что мне известно место захоронения, я молчала об этом целый год и вот сейчас, когда я окончательно порвала с ним всякие отношения, решила с твоей помощью перепрятать труп Гоши в другое место, чтобы в случае чего можно было покойником заткнуть Юркину пасть. Но он успел перепрятать труп. Теперь ты понял?!

— Да! История… — покачал Андрей головой. — Но, по моему мнению, проще было бы обратиться в милицию, пусть они сами разбираются. А твоего бывшего мужа посадить за убийство. Пятнадцати лет тебе для спокойной жизни хватит?

— Это все не так просто, как тебе кажется. Если даже труп найдется, то попробуй докажи, что преступление совершил именно Юра, наверняка следов он не оставил. Если бы я выкопала Гошин труп первая, то подложили бы нужную улику, и дело в шляпе. Был бы труп, а как его привязать к Юре — мое дело. Какой у тебя этаж? — вдруг взволновалась Кристина, бросив взгляд на окно, половина которого была зашторена глухой занавеской.

— Первый. Ты что, не заметила? — улыбнулся Андрей.

Кристина, не отрываясь, смотрела на окно.

— Да чего ты боишься, — Андрей с улыбочкой поднялся из-за стола, подошел к окну и резко отдернул занавеску.

Кристина вскрикнула. Андрей проследил за ее взглядом и отшатнулся. За окном, на уровне подоконника, он увидел человеческую голову в профиль. Профиль, нужно сказать, был препротивный: нос со вдавленной переносицей, лоб выдавался вперед, огромное красное ухо, расплющенное о стекло, было искажено и вид имело отвратительный.

Услышав шум отодвигаемой шторы, человек по ту сторону окна отпрянул, повернул голову и изумленными, полными испуга глазами посмотрел на возвышающегося перед ним Андрея и тут же, взмахнув руками как в высшей степени удивления, исчез.

Андрей рванул раму окна и высунулся наружу. Внизу, на мокрой земле газона, среди деревянных ящиков барахтался невысокий человек. Хотя он и старался как можно быстрее встать на ноги, от волнения у него это никак не получалось, он все время падал, вскакивал, цеплялся за деревянные ящики и снова падал… Должно быть, он ожидал от Андрея каких-то враждебных, членовредительских действий, потому что постоянно поглядывал на окно. Наконец ему удалось встать, и он, прихрамывая на правую ногу и поминутно оглядываясь, бросился бежать.

— Кретин хренов! Передай своему хозяину, что я до него доберусь!! — что есть мочи прокричала в окно Кристина, а Андрей погрозил ему кулаком.

— Ну вот, они меня и выследили, — печально сказала Кристина, когда они, закрыв окно, сели пить чай. Я целый час ходила по улицам, чтобы уйти от слежки, как видно, бесполезно.

— А что он может сделать? — Андрей улыбнулся обнадеживающе, вот только кого он хотел обнадежить улыбкой, себя или Кристину, было непонятно.

— Видишь ли, Андрей, — Кристина глядела как-то вбок, глаза ее были грустными. — Мы теперь оба в опасности, я не хотела ввязывать тебя в это дело. Ну ты же видел. Я давно хотела к тебе в гости, но мне был известен Юрин характер…

— Ну хорошо, что он сделать-то может?

Как бы ветерок какой-то ледяной пронесся по комнате, залез под рубашку и мурашками прополз по спине… Голос Андрея сорвался, и он, скрывая внезапное чувство, закашлялся.

— Не думай об этом, — сказала Кристина. — Только, прошу тебя, будь осторожен.

— А я и не думаю, — Андрей старательно улыбнулся.

Вечером Кристина пожелала поехать домой.

— У меня бабушка наверняка волнуется, — сказала она в оправдание. — Давай встретимся через день-два, я сама позвоню.

Андрей вызвался проводить ее до дома. Выходили они, соблюдая все меры безопасности. Теперь действительно нужно быть осторожнее, если уж бывший муж такой придурок, что готов убить всякого ее любовника, то Андрей теперь тоже оказывался в группе риска.

— Ты меня дальше не провожай, — сказала Кристина, остановившись возле подворотни. — И умоляю тебя: будь осторожен.

— Конечно, буду, — пообещал Андрей. — А может быть, до парадной, у вас двор темный, мало ли какой разбойник во тьме таится.

— Нет, прошу тебя.

Андрей обнял ее, поцеловал и направился к метро.

Размышления его были безрадостные. Теперь он пугался каждого прохожего и уже сожалел, что не взял с собой складной нож. Для обороны это, конечно, пустяк, но для уверенности бы пригодился. До своего дома он доехал без приключений.

— Браток, закурить не найдется? — возле самой парадной его остановили двое мужчин, у одного физиономия была чисто бандитская, второй — с виду безобидный щуплый интеллигентишка в очечках.

— Не курю, — соврал Андрей, торопясь пройти мимо.

И тут маленький, щуплый интеллигент вдруг бросился на четвереньки, оказавшись прямо за Андреем, второй, тот, что с бандитской рожей, толкнул Андрея в грудь, и он, не удержавшись, повалился спиной на асфальт, оказавшись в смехотворной позе с поднятыми ногами. Бандитская рожа подбежал к нему и стукнул ботинком в бок, не так чтобы очень больно, но чувствительно. Интеллигент вскочил и со зверски перекошенным лицом стал пинать Андрея ногами, очечки его сползли набок.

— Получай, гад рослый! — приговаривал он при этом. — Ненавижу, гад! Меня никто не любит! Рослый гад, получай!

— Да я не рослый! — успел только выкрикнуть Андрей, защищая от ударов лицо и перекатываясь на земле. — Я средний.

— Средний тоже гад! Еще хуже! Меня никто не любит! Не любит меня никто! — приговаривал интеллигент при каждом ударе.

Здоровенный стоял в сторонке, глядя на зверствования интеллигента.

— Ну, хватит с него! — наконец дрогнуло у него сердце. — Ты же его так совсем покалечишь.

— И покалечу! Вот каких любят, а меня никто не любит. Средний гад!

Бандитский тип, увидев, что интеллигента никак не увещевать, схватил его за руку и оттащил от лежащего Андрея. Они повернулись и побежали.

Андрей с трудом поднялся. Он не пытался вставать, когда его били, понимая, что это бессмысленно, могло достаться ботинком по лицу, а его он оберегал больше всего. К нему подошел прохожий, помог подняться. Спина болела, дышать было тяжело. Андрей как-то сразу обессилел, сел на скамейку, хватая ртом воздух. Из-за поворота вывернула машина «скорой помощи» с синеньким огоньком. Взвыла сиреной, остановилась возле скамейки. Из нее вышли врач и медсестра.

— Что случилось? — врач склонился над сидящим Андреем. — Вам плохо, пойдемте к машине, мы сделаем обезболивающий укол.

— Да нет, все нормально, немного только спина… — он застонал.

— Пойдемте, у вас может быть поврежден позвоночник. Пойдемте. Мария Николаевна, помогите.

Врач и медсестра взяли Андрея под руки, помогли подняться и доковылять до машины.

— Сейчас мы вам укольчик сделаем, а там посмотрим, — пообещал врач. — Ложитесь, ложитесь.

Андрея уложили, медсестра сделала укол в вену… И все поплыло…

Глава 12

Выбор облика

Вследствие притупления у ИДИОТОВ восприимчивости к внешним впечатлениям и умственным восприятиям, не получается никаких представлений, или же они очень искажены и направлены на свои примитивные выгоды.

Андрей шел по набережной Невы. Стояла белая ночь. Белая ночь в Петербурге имеет свой цвет и запах, этакий особый шарм, не поддающийся описанию. Набережная была пустынна. Вдалеке за домами уже готовилось взойти солнце, стояла тишина, свойственная всякому предрассветному утру. Не было видно ни машин, ни людей — город спал. Спало все: люди, птицы, деревья и кусты, дома и набережная тоже спали, лишь Нева чинно двигалась в своем гранитном обрамлении.

И тут Андрей увидел девушку. Она неторопливо шла по проезжей части, стройная, худенькая, в темно-коричневом платье, с каштановыми, распущенными по плечам волосами. Босоножки она несла в руке, и ее голые ступни мягко ступали по прохладному асфальту набережной. Счастливого человека видно сразу, он всегда отличается от прочих. Эта женщина была счастлива, она была счастлива от этого голубого чистого неба, от этой ночи, от того, что можно вот так, не видимой никем, идти босиком… Что-то удивительно знакомое было в ее фигуре, Андрей неслышно следовал за ней, боясь нарушить ее блаженное одиночество. Он восхищенно любовался грацией и какой-то неземной легкостью ее движений, тем, как она, считая себя в одиночестве, пританцовывая, подпрыгивает, делая балетные па, иногда приседая в реверансе, иногда вдруг пробежав несколько шагов, взлетала, замирая на миг в воздухе… делая все это настолько легко и непринужденно, что у Андрея останавливалось восторженное дыхание. В голове ее, должно быть, звучала какая-то музыка, Андрею даже начинало казаться, что и он слышит ее, что музыка прорывается в его сознание сквозь прохладную тишину ночи. Он не приближался к женщине, боясь спугнуть полет ее души.

Но вдруг она сама повернулась в его сторону, поманила рукой. Губы ее что-то прошептали. Андрей остановился, он не разобрал слов. Впрочем, это было неважно. Она звала его, ждала его. Оказывается, он искал ее, всю жизнь искал только ее. Никогда Андрей не видел таких прекрасных женщин.

Она протянула ему навстречу руки. Андрей протянул свои… они встретились. Первые лучи солнца ударили из-за крыш домов.

— Сколько лет я ждал тебя, Марианна, — промолвил он, сжимая ее прохладную руку, глядя ей в глаза. — Я ждал тебя всю жизнь.

Они повернулись и, держась за руки, зашагали по набережной навстречу восходящему солнцу.

— …Я ждал тебя всю жизнь…

Андрей открыл глаза. Из белой густой мути выступил человеческий силуэт. Нижняя половина его лица отсутствовала, одни большие глаза за стеклами в роговой оправе.

Андрей попытался поднять голову, сильная боль пронзила мозг, в глазах все поплыло, на мгновение он потерял сознание, а когда снова очнулся, муть куда-то ушла, зрение и сознание прояснились.

Над ним склонился человек в повязке, белом халате и шапочке. Мягкими пальцами он трогал лицо, шею Андрея, иногда прикладывая к уху или лбу линейку, производя нужные измерения в сантиметрах, ничуть не обращая внимания на очнувшегося Андрея. Он попытался подняться, сказать, чтобы его не трогали, оставили в покое, но не смог: язык и члены оцепенели, хотя клетки мозга работали исправно.

От головы врач перебрался к его туловищу и стал что-то рисовать на нем красным фломастером, выделяя различные, нужные ему части. Андрей зверски вращал глазами, чтобы привлечь внимание самозабвенного хирурга, но то ли врач был настолько увлечен разметкой его тела, то ли нарочно не замечал его, но, так или иначе, никак не проявил к его действиям интереса.

Андрей обвел глазами помещение. Он лежал на операционном столе, яркий свет ламп бил в глаза. В дальнем углу, позвякивая инструментами, копошились еще двое врачей в белых халатах.

— О! Проснулся, голубчик, — наконец обратил на него внимание делавший на нем пометки врач.

Подошли двое других, без повязок, у них были удивительно знакомые лица.

— Ну что, гад рослый, очнулся? Дать тебе еще? — пригрозил маленький врач в очечках.

— Да не нужно, и так сложно вылечить будет, — отозвался второй с бандитской рожей и перебитым носом.

Все они трое склонились над обнаженным Андреем и стали внимательно разглядывать его тело.

— Вылечим, — сказала бандитская рожа.

— Ну что, разлюбимый мой дружок Андрей Николаевич, лежится вам удобно?.. Ну и славно. Я ведь, мой голубок, вас никак не обижаю, — он погладил Андрея по голове. — Вы мне очень даже нравитесь… Но вот знаете вы, мой любимый, слишком много. Вернее, немного, но то, что не нужно. — Андрей только мычал в ответ, мычать ему кое-как стало удаваться. — Что, слов нет? — продолжал между тем Юрий Анатольевич свои ласковые речи. — Кристиночка моя ненаглядная зря меня на вас променяла. Но это мы исправим, мой ласковый, непременно исправим. Вы, наверное, не знаете: я всю жизнь что-то исправляю: животных, свою жизнь, жизнь другим людям. А говорить вам незачем, вы мне все равно ничего нового не скажете, а я вам скажу, разлюбезнейший мой Андрей Николаевич. А это мои ассистенты, замечательные, между прочим, доктора, вы не смотрите, что один из них с лицом бандитским, а второй ростом не вышел, доктора они замечательные.

В то время, когда он разглагольствовал, «замечательные доктора» готовили инструменты для операции, с толком, расстановкой и задумчивым видом проводили на теле Андрея какие-то линии, словом, готовились не на шутку раскроить его тело белое на куски. Андрей переводил обезумевшие глаза то на них, в любую минуту ожидая, что ему без предупреждения вонзят в тело скальпель, то на ласкового Юрия Анатольевича.

— Так что вас, бесценный мой, били сегодня не какие-нибудь бандюганы, а доктора, заметьте, профессионалы, в человеческом теле — как рыбы в воде. Можете быть уверены: ни одного жизненно важного органа, ни одной косточки они вам не задели, ни один хрящичек не повредили — клятву Гиппократа давали. Да бей они вас с завязанными глазами, табуреткой или молотком, и тогда я уверен в их профессионализме. Вы, конечно, хотите знать, мой очаровательный друг, зачем вы здесь? Что мы с вами сделаем? Резонный вопрос лежащего на операционном столе человека. Но никто не может выглянуть за занавес настоящего и увидеть будущее, никто. Так что вы об этом узнаете, оказавшись в будущем. А сейчас о прошлом. То, что говорила вам Кристиночка, правда, но правда только до известной степени. Да, ее дружка разлюбимого Гошу я прооперировал… И сделал, нужно сказать, это гениально, как, впрочем, и все, что я делаю. Такой операции до меня не делал никто, мне бы за это полагалась Нобелевская премия… Но, увы, — Юрий Анатольевич развел руками, — увы, я ее не получу никогда. Это Кристина думает, что Гоша, дружок ее, умер, но он жив. Понимаете, любимый, бесценный мой Андрей Николаевич, он-то жив! Хотите убедиться?

Все это время он стоял, склонившись над Андреем, но видел Андрей только его глаза, добрые, очень человечные глаза. В это время двое других врачей продолжали подготовку к операции.

— Вот полюбуйтесь, что я сотворил из прелестника Гоши.

Перед лицом Андрея оказалась цветная фотография, на которой он увидел кентавра. Настоящего кентавра, верхняя часть туловища его была человеческой, с руками, а нижняя — коня.

— Видите, что я выделал из этого жеребца, любимый мой Андрей Николаевич. Красавец, не правда ли?! Мифы люблю, мифы Древней Греции обожаю.

Пот мгновенно прошиб Андрея, но телу стало легче, удалось даже пошевелить пальцем, силы постепенно возвращались.

— Ну что, достоин я премии? Ну, вот и вы теперь у меня. Что бы из вас эдакое сотворить? Тоже такого жеребца или чего попроще?.. — Юрий Анатольевич прошелся вдоль стола, окинув взглядом Андрея, потом снова склонился над его лицом. — Теперь вы поняли, во что вляпались, любимый мой, драгоценный, яхонтовый… Что же вы хотите, хрюкая свиньей, отсюда убежать? Эдаким кабанчиком. Или в компанию к Гоше, для стадности. Мне ведь вас убить неинтересно, я мир создаю под себя. В мире нет совершенства, в моих творениях — да, совершенство есть. А в мире… Впрочем, все это слова. Нужно, нежнейший мой, мне делом заниматься.

Врач с бандитской физиономией сделал Андрею укол в вену. Андрей решил, что сейчас он заснет, и это последнее, что он видит в этом состоянии: через некоторое время, очнувшись свиньей, он будет и воспринимать-то все по-другому. Не так, как раньше… по-свинячьи.

Но, вопреки ожиданиям, силы стали возвращаться к Андрею, он пошевелил сначала рукой, потом медленно сел…

— Это успокаивающее лекарство, любезный Андрей Николаевич. Вас никто здесь не собирается мучить. Вы же умный человек.

Андрей спустился со стола, Юрию Анатольевичу пришлось поддержать его и, доведя до кресла в углу операционной, усадить; сам же он, сняв с лица повязку, опустился на металлическую табуретку.

— Поймите, мой дорогой, я не желаю вам зла, — вкрадчиво говорил он, доброжелательно глядя в глаза Андрея. — Вы что думаете, я с Гошей беседы не проводил? Вы что думаете, я его взял и — хрясь-хрясь — в кентавра превратил. Нет, мой любимый, я с ним беседовал, объяснял… Да, он туповат, недоверчив оказался. Что я мог поделать? А вы человек разумный, у вас же высшее образование, если не ошибаюсь, за плечами?.. Ну вот, а у него ПТУ электромеханическое. Пусть бегает, на полянках пасется. А вам незачем, вы же человек разумный. Ну, как вы себя чувствуете, правда, лучше?

— Да, лучше, — ответил Андрей. Хотя, может быть, он и не ответил, а только подумал.

Но Юрий Анатольевич услышал.

— Вот и славно. Значит, решайте, разлюбимый мой, либо вы встречаетесь в интимных радостях и дальше пылаете страстью какое-то непродолжительное время к Кристиночке, либо живете-поживаете в таком виде, как есть. А то ведь я, в кого захочу, превратить могу. В женщину, например. Ха-ха-ха! Вы никогда не хотели стать женщиной?! Ну, в детстве наряжались в дамские платья, Андрей Николаевич, признайтесь. Наряжались?! А с кентавром Гошей это не шутка. — Он сунул в руку Андрею фотографию. — Единственная моя недоработка, что я уйти ему позволил из зверинца. А зверинец у меня загляденье, ну, как-нибудь посмотрите, и только вам решать: снаружи или изнутри, — он с досадой развел руками. — А Гоша ночью решетку сломал — откуда только силища такая взялась? — и убежал. Но мы его ловим, ловим и поймаем. Фотографию можете себе на память оставить. А сейчас вас домой отвезут, любимый мой, бесценный мой, дорогой Андрей Николаевич…

Глава 13

Новые планы Кристины

Среди ИДИОТОВ мы можем встретить субъектов, близко подходящих к нормальным людям, но во всех проявлениях ума, чувства, характера и воли идиоты несколько отличаются от здоровых людей.

Андрей открыл глаза, резко сел в кровати и осмотрелся. Умиротворенно вздохнув, снова лег и некоторое время, лежа на спине, глядел в потолок. Потом, закрыв глаза, попробовал снова уснуть — не удалось, тогда он нехотя встал и, надев халат, пошел в кухню готовить завтрак.

Ужасный сон с похищением, приснившийся этой ночью, не давал покоя, навевая тягостные мысли, но Андрей заставлял себя не думать о нем — не получалось.

Было двенадцать часов дня, когда телефонный звонок заставил его вздрогнуть. Андрей взял переносную трубку, которую захватил с собой в кухню. Звонила Кристина.

— Как у тебя дела? — голос ее был встревожен.

— Да все нормально, только сплю плохо: ужасы про твоего мужа ненаглядного снятся.

— Ну, слава Богу! — вздохнула Кристина. — Давай мы с тобой пару дней видеться не будем… Есть у меня подозрение, что Юра тебя похитить хочет. Верные люди сообщили. Я не хочу тебя терять, слышишь. Не хочу!

— Да что ты так разволновалась, деточка моя. Никто меня не похитит, очень я ему нужен. Приезжай сегодня вечером, я тебе такое покажу!

Конечно, у Андрея не было ничего такого, чем можно было бы удивить Кристину, но всем женщинам всегда он обещал одно и то же. И всегда для Андрея было загадкой, верят они ему или все-таки догадываются, зачем их приглашают.

— Я бы, конечно, приехала… Но пару дней нужно подождать. Я боюсь за тебя.

— Вот это напрасно, за меня бояться не стоит.

Андрей с улыбкой прошел в комнату, взгляд его упал на журнальный столик, на котором лежал журнал «Плейбой» и фотография. Андрей свободной от трубки рукой взял фотографию в руки и поднес к глазам.

— …Почему ты молчишь?! Ты меня слышишь?!

— Да-да, я слышу тебя, — дрогнувшим голосом проговорил Андрей, не сводя глаз с фотографии. — Нам теперь точно нужно встретиться.

— Что-нибудь случилось?

Он распахнул полы халата. Тело было расчерчено бледно-розовым фломастером.

— Похоже, случилось. Нужно поговорить.

Они условились о месте встречи, Андрей нажал кнопку отбоя.

— Черт, выходит, это был не сон, — проговорил он вполголоса, глядя на фотографию, с которой на него смотрел кентавр.

Как и положено, нижняя его часть была конская, верхняя — вполне человеческая, и человеческая эта часть была облачена в рубашку и теплую шерстяную кофту. Нижняя часть, взятая не от коня, а от пони мужского пола, смотрелась не такой громадной. Фотография хотя и выглядела вполне реалистично, но запросто могла быть фотомонтажом: на компьютере сейчас можно сделать все что угодно. Сам факт того, что сон в конечном итоге оказался реальностью, совершенно вывел Андрея из себя, и он на некоторое время вообще потерял способность мыслить. Он тупо глазел на кентавра, наконец, придя в себя, положил фотографию на стол и обследовал свои вещи. Все было как будто в порядке, казалось, что их даже вычистили и выгладили. Кроме фотографии, размеченного фломастерами туловища и двух точек на руке от уколов в вену, ничто не напоминало о ночном приключении. Андрей снова поднес фотографию к глазам и более внимательно присмотрелся к ней. Кентавр стоял на фоне красной кирпичной стены и вид имел довольно унылый. Удивительно, но лицо кентавра казалось знакомо Андрею, где-то он встречался с этим человеком, возможно, очень давно. Он попытался вспомнить, при каких обстоятельствах это произошло, но не смог.

Андрей отправился в душ и под горячими, еле стерпимыми струями воды отчаянно тер себя мочалкой, с трудом уничтожая следы разметки. Но и потом еще долго, не один день, чувствовал их на своем теле, как будто следы порезов. Андрей, как корова, был приготовлен к разбору: костец, толстый край, тонкий филей, огузок, мозги…

После душа он пошел на кухню приготовить кофе, мысленно прокручивая лица знакомых, обстоятельства жизни, когда мог встретиться с этим человеком, но память отказывала в помощи. Наверное, он был просто на кого-то похож.

Андрей приехал к воротам Летнего сада за полчаса до назначенного времени. Два часа перед этим он чинно ходил по улицам города, глядя в витрины магазинов, исподтишка косясь назад: пытаясь выявить за собой слежку, так что даже глаза и шея заболели, но не обнаружил. Это несколько огорчило его. Просматривающееся со всех сторон место на горбатом мостике напротив Летнего сада выбрала сама Кристина с какой-то только ей известной целью. Он знал, что она имела опыт в подобных делах, поэтому доверился ей полностью.

Андрей остановился на вершине горбатого мостика с видом на Неву и, поминутно осматриваясь кругом, стал ждать.

На Неве кое-где во льду образовались полыньи, и, глядя вдаль на Петропавловскую крепость, обозревая виды Петербурга, Андрей любовался печальной красотой этого унылого города, в котором можно жить только в весеннее и летнее время, когда становится тепло, остальные же времена приходилось переживать.

Кристина приехала на такси. Она была вся какая-то взъерошенная, в сбившейся набок шапке.

— Что случилось?

— Мы ведь сто лет с тобой не виделись, а ты с дурацкими вопросами. — Андрей привлек девушку к себе и поцеловал в губы. — Я по тебе соскучился, видишь как.

— Я тоже, — смягчившись, проговорила Кристина. — Так ты для этого со мной увидеться хотел?

— Не совсем. — Андрей оглянулся по сторонам. — Пройдемся, я по пути тебе кое-что расскажу, — и, усмехнувшись, добавил: — Думаю, тебя это удивит.

Пока они неторопливо шли по аллеям Летнего сада, обезображенного ящиками, скрывающими мраморные статуи, Андрей рассказал Кристине о похищении, о том, что говорил Юрий Анатольевич, умолчав только о кентавре, в которого он превратил Гошу. Кристина слушала не перебивая.

— Значит, он тебя решил запугать, — заключила она после рассказа Андрея, но как-то невнятно и неуверенно. — Ну, и что ты решил?

— Я хотел сказать тебе еще кое-что, — вместо ответа проговорил Андрей, ему было не по себе, предстояла тяжелая миссия. Он не знал, какой может быть реакция девушки, пришли на память слова Юрия Анатольевича о том, что она психически ненормальная. Он понимал, что все это вранье, но отчего-то вот вспомнилось…

— Давай, может, присядем.

Они уселись на скамейку в самом конце аллеи. Андрей осмотрелся по сторонам.

«А что если и вправду сумасшедшая, как бросится на меня с когтями — лицо поцарапает…» — тоскливо подумал он, глядя на двух бредущих по аллее старушек.

— Твой бывший муж показал мне… Но я так думаю, что это может быть фотомонтаж, — попробовал он смягчить тяжесть удара.

Она взяла в руки протянутую фотографию, приблизила к глазам. Андрей, не зная, как себя вести, отвернулся. Девушка смотрела на фотокарточку долго, не двигаясь, не произнося ни слова, Андрей бросил на нее косой взгляд и увидел, что по щекам ее текут ручейки слез. Она, не отрывая взгляда от фотографии, беззвучно плакала, и слезы капали ей на куртку, оставляя темные пятна.

Андрей обнял девушку за плечи, она опустила руку с фотографией и уткнулась ему в плечо. Так они сидели минут десять, пока у Андрея не онемела рука, да он и продрог без движения изрядно: мороз в этот день был минус десять.

«Интересно, как кентаврам, да и вообще всякой живности в такую погоду? — почему-то подумал он с тоской. — Бедняги».

— Значит, вот что он сделал с Гошей, — проговорила Кристина, пряча фотографию в сумочку, достав косметичку и приводя макияж в порядок. Она выглядела посвежевшей и на удивление спокойной. — Вот собака! Тушь поплыла, а говорили, что французская. — Она сделала последние штрихи на внешности.

— Я подозреваю, что это фотомонтаж, — снова повторил Андрей.

— Нет, Андрюшенька, — она убрала зеркальце в сумочку, — он не опустится до фотомонтажа. Уж я-то знаю, Юра на это способен. Страшно тебе? — Она повернула голову к Андрею, сощурив глаза и как-то ехидно глядя ему в лицо. — Ну, скажи, страшно?

— Да нет, — Андрей не ожидал такого прямого вопроса, а ему и действительно почему-то не было страшно.

— Знаешь что, Андрюша, давай расстанемся прямо сейчас. — Кристина поднялась.

— Что за глупости?! — Андрей вскочил. Он терпеть не мог расставаний, особенно вот таких с бухты-барахты. — Нельзя же так.

— Но ты, наверное, не понимаешь, Андрюшенька, что ты подвергаешься чудовищной опасности. Юра так просто тебя теперь не оставит, ведь он предупредил тебя, это было предупреждение! Как ты не понял?

— Почему же не понял? — Андрей улыбнулся слегка сконфуженно. — Он меня не испугал. Я обычно делаю то, что хочу.

— Правда?!

Кристина смотрела на Андрея прямо в упор, ее широко открытые зеленые глаза и чуть покрасневшие веки изумительно подействовали на Андрея, он обнял девушку и, прижав к себе, поцеловал. Губы ее ответили жарким, многообещающим поцелуем, и было в этом ответном поцелуе что-то развязное и распутное, такое, от чего вскипала кровь… и хотелось овладеть ею прямо сейчас, здесь, не сходя с места!.. Как попало. Да, эта женщина стоила того, чтобы за нее бороться пусть даже с таким могущественным и извращенным соперником, как ее бывший муж.

Потом они, не обращая внимания на прогуливавшихся по саду голубей и старух (в этот час их было почему-то особенно много), целовались, сидя на скамейке, целовались страстно, взахлеб… Кристина говорила какие-то непонятные и неважные вещи, Андрей отвечал невпопад… Они вряд ли смогли вспомнить, о чем говорили минуту назад. Их разрывала страсть, не находившая выхода.

— Ты знаешь, мне кажется, что я где-то уже видел этого… который на фотографии, — сказал Андрей. Он умышленно не назвал его имени, потому что это был уже не человек в привычном смысле слова и человеческое имя ему уже не подходило.

— Конечно, ты его знаешь, — сказала Кристина, прижимаясь к нему теснее.

Голова девушки лежала на его плече.

— Что значит — знаю?!

Кристина молчала.

— Что все-таки ты имеешь в виду? — повторил свой вопрос Андрей.

— Ты хочешь знать правду? — спросила Кристина, подняв голову и посмотрев на Андрея.

— А что же тут странного, если я хочу знать правду? — удивился он.

— Это твой одноклассник.

— Генка! — воскликнул Андрей, звонко хлопнув себя по лбу, так что кепка съехала набок. — Как я сразу-то не догадался! Я же с ним дружил… Ну дела!

Андрей разволновался, вскочил и достал из кармана куртки фотографию. Кристина сидела, закинув ногу на ногу.

— Ведь точно он. Как же это может быть! Мы же с ним дружили даже!..

Изумленный странным совпадением, Андрей снова сел на скамейку.

— А ты откуда его знаешь?

— Мы были с ним близки, — пожала плечами Кристина.

— А, ну да… Хотя подожди, — Андрей встрепенулся от пришедшей в голову мысли. — Откуда ты могла знать, что мы учились в одной школе?

Кристина вздохнула.

— Да потому, Андрюшенька, что я тоже училась в этом классе.

— Не понял.

— Я училась с вами в одном классе. Теперь понял?

— Теперь понял, — сказал Андрей, пожав плечами. Минуту помолчали. — Почему ты не сказала об этом раньше?.. А впрочем, какая разница. Я не помню тебя в школе. Совсем не помню.

— Неудивительно, я тогда была другая.

— Что значит — другая?

— А то и значит… — Кристина помолчала. — Я, Андрей, не хотела тебе говорить, но четыре года назад, когда мы встретились с Юрой, он сделал мне несколько пластических операций. Он сделал из меня женщину для себя, под себя. Сделал все это: лицо, грудь своего любимого размерчика, бедра, улыбку… — она улыбнулась натужно, истерично, просто оскалилась. — Даже размерчик ноги, свой любимый размерчик. Все. То, о чем всегда мечтал с детства, по своему личному чертежу. Нарисовал на бумаге — разметил, проставил размеры, и вперед! Теперь понимаешь, почему он не хочет меня отпускать. Я то, что он сляпал по своему вкусу, по чертежу, который до сих пор висит у него в кабинете. Леонардо да Винчи хренов! А чертеж этот еще в детстве нарисовал. В детстве маленькому, дебиловатому Юрочке больше всего нравились малярши, ну, знаешь, такие бабы в грязных комбинезонах ходили стайками… Извращенец чертов! И я, нарисованная на бумаге. А потом уже вырос и соорудил для себя. Он даже ухитрился переделать… Ай, сказать стыдно! — Кристина махнула рукой. — Он хотел переделать и душу. Психиатр Скунс, эта мерзкая баба, тоже его человек. С ее помощью он хотел внушить мне любовь к себе, лишить воли, подчинить… Но она оказалась не столь талантлива, как Юра. Внешность была по его вкусу — душу переделать не удалось. Но внешнюю мечту свою он осуществил.

— Подожди, здесь что-то не так… Я не понимаю что, — Андрей потер лоб ладонью, — но что-то не так… Ах вот! Я же помню, ни одной девочки с именем Кристина у нас в классе не было. Я точно помню!

Девушка улыбнулась.

— У меня тогда было другое имя. Это Юра дал мне имя Кристина, потому что… Ну, короче, оно звучит несколько иначе, он называет меня Кретина в честь кретинов и идиотов, которыми руководит. Хорошо, что не Идиотина.

— Так как же тебя звали, может быть, я вспомню.

— Зачем? Я не хочу теребить детство, оно было давно, и я тогда была другой, была….

Слово «была» она произнесла как-то странно, вложив в него особенный, иной смысл.

— Ну я хочу вспомнить, — Андрей нежно поцеловал ее, вложив в поцелуй всю имеющуюся у него нежность, хотя какая там нежность после таких признаний. — Прошу тебя.

— Хорошо, меня звали Лена. Только не спрашивай фамилию, я все равно не скажу.

— Ты жила на Красной улице, дом тридцать два? — Кристина вздрогнула, посмотрела на Андрея с каким-то странным, другим чувством. Андрей мог поклясться, что это были страх, смятение и еще злость, но он не стал заострять на этом внимания и продолжал: — А ведь я был влюблен в тебя. Я, бывало, шел от школы за тобой до самого двора и даже один раз подрался из-за тебя… Но ты была другая…

— Как все это странно. Мама умерла, я осталась одна. Сейчас там, на Красной, никто не живет, и дом, кажется, снесли. И сейчас, через столько лет, в другой жизни… Странно, что мы с тобой встретились.

— Ты знаешь, дело тут даже не во внешности, в чем-то другом. Я думаю, тебя можно переделывать как угодно, а я все равно, снова встретив тебя, полюблю.

— Ты сказал: полюблю? — Кристина с тоской смотрела на Андрея.

— Ну да… полюблю, — смутившись, повторил он.

— Знаешь, я ведь давно не говорила никому этого слова. С тех самых пор… — Кристина грустно уставилась на сухой лист на дорожке парка.

— С каких пор?

— Что с каких пор?

— Ну, ты говоришь, что не говорила слова «люблю» с тех самых пор.

— Ах да… С тех пор как я рассталась с Гошей, я никому не говорила этого слова. Мне казалось, ничего не может быть сильнее наших с ним чувств… А теперь все временно, все не по-настоящему. Ты знаешь, я для себя придумала, что он жив, что он уехал куда-нибудь далеко, за границу, в Америку. Мне было так легче. Я даже сама себе письма от него писала. Читала их и рвала на мелкие кусочки, а потом плакала, как дура. Мне казалось, такого человека больше не будет в моей жизни. Разве я могла предположить, что он бегает где-то. И никак о себе не дал знать… Жи-вот-ное!

Но Андрей, глядя на толстенный ствол паркового растения, не слушал девушку.

— Ты знаешь, мне кажется, что ты уже была во мне, и то, что я встретил и полюбил тебя, никакая не случайность. Возможно, я уже родился в душе с тобой, только я этого не знал, а сейчас встретил и понял, что это и есть ты. Ты всегда была во мне, — казалось, он говорит эти слова не ей, а той, другой, спящей в комоде у Мелодия. — Да, ты всегда была во мне, сейчас только проявилась.

Некоторое время они молчали. Мимо, чуть приволакивая ногу, прошел инвалид со следами вырождения на нездорово-бледном лице. Прохожий приостановился, как-то искоса, этак лукаво, посмотрел на влюбленных и с шарканьем прошествовал дальше.

Кристина проводила его внимательными глазами.

— Нам, пожалуй, нужно идти отсюда.

Они встали и двинулись в противоположную от инвалида сторону. Пройдя через сад, вышли на набережную Мойки, потом мимо Инженерного замка на Кленовую аллею. По пути почти не разговаривали, Кристина незаметно оглядывалась, стараясь обнаружить слежку.

— Не следят, подлецы, значит, Юра готовит какую-то пакость, — наконец проговорила она.

— Почему ты так считаешь? Может быть, он поверил, что я с тобой не встречусь больше.

— А ты ему это обещал? — бросила на него подозрительный взгляд Кристина.

В голосе ее почудилась обида.

— Нет… — смутился он, — кажется, нет.

— Да он бы тебе все равно не поверил, обещаниям он не верит, он верит только своим глазам и своим ушам. Да еще глазам и ушам некоторых идиотов.

— Он, вообще, ревнивый?

— Он не ревнивый, он мстительный.

— А я ревнивый, просто жуть, и если ты… — Андрей обнял ее за плечи и сильно прижал к себе. — То я не знаю, что с тобой сделаю.

— Пошли ко мне, — вдруг предложила Кристина, — бабушка будет только вечером, так что мы можем…

Она вдруг смолкла. Из-за угла Зимнего стадиона до них явственно донесся топот копыт. Отчетливый неторопливый топот, словно большое животное знало, что им никуда не деться, и потому не спешило. Они остановились.

— Господи! — Кристина прижалась к Андрею.

Андрей, готовый ко всему, внутренне напрягся…

Из-за поворота на вороном коне выехала плохо одетая девочка и, увидев глядящих на нее людей, заныла тонким жалобным голоском:

— Дайте на еду для лошадки!

Кристина, глубоко вздохнув, вынула из кошелька несколько купюр и протянула девочке-лошаднице. Глаза Кристины с ужасом неотрывно глядели на нижнюю часть туловища коня… а может, и не с ужасом, черт поймет этих баб.

Каждый раз в минуты близости Андрей приходил в восторг от этой женщины. Юрий Анатольевич постарался на славу и на вкус Андрея, у нее не было изъянов: восхитительная грудь, бедра, да и все остальное, она была «создана» для постели, и ее создателю нужно было отдать должное, и Андрей отдавал.

Обстановка старухиной квартиры была убогой, словно всю эту задрипанную мебелишку и тряпье натаскали с дворовой помойки. Андрей успел мельком заметить это только в первый момент, потом страсть закружила их и…

Иногда Кристина вдруг начинала кричать и стонать, и видно было, что она не слышит своего голоса, что она не здесь, не с ним… С кем?! С кентавром Гошей? Черт бы его побрал!

Они лежали на продавленном диване, Андрей, в одних брюках, лежа на спине, курил, глядя в неровный с облупленными чешуйками потолок, девушка, в батистовом голубом халатике, уже несколько минут неотрывно смотрела на его профиль.

— Слушай, у меня к тебе есть серьезный разговор, — прошептала она и провела ладонью по его щеке.

— По-моему, так у нас все разговоры серьезные. Ну да, я слушаю, — не поворачивая головы, проговорил Андрей, выпустив в потолок струйку дыма.

— А давай его убьем.

Андрей сделал глубокую затяжку.

— Кого?

— Ну, кого-кого? Юру, конечно. У меня и план есть, хороший план. Мы с бабушкой придумали. Заманим его на Неву, на лед, вечером и утопим. Я знаю, как это сделать. Пара пустяков. Так просто, что ты себе не представляешь! Мы справимся втроем, мне только твоя сила мужская нужна. Ну! Андрюшенька, миленький, давай!

Андрей поднялся на локоть и уставился на девушку.

— Ты что говоришь, Кристина?! Ты в своем уме? Как это — утопим?! Человека живого?!

— Да, так! — глаза девушки заблестели, она очень возбудилась. — Ты не понимаешь, ведь Юра готовит что-то, что-то страшное. Вспомни Гошу! — она поднялась с дивана, метнулась к столу, при этом полы халата распахнулись от резкого движения… но это не вызвало в Андрее былого интереса. Кристина выхватила из своей сумочки фотографию, бросила на голый живот Андрея. — Вот! Полюбуйся!! Ты хочешь быть таким?! Хочешь?! — из глаз ее потекли слезы. — Ты дорог мне, Андрюша, я не хочу тебя потерять. Давай убьем Юру. Ну давай убьем, утопим гада!

Она кинулась на диван рядом с ним, обхватив шею Андрея руками, уткнулась в его плечо и заплакала.

— Не плачь, моя девочка, — Андрей погладил ее по вздрагивающему плечу. — Может быть, лучше уехать куда-нибудь… Точно! Давай все бросим и уедем. Я квартиру продам… Ну, или что-нибудь еще придумаем…

Девушка молчала. Андрей понял, что говорить с ней сейчас бессмысленно. Кристина скоро взяла себя в руки.

— Бежать поздно, Андрей, — проговорила она, сузив зеленые глаза совершенно спокойно, даже холодно, поднявшись и подойдя к столу, на котором лежали сигареты. — Да, честно говоря, и самому Юре было бы от этого лучше…

— От чего? От того, что его убьют, лучше?

— Ты не понимаешь, Андрей, ничего не понимаешь, а объяснить я тебе всего не могу. Да, собственно, и твоя судьба уже решена. Так что все не имеет значения.

Она закурила и, сложив губы бантиком, выпустила тоненькую-претоненькую струйку дыма.

— Как это решена? Я не согласен! — проговорил Андрей, хотя в комнате было прохладно, его бросило в пот. — Кем это решена?!

— В том-то и дело, Андрюша, что у тебя сейчас нет выбора: либо мы его, либо он тебя. А что касается меня, я устала жить вечно… в смысле — в вечном страхе. Да и жизнью это не назовешь… Нежить, — мерзкая какая-то, злорадная ухмылка мелькнула на ее губах. — Мне все равно. Я — то, что он создал своими гениальными руками, и то, что он никогда не позволит себе разрушить. Скорее он разрушит мир вокруг меня. Ты понимаешь?.. Вернее, даже не разрушит, а переделает, перекромсает, исковеркает его, как захочет.

— Послушай, не темни. Что ты со мной в жмурки играешь? — Андрей рассерженно поднялся и, натянув рубашку, подошел к девушке. — Что значит — решена? Ты что-то скрываешь от меня.

Андрей, взяв за плечи, повернул ее к себе лицом. Кристина была совершенно безразлична, ее зеленые глаза смотрели холодно, как на чужого, использованного, ненужного…

— Я еще не знаю как, но скоро мне скажут.

Был уже вечер, когда он уходил из старухиной квартиры. Кристина пообещала позвонить через два дня. Андрей понимал, что девушка лучше него знает нрав бывшего мужа, и, доверяя ей, не противоречил. Он не думал сейчас об опасности, он думал об ее словах. А может, Кристина в чем-то права, и стоит опередить его… Ну, если способ безопасный, конечно.

Сначала Андрей решил идти домой, взгляд его невольно… а может быть, вольно упал на окно Мелодия. Что-то тоскливо заворочалось в душе, представилась тихо лежащая в комоде женщина, ему вдруг захотелось ее навестить, увидеть, хотя бы на минуточку… погладить ее руку…

Мелодий был в компании уже знакомого Андрею безымянного рыжего. Как всегда, пили водку и, как всегда, запивали пивом. Сегодня был день получки завода «Красный выборжец», и Мелодий, с поджатой ногой, проторчал у проходной в коляске целый день. В дни получки он пасся у некоторых обедневших предприятий: у банков в дни получек паслись свои люди, с «крышами»; Мелодий отбил для себя только средней руки заводики: все лучшие места были разделены.

— Про то, что на некоторых кладбищах теперь плату с посетителей берут, это я знаю, — продолжал начатый разговор рыжий. — Но вот в Москве поумнее вещь придумали. Они за выход с кладбища деньги берут. Во.

— А разница какая? — полюбопытствовал Мелодий, ковыряя в дупле дальнего зуба ногтем. — Ведь сколько войдет, столько и выйдет. Физика.

— Вот тут и разница, что больше получается. Денег-то больше собирают, почти в два раза. Доход вырос. Потому как входит на кладбище за день больше, чем выходит, вот и вся физика кладбищенская.

— Почему?

— А черт его знает почему. Загадка кладбищенской природы тут.

— Это в Москве, там все по-другому.

Мелодий налил еще по стопке, Андрей тоже отказываться не стал.

— А у нас кандидат перед выборами придумал свой портрет и депутатскую программу на туалетной бумаге печатать. Быстро разбирали, прошел. Я тоже за него голосовал, снискал он мою народную любовь.

Выпили за депутатов.

— А у меня месяц назад такое началось, — сделав глоток пива, начал рыжий, сегодня он был разговорчив особенно и даже ни в чем не сомневался. — Как проснусь, голову подниму, а у меня на подушке какие-то меленькие винтики и шурупчики лежат, и такого вида, будто из головы ночью высыпались. Мне с похмелья, сам понимаешь, страшно делается. Головой потрясу — вроде не звенит. Трезвый ничего, а как снова выпью, утром голову поднимаю — шурупчики с винтиками. Я даже однажды спал в шапке с завязанными ушами, не выпадало ничего…

— Это белая горячка, — поставил диагноз Мелодий. — Так белая горячка начинается. Я точно знаю. От нее лучшее средство на ладан дышать. Приходишь в церковь и на ладан дышишь, дышишь… неделю подышишь — как рукой снимет, говорят, и при бронхите хорошо.

— Нет, — возразил рыжий, — горячка не так начинается. Лучшее средство против горячки, от глюк, когда вальты пошли, — это корень жизни. Бабка моя еще учила, мелко его так нарубить и принимать отвар по столовой ложке. А здесь не горячка была, тут Машка, стерва, подкладывала, чтобы я подумал, что от пьянства совсем свихнулся, и пить бросил. Но я хрен ей брошу! — рыжий показал Мелодию, потом Андрею веснушчатый кукиш.

— Правильно.

Мелодий снова налил и, не ломая голову, предложил снова за депутатов. Но рыжий, возразив, предложил за президента.

— Пить нужно всегда на повышение градуса, — и, мгновение подумав, добавил: — И рейтинга.

Андрей пить отказался, не потому, что за президента, да хоть за черта лысого, если охота, — не было настроения. Он встал из-за стола, подойдя к комоду, открыл его. Дыхание перехватило. Андрей пододвинул стул, сел рядом с женщиной.

— Ты чего-то часто к моей жене повадился, — бросил от стола Мелодий. — Ну, да я не ревнивый. Как бабка помрет, отдам тебе ее, Андрюха. Возьмешь?

Андрей не ответил. Разговор за столом возобновился.

Андрей протянул руку и осторожно погладил Марианну по щеке, кожа ее была бархатистой и упругой.

— Никогда я не видел таких женщин… — прошептал он неслышно одними губами. — Почему?

Сейчас он совершенно позабыл о Кристине, с которой ему было так истерично-восхитительно совсем недавно, ее как бы не существовало никогда и нигде, а Марианна, казалось, наоборот, всегда была в его жизни. И эта женщина сейчас занимала все его мысли, все мечты. Вот это самое прикосновение к щеке спящей женщины приносило ему чувство, которого он не испытывал прежде в своей жизни. Это была высшая точка блаженства, и никакие половые извращения, даже самые замысловатые, не могли сравниться с этим легким касанием.

— Я заберу тебя. Я заберу тебя… и мы поедем далеко, за тысячи километров отсюда… — шептал он негромко, склонившись к ее уху, не давая себе отчета за слова, не слышные ни для кого, не переставая гладить ее руку. Он говорил для нее, и ему казалось, что она слышит. — Все будет хорошо… Все будет хорошо. — И он сам верил в эти слова.

Марианна лежала тихо, ее прохладное мраморное лицо не изменялось, но ему казалось, что она верит и соглашается.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Под знаком идиотизма

(Идиотизм крепчал)

Глава 1

Распад личности

Однако даже при глубокой задержке умственного развития может наблюдаться при ИДИОТИЗМЕ поразительное развитие в одностороннем направлении (необычайные способности к музыке, рисованию, общественной и политической деятельности и т. п.).

— Алло! Мы бы хотели сжечь старушку, сколько это будет стоить? — приятный женский голос.

— Сколько лет старушке?

В трубке молчание, затем придушенный смешок:

— А что, это повлияет на цену?

— Ну, конечно, чем старше, тем дороже. По тысяче баксов за каждый год. Ну а вообще сжечь можно, только свои дрова несите, старухи ничего горят, тепла, правда, мало выделяют.

Андрей положил телефонную трубку и пошел в кухню кормить Кошару.

Кошара, как обычно, голодный и унылый, сидел на столе рядом с сахарницей, заискивающе глядя на Андрея, вторая голова его была понуро опущена и глядела куда-то в пол взглядом неосмысленным и тупым, как бы даже не понимая, зачем она здесь оказалась.

Андрей, достав из холодильника сосиску, швырнул на пол. Животное, проследив за ее полетом, спрыгнуло со стола и набросилось на еду, противно тряся лишней головой. Вторая голова Кошары не ела никогда и ничего, было видно, что она отомрет естественной смертью отторгнутого органа, и тогда уже сам Кошара издохнет тоже. Это и радовало, и огорчало Андрея. Кошара за три недели надоел ему зверски. Кроме того, он сжирал огромное количество провианта, причем был всеяден, как будто знал, что жить ему осталась неделя и нужно нажраться за эту неделю, как за всю жизнь. Андрей успел привязаться к мерзкому созданию: вдвоем в квартире было не так грустно но, с другой стороны, Кошара осточертел, еще как осточертел. Поначалу вторая голова Кошары жила своей полноценной, радостной жизнью и даже мяукала, но постепенно стала сохнуть. Иногда Кошара притаскивал пойманную где-то белую мышь, из брюха которой росла лапка котенка, или еще какого-нибудь искусственного урода из семейства крысиных. За последний месяц Андрей вдосталь навидался всеразной живности чудного вида и устройства. И если поначалу уроды вызывали в нем удивление, потом интерес, то теперь вовсе перестали обращать на себя внимание. Он выкидывал дохлых, задушенных Кошарой тварей в помойное ведро, даже не разглядывая.

Номер телефона ему сменили две недели назад, присвоив номер разорившегося частного крематория «Братья Жемчужные». В этом Андрей тоже видел коварные происки Юрия Анатольевича, который уже месяц подбрасывал разных созданных им уродцев. Соседи с ума сходили. Новый русский со второго этажа вызвал экологическую комиссию — проверить дом на радиацию, все оказалось в норме. По району от их дома расползались диковинные животные и слухи один чудовищнее другого. Юрий Анатольевич трудился в своей клинике, производя уродов не покладая рук, и кого другого с менее устойчивой, чем у Андрея, психикой, давно накрепко упакованного в смирительную рубашку, увезли бы санитары. Но Андрей был крепкий орешек, и его это не очень-то огорчало. С Кристиной они встречались теперь редко и только на квартире у старухи. Вокруг Андрея медленно и неумолимо сжималось кольцо. Теперь вблизи него крутились придурки идиотского вида: один с детским барабаном на шее, каждое утро привозимый машиной «скорой помощи», занимал место почетного караула возле входной двери и стоял, замерев, пока кто-нибудь не входил или не выходил; увидев это, идиот выдавал истерическую барабанную дробь. Но если из парадной выходил Андрей, идиот вел себя по-другому: беспрестанно барабаня, вышагивал за ним на расстоянии трех шагов, и, когда Андрей садился в автобус, идиот, не сводя с него влюбленных глаз, и туда следовал за ним. Андрей поначалу приходил в смущение от такого эскорта, пытался прогнать идиота, но потом привык. Ему даже начало это нравиться, тем более что обмануть слабоумного человека при желании ничего не стоило. Однажды он для смеха привез дурачка с собой к Кристине, и, пока они занимались в старухиной комнате любовью, дурачок барабанил под окном на игрушечном детском барабанчике, приводя в нервозное состояние жителей дома.

В последние недели замечалось значительное оживление на рынке недвижимости. Жильцы из парадной Андрея стали скоропостижно переезжать в другие квартиры, при этом вид у них был испуганный и растерянный, словно они спешили сбежать от какой-то заразы. Вместо съехавших жильцов на их место вселялись неполноценные личности с неадекватным поведением и следами вырождения на лицах. По лестнице беспрестанно сновали агенты, предлагая переехать в другие, лучшие квартиры. Блуждали слухи, что их дом хотят сделать интернатом для слабоумных. Не предлагали перебраться на новое место жительства к нормальным людям только Андрею. Даже новый русский не спорил, а переехал одним из первых.

Кристина от всей этой суеты вокруг Андрея впадала в депрессию, иногда после яростной любви она жаловалась на то, что теперь Юра все о них знает и уже нет смысла скрываться, а нужно только ждать, что он придумает с ними сделать такое, от чего все ужаснутся. А то вдруг она кричала, что его нужно срочно убить, умоляла Андрея помочь ей в этом, что им с бабушкой не справиться. Но Андрей был тверд и, однажды решив для себя, категорически отказывался от этого временами заманчивого предложения. В речах девушки было, как правило, мало смысла — сплошные эмоции, — и от этого Андрея тоже охватывали необъяснимая тоска и уныние. Единственное средство, как можно было преодолеть внезапно навалившуюся хандру, это перейти дворик и, поднявшись в квартиру Мелодия, тихонько посидеть у открытого комода, глядя на удивительную и прекрасную, сказочную и феерическую женщину. В такие часы Андрей погружался в глубоко задумчивое состояние блаженства, как будто он сам засыпал, и время для него двигалось уже по каким-то иным, душевным законам: то замедлялось, то мчалось, то замедлялось снова, но это не имело значения, как не имело значения и удушливое пространство Мелодиевой комнаты, двора на Петроградской… он был в другом месте, на просторах души, где нет теней и черных красок, где всегда теплая белая ночь, где нет, кроме них, никого и — ничего, кроме счастья.

Но постепенно, исподволь, вместе с появлением вокруг него изуродованных созданий, психически недоразвитых людей, в душу Андрея начал вкрадываться страх. Он видел воочию все то, во что может превратиться животное и человек, непроизвольно перенося это мысленно на себя и ужасаясь. Ночами, пугая Кошару, он вскакивал с постели и проверял запоры на дверях и окнах. Страх порой являлся в снах, вернее сказать, он уже не уходил из его жизни, но в снах Андрей был беззащитен. Часто, проснувшись, он не мог припомнить, что видел, только ощущение неизбежности чего-то трагического и конечного.

Однажды ночью Андрей проснулся, сел на диване. Теперь из состояния сна он выныривал мгновенно, словно реальность была продолжением реальности сна или сон реальности…

В комнате было темно и тихо, как в склепе, только, шурша, передвигалась стрелка на электронном будильнике. Чуть приоткрытая занавеска с мутным светлым пятном от фонаря посредине не испугала его, последние дни он боялся занавесок, когда они зашторены, — он не опасался того, что там может кто-нибудь прятаться, страх этот был безотчетным. Только что во сне он видел Марианну, она часто приходила к нему в снах, и каждую ночь, ложась в постель, он не знал, что ждет его там, за пределами реального мира: женщина его мечты, или туда за ним бросятся монстры мира реальности.

Андрей несколько минут сидел не двигаясь. Нужно было встать, проверить запоры на окнах, но омерзительной была мысль о том, что придется касаться босыми ступнями прохладного пола, нащупывая тапки. Он собирался вновь лечь, но какой-то странный круглый предмет в углу привлек его внимание. Откуда он взялся? Слабый свет уличного фонаря в дальний угол почти не достигал, поэтому разглядеть его не удавалось. Андрей некоторое время старательно всматривался в него, но, так и не распознав, лег снова, но не успокоился. Да ничего там круглого быть не должно!

Он поднялся, преодолевая отвращение от касания босыми ногами пола, попробовал нащупать тапки, но не нашел, тогда, чертыхаясь, подошел к стене, где у него был выключатель, зажег свет… Тут же от неожиданности вскрикнул и отступил.

В инвалидном кресле с Кошарой на руках сидел Юрий Анатольевич, это его лысую круглую голову видел Андрей в темноте. Он был настолько ошеломлен и шокирован появлением бывшего мужа Кристины, что стоял, в изумлении глядя на него, не зная: кричать, бежать вон из квартиры или броситься на этого человека и ударить чем-нибудь тяжелым по голове. Все это ему хотелось сделать одновременно.

— Удивлены, мой дружок? Напрасно, напрасно, — сквозь затемненные стекла очков он некоторое время изучал стоящего в трусах и футболке Андрея. Кошара мурлыкал здоровой головой, вторая, лежа на ноге хирурга, казалось, спала.

— Чего это вы без приглашения, невежливо, — проговорил дрогнувшим голосом Андрей, усаживаясь на диван и нахально закидывая ногу на ногу. — А если я вас тяжестью по башке тресну, меня ведь в тюрьму не посадят. Это вы ко мне влезли, как обычный, заурядный мазурик.

— Вы же, Андрей Николаевич, любимейший мой, понимаете, что я вас в любой момент могу к себе попросить, в любую секунду, а я сам пожаловал, время свое драгоценнейшее трачу на всякую… — даже видно было, как глаза Юрия Анатольевича блеснули злобой из-за стекол, но он удержался от оскорблений. — На всякого… вы уж сами допишите…

— А чего же вы времечко-то свое тратите драгоценное, небось оно кучу баксов стоит?

— Да, стоит, стоит, я ведь, бывает, по сто тысяч зеленых за операцию беру. А я тут с вами, мой драгоценный, амурными делами заниматься вынужден. Нет бы закопать вас живым, — со злостью выговорил он и вдруг переменился в лице и даже чуть привстал в инвалидной коляске. — Разве вы не видите! Разве вы не видите, что со мной происходит?! — вдруг воскликнул он истерично, перейдя на фальцет.

Андрей уже заметил, что с ним и вправду что-то не то, но только сейчас, отойдя от шокового состояния, связанного с внезапностью его появления, рассмотрел, что Юрий Анатольевич сильно переменился внешне. Лицо его, когда-то лоснящееся и полное, осунулось, рыжая щетина лезла из подбородка и щек, в одежде замечалась не свойственная ему прежде неряшливость, стекла очков залапаны… Перед ним сидел неопрятный, довольно гадкий человек. И тут Андрей увидел, как из рукава Юрия Анатольевича выползает мышка. У нее была воробьиная голова, которой она беспрестанно крутила. Андрей, за последнее время привычный к разнообразным гнусностям, сейчас поморщился, ему сделалось омерзительно. Мышь с глухим стуком вниз головой свалилась на пол, перевернулась и медленно поползла в угол. Кошара даже не обратил на нее внимания. Юрий Анатольевич, впрочем, тоже.

— Я рушусь, мой дорогой, за мной охотятся спецслужбы, я не могу работать так, как работал раньше… Я распадаюсь на части… На тысячи частей…

— Почему вы пришли ко мне, хотите, чтобы я за вас в ФСБ ходатайство написал? — не в силах сдержать злорадную ухмылку сказал Андрей.

— А потому, любезнейший мой Андрей Николаевич, что вы сейчас моя основная цель, и я доконаю вас — я сделаю вас другим. Возможно, вы найдете возможность радоваться жизни совсем не так, как вы радуетесь сейчас, по-другому, а может быть, и нет, я не знаю, мой дорогой, но я сделаю из вас… — он улыбнулся и погрозил пальчиком. — Впрочем, это сюрприз, но однажды утром вы проснетесь…

— Да не боюсь я вас! — Андрей сглотнул ком страха и, глубоко вздохнув, продолжал: — Если бы вы хотели что-нибудь сделать давно, бы уже сделали, а так только одна болтовня параноидальная. Зря вы меня пугаете, папаша.

Юрий Анатольевич молча, с усмешкой смотрел на Андрея долго, слишком долго. Ни угрозы, которые он извергал минуту назад, ни эти уродские твари, кишащие последнее время вокруг, не производили на Андрея такого впечатления, как эта усмешечка, с которой смотрел на него доктор-хирург долгим, слишком долгим взглядом. Андрея прошиб пот, этого-то гость и добивался.

— А откуда вы, мой любимейший, взяли, что не сделал? — он выдержал паузу. — А откуда вы знаете, что не сделал? — Андрей вздрогнул. — А с чего вы взяли, что все это не происходит в вашей прелестной ветреной головушке?

Он вдруг расхохотался и столкнул Кошару на пол, недовольное животное пошло прочь, тряся отмирающей головой.

— Что вы имеете в виду?

— Ну то, что все это, — он махнул рукой этак небрежно, словно все, все вокруг не представляло значения и интереса, — все это не в вашей голове происходит. Может быть, вы и есть мой самый удачный, самый лучший эксперимент, что Гоша так, разминочка легкая. Вспомните, родной мой, когда вы были в моей клинике, — он в возбуждении крутанул колеса инвалидного кресла и проехал по комнате до окна, там развернулся, подъехал к Андрею. — Вспомнили? — он уставился Андрею в лицо. — Что я не извратил ваши мозги, как мне захотелось. А все это, — он махнул рукой куда-то назад, — декорация, мы здесь только актеры, а спектакль играется вот тут, — он ткнул пальцем в лоб Андрея, оставив на коже еле заметный след ногтя, но Андрей даже не почувствовал этого, он не моргая смотрел в глаза Юрия Анатольевича. Медленно, миллиметр за миллиметром отвоевывая пространство, по щеке его кралась струйка пота. — Вот, к примеру, писатель, да хоть бы любой самый завалящийся, создает в своей голове образы и ситуации, проигрывая в ней кусок своей жизни, но каждый писатель знает, что с определенного момента уже не он руководит героями, что они выходят из-под его контроля и начинают жить своей жизнью, и он превращается в летописца, гоняясь за собственными глюками… — «Нет, все это ложь… — думал Андрей. — Он хочет напугать меня… Я не верю ему. Он мерзкий, гнусный лжец». — Ты сам замечаешь, как преображается твой мир?! Как он изменяется, плывет в твоей голове, — голова кружилась, Андрей находился в предобморочном состоянии, было трудно сосредоточиться. — Ты давно не живешь, ты давно труп. И только благодаря мне в твоей головенке происходят химические процессы, которые напоминают тебе жизнь. Но это не жизнь, это твой бред. И я могу выключить его, в любой момент выключить. — «А Марианна, — пронеслось в голове, — как же она без меня? Ведь только я могу…» — голова закружилась сильнее. — Ты понимаешь меня, мой любезный?! — глаза Юрия Анатольевича беспокойно и гневно блестели из-за стекол очков и смотрели уже даже не в глаза Андрея, а в суть. — Только поэтому я так легко проник к тебе. Я могу проникнуть к тебе и в тебя, где бы ты ни находился. В кого там тебя превратить? В свинью, в жеребца? Да запросто, потому что тебе все равно кем быть! А сейчас ты заснешь, мой любезный, но кем, где и когда ты проснешься, не знает никто… впрочем, кроме меня…

Андрей открыл глаза, сел и огляделся. В комнате никого не было, в окно светило солнце, значит, было уже утро. Он встал и обошел квартиру в поисках подтверждения ночной жути — не нашел. Но это не успокоило. Было это или привиделось в страшном сне, уже не имело значения, явь давно срослась и переплелась с реальностью. Как, преодолев все замки в квартире, появляется бывший муж Кристины, было непостижимо. Сейчас, при свете дня, ночное вторжение не выглядело таким ужасным, как среди ночной тьмы. Да и было ли оно? В последнее время с Андреем что-то происходило, он начинал путать сон и реальность. Сны казались явью, дневные события порой фантастическими, и все это перемешивалось, как в детстве. И самое странное, что Андрею это уже казалось нормальным.

Андрей позавтракал яичницей. Кристина не звонила уже несколько дней, сколько, точно он не знал, заходить к ней без предварительной договоренности по телефону она запрещала. Зато почти каждый день он бывал у Марианны, это сделалось потребностью души, и чем дольше он не видел ее, тем мучительнее его терзала теперь разлука. Он, уже не стесняясь присутствия ее мужа Мелодия или кого-то из его собутыльников, тихо разговаривал с ней, согревая ее прохладную руку в своих руках, он говорил и говорил… Он говорил о чудесах стран, в которых они побывают, когда смогут уехать отсюда, о просторах Африки, об океанской глади, которая будет перед их глазами во время кругосветного путешествия; они посетят экзотические Японские острова, Ямайку… Андрей говорил все, что приходило в голову, — все фантазии, которые могли родиться в свободном сознании. Иногда он мечтал об одиноком домике в деревне, где они будут пить коровье молоко, днем кататься на лодке по реке, а вечерами смотреть на огонь в печи… часами, и им никогда не будет надоедать.

Часто Андрей проводил возле спящей целые дни, к ней он шел, как на праздник.

— Слушай, Мелодий, отдай мне ее, — сказал он однажды, когда тот дошел в своей нетрезвости до состояния, в котором был, по наблюдению Андрея, наиболее сговорчив.

— Нет!! — заорал тот истеричным голосом. — И не проси. Меня бабка тогда со света сживет и коляску давать не будет.

— А если я тебе коляску достану? — не отставал Андрей.

— Доставай, посмотрим тогда, ты ее фиг достанешь. Но она все равно квартиру мою подожжет, стерва старая.

Андрей потратил не один день, пока в задрипанной комиссионке нашел старую инвалидную коляску. Теперь уже неделю она стояла у него дома, а он подыскивал подходящий случай, чтобы снова завести этот разговор с Мелодием.

Андрей теперь выходил из квартиры с особой осторожностью, на случай побега имея при себе паспорт и некоторую сумму денег. Больные люди, которыми теперь кишела их лестница, как правило, не проявляли агрессии, всплески эмоций возникали у них редко, по причинам необъяснимым. Иногда Андрей в глазок следил за тем, как они шляются по лестнице вверх и вниз, слюнявые, пузатые, хохочущие, плачущие… многие забывали, в какой квартире живут, судя по всему, главенствовала у них демократия — вожаки, из буйных и сообразительных, разгоняли жильцов дома по квартирам после двенадцати вечера, а будили в семь. Зато уж когда приезжал автомобиль с едой, высыпал со своими алюминиевыми мисками весь дом. Три раза в день автомобиль останавливался возле парадной Андрея, и все сумасшедшие выстраивались в очередь за горячей пищей. Сюда же слетались стаи уродливых птиц, сбегались переделанные кошки — вся живность дома, — им тоже доставалось. На эту очередь через маленькие запыленные оконца с изумлением и завистью глядели подвальные бомжи. Однажды они сунулись в нее со своими мисками, но, сколько ни искажали свои лица психическими (по их разумению) гримасами, все равно два здоровых мужика выявили и пенделями выгнали их из очереди. Теперь они изучали жизнь идиотов через окна, завидуя и втайне надеясь перенять их гримасы, чтобы тоже получать горячий обед бесплатно.

Андрей дождался, когда новые соседи получили завтрак и машина уехала. Потом он долго стоял, приложив к входной двери ухо, ловя случайные или неслучайные звуки, но теперь, потому как новые соседи имели обыкновение не закрывать входные двери, лестница была полна не только звуков, но и движения. Андрей неслышно открыл замок и шагнул за дверь. Взвыв от боли, вверх ринулась кошка: Андрей, не разглядев, наступил ей на хвост. Во внешности этой кошки тоже была какая-то неразбериха, как и у всех жильцов дома, но Андрей уже перестал обращать на это внимание. Он на цыпочках спустился к входной двери и вышел из парадной. Барабанная дробь ударила по напружинным нервам. Андрей вздрогнул, обернулся. За спиной стоял дурачок — вечный его спутник — и барабанил со счастливым лицом. Барабанщик чем-то нравился ему, Андрей достал из кармана леденец и протянул идиоту. Тот, счастливый, тут же засунул его в рот. «Ну и хрен с ним, пусть все знают, что я иду, — подумал Андрей. — Сколько можно бояться?» И под барабанную дробь направился к остановке автобуса.

Андрей приехал к дому Марианны в полдень. Сегодня он собирался провести решительный разговор с Мелодием и потребовать от него, чтобы он немедленно подал на развод. Андрей сам готов был жениться на Марианне, но понимал, что брак их никто не зарегистрирует. Кристина, правда, ему тоже очень нравилась, но иначе, и, если бы вдруг его поставили перед окончательным единственным выбором навсегда, Андрею было бы трудно, даже, пожалуй, и невозможно сделать его.

Он уже подходил к дому, когда мимо него торопливо прошел низкорослый человек в длинном кожаном пальто. Что-то знакомое показалось в его лице, фигуре. Андрей уже завернул во двор, но, пройдя несколько шагов, повернул назад.

— Ну, ты, гаденыш, у меня сейчас получишь, — прошептал он сквозь зубы, прибавляя шаг.

Заморыша он вскоре нагнал. Это был тот самый докторишка, который сначала бил его возле дома, обзывая «рослым», а потом пугал в клинике Юрия Анатольевича. Бывшего мужа Кристины он бить бы не осмелился, а этого гаденыша можно и даже нужно.

«Я клятву Гиппократа не давал, так что буду бить сильно, но аккуратно», — подумал Андрей и улыбнулся злорадно, он был уверен, что справится с плюгавым докторишкой, ведь он в детстве занимался боксом.

Маленький человек свернул на улицу Зверинскую, Андрей последовал за ним и, повернув за угол, увидел, что докторишка уже не один: под руку он держал даму ростом выше него, в черном пальто, сиреневом платке на голове… Кристина!.. Андрей бросился за водосточную трубу, сердце бешено заколотилось. Значит, Кристина…

Кристина с коротышкой зашли в подворотню, видно было, что они очень торопятся. Андрей, подождав немного, пошел за ними. За помойкой в углу двора хлопнула входная дверь. Он подошел к двери, медленно открыв ее, проник в парадную.

Здесь было темно, хоть глаз выколи. Андрей замер, стараясь не дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Из открытой в подвал двери тянуло вонючей сыростью. Слышно было, как капала вода из прохудившейся трубы.

— Все вроде тихо, — донесся до него голос плюгавого. — Наверное, показалось.

— Сходи проверь все-таки.

Андрей насторожился, готовый в любой момент выскочить во двор или лучше, пожалуй, двинуть в рожу этому поганцу, а уже потом выскакивать. «Ну, давай, спускайся! Я с тобой поговорю коротко».

— Да ладно, нет же никого, мнительная ты чересчур стала. Так когда это будет?

— В четверг в десять вечера. Вот посмотри, какую я приготовила.

Зашуршала газета.

— Да-а… Такую сразу не перекусишь, — похвалил плюгавый. — А сюда что?

— Сейчас покажу, — снова зашуршала газета.

— Ух, ты!

— На заказ делали, в мастерской пришлось такую историю выдумывать. Ничего, правда?!

— Не то слово! Это просто изощрение какое-то!

Что-то снова звякнуло. Кристина довольно захихикала.

— А с Андреем что? — спросила она.

Андрей напряг слух.

— С ним-то все ясно. Он на смену пола назначен на среду. Все компоненты завтра поступят.

Андрея бросило в пот, он глотнул воздух.

— Ясно, — голос Кристины звучал спокойно.

— Я ассистирую на операции. Рослая тетка из него выйдет, не менее привлекательная, чем гомосексуалист всея Руси Боря Моисеев. Я лично люблю рослых женщин… Таких, как ты…

— Ну, перестань!!

— Ты его любишь?

— Не твое дело. Всё, пошли.

Андрей лихорадочно заметался взглядом, кругом была темнота. Тогда он сделал осторожный неслышный шаг в сторону от двери, потом другой, нащупав руками стену, прижался к ней грудью. Он слышал, как за спиной у него прошли, хлопнула входная дверь. Он еще минуту для верности постоял так носом к стене в холодном поту от услышанного, после чего вышел во двор.

То, что Кристина за его спиной договаривается с его врагами, было очевидно. Он ожидал предательства от кого попало, но только не от нее. Что теперь делать? Все вокруг него рушилось. Андрей чувствовал свое одиночество, его, как волка, обложили со всех сторон. Он зачерпнул рукой мокрого снега, протер лицо. Что теперь делать, куда бежать, он не знал, он так и стоял в пустынном дворе. Ему было страшно, так страшно Андрею не было никогда в жизни. Женщина, которую он любил, предала его.

Глава 2

Провал

ДЕБИЛЬНОСТЬ — от латинского debilis — слабый — относительно легкая степень врожденного психического недоразвития.

Андрей пришел в себя, открыл глаза и поднял голову. Он лежал на кровати в трехместной больничной палате. Еще двое больных лежали тут же. Один, отвернувшись лицом к стене, спал, другой, лежа в спортивном костюме поверх одеяла, читал газету. Когда Андрей поднял голову, читатель газеты поверх очков посмотрел на него внимательным долгим взглядом.

Андрей отвернулся к стене и, крепко зажмурив глаза, постарался вспомнить, как попал сюда, но не смог. Во рту было сухо, на душе гадко, как будто он совершил какой-то непристойный поступок, но что это за поступок, знают все, кроме него.

«Эх, повеситься бы», — подумал он с далекой тоской. Он представил себя висящим в петле, не конкретно саму смерть и избавление от глубокой тоски, а только внешний ее вид: склоненная на плечо голова, синее, налитое кровью лицо, высунутый язык. Фу, какая гадость! «Нет, умирать нужно весело! — откуда-то в памяти выплыла дурацкая фраза. — красиво нужно умирать!»

Вошла медсестра и предложила всем готовиться к укольчикам. Когда медсестра, сделав всем уколы, ушла, Андрей у соседа по палате выяснил, что лежит он в больнице имени Ленина на Васильевском острове на нервном отделении, что привезли его в палату в бессознательном состоянии и спал он беспробудно почти сутки.

Сон этот и сделанный медсестрой укол пошел Андрею на пользу: голова стала ясной, только кружилась, когда вставал, а все ужасы, связанные с Юрием Анатольевичем, уродами и погонями, ушли в прошлое. Он ощущал покой и удовлетворенность, казалось, что прошлый мир удалился далеко и навсегда, Андрея даже не интересовали те дни, которые он не мог вспомнить. Что было там в белой мути? Да уж, наверное, ничего хорошего.

На следующий день от лечащего врача он узнал, что его подобрала на улице и доставила «скорая помощь». Поступил он в бессознательном состоянии с сотрясением мозга. Врач сказал, что лечиться ему предстоит не менее двух недель и что болезнь его излечима, только лежать побольше, а переживать тут нечего. А Андрей и не переживал, он вел растительное существование, не помышляя о выписке. Он помнил, что дом его заселили идиоты и дауны, что денег от наследства совсем не осталось — он снял с книжки последние — и что Кристина предала его, но что было потом, восстановить в памяти не мог: оттуда выступали только ошметки событий, часто отвратительных и жутких, и что из них было реальностью, а что порождением снов и галлюцинаций было — неведомо. Марианну он вспоминал с нежным чувством, но как уже что-то бывшее с ним, то, что никогда не повторится.

За два дня перед выпиской Андрея пригласили на обследование к психиатру. Своего психиатра в больнице не было, поэтому раз в неделю заезжий доктор обследовал больных на отделении.

— Ну, садитесь. Меня зовут Ирина Станиславовна. На что жалуетесь, Андрей Николаевич?

Ей было около сорока лет, вид она имела человека доброжелательного и понимающего, впрочем, может быть, у всех психиатров должен быть такой вид, чтобы расположить к себе психов. Андрею тут же захотелось рассказать ей о своих ночных страхах, о Кристине, ее муже… И о той единственной, женщине своей мечты, которая спала в комоде. Но Андрей не торопился, он знал, что психиатр все это может понять по-своему и упечь в дурдом, а туда ему не хотелось.

— Жалоб нет, — сказал Андрей, честными глазами глядя на врача. Жалобы у него были только на личную жизнь, но это уже не психиатру.

— Так и запишем, что жалоб не имеется, — она черкнула что-то в карточке и, подняв лицо, улыбнулась. Улыбка у нее была приветливая. — Вам, наверное, уже говорили, что у вас было сотрясение головного мозга и к тому же еще нервное истощение. Вас, конечно, подлечим медикаментами, но ведь вы должны понять: чтобы это не повторилось в будущем, вам необходимо переменить образ жизни, заниматься спортом, бросить курить… У вас провалы в памяти были?

— Да вроде нет.

— Последние дни, перед тем как в больницу попали, хорошо помните?

Андрей невольно поморщился. Он не собирался рассказывать о своих провалах психиатру, но проницательная Ирина Станиславовна это поняла.

— Ничего. Такое случается, главное, чтобы не повторялось в будущем. Вы не подумайте, что я хочу забрать вас в психушку — почему-то пациенты думают, что их всех хотят в психиатрическую больницу поместить. Вы алкоголь употребляете?..

Дверь сзади Андрея открылась, в кабинет заглянула дежурная медсестра.

— Скунс, к главврачу.

— Зайду, как освобожусь, у меня пациент, — ответила Ирина Станиславовна — Так вот, самое главное — изменить свое отношение к жизни, — продолжала она. — Вы алкоголь употребляете?

Андрей молчал. Она снова поняла его молчание по-своему.

— В вашем положении лучше исключить алкоголь и табакокурение полностью, провалы в памяти возникают оттого, что…

— Простите, ваша фамилия Скунс? — наконец выговорил он, холодея внутри, несмотря на то что пот выступил на лбу.

— Да, это моя фамилия, — приветливо улыбнулась Ирина Станиславовна, не заметив или не захотев замечать его волнения.

Андрей лихорадочно размышлял. А что, если это продолжение ужаса, вторая серия, что, если это игры Юрия Анатольевича, что, если Андрей оказался здесь по его замысловатому плану? Но если Юрий Анатольевич пожелал его изолировать, чтобы переделать в женщину, он сделал бы это по-другому. Неизвестно как, но по-другому. Выход из больницы свободный, Андрей может уйти в любой момент, он заметил, если бы его охраняли… Не-ет, это может быть простым совпадением. За две проведенные в больнице недели он пришел в себя, мог рассуждать здраво.

— Скажите, вы не лечили случайно Кристину?

— Кристину? Как ее фамилия? — рассеянно спросила Ирина Станиславовна.

— Фамилию ее я, к сожалению, не знаю, один мой знакомый…

— Ах, Кристиночка! Извините, сразу не сообразила. Помню, конечно, помню. Ко мне ее муж приводил, я в больнице имени Кащенко работаю. А вы с ней знакомы, значит.

— Немного… Она о вас рассказывала.

— Кристиночка — довольно сложный случай, из таких, когда диагноз поставить трудно, скорее всего, паранойя. Но вообще, если честно, может быть, это говорит во мне не врач, а женщина, если хотите, мать, — Ирина Станиславовна наклонилась ближе к столу, и лицо у нее сделалось заговорщическим, — но психика ее не походила на человеческую.

— Как это понимать? — поднял брови Андрей. — Так разве бывает?

— Так не бывает, но здесь случай необъяснимый. Не стану вас нагружать терминологией, проще говоря, у человека существует набор психических процессов. Так вот, у Кристиночки его не было. Она могла плакать, смеяться… но все это было словно бы запрограммировано в ней и не подлежало изменению. Вы меня понимаете?! Она словно зазомбирована на определенные действия. Может быть, я не права, но это впечатление у меня осталось. Мне никогда не попадались такие пациенты. А Юрий Анатольевич фактически сделал ее своими руками, он ей все переделал. Возможно, из-за этого в психике ее что-то сместилось, так бывает — посттравматический синдром. Она ведь буквально влюбила в себя Юрия Анатольевича. И удивительно, что она на операцию согласилась, он такие деньжищи в нее вложил. Да она просто золотая!.. Несчастный человек, так печально закончить свою жизнь… И что я с вами так разоткровенничалась?! — вдруг спохватилась Ирина Станиславовна.

Запрограммирована, — Андрей выдохнул воздух. Он был отчасти согласен с психиатром, что-то было в ее действиях не вполне адекватным. Зазвонил телефон, Ирина Станиславовна сказала в трубку: «Да-да, я иду», — захлопнула карточку Андрея.

— Ну что же, желаю выздоровления, и помните: главное — избавляйтесь от вредных привычек.

— Простите, вы сказали, что Юрий Анатольевич печально закончил свою жизнь, что вы имели в виду?

— К сожалению, сама недавно… Последние недели он стал совсем, совсем плох, часто бывал у меня на консультациях. Я даже предлагала ему госпитализацию, но он категорически отказался. Вы же знаете, теперь мы не можем делать это насильно. А жаль! Он утверждал, что за ним охотится ФСБ, что все его разговоры прослушивают… ну и прочее, все, что сопутствует маниакально-депрессивному психозу. ФСБ преследовала его якобы за книгу об идиотизме. Все из того, что он рассказывал мне об этой книге, — полнейшая ахинея. Это я скажу как психиатр. Вы читали его книгу? Я тоже. Весь тираж и рукопись книги, по его словам, были уничтожены спецслужбами, и книга эта об идиотах теперь осталась только в его голове. Все это, конечно, походило на обычный бред, если бы не странное совпадение: у одного моего знакомого, успевшего в свое время купить эту книгу, она исчезла из дома при странных обстоятельствах. Но я скажу вам больше, я спрашивала в библиотеках, но и оттуда она исчезла, а в каталогах оказалась вычеркнутой. Конечно, это может быть совпадением. Но вы меня понимаете!.. — врач как-то двусмысленно смотрела на Андрея. — Так или иначе, на почве всех этих переживаний, перенесенной в детстве родовой травмы и развивающейся на этой почве паранойи у Юрия Анатольевича начался распад личности… — она вздохнула. — Печальная судьба, а ведь какой доктор был замечательный, ведь он мне пластическую операцию сделал. Знаете, сколько мне лет? Шестьдесят пять.

Андрею сделалось вдруг противно и страшно.

— Ну, мне нужно идти, — доктор Скунс поднялась из-за стола.

— Так что с ним произошло? Вы сказали, он плохо кончил.

— Он утонул в Неве, в проруби. Это совсем недавно было, в четверг следователь ко мне приходил, он рассказал. Желаю скорейшего выздоровления.

Доктор вышла из-за стола.

— В какой четверг?

— В какой, в какой, в прошлый.

— Подождите, прошу вас. Скажите, как это произошло.

— Отчего вы так волнуетесь? Он родственник ваш, что ли? Вам не нужно волноваться. Как произошло, я не знаю. Он у меня на консультации был, после консультации вышел, его жена Кристиночка встречала, и все… Следователь говорил, что на льду, рядом с прорубью, нашли инвалидную коляску перевернутую и следы борьбы… Говорил, убили его. Вот и все.

Андрей вышел за ней в коридор.

— До свидания, Андрей Николаевич, — она пошла по больничному коридору, но, сделав два шага, обернулась. — Да, еще конские следы вокруг на снегу были, много конских следов… Но это вряд ли вам интересно.

Доктор Скунс повернулась и зашагала по коридору.

Глава 3

Некоторые предпочитают спать с утопленницами,

или Дело защекоченных

КРЕТИНИЗМ — тупоумие, тупость. Заболевание, характеризующееся задержкой физического и психического развития, доходящей иногда до резкого слабоумия, и нарушением функции щитовидной железы.

Из больницы Андрей выписался в десять часов утра. Светило яркое солнце, с крыш капало, а в воздухе, от которого кружилась голова, чудился упоительный запах весны. Андрей ощущал себя здоровым и полным сил, каким не чувствовал уже давно. Выйдя за ворота, он перешел Большой проспект и остановился на троллейбусной остановке. Он еще не решил, куда поедет в первую очередь. В кармане куртки нащупал сложенный лист бумаги, достал его, развернул.

«Андрей, тебе срочно нужно бежать, Юра назначил операцию на среду. Кристина».

Андрей раздумчиво глядел на записку, уже в который раз пытаясь восстановить в памяти события двухнедельной давности, но, как и прежде, ничего не вспомнил: ни то, как попала к нему в карман записка, ни обстоятельств того дня — ничего. Теперь, во всяком случае, становилось понятным, что Кристина все-таки не предавала его.

Подошел троллейбус, Андрей протиснулся к окну. Город изменился. Петербург имеет удивительное свойство порой выглядеть самым мрачным городом мира, когда тяжелые тучи висят, как ватное одеяло, под ногами слякоть, а вокруг не темнота, но постоянные сумерки, что еще хуже, и женщины-то все уродины… Кто, где и когда сказал о славянской красоте?! Вранье! Это не о петербурженках! А мороженщица на углу уж такая страшенная баба, что плевать охота!.. При солнце же вдруг те же самые дома, та же самая мостовая и чувырла мороженщица выглядят уже совсем по-другому — торжественно, счастливо и загадочно, так что и мороженщицу эту расцеловать хочется. И откуда солнце высветило сразу столько красивых женщин? Столько красивых и на свете-то нет! А вот они, идут себе. Ать-два, ать-два… Нет! Город этот странен. Не бывает таких городов. А может быть, его и нет?!

Андрей мчался в троллейбусе десятке по Невскому проспекту. Мчался, потому что водитель, вдруг увидев в солнечный день город, вдруг тоже обалдел и почувствовал вдруг в свою пятьдесят пятую весну молодецкую удаль, и потянуло его на дорогу с ветерком.

Андрей вышел у Гостинки и через подземный переход, по Садовой, мимо мрачного замка направился к Неве. Прежде чем идти к Кристине, он захотел постоять на том месте, где они познакомились, и плюнуть с Троицкого моста в воду. Почему возникло у него в солнечный день это желание, черт знает! Возможно, просто хотелось пройтись по знакомым местам.

По Неве шел лед с Ладоги. Для того, кто видел это феерическое зрелище, описание его не удовлетворит, тому же, кто не видел, и описывать бесполезно. Огромные льдины, наталкиваясь друг на друга, стремились к морю, на солнце это выглядело изумительно. Андрей из любопытства спустился по гранитным ступеням к воде — посмотреть, не найдется ли там под мостом русалковеда. Он заглянул туда только убедиться, что его там нет. Но ошибся.

Русалковед, держа руки в карманах длинного черного пальто, в каком ходил всегда, в вязаной шапочке на голове, стоял на гранитной площадке и глядел на то место, где когда-то мог сидеть, слушая жизнь дна.

— Здравствуйте, Яков Афанасьевич.

— Здравствуйте, — ответил русалковед, не повернув головы.

— Что же, выходит, теперь русалок не послушать до весны. В отпуск, значит, пойдете, — пошутил Андрей.

Русалковед повернул к нему злое лицо. Андрей впервые увидел его сейчас при ярком дневном свете

— Смейтесь, смейтесь, молодой человек. А знаете, кого они выбрали своей следующей жертвой?

— Наверное, губернатора.

Русалковед, все так же держа руки в карманах, длинный с виду, плоский как доска, неприятными колкими глазами смотрел из-под глубоко натянутой вязаной шапки и молчал.

— Неужели президента? — продолжал хохмить Андрей, хотя уже и не хотелось, а хотелось скорее уйти, уж больно тяжел, невыносим был взгляд русалковеда.

— Тебя! — вдруг сказал русалковед и указал на грудь Андрея длинным узловатым пальцем. — Тебя и выбрали.

Он снова сунул руку в карман и отвернулся к реке. На ледоход, как и на огонь в камине, можно смотреть долго. Андрей тоже молчал, а что на такое ответишь?

Все-таки он правильно определил в первый раз: русалковед действительно не в своем уме. Иначе с чего он взял, что русалки выбрали его в жертву?.. Действительно, с чего он взял?!

— Действительно, а с чего вы взяли? — спросил он наконец, когда уже невозможно было терпеть.

Русалковед опять повернулся к нему, но глаза уже были не колючими, а спокойными.

— У меня, Андрей, — тебя ведь Андрей зовут, я не ошибся? — так вот, у меня есть доказательства.

Андрей улыбнулся.

— Магнитофонная запись со дна реки, где русалки договариваются, как меня защекотать?

Эх, зря Андрей снова принялся иронизировать, но не мог сдержаться, такое уж у него было сегодня настроение. Глаза Якова Афанасьевича вдруг снова сделались злыми и колючими.

— Хочешь доказательств? — не сказал, прошипел он, — хочешь?! — и прихохотнул, как раньше.

— У вас и доказательства есть? — Андрею сделалось сразу как-то нехорошо. А как сбросит сейчас в реку, и доказывать никому ничего не надо.

— Хочешь?

— Хочу, а где они у вас? — уже не таким оптимистическим тоном проговорил Андрей.

— У меня дома есть доказательства того, что тебя, Андрей, они выбрали в следующую жертву. Пошли.

Андрей колебался. Ему не очень-то хотелось идти к русалковеду, честно говоря, совсем даже не хотелось идти слушать его дутые, ничего не доказывающие, кроме его свихнутости, доказательства. Но сегодня что-то слишком по-особенному уверенное было в его лице.

«Мне все равно на ту сторону топать, зайду к нему, а там по Кронверкскому до Кристининого дома рукой подать».

— Я уверен, что вам удастся доказать молодому человеку, — вдруг раздался невдалеке незнакомый мужской голос.

Андрей обернулся. На ступеньках лестницы стоял мужчина в осеннем пальто, без шапки, роста он был невысокого, с темными волосами и внимательным взглядом. Должно быть, он слышал часть их разговора и ответил на вопрос за русалковеда.

— Здравствуйте, — поздоровался с ним русалковед, чуть смутившись. — А вы гуляете?

— Да нет, — ответил незнакомец, спустившись на одну ступеньку ниже. — Я к вам сюда пришел, специально.

Яков Афанасьевич хохотнул натужно, чуть запрокинув голову назад.

— Что ж, из-за меня. Ведь я вам все уже рассказал, Григорий Иванович.

— Да нет, не все, Яков Афанасьевич, — он спустился еще на ступеньку.

Андрей стоял между ними, глядя то на одного, то на другого, и чувствовал себя здесь лишним, не понимая, о чем разговор, только что-то зловещее вдруг накатило на него изнутри, так что Андрею захотелось уйти поскорее.

— Да нет, все, — настаивал тем временем русалковед, в голосе его чувствовалось напряжение.

— Ну, я пойду, — сказал Андрей, которому сделалось вдруг неловко в их компании.

— Да нет, молодой человек, — проговорил вдруг незнакомец. — Вы останьтесь, вас ведь, если не ошибаюсь, Андреем зовут.

— Не ошибаетесь, — сказал Андрей несколько удивленно.

— Значит, не ошибаюсь, — странно скривившись, человек спустился еще на одну ступень. — А вы знаете, Яков Афанасьевич, я ведь дело с двумя мертвецами до конца довел. — Крылов внимательно глядел на русалковеда, тот, все так же держа руки в карманах пальто, еле заметно вздрогнул, но более никак не выявил своего отношения.

— Что, русалку поймали? — спросил он, натужно ухмыльнувшись.

— Русалки здесь ни при чем, — сказал Крылов. Перед ним оставалась еще одна, последняя ступенька, но почему-то он не делал этого последнего шага, оставаясь почти наравне с русалковедом.

— Как это ни при чем? — Яков Афанасьевич хохотнул и полностью развернулся к следователю.

— Вы хотите знать, кто при чем? — в тоне вопроса чувствовался подвох. Русалковед молчал. Крылов сделал паузу и, глядя вниз на последнюю оставшуюся ступеньку, занес над пустотой ногу, но так и не спустился, а поставил ногу на место.

Андрей смотрел то на русалковеда, то на следователя.

— Вы убийца, Яков Афанасьевич. Вы и убили этих несчастных, — наконец проговорил следователь.

— Ну, это еще нужно доказать! — вдруг неожиданно громко вскричал русалковед и погрозил следователю длинным-предлинным пальцем. — Мне это не нужно было! Мотивов, мотивов нет! Это русалки, тут же всякому дураку понятно!! Это они ночами…

— Перестаньте, Яков Афанасьевич, — спокойно сказал Крылов. — Я разговаривал с Юлей, вашей племянницей, той, которая в ансамбле утопленниц танцует, она мне все рассказала. Понимаете вы, все!

Русалковед сразу как-то ссутулился и сник, глаза из злых сделались беспомощными.

— Так что, Яков Афанасьевич, давайте поедем в отделение, и вы напишите чистосердечное признание, а мы…

— Они существуют, — чуть слышно проговорил русалковед.

Андрей расслышал, потому что стоял совсем рядом.

— Что вы сказали? — переспросил Крылов, но русалковед не ответил, и он продолжал: — Давайте, Яков Афанасьевич, поедем сейчас в отделение, машина нас ждет, — он махнул куда-то рукой.

— А вы думаете, русалок не существует? А вот в этом вы ошибаетесь!! — вдруг пронзительно закричал русалковед, сделав несколько шагов назад и замахав рукой. — Ну да, да, я защекотал этих бомжей! Но смерть их послужила великому делу! — он развел огромные руки в стороны, будто желая объять этот огромный город.

— Какому же великому делу, Яков Афанасьевич? — поинтересовался Крылов с некоторой издевкой в голосе.

— Вы еще попомните мои слова. Русалки существуют в Неве, и, мало того, они живут среди нас!.. Да, среди нас! Они вошли в ваш дом, влезли в вашу постель. Они неотличимы от обычных женщин, вы и не будете знать, что спите с утопленницей. У них ледяные души! Вспомните! Вспомните мои слова!

С набережной по ступеням спускались двое в милицейской форме, вероятно, Крылов дал им какой-то сигнал.

— Русалки существуют! — продолжал бесноваться Яков Афанасьевич. — Вот здесь! — он повернулся к Неве и указал на воду, по которой медленно и чинно проплывали льдины. — Он на мгновение замер с вытянутой вперед рукой, должно быть, пораженный этим потрясающим зрелищем, потом повернулся к Крылову. — И Неву нужно глубинными бомбами… — страшно выпученными глазами он посмотрел на следователя, на спускающихся неспешно милиционеров. Не досталось страшного взгляда лишь Андрею, который с затаенным дыханием глядел на эту сцену.

А дальше, дальше произошло невероятное: Яков Афанасьевич захохотал пронзительно и страшно, запрокинув вверх голову, и вдруг, повернувшись к Неве, прыгнул на проплывающую мимо льдину. Крылов рванулся за ним, но русалковед перемахнул уже на другую льдину и тут же без передышки на третью… Милиционеры, на ходу выхватывая пистолеты, подбежали к краю гранитной площадки.

— Не стрелять, — приказал Крылов.

Все так же безостановочно хохоча, с развевающимися полами черного пальто, делая гигантские шаги, русалковед перемахивал со льдины на льдину, с одной на другую… это было фантастическое зрелище.

— Перехватим на том берегу! — прокричал один из милиционеров, и они побежали вверх по лестнице. На площадке, следя за прыжками Якова Афанасьевича, остались только Андрей и следователь Крылов. Они глядели вдаль на хохочущего и прыгающего, как гигантское насекомое, человека, пока он не скрылся вдали.

Долго еще хохот безумного русалковеда разносился по невским водам, слышно его было далеко. Потом говорили, будто слышали его на Охте и будто видели мечущегося по льдинам долговязого человека в черном пальто, но как умудрился забежать так далеко вверх по течению безумный русалковед, неизвестно. С тех пор каждую весну, когда идет лед с Ладоги и огромные льдины с шуршанием ломаются, наплывая друг на друга, хохот русалковеда слышат многие. И если, перегнувшись через перила моста, вглядеться в даль, то можно не только услышать, но и увидеть его черную фигуру, как он, перескакивая со льдины на льдину, мчится вдаль…

Но вернемся в настоящее.

— Меня зовут Григорий Иванович, — представился Крылов, протягивая руку Андрею. — Не думал я, что так получится, — он посмотрел в даль, где исчезла фигура сумасшедшего русалковеда. — Бедняга, он действительно считал, что русалки существуют, и, чтобы доказать эту безумную идею, убивал людей.

— Ни за что бы не подумал, — сказал Андрей. — То, что он с приветом, было видно сразу, но — убийца!

— А вы знаете, Андрей, кто был намечен следующей жертвой? — Крылов прямо, насмешливыми глазами смотрел на него.

— Уж не я ли? — истолковал его взгляд Андрей. — Он мне только что говорил, что меня русалки избрали жертвой.

— Совершенно верно.

— Он только что приглашал меня в гости, — вспомнил Андрей. — Значит, он хотел меня защекотать?

— К сожалению, это так, ко мне пришла его племянница и все рассказала. Яков Афанасьевич, оказывается, вел дневник, где он описывал все изменения дна реки и все свои намерения, там и про вас есть. Он собирался вас защекотать, а ночью вынести на набережную и оставить, будто это русалки вас.

— Весело, ничего не скажешь, вот бы я похохотал, как никогда в жизни, — чудное настроение, с которым он пришел на Неву, улетучилось, остался один сарказм, то, что от мучительной смерти его отделяло совсем немного, не прибавило оптимизма.

Ему представилась как будто со стороны металлическая кровать, и он, его собственное обнаженное тело, ноги и руки пристегнуты наручниками к спинкам кровати, и сгорбленная фигура Якова Афанасьевича над ним с гусиным пером в руке. Глухая старуха соседка, за стеной в кухне попивающая чаек, и он, извивающийся в диком, нечеловеческом предсмертном веселье, хохоте, от которого уже невмочь. «Весело нужно умирать… весело», — всплыла откуда-то в голове дурацкая фраза, и Андрея передернуло.

— Все-таки зачем? — спросил он глухим голосом.

— Ему все время нужно было доказывать, что русалки существуют, для этого он начал с бомжей, но, посчитав, что этого мало, решил с вами…

— Буду теперь гордиться до пенсии… А что, по-вашему, русалок не существует? — и неизвестно зачем прибавил: — Я лично знаю одну, у которой хвост отрезали, она инвалидка теперь.

Крылов внимательно посмотрел на молодого человека, но не увидел в его лице и тени иронии.

— Вы знаете, по древним поверьям, их не так уж мало среди нас, иногда они выходят на сушу и живут среди людей по пять лет, и никто не догадывается, что это утопленницы. Ведя дело защекоченных, мне пришлось кучу книг на эту тему перечитать, совсем голову мне заморочил… покойный, — последнее слово прозвучало у него как вопрос. Он посмотрел вдаль, где скрылся русалковед, как будто ожидал увидеть там прыгающую по льдинам его долговязую фигуру. — Ну, впрочем, я пошел, — он протянул Андрею руку. — Желаю удачи, но, если вы даже и верите в русалок, полтергейстов и водяных, не убивайте никого, это не обязательно.

Глава 4

Наказание

ДЕМЕНЦИЯ — от латинского dementia, что означает безумие — приобретенное слабоумие.

Прежде чем направиться к Кристине, Андрей еще час гулял по Петроградской, чтобы прийти в себя после такого странного начала дня. Нельзя сказать, что встреча у Невы так уж его расстроила, но то, что его могли прямо сегодня, когда он наконец только пришел в себя, убить, сильно подпортило весеннее настроение.

Он думал о том, как произойдет встреча с Кристиной. Наверное, она считает, что Андрея уже нет в живых, или, что еще ужаснее, откроется дверь, и на пороге окажется какое-нибудь существо, «неведома зверушка», с лицом Андрея, с копытами и хвостом или жирная размалеванная баба с его физиономией. Кроме того, сегодня он мог запросто не добраться до нее, умерев в квартире русалковеда от смеха… Сколько все-таки опасностей и нелепостей, а вернее сказать, нелепых опасностей таит жизнь.

Погода испортилась, и, когда Андрей дошел до Съезжинской улицы, где жила Кристина, начался противный мелкий дождь. Уже подходя к парадной, он ощутил, как сильно соскучился по этой женщине. Это ощущение было острым, сердце тоскливо сжалось.

На звонок никто не открыл, но Андрей был настойчив: бабка хотя бы должна быть дома. Куда ей, инвалидке-то? Заметив, что в дверную щель проникает полоска света, он толкнул дверь, она, скрипнув, раскрылась, Андрей вошел в прихожую.

— Есть кто-нибудь дома? — но, не дождавшись ответа, оглядываясь, сделал два шага в комнату.

Здесь стоял запах разложения, на всем лежала печать заброшенности: пересохший пол, по которому давно не ступала нога человека, жалобно скрипел и будто бы даже охал. Ни в комнате, ни в кухне никого не было. Квартира выглядела покинутой. Не то чтобы жильцы уехали из нее на время, чтобы когда-нибудь вернуться обратно, нет — именно покинули насовсем, навсегда, ушли, не собирая скарб, ушли и не вернулись

Андрей сел на диван и пригорюнился: никаких адресов, никакой возможности отыскать Кристину в этом городе не было. Он вспомнил, как они с Кристиной кувыркались на этом диване и как она предложила убить Юру. Почему-то этот последний их разговор всплыл сейчас в памяти, значит, обошлась она без Андрея, а следы копыт на снегу… Тогда в больнице он придал мало значения словам психиатра Скунс о следах на снегу, а сейчас, словно нарочно, чтобы омрачить его настроение еще больше, они пришли из памяти.

Андрею представилась сцена, как топят в проруби Юрия Анатольевича старуха инвалидка в коляске, Кристина и огромный кентавр. Что стало с ними? Андрей встал с дивана, подошел к старому облупившемуся платяному шкафу, открыл его. В нем на крюке висело старое клетчатое платье старухи и мужской пиджак поганого вида. В нижнем ящике Андрей обнаружил огромную охапку сухих водорослей, в том, что это были именно водоросли, не возникало сомнения: несмотря на трухлявость и запыленность, они сохраняли еще речной запах.

«Значит, старуха и вправду русалка», — швырнув водоросли обратно в ящик, подумал Андрей с каким-то странным чувством тоски. Настроение вообще было паршивым. Никакой, даже малейшей надежды найти Кристинин след не было.

Андрей, грустный, вышел из квартиры и стал спускаться по лестнице. Дверь в парадную открылась, и трое мужчин в рабочих комбинезонах прошли мимо него.

Андрей обернулся и увидел, что мужчины зашли в квартиру Кристины. Он поднялся обратно, вошел в комнату. Двое, уже опрокинув, тащат к выходу шкаф, а третий поднял тумбочку.

— Здравствуйте, скажите, а куда жильцы переехали? — спросил он у грузчика с тумбочкой.

— Ты, что ли, жилец? — вместо ответа спросил тот.

— Я не жилец, — ответил Андрей, отчего мужик скривился и ухмыльнулся, — но я хочу знать, куда вы мебель перевозите.

— Куда такую мебель? В мебельный салон, конечно.

Мужики, выносившие шкаф на лестницу, заржали.

Андрей как-то в одно мгновение рассвирепел, он готов был убить проклятого ироничного грузчика.

— Я спрашиваю, куда мебель везешь! — почти прокричал он, сверкая глазами.

Грузчик сразу понял, что шутки кончились.

— Куда везу, на помойку. Кому такая дрянь нужна, если тебе, то забирай.

— А те, которые здесь жили, куда делись?

— Жили да сплыли… померли, наверное, мое дело — носить.

Андрей за разговором дошел с ним до входной двери и стал спускаться по лестнице. Грузчики, вынесшие шкаф, вернулись в квартиру за очередной порцией хлама. Во дворе возле помойного бака стоял шкаф, тут же рядом грузчик поставил тумбочку.

— Вот и весь переезд, — сказал он, впервые взглянув на Андрея, — а если тебе надо, ну, на дачу там, так бери.

И ушел.

Андрей растерянно стоял у помойки, надежда найти Кристину рухнула. Он поднял голову и поглядел на окна Мелодия. За окном третьего этажа спала женщина, и уходить ей было некуда. Андрею вдруг мучительно захотелось увидеть ее, прикоснуться к ее руке… Он улыбнулся и стремительно направился к дверям парадной. Не переставая улыбаться, он взлетел по ступеням, надавил кнопку звонка, ему никто не открыл, он нажимал кнопку звонка снова и снова.

— Да что за день! Где они все?!

В сердцах шарахнул по двери кулаком.

Андрей вышел во двор и поглядел на окна Мелодия.

«Наверное, милостыню просить уехал, — подумал он, — ну, это на целый день, но ведь соседка-то дома! Она, карга, всегда дома. Почему не открывает?!»

Вся обстановка бабкиной комнаты перекочевала к помойному баку, где ей было самое-то и место.

Андрей вышел на улицу, дождь перестал, но небо не прояснело. Такой удачный с утра, день оказался полным разочарований. Андрей неспешно шел по улице в сторону «Горьковской», глядя на прохожих в надежде увидеть среди них знакомое лицо. Домой ехать не хотелось. Как только он представлял себе, что вернется в дом, полный воплей идиотов, настроение становилось не плохим — плохим оно было и так, — отвратительным.

И вдруг взявшаяся неизвестно откуда странная мысль остановила его посреди улицы, он постоял на месте, раздумывая, потом повернул в обратную сторону.

Через полчаса он вышел из трамвая и, перейдя площадь Труда по недавно построенному подземному переходу, оказался на Красной улице, теперь ее переименовали в Галерную, но Андрей с детства знал ее как Красную. Давненько он здесь не бывал. Сначала он зашел во двор дома двадцать пять, здесь он жил с родителями до восемнадцати лет. У них была огромная комната на последнем этаже, их квартира была единственной жилой по всей лестнице, остальные двери были заколочены. Дом принадлежал музею истории Ленинграда, так что получилось, что он жил в музее. Предаваясь воспоминаниям, Андрей недолго простоял в своем дворе, не за этим он приехал сюда.

Дом Кристины, в той жизни она звалась Леной, был в конце улицы. Номера Андрей не помнил, помнил только, что не доходя до красивого особняка за решеткой.

С тех пор здесь все изменилось. Наверняка в той квартире жили уже другие люди, и надежды что-либо узнать не было, но Андрей решил все-таки использовать этот последний шанс. Лена жила на первом этаже с отдельным входом из двора. Удивительно, но дверь, покрашенная зеленой облупившейся краской, сохранилась именно такой, какой помнил ее Андрей, и окна на уровне земли с занавесочками…

Андрей позвонил, с другой стороны двери заскрежетал засов.

«И засов тот же», — подумал Андрей, дверь приоткрылась, в щели показалось старушечье лицо.

— Здравствуйте, — начал он, но старушка прервала его.

— Заходите, заходите быстро.

Андрей оказался в премаленьком претемненьком помещении, откуда за хозяйкой прошел в прихожую. Старушка поспешно закрыла дверь и с облегчением вздохнула.

— У нас топят плохо, квартира вымерзает вся, — пояснила она свою торопливость. — Проходите в комнату.

На старушке была надета теплая кофта, повязанная сверху серым пуховым платком, а под халатом спортивные рейтузы. Она была с виду тучная: то ли по конституции, то ли от надетой в переизбытке одежде. Андрей, так и не успевший начать разговор, прошел вслед за хозяйкой в комнату.

— Вот эта комната, — сказала она, махнув рукой. — Живите на здоровье.

Андрей догадался, что его ошибочно приняли за кого-то другого. Он смутился, ситуацию нужно было исправлять.

— Меня зовут Андрей, а вас, извините, как?

— Мария Николаевна я, — почему-то удивленно сказала старушка, и только сейчас Андрей заметил, что у нее на редкость добрые и живые глаза.

— Я к вам не жить пришел, Мария Николаевна, — глаза старушки выразили удивление. — Я зашел спросить о девушке… Когда-то здесь жила девушка, ее звали Лена… Извините, фамилию не помню, мы учились в одном классе, — старушка глядела на Андрея округленными глазами молча, по чему он заключил, что ему удалось произвести впечатление. — Я ее, Мария Николаевна, разыскиваю.

Больше он не придумал, что сказать. Тучная старушка молча продолжала глядеть.

«Может, не поняла?» — подумал Андрей.

— Я, говорю, хотел бы видеть Лену, она здесь жила когда-то, — повторил он громче обычного, предположив у старушки от возраста слабый слух.

Все так же не моргнувшие ни разу глаза старушки вдруг переполнились слезами, и они потекли по щекам прямо под пуховый платок, но она все так же глядела на Андрея. Он смутился, не понимая, чем мог обидеть ее.

— Сядь, милый, — вдруг сказала она, ладонью вытирая щеки.

Андрей опустился на венский стул, стоявший возле накрытого ветхой скатеркой стола. Мария Николаевна села напротив, и снова тяжелая тишина повисла в комнате. Старушка молча смотрела на Андрея.

— Давно уже никто не спрашивал о Леночке, — проговорила она наконец. Она больше не плакала, но в глазах ее появилось что-то другое, более тяжелое и трогательное. — Давно, — повторила она и снова замолчала надолго.

— Да я, собственно… — начал было Андрей, когда совсем уж молчание сделалось невыносимым.

— Так вы учились с ней в одном классе? — перебила старушка. — А зовут вас как?

— Андрей меня зовут.

— Она была отличницей.

Лена никогда не была отличницей, Андрей об этом знал, но не стал спорить.

— Так вам неизвестно, что с ней случилось? — спросила старушка, достав из кармана носовой платочек и теребя его в руках.

— Нет.

Андрею как-то вдруг сделалось нехорошо на душе, что-то словно сдавило сердце.

— Она утонула, — вдруг сказала старушка тоном, предполагавшим, что об этом уже давно всем известно.

— Как утонула?!. - краска бросилась Андрею в лицо, сердце учащенно заколотилось, перед глазами поплыли темные пятна. — Как утонула?! — он предполагал все что угодно, только не это.

Вид у него, должно быть, изменился так, что и старушка заметила. Она прошаркала на кухню, принесла ему стакан воды. Андрей был настолько потрясен услышанным, что был близок к обмороку.

— Как это случилось? — еле слышно проговорил он.

Старушка же успокоилась. Она села на прежнее место и сложила руки на груди.

— Не думала я, что еще кто-нибудь придет про Леночку спрашивать, ведь столько лет прошло.

Андрей поднес стакан к губам и допил оставшуюся воду.

— Что значит — столько лет… — проговорил он растерянно. — Почему лет?

Старушка пожала плечами, провела по сухим глазам ладонью.

— Шесть лет уже скоро, — сказала она печально, — как Леночка ушла от нас.

— Что значит — шесть? Почему шесть?..

Но по лицу старушки он вдруг понял, что говорить дальше не следует, что нужно помолчать… В лице ее было столько горя и муки от запекшегося в душе горя, что ему сделалось страшно. Он понимал, что сейчас происходит нечто невероятное и лучше не говорить, а слушать.

— Как это произошло? — спросил он.

— Она бросилась с моста, — проговорила старушка, глаза ее опять наполнились слезами. — Не думала я, что опять вот так, — хотя платок был у нее в руках, она им не пользовалась, вытирая слезы ладонью. — И шесть лет не лечат, как вот вспомнила, так слезы сами собой… Вы уж простите. Она бросилась в Неву, несчастная любовь… Но зачем так!.. — слезы с новой силой хлынули у нее из глаз.

Андрей ничего уже не понимал и не старался понять.

— Она бросилась с Кировского моста, была осень, очень холодная вода… Я знаю, вода была очень холодная, — как в забытьи, говорила старушка, ее слова не относились к Андрею, она говорила сейчас и переживала то, что пережила уже тысячи раз. — Как она могла из-за этого человека…

— Из-за кого? — холодея внутри от догадки, проговорил Андрей.

Старушка словно очнулась. Все, что она говорила, было явно неосознанно.

— Что вы сказали?

— Я спросил, как его звали, — чуть смущенно проговорил Андрей.

— Его звали Геннадий, она называла его Гошей… Почему вы спрашиваете?

— Не знаю, — проговорил Андрей упавшим голосом. — Я уже ничего не знаю, Мария Николаевна… А у вас есть ее фотография? — Андрей сразу понял, что задал глупый вопрос, как же у матери может не быть фотографии дочери, но не нашелся как исправиться.

Старушка поднялась и, взяв с серванта фотографию в рамке, протянула Андрею.

— Это не она, — машинально, в задумчивости проговорил он. — Не она, — но старушка его не услышала.

С портрета на него глядела большеглазая девушка с косой, подбородок у нее был чуть великоват, скулы слегка выдавались вперед… нет, ничего общего с Кристиной, решительно ничего общего у нее не было. Совсем ничего. И в то же время Андрей вспомнил эту девочку. Это была она, его одноклассница, в которую он был влюблен, но так и не признался ей в этом. А потом переезд на новую квартиру, новые знакомства…

Он, протянул портрет матери.

— Мне пора.

Старушка проводила его до двери.

— Вы, наверное, не знали, — сказала она уже в прихожей, — но Леночка была беременна. Я думаю, Бог накажет этого человека, из-за которого все произошло. — Я думаю, сильно накажет.

Глава 5

Она вернулась в небытие

Встречаются ИДИОТЫ, которые, как будто бы при целесообразной подвижности, эластичности мышц всех произвольных двигательных органов, все-таки остаются недоступными для внешних впечатлений, потому что они слишком поверхностны и слишком быстро сменяют одно другое, чтобы получилась какая-нибудь связь в представлениях, и так же бессвязно, хаотично выражаются, в их речах часто присутствует логика, но суждения их поверхностны. Возможно, от этого любимым занятием ИДИОТОВ данного психотипа является разгадывание кроссвордов.

— Представляешь, — наклонившись над кружкой пива, заговорщически шептал косматый и небритый человек своему товарищу, худому, в оправленных металлом очках, которые постоянно сползали с его носа, а он постоянно поправлял их, но очки все равно сползали. — Вчера по телеку показывали министра, так он прямо перед камерой обоссался. Своими глазами видел, и стоит как ни в чем не бывало, а у самого штаны мокрые. Честно тебе говорю…

— Да, — тяжко вздохнул худой, поправляя очки. — Я верю. У меня подруга тещи уехала в Москву, раньше она в дурике на Пряжке санитаркой работала, а там сын ее в Белый дом уборщицей пристроил, так она такого нарассказывала про этих депутатов и правителей… Жуть! — очкастый, прищурившись, покосился на Андрея, сидевшего рядом, и продолжал: — Говорила, что все они там с отклонениями, — постучал пальцем по виску, отчего очки у него мгновенно, как будто на ледяном носу, сползли на кончик и чуть не упали в пиво. — Натуральные придурки, как будто она из питерского дурдома в московский переехала. Можешь себе представить!.. Уж что они там в туалетах делают, да и так…

Андрей, не дослушав, встал взять себе еще сто водки.

— …А что же по телевизору, ведь нормальные люди с виду, — услышал Андрей продолжение разговора, вероятно, он пропустил что-то очень важное, он понял это по обалдевшему виду косматого.

— В том-то и дело, брат, что с виду только. Их снимают в особом ракурсе, потом пленку всю изрезают, всю их шизуху оттяпывают, оставив, где они нормальные с виду. Вот же ты видел, как министр обоссался, значит, недосмотрели. Там у них, говорят, решение было принято Белый дом перекрасить в желтый цвет, да кто-то умный нашелся и дело это приостановил.

— Слушай, Паша, как же они тогда страной управляют?! Если все, что ты говоришь!.. Так я не знаю прямо…

— А чего ей управлять-то! Ты думаешь, я не справлюсь, когда мне столько заместителей, как у них, дадут. Каждый бы смог!.. Да и ты бы смог.

Андрей допил водку, бросил взгляд на участников разговора, собиравшихся управлять страной, и поморщился.

Сюда, в кафе, он зашел после разговора с матерью своей одноклассницы, зашел разобраться в своих мыслях и чувствах, уже выпил сто пятьдесят граммов водки, но так и не разобрался.

Когда он вышел из кафе, был уже вечер.

К своему дому Андрей подбирался с осторожностью. На своем обычном месте счастливого барабанщика не оказалось. Свет горел всего в шести окнах дома, отчего дом выглядел не полностью заселенным. На лестнице было тихо, уродские жильцы угомонились сегодня раньше обычного.

Андрей с неприятным чувством открывал входную дверь, ожидая найти разложившееся тело Кошары. Запаха мертвечины в квартире не оказалось, только затхлость давно не проветриваемого помещения. Андрей зажег везде свет, обошел квартиру. Все осталось на своих местах, даже бардак… Хотя какие там свои места, ведь Андрею так и не удалось вспомнить двух дней перед больницей. Куда интересно делся Кошара?

Андрей обнаружил в холодильнике три яйца и пачку испорченного молока.

Он сварил себе картошки, сделал яичницу и устроился в кресле перед телевизором. Его охватило приятное чувство умиротворения, давно он уже не переживал такого — с того самого дня, когда встретил Кристину. Именно с того дня он окончательно лишился покоя. Сейчас он не хотел думать ни о Кристине, ни об ее матери, отгоняя от себя эти мысли, сейчас он хотел покоя, только покоя, пусть даже только внешнего. Зачем ему все это было нужно?! Вот она жизнь — полулежа в кресле кушать картошку с растительным маслом и плевать на все! По телевизору показывали депутатов госдумы. Андрей уже месяц не смотрел телевизор и сейчас увидел народных избранников другими глазами.

— Какой ужас! — сказал он и переключил на другой канал. Там демонстрировали фильм со Шварценеггером в главной роли, но и в лице мускулистого героя Андрей видел отклонения. Через некоторое время, увлекшись кровавым сюжетом, Андрей свыкся с его внешностью.

«Вот такое оно, счастье, — думал Андрей, — сидеть в тепле возле телевизора и знать, что никаких неожиданностей…»

В углу тихонько скрипнула дверца шкафа, Андрей повернулся на звук. «Куда это делось инвалидное кресло?» — подумал он, и тут… Андрей вздрогнул, лоб мгновенно покрылся крапинками пота, он поднялся из кресла, тихо, чтобы не зашуметь, поставив на стол тарелку, на цыпочках подошел к шкафу: из шкафа в щель чуть приоткрывшейся дверцы свисала нога в стоптанном ботинке. Нога, судя по малому размеру, принадлежала ребенку.

— Господи, этого еще не хватало, — прошептал Андрей.

Панический ужас вдруг охватил его. От самовнушенного покоя не осталось и следа. Он стоял и, склонившись, глядел на эту свисающую из шкафа ногу, не решаясь открыть дверцу. Жутко становилось от мысли, что в шкафу лежит труп, но еще более жутко, что это труп ребенка. Что делать?! Бежать из квартиры?! Вызвать милицию?! Что?!

Прошло неизвестно сколько времени, возможно, минута или полчаса, Андрей сделал над собой титаническое усилие. Он пальчиком толкнул дверцу, и она, мерзко скрипя, отворилась сама полностью.

В шкафу, скрючившись, зарывшись лицом в клетчатую рубашку Андрея, лежал человек.

Значит, пока Андрея не было дома, кто-то, скорее всего Юрий Анатольевич, затащил к нему в квартиру покойника, чтобы свалить на него убийство. Все чудно сходилось. Кошмар продолжался.

Первая волна страха миновала, Андрей уже мог принимать осмысленные решения. Поначалу он решил бежать отсюда навсегда, пусть потом сами разбираются. Хотя куда и зачем бежать, он, разумеется, не знал, возможно, на это и рассчитывал тот, кто труп подбросил. Не на того нарвались! Андрей перепрячет его куда-нибудь — да хоть бы в подвал, и дело с концом. Он, преодолевая обычный человеческий страх перед мертвым телом, протянул к нему руку… Но в следующее мгновение отдернул ее и отшатнулся. Ему почудилось, что тело пошевелилось. Андрей пригляделся к нему внимательнее, и тут… лежавший в шкафу человек застонал, перевернулся на спину и, сняв с головы рубашку Андрея, сел на нижней полке, спустив на пол ноги. Это оказался мужчина с взъерошенными волосами и густой щетиной на щеках, тело его было малого размера, поэтому Андрей поначалу и подумал, что это ребенок.

Мужчина, щурясь на свет, осмотрелся. Увидев Андрея, вдруг издал вопль ужаса, бросился в угол и, прижавшись спиной к стене, выставил вперед руку, в которой блеснул нож.

— Не подходите! Не подходите!! — закричал он пискляво. — А то я перережу себе горло!

Он и вправду приставил лезвие ножа к своей шее.

Андрей сам был готов с воплем ужаса броситься вон из комнаты, но, увидев такое неожиданное поведение человека, почувствовал, что, как ни странно, сила все-таки на его стороне.

— Ты чего разорался? — заговорил Андрей, сам удивляясь своему спокойствию, глядя на обезумевшего от страха человека с пренебрежением. — Влез ко мне в шкаф, рубашки помял и еще шею себе собирается резать. Проваливай на помойку, там и режь.

Невысокий человек с ножом близоруко вгляделся в лицо Андрея.

— Так это вы, Андрей Николаевич?! — воскликнул он вдруг радостно, опустив нож и делая к Андрею шаг, как будто собираясь обнять его.

— А ты кто такой?

— Я Михаил Петрович! Помните?

— Какой еще Михаил Петрович?

Андрею казалось знакомым лицо этого человека, но где видел его, черт поймет!

— Ну, я Михаил. Помните? Я вас у вашей парадной ногами бил, так это я был… А потом в операционной у Юрия Анатольевича пугал….

— Вспомнил я тебя, гад!

Наконец в запущенном, низкорослом, измотанном страхом человеке Андрей признал шкета, который не любил рослых.

— Так ты чего ко мне влез, хочешь, чтобы я тебя по башке шарахнул…

— Андрей Николаевич, простите меня. Я был человеком подневольным, я не хотел вас бить. Но теперь я свободен, и я в беде. Теперь меня каждый рослый человек может обидеть, за мной охотятся, и это не шутки. Таких, как я, они прячут в психушки или устроят сердечный приступ… — голос его присекся, он вдруг выронил нож, закрыл лицо руками и заплакал навзрыд, как обиженный маленький мальчик. Он, плача, опустился на краешек дивана.

— Кто за тобой гоняется-то, Юрий Анатольевич, что ли? — спросил Андрей, холодея внутри от страха, а может быть, ошиблась доктор Скунс, и Юрий Анатольевич жив.

— Если бы! — сквозь рыдания донеслось до Андрея.

Он сходил на кухню, принес чашку воды из-под крана. Он не испытывал ненависти к этому жалкому загнанному человеку, но и сострадания тоже. Михаил, всхлипывая, взял чашку из рук Андрея.

— Я не спал уже целую неделю, — сказал он, заглянув в чашку. — Кипяченая?

— Что? — не понял Андрей.

— Я спрашиваю: вода кипяченая?

— Из-под крана.

— О, нет, я из-под крана не пью.

Он протянул чашку Андрею.

— Я не спал неделю, — снова заныл он. — За мной гонятся уже неделю, мне с трудом удавалось уйти от них, но я знаю, что в покое меня не оставят.

Глаза у него были трагические. Видно было, что человек сломлен. Такие глаза Андрей однажды видел на фотографиях приговоренных к расстрелу в ГУЛАГе.

— Кто за тобой гонится?

— Спецслужбы, — ответил Михаил, оглядываясь, — фээсбэшники, такие здоровые, рослые ребята. Теперь, когда Юрий Анатольевич пропал, они переключились на меня… Помните, со мной был доктор, ну, мы вас еще вместе тогда били… Милейший, добрейший человек — его уже арестовали, — он помещен в психушку, и из него там сделают животное. И это все… Все это из-за чистейшего пустяка.

Он вновь закрыл лицо ладонями и разразился душераздирающими заразительными рыданиями; хотелось зарыдать с ним вместе, но приступ этот скоро прошел.

— Так из-за чего за тобой фээсбэшники-то гоняются? Ты что, шпион какой-нибудь, что ли? — поинтересовался Андрей, опускаясь в кресло напротив.

— Я знаю их тайну… — шепотом проговорил маленький человек. — Их государственную тайну. Я видел карточки из детских поликлиник многих влиятельных людей, стоящих у власти. Они мне этого не простят. Никогда не простят. Почти все члены правительства в детстве… — глаза у него были выпучены от значимости того, что он собирался сказать, но он вдруг прервался. — Я не скажу вам этого, я не хочу подвергать вас опасности.

— Ну и не надо. То, что они все идиоты, я и без тебя знаю. Вон стоит только новости по телевизору посмотреть.

— Послушайте, — заговорил Михаил снова. — Послушайте, это для вас шутка, нечто нереальное и даже, может быть, смешное, но я врач, я отвечаю за свои слова. Это тайна, которую клан, этот самый мощный мировой клан идиотов, постарается сберечь во что бы то ни стало и уничтожит всех нас, тех, кто проник в их тайну. В тайну их рождения и детства. Когда человек достигает высокого роста и положения, его детские карточки уничтожаются, а на их место кладут другие, где написана история болезней совсем иная. То же касается и школьных лет президентов и министров. По телевизору выступают их одноклассники, которые представляют их в таком свете, в каком нужно для поднятия их рейтинга. У них все просчитано имиджмейкерами. Телевидение показывает их в таком свете, как нужно государству… И неважно, поймите, совершенно неважно, кто у власти: коммунисты или демократы, какой в стране строй: социализм или капитализм. У власти всегда стоят и будут стоять идиоты. Приглядитесь к их лицам, к походкам, к повадкам, прислушайтесь к их словам… Это страшная мировая машина! Она перемелет меня, я чувствую… И зачем я влез в эту политику?!

Он снова закрыл лицо руками и хотел зарыдать, но у него не получилось. Он убрал руки от лица и, посмотрев на Андрея, так и продолжавшего стоять перед ним с чашкой в руке, сказал:

— Вот так. Но у вас я ненадолго, я должен уйти. Я знаю, что рослые ребята из ФСБ уже вышли на мой след.

— Послушай, Миша, а как погиб Юрий Анатольевич? — спросил Андрей, присаживаясь на краешек кресла и переводя разговор на интересующую его тему.

— Юрий Анатольевич? — переспросил он. — Ах, Юрий Анатольевич. Так его утопили его жена с бабкой.

— Кристина?

— Конечно, Кристина. У меня такое чувство, что она для этого и появилась, чтобы убить его. Представился случай, ну вот она и…

— Как это?.. — у Андрея закружилась голова, он залпом выпил принесенную для Михаила воду, поставив чашку на стол, откинулся спиной на спинку кресла.

— Несколько лет назад неизвестно откуда появилась Кристина. Ни где она родилась, ни где прописана — ничего узнать о ней не удалось. Ну, а тут Юрий Анатольевич надумал жениться, но жениться не на первой встречной, а на женщине — на своем идеале, по своему чертежу. Тут как раз и подвернулась ее кандидатура. Только она из всех женщин, а их опросили около пятидесяти, согласилась на полное изменение внешности. Гениальный Юрий Анатольевич переделал ее и женился. Кристина зачем-то подставила своего знакомого Гошу, чтобы Юрий Анатольевич приревновал и изуродовал его. Полагаю, с Гошей у нее были свои счеты. Вот такая история. Но основная цель ее появления была в убийстве Юрия Анатольевича. Довольно паршивая история. Юрий Анатольевич был человек рослый и на нас, людей небольшого роста, смотрел сверху вниз, сволочь! Так ему и надо!

Ненависть к рослым людям пересилила в нем даже страх перед ФСБ.

— А где она теперь? — спросил Андрей.

— Кристина? — переспросил Михаил, словно не понял вопроса. — Она вернулась туда, откуда и появилась.

— Откуда? — Андрей пожал плечами. — Ты чего-то темнишь.

Михаил как-то странно, вымученно улыбнулся.

В дверь раздался звонок, вслед за чем стук, поначалу негромкий, костяшками пальцев, затем кулаками.

— Это за мной! — воскликнул Михаил и заметался по комнате, схватил с пола нож, побежал в кухню, потом в ванную и опять вернулся в комнату. Холерический его темперамент, зачем-то прогнав его по квартире, вернул на прежнее место.

— Я пропал, — сказал он, обессиленно опустившись на диван, и махнул ножом в воздухе. — Но живым я им не дамся!

— Спрячь ты нож, обрежешься, — посоветовал Андрей. — Давай сюда.

Чуть приоткрыв занавеску, он выглянул в окно и, убедившись, что под окном никто не стоит, распахнул его. Миша радостно вспрыгнул на подоконник и вдруг обернулся, обнял Андрея за голову, поцеловал в губы и спрыгнул в темноту.

— Тьфу! Придурок! — выругался Андрей. Он не успел увернуться от благодарности низкорослого человека и, сплюнув, пошел открывать.

За дверью уже не звонили, а, не переставая, барабанили кулаками. Андрей посмотрел в глазок и увидел, что на лестнице бесчинствует придурок с детским барабанчиком на шее. Андрей распахнул с силой дверь, так что разгулявшегося инвалида отбросило к перилам. Но дурачок ничуть не огорчился, а, наоборот, увидев Андрея, заулыбался и вдруг грянул барабанную дробь.

— Тебе чего? — рассерженно спросил Андрей.

Дурик барабанить перестал.

— Все уехали, а Андрюшу забыли, — плачущим голосам сказал он.

— Забыли… Почему забыли?.. — проговорил Андрей растерянно и некоторое время смотрел на гостя недоуменно, пока не понял, что Андрюшей зовут самого придурка.

Он заметил, что на лестнице стоит тишина. Уже давно не было тут такой тишины.

— Куда уехали? — спросил он, выглядывая из квартиры.

Андрюша молчал.

— Куда уехали-то? — он посмотрел вверх на лестницу.

— Андрюшу забыли, — снова сказал дурачок.

— Андрюшу не забыли, он сам остался, — возразил Андрей.

Он схватил дурачка за лацкан куртки и втащил в квартиру.

Оказавшись в квартире, Андрюша стал с интересом все оглядывать и трогать руками. Удивлению его не было предела.

Андрей накормил Андрюшу картошкой, после чего они вместе сели смотреть телевизор.

Андрюша говорил редко, в основном фразами короткими и не в тему, а просто когда хотелось говорить. Зато все, вместо слов, у него говорили эмоции, которые в изобилии отображались на лице. Телевизор он смотрел всем лицом, всем открытым ртом, всем телом и всей душой: хохоча, взвизгивая, плача, подпрыгивая и размахивая руками. Поначалу Андрея эти действия соименника забавляли, он никогда не видел такого живого телевизионного просмотра. Потом это стало раздражать, и он попросил Андрюшу успокоиться и сесть, на что тот тут же исполнил команду, но через пять минут вновь вскочил… И Андрей уже не обращал на него внимания. Особенно Андрюше нравилось, когда показывали Дом правительства или Государственную думу, тут уж он расходился, корчил рожи, хохотал и даже что-то говорил невнятное, будто встретившись со старыми друзьями.

Легли спать поздно, когда закончилась последняя из телепередач. Андрей постелил Андрюше на диване в кухне. Отобрав и спрятав барабан, в который, когда вдруг приходила охота, Андрюша начинал барабанить, заставляя с ужасом смотреть в потолок ошалевших подвальных бомжей.

Спал Андрей плохо, в кромешной тьме в поисках барабанчика блуждал Андрюша. Зрение дурачка было устроено как-то по особенному, должно быть, он видел в темноте то, что есть на самом деле при свете, или что-то, чего не видно и при свете, что-то свое глубоко личное. Несколько раз Андрей спросонья вскакивал, включал свет и видел Андрюшу, медленно бредущего через комнату.

Утром они позавтракали. Андрей достал из-под дивана спрятанный там барабанчик и вручил Андрюше.

— Стучи. А мне по делам съездить нужно.

Глава 6

Этого не может быть!

ИМБЕЦИЛЬНОСТЬ — от латинского imbecillus — слабый, немощный — средней тяжести форма врожденного психического недоразвития.

Андрей стоял перед ободранной дверью квартиры Мелодия, не решаясь позвонить. Внутри него что-то томительно сжималось от страха. Откуда взялось это чувство, вернее, предчувствие, Андрей не понимал. Оно появилось, когда он уже подходил к дому. Андрей наконец нашел в себе силы надавить на кнопку звонка.

Дверь резко распахнулась, соседка Мелодия, растрепанная, в засаленном халате, с дымящейся «беломориной» в руке, стояла в дверях.

— Чего приперся?

Что-то с соседкой случилось. Андрей видел ее уже раз двадцать, но всегда она разговаривала более ласково и приветливо. Мелодий обычно воспитывал ее по-своему: руганью и затрещинами, оттого она и была кроткая.

— Я к Мелодию.

Андрей сделал шаг к двери.

— Нет никакого Мелодия, — она плюнула под ноги Андрею. — Спекся твой Мелодий, гадина. А обещал жениться. Я, говорит, на тебе женюсь, будем жить на мою нищенскую зарплату. А я, дура, губу раскатала.

Она скорчила как-то так высокомерно лицо и повела плечами, как барышня. У Андрея томительно заныло сердце.

— Как спекся? — проговорил Андрей, всем телом чувствуя надвигающуюся беду. — А жена его?!

— Какая жена!..

Андрей, уже не сдерживаясь, оттолкнул гнусную тетку и через коридор решительно прошел в комнату Мелодия.

— Ишь, шляется тут! — неслось ему вслед. — Ходят тут алкаши! Милицию сейчас вызову.

Андрей распахнул дверь в комнату Мелодия.

В комнате царил неимоверный развал.

Комод стоял на прежнем месте. Андрей, глубоко дыша, с рвущимся из груди сердцем подбежал к нему — рванул на себя крышку… Комод был пуст. В нем было пыльно, лежала сухая гвоздичка со сломанным черенком. Эту гвоздичку подарил Марианне Андрей незадолго до своего попадания в больницу.

— Ну чего, милицию вызывать, что ли?! Слышь, ты, вызывать?!

Но Андрей действительно не слышал. Он метался по комнате, заглядывал под диван, в шкаф… На куче хлама вверх колесами лежала инвалидная коляска, Андрей отшвырнул ее…

— Где?!. — Андрей не мог говорить от волнения и бешенства, руки его тряслись. — Где… Где… женщина?! — он держал соседку за лацканы халата и, отчаянно тряся ее, кричал прямо в лицо. — Где Марианна?! — он был в исступлении. — Где Марианна?!!

— Да господи! Да не знаю я…

Наглости соседки уже и в помине не было, ее как рукой сняло. Она, бледная, выронив хабарик, смотрела с ужасом на Андрея. Он и был с виду ужасен.

— Что вы… да и не знаю я никакой Марианны… — шептала она растерянно. — Мелодия спрашивайте.

— Где Мелодий? — сквозь зубы процедил Андрей.

— В больнице, плохо ему стало. Я уж думала, помер, в больницу увезли. В Ленина на Васильевском. В Ленина увезли, там он лежит теперь, — она от страха заговаривалась.

Андрей оставил женщину в покое и вышел из квартиры. Он находился словно в состоянии сна и даже не заметил, как спустился во двор.

— О! Здорово! — перед Андреем стоял лысый рыжий человек, большой любитель поспорить, вечный соратник Мелодия в выпивках. — Ты чего, от Мелодия? За коляской, что ли, приходил?

— Где Мелодий? — спросил Андрей, близко подойдя к человеку, имени которого не знал.

— Так кондрашка его хватила. Ты как тогда ушел, он пить начал, и неделю мы с ним… Ну а тут паралич, здрасьте пожалуйста. Говорят, инсульт, теперь он лежит и даже выпить не может по-человечески, на уколах живет.

— Послушай… А где жена его… Марианна. Ну, помнишь, в комоде спала? — недоуменно смотрел на него рыжий. — Ну, помнишь, жена у него в летаргическом сне… — видя непонимание человека, начал пояснять Андрей.

— Ну, так чего ты мне объясняешь? Ты сам-то в своем уме, мужик?

Рыжий покрутил у виска пальцем.

— Что?! Почему?! — пот тек у него по лицу, но Андрей не замечал этого.

— Да ты ж сам ее забрал… Мелодий еще отдавать не хотел, так ты ему коляску привез инвалидную и ящик водки в придачу. Мелодия инсульт с этого ящика и настиг. А ты чего, забыл все, что ли? Тоже кирял сильно, видать? Ты смотри, когда голова отказывает — дело дрянь…

Андрей, не дослушав, повернулся и побежал. Взлетев по лестнице обратно в квартиру Мелодия, он отпихнул открывшую на звонок тетку-соседку в сторону, ворвался в комнату, бросился к инвалидной коляске, перевернул ее… и застонал.

Это была коляска, которую он купил в комиссионке. Андрей опустился в нее и обхватил голову руками. Но сидел так недолго…

Потом он видел себя, словно со стороны, бегущим куда-то по улице. С этого момента сознание включалось только на время. Он метался по городу до самого вечера. Побывал он в больнице, где лечилось неподвижное тело Мелодия. Но все вопросы, просьбы и мольбы были бессмысленны. Мелодий находился в состоянии абсолютного невосприятия окружающего мира. Мира этого для него не существовало… Потом… Где был Андрей потом, он не помнил, может быть, нигде или там же, где Мелодий…

Глава последняя, заключительная

Теперь, когда Андрей приходит домой, его встречает радостным барабанным боем Андрюша. Андрей моет его, кормит, стирает белье… Они живут дружно, когда Андрюша не капризничает, а капризничает он редко.

Но иногда Андрею кажется, что Андрюша не такой уж и дурачок, вернее, совсем даже не дурачок, что он осознанно выбрал для себя этот путь по жизни, ему так удобнее и спокойнее. Он не хочет становиться великим писателем, делать карьеру, не хочет выступать в Думе, становиться министром или президентом. Спокойный путь существования для него и есть счастье. И Андрей начинает не только любить его, но и уважать, примерно как все уважают своего президента, не меньше; но Андрей все же не хочет, чтобы хитрый Андрюша догадался, что он догадался, поэтому он держит все в тайне.

Они так и живут, обманывая друг друга. Иногда, когда его одолевает беспричинная грусть, он достает из морозильной камеры холодильника коробку из-под торта и, открыв ее, долго любуется на дохлую Грехильду, которую не знал при жизни. Это было последним, что осталось у него от утопленницы, которую он любил.

В поисках исчезнувшей Марианны Андрей обошел все больницы, дома инвалидов, изрыл весь подвал своего дома… Теперь он уже сомневается, а была ли она вообще. Он не оставляет своих поисков, но иногда…

Он видит то, что уже видел когда-то… Видит наяву или во сне, он и сам не знает.

Андрей шел по набережной Невы. Стояла белая ночь. Набережная была пустынна. Вдалеке за домами уже готовилось взойти солнце, стояла тишина, свойственная всякому предрассветному утру. Не было видно ни машин, ни людей — город спал. Спало все: люди, птицы, деревья и кусты, дома и набережная тоже спали, лишь Нева чинно двигалась в своем гранитном обрамлении.

И тут Андрей увидел девушку. Она неторопливо шла по проезжей части, стройная, худенькая в темно-коричневом платье, с рыжими, распущенными по плечам волосами. Босоножки она несла в руке, и ее голые ступни мягко ступали по прохладному асфальту набережной. Счастливого человека видно сразу: он всегда отличается от прочих. Эта женщина была счастлива, она была счастлива от этого голубого чистого неба, от этой ночи, оттого, что можно вот так, не видимой никем, идти босиком… Что-то удивительно знакомое было в ее фигуре, Андрей неслышно следовал за ней, боясь нарушить ее блаженное одиночество. Он восхищенно любовался грацией и какой-то неземной легкостью ее движений, тем, как она, считая себя в одиночестве, пританцовывая, подпрыгивает, делая балетные па, иногда приседая в реверансе, иногда, вдруг пробежав несколько шагов, взлетала, замирая на миг в воздухе… делая все это настолько легко и непринужденно, что у Андрея останавливалось восторженное дыхание. В голове ее, должно быть, звучала какая-то музыка, Андрею даже начинало казаться, что и он слышит ее, что музыка прорывается в его сознание сквозь прохладную тишину ночи. Он не приближался к женщине, боясь спугнуть полет ее души.

Но вдруг она сама повернулась в его сторону, поманила рукой, губы ее что-то прошептали. Андрей остановился, он не разобрал слов. Впрочем, это было неважно. Она звала его, ждала его. Оказывается, он искал ее, всю жизнь искал только ее. Никогда Андрей не видел таких прекрасных женщин.

Она протянула ему навстречу руки. Андрей протянул свои… они встретились. Первые лучи солнца ударили из-за крыш домов.

— Сколько лет я ждал тебя, Марианна, — промолвил он, сжимая ее прохладную руку, глядя ей в глаза. — Я ждал тебя всю жизнь.

Держась за руки, они пошли по набережной навстречу восходящему солнцу.

— …Я ждал тебя всю жизнь…

Из переулка, весело смеясь, выбегает девушка. Ее обнаженное тело кажется золотым в лучах восходящего солнца, она похожа на греческую богиню — так грациозны и прекрасны ее движения, она смотрит назад, в переулок, откуда, звонко стуча копытами, выходит кентавр. Он нежно обнимает очаровательную девушку, склоняется к ней и целует долгим, страстным поцелуем. Девушка поднимается на цыпочки, вытягивается всем телом навстречу этому поцелую — она словно жадно пьет из губ кентавра упоительный напиток любви, пьет… и не может напиться. Они стоят так долго в упоительном, ненасытном поцелуе.

Андрей с Марианной, не глядя в их сторону, рука об руку идут навстречу восходящему солнцу. Для них не существует окружающего мира — его нет, есть только они, и это уже то единое, что никому не разъединить и не разрушить.

Из-за поворота лихо выруливает коляска со старухой инвалидкой. Она останавливается, из-под руки, приставленной козырьком ко лбу, смотрит вслед удаляющейся парочке долго. Потом, сжав кулак, грозит куда-то вдаль.

— Смотри у меня… Мужик!

Content

Сергей Арно
Роман о любви, а еще об идиотах и утопленницах

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ Гримаса черного юмора

Глава 1 Погребение Грехильды

Глава 2 След старухиной коляски

Глава 3 Гримаса черного юмора

Глава 4 Городу грозит беда

Глава 5 Покойники хорошего человека не покусают

Глава 6 Похоронный марш Мендельсона

Глава 7 Первые отзвуки болезни

Глава 8 Гоша портит жизни

Глава 9 В этом мире нет вкуса, или Всемирный клуб идиотов, кретинов и дегенератов

Глава 10 Сомнительные доказательства

Глава 11 Тень третьего лишнего

Глава 12 Выбор облика

Глава 13 Новые планы Кристины

ЧАСТЬ ВТОРАЯ Под знаком идиотизма (Идиотизм крепчал)

Глава 1 Распад личности

Глава 2 Провал

Глава 3 Некоторые предпочитают спать с утопленницами, или Дело защекоченных

Глава 4 Наказание

Глава 5 Она вернулась в небытие

Глава 6 Этого не может быть!

Глава последняя, заключительная