Сергей Нуртазин

Русь неодолимая. Меж крестом и оберегом

Пролог

Узнав об этом, сошлись люди без числа и плакали по нем – бояре как по заступнику страны, бедные же как о своем заступнике и кормителе. И положили его в гроб мраморный, похоронили тело его, блаженного князя, с плачем.

Повесть временных лет

«Где я? Что со мной?» – сознание молодого воина медленно выкарабкивалось из небытия, Никита, сын Мечеслава, размежил веки. Вокруг белая пелена, она обволакивает, клубится, увлекает. Недвижимое тело плывет во влажной дымке. «Что это? Облака? Ужель господь призвал мою душу на небеса?! Так быстро? Почему?! Не хочу! Я еще слишком молод!» Белый покров приоткрылся, взору Никиты предстал седовласый длиннобородый старик. «Так и есть, умер! Вот и святой апостол Петр, привратник Царствия Божьего, встречает меня у входа. Но почему на его плече сидит сова и почему он с веслом?… Плеск воды, я слышу его или мне это чудится? Мать-ромейка рассказывала, что прежде предки греков поклонялись иным богам. По их верованиям, души умерших отправлялись в царство Аида, куда их переправлял через черные воды реки Ахеронт старый лодочник Харон… У ног старика собака. Уж не Цербер ли это, ужасный пес, порождение Тартара-бездны и Геи-земли, охраняющий вход в Аид? Со слов матери, он должен быть черным, трехглавым, с огромными зубастыми пастями, из которых капает яд. Этот одноголовый, белый с серыми пятнами, лохматый. Белая шерсть прядями ниспадает на морду, скрывая глаза; видно только черную точку носа и розовый язык. Может, матушка ошиблась?.. Если так, то как я, христианин, попал к богам древних греков?! Уж не покарал ли меня господь за грехи? Неужели всевышний разгневался на меня за те малые прегрешения, что я успел свершить?» Нос лодки уткнулся в берег. Толчок вызвал тупую боль в голове, ожгло грудь, бедро, плечо. «Разве душа покойника может испытывать телесные страдания? Значит, я еще жив!» – с этой мыслью Никита вновь провалился в мучительный полусон. Узкая серая река понесла его вдоль каменистых мрачных берегов. Черные, словно после пожара, деревья без листьев и хвои подступают к самой воде. Они растут на глазах, вздымаются к кроваво-красному небу, их ветки-руки извиваются подобно змеям, тянутся к телу, обвивают, душат, проникают внутрь. Нестерпимая боль охватывает Никиту. Он пытается крикнуть, позвать на помощь матушку, но вместо слов наружу вырывается только стон. На выручку является покойный отец Мечеслав. Облик его неразборчив, такой, каким остался в детской памяти. Батюшка, большой, бородатый, с добрыми серыми глазами, остервенело рубит ветки мечом, отбрасывает, топчет ногами. Из обрубков сочится бурая кровь, теперь вода в реке становится красной, подобно небу. Меч отца оказывается сильнее, деревья содрогаются под мощными ударами, шипят, отползают, скручиваются, превращаются в прах. Боль затихает. Небо светлеет, обретает голубой цвет, порождает водяные струи. Одна из них касается его лица, смачивает пересохшие губы, проникает внутрь. Влага приносит облегчение. Отец склоняется, широкой мозолистой ладонью гладит волосы, смотрит печально, с отеческой любовью, приговаривает отчего-то чужим старческим голосом:

– Терпи, молодец, терпи, если боги пожелают, я тебя спасу.

Голос сменяется угуканьем, глаза отца округляются, наливаются красно-желтым цветом, голова становится похожей на совиную… Никита чувствует, как его ноги волочатся по земле, теперь голос старика раздается над головой.

– Ишь, тяжелый какой. Лохмач, помогай! Тяни его за ворот.

Громкий лай прерывает слова старика. Из тумана появляется лохматая собачья голова, Никита чувствует запах псины. Это тот самый пес, которого он принял за Цербера. Голова собаки чернеет, разделяется на три, зубастые пасти разбрызгивают пенистую слюну, впиваются в бедро, голову, грудь. Туман густеет, боль усиливается. Вслед за туманным видением и болью приходит темнота, беспамятство…

Часть первая

Нестроение

Глава первая

И когда пришел, повелел опрокинуть идолы – одних изрубить, а других сжечь.

Повесть временных лет

– Стану, благословясь, пойду к синему морю, на синем море бел-горюч камень Алатырь, на камне Алатыре богиня Жива сидит, на белых руках держит белого лебедя, ощипывает у белого лебедя белое крыло, так отскочите, отпрыгните, отпряньте от отрока безымянного родимые огневицы, горячки и лихорадки – Хрипуша, Ломея, Дряхлея, Дремлея, Ветрея, Смутница, Зябуха, Трясея, Огнея, Пухлея, Желтея, Немея, Глухея, Каркуша, Глядея, Храпуша.

Надтреснутый старческий голос вывел Никиту из тьмы. В этот раз он очнулся в полутемной полуземлянке с низким потолком. Его обнаженное тело покоилось на ложе, поверх медвежьей шкуры. Здесь же находился сутулый старик, которого он принял за Харона. Снова в тумане. Нет, это не туман. Пахло дымом. Он курился над большой глиняной плошкой в двух шагах от ложа, сизой змейкой обвивал двух деревянных идолов, в половину человеческого роста, тянулся к потолку, заполнял тесное жилище.

Таинственный старец расхаживал от ложа к плошке, продолжал бормотать:

– С буйной головушки, с ясных очей, с черных бровей, с белого тельца, с ретивого сердца. С ветра пришла – на ветер пойди, с воды пришла – на воду пойди, с лесу пришла – в лес пойди, от ворога пришла – к ворогу пойди. От века и до века.

«Волхвует дед. Не иначе, опять к старым богам обернулось», – подумалось Никите. Мысль эта пришла не зря. Греческая вера только приживалась на Руси, да и то больше в городах, старые боги уходить не хотели. В селениях кривичей, полян, вятичей, радимичей и других племен земли Русской их помнили и поминали, кто тайно, кто явно, а иные продолжали им поклоняться, как его дед Гремислав, приносить дары, соблюдать обряды, с ними связанные. Не желали лесные жители расставаться с привычными обычаями пращуров. Старые славянские боги противились, волхвы через предсказания и приметы несли их слово людям, и они восставали. Еще теплилась у Сварожьих детей надежда повернуть время вспять…

Старик опустился на колени, протянул руки к идолам:

– Милосердная матушка Жива, ты есть сам Свет Рода Всевышнего, что от болезней всяких исцеляет. Взгляни на внука Даждьбожьего, что в хвори пребывает. Пусть познаю я причину болести его, пусть услышу голос богов, и да помогут они свершить мне доброе дело и исцелить отрока! Пусть будет так! Слава Живе и мужу ее Даждьбогу Тарх Перуновичу!

Никита попытался подняться, но боль придавила к постели. Из груди вырвался стон. Старца потуги отрока не отвлекли, он трижды пал ниц перед истуканами божеств и лишь после этого встал и неспешно направился к ложу. Только теперь в его руках был нож, в голове мелькнуло: «Уж не хочет ли он принести меня в жертву древним богам?»

Никита напрягся, но сознавая, что сил защищаться нет, обреченно посмотрел на волхва…

Убийства не случилось. Старик положил нож на низкий, грубо сработанный дубовый стол, по-доброму глянул в серые глаза крепкого рыжеволосого парня, спросил:

– Как звать тебя, молодец? За кого просить богов о твоем здравии?

– Никитой кличут.

– Что за имя такое? От ромеев?

– Да, крещеный я. Имя мое греческое, победитель, значит.

– Ишь, Ники-ита, победи-итель. – Старец посуровел, перевел взор небесно-голубых глаз на грудь юноши. – Вижу, оберег греческий на тебе. Отступился, значит, от богов наших. Это плохо. Немало таких отступников, как ты, на нашей земле становится. Будем надежу держать, что простят боги тебе недомыслие. А пока терпи, надо наконечник стрелы из рамени твоего вытащить. Вон как опухло. Краснуха по шуйце поползла да к вые. Давай, двигайся ближе к краю.

Никита шевельнулся. Старик помог: подсунул ладонь с длинными узловатыми пальцами под голову, другую под спину, потянул на себя.

– Вот так. Сейчас корытце подставлю, в него нежид и дурную кровь сгоним.

Старик взял со стола нож, светец, подержал лезвие над горящей лучиной, остудил в миске с водой. Светец поставил на прежнее место. Кончик ножа тронул рану. Никита дернулся от боли. Теплая струя потекла по плечу и руке. Старик успокоил:

– Ножа не бойся. Это железо Огнебогом очищено. Им-то мы иное железо, смерть приносящее, из тела твоего вынем.

Лезвие ножа проникало все глубже, злым зубатым червем копошилось в плоти. Никита сжал кулаки, заскрежетал зубами. Старик вроде и не видел его мучений, спокойно спросил:

– Сам откуда родом?

Никите говорить тяжело, каждый вздох отзывается болью в груди, а тут еще ведун лесной ножом в живом теле копается, будто у себя в мошне. Ответил сквозь зубы:

– Из-з Киева-а.

– Родители живы?

– Матушка-а… Отца одиннадцать лет назад… под Белгородом… печенеги-и… – Никита прикусил губу.

– Вот и все, вырвали злодейку. Сейчас рану промоем, зельем смажем, тряпицей укутаем. Питие тебе дам, от него уснешь, легче станет. – Старик улыбнулся. – А ты терпелив. Сколько тебе годков?

– Четырнадцатое лето пошло.

– Ишь ты, а на вид много больше. Раннюю силу и рост тебе матушка-землица дала. Вижу, воином добрым станешь, из многих битв победителем выйдешь. Только сначала надо на ноги встать. Много кровушки из тебя вышло, оттого и слабость. Кровь, она тело питает, как питает влага землю нашу. Ну ничего, стегно пораненное я тебе перевязал, на чело да на грудь примочки положим. Исцелим недуги твои. Коль Морана от тебя отступилась, жить будешь.

– Благодарствую, дедушка. Век буду помнить доброту твою, только не ведаю имени. Как величать тебя?

– Живородом зови. – Старик отошел к выходу, помыл в лохани руки, нож, взял со стола деревянную миску с травяной кашицей, льняные лоскуты, подошел к юноше. – А благодари не меня, богов наших родовых. Все от Рода. Ведомо и сказано: «Солнце вышло тогда из лица Его. Месяц светлый – из груди Его. Звезды чистые – из очей Его. Зори ясные – из бровей Его. Ночи темные – да из дум Его. Ветры буйные – из дыхания…»

– Угу-у! – донеслось из темного угла у дверей. Только теперь Никита рассмотрел, что там, на закрепленных на стене лосиных рогах сидит ушастая сова. Большие, круглые, красновато-желтые глаза птицы внимательно наблюдали за людьми.

Живород покосился на сову:

– Вот и Угуша о том ведает. Род есть Родник Небесный, что полнит воды Окияна. От него корова Земун и коза Седунь явились, из их сосцов молоко разлилось, а Род камнем Алатырем то молоко взбил, а из масла сотворил землю-матушку.

– В Священном Писании по-иному сказано о сотворении земли.

Старик оглянулся на идолов, зашипел, приложил ладонь к губам Никиты:

– Молчи, несмышленыш! Богов прогневаешь, вовек исцеления тебе не будет. Слушай, когда старший молвит. Род отделил Правду от Кривды, он же родил Сварога. Сварог – верховный бог, отец наш небесный, он дал людям огонь, научил делу кузнечному, показал, как землю орать. – Живород сноровисто перевязал плечо Никиты, принялся за примочки. – А ведомо ли тебе, что с помощью Сварога иные боги появились?

– Нет.

– Тогда слушай. – Волхв положил на грудь примочку. – Терпи, печь будет. Так вот. Ехал как-то Перун…

– Перуна знаю, молвят, от него гроза.

– То хорошо, что ведом тебе Перун. Сказываю далее. Ехал он вдоль Дон-реки, увидел, как девицы речные хоровод водят, залюбовался. Одна из них, дочь Дона по имени Рось, заметила его, пустила венок по воде и сказала: «Какой молодец Дон переплывет, того и полюблю». Перун услышал, обернулся птицей-соколом и метнулся в реку. Дон этого не стерпел, выбросил его из своих вод, рассадил Перуна и Рось по разным берегам, не дал им любить друг друга.

Живород то и дело отвлекался от врачевания, перебирал обереги на поясе: касался то деревянной ложки, то гребня, то каменного коника, трогал звериный зуб, гладил гусиную лапку, уперев взор в стену, молвил:

– Тогда Перун пустил молнию в камень, за которым сидела красавица Рось, и появился на том камне огненный знак. Дочь Дона отнесла камень в кузню к Сварогу. Стал Сварог бить по нему молотом, и тогда родился из него Даждьбог – бог Солнца, даритель света, тепла и плодородия, коему я поклоняюсь. И жене его Живе. От нее весна и Жизненная Сила Рода. От них жди милости и силы для одоления недугов… Ну вот и все. А сейчас спи, молодец, сон болезнь лечит. Проснешься, легче станет. – Сухая теплая ладонь легла на лоб, лицо старца заволокло туманом, Никитой овладело забытье.

Глава вторая

Прещедрый и премилостивый господь! Не презри слез моих, смилуйся над моей печалью. Воззри на сокрушение сердца моего: убивают меня неведомо за что, неизвестно, за какую вину.

Сказание и страдание и похвала мученикам святым Борису и Глебу

Он не знал, сколько времени пробыл во сне, и, возможно, оставался бы в нем, но прикосновение к щеке чего-то теплого и шершавого разбудило его. Никита открыл глаза. Лучик дневного света едва пробивался сквозь малое оконце-щель. Никита повернул голову и увидел перед собой лохматую морду пса. Кроме собаки его пробуждение, как и в прошлый раз, встречал Живород, будто и не отходил от него старец. Он-то и отогнал пса:

– Лохмач! Ах ты, псина непослушная! Ишь, удумал гостя лизать! Поди из дома!

Повинуясь приказу, собака, слегка припадая на правую переднюю лапу, поспешила покинуть жилище волхва через полуоткрытую дверь. Старец склонился над Никитой. Голубые глаза Живорода светились добротой.

– Проснулся? Это хорошо, видать, силы возвращаются. Сейчас покормлю тебя, молоком напою. С едой еще крепости в теле прибудет. Коль с охотой поешь, значит, к здравию стезю твою боги повернули. После раны осмотрим. И кто тебя так испятнал?

Никита промолчал, отвел взгляд.

– Молви, не таись, я тебе не враг. Чего на стену смотреть, она тебе не поможет, а я, может, чем и смогу. Расскажешь, самому легче станет, уж ты мне, старику, поверь.

Не отрывая взгляда от бревенчатой стены, Никита заговорил. Перед глазами стали протекать события минувшего времени. Память отбросила его на четыре года назад. В тот год, в возрасте сорока восьми лет, скончалась княгиня Анна – сестра константинопольских императоров и жена великого князя Владимира Святославовича. Таисия, мать Никиты, была покойнице ровесницей, своеземкой и подругой и как подруга отдала ей последние почести: помогла омыть и обрядить тело, пришла на похороны. Взяла с собой Никиту и его двоюродника Мечеслава-младшого, иначе прозванного Витимом. После погребения Анны в каменном храме Успения Пресвятой Богородицы случилось убитому горем киевскому князю увидеть в толпе горожан Таисию. Седой, сухощавый, осанистый, грустный очами Владимир Святославович прошел было мимо, но остановился, признал гречанку. Горестно произнес:

– Вот и остался я без моей Аннушки… Она перед смертью все Царьград вспоминала, братьев, усопших отца с матерью. Скучала, голубка, по родной земле…

Таисия молча утерла слезу.

– Знаю, любила ты ее… И она за тебя о помощи просила, когда муж твой от печенегов пал. Славный был воин, я его в дружину принял и мечом одарил. Давно это было. – Владимир кивнул на Никиту и Витима. – Чада твои?

Таисия разъяснила:

– Это сын Никита, а это родич Мечеслава, в честь него названный.

– Тебе при Аннушке работа была в моих палатах, и ныне приходи, без дела не останешься. Будет чем кормиться. И отроков с собой приводи. С Борисом и Глебом будут делу воинскому и грамоте учиться, веру греческую познавать. Сыны мои смышлеными и боголюбивыми растут, на них у меня вся надежа. Возмужают, понадобится им дружина верная…

С той горестной поры Витим и Никита стали сотоварищами княжеским сынам. Дети Владимира приняли их, даже несмотря на то что Никита заметно уступал в возрасте. Особенно сын Таисии подружился с младшим, Глебом. Время шло, минуло четыре года, молодые князья время от времени уезжали в свои уделы: Борис в Ростов, Глеб в Муром. Владимир позаботился о многочисленных чадах, Ярославу дал Новгород, Изяславу – Полоцк, Мстиславу – Тмутаракань, Судиславу – Псков, не обидел и других сыновей. Никита оставался в Киеве: у дитя дружинника удела не было. Из Киева отправился он и в свой первый поход. В начале лета из Дикого Поля к кону Руси подошли печенеги. Поговаривали, что случилось это по наущению польского князя Болеслава, ведь он и прежде призывал кочевников в помощь против Киева. Позапрошлым летом поляки вместе с немцами и печенегами вторглись в пределы Руси и разорили пограничные земли, но поход закончился ссорой между союзниками. Болеслав даже велел своим воинам перебить печенегов. Ныне прежние обиды забылись. Навредить, разорить, ослабить Русь, подмять ее под себя желали не только печенеги и Болеслав, имелись и иные злопыхатели: император Священной Римской империи Генрих, а сильнее всех папа римский Бенедикт. Немалая опасность грозила Руси со стороны запада. Латиняне мечтали распространить свое влияние на Русскую землю, вытеснить за ее пределы идолопоклонничество, а более православие, кое пришло от греков. Рим и Константинополь все больше отдалялись друг от друга в вопросах богослужения, в разногласиях рождалась ненависть друг к другу, которую латиняне перекинули и на Русь, и это чувство будет подогреваться ими не одно столетие… Ныне им удалось обратить в свою веру, зачастую огнем и мечом, некоторые славянские племена и их правителей, пришло католичество и в Польшу. Мало того, посылали они к печенегам миссионера Бруно, благодаря которому Болеслав обрел в степняках будущих союзников. На них-то и послал Владимир сына Бориса. Никита уговорил молодого князя взять его с собой. Таисии не удалось остановить чадо ни слезами, ни мольбами. Одно успокоило мать – с Никитой уходил старый воин и соратник ее мужа Торопша. С ним и отпустила. Разве удержишь птенца в гнезде, если он научился летать? Разве заставишь молодца сидеть дома, если он почувствовал силу? Ее-то, силушку, Никите не терпелось испытать на поле брани, да еще отомстить печенегам за смерть отца.

С малых лет он помнил рассказ Торопши о том, как, будучи в дозоре, два десятка воинов под рукой Мечеслава обнаружили отряд из полусотни печенегов и внезапно на него напали. Печенеги бежали, оставив на месте схватки десяток убитых. Двоих степняков русским порубежникам удалось пленить. От них-то и узнали, что это был передовой отряд, а за ним идет огромное печенежское войско. Пока допрашивали пленных, печенеги вернулись. Теперь их было более сотни. Мечеслав приказал Торопше и еще двум соратникам дать знак дымами и скакать в Белгород, чтобы сообщить о появлении большого печенежского войска… Город печенегам взять не удалось, степняки ушли без большой добычи. Случилось это благодаря порубежным воинам во главе с Мечеславом. Торопша нашел его обезглавленное, унизанное стрелами тело и привез в Киев… Еще Никита помнил, как мать Таисия ругала Торопшу за этот рассказ, корила, что поведал о страшной смерти отца малому дитю. Торопша ответствовал: «Пусть знает, что такое война! Пусть набирается злобы на врагов, кои убили Мечеслава! Придет время, и сын отомстит за отца!»

Сразиться с убийцами отца Никите не пришлось. Кочевники боя не приняли, с малым полоном и скудной добычей возвратились в степь. Войско Бориса, большую часть которого составляли бывалые дружинники Владимира, повернуло назад. До Киева не дошли. В стане на реке Альте их застала печальная весть: в середине лета, в селе Берестове, почил в бозе великий князь Киевской Руси и ее креститель Владимир Святославович. Стало известно и то, что в стольном граде сел туровский князь Святополк. И вроде бы правильно сел, да только неугоден был старший сын Владимиру, как и еще один потомок Рюрика – новгородский князь Ярослав. И тот и другой пошли против родителя: решили обособиться, стать самовластными князьями, отринуть опеку великого князя. Захотелось им отломить кусок от обширного пирога Русской земли, земли, которую по крохам, зачастую через кровь, собирали прежние правители. Мало того, тайно зарились чада и на Киев, на отцов стол. За это Владимир посадил Святополка, его жену – дочь польского князя Болеслава и ее духовника, бывшего кольбергского епископа Рейнберна, в темницу, а против Ярослава собирался идти войной. Было приказано мостить мосты и готовить пути для похода на Новгород. Смерть великого князя отвела эту междоусобную бойню, но привела к другой. Будучи живым, Владимир не видел опоры в старших сыновьях, потому обратился к младшим, которых и без того любил более всех. Глеба, а прежде всего Бориса метил он вместо себя. К этому подталкивал его советник Анастас, которого князь приблизил со времени взятия русской дружиной Херсонеса. Ему было выгодно, чтобы в Киеве сел молодой неопытный правитель греческой веры и к тому же сын высокородной христианки, а не дети от языческих браков, которым могла прийти в голову мысль вернуть старых богов или принять латинскую веру. Знал ромей, что в этом случае ему не видать прежнего почтения. Ведали об этом намерении Владимира и многие дружинники в войске Бориса, потому и уговаривали ростовского князя идти на Киев и отнять стол у Святополка. Борис против брата идти отказался. Душа христианина и доброго человека противилась неправильному, неугодному господу поступку. Кроме того, был обычай, по нему старший наследовал стол отца, и нарушение его могло не понравиться киевлянам, а без поддержки горожан, одной только силой долго не усидишь. Могли воспротивиться и жители других городов. Понимал Борис и то, что, став великим князем, наживет он себе врагов среди братьев, прежде всего Святополка с тестем Болеславом и Ярослава с новгородцами и варягами. Будучи разумным, князь Борис сознавал никчемность такой затеи и направил к брату людей сказать, что признает его за старшего и хочет жить с ним в мире. Святополк прислал ответ, в котором говорил о любви к младшему и обещал прибавить земель к уделу. Борис письму обрадовался, словам брата поверил, воинов подле себя боле не держал. Владимировы дружинники стали расходиться. Вои любят удачливых князей. Святополк оказался удачливым и расторопным. Владимир в конце своего пути смягчился и, не желая вражды с Болеславом, дал Святополку в удел Вышгород, чтобы жил под присмотром и боле не замышлял против родителя. От Вышгорода до Киева рукой подать. Оказалось, что и от князя в немилости до князя великого тоже. Святополк, узнав о смерти отца, времени не терял и ныне стал старшим в Русской земле. Нерешительный Борис остался с тем, что имел прежде. Что ж, ростовскому князю хватит и своей малой дружины. Иногородние разбрелись, иноземцы – угры, варяги, болгары и другие – подались кто на родину, а кто наниматься в дружину к новому великому князю Святополку. С ними потянулись к столице и киевляне. Ушел и Торопша. Звал с собой Никиту, но тот отказался, решил остаться с Борисом, которого уважал, старался ему подражать и почитал за старшего брата. С первого дня знакомства пришелся ему по сердцу молодой статный князь: добродушный, умный, умелый в обращении с оружием, лихой наездник. Борису Никита доверял, а тот говорил, что все сладится миром, собирался в ближайшие дни отправиться к брату в Киев, а затем к себе в Ростов. Молодость доверчива, обмануть легко. Святополку, впрочем, как и Ярославу, не нужны были те, кто мог посягнуть на место великого князя. Жадные до власти люди, во все времена и во всех землях, избавлялись от тех, кто может на нее покуситься или мешает ее достичь, будь то родители, братья, сестры или дети. Не миновала сия участь и Руси. Нашлись рядом со Святополком и подстрекатели, эти настраивали князя против брата Бориса, советовали поскорее лишить его жизни, нашептали, что тот только прикидывается тихим и добродушным, шлет уважительные письма, а сам тайком собирается подослать к нему убийц. Семя, упавшее в плодородную почву, дает росток. Подлое слово, зароненное в душу Святополка, родило зло…

В тот страшный день Никита проснулся раньше всех. В стане еще спали, когда он прервал сон одного из своих сотоварищей:

– Моисей, вставай. Пора. Поутру самая рыба.

Чернявый красавец угр протер глаза, распахнул длинные ресницы, полусонным взглядом глянул на Никиту:

– Вот неугомонный. Пойдем, раз уговор был.

Молодые дружинники взяли червей, удочки, большую корзину из ивовых прутьев и быстрым шагом направились к реке. Уж больно хотелось сделать князю приятное. Борис, после получения вести о кончине отца, впал в уныние: мало ел, много молился. Ближние беспокоились о его здоровье, боялись, как бы не извел себя голодом сын Владимиров. Сказанные им накануне слова о том, что неплохо было бы откушать ушицы, порадовали дружинников, потому и решили Никита и Моисей Угрин отправиться на рыбалку.

Мимо спящих дружинников пробрались к краю стана. Дозорный, широколицый детина, с копьем в руках, сидел, прислонившись спиной к дереву. Его громкий храп был слышен издалека. Никита кивнул на спящего:

– Ишь, Ероха словно медведь рычит.

– Такой сторож всю дружину прорычит, если враг нагрянет.

– А кого бояться? Печенегов в степь отогнали, со Святополком мир. На своей ведь земле, не на чужой.

– И то верно, – согласился Моисей. – Пойдем твое местечко рыбное искать.

Торопша, перед уходом в Киев, подсказал уловное место неподалеку от стана. Его Никита отыскал по старому ветвистому вязу с засохшей макушкой. Место и вправду было неплохое. По обе стороны от места расположения воинского стана начинались прибрежные заросли: деревья теснили кустарники к воде, а те наползали на осоку. Здесь же пологий спуск был свободен от растительности. Прогалина шириной в три шага вела к тихой заводи.

Утро выдалось спокойное, безветренное. Река, словно стеснительная девица, прикрылась от взора парней легким туманцем. Спряталась, да ненадолго. Из-за горизонта, разгоняя сумрак, выглянуло солнце, протянуло руки-лучи меж деревьев, сорвало покров, обнажило гладкое водяное тело. Лишь изредка, потревоженное рыбами, оно вздрагивало, морщилось, мелкая волна шла кругами. Никита ждал хорошей рыбалки, и она удалась. Вскоре в корзине барахтались голавли, плотва, пара карасей и зубастая щучка. Поплавки из древесной коры то и дело погружались в воду. Рыбалка увлекла так, что оба забыли об утренней молитве, а за опоздание христолюбивый князь мог и пожурить. Никита и Моисей надеялись рыбой задобрить и без того отходчивого Бориса. Воины на подъем легки, сборы были недолгими. Моисей собрался раньше, неспешно стал отходить от реки. Никита быстро намотал лесу из конского волоса на удилище, зацепил за него крючок, взял в руки корзину и замер… Только теперь он заметил на реке три ладьи. Две из них подплывали к стану, третья причалила к берегу раньше. Никита увидел, как из нее выпрыгивают вооруженные воины. Такое поведение гостей не предвещало ничего хорошего. Никита, не отрывая взгляда от ладей, обратился к сотоварищу:

– Моисей, смотри!

Угр подошел, посмотрел на реку.

– Неужто враги? Скорее! Бежим в стан!

Неожиданно за спиной послышался конский топот, между деревьев мелькнули всадники. Никита бросил уду и рыбу на землю, схватил Моисея за руку, потянул в кусты. Конные воины проскакали мимо, их было не менее двух десятков, и они направлялись к стану. Борисовы дружинники дождались, когда всадники проскачут, побежали следом.

Уже на подходе услышали крики и звон мечей. Опасения подтвердились – гости оказались врагами. Когда Никита и Моисей достигли стана, все было кончено. То, что они увидели из зарослей, потрясло их молодые души. Стан был усеян трупами. Между потухшими кострами, шалашами и редкими шатрами лежали окровавленные тела воинов Бориса, в большинстве без доспехов и оружия. Они не ожидали нападения, а потому не сумели дать достойного отпора и защитить своего князя. Все рассчитали лиходеи, действовали наверняка, знали: в ночи можно побить своих людей и упустить князя, – потому и ворвались в стан с рассветом. Из всех дружинников остался только Угрин Георгий, старший брат Моисея Угрина, храбрый и опытный боец, верный сотоварищ князя. Он-то и пытался прикрыть израненного господина.

Они стояли у входа в княжеский шатер. Сам шатер зиял дырами, видимо, злодеи распороли мечами и ножами ткань и вошли внутрь. То, что происходило внутри, Никита не ведал, но Георгию удалось вырваться из него вместе с Борисом. Князь, высокий и стройный, ссутулился, повис на плече угрина, темно-русые волосы и белая рубаха в крови, лицо бледное, в карих глазах обреченность, обрамленные жидкими юношескими усиками и бородкой губы едва заметно шевелились. Борис творил предсмертную молитву. Никита подметил, что он не в доспехе и без оружия, а ведь должен был успеть приготовиться. Убийцам, прежде чем они добрались до шатра, надо было расправиться с дружинниками. Выходит, не стал князь бороться за свою жизнь, не взял в руки оружия, не стал спасаться бегством. Такая покорность судьбе умелого воина была выше его понимания. А может, все же не успел? Он не знал, какие мысли были в голове Бориса, но Георгий явно не собирался сдаваться на милость победителей. Придерживая одной рукой князя, угрин отбивался саблей от мечей и копий противников.

Моисей рванулся было на помощь, но Никита навалился сверху, придавил к земле, зажал рот, зашептал:

– Тише. Им не поможешь и себя погубишь.

Моисей извивался, пытался вырваться, но Никита, несмотря на меньший возраст, был крупнее и сильнее. Угр сопротивляться перестал, его взор был устремлен в сторону стана, туда, где погибал брат. Схватка между Георгием и его противниками еще продолжалась, ему даже удалось ранить в ногу одного из злодеев, но исход был предрешен.

Хриплый голос поторопил:

– Кончайте их, Святополк вестей ждет!

Голос исходил от пожилого воина на гнедом в яблоках жеребце. Всадник находился в двадцати шагах от места, где притаились Никита и Моисей. Никита хорошо рассмотрел плотного, краснолицего и седоволосого бородача с мясистым носом, судя по приказам, которые тот выкрикивал время от времени, предводителя. Он вспомнил, что видел его раньше. Это был прежний ростовский воевода Путята, иначе Путша. Никита знал, что Борис порицал воеводу за излишнюю жестокость, отчего Путша, с позволения Владимира, покинул молодого князя и поселился в Вышгороде, где и сошелся со Святополком. Обида воеводы усилилась, переросла в ненависть, и теперь выдался случай отомстить. Снедаемый нетерпением воевода соскочил с коня, отдал повод стоявшему рядом воину, а затем вновь обратился к тем, кто окружил Бориса и Георгия:

– Быстрее! Чего медлите!

Подчиненные поспешили исполнить повеление. Князь и Георгий рухнули на землю. Даже мертвым Угрин остался верен господину: закрыл князя собой.

Моисей, видя смерть брата, уткнулся лицом в траву. Его тело содрогалось, пальцы скребли землю.

– Ничего, мы им еще отомстим, дай время! – тихо произнес Никита и прикрыл голову угрина рукой, не давая ему возможности видеть, что происходит около княжьего шатра. А происходило страшное…

Пучеглазый верзила пихнул ногой тело Георгия, наклонился, попытался снять золотую гривну – дар Бориса верному угру. Верзиле было все равно, чей это дар, он дернул раз, другой, но гривна не лезла через голову. Краснолицый раздраженно окликнул:

– Еловит! Хватит возиться! Берите князя, тащите к ладье!

Верзила покосился на предводителя, зло бросил:

– Ты, Путша, не зазнавайся, я боярин, а не холоп, да и князь твой никуда не денется. Мертвые бегать не умеют.

Путша смолчал, Еловит продолжил мерзкое дело. Ему голова не помеха: махнул мечом, нагнулся, снял политую кровью драгоценность с обезглавленного тела Георгия, довольно ощерился.

Никита сжал кулаки. Ни он, ни Моисей не могли помочь князю, но им по силам добраться до Киева, рассказать о злодействе, свершенном на Альте, и поднять горожан с дружинниками против коварного Святополка. К скорому бегству побудили и слова Путши. Воевода, раздраженный перепалкой с Еловитом, вырвал повод из рук воина и уже с коня приказал остальным:

– Чего истуканами стоите! Обыщите все вокруг! И чтобы ни единой живой души не осталось!

Никита прижался губами к уху Моисея, зашептал:

– Уходи вдоль реки, в ближайшем селении найди коня и скачи в Киев. Надо сообщить о злодействе, я другим путем пойду. Кто-нибудь из двоих доберется.

Моисей поднял голову, утер слезы, отрешенно посмотрел на Никиту. Гибель брата, князя Бориса и дружины ошеломила молодого воина.

Никита тряхнул его за плечо, спросил:

– Ты меня слышишь?

Угрин кивнул:

– Да, в Киев, надо в Киев.

Никита поторопил:

– Быстрее.

Моисей ужом заскользил между кустарников к реке. Никита, наоборот, пополз к стану, у него была своя задумка, как отвлечь злодеев от Моисея, быстрее добраться до Киева и заодно досадить бывшему ростовскому воеводе. Его хриплый голос доносился совсем близко:

– Не медлите! Добивайте раненых, ни одного не должно в живых остаться! Доспех, оружие, иную поживу в ладьи сложите.

Кусты закончились, а до воеводы оставалось еще не менее пяти шагов. Для ненависти пять шагов ничто, Никита пролетел их птицей, запрыгнул на гнедого позади Путши, столкнул на землю. Бывший воевода мешком свалился с коня.

– Лови! – Голос боярина Еловита вывел воинов из оторопи. Закричали, заметались. Кто-то кинулся наперерез, кто-то потянулся к поводу, кто-то ударил копьем в бедро, но это не помогло, Никите удалось вырваться. Следом поскакала погоня. Пустили вдогон стрелы. Одна из них угодила в левое плечо. Стреляли только в него, коня Путши берегли. Убить не смогли, надеялись, что израненному далеко не уйти. Выручил резвый в скачке гнедой и лесистая ложбинка. Ее Никита приметил во время охоты и прогулок князя по окрестностям, по ней-то и ушел от погони. В укромном месте, на дне заросшего лещиной малого оврага, разорвал рубаху, перевязал рану на бедре. Вынуть из плеча стрелу не удалось. Потянул, да не так; древко сломалось, наконечник остался в теле. Осталась и боль. Она же быстро забирала силы. Что произошло дальше, помнил туманно. В памяти всплывало, как садился на коня, как долго скакал, как на извилистой лесной тропе гнедой шарахнулся от рыси и понес неведомо куда. Последними воспоминаниями была толстая ветка перед лицом, удар, темнота. Этим Никита и закончил рассказ.

Живород покачал головой:

– Отвратные дела творят князья! Поменяли родовых богов на греческую веру, потому и жестокосердны стали. Гоже ли брату на брата идти!

Никита возмутился:

– Разве князь Ярополк, погубитель своего брата Олега, был христианином?! Разве Владимир носил крест, когда пошел на Ярополка?! Ужель и до них такого не бывало?

Живород ответил не сразу, помолчал, покопался в бороде, словно выискивал в ней нужные слова, только потом сказал:

– Верно молвишь. Было. Только это капли, а впереди реки кровавые.

В землянке повисла гнетущая тишина. Никита заговорил первым:

– Дедушка, а как ты меня нашел?

– Конь твой поводом за валежину зацепился, ржал еще с вечера, ночью я на него вместе с Лохмачом вышел.

– Ночью?! В темень человека в лесу отыскать дело нелегкое.

– Мне богами с малолетства дар дан – ведать, где человек или скотина находится, жива она или нет. Да и пес со мной был, а у него нюх куда сильнее человечьего. Опять же, кроме Лохмача помощник у меня имеется. – Живород кивнул на сову. – Три лета назад случился в лесу пожар, в огне гнездо с птенцами сгорело, а этот вот совенок остался. Я его выходил, с той поры у меня живет, днем спит, ночью охотиться летает, да к невесте наведывается. Тем вечером за мной увязался. Он-то, зоркоокий, первым коня и нашел. Ишь, уши навострил, чует глазастый, что про него молвится.

– Сказывают, сова с Лешим и иной нежитью водится.

Живород усмехнулся:

– Ужель ты во мне нежить признал?

Никита отрицательно мотнул головой:

– Стал бы ты меня от смерти спасать.

– То-то и оно.

– Один лях из дружины Бориса молвил, что совы клады стерегут, а еще я слышал, они несчастья приносят. Только матушка говорила: тем, кто верит во Христа, этому верить не следует.

– Есть правда в словах родительницы твоей; сова, как и филин, хранительница тайных знаний, в ней мудрость великая.

Никита невесело возразил:

– Может, и так, только перед смертью отца на угол нашего дома сыч садился. Я сам видел. Палкой в него кидал, чтобы беду отвести. Не помогло…

– Знать, так Моране с Мокошью было угодно. Всем нам суждено изойти и в разное время… Твое еще не пришло, и за то следует тебе поклониться Угуше. Он на пень рядом с конем твоим сел, а ты неподалеку лежал. Следом мы с Лохмачом на вас вышли. Думается мне, когда ветка тебя из седла вышибла, ты грудью на кочку угодил или на пень, там и остался в беспамятстве. Я тебя через спину коня перекинул, на нем к берегу и доставил. Вовремя. На конское ржание волки пожаловали. Не менее десятка серых было.

– Как же ты, дедушка, с ними совладал?

– Меня волки не тронут, я заговоренный, и того, кто со мной, тоже. К тому же Лохмач при мне был, а он за три лета пятерых серых успел задавить… Как бы там ни было, ушли волки, а я со светом тебя на остров перевез.

– На остров?

– На остров. Здесь жилище мое при капище малом. Место глухое, малоприметное, сюда редко кто заглядывает. Берега с обеих сторон болотистые, а у острова заросли да мели – на ладьях не подплывешь, только на челне. И богам здесь спокойнее, и мне.

– Не страшно одному средь зверей?

– Иной раз не зверя страшиться надо, а человека злого. Опять же, в местах многолюдных, градах и селищах долго ли живут? То-то, мало кто за сорок лет перешагивает, мор, войны и иные напасти косят род человеческий, а я в этой глуши седьмой десяток топчу.

Никита продолжал сыпать вопросами:

– А всем ли волхвам даны умения, как тебе?

Живород усмехнулся в бороду:

– Ишь ты, любопытный. Волхвами-ведунами становятся избранные богами, те, кто более иных почитает их и преданно им служит, кому дана мудрость и праведность, кто чтит обычаи предков и бережет тайные знания своего рода-племени. За это волхвы после смерти попадают в Ирий, место, которое вы, веру греческую принявшие, раем зовете. При жизни же им дается помощь богов, способности ясновидения, исцеления людей и животных снадобьями и словом. За то почитали их прежде и простой люд, и князья. Раньше волхвы на вече могли родового князя изгнать, а ныне сами гонимы князьями-отступниками… А умение дается по-разному. Ведомо тебе, что оно от слова «ум» происходит?

– Ведомо.

– Ежели ведомо, ответь, всем ли ум одинаково дан?

– Нет.

– Вот и у волхвов так же.

– Еще спросить хочу, конь мой где?

– Коня переправил, рядом с жилищем пасется. Травы на острове обильные, сочные, ему в пользу пойдет, силы прибавит. У меня здесь коровка десятое лето живет, с каждым днем хорошеет, и молоко от нее целительное.

– Звери хищные не задерут?

– Ни волк, ни медведь сюда не сунутся. А и сунутся, зла не содеют.

– Как же так?

– Вот так. Место это богами охраняемое. А что это ты о коне беспокоишься? Уж не в путь ли собрался?

– В Киев мне надо. Должно Святополку за смерть князя Бориса ответ держать. Я роту себе дал.

– Отсюда до Киева не близко, с передыхом малым от восхода до восхода скакать придется. Конь тебя беспамятного в иную сторону увез. Да и куда тебе в путь: раны не зажили, а ту, что на плече, ежедень мазать надо, иначе краснота вернется, жар, а следом за ними и смертушка пожалует. Ишь ты, дня не отлежал, а уже в путь собрался. Слаб ты еще для такого пути. При таких ранах седьмицу в покое лежать надо. Исцелю, тогда и поедешь…

Отговорить Никиту волхву не удалось, юноша оказался упрямцем. Живород, убедившись в тщетности попыток его остановить, махнул рукой:

– Чему быть – того не миновать.

На рассвете старец проводил отрока, помог переправиться с острова на берег. На прощание одарил рубахой и портами грубого полотна, дал в дорогу снеди, малый глиняный горшочек с мазью и оберег – кожаный мешочек о трех углах. К двум верхним углам крепились концы гайтана, нижний украшал зуб медведя. Старик надел оберег на шею юноши, произнес:

– Ты воин от рождения, вижу, жить тебе воином, скитаться по свету и биться со многими врагами, а потому береги мой дар. В мешочке земля из священной дубравы. Помни, земля предков дает воинам силу духа, зуб зверя – силу тела и отводит беду. Когда станет туго, молви: «Землица родимая, дай мне силы зверя лесного!» Поможет.

Никита поклонился:

– Пока жив буду, не забуду доброты твоей, дедушка Живород. Когда в Киеве улажу, вернусь поблагодарить.

– Богов наших благодари, я их молил, чтобы оберегли тебя от ворогов и помогли до Киева добраться. – Волхв кивнул в сторону капища. Никита посмотрел туда же; низкая огорожа из ивовых веток, у входа два столба, увенчанные рогатыми коровьими черепами, чтобы отпугнуть темные силы и недобрых людей, пять истуканов смотрят сурово, осуждающе. Никита, не желая обидеть старика, поклонился чурам.

Живород тронул длинными пальцами плечо юноши:

– А сюда ты не скоро вернешься, да и меня к тому времени уже не будет. Езжай, отрок.

С этими словами и пожеланием доброго пути отпустил Никиту в Киев.

Глава третья

Столица ее – город Киев, соперник Константинопольской державы, прекраснейшее украшение Греции.

Адам Берменский

В Верхний город Киева Никита въехал утром, через каменные Градские ворота. Мост – мощенная деревом главная улица – вел в гору к небольшой площади названием Бабин торжок, обочь высились кирпичные красно-коричневые палаты великого князя и каменная церковь Успения Пресвятой Богородицы, иначе именуемой Десятинной. К ним лепились деревянные хоромы бояр и знатных дружинников. Но путь юноши лежал в ином направлении, он повернул от ворот направо, туда, где жили священники, семейные дружинники победнее, несколько зажиточных купцов, ценимые князьями мастера-умельцы из Константинополя-Царьграда и два десятка своих, доморощенных, иконописцев и камнетесов. Здесь, у самого проезда, находился родной дом. При виде его сердце Никиты радостно забилось. Изба досталась отцу Мечеславу от соратника и названого брата варяга Орма, с которым он служил в дружине Владимира и воевал за константинопольских правителей.

Первым отрока встречало дерево дуб. Еще за стенами Верхнего города увидел зеленокудрый богатырь молодого скитальца, приветливо замахал ветвями. Старик помнил и Орма, и отца, и его, Никиты, детство. Будучи мальцом, часто взбирался сын Мечеслава на могучие ветви, чтобы сверху любоваться городом и окрестностями. Помнится, матушка, да и покойный отец не раз поругивали за это, предупреждали, чтобы не забирался слишком высоко, но уж больно хотелось мальцу посмотреть, что творится за стенами Верхнего города, тянуло в неведомую даль. Батюшка говорил о дереве с почтением. Рассказывал, что его пращуры дубам поклонялись, через них обращались к старому богу Перуну, и даже произнес молитву, слова которой Никита помнил до сих пор: «Перун великий! Перун грозноликий! Внемли призывающему тебя! Славен и трехславен будь – оружие, хлеба и роду благости дай!» Вспомнил и осекся мыслями: вестимо, грех христианину произносить молитвы прежним богам. Никита посмотрел на увенчанный крестом храм, перекрестился, мысленно попросил прощения у господа…

Юноша подъехал к дубу, превозмогая боль в ноге и плече, соскользнул с коня, привязал его к изгороди, открыл калитку. К нему навстречу тяжело затрусил седомордый, серой масти, пес Аргус. Собаку отцу Мечеславу подарил купец Рулав, знакомец Орма. Случилось это за год до рождения Никиты. Так и росли вместе. Аргус из суетливого щенка-увальня превратился в мощного, сильного кобеля, ростом с трехмесячного теленка, которого побаивались соседские собаки. Только что для человека юность – для собаки старость. С годами Аргус одряхлел, осип, помутнели глаза, ушла собачья молодость. Вдохнул крупным черным носом воздух, завилял толстым, словно полено, хвостом, притерся к ноге. Признал хозяина. Собаки Никиту любили, чуяли в нем доброго человека. Лохмач, пес волхва Живорода, тоже к нему привязался. Никита погладил лобастую голову собаки, потрепал холку, почесал за ушами и направился к обмазанному глиной беленому жилищу под соломенной крышей. Аргус поковылял рядом.

Таисия, как чувствовала, вышла из дома. Никита, прихрамывая, кинулся к матери. Таисия всплеснула руками, обняла, уткнулась головой в раненое плечо, зарыдала. Никита сжал зубы, но стон сдержал. Не дело печалить матушку своими ранами. Следом за Таисией во двор вышла Надежа – молодая жена двоюродника Витима. От рождения его нарекли Мечеславом, родные кликали Мечеславко, при крещении он получил имя Михаил, а в радимическом сельце, где он рос, прозвали коротко – Витим. Такое на Руси бывало: родители давали дитю одно имя, в церкви он получал другое, а народ давал прозвище, которое порою заменяло два прежних имени. Случалось это и среди простолюдинов, и среди бояр, и среди князей. Владимир, по прозвищу Красно Солнышко, став христианином, обрел имя Василий, по смерти его нарекли Святым; Ярослава-Георгия новгородцы назвали Правосуд, варяги – Скупой, иные величали Хромцом, а позже Мудрым, его сына Всеволода-Андрея – Миролюбом. Мечеслав-младший получил прозвище от деда. Старый Гремислав уделял много времени обучению внука воинскому искусству, благодаря чему он не имел себе равных среди мальчишек села. Одерживая очередную победу в детских играх-состязаниях, Мечеславко всякий раз бежал порадовать деда. Старик всякий раз хвалил внука да приговаривал: «Вот так Витим, никем не одолим!» Детвора это слышала, так и прозвала Витимом, за ними и взрослые потянулись. Прилипло к нему это имя, увязалось за ним и в Киев. Витимом стала называть его и Таисия, горько ей было произносить имя покойного мужа, а к крестильному – Михаил – родственник так и не привык. В стольный град Витим переехал, будучи двенадцатилетним подростком, в год гибели Мечеслава-старшего. Дед Гремислав решил отправить внука в помощь Таисии. Знал мудрый старик, что трудно придется вдовой женке с трехгодовалым дитем на руках. Витим оставил сельцо, деда, мать Красаву, сестренку Дарену и отправился с родителем в Киев. Отец Радим вернулся, Витим остался. Дед оказался прав, трудолюбивый отрок премного облегчил жизнь Таисии, всю мужскую работу взвалил на свои еще не окрепшие юношеские плечи. Позже проявил себя и в дружине великого князя: пошли на пользу уроки деда и вуя – дядьки по матери. Отличился молодой воин в схватке с половцами и при поимке татя по прозвищу Могут, кроме того, случилось ему стать спасителем Предславы – дочери Владимира. Три года назад, зимой, на Боричевом спуске, понесли кони, впряженные в возок княжны. Возок опрокинулся, и быть беде, если бы не Витим. Остановил молодец коней, сам ушибся, но спас Предславу, о чем она не замедлила рассказать великому князю. Владимир призвал молодого дружинника к себе, благодарил за спасение дочери, щедро угощал, одарил золотой монетой и добрым словом. Лестно отзывались о нем и сыновья Владимира, христолюбивые князья братья Борис и Глеб, коим Витим был сотоварищем. Воинским умением, верностью и рассудительностью заслужил расположение великого князя и воевод. Не зря был среди тех, кто брал под стражу заговорщика Святополка и первое время стерег темницу туровского владетеля. За год до смерти великого князя Витим женился и привез из родного радимического селища Надежу. Этим же летом, с согласия Таисии, поставил пристрой к дому, где и жил с молодой женой в любви, согласии и достатке. Ныне Витим предводительствовал над сотней воинов и являлся одним из тех, кто ведал охраной ворот Верхнего города. Его-то и ждали: спросить совета и помощи.

Долго ждать не пришлось. Таисия едва успела накрыть на стол, когда во дворе стукнула калитка. Витим вошел в дом подобный грозовой туче, но хмурость слетела с лица, когда он увидел Никиту. Братья обнялись. Таисия любовалась парнями. Витим старше и выше. Вырос, возмужал с той поры, как приехал в Киев, потемнел русый волос, голубоватые глаза набрали серости, материнская родинка под нижней губой, только справа, спряталась за молодой бородкой. Такие молодцы бередят девичьи сердца, не дают спокойно уснуть: красив, темнобров, широк плечами, тонок станом. И не только станом, но и руками, и длинными пальцами, в которых и силы-то вроде бы и нет, но Таисия знала: сила есть и ловкость, для труда и битвы. В Никите силы не меньше, сын плотный, крепконогий, не в отца, и волосы перемешались, русые мужнины и ее каштановые. От той смеси получилась у мальчика на голове темно-рыжая копна. Зато глаза у Никиты серые, Мечеславовы, и взгляд его, и голос с возрастом на отцов стал похож. Говорить начнет, а у Таисии сердце колотится, будто Мечеслав воскрес. Никита в сравнении с Витимом не красавец, но для матери свое чадо всегда милее. Подошла, обняла обоих:

– Будет вам тискаться, садитесь за стол.

Стол манил пшенной кашей, приправленной маслом, хлебушком, свежими огурцами, солеными грибами и квасом. Сели, поели, заговорили о деле. Таисия мешать не стала, засобиралась к соседям за медом, позвала и Надежу. Никита дождался, когда женщины выйдут во двор, рассказал о своих злоключениях; о ранах обмолвился вскользь, как о пустяке. В конце речи попросил у Витима помощи.

– Надо, не мешкая, поведать людям о смерти Бориса. Помоги дружинников Владимира поднять и народ киевский против Святополка. Надобно ему и его прихвостням ответить за злодейство, содеянное над Борисом и ростовской дружиной.

Витим молчал, думал, приглаживал русые усы. Ведь и он хотел идти с Борисом на половцев, но было повеление Владимира – сторожу в поход не брать. И то верно – город без защиты оставлять нельзя, не раз случалось, когда дружина из Киева уходила, а враг приходил. К тому же Таисии с Надежей в хозяйстве мужские руки нужны, и пристройка требовала доделок. Видать, уберег господь, иначе лежал бы сейчас бездыханным вместе с дружинниками князя Бориса у реки Альты… Думал об одном, начал с другого:

– Ишь, какой прыткий. Скажи спасибо, что жив остался. Матушка извелась вся. Слава богу, сберег тебя. А о деле вот что скажу. Ты кого поднимать собрался? Нет больше дружины Владимира: кто к Святославу Древлянскому ушел, кто к Ярославу в Новгород, кто к Глебу, иных варяг Гилли в Царьград позвал…

– Уж не тот ли Гилли, племянник батюшкиного сотоварища Орма, о котором он сказывал?

– Он самый. К нам в дом наведывался. От греков приплыл в дружину царьградского владетеля Василия воинов набирать от варягов, из Русской земли, киевлян тоже. Только не много охотников ныне нашлось в ромейское государство плыть, больше к Святополку подались. Торопша тоже у него… Что дружинники, немало бояр под его руку встали: и воевода Олег Волчий Хвост с ним, и Анастас Корсунянин – настоятель Десятинной церкви. Лисой крутится возле Святополка, вину заглаживает. Ведь не без его помощи туровского князя отец в темницу посадил.

– Вестимо, он прежде предал греков и помог князю Владимиру град Корсунь взять, а ныне забыл, что Бориса наставлял и великое княжение ему прочил.

– То верно, греку не впервой личину менять. Предал раз, предал второй, придет срок – предаст и третий.

– А что киевляне?

– Киевлян новый князь нашел чем прельстить: кого обещаниями, кого щедростью привлек, а кто и без того смирился. Среди них такие, кому вера греческая словно кость в горле. Эти надеются на Святополка, ждут возвращения старых богов. Есть средь знати малость тех, кто не прочь латинян приветить. Не зря покойный латинский священник Рейнберн, которого Святополк прежде вместе с женой из Польши привез, тайно склонял киевлян к своей вере. Иным же просто спокойствие нужно. Всякий свою выгоду ищет.

Никита возмутился:

– Значит, некому отомстить за Бориса и соратников его, безвинно убиенных?

– Есть господь, ему дано наказывать виновных, а наше дело ждать, покуда он вложит в нашу длань меч карающий. Сейчас не об этом думать надо. Приехал ты на коне Путши, а того не ведаешь, что воевода со многими вышгородскими боярцами и дружинниками в Киеве у князя Святополка гостит. Больше скажу, один из его подручников по имени Еловит поставлен за воротами и стенами Верхнего города призирать. Сегодня приходил стены осматривать, жердяй пучеглазый.

Никита сжал пальцы в кулак:

– За службу расплачивается князь Святополк с вышгородцами, за убийство Бориса. И Еловита этого я знаю, он вместе с другими воинами Путши князя Бориса и Георгия добивал, а потом срубил Угрину голову, чтобы гривну золотую с шеи снять.

– Такой пощады не знает. Я сразу приметил взгляд его волчий. Хорош будет защитник у Верхнего града.

– Воздастся ему за злодеяния. А ты-то что?

Витим расстроенно выдохнул:

– А мне показали от ворот поворот.

– Так вот почему ты смурной пришел.

– Святополку верные люди нужны, потому и убирает прежних стражей. Видимо, есть злодею кого бояться… Да и не забыл, наверное, князь, кто стерег его в темнице. В ту пору повздорил я с ним, как бы теперь та ссора мне боком не вышла.

Витим замолчал. В памяти всплыл день, когда Святополк, будучи в заточении, попросил его тайком, за мзду, передать письмо священнику-латинянину Рейнберну. Витиму приходилось видеть епископа прежде, ему этот сутулый мрачный человек со светло-серыми холодными глазами на вытянутом лице не понравился. Из разговоров было известно, что немец погубил множество людей славянского племени, проживающего у Варяжского моря, обращая их в свою веру, которую хотел утвердить и в Киеве, и по всей Руси, для чего, в угоду папе римскому, совместно со Святополком, готовил заговор против Владимира. Поговаривали, что он же подбивал Святополка против иных братьев. Междоусобица была латинянам и многим правителям Запада на руку. Им был известен принцип правителей Древнего Рима: «Разделяй и властвуй». Рассорить владетелей, натравить друг на друга славянские племена, собранные Владимиром в единую Русь, а затем, пользуясь враждой, покорить обильную людьми и богатством землю, искоренить прежние верования и обратить к Риму – было заветным желанием Рейнберна и его единомышленников-единоверцев.

Витим выполнить просьбу князя отказался. Святополк озлился, впал в бешенство, брызгая слюной, обозвал псом и холопом, хотел ударить. Дружинник руку перехватил, вывернул, припер князя лицом к стене. Святополк невысокий, но крепкий и жилистый, хотел было вывернуться, но почувствовал, что молодой противник сильнее, а потому в единоборство вступать не стал. Витим же молвил:

– Ты, князь, меня не хули и холопом не называй. Я свой род от славных словенских князей веду и предательством себя не замараю, поскольку твоему отцу слово дал верой и правдой служить.

С этими словами и отпустил туровского князя. Тот ожег стража злым взглядом болотистых глаз, пригрозил:

– Погоди, щенок, придет и мое время, тогда я тебе припомню.

Витим отогнал воспоминанья, изрек:

– Как в воду глядел Святополк. Знать бы, что немец-епископ, коему он просил письмо передать, в тот день помрет в своей темнице без причастия и исповеди, можно было бы все иначе содеять.

Никита тихо спросил:

– Опасаешься?

– Опасаюсь, но не в этом беда. Ты коня где оставил?

– У калитки.

– Эх, старику бы силы, а юнцу ума. Дом наш у дороги, а конь у Путши приметный. Гнедого в яблоках нечасто увидишь, да еще с белой отметиной на задней ноге. А ну как приметит хозяин или люди его.

– Что же делать будем?

– Вот что думаю. Самим нам против Святополка не управиться и киевлян не поднять. Надо князю Ярославу в Новгород сообщить о злодеянии. Он один имеет силу, которая Святополка сокрушить сможет. Киевский князь о том знает и не преминет избавиться от Ярослава. Сам ведаешь: двум головам на одних плечах тесно. – Витим встал из-за стола. – Пойду поговорю со знакомцами, они сегодня ночью у Градских ворот стоят, завтра Еловит и здесь своих воев приставит, тогда незаметно не проскользнешь. Как стемнеет, поеду в Предславино сельцо, княжне поведаю о том, что случилось. Уж она найдет, как брата кровного известить об опасности. Поскачу на гнедом, заодно избавимся от него, а до темноты в конюшне спрячем от глаз любопытных, пока он нам беды не принес.

Никита почесал затылок:

– А мне как быть?

– Сиди дома, раны лечи. Вернусь днем, тогда и решим, что дальше делать.

* * *

Тревога Витима по поводу коня оказалась не напрасной. Еще днем Еловит, осматривая стены и башни Верхнего города, приметил у калитки одного из дворов гнедого коня с белой отметиной на правой задней ноге. Не поленился вышгородский боярин, прошелся мимо, оглядел животину и понял, что не ошибся – это был Бирюк, конь Путши. Выведал он и о том, кто проживает в избе, о чем и доложил хозяину, вечером, после княжеского пира. Весть встревожила Путшу, его широкое красное лицо побледнело:

– Может, не он? Конь мог и другому достаться.

– Он. Я узнавал. Этот Никита с малых лет при Борисе был и на печенегов с ним пошел. На Альте тоже князя не покинул, как иные киевские дружинники, с ним в стане остался.

– Значит, выжил змееныш! Ты молвил, стрелами его изрядно поранили, не жилец он. А оно вон как вышло… От него надо избавиться, нам видок не нужен.

– Может, сейчас и наведаться? – предложил Еловит.

Путша остановил:

– Нельзя, киевлян переполошим. Прежде подумать надо, с князем посоветоваться. Главное, чтобы щенок во второй раз не улизнул.

– Не уйдет. Я двух своих людей поставил за домом присматривать. Приказал следить за всеми, кто будет в него входить и выходить.

– Что говорят?

– Молвят, жеребца твоего в конюшню завели, женщины во дворе копались, да еще Витим, двоюродник этого Никиты, два раза из дома выходил и назад возвращался.

– Куда наведывался, не проследили?

– Проглядели.

– Плохо. Ну да ладно, если Бирюк в конюшне, значит, они никуда не собираются, а ночью их никто не выпустит. – После недолгого раздумья добавил: – Людишек к темну от дома убери, как бы не спугнули отрока.

Еловит успокоил:

– Утром я своих воев у ворот поставлю, тогда этому карасю и вовсе из сетей не вырваться. Одного на башне Градской посажу, оттуда изба как на ладони.

– Вот-вот, ты ворота стереги да людей с конями и без оных там держи для слежки, надобно нам знать, кто приходил, куда и кто из избы выходил, с кем речи вел, а я, как князь проснется, к нему наведаюсь, тогда и решим, как быть дальше.

* * *

Путша ошибся, Витима из города выпустили. Радимич ушел после полуночи. Обмотал копыта коня тряпицами, чтобы не шуметь, в поводу довел до Градских ворот. Свистнул. Знакомые стражи, предупрежденные еще днем, ждали, приоткрыли одну из створок. Витим миновал перекинутый через ров мост, вскочил в седло и растворился во мраке безлунной ночи. Рассвет встречал в Предславине, во дворе княжеских дочерей.

Село на берегу реки Либедь было построено по указу Владимира более трех десятков лет назад. Здесь он повелел жить жене Рогнеде-Гориславе с детьми, а сельцо назвал в честь их старшей дочери – Предславино. Не раз и не два прошелся Витим вокруг княжьих хором, ожидая ее пробуждения. Предслава томить гостя не стала, узнав о его прибытии, велела позвать к себе. Встретила его в светелке. Витим вошел, перекрестился на икону в правом переднем углу, обратил взор налево, поклонился хозяйке. Княжна сидела у окна, на низкой резной лавке, покрытой синим ромейским аксамитом, материей на Руси редкой.

– Здравствуй, спаситель. Давно тебя не видела. Видать, все в делах да заботах. – Предслава улыбнулась, отложила пяльце, встала.

Витим невольно залюбовался княжной: высока ростом, ладна станом, глаза зеленые, как у его тетки Таисии, с поволокой, брови соболиные, русые волосы по-девичьи сплетены в тугую косу. Красавица, каких мало. Если бы не жена Надежа, то многое бы отдал, чтобы быть с княжной рядом. На эту красоту много охотников было. Засылали к ней сватов знатные женихи от чехов, угров и даже Болеслав – великий князь Польши, сватался к ней, но княжна отвергла его и всех остальных, а отец Владимир принуждать не стал. Горда Предслава, вся в мать Рогнеду. Было время, когда своенравная дочь полоцкого владетеля Рогволода отказала новгородскому князю Владимиру, робичичу по матери, за что тот захватил Полоцк, изнасиловал княжну на глазах отца и двух братьев, а затем убил их, после чего сделал ее своей женой. Рогнеда долго не могла простить Владимиру смерти близких и даже пыталась его убить, за что князь хотел зарубить ее мечом, и если бы не малолетний первенец Изяслав, вставший на защиту матери, то не быть ей живой. Владимир сохранил княгине жизнь, но вскоре к ней охладел и заимел новую жену, сестру ромейских императоров Анну. Не хотел Витим, чтобы Предслава повторила судьбу матери. Ей бы мужа достойного, засиделась княжна в невестах, уж за тридцать годков шагнула.

– Садись, молви, с чем пожаловал. – Предслава указала на скамью.

Витим сел, повел рассказ о гибели Бориса и его воинов, о чудесном спасении Никиты и его возвращении в Киев. В конце сказал:

– Не иначе, один он из всей дружины Бориса выжил.

– Не один. – Предслава подошла к окну. – Вчера тайно явился ко мне Моисей Угрин, брат Георгия.

– Жив, значит, а Никита о нем спрашивал. Они ведь от Альты врозь бежали.

– Жив, поведал мне о злодействе, попросил на время убежища, хотел утром к другому брату, Ефрему, в Ростов идти, только я не позволила, у конюха его спрятала. Поначалу думала к Ярославу послать, но слаб он и болен, едва на ногах стоит.

– Ужель и его поранили?

– От оружия его господь уберег, а вот ногу он в ночи подвернул. Стопа опухла, куда ему в дальний путь. К тому же озноб у него, не то от простуды, не то от того, что собственными очами страшную смерть брата видел… Покойная моя матушка, Рогнеда, сказывала, что после убийства ее отца и братьев десяток дней слова вымолвить не могла… Плохо ему, гонец из него никудышный, а на других надежды мало. Ведомо мне стало, что подзиратели Святополка среди челяди моей имеются. Мало того, отозвал он из Предславина прежних, верных мне сторожей, а вместо них своих прислал. Что делать, не знаю.

Витим поднялся:

– Если доверишь, я поеду.

Предслава с благодарностью посмотрела на дружинника:

– Знала, что вызовешься. Сейчас и отправляйся.

Витим замялся:

– Сразу не могу, мне бы домой наведаться, в Киев, с родичами попрощаться, в дорогу нужное из одежи да припасов взять.

– Запамятовал, что люди Святополка с меня глаз не спускают, а ну как схватят тебя? Тогда что? Да и спешить надо, каждый день дорог. У меня ведь при братце Святополке тоже свои подзиратели есть, они донесли – князь против Глеба замышляет, и еще сообщили, что вскорости из Киева в град Новгород посольство отправляется. Кто знает, может, среди послов к Ярославу убийцы подосланы?

– Оно понятно, поеду.

– Ехать не таясь придется. Люди Святополка видели, как ты во двор въехал. Тайком тебе не выбраться.

– Ничего, бог не выдаст, медведь не съест. Только просить тебя буду: сообщи моим родичам, жене и тетке, передай, пусть говорят, что я к отцу и матери уехал, а Никите вели дома сидеть, пока утихнет, а по возможности пусть бежит в Новгород, Муром или в селище к деду Гремиславу.

– Не беспокойся, сделаю, как ты просишь, и в дорогу тебя соберу. К твоему коню еще заводного дам, снеди, оружие, какое пожелаешь. И вот еще… – Предслава села за стол, на котором в беспорядке расположились книга в серебряном окладе поверх кожаного переплета, малый светец, пергаментный свиток, береста, металлическое писало, перья, пузырьки с чернилами и киноварью. Княжна взяла писало, бересту, старательно начертала на нежной кожице буквы кириллицы: «Отец твой умер, а Святополк сидит в Киеве, убил Бориса и за Глебом послал, берегись его очень». Бережно свернула письмо, обвязала тесемкой, положила в кожаный мешочек на гайтане. От стола подошла к ларям у стены, открыла один из них, вынула кошель с монетами, протянула Витиму.

– Это тебе. А это передашь Ярославу. – Предслава надела гайтан на шею радимича. Ладони княжны задержались на его плечах, зеленые глаза заглянули в потаенный уголок души, смутили, заставили трепетать сердце. Руки Витима легли на тонкий стан, Предслава качнулась к нему. Перед глазами возник образ Надежи. «Господи, убереги от греха!» Сглотнул слюну, хрипло произнес:

– Пора мне.

Слова Витима остановили княжну. Она отшатнулась, отвернулась к окну.

– Иди, я распоряжусь. – Ее голос подрагивал, но она справилась, твердо продолжила: – О том молвила, из Предславина села тайно уехать не получится, будь осторожен. Люди Святополка могут за тобой увязаться. Помни, если тебя схватят с письмом, нам смерти не миновать.

– Письма не отдам и живым не дамся.

– Знаю, уходи. Да хранит тебя господь!

Когда дверь за Витимом закрылась, Предслава села на лавку, закрыла лицо ладонями.

* * *

Никите дождаться возвращения двоюродника не пришлось. Ближе к полудню в дом Таисии явился Торопша. Припадая на левую ногу, проскочил сени, вбежал в избу, отдышался, глянул на Таисию и Надежу, зашарил глазами по горнице:

– Витим где? Никита?

Таисия остудила:

– Откуда про сына знаешь?

Торопша открыл было рот, но в это время в горницу вошел Никита, встал за спиной. Таисия прятала сына в подклети, которая соединялась с сенями. Торопша обернулся, обнял отрока:

– Звал же тебя в Киев, а ты с Борисом остался. Пошел бы со мной, не было бы сейчас беды.

– О какой беде молвишь, дядя Торопша? – обеспокоенно спросил Никита.

– Не знаешь ты, что я ныне при воеводе Волчьем Хвосте, Святополку служу.

– Знаю.

– Знаешь, так слушай. От воеводы я прибежал. Призвал он меня к себе и велел передать, чтобы ты да Витим из Киева бежали. Утром к князю вышгородец Путша пришел и рассказал, что ты на его коне бежал, когда они Бориса убивали…

– Так и ты о том ведаешь? – удивился отрок.

– Олег Волчий Хвост про то обмолвился, велел мне язык за зубами держать, иначе обещал его своими руками вырвать. Кто знает, может, и он эти руки к убийству Бориса приложил. Но сейчас не про это. О вас он, помня отца твоего покойного Мечеслава, озаботился, предупредить решил. Разговор Путши со Святополком при нем случился. Путша доложил, что коня вышгородский боярин Еловит у избы дружинника Витима видел, мол, там же и его двоюродник Никита живет, который с Борисом на Альте был. Боятся, что узнают киевляне о том, как князя Бориса убили.

– Правильно боятся, аукнутся им подлости! – зло бросил Никита.

– Боятся, а дело свое вершат. Святополк припомнил, что Витим сторожил его в темнице, решил обоих погубить. Придумали они с Путшей схватить вас вечером, чтобы народ не будоражить, а киевлянам объявить, будто вы по приказу Бориса хотели убить великого князя, но тот всех упредил, и брата предал смерти, и вас изловил.

– Вот Каин подлый!

– Бежать вам надо! Только как это содеять? У всех ворот верные люди Святополка и Путши стоят, приметы твои и Витима им ведомы.

В горнице повисла тишина. Первой заговорила Таисия:

– Вот что я скажу. Витим в Предславино поехал, ты, Торопша, не мешкая, иди ему навстречу, предупреди, пусть к князю Глебу в Муром бежит. – Таисия обратилась к Никите: – Тебе, сынок, туда же надо. Ты с Глебом с малых лет дружен, опять же, Глеб кровный брат Борису, он вас защитит. Заодно предупредите его. Князь Святополк, убив одного, побоится мести другого, а потому постарается избавиться и от Глеба.

Торопша покопался в седоватой курчавой бороде, одобрительно кивнул:

– Верно, только как Никиту из города вывести?

Таисия думала недолго:

– Гилли сказывал, что ладьи в Константинополь завтра должны отплыть… Ты, Надежа, сходи к варягу на Почайну да скажи, что надо Никиту среди его воинов спрятать, а завтра, как от Киева отплывут, высадить его на берег за островом, ниже перевоза. – Таисия вновь повернулась к сыну: – Бог даст, по одному или вдвоем уйдете через Чернигов или иным путем в Муром.

Торопша шагнул к выходу:

– Пойду, надо Витима встретить, прежде чем он города достигнет, заодно скажу, где ему Никиту ожидать.

Таисия посоветовала:

– Возьми его коня, так быстрее будет, ему и оставишь. Если встретятся у перевоза, то будет конь и у Витима, и у Никиты.

* * *

Едва Торопша покинул двор, Надежа вышла из дома. Она ожидала скорого возвращения мужа, а потому помимо своей воли кинула взгляд на Градские ворота. Витима не было. В Верхний город входил старик с клюкой, женщина с ребенком да лохматый мужик тащил на привязи белую козу. У ворот Надежа заметила воинов стражи, с ними всадника в коричневой вотоле и сером войлочном колпаке. Всадник тоже заметил ее. Надежа почувствовала на себе его пристальный взгляд, но значения не придала, мало ли охотников поглазеть на чужих жен. Беспокойство пришло позже, после Подольских, по-иному Киевских ворот, на сходе Боричева взвоза, когда неожиданно обнаружила, что всадник неторопливо следует за ней. Слежка это или нет, требовалось проверить. С Боричева спуска Надежа свернула в сторону слобод, где жили кожемяки и гончары. Всадник не отставал, но всем своим видом показывал, мол, едет по своим делам. Надежа поняла, что это не так: метнулась в узкий переулок, затем в другой, побежала к торговищу на Подоле. Там в шумном многолюдстве и затерялась. Преследователь такой прыти не ожидал и девушку упустил. С опаской, то и дело оглядываясь, Надежа достигла берега реки Почайны, нашла ладью Гилли. К счастью, варяг оказался на месте. Знакомец семьи внимательно выслушал ее и, не раздумывая, согласился помочь. Измыслил он с сотоварищами и то, как можно перехитрить соглядатаев.

В скором времени стражи Подольских ворот, в том числе и всадник в коричневой вотоле, увидели Надежу. Молодая женка возвращалась с узлом в руках. Она чувствовала на себе злобный взгляд преследователя, но вида не показала. Следом за Надежей в Верхний город вошли малой ватажкой варяги, поднялись к Бабину торжку, покрутились у Десятинной церкви, потянулись к Градским воротам, но перед ними повернули и через проулок, вдоль крепостной стены, вернулись к Боричеву спуску. Стражники покосились на буйных и задиристых характером северян. «Ишь, ходят косматые туда-сюда, гогочут неуемно да лопочут непонятно. Скорее бы отплыли в Царьград, одно беспокойство от них». Не знали вои Святополка, что с варягами ушел и Никита. В узелке принесла ему Надежа одежду варяжскую. В ней-то и вылез он через оконце в проулок, когда по нему варяги проходили. Смешался с ними, попробуй отличи, таких рыжеволосых, как Никита, среди них немало. Ищи, Святополк, ветра в поле. Тщетными оказались старания его прихвостней Путши и Еловита. Одно плохо, крупный телом юноша едва протиснулся в малый оконный проем, потревожил раны. Одна из них, на плече, стала кровоточить. Никите стоило большого труда сдержать рвущийся наружу стон. Боль утихла уже на Подоле.

Утихли страх и беспокойство Таисии, отвел всевышний опасность от ее сына. Об одном печалилась: только свиделись – и опять расставание; короткой оказалась встреча, да и что впереди – неведомо, какие опасности и неприятности поджидают единственного сына в вынужденных скитаниях.

* * *

Покой продлился недолго. Стоило варягам уйти, как явился Торопша и поведал о том, что Витима по дороге к селу не встретил, но был у Предславы и от нее узнал, что он отправлен княжной в Новгород к Ярославу, чем немало расстроил женщин. Таисия переживала, что сыну предстоит путь без спутника и без коня. Будь сын под опекой Витима, ей было бы намного спокойнее. Торопша успокоил:

– Не кручинься, коня к себе заберу, в моем дворе на Подоле ночь постоит, а утром, пораньше, отведу к острову у перевоза. И еще вот, книжица, на греческом языке писана. – Дружинник протянул сверток. – Предслава велела передать, сказала, помнит, что ты грамоте обучена.

– Зачем? – удивилась Таисия.

– Подглядывают за ней люди Святополка, потому и сказывала мне, если допытываться станут, молвить, что за книгой приходил для тебя.

– Умна княжна, дай бог ей долгие лета здравствовать. Не единожды приходилось ее видеть в покоях почившей княгини Анны, доводилось и словом перемолвиться. Книгу вскорости с Надежей верну, а ты уж постарайся, отведи коня Никитушке.

– Сказано, утром конь будет у острова.

Пообещал, а содеять не смог. Вечером воины Святополка во главе с Еловитом нагрянули в дом Таисии, но не обнаружили там ни мужчин, ни гнедого коня Путши. Женщин пытать не стали, побоялись возмущения киевлян, зато схватили Торопшу. Постарел Торопша, проглядел за собой слежку опытный дружинник и бывший осторожный предводитель лесных татей-разбойников. Скрутили у Подольских ворот, поволокли на княжий двор, бросили в поруб. Теперь Таисии и Надеже оставалось гадать, где Витим и Никита, что с ними стало и удастся ли им свершить задуманное.

Глава четвертая

Молим, княже, тебя и братьев твоих, не погубите Русской земли. Ибо если начнете войну между собою, поганые станут радоваться и возьмут землю нашу, которую обороняли отцы ваши и деды ваши трудом великим и храбростью, борясь за Русскую землю и другие земли приискивая, а вы хотите погубить землю Русскую.

Повесть временных лет

Витим приметил всадников, едва отъехал от Предславина села. Они были без доспехов, но по наличию оружия и тому, как они держатся в седлах, было ясно, что это воины. Их было четверо, все на конях, двое с луками. То, что они его преследуют, понял сразу, свернул с дороги на Киев, помчался к реке Либедь. Всадники последовали за ним. Витим горячил коня, надеясь на его быстрый бег, время от времени оглядывался, не отстанут ли неизвестные сопутники. Оторваться не удалось. Преследователи не отставали, прилипли, словно репья к конскому хвосту, не отцепишь, однако и стрел не пускали. Значит, решили взять живым. Что ж, четверо над одним такое сотворить могут, только Витим мыслил иначе. Радимич решил избавиться от преследователей и спокойно уйти в Новгород. В такой исход он верил. Мечеслав, брат его матери и отец Никиты, раненый, пешком уходил от троих печенегов и сумел одолеть их по одному. Торопша рассказывал, как это было. Дед Гремислав в молодые годы тоже с четверыми находниками управился. Так чем он хуже? Не зря же обучали его воинскому делу родичи и княжеские дружинники. Ужель не сможет, в случае надобности, содеять то же или хотя бы отпугнуть противников, заставить их остановиться.

Витим миновал реку до того, как к ней подскакали всадники. Самое время пересесть на заводного и постараться оторваться, но на это надежды мало, кони преследователей свежи и быстры. Радимич поступил иначе, привязал коней к дереву, засел в прибрежных зарослях. Он подождал, когда преследователи начнут переправляться, высмотрел лучника, пустил стрелу. Стрела угодила в плечо. Воин вскрикнул, свалился в воду. Теперь и у преследователей остался один лук. Надежда на то, что остальные испугаются и подадутся назад к берегу, не оправдалась. Воины оказались не робкими и опытными, они знали, что не стоит подставлять спины под стрелы врага. Второй лучник изготовился к стрельбе, в то время как два его сотоварища продолжали переправу, взор стрелка метался по противоположному берегу, он выискивал цель. Радимич понял, стоит ему шевельнуться, воин с луком пустит стрелу. Надо было отвлечь его внимание, как это сделать, рассказывал дед. Он ковырнул ком земли, швырнул в сторону. Лучник выстрелил туда, где шевельнулся кустарник. Второй раз наложить стрелу на тетиву он не успел. А Витим не промахнулся, его стрела поразила противника в шею, но и у него не оставалось времени для следующего выстрела. Воины Святополка были близко. Он побежал к коням. Противники опередили. Налетели, когда до гнедого оставалось не более двух шагов. Смерть одного сотоварища и ранение другого разозлили воинов, надеяться на то, что его попытаются взять живым, не приходилось. Витим откинул лук и колчан, выхватил меч. Передний, рябой носатый детина на соловой лошади, рубанул с оттяжкой. Витим увернулся, ткнул острием меча в круп соловой. Лошадь встала на дыбы, сбросила хозяина. Это помешало второму всаднику. Заминка дала время срезать повод и вскочить на гнедого. Вовремя. Пока хозяин соловой пытался подняться, второй всадник схватился с Витимом. Место тесное, между деревьев не разъехаться, мечом особо не помашешь, над головой ветки. Съехались вплотную, вцепились друг в друга, так вместе и свалились с коней на землю. Мечи при падении выронили, схватились врукопашную. Противник Витима оказался сверху, ухватил за горло, стал душить. Крепкие руки у дружинника Святополка: дыхание сперло, в висках застучала кровь. Собрав остаток сил, радимич уперся левой рукой в щетинистый подбородок противника, правой дотянулся до ножа-засапожника, ударил в живот. Глаза воина закатились, хватка ослабла. Второй удар пришелся выше, горячая струя крови оросила грудь, стриженная под горшок голова дружинника уткнулась в плечо радимича. Витим сбросил противника, поднялся на ноги и чуть не попал под меч хозяина соловой лошади. Пригнулся вовремя. Клинок молнией просвистел над головой. Витим почувствовал, как шевельнулись волосы на темени. Второй удар пришелся по ногам. Таким приемом пользовались часто; обездвижь противника – и победа за тобой. Будь у Витима щит, он бы прикрылся, но щита не было. Зато у него были утомительные занятия с дядькой Мечеславом, когда он заставлял прыгать в высоту, имея на себе полное вооружение, а то и вовсе с мешком, набитым землей. Тогда Витиму это казалось глупостью, но позже Мечеслав объяснил, что так можно спасти ноги от вражеского оружия, будь то меч, копье или топор. В тесном бою строй на строй этот прием бесполезен, но в поединке может спасти жизнь. Спас он и Витима. Благо, в свое время слушал дядьку и старательно выполнял его наставления. Радимич подпрыгнул высоко, меч вспорол воздух под ногами. Но носатый не медлил, отвел десницу к левому плечу, еще миг – и рубанет наотмашь. Радимич шагнул вперед, крепко ухватил локоть дружинника свободной рукой, всадил нож под ребра. Носатый пошатнулся. Подсечка довершила дело. Добить смертельно раненного – дело нехитрое. Витим тяжело поднялся, пошатываясь, добрел до реки, глянул в сторону Предславина, туда уходил раненный им лучник. Он то и дело спотыкался, оглядывался, спешил к дороге, наверное, надеялся позвать на помощь. Опыт подсказывал: сесть на коня, догнать, убить, чтобы не осталось свидетелей, но душа не желала еще одной смерти. Витим опустился на колени, снял испачканную рубаху, смыл прохладной водой кровь с тела. Испуганные схваткой кони сгрудились в пяти шагах. Витим встал, направился к гнедому, тот косил глазом, шарахался, но уговорам поддался. С ним вернулся к заводному, вынул из переметной сумы сменную рубаху, подарок Предславы, надел. Взгляд скользнул по окровавленным телам убитых им людей. Витим перекрестился:

«Прости, господи! Ведаешь, не желал им смерти».

* * *

В спешке день пролетает быстрее. Для Витима два десятка промчались как один. Он помнил – надо торопиться, а потому отказался от мысли сделать малый крюк и заехать в родное селище навестить родителей, деда, сестренку, по которым скучал. Отчий дом дорог, но данное слово дороже.

Новгорода посланец Предславы достиг на исходе лета, лишь на два дня опередил послов Святополка.

Город ему глянулся: большой, многолюдный. Весь из добротного дерева: высокие стены-городни, башни, многочисленные дворы с хоромами, терема, избы с пристройками. В Новгороде древодели знатные. Дома не наспех рублены: иные в два яруса, у кого с гульбищами, у кого с резными столбами-опорами, у многих украшены наличниками, кокошниками, полотенцами. Приложили горожане свое умение и к строительству церквей. В детинце, на левом берегу реки Волхов, главный храм – лепотный деревянный собор Софии Премудрости Божьей о тринадцати главах. Новгородцы, в большинстве кривичи, меря и словены, из коих Витим вел род по деду, свой город любили. Узкие улицы чистые, мощенные бревнами, с водосточными рвами и ямами. На правом берегу, напротив княжьего двора – Торг. Товара полно и своего, и гостями привезенного. Их дворы рядом. У причалов ладей несметно из разных земель. Многоголосье не стихает с утра до вечера. Богатый город, сильный. Такой мог потягаться с самим Киевом. И тягался, посредством князей. Из этих мест ушел на Киев сородич Рюрика, Олег, отсюда Владимир двинулся отвоевывать стол у брата Ярополка, из Новгорода угрожал отцу Ярослав.

Князь пришелся Витиму по душе. Прежде он видел его мельком. Ярослав в Киеве появлялся редко. По младости жил в Предславине, после в своих уделах: сначала в Ростове, а по смерти старшего брата Вышеслава – в Новгороде. Ныне радимичу удалось рассмотреть его ближе. Новгородский князь, сын Владимира и внук Святослава, худощавый, крепкий, лет тридцати, ростом выше среднего, хромал от рождения на правую ногу, отчего клонил голову вбок, а плечи его казались одно выше другого. Русый волосом, он имел на вытянутом лице крупный прямой нос, тонкие губы, густые усы и брови. Выдвинутый вперед подбородок Ярослава был брит. В голубовато-зеленых глазах читались властность и ум. В разговоре с Витимом князь не гордился, головы не задирал, поблагодарил за весть, одарил тремя серебрениками, кои вместе с златниками чеканили в Киеве по указу Владимира, велел челядинам сводить гонца в баньку, накормить и отвести на отдых в гридницу, а еще предложил остаться у него дружинником. Воины Ярославу были нужны, их у него перед приездом Витима поубавилось. Князь копил войско для борьбы с отцом, а для этого нанял немало варягов. Те же повели себя на чужой земле непристойно: стали творить всяческие непотребства, неуважительно относиться к обычаям местным, задирать мужей да жен домогаться. На Руси народ дружелюбен, гостеприимен и терпелив до поры. Недаром молвят: «Будь как дома, но не забывай, что в гостях». Пришел срок, поднялись горожане, похватали колья, стали бить находников. От кольев и кулаков перешли к оружию. Оросились улицы новгородские человеческой кровью. Не устояло воинское умение варягов против многочисленности и справедливого людского гнева. Изрядно их полегло во дворе Парамона и в иных местах города. Утрата эта привела Ярослава в ярость. Пришлось и некоторым из новгородцев, кои участвовали в убийстве варягов, поплатиться головами. Прежде князь призвал на свой двор участников побоища, обещал их не наказывать. Новгородцев пришло не менее тысячи, стали жаловаться на бесчинства варягов, корить Ярослава. Князь праведным словам не внял, озлобился на гордецов и своевольцев, велел дружине бить горожан, хватать и казнить зачинщиков. Дружина не медлила, потекла кровь. Кто смог – убежал, остальные были преданы смерти. Таких оказалось немало. Ныне же, прочитав письмо сестры, князь обеспокоился: «Послы из Киева мир обещают, только, выходит, вранье это. Замышляет-таки Святополк против меня. Чую, не избежать войны, только с кем на него идти? У брата киевляне, вышгородцы, туровцы, тесть Болеслав с поляками, к коим могут прибавиться немцы и печенеги, а что у меня? Своя дружина мала, варягов поубавилось, новгородцы отвернулись». В таком положении каждым воином дорожить станешь, вот и позвал Витима в дружину. Радимичу только этого и надо, понимал – обратной дороги в Киев нет. Неспроста увязались за ним воины Святополка, и если станет известно великому князю, кто одолел четверых его людей, то не сносить ему, Витиму, головы, а значит, стоило переждать. Но больше тревожило другое: не причинили бы зла родичам, не схватили бы Никиту. Немало печалила и разлука с близкими, особенно с женой Надежей. Ежедень в мыслях она являлась ему – любимая и желанная. Ее красота была иной, чем у Предславы, не такая яркая и броская, но она также манила и ласкала взор, заставляла думать о себе. Витим отдал бы многое, чтобы обнять ее, тонкую, хрупкую, прикоснуться к светло-русым волнистым волосам, заглянуть в серые выразительные глаза, услышать нежный тихий голосок. Ныне об этом приходилось только мечтать. Мечтать и ждать. Человек ожидает, а время поспешает. Стремительно менялись дни и события.

Осень началась для Витима, и не только для него, с печального известия – люди великого князя привели к гибели юного князя Глеба Муромского. Молвили, что случилось это у града Смоленска. Князь Ярослав стал спешно собирать силы против Святополка. Теперь никто не мог упрекнуть его в том, что он поднял руку на старшего: он мстил за младших. Но не только жажда справедливой мести вела его на Киев, князю было известно, как отец отнял стол у брата, и сам он был не прочь стать великим князем. К тому с малых лет его подбивал и готовил кормилец и советник Блуд, тот самый, кто предал Ярополка и перешел на службу к Владимиру. Ярослав завидовал Святополку, но за тем было старшинство и близость Киева. Кинься он по смерти отца из Новгорода в стольный град, ему вряд ли удалось бы поспеть туда вперед Святополка, будь тот в Вышгороде, Турове или в Польше. Тогда обычай был за брата, ныне же получалось, что правда на стороне новгородского князя и пришел срок попытаться вышибить Святополка из стольного града силой. Да и как иначе, братец убийством родичей не побрезгует, ведь и сестра Предслава предостерегала: «Берегись его!» Ей вторил Блуд: «Ныне время такое, не сломишь ты – сломят тебя».

Новгород и Киев стали готовиться к войне, искать союзников. Святополк призвал в свое войско киевлян, воев из иных русских городов и печенегов. Склонялся к нему и Брячислав Полоцкий. Тесть, Болеслав, привести поляков Святополку на помощь не смог, так как в то время увяз в войне с германским императором Генрихом. Ярослав же вновь пополнил дружину варягами и обратил к себе новгородцев. Повинился князь перед горожанами, попросил помощи. Новгородцы умом не тугие, смекнули, если откажут князю, то он встанет с варягами против них, от Киева поблажек тоже ожидать не приходилось. Не дай бог оказаться между молотом и наковальней. На вече решили идти за князем. За Ярославом тянулся и Святослав Древлянский, пересылался с Новгородом, обещал поддержку. На беду, об этом узнал Святополк и послал на него Волчьего Хвоста со многими воинами. Опытный воевода отрезал Святославу путь к Новгороду. Древлянский князь с семьей и дружиной устремился к Угорским горам, надеялся укрыться в Чехии у родственников по матери или у угров, но воины Святополка настигли его у реки Опир и разгромили. В кровопролитном бою сложил голову Святослав и семеро его сыновей, а жена Парасковья бросилась со скалы, чтобы избежать надругательств. Князь Древлянской земли пал по вине старшего брата, как и его предшественник, Олег Святославович. Мало того, не без стараний приспешников Святополка, по Руси пополз слух, что в гибели Бориса и Глеба виновен князь новгородский. Ярослав понял, что медлить больше нельзя.

Глава пятая

…и была сеча у Любеча…

Рогожский летописец

В начале осени войска Ярослава и Святополка встали друг против друга по берегам Днепра, неподалеку от малого города Любеча. Скорой битвы не случилось. Первым переправиться через полноводную реку никто не осмелился. Ведомо – перевоз дело трудное, да и удержать берег малым числом воинов до переправы основных сил нелегко, при таком раскладе и до поражения недалеко. Князья это сознавали, потому и осторожничали, ждали удобного случая, а больше льда, чтобы по нему добраться до противника. Стояли до самых заморозков, дождались, когда хмурая осень отжила последние денечки. Сколько бы еще простояли, неведомо, только в один из первых дней декабря-студня явился к Ярославу, от верных людей, доброхот из вражеского стана и молвил, что князь Святополк с боярами и вся его дружина предались пьянству и самое время ударить.

Переметчиком оказался Торопша. Из темницы его вызволил воевода Волчий Хвост. Побоялся Олег, что не выдержит дружинник пытки и выдаст его, а Святополк обвинит в измене, и тогда пощады не жди. Великий князь к братьям жалости не имеет, а уж воеводу и подавно не помилует, не посмотрит, что среди воинов уважаем и что с первых дней после смерти Владимира поддержал его. Торопша лишнего не сказал, твердил, что к гречанке Таисии заходил по старой памяти и по ее просьбе книгу у Предславы забирал, за это она ему коня дала попользоваться, так как своя лошадь захворала. Деваться некуда, по просьбе воеводы Хвоста Торопшу вернули в дружину, только не больно ему хотелось служить новому князю: в темнице люди Святополка немало над ним поизмывались, добывая признания, и он этого не забыл, потому и бежал ночной порой с вестью к Ярославу. Ярослав немедля собрал в своем шатре воевод и поведал о том, что услышал.

Старшой новгородских воев Константин, сын славного Добрыни, родович князя, кивал:

– Верно, второй день гуляют. Веселье их пьяное до нас доносится. Ныне воевода киевский, Волчий Хвост, охмелев, в челн садился, да на середину реки выплывал. Оттуда хулил нас и тебя, князь.

– Что рек воевода? – Ярослав вперил взгляд в новгородца.

Константин смутился:

– Совестно такое повторять.

Ярослав настоял:

– Говори!

Воевода опустил большую кудлатую голову:

– Молвил, зачем мы, плотники, пришли сюда с хромым князем. Грозился заставить нас рубить киевлянам хоромы.

Ярослав сжал кулаки, заиграл желваками, но ответил спокойно:

– Хвалился волк, что медведя съест.

– Все храбрится Олег. Этот старый волк в рати знает толк, – изрек Блуд, пожилой серолицый муж.

Ярослав усмехнулся:

– Ты, дядька, тоже на лавке у печи не лежишь.

Блуд, пестун и воевода князя, имевший второе имя Иона Ивещей, почесал безволосое темя, шутливо молвил:

– Старый пес до смерти избу сторожит.

– Ныне не сторожить, ныне бить надо, покуда ворог во хмелю. Доброхот, коего Торопшей зовут, сказывал, у них и на сегодня меды припасены.

– Верный ли человек, этот Торопша? – поинтересовался Константин. – А ну как заслан к нам Святополком с намерением заманить нас в западню и пьянство их притворное? Не больно верю я тем, кто от одного князя к другому мечется.

– Осторожность – это хорошо. Торопшу этого я помню, он старый дружинник моего батюшки, приезжал от него с письмом ко мне в Новгород. Сказывал, что брату Борису успел послужить и Святополку, только тот его сильно изобидел, а потому, мнится мне, нет в нем лукавства. Кроме того, сегодня же с той стороны от верного мне человека вернулся отрок, так он тоже молвит, что пришла пора ударить. – Ярослав обвел взглядом соратников. – Что мыслите, други?

Молодой белобрысый предводитель отряда варягов, конунг Эймунд Хрингссон, потомок первого короля Норвегии Харальда, высказался решительно, с трудом выговаривая русские слова, сказал:

– Надо идти в бой. Мои воины готовы первыми высадиться на вражеском берегу. Мы, викинги, – мореходы, нам не впервой нападать с воды. Норманнам нет в этом равных. Только следует поторопиться, озера и реки малые льдом сковало, скоро и Днепр замерзнет. Тогда крепкого льда ждать придется, а к тому времени и войско конунга Святополка будет готово к битве.

Ярл Рагнар Агнарссон, сотоварищ и троюродный дядя Эймунда Хрингссона, согласно закивал головой. Константин поддержал:

– Верно, надо бить, покуда у киевлян хмель не кончился. Пора мечами поиграть. Новгородцы в бой рвутся, рати требуют, озлили их ругательства киевлян, а особливо Волчьего Хвоста.

Блуд осторожничал:

– Надеетесь, вас там с пирогами да квасом встретят? Не все у них меды вкушают, небось по берегу сторожа стоит, они остальных поднимут.

Ярослав согласился:

– Верно, переть бездумно не будем. Вышлем вперед доброхота Торопшу, он там свой. Как вои Святополковы после хмельного пития угомонятся, Торопша даст знать огнем. Стан Святополка стоит недалече от берега, меж двумя озерами. По правую руку от него, за озером, печенеги, по левую руку тоже, а посему, други, сделаем так. Ты, Эймунд, как стемнеет, подымешься на ладьях вверх по реке и переправишься на другой берег, я с комонной дружиной перевезусь ниже. Как на противный берег ступим, зажжем костерок малый, для ворога невидимый, тогда и Коснятин с новгородцами через Днепр двинется. Ударим с трех сторон. – Ярослав обратился к Блуду: – Тебе, воевода, здесь с моей пешей дружиной до поры оставаться. Если помощь понадобится, сообщим.

Блуд тронул седую бороду:

– Правильно мнишь, князь, только как бы вам в темноте друг друга не перебить.

Ярослав задумался:

– Твоя правда, воевода.

– А ежели воям на головы убрусы и тряпицы белые повязать? – предложил Константин.

Ярослав просветлел ликом:

– Вот голова! Не зря новгородцы тебя в посадники прочат. Теперь мы Святополку бока намнем! Горькое у него будет похмелье!

Блуд и тут подлил в мед дегтя:

– Намнем, только бы вои наши не побежали.

– Не побегут, есть у меня задумка…

* * *

Как замыслили, так и содеяли. Ждали долго, Торопша подал условный знак далеко за полночь. Воины Ярослава и варяги были готовы, времени зря не теряли. После переправы по приказу князя пустые ладьи оттолкнули от берега. Теперь его воинам не было пути назад, им предстояло победить или умереть. Первыми вступили в бой новгородцы. Воинам Константина Добрынича удалось отбросить от берега сторожу и ворваться в стан. Здесь и завязалась кровавая сеча. Новгородцы с белыми повязками на шеломах и шапках разили во тьме полупьяных и полусонных дружинников Святополка, киевлян и их союзников. Всем известно: пьяный воин – половина воина.

Когда Олег Волчий Хвост вбежал в шатер со словами: «Князь, поторопись, воины Ярослава рядом!» – Святополк был уже на ногах, дружинники успели доложить о нападении. Будто не замечая воеводу, он нетвердой походкой подошел к бочонку с водой, дрожащей рукой зачерпнул, жадно отпил холодной влаги, остаток вылил на голову, крякнул. Бросив ковш на земляной пол, вперил красные с недосыпа и мутные с перепоя глаза на Олега, хрипло спросил:

– Где они?

– В стан ворвались.

– А ты почто здесь? Где тебе, воеводе, пристало быть?

Олег заиграл желваками:

– Мы, князь, войско вместе с тобой пропили, знать, вместе его супротив ворога поднимать. Попробуем остановить Ярослава и сбросить его в Днепр.

– Попробуем, – решительно произнес Святополк и окликнул дружинников: – Шелом подайте! Меч, кольчугу!

Когда князь вместе с воеводой вышел из шатра в блистающем шлеме и красном корзне, войско уже отступало. Многие без доспехов, а иные и вовсе без оружия, в большинстве испуганные, с растерянными лицами, пятились, уходили, бежали от неприятеля в густых предрассветных сумерках.

– Куда?! Стоять! – Святополк выхватил меч, рубанул одного из отступающих ратников.

– Ах вы, трусливые псы! – Увесистый кулак воеводы свалил с ног молодого дружинника, еще одного ударил мечом плашмя. – Все сюда! Стройся! Копья на противника! Держись! Ужель супротив плотников, в ратном деле неумелых, не устоим!

Голоса и тумаки князя Святополка и воеводы остановили одного, второго, за ними последовали другие. Волчьему Хвосту с трудом удалось собрать около великого князя часть войска, но этого было мало, чтобы остановить противника. Ощетинились копьями, отбивались, ждали помощи от печенегов, но она не пришла. Степняки попытались доскакать до стана Святополка напрямки, по замерзшим озерам, но молодой лед не выдержал всадников. Более десятка печенегов утонули в холодной воде вместе с конями, остальные решили идти в обход, но и это им не удалось. Передовая сотня Витима выскочила из леса, увлекая за собой конную дружину князя, помчалась на печенежский стан. В это же время вверх по реке, у второго озера, проревел варяжский рог – это громили неприятеля воины конунга Эймунда.

Варяжские воины ворвались в печенежский стан неожиданно, как они делали не раз, нападая на прибрежные селения в иных странах.

В темноте лодки уткнулись в молодой ледок, который уже успел обрамить берега на два шага от берега. Северным мореходам ни лед, ни холодная вода не помеха. Не мешкая, высадились на твердь, утаптывая молодой снежок, побежали через лес к озеру, к печенежскому стану. Путь не близок, только варяга с детства приучают бегать, развивая в будущем воине выносливость, да и быстрота передвижения на войне вещь немаловажная. Бежали молча, подобные волчьей стае, нацеленной на добычу. Впереди – конунг Эймунд с мечом и ярл Рагнар Агнарссон с тяжелым копьем. Рядом с ними два дюжих воина в безрукавках из медвежьей шкуры. Они без доспехов, с боевыми топорами в руках. Это особые воины – берсерки. До стана печенегов не более пяти шагов. Берсерки сбросили безрукавки, обнажили мощные тела, закричали. Их боевой клич, подобный волчьему вою и грозному медвежьему рыку, ворвался в полуночные сладкие сны печенегов. Долгое бездействие и разговоры, что битва до ледостава не начнется, ослабили бдительность степняков. Пугающий клич берсерков поддержали остальные варяги, к их голосам присоединился гортанный звук боевого рога. Его-то и услышал Витим. Страх овладел кочевниками, не иначе, злые степные духи напали на стан. Разве человеку одолеть духа? Разве пешему печенегу одолеть варяга? Потому и бежали. Некоторые, самые отчаянные, успели сесть на коней и взять оружие, чтобы остановить северных воинов, но сопротивлялись недолго. Пограбить вместе с князем русские города, разжиться добычей, увести полон – это одно дело, принимать за него смерть – другое. Кочевникам путь один – в бескрайние степи, к родным кочевьям, а куда деваться Святополку и его войску? Попятились из стана на лед, повторили ошибку печенегов. Многие потонули, иные сдались в плен, те, кому повезло, пробились, поскакали вслед за номадами. Среди них Святополк и воевода Олег Волчий Хвост.

Уходили уже при солнце. Ярославовы конные воины приметили красное княжеское корзно, пустились вдогон. Сотня Витима преследовала печенегов, но окольчуженным воинам догнать легкоконных степняков не удалось, изрубив два десятка врагов, пустили вслед стрелы, повернули назад. Тут-то выхватил радимич взором отряд Святополка и, не раздумывая, повел его наперерез. Уж больно захотелось сотнику взять в полон великого князя.

Олег Волчий Хвост первым заметил опасность и понял, что скопом от погони не уйти. Воевода остановил коня, крикнул вслед Святополку:

– Князь! Беги! Мы их остановим!

Но великий князь не слышал его слов, отчаяние и страх гнали его вперед.

Воевода громогласно обратился к воинам:

– Стой, други! Пристало ли вам, воинам князей киевских, показывать спины ворогу! Не вы ли обязались стоять за Святополка!

Призыв воеводы услышали немногие: с ним осталось около полусотни конных, в большинстве соратники, бывальцы из дружины Владимира.

Олег пригладил седые вислые усы, посмотрел в серое небо, обратил взор на неприятелей. Они приближались. Противников разделяло не более десятка шагов. Широкая пясть дотянулась до пояса, сорвала волчий хвост, откинула в сторону.

– С ним меня никто не одолел, а если одолеют, то без него.

Конная лава новгородских воев врезалась в стену киевских всадников. Слова воеводы потонули в шуме схватки, теперь заговорил его меч. В руках старого, но опытного воина еще оставалась сила, и немалая. Меч сверкнул на солнце, заплясал в руках Олега, и танец этот был смертоносным. Воевода отклонился, срубил древко направленного на него копья, быстрым и точным ударом развалил надвое его обладателя, еще одному воину Ярослава отсек голову. Третий, молодой дружинник с серо-голубыми глазами на гнедом в яблоках коне, наскочил сбоку. Воевода прикрылся щитом. Противник обрушил меч на голову, а затем полоснул по незащищенному месту ниже колена. Шлем защитил, но мощный удар и боль в ноге заставили Волчьего Хвоста опустить щит. Молодой воин не медлил, ткнул между подбородком и бармицей. Холодное стальное жало вонзилось в горло. Кровавая струя вырвалась наружу, заливая кольчужную грудь бывалого воина. Олег выронил меч, свалился на землю.

– Воеводу убили! – Зычный крик взвился над местом схватки. Он-то и прервал смертоубийство. Потеряв предводителя, воины князя Святополка прекратили сопротивление, спешились, побросали оружие на землю.

Дружинники Ярослава продолжать погоню не стали: заслон, под рукой Волчьего Хвоста, сделал свое дело, задержал преследователей, теперь за Святополком не угнаться. Страх помогает убегать от погони.

Витим слез с коня, подошел к Волчему Хвосту. Воевода лежал на спине, раскинув руки. Радимич узнал его. Осознание того, что он стал невольным виновником гибели человека, который в прежние годы помогал его родовичу Мечеславу, опечалило, однако война не разбирает, знакомец ты или чужак. В бою важно выжить и победить врага. Витим победил, теперь оставалось только попросить у покойника прощения. Радимич снял шлем, утер запястьем потный лоб, преклонил колено, глянул на воеводу, перекрестился. Мертвые светло-карие глаза Олега смотрели на затоптанный копытами волчий хвост…

Глава шестая

Много замыслов в сердце человека, но состоится только определенное господом.

Книга Притчей Соломоновых

Святополк нырнул в Дикое Поле, а вынырнул в Польше у тестя Болеслава. Туда же бежали его приверженцы, в том числе и Путша с Еловитом, коим вместе с некоторыми киевскими боярами была доверена оборона Киева. Столицу они не отстояли и жену Святополка от полона не уберегли, но подлость сотворить успели – чтобы досадить Ярославу, ночью тайно подожгли город в нескольких местах. На следующий день после их бегства войско новгородского князя въехало в покусанный огнем Киев. Черные следы пожарищ изрядно испятнали белую снеговую постель, тронул пламень и дом Таисии. Закопченный очаг встретил Витима в окружении обугленных жердей и бревен. Не пощадил огонь и старый дуб. Опаленный ствол уродливым великаном стоял на страже сожженного жилища. Дерево было мертво. Витим знал: по весне этот страж уже не наденет нарядное, зеленое корзно из молодой листвы. За прожитые в Киеве годы дерево стало ему дорого, ведь оно напоминало о родном далеком селище, неподалеку от которого на старом капище тоже стоял старый священный дуб. Но теперь не было ни дуба, ни жилища Таисии. Не было рядом и тех, кто обитал в доме. Пес Аргус лежал у дуба, присыпанный снегом. Он был мертв, и смерть его пришла не от старости, это Витим определил по ранам на его теле и кровавым пятнам на снегу. Но была ли это только кровь Аргуса? Тревога за близких людей грызла сердце, мысли метались, словно испуганная стая голубей.

«Кто это сделал? Кто убил Аргуса? Где Надежа? Где Таисия? Что с ними? Убиты? Сгорели? Задохнулись от дыма? Или им удалось избежать огня? А вдруг их увели в полон поляки? Торопша сказывал, что люди Святополка врывались в дом, искали меня и Никиту, может, князь в отместку приказал свершить над ними насилие? Если живы, то где их искать?»

Надо было некоторое время опомниться, побыть в одиночестве, подумать, чтобы утром отправиться на поиски родных, живых или мертвых. Потому и не пошел в гридницу, где шумно праздновала победу дружина Ярослава, побрел со склоненной головой к Киевским воротам, чтобы на Подоле, в доме Торопши, обрести временное пристанище и покой, а заодно приглядеть за раненым соратником. Торопше не повезло, в ночном бою под Любечем дружинник Святополка ткнул его копьем в бок. После боя Витим с трудом отыскал старого знакомца на бранном поле под грудой тел павших воинов.

До Торопши Витим не дошел. Перед воротами его остановил знакомый голос:

– Витимушка! Родимый!

На миг перехватило дыхание, Витим обернулся. На грудь повалилась Надежа, обхватила руками, крепко прижалась.

– Сокол мой ненаглядный! Живой!

Витим огладил спину жены:

– Надежа, любая! Ягодка моя сладкая! А я уж не ведал, где искать вас стану.

Надежа смахнула с ресниц слезу, посмотрела на мужа счастливыми глазами.

– Нас княжна Предслава приютила, а ныне мы в Киев перебрались. Таисия к Торопше пошла, а я, как узнала, что дружина Ярослава в Киев входит, побежала тебя искать, да, видно, средь иных воинов проглядела. Верно помыслила, к дому пойдешь.

– Куда же еще идти? Только нет больше дома.

– Нет, – грустно подтвердила Надежа, – Еловит сжег.

– Еловит?!

– Он самый, прихвостень Святополка, которого он вместо тебя поставил ворота стеречь. Пойдем к Торопше, там с Таисией тебе все и расскажем.

В небольшом, но уютном и теплом жилище Торопши женщины поведали, что после его отъезда в Новгород в дом нагрянули с обыском люди великого князя с Еловитом во главе. Тогда-то и приглянулась вышгородскому боярину молодая жена Витима. Зачастил он к Надеже, подкарауливал женку у дома, звал ее за себя, соблазнял подарками, молвил, что Витим не вернется, а если надумает, то немедленно будет предан смерти, так как замышлял с двоюродником Никитой против князя. Надежа от разговоров уходила, встреч избегала, но Еловит не отставал, стал прибегать к угрозам. Когда пришел срок бежать из Киева, попытался взять ее силой и даже ворвался за ней во двор, чтобы схватить. Выручил Аргус. Старый верный пес кинулся на защиту, повалил обидчика на снег, едва не достал до горла зубами. Еловит успел прикрыться рукой и вытащить нож. Железо оказалось сильнее зубов. Аргус пал от руки злодея, но дал хозяевам время скрыться. Таисия и Надежа бежали в чем были и спрятались в амбаре у соседей. На исходе ночи люди Святополка покинули столицу, тогда же в городе начались пожары…

Витим слушал, до хруста сжимал кулаки, играл желваками, мысленно и вслух клялся отомстить подлому боярину. Женщины успокоили, усадили за стол. За едой Таисия спросила:

– Не слышал ли ты о Никите?

Витим отрицательно помотал головой. Что ответить? Он и сам терялся в догадках: вестей Никита не подавал, в Новгороде его не было, не появлялся братец и в радимичском селище у деда Гремислава, поиски в Муроме тоже оказались тщетными. Сгинул ли двоюродник по пути в град Муром или был убит вместе с Глебом у Смоленска, Витим не знал. Таисия молчаливый ответ приняла, грустно посмотрела в оконце, промолвила:

– Где же ты, сынок, кровиночка моя? Жив ли?

Боязнь потерять безвозвратно любимого сына, живое напоминание о Мечеславе, терзала ее душу. За что ей выпала столь нелегкая судьба? Когда-то она счастливо жила в Константинополе с матерью и отцом. Отец, будучи преподавателем грамматики в Пандидактерионе, обучал грамоте единственную и обожаемую им дочь, предрекая ей достойного мужа и беззаботную жизнь. Мечты отца не сбылись. Большой пожар забрал у юной Таисии близких и дом. Девочку подобрал хозяин таверны и сделал из нее танцовщицу и девицу для любовных утех своих посетителей. Многие касались ее тела, прежде чем она попала в руки наемника-славянина по имени Мечеслав и полюбила на всю жизнь. Вначале ее любовь оставалась безответной. Мечеслав, будучи воином, наведывался в таверну редко, надолго пропадал в походах, а она ждала и радовалась каждой встрече. Судьба едва не разлучила их навсегда. Хозяин таверны умер, а хозяйка выгнала всех танцовщиц на улицу. Таисия скиталась по улицам, продавала свое тело желающим в надежде заработать на пропитание, пока случай не свел ее с Торопшей. Он-то и привел ее к ладье русского купца, на которой Мечеслав собирался навсегда покинуть Ромейское государство. Таисии с трудом удалось уговорить его взять ее с собой. Уже в Киеве она стала его женой, а вскоре у них родился сын Никита. Это были самые счастливые дни в ее жизни. Однако счастье оказалось недолгим. Никита был еще ребенком, когда Мечеслав погиб под Белгородом. И вот теперь господь готовил ей новое испытание. Будущность остаться одной страшила ее. Русь и Киев стали ей родными, за эти годы она обрела здесь немало друзей, родовичи Мечеслава любили ее, а она их, и все же потеря сына была для нее подобна смерти. Но Таисия надеялась на встречу и каждый день молила господа, чтобы он сохранил ей Никиту.

* * *

Никита думал бежать в Муром, а вышло иначе. В тревогах последних дней перед побегом из Киева забыл он совет Живорода: накладывать мазь на раны трижды в день, мало того, оставил горшочек дома. Юность легкомысленна, думалось, что он, молодой и сильный, болезнь без снадобий одолеет. Не одолел. В ночь накануне отплытия на ладье Гилли жар охватил тело, плечо вновь опухло. Утром стало хуже. А ведь волхв предупреждал! Не внял Никита мудрым словам старшего, за то и расплачивался. Варяг Гилли видел – юноше худо, надеялся, что передаст больного в руки Витима, а уж родственник сможет о нем позаботиться, однако у острова никого не оказалось. Прождали до полудня, Витим не появился, тогда Гилли и принял решение – взять Никиту с собой. Сам же и лечил его, благо годы воинской службы научили многому. После порогов, у Хортича, по-иному острова Святого Георгия, Никите стало легче, и Гилли сообщил ему о своем решении. Юношу такой поворот в его жизни не испугал, наоборот, он возрадовался тому, что сможет пройти путем отца. После Хортича пошли плавни, Днепр ширился, вода теснила земную твердь, раздвигала берега, образуя множественные разливы, озера и острова, поросшие камышом, кустарником, деревьями. Дальше река текла половецкой степью, но самих кочевников не встретили, а вскоре ладьи вышли на простор Русского моря. Ветер, в угоду путникам, был попутным, суда скользили по водной глади, с каждым мигом приближали сына Мечеслава к новой жизни. Теперь Никита и Гилли могли подолгу разговаривать. Рыжеволосый варяг рассказывал:

– Я покинул дом и отправился в Царьград за год до смерти твоего отца Мечеслава. Это был хороший человек и славный воин. Я недолго гостил у него в Киеве. Он рассказал мне о моем дяде Орме, о своих соратниках: Рагнаре, Сахамане, Стефане, Торопше, о базилевсе Василии, о службе в Греции, дал много полезных советов. Тогда же он поведал мне, что имеет в Греческом государстве сына с именем Дементий. Знал ли ты об этом?

– Знал, – ответствовал Никита. Когда ему исполнилось двенадцать лет, матушка поведала, что до нее у отца была женщина, которая родила ему сына, а вскорости умерла сама. Отец вынужден был вернуться, оставив во владениях базилевса чадо, по которому тосковал до самой смерти.

– Это хорошо, значит, вместе будем искать твоего брата. Прежде вести о нем привозил из Греции в Киев купец Рулав, тот самый, на ладье которого я много лет назад покинул родной дом и отправился в Царьград. Это было его последнее плавание. В Новгороде он тяжело заболел и вскоре отправился к предкам. Его похоронили неподалеку от Смоленска. Смерть Рулава опечалила твоего отца. Вскорости он попросил меня узнать о судьбе сына и назвал имена двух сотоварищей, которые оставались в Ромейском государстве, однако к тому времени, когда я оказался во владениях базилевса, их уже не было в живых. Тогда я вспомнил, как твой отец говорил, что в Царьграде должен жить человек по имени Прокопий Кратос, и он может помочь, если назвать ему имя Рагнар. Мечеслав поведал, что Рагнар, соратник его и моего дяди Орма, спас этому греку жизнь. По прибытии в Царьград я стал искать Прокопия. Оказалось, что это знатный человек, но в ту пору его в городе не оказалось, он был отправлен на службу в Мелитену, один из городов Ромейского государства. Мне удалось встретиться с ним только через два года, и он согласился посодействовать. С той поры я его не видел. По приезде мы навестим дом Кратоса, кто знает, может, он отыскал твоего брата. Даст бог, когда-нибудь и ты сможешь показать Дементию Киев.

– Хорошо бы. Только хочу спросить, что я буду делать в Царьграде?

– Ждать. Пристрою тебя на проживание к знакомому новгородскому купцу, а тот при первой возможности доставит тебя на Русь, туда, где безопасней: в Новгород или Муром.

– Безопасней ли? К тому времени Святополк может всю Русь охапить. Думаю я подобно своему отцу и тебе послужить базилевсу. Того с малых лет желал, слушая рассказы матери и отцова друга Торопши о деяниях славной русской дружины в государстве Греческом. Батюшка, почитай, десять лет Царьграду служил, ужель я не смогу?

Гилли одобрительно кивнул:

– Решение, достойное воина, но прежде надо будет отправить весть матери. – Гилли на миг замолчал, ему вспомнился зажатый между скалами фьорд, дом, брат Олаф и дорогая сердцу матушка Райвейг. – Но прежде подумай еще раз. Пойми, дело воинское почетное, но кровавое… Прошлым летом базилевс Василий бросил войско на болгар. Мы встретились с ними у селения Клидион. Воины царя Самуила преградили ущелье в Беласицких горах рвом, высоким валом, деревянными стенами и башнями. Они сражались храбро. Несколько раз мы ходили на приступ, но тщетно. Тогда базилевс послал в обход по горным тропам сильный отряд патрикия Никифора Ксифия. Мы ударили им в спину. В это же время остальное войско пошло на приступ и захватило стены. Болгары оказались в ловушке. Болгарский царь бросил в битву отборных воинов, но у реки Струмицы они были разбиты. Катафракты и камнеметы довершили дело. Самуил бежал, а те, кому не удалось вырваться, сдались…

– Что ж, битва есть битва. Где сеча – там кровь, – вставил Никита.

Гилли нахмурил рыжие брови:

– Погоди, слушай, что было дальше. Базилевс решил устрашить непокорных болгар и повелел ослепить пятнадцать тысяч пленных… Слышал бы ты их крики, видел бы этих несчастных… Я видел немало крови, но у меня слезы навернулись на глаза, когда вереницы слепых потянулись к столице Болгарии… И не только у меня… Царь Самуил бывалый воин, но даже он этого не вынес и вскоре умер от горя. Его заменил новый царь – Гавриил-Радомир, но, думаю, что и ему править болгарами недолго. Василий не успокоится, пока не покорит всю Болгарию, а для этого ему нужны воины. Много хороших воинов. Потому и был я послан с сотоварищами набрать варягов и русов в войско базилевса.

– Считай и меня охотником, – изрек Никита. Жажда нового пересилила тоску по родичам, да и кровью его не напугать, ее он в достатке увидел в стане Бориса на реке Альте. Рассказ варяга об изувеченных пленниках лишь слегка коснулся его молодой души. Не испугали его и предостережения об опасностях. Всю горечь воинского дела ему еще предстояло испытать.

Гилли внимательно посмотрел на юношу, кивнул головой:

– А ты упрям. Что ж, каждый сам решает, какой тропой ему идти…

Часть вторая

На службе у базилевса

Глава первая

Говорят, что некогда Фемистокл, сын Неокла, хвалился тем, что благодаря своей прозорливости город, бывший до тех пор маленьким, он сделал большим и могучим.

Прокопий Кесарийский

Константинополь – столица великой и могучей Ромейской империи, огромный и многолюдный, город прекрасных каменных церквей, монастырей, дворцов, домов, защищенный башнями и двумя рядами мощных стен с бойницами и зубцами, гордый и нерушимый, – поразил юного Никиту так же, как когда-то его отца Мечеслава. Особо, как человек верующий, он восхищался внешней красотой и богатым внутренним убранством христианских храмов. Каждый день, проведенный в Константинополе-Царьграде, дарил ему новые впечатления, удивлял и отвлекал от тоски по родному дому и близким людям. Удивление проходит, человек привыкает к новому, привык и Никита. Вскоре город перестал вызывать прежний восторг, открылись киевлянину и отрицательные стороны столицы.

Отец Никиты прибыл в Ромейское государство, или, как его называли не ромеи, – Грецию, когда оно, возглавляемое молодым, малосведущим в управлении страной представителем Македонской династии базилевсом Василием, сыном императора Романа и красавицы Феофано, находилось на краю гибели. Тогда власти императора и целостности страны угрожали внутренние и внешние враги. Ныне империя была на вершине своей мощи и славы, которой ей удалось достичь во многом благодаря разумным действиям правителя, коим являлся теперь уже многоопытный и решительный Василий Порфирородный. За время правления базилевс сумел разобраться с претендентами на престол, потеснил арабов на юге и заключил с ними перемирие, подчинил своему влиянию часть армянских и грузинских земель, породнился с киевским князем Владимиром Святославовичем, тем самым избавился от опасности с севера и обрел сильного союзника. Последним его успехом была победа над болгарами у селения Клидион, которая подорвала мощь западного соседа и врага. Успехам Василия немало способствовало войско империи: дисциплинированная пехота, закованные в доспехи конные катафракты, стремительные всадники трапезиты и, конечно, этерия – тагмы наемников, в первую очередь выходцев из Киевской Руси и варягов. У базилевса были тагмы русов, тагмы, где преобладали варяги, а также смешанные из тех и других. В таком смешанном отряде состоял предводителем сотни воинов Гилли, взял он к себе и Никиту. Никита не удивлялся разноязыкому составу, так как и в дружинах русских князей можно было встретить варяга, хазарина, угра, печенега, чудина и воинов иных народов, да и русов в сотне Гилли оказалось больше половины. К юному киевлянину в отряде наемников отнеслись приветливо, и не только из-за опеки Гилли, некоторые воины ходили в походы вместе с его отцом и вспоминали Мечеслава с уважением. Никита понимал, что покровительство варяга и добрая память о батюшке – это хорошо, но следовало еще немало сделать, чтобы стать хорошим воином и по-настоящему заслужить уважение сотоварищей по оружию, пока же все ограничивалось учениями и походами в таверну «Золотой вепрь». Гилли рассказал, что прежде сюда хаживали его дядя Орм и отец Никиты с друзьями. Об одном из них они узнали здесь же от пожилого воина этерии. Подвыпивший седой ветеран из разговора с ними узнал, чьи они родичи, прослезился, помянул добрым словом покойных соратников и поведал о некоем Стефане:

– Этот человек бежал из Константинополя из-за преследований, а потом оказался в Киеве, откуда снова явился во владения базилевса вместе с Мечеславом и Ормом под видом наемника. Но вскоре после битвы под Авидосом, где войско порфирородного базилевса разбило мятежного стратига Варду Фоку, его разоблачили, обвинили в заговоре против Василия и взяли под стражу в этой самой таверне. Оказалось, что он патрикий и его настоящее имя Маркиан. Твой отец и твой дядя вступились за друга, к ним присоединились и все, кто был в «Золотом вепре», но отбить Стефана не удалось… По прошествии десяти лет мне случилось встретить его в монастыре на горе Афон, мы долго разговаривали о минувших годах, вспомнили и Мечеслава с Ормом, а недавно я узнал от одного монаха, что отец Паиссий, такое имя Стефан принял в монастыре, скончался четыре года назад.

Воспоминания ветерана наполнили сердца Гилли и Никиты грустью, гордостью за дела своих родственников и ответственностью, ведь и им скоро предстояло проявить себя в битвах с врагами империи, так как базилевс готовил новый поход на болгар.

* * *

Василий давно мечтал полностью покорить Болгарское государство и неуклонно шел к своей цели. Сразу после приезда Гилли и Никиты в Константинополь стало известно, что болгарский царь Гавриил-Радомир был коварно убит на охоте двоюродным братом Иоанном-Владиславом. К этому поступку Иоанна-Владислава подтолкнули люди базилевса Василия. В Константинополе надеялись, что он станет послушным воле империи правителем подчиненного ею государства, но случилось иначе. Новый царь Болгарии захватил престол, уничтожил всех своих соперников, а затем стал вести переговоры с Василием о подчинении всей Болгарии под руку Ромейского государства. Переговоры оказались уловкой. Иоанн-Владислав втайне от Константинополя готовился к войне: усиливал войско, укреплял крепости, договаривался о союзных действиях против греков с печенегами. Но Константинополь слышал и видел далеко, у Василия были свои люди во многих государствах, да и завистников и недоброжелателей у нового правителя Болгарии хватало. Императору стало известно о настоящих замыслах болгарского царя. Василий действовал решительно. Вскоре ромейское войско было готово к походу. Перед выступлением базилевс решил навестить воинские отряды, желая лично убедиться в их боеспособности. Не обделил вниманием и тагму, где несли службу Никита и Гилли. Уж больно хотелось Василию посмотреть на вновь прибывших из Руси наемников.

Базилевс производил смотр, восседая на белом коне, укрытом красной попоной, расшитой золотой нитью. По его приказу были проведены учения, на которых тагма показала способность к построению и владению оружием. По окончании учений император пожелал проехать вдоль стройных рядов северных воинов. Никите удалось рассмотреть Василия. Базилевс, муж среднего роста, держался в седле твердо и прямо, оттого казался высоким и могучим. Седая, редкая у подбородка борода обрамляла его округлое лицо, изогнутые брови выдавали гордый нрав, светло-голубые глаза сияли мужественным блеском. Мужественность не была показной, от бывалых воинов он знал, что базилевс неплохо владеет оружием, переносит стужу и летний зной, неприхотлив к еде и питью, прост в общении с воинами, но строг с нарушителями порядка. С таким предводителем Никита был готов идти на любого врага. Он не ведал, что ему еще предстоит узнать другие, в том числе и нелицеприятные, стороны характера Василия и ближе познакомиться с ним. Случилось так, что взор базилевса остановился на юноше-наемнике. Правитель Ромейского государства нахмурился, остановил коня, обернулся к вельможам, кои на лошадях следовали за ним, подозвал аколуфа – предводителя наемной гвардии, указал на Никиту:

– Почему в тагме юнцы, или Русь истощилась воинами? Мне нужны опытные и сильные бойцы, а вы набираете детей! Уж не этому ли мальчишке я должен платить за свою безопасность! У него еще поросль на лице не пробилась!

Аколуф, сухопарый пожилой воин со шрамом на подбородке, побледнел, выкрикнул тагматарха. Длинноволосый крепыш на вопрос базилевса, откуда в тагме юнцы, ответил:

– Прости, Божественный, кентарх этой сотни сам плавал в Русские земли набирать людей на службу, и…

– Где он? – нетерпеливо оборвал базилевс. Дыхание его участилось, ноздри расширились, пальцы теребили подбородок. Аколуф знал – это признаки закипающего гнева, а потому поторопил тагматарха:

– Позови его!

Тагматарх обернулся к строю:

– Кентарх Гилли, подойди к Божественному!

Рыжий варяг подбежал к базилевсу, который обрушился на него с руганью и упеками. Гилли с невозмутимым видом дождался конца речи и, несколько растягивая греческие слова, сказал:

– Божественный, я служу тебе двенадцать лет и за это время научился разбираться в воинах. Этот, хоть и молод, не хуже опытных, а со временем станет лучше многих, в нем сила. Уже год он в Константинополе, но ему не пришлось участвовать в сражении, чтобы проявить себя, думаю, это у него впереди.

Вид Гилли, как и его ответ, понравились базилевсу. Варяг разговаривал с почтением, но при этом не ущемлял собственного достоинства в отличие от большинства его подчиненных. Гнев отступил, Василий кивнул на Никиту:

– Скоро ему и всем вам представится такая возможность. Я вижу, что он рослый не по годам, но сила не поможет, если ты не умеешь владеть оружием. Поставь юнца с опытным воином, пусть сразятся на деревянных мечах. Посмотрим, впрямь ли ты так хорошо разбираешься в настоящих бойцах.

Гилли окинул глазами сотню, вызвал из строя тридцатипятилетнего вятича по имени Бакуня и Никиту, коему, вручая деревянный меч, успел шепнуть:

– Ты должен победить. Докажи базилевсу, что молодой воин не уступит опытному бойцу.

Тем временем базилевс, расставив локти и уперев пальцы в бедра, разглядывал Бакуню. Лобастый, большеносый, с темно-русыми волосами вятич был сух и высок, осанка выдавала в нем бывалого воина, но все же Василий спросил у варяга:

– Так ли опытен этот воин? Давно ли он служит?

– Так же как и я, более десяти лет. Брал Скопье, проявил себя в ущелье Кимвалунг, где удостоился похвалы стратига Никифора Ксифия.

Василий удовлетворенно кивнул:

– Никифор Ксифий зря хвалить бы не стал. Что ж, дозволяю начать поединок.

По команде Гилли бойцы начали сходиться. Некоторое время они кружились, испытывая друг друга выпадами, затем кинулись рубиться. Никита наседал, чаще махал мечом. Вятич попятился, но вел себя спокойно и уверенно, удары наносил продуманно, ловко уходил от ответных. Никита же, наоборот, торопился поскорее закончить бой, но это ему не удавалось, а силы стремительно таяли. Вскоре всем стало ясно, что Бакуня играет с противником, ожидая, пока тот выдохнется. И дождался. Когда Никита остановился, чтобы перевести дыхание, вятич пошел в наступление. Бакуня бил быстро и точно. Теперь обороняться пришлось Никите. Он был силен и неплохо научился владеть мечом в киевской дружине, но ему было далеко до таких бойцов, как двоюродник Витим, варяг Гилли и его нынешний противник. И все же некоторые приемы удавались ему не хуже опытных воинов. Одному из таких приемов его научил соратник отца Торопша. Никита принял удар справа на щит, слева отбил мечом, увел клинок противника вниз, сблизился. Мощный толчок щитом в щит явился для Бакуни неожиданностью, он пошатнулся, опустил щит. Никита, не теряя времени, ткнул деревянным острием в грудь противника. Гилли поднял руку, останавливая бой. Победа осталась за Никитой. Бакуню поражение не расстроило, темно-серые глаза вятича сияли радостью, он добродушно улыбнулся, похлопал Никиту по плечу:

– Мал волчонок, а зубаст. Чую, вскорости вместе врагов грызть будем. С таким соратником в бою не страшно.

Никита ответить не успел, Гилли велел ему подойти к базилевсу. Юноша не замедлил предстать перед правителем великой державы и склониться в почтении. Василий внимательно посмотрел на юношу и обратился к Гилли:

– Как его звать?

К удивлению базилевса, молодой рус ответил сам, на довольно сносном греческом языке:

– Мое имя Никита.

– Ты крещен?

– Да, при рождении.

Лицо Василия расплылось в улыбке:

– Ты оправдываешь свое имя – победитель, а кто тебя научил языку ромеев?

– Моя мать ромейка. В Киеве она состояла при вашей покойной сестре Анне.

В глазах базилевса мелькнула грусть.

– Она попала в Киев вместе со служанками Анны?

– Нет, мой отец привез ее из Константинополя гораздо позже.

– Твой отец из купцов?

– Он воин и начал служить Божественному перед тем, как ваша сестра Анна была выдана за нашего князя Владимира, и пробыл в Ромейском государстве больше десяти лет.

– Значит, он был одним из тех варангов, которых прислал мне архонт Владимир и которые помогли мне удержать трон и победить врагов. Где твой отец сейчас?

Никита опустил глаза:

– Он был убит в бою с печенегами, коих у вас в Греции называют пацинаками. Это случилось на Русской земле, двенадцать лет назад.

– Жаль. Вижу, ты достоин своего отца и, несмотря на юный возраст, способен побеждать опытных воинов.

– У нас на Руси говорят: «Иной сед, да ума нет, другой молод, да дела вершит». Великий царь и стратиг Александр Македонский в шестнадцать лет стал вместо отца, когда тот осаждал Византий и одолел восставшее фракийское племя медов. К тому же, как я слышал, в Ромейском государстве четырнадцатилетним юношам дозволено иметь жену.

Базилевс раскатисто засмеялся, сотрясаясь всем телом. Никита удивленно смотрел на Василия, не понимая, что могло его развеселить. Вдоволь насмеявшись, базилевс утер слезы:

– Тебе не воином быть, а философом. Русу в столь юные годы иметь такие познания? Видимо, об Александре Македонском ты узнал от матери-ромейки или от отца.

– Отца почти не помню, многие знания я действительно получил от матери, но кроме этого мне посчастливилось обучаться грамоте вместе с младшими сыновьями князя Владимира, а их учителями были греки.

– Вижу, ты одарен не только силой, ловкостью, но еще дерзостью и умом. С такими воинами я быстро покорю все Болгарское царство.

Василий подозвал одного из вельмож, велел достать из кошеля золотую номисму, вручил ее Никите.

– Служи мне верно, и у тебя будет много таких монет. Кто знает, может быть, настанет время, и ты станешь одним из славных стратигов Ромейского государства.

Слова Василия долетели до ушей некоторых вельмож, они с трудом скрыли свое недовольство, слишком много император уделял внимания варангам и другим воинам, приплывшим из Руси, слишком на них надеялся и слишком многое им позволял в благодарность за то, что они помогли укрепить трон. Иные приписывали это тяге крови, ведь не зря говорили, что настоящий отец Василия не Роман, что мать Феодора зачала его с таким же вот наемником, не то славянином, не то варягом.

Базилевс тронул коня, вельможи потянулись за ним. Когда Василий удалился, товарищи по оружию окружили Никиту, загомонили кто с завистью, кто с дружелюбием:

– Ишь ты, не успел ступить на ромейскую землю, а уже обласкан царем.

– Иные базилевса близко не видели, а тебя он словом одарил.

– И не только словом. Гляди, целую номисму ему вручил. Нам за нее почти месяц служить надо.

– Везет молодцу. С таким везением далеко пойдет.

Никита говорунов и завистников успокоил:

– Сегодня эта номисма превратится в вино. Кто хочет посмотреть, как это случится, приходите вечером в «Золотой вепрь». Угощаю всех!

Одобрительное многоголосье всколыхнуло воздух.

* * *

Желающих угоститься задаром оказалось немало. Когда Никита и Гилли вошли в таверну, она была заполнена до отказа. Радостный гул голосов встретил их вместе с запахом специй, жареного мяса, кислого вина и мужского пота. Несмотря на многолюдность, места для виновника торжества и его друга нашлись сразу. Об этом позаботился Бакуня. Вятич стащил со скамьи пьяного до беспамятства здоровяка ромея, притулил в углу.

– Свинье за столом с людьми сидеть негоже. – Гилли и Никите указал на скамью: – Садитесь, браты, на вас двоих места хватит, у этого грека зад широк.

Никита и Гилли сели. Сутулый суховатый полочанин из-за соседнего стола подковырнул вятича:

– Эх, Бакуня, пьяного ромея ты быстро одолел, а вот юнца не смог.

Ему бы разозлиться, полезть в драку, вызвать шутника на поединок, но вятич не таков, добрая у него душа. Ощерился, подмигнул Никите:

– Ты смотри: за соседний стол сел, а ведь и здесь поспел.

Полочанин не смолчал:

– На то и имя мне дано Стрига, чтобы везде поспевать.

И тот и другой крещеные, Бакуня был назван Авксентием, а Стрига – Петром, только по сию пору носили они имена-прозвища, к коим привыкли и коими называли их соратники. Вятич отмахнулся:

– Ты, Стрига, все смеешься, а силушки моей не ведаешь. Я ведь в вятских лесах безоружным медведя на сосну загонял. Волков голыми руками душил.

– Тебе врать что лыко драть, – выкрикнул полочанин, – не зря тебя Бакуней нарекли, врун-говорун ты знатный, о том нам давно ведомо.

Бакуня с ответом не замедлил:

– Кому врать, а кому и рот разевать.

– Словом ты, Бакуня, силен, а сможешь ли меня на кулачках одолеть? – Стрига поднялся из-за стола, задорно подмигивая соседям, засучил до локтей рукава.

Бакуня вызов принял:

– Будем биться до той поры, пока спина пола коснется.

Стрига с условием Бакуни согласился. Сдвинули столы, освободили середину помещения. Бойцы встали друг против друга. Бакуня, разгоняя перед схваткой кровь, похлопал себя по плечам и груди, потопал ногами и лишь после этого встал в стойку, выставил перед собой кулаки. Стрига переминался с ноги на ногу, будто пританцовывал, руки повисли плетьми. Не поднял он рук и с началом боя. Бакуня ударил справа, Стрига увернулся. Уклонился полочанин и от удара слева, сам ответил тычком в грудь. Жесткий удар остановил Бакуню, вятич попятился. Правая рука Стриги, до поры висевшая плетью, теперь дубиной устремилась к голове вятича. Бакуня пригнулся и одновременно стал разворачиваться к противнику спиной. Кулак пролетел над головой вятича. Стрига решил накинуться на Бакуню сзади, но тот уже успел развернуться к нему лицом. Нога вятича подсекла ногу полочанина. Стрига не удержался и с грохотом упал спиной на деревянный пол таверны. Бакуня подошел к поверженному противнику, подал руку. Стрига поднялся, обнял сотоварища и тут же подначил:

– А Никитку ты все же не одолел.

Бакуня дружески похлопал Стригу по спине.

– Не знаете вы, что я поддался Никите намеренно, потому как ведал о том, что кесарь-царь подарит ему номисму и мы ныне ее пропьем.

В словах Бакуни была доля правды. Успел-таки Гилли шепнуть вятичу перед поединком, чтобы не сильно усердствовал. Только правда и в том, что забылся Бакуня, увлекся боем безмерно, потому и уступил молодому бойцу.

– Не иначе ты прозорливцем стал? – не унимался Стрига.

– Почему стал? С малых лет у меня дар этот.

– Ежели ты прозорливец, так скажи, что нас ожидает?

– И скажу!

Таверна загудела:

– Да! Молви! Не томи!

Стрига усмехался:

– Вот простяки, Бакуне поверили. Ему брехать не привыкать.

Бакуня встал, поднял руки, призывая к тишине, подождал, пока все успокоятся, закатил глаза, громко изрек:

– Вижу! Ждет нас в новом походе слава и добыча! – Сбросив с себя личину ясновидца, весело добавил: – За то и выпьем! Никита, давай номисму, гулять будем!

Одобрительные возгласы и смех наполнили таверну.

И гуляли. Никита тянуть не стал, вскоре монета перекочевала в мошну хозяина заведения и превратилась в кувшины вина и закуски. К номисме Никиты добавились монеты других наемников. Пили за базилевса, за Никиту, за удачу.

На следующий день изменчивая удача от Никиты отвернулась. Утром Гилли узнал, что недалеко от гирла Днепра затонул корабль купца, с которым он отправил весть матери в Киев. Никите с помощью варяга пришлось искать новую возможность сообщить родственникам о своем пребывании в Царьграде. Очередное посещение дома Прокопия Кратоса, у церкви Святого Лаврентия, тоже оказалось напрасным: хозяин в Константинополе появлялся редко и ныне пребывал в Эфесе, а оттуда должен был отправиться в Мелитену, и узнать что-либо о судьбе брата Никите не удалось. Через день многочисленное войско базилевса стройными колоннами прошагало по Мессе, главной и самой длинной улице города, и, минуя Адрианопольские ворота, отправилось на покорение болгарских земель.

Глава вторая

Я не изменник, но хочу сейчас же стать апелатом вместе с тобой среди этого уединения.

Дигенис Акрит

Осень прошла в редких стычках с болгарами, в середине зимы причисленные к этерии тагмы наемников вернулись вместе с базилевсом на отдых в столицу. В Болгарии Никита приобрел свой первый боевой опыт, хотя в крупных сражениях ему поучаствовать не пришлось. Спустя десять дней после прибытия Никита и Гилли решили навестить Кратоса. Им повезло, в этот раз он оказался дома. Дом спафарокандидата, коим являлся Прокопий, больше походил на дворец. Император Василий высоко оценил преданность отца Прокопия, Ипатия Кратоса, когда тот принял сторону тогда еще молодого и малоопытного базилевса и выступил против узурпаторов. Ныне, памятуя о деяниях отца, Василий благосклонно относился к сыну. Благодаря базилевсу и собственным способностям Прокопий дорос до турмарха и жил безбедно. Среднего роста, возрастом, как и Гилли, около сорока лет, большеглазый, с благородными чертами лица и жгуче-черными вьющимися волосами до плеч, спафарокандидат встретил наемников благодушно: усадил за стол, угостил хиосским вином и яствами, расспросил о войне с болгарами, а после заговорил сам:

– Передайте славному воину Мечеславу, что я нашел его сына здесь, в Константинополе.

Прокопию ответил Гилли:

– Наша жизнь подобна нити, которая может оборваться каждый миг… Нить жизни Мечеслава уже оборвалась к тому времени, когда я передавал уважаемому турмарху просьбу. Тогда я не знал о кончине Мечеслава, но рядом со мной сидит его сын Никита, и он не менее отца желает свидеться с братом.

Прокопий обратил взор на Никиту:

– Мне искренне жаль твоего отца, я его мало знал, но думаю, что он был хорошим человеком… И ты, наверное, тоже. Твое желание увидеть брата похвально, но, к сожалению, мне придется тебя огорчить: Дементия нет в городе. Более того, сейчас он находится на краю империи, в Херсонесе. Ах, если бы вы явились ко мне немного раньше. Все случилось так быстро.

– Но как он попал туда? – спросил Никита.

– Почитаемый мной римский философ Сенека говорил: «Желающего судьба ведет, а нежелающего тащит». Я расскажу вам о судьбе Дементия…

* * *

До семи лет жизнь мальчика протекала безоблачно. Бабушка Минодора и сосед, старик Георгий, заменили ему отца и мать. Под их опекой он чувствовал себя защищенным и обласканным. К почтительному, добродушному и не по годам рассудительному ребенку в горном селе относились хорошо. За густые светло-русые волосы мальчишки прозвали его Белоголовый, но с ним дружили, от себя не отталкивали, уважали за смелость и честность…

Все изменилось за один год. Тогда в их горной местности случился неурожай и падеж скота. Свалились многие беды и на Дементия: скончалась бабушка, последовала за соседом и добрым другом семьи стариком Георгием, который упокоился в предыдущем году. Хоронили всем селением, ведь Минодора долгие годы лечила людей от болезней, за что и была ими почитаема. Дементия жалели, успокаивали, обещали помогать, некоторые звали жить к себе. Дементий отказался, не хотел быть обузой, понимал: время тяжелое и голодное. Надеялся и на приезд родственников, но они жили далеко и о смерти бабушки не знали, а потому не приезжали. Вместо них явился сборщик налогов с помощником и двадцатью воинами. Их появление повергло селян в уныние. Налоги были бедой, но еще страшнее они стали для селения, истощенного невзгодами. Ныне беды сыпались как из рога изобилия.

Сборщик налогов по имени Агафий, дородный кривоногий бородач с крючковатым носом, добрым нравом и порядочностью не отличался. Мытарю давно приглянулось селение в живописном месте, и он желал стать здесь хозяином. Благодаря его жестокосердию при взимании податей селение поредело и обеднело. Дальновидный Агафий решил вогнать его жителей в долги и тем самым подчинить их своей воле. В том, что в дальнейшем это принесет ему прибыль, он не сомневался, а потому строил в селении дом. Ему удалось присвоить себе земли, на которых стояли жилища ныне покойных стариков Георгия и Мардария, соседей Дементия. Присматривался он и к дому Минодоры. Судьба благоволила сборщику податей: Минодора умерла. Через день после появления в селении Агафий явился во двор к Дементию в сопровождении длинного худого помощника Исаака, двух воинов и трех старейшин. Сборщик налогов в дом заходить не спешил, оглядел сад, двор, заглянул в стойло и только потом направился к входу. В дверях он столкнулся с Дементием. Отстранив мальчика, по-хозяйски вошел в дом. За ним последовали остальные, в том числе и Дементий. После краткого осмотра Агафий обратился к старейшинам:

– Так как хозяйка умерла, а мальчик не способен отдать положенную сумму налога, я вынужден забрать дом и землю, за что вложу его долг в казну нашего божественного базилевса.

Старейшины попытались заступиться за мальчика, но Агафий отрезал:

– Будет так, как сказал я! Или вы забыли, что ваша община не собрала положенного?!

Старики оправдывались:

– Многоуважаемому Агафию известно, что этот год выдался для нас трудным. Пощади сироту, не отбирай у него дом, мы возьмем его на поруки и в следующем году вернем все долги. К тому же у Дементия есть дальние родственники, возможно, они расплатятся за него.

Густые черные брови Агафия сошлись у переносицы:

– Я ничего не знаю о родне этого сорванца, а с вас мне, видимо, придется взять сполна за ваше милосердие! Порядок прежде всего, и он должен выполняться! Хотите вы этого?!

Старейшины сникли, а Агафий продолжал:

– Так-то. Дом отныне будет принадлежать мне, а мальчишку я возьму на поруки и сделаю из него верного слугу базилевса.

Старикам возразить было нечего. Молчали, опустили седые головы под тяжестью вины перед малолетним односельчанином и покойницей Минодорой, а помочь не могли: знали, ляжет тяжкое бремя на всю общину, да и враждовать со сборщиком налогов себе дороже. Оправдывая свою робость, уцепились за слова Агафия, мол, не желает он мальчику зла, берет под опеку. Агафий же, дабы соблюсти видимость закона, спросил Дементия:

– Можешь ли ты, внук Минодоры, заплатить то, что с тебя причитается?

Дементий молчал.

– Тогда отныне твоя земля и дом будут принадлежать мне.

Дементий шмыгнул носом, глянул исподлобья на Агафия, уверенно произнес:

– Я найду монеты.

– Ха, ха, ха. – Дородное тело сборщика налогов затряслось от смеха. – Ты сын богатого арабского эмира или константинопольского купца? – Агафий утер слезы смеха пухлыми пальцами.

Дементий продолжал твердить:

– Я найду, я найду, у меня есть…

Один из старейшин подошел к Агафию, шепнул:

– Мальчик родился от греха дочери Минодоры Мануш и наемника руса. Мануш умерла, а рус бросил ребенка на попечение Минодоры. Я слышал от покойного старика Георгия, что этот варанг будто бы оставил старухе немало монет на его содержание, но не знаю, правда ли это.

Лицо Агафия посерьезнело, он почесал голую макушку, окруженную венчиком редких кудрявых волос, вперил взгляд черных маслянистых глаз на мальчика:

– Я поверю тебе; если к вечеру ты выплатишь положенное, то сохранишь землю и дом, – мытарь ехидно улыбнулся, – в коем, с твоего позволения, я пока расположусь со своими людьми…

* * *

Велико было удивление Агафия, когда поздним вечером мальчик предстал перед ним с туго набитым кошелем. Сборщик налогов не знал, что перед смертью Минодора поведала Дементию о кладе-тайнике. Небольшой глиняный кувшин, в коем хранились два кошеля с монетами и нож, все, что оставил рус Мечеслав сыну, был закопан в глубине сада под яблоней. Кончина единственного родного человека замглила память мальчика, но когда речь зашла о выплате налога, он вспомнил о наследстве отца. В сумерках, тайком от людей Агафия, Дементий прокрался к яблоне, откопал кувшин и вынул из него один из кошелей. Правильным было бы вручить деньги старейшинам, но обида не дала принять правильного решения, уж больно возмутили юного Дементия робкие потуги односельчан защитить его. На свою беду, он решил действовать сам.

Предприимчивый ум Агафия подсказал, что делать. В малой комнате, где он отдыхал, кроме них находился только помощник Исаак, и это было ему на руку. В таком деле свидетели не нужны.

Пухлыми дрожащими пальцами Агафий быстро развязал кошель, высыпал монеты на деревянное ложе, где когда-то спала Минодора. Пересчитав монеты, изрек:

– Вижу, ты настоящий мужчина, если сдержал слово, но позволь узнать, откуда у тебя монеты? Уж не украл ли ты их?

– Нет. Это наследовал мне мой отец. Возьмите сколько вам надо и уходите из дома.

Черные глаза Агафия хитро прищурились:

– Я с удовольствием покинул бы твой дом, но того, что ты принес, недостаточно. Нужно еще несколько таких монет. Если утром они будут у меня, дом и земля останутся за тобой.

Исаак бросил лукавый взгляд на сборщика налогов, улыбнулся. Он понял хитрость Агафия. Мальчишка не умел считать деньги, а значит, обмануть его не составит труда.

Дементий ожег толстого сборщика налогов неприязненным взглядом больших темно-карих глаз:

– Я принесу… Утром.

– Хорошо, утром так утром, а пока иди к столу, Исаак распорядится накормить тебя. После ложись спать и никому не говори о нашем разговоре. Люди злы и завистливы. Твои односельчане или мои воины могут узнать о том, что у тебя есть монеты, и отнять их.

Тонкие губы Агафия растянулись в улыбке, лицо изобразило добродушие, пухлая ладонь потянулась, чтобы погладить льняные волосы мальчика, но Дементий отстранился. Агафий хмыкнул, кивнул помощнику:

– Прикажи накормить его, а после зайди ко мне.

Когда Исаак вернулся, Агафий складывал последние монеты в кошель. Исаак кашлянул, тихо произнес:

– Ловко. Даже половины этих монет хватило бы, чтобы расплатиться.

Покончив с приятным для него занятием, Агафий медленно обернулся, подошел вплотную к помощнику, зашептал:

– Меньше распускай язык, и тогда часть этих монет перейдет к тебе. Чувствую, у мальчишки еще что-то осталось, иначе он не был бы так уверен, что найдет недостающие монеты. Сегодня ночью притворись спящим и следи за этим выродком варвара. Выбери себе в помощники двух надежных воинов. Думаю, их будет достаточно.

Исаак опасливо оглянулся:

– Боюсь, как бы мальчишка не разболтал селянам, что отдал часть денег.

Агафий ухмыльнулся:

– Эти трусливые овцы предпочтут поверить мне, чем этому щенку, а я скажу, что никаких монет мальчишка мне не давал.

* * *

Пришла ночь. Некогда тихое и уютное жилище Минодоры и ее внука наполнилось запахом пота, мужским храпом и сапом. Дементий не спал, выжидал, когда сон людей Агафия станет крепким. Ожидание сморило и самого мальчика. Он задремал и очнулся лишь тогда, когда утро, пока еще робко, начало теснить тьму. Не теряя времени Дементий вышел во двор, осторожно пробрался среди десятка воинов, которые предпочли ночевать вне дома, и бегом пустился к тайнику. Уже у яблони ему показалось, что скрипнула дверь, но теперь было не до опасений, с рассветом недостающие монеты должны оказаться в руках Агафия. Дементий разгреб руками землю, открыл крышку, вынул из кувшина кошель. Хруст сломанной ветки заставил его вытащить и нож. В следующий миг из-за деревьев выскочили Исаак и два воина. Их намерения не оставляли сомнений, ждать добра от людей сборщика налогов не приходилось. Не раздумывая, Дементий метнул глиняный кувшин в помощника Агафия. Он отличался меткостью среди мальчишек селения, не промахнулся и в этот раз. Кувшин угодил в цель. Удар был не сильным, но шишку на лбу Исаака оставил изрядную. Тот вскрикнул, схватился за голову:

– Ах ты, сын блудливой собаки! Хватайте его!

Схватить Дементия воинам не удалось. Юркий внук Минодоры поднырнул под руку одного из них и бросился к обветшалой каменной ограде. Там был спасительный лаз – дыра, которой ему не раз приходилось пользоваться. Опасность прибавляет силы и заставляет быстро принимать решения. Дементий сунул за пазуху кошель и нож, подтянул поясок на безрукавной тунике, нырнул в пролом. Еще миг – и он по другую сторону. Рука одного из воинов остановила его. Цепкие пальцы охватили лодыжку, потянули назад. Времени на раздумье не оставалось. Дементий сунул руку под тунику, вынул нож. Лезвие выскользнуло из ножен, сверкнуло в свете первых лучей солнца и вонзилось в запястье преследователя. Сильно ударить не получилось, однако воин завопил от боли и разжал пальцы. Дементий вскочил на ноги, побежал. Путь в селение был заказан, вопли Исаака и раненого воина разбудили людей Агафия, в том, что селяне смогут защитить его от мести сборщика налогов, Дементий сомневался. Оставалось одно – бежать в горы. Там он намеревался отсидеться и решить, что делать дальше. Мысли были искать родственников по материнской линии или отправиться на поиски отца в далекий Киев, но прежде надо уйти от погони. Озлобленные преследователи не отставали и могли давно его изловить, если бы не знание им местности. Эти горы были для Дементия родными. Некоторое время ему удавалось держаться от пособников Агафия на расстоянии, но оно неумолимо сокращалось, к тому же солнце сделалось союзником Исаака и его помощников. Силы Дементия быстро убывали. Он с трудом перешел бурливую речку и, обессиленный, сел на большой валун. Впереди его ждал крутой подъем. Там, ближе к вершине, в зарослях орешника он мог скрыться, но усталость сковала тело. Теперь от преследователей его отделяла только мелководная речка.

Исаак ступил в воду первым. Ему оставалось сделать десяток шагов – и мальчишка, а вместе с ним и монеты, окажутся в его руках. Пронзительный свист заставил остановиться и поднять голову. Взор помощника Агафия метнулся к зарослям, из которых один за другим стали появляться вооруженные люди. Один из них раскрутил пращу. Камень, величиной с небольшое яблоко, упал у ног Исаака. Холодные брызги ударили в грудь и лицо, он подался назад, поскользнулся, рухнул в воду. Из речки выбрался на четвереньках, проворно поднялся на ноги, замахал руками и с криком: «Бегите, это апелаты!» пустился наутек. Воины не замедлили последовать за ним. Дементий тоже увидел незнакомцев, благодаря которым удалось избавиться от погони, но теперь опасность грозила ему с их стороны. Апелаты были свободными воинами и зачастую промышляли угоном скота и разбоем. Мысль о спрятанном за пазухой кошеле заставила его подняться и побежать вдоль речки.

В этот раз уйти не удалось. Сильные волосатые руки одного из разбойников схватили и потащили к зарослям, на краю которых столпились апелаты. Попытка вырваться и защититься ножом оказалась безуспешной, разбойник с легкостью перехватил руку мальчика, надавил пальцами на запястье. Боль заставила выпустить нож, который тут же перешел к разбойнику. Дементий ожидал расправы. Лицо апелата, обильно покрытое черными волосами, клокастая борода, густые, сросшиеся у переносицы брови, хищный взгляд невольно внушали страх. Расправы не случилось. Разбойник оголил в улыбке крепкие желтоватые зубы, хрипло изрек:

– Э-э, волчонок, ты кого задумал зарезать? Азата Мурцуфла ни нож, ни меч, ни стрела не берет, а вот ты можешь свою жизнь потерять, если на то будет воля нашего предводителя Хрисанфа Кривого из Константинополя.

Азат дотащил Дементия до апелатов и поставил его перед смуглолицым крепышом средних лет. Это и был Хрисанф Кривой. Дементий понял это по властному виду, лучшему, чем у остальных, вооружению и прищуренному правому глазу, зрачок которого скрывало бельмо. Азат протянул ему нож:

– Вот, этот щенок хотел в моем животе дырку сделать. И еще…

Разбойник неожиданно для Дементия охватил правой рукой его горло, левой выхватил из-за пазухи кошель.

– Когда тащил его, почувствовал, что под туникой у него что-то есть. Держи, Хрисанф. – Азат протянул мешочек предводителю. – Похоже, что мальчишка вор, потому его и преследовали.

Дементий возмутился:

– Я не вор! Это деньги моего отца! Люди Агафия хотели их у меня отнять!

Хрисанф успокоил:

– Не кричи. Пойдешь с нами, все расскажешь, а там решим, как быть с тобой дальше.

* * *

Переход от речки к месту, где обитали апелаты, оказался недолгим. Уже к полудню они оказались в пещере. Здесь юного пленника накормили жаренным на костре мясом, сыром, ячменной лепешкой, напоили родниковой водой, а затем приступили к расспросам. Дементий таиться не стал, рассказал о своих бедах. Хрисанф дослушал, покачал головой:

– Думаю, пока Агафий жив, тебе покоя не будет. Об этом негодном человеке нам известно. Он уже не один год разоряет округу поборами. Придет время – и этот шакал ответит за все. – Предводитель апелатов протянул Дементию нож и кошель. – Возьми, это твое. Ты можешь уйти, когда захочешь.

Из разговоров разбойников Дементий узнал, что падеж скота коснулся и их, заниматься же своим ремеслом пешими было делом затруднительным, а потому они намеревались угнать коней у воинов, сопровождавших Агафия. Переполох, поднятый по его вине, лишил апелатов этой возможности. Дементий взял нож, но не притронулся к кошелю.

– Потратьте эти монеты на покупку коней.

Хрисанф внимательно, с долей удивления посмотрел на светловолосого мальчика:

– Но ведь ты хотел использовать их для того, чтобы найти родственников или отца.

– Я передумал. Позволь мне остаться с вами.

– Жизнь апелата полна опасностей, а ты слишком мал.

Дементий упорствовал:

– Я вырасту и научусь вашему ремеслу.

Азат Мурцуфл обратился к Хрисанфу, шутливо предостерег:

– Подумай, вдруг мальчишка станет вторым Дигенисом Акритом и перебьет всех нас.

Предводитель ответил серьезно:

– Все от всевышнего. Пусть остается…

* * *

С этого дня Дементий влился в братство апелатов, а его новым домом стала скрытая в горах пещера. Иного выхода он не видел. Вернуться в селение не представлялось возможным. Разбойники имели среди односельчан своего человека, он-то и рассказал, что подлый Агафий обвинил Дементия в воровстве и объявил щедрую награду за его поимку. Оставалось отправиться на поиски родни, но родственник, совершивший преступление, мог осложнить им жизнь, а путь до Киева, где жил отец, представлялся весьма опасным для семилетнего мальчика. Дементий остался. Разбойники полюбили его и прозвали Скифом за светлые волосы. Больше всех Дементий подружился с Азатом. Апелаты прозвали его Мурцуфлом – насупленным – за сросшиеся у переносицы брови, но Азат оказался веселым и добрым человеком. Еще сильнее он сблизился с Хрисанфом. Предводитель опекал мальчика и относился к нему как к сыну. Он же научил его приемам борьбы, владению оружием и верховой езде. Уже через год Дементий выходил с разбойниками на промысел, а ко времени, когда ему исполнилось четырнадцать, имя Скиф стало для богачей округи не менее пугающим, чем имя Хрисанф Кривой. Боялись не зря. Малолетний апелат был справедлив и без жалости расправлялся с теми, кто обижал и угнетал простолюдинов. Не минула расплата и Агафия. Долгие семь лет Дементий-Скиф ждал случая отомстить сборщику налогов. Засада, устроенная разбойниками, удалась. Когда разморенный жарой Агафий и его воины расположились на отдых в рощице, на берегу горной речки, на них неожиданно напали апелаты. В короткой стычке немногочисленная охрана была истреблена, помощника сборщика налогов Исаака убил ударом дубинки по голове Азат, а Агафия, по приказу Хрисанфа, повесили на дереве у реки, недалеко от родного селения Дементия. Сборщик налогов слезно молил его пощадить, обещал за свое освобождение много монет, но Хрисанф и Скиф остались непреклонны.

Апелаты старались с властями не ссориться, время от времени несли разведывательную службу, охраняли границы империи и даже составляли легкоконные отряды в войске базилевса, однако бесчинства власть имущих вынудили людей Хрисанфа Кривого вести себя иначе. О повешении Агафия, представителя одного из знатных родов, вскоре стало известно в Константинополе. Поимку разбойников, виновных в его смерти, доверили Прокопию Кратосу. Точнее, спафарокандидат, вспомнив о просьбе варанга Гилли, напросился на это дело сам и вскоре отбыл из города Мелитены с большим отрядом трапезитов. Прокопию не удалось найти сына Мечеслава в горном селении, жители сообщили, что Мануш умерла, а мальчик бежал из дома семь лет назад и пропал бесследно. Удача сопутствовала в другом. Воины базилевса сумели выследить апелатов.

Раннее утро выдалось погожим и ясным. Солнце только начало показываться из-за гор, а его вестники-лучи уже проникли в пещеру. Дементий встал, осторожно пробрался между спящими апелатами, вышел из пещеры. Ручей в нескольких шагах от входа. Холодная родниковая вода согнала остатки сна. Дементий утерся полой туники, вдохнул полной грудью свежего воздуха, окинул взглядом окутанные туманной дымкой вершины каменных исполинов. Взгляд пополз ниже, по заросшему густым кустарником склону, к мрачному ущелью. Все вроде бы так же, как всегда: пение птиц, журчание ручья, шелест листвы, любимые Дементию звуки. И все же он почувствовал тревогу, что-то было не так. Вот хрустнула ветка, тихий возглас, блеск клинка, над кустами мелькнула голова человека, вторая, третья. Левее, за ручьем, у дерева, предательски голубела туника трапезита. Враги?! Дементий кинулся в пещеру. Громкий крик прервал утренний покой и мирный сон апелатов.

– Воины базилевса! Вставайте! Быстрее! К оружию!

Ему вторил многоголосый клич трапезитов, умноженный горным эхом.

Хрисанф схватил меч, выбежал из пещеры. Предводителю апелатов хватило взгляда, чтобы понять бедственность положения. Скала была окружена воинами базилевса. Тропу, по которой можно было спуститься вниз на конях и попытаться прорваться, преградил большой отряд трапезитов. К тому же по узкой тропе мог с трудом проехать лишь один всадник, а атаковать противника, следуя друг за другом, безрассудство и смерть. Апелатов просто перебьют по одному. Оборонять скалу и пещеру тоже не имело смысла, силы слишком неравны, да и противник уже близко. Хрисанф принял решение, единственное, которое давало надежду на спасение.

– Все за мной! Уходим без коней! Если мы прорвемся сквозь спешенных трапезитов к ущелью, то можем скрыться на соседней горе! – Хрисанф рванулся в сторону от тропы к крутому склону, по которому карабкались воины базилевса. Трапезиты, как и апелаты, были без доспехов, лишь некоторые из них имели шлемы и небольшие круглые щиты, но в отличие от противников, вооруженных в большинстве дубинками, пращами и ножами, воины базилевса могли использовать в бою мечи, копья, дротики и луки. Они надеялись застать разбойников врасплох и добиться быстрой победы, но им навстречу покатились камни и апелаты. Первыми с трапезитами столкнулись Хрисанф, Дементий и Азат. Дементию удалось проткнуть одного из трапезитов копьем, палица Азата превратила лицо другого в кровавое месиво. Меч Хрисанфа сразил двоих, но сам он был ранен в грудь дротиком. Азат, не теряя времени, взвалил предводителя на спину, побежал, Дементий прикрывал обоих. Им удалось прорваться. Невысокая лесистая гора – спасение апелатов – была рядом, но в это время появились всадники. Конные трапезиты нагнали беглецов, взяли в круг. Воины базилевса, коих было намного больше, одолели. Вырваться удалось только Дементию и Азату с раненым Хрисанфом на плече. Уйти от воинов базилевса смогли, но ненадолго. С вершины дерева, под которым они остановились, Дементий увидел всадников. Они быстро окружали небольшую гору, на которой искали спасения апелаты. О том, чтобы прорваться через трапезитов во второй раз, не могло быть и речи, тем более что Хрисанф был тяжело ранен. Дементий слез с дерева, рассказал товарищам о том, что увидел. Хрисанф сидел, прислонившись к стволу дерева, его лицо побледнело от потери крови, взгляд потускнел. Жить предводителю апелатов оставалось недолго. Зная это, он подозвал к себе Дементия и вручил два кошеля с монетами:

– Псы идут по следам моей крови. Охота удалась. Еще немного, и трапезиты явятся сюда, а потому слушай. Когда-то ты дал нам монеты на покупку коней, теперь мы с лихвой возвращаем тебе долг. Два мешочка с монетами ты найдешь в дальнем углу пещеры под камнем, на котором я обычно любил сидеть. – Хриплый голос Хрисанфа прерывался, слабел с каждым словом. – Нам они уже не понадобятся, надеюсь, на том свете богатства не нужны, а ты еще… ты можешь спастись. Ты молод и должен жить. Уходи.

Дементий попытался возразить:

– Я не хочу…

Хрисанф перебил:

– Слушай меня… уходи в Константинополь. Тебя могут искать, а в многолюдной столице легче затеряться и начать жизнь заново… Там, рядом с церковью Святого Андрея, живет швея… по прозвищу Толстая Каллиста, это моя мать… Найди ее, скажешь, что от меня, отдашь один мешочек с монетами… тот, что поменьше… она приютит тебя… Только не говори ей, что со мной случилось. Прощай… У меня никогда не было детей… Ты говорил, что рос без отца и что он был в войске базилевса… Кто знает, может, нам приходилось встречаться… Жаль, что судьба разлучила вас… Я должен сказать… ты стал мне сыном, и я хочу, чтобы ты жил…

Дементий прижался к окровавленной груди предводителя:

– Я не могу оставить тебя!

– Можешь. Это мое последнее желание… Поторопись. Они скоро будут здесь.

Дементий оторвался от Хрисанфа. Азат нахлобучил на него свою шапку, сшитую из белой бараньей шкуры, шерстяную безрукавку, сунул в руки корявую палку:

– Если спросят, скажи, что ты пастух и ищешь потерянную овцу. Оружие не бери, спрячь в камнях, заберешь позже. Сделай, как я говорю, и будешь жить.

Дементий кивнул, благодарно посмотрел на Мурцуфла:

– Я последую совету моего брата.

Волосатый Азат крепко обнял юношу, а затем с силой оттолкнул:

– Иди, да поможет тебе святой Мамант.

Дементию посчастливилось остаться в живых. Воинов базилевса он миновал под видом пастуха. Трапезиты схватили его, обыскали, а затем отвели к Прокопию Кратосу. Предводитель трапезитов выслушал подчиненных, смерил внимательным взглядом худощавого, стройного юнца с большими темно-карими глазами и русыми волосами, и после недолгого раздумья велел его отпустить. К вечеру Дементий вернулся, забрал из пещеры монеты, а затем нож отца, спрятанный по совету Азата под камнем, и направился к родному селению, куда повезли его товарищей. Под покровом ночи он пробрался в дом пастуха, пожилого мужа, который не первый год являлся пособником апелатов. Пастух рассказал, что Хрисанф Кривой скончался от ран и его тело закопали неподалеку от кладбища, а Азата увезли в Мелитену, чтобы предать казни. От пастуха Дементию стало известно и о том, что предводитель отряда трапезитов, турмах по имени Прокопий Кратос, выспрашивал о нем. Дементия озадачил такой интерес со стороны воинского начальника.

На рассвете Дементий, следуя наставлению Хрисанфа, зашагал в сторону Константинополя с намерением в дальнейшем отправиться оттуда в Киев на поиски отца. Прозвище Скиф оставалось в прошлом, а впереди его ждала новая жизнь…

* * *

Когда Прокопий Кратос внезапно прервал повествование о беспокойной жизни Дементия, Никита нетерпеливо спросил:

– Что произошло дальше? Как вам удалось найти моего брата и как он очутился в Херсонесе?

– Не торопись, юноша. Мудрый Иоанн Дамаскин говорил: «Терпение и смирение нужно иметь и для мира, и для войны». Хочу извиниться, но меня ждут срочные дела. Свой рассказ я продолжу завтра, если вы изыщете время навестить меня.

Никита глянул на Гилли, варяг кивнул головой, давая понять, что такая возможность у них будет, а Прокопий продолжал:

– И еще, если вы имеете свободное от службы время, то завтра к полудню хочу пригласить вас на Большой ипподром. – Кратос обратил взор на Гилли. – Думаю, нашему молодому другу будет небезынтересно насладиться столь прекрасным зрелищем, как гонки на квадригах. К тому же там вам представится возможность увидеть нашего Божественного базилевса и людей, которые немало повлияли на судьбу Дементия…

Глава третья

…А в другом месте города было другое чудо: близ дворца Львиная Пасть находилась площадь, которую называли Игрищем императора.

Робер де Клари. Завоевание Константинополя

Большой ипподром, иначе цирк, одно из чудес Константинополя и всего Ромейского государства, его гордость, находился рядом с Большим дворцом – обиталищем базилевсов и собором Святой Софии, главным храмом города. Величественное строение, возведенное при императоре Септимии Севере и переделанное при Константине Великом, по словам Прокопия Кратоса, имело длину не менее пяти и ширину около полутора сотен шагов. По его же утверждению, в нем могло разместиться почти сто тысяч зрителей. Высокая, сложенная из камня стена, увенчанная портиком с колоннадами и статуями, охватила арену удлиненной подковой, концы которой со стороны площади Августеон соединили арочные ворота, названные Главными. Внешний вид ипподрома был Никите знаком, а вот внутри ему удалось побывать впервые. То, что он увидел, стало для него очередным открытием столицы империи. Ипподром – место зрелищ и состязаний – встретил киевлянина невиданным многолюдством. Сюда время от времени стекались жители Великого города, чтобы насладиться гонками на колесницах, посмотреть цирковые представления и редких животных. Здесь же зачастую устраивались празднества и шествия в честь победы над врагами, зачитывались важные указы. На ипподроме народ мог обратиться к императору, а император – к народу. Бывало и так, что обширная арена и многоярусные ступенчатые трибуны Сфенды обильно орошались человеческой кровью, это происходило вследствие казней, мятежей или беспорядков, учиненных зрителями. Нередко ипподром становился очагом пожаров, но сейчас ничто не напоминало о скорбных днях. Он блистал, украшенный статуями и мраморными скамьями, на которых восседали под матерчатыми навесами представители партий-димов: венетов в синих одеждах, парсинов в зеленых и ныне потерявших былую силу русиев в красном и левков в белом. Для женщин на ипподроме было отведено отдельное место, так как сторонники димов зачастую переходили от оскорблений к применению силы. Хватало и тех, кому было наплевать на представителей партий, для них главным было само зрелище, эти люди по большей части были бедняками. Для удобства и удовольствия публики на ипподроме имелись афедроны и торговые площадки, где можно было приобрести различные вкусности, напитки и мягкие подушечки для сидения. Центр посыпанной песком арены разделяло невысокое, но широкое каменное подножие длиной не менее двух сотен шагов, называемое Спина, на котором были установлены привезенные в разное время из Египта, Греции и других уголков империи обелиски, колонны, изваяния людей и животных. Отлитые из меди львы, быки, медведи, верблюды были изготовлены так искусно, что казались Никите живыми. Еще одним украшением являлась Кафисма – ложа базилевса, увенчанная тремя изящными башенками и охраняемая телохранителями. Потайной ход соединял ее с Большим дворцом, из которого император являлся на ипподром, туда же он мог сбежать в случае опасности, ведь бывали времена, когда бунты против императора начинались именно на ипподроме. Ниже ложа базилевса располагались высшие сановники и музыканты. Богоподобный император Василий в пурпурных одеждах, с короной на голове словно парил над всеми, высокомерно взирая с высоты на подчиненный демос, благосклонно давая ему полюбоваться своим правителем. Горожане любовались, ликовали и ждали. Ведь только базилевс мог подать сигнал к началу гонок.

Ожидали захватывающего зрелища и Гилли с Никитой. Усердиями спафарокандидата наемникам достались места рядом с партией зеленых, к которой принадлежал Прокопий Кратос. Места партий находились напротив Кафисмы, поэтому Никита отчетливо видел базилевса. Вот Василий встал, осенил подданных крестным знамением. Сановник, руководитель ристаний, махнул белым платком, первая восьмерка колесниц выехала на арену. Второй взмах дал начало гонкам. Топот копыт, хлесткие звуки бичей, крики возниц и зрителей наполнили ипподром и смолкли лишь на время перерыва, когда развлекать публику вышли хоры партий, а за ними циркачи: атлеты, акробаты, наездники из Египта и укротители диких животных. Выступление последних Никите не понравилось. Кроме львов и гепардов укротители заставляли подчиняться себе медведей. На Руси на хозяина леса охотились, порою даже приручали, но относились к нему с уважением, здесь им помыкали при помощи плетки. Никита видел, что зверь подчиняется с неохотой, и был рад, когда представление закончилось. Гонки продолжились. Увлеченный зрелищем Никита забыл обо всем и с замиранием сердца следил за стремительным полетом колесниц. Возбуждение, овладевшее толпой, захлестнуло его надолго и настолько, что он не обратил внимания на толчок в бок. Все внимание молодого руса было приковано к арене, где завершался последний круг заключительного, десятого заезда. Там должен был выявиться победитель. Заезд получился самым напряженным из всех. На предпоследнем круге сразу три колесницы выбыли из гонки. Возница синих не справился с конями на повороте, и квадрига налетела на колесницу зеленых. Скрежет колес, треск, испуганное ржание коней, перевернутые повозки. Многоголосый, похожий на стон возглас отчаяния прокатился по трибунам. Чтобы избежать столкновения, упряжка партии красных отвернула, но слишком резко. Повозка опрокинулась набок. Кони выскочили с ристальной дорожки и потащили ее к статуе прославленного возничего империи Порфирия. Для красных гонка была закончена, но она продолжалась для остальных участников соревнования. Теперь вперед вырвались молодой возничий синих и седовласый атлет зеленых. Прокопий Кратос наклонился и что-то произнес Никите на ухо, но слова потонули в реве толпы. Синие ликовали, квадрига их партии вырвалась вперед. Казалось, исход заезда предрешен, однако судьба распорядилась иначе. В этот раз опыт победил молодость. Квадрига зеленых обошла колесницу синих на последнем плефре. Седовласый атлет остановил квадригу. Под приветственные возгласы большинства и оскорбительные выкрики синих он покинул повозку и направился к арке у подножия Кафисмы. Там за железной решеткой и массивными двустворчатыми дверями находилась лестница для победителей. Она-то и привела его к ложу базилевса, где под рукоплескания зрителей Василий собственноручно надел на его голову венок, вручил золотую нашейную цепь и мешочек с монетами. Досмотреть окончание чествования победителя Никите не удалось. Прокопий потянул наемников к одному из выходов. Из ипподрома вышли среди первых. Следуя за Прокопием по Мессе, прошли Артополию – квартал хлебопеков, торговцев фруктами и овощами, миновали Анемодулий – пирамидальную башню с изображениями людей, домашних животных и птиц, увенчанную бронзовой фигурой женщины, которая поворачивалась при малейшем дуновении ветра, и через мраморную арку вышли на площадь Тавра. Остановились у колонны Феодосия.

– Подождем, – изрек Прокопий

Гилли переглянулся с Никитой, удивленно спросил:

– Уважаемый Прокопий, дозволь спросить тебя, кого мы должны ждать и почему мы так спешно покинули ипподром?

Прокопий ответил с таинственным видом:

– Мы спешили, чтобы выйти из ипподрома, пока толпа не ринулась к выходам, а она, как вы видели, немалая.

– К чему спешка?

– Отвечу вам словами Квинта Курция Руфа: «Все в свое время».

Никита хотел спросить, кто такой Квинт Курций Руф, когда на площадь вылилась толпа из нескольких десятков человек. Форум Тавра, иначе называемый Феодосия, заполнили многочисленные приветственные выкрики:

– Слава матери земле, даровавшей победу зеленым!

– Ника! Ника!

– Адриан победитель!

– Слава Адриану Малеину!

– Слава зеленым!

Поток людей, в большинстве в зеленых туниках, тянулся за колесницей, в которой находились стройная красавица в одеянии желтого шелка с белым платом поверх черных волос и седовласый мужчина с венком на голове. Никита признал в нем победителя последнего заезда. Его-то и чествовали почитатели из партии зеленых.

Когда процессия миновала площадь, Прокопий спросил:

– Вы хорошо рассмотрели мужчину и девушку в повозке?

– Да, – одновременно ответили наемники.

– Это муж и жена Малеины, именно они и есть те люди, которые повлияли на судьбу Дементия и которых я обещал вам показать. Так как их дом находится неподалеку от церкви Святого Спаса Вседержителя, то они неминуемо должны были проехать по Форуму Тавра. А теперь прошу вас навестить мой дом, где за трапезой я продолжу рассказ о жизни Дементия Скифа.

Глава четвертая

Они оба своими блистающими глазами, словно звезды, озаряли один другого, наслаждаясь еще сильнее соединением друг друга.

Аристент

В полуденный час придорожная таверна была немноголюдна. Кроме Дементия в помещении для посетителей находились иудейское семейство: муж, жена, старуха и двое малолетних детей, – а также трое хмурого вида мужчин. По манерам и отрывкам негромкого разговора Скиф признал в последних собратьев по ремеслу, коим он совсем недавно занимался, но сейчас ему было не до незнакомцев. Голод оказался сильнее любопытства. Молодой, набирающий силу юноша с жадностью поглощал запеченную на углях рыбу с зеленью, заедая ее ячменным хлебом, сыром и запивая разбавленным водой виноградным вином. Жирные мухи и засаленный стол не отвратили его от пищи. Он бы не отказался и от более изысканных яств, но твердо решил беречь монеты, которые могли ему понадобиться для путешествия в далекий Киев. Свое богатство он тщательно прятал в дорожной сумке и старался его не показывать. От еды Дементия отвлек шум снаружи. Низкорослый, тщедушный хозяин таверны поспешил выйти во двор. Оживились и посетители: их любопытные взгляды потянулись к полуоткрытым дверям. Дементий обернулся, когда в сопровождении хозяина в таверну вошли богато одетый седовласый мужчина, молодая девушка, четверо крепких парней, вооруженных мечами, и смуглолицая женщина. Мужчина и девушка были из знати, в смуглолицей женщине Дементий распознал служанку, а в парнях – телохранителей, иначе называемых букелариями. Более всех внимание юноши привлекла прекрасная молодая особа, он забыл о пище и не отрываясь следил, как она, чуть склонив голову, проходит мимо. На миг ему показалось, что взгляд ее выразительных карих глаз остановился на нем. Девушка, обдав Дементия ароматом благовоний, неспешно проследовала вместе с седовласым мужчиной и хозяином таверны в отдельную комнату. Она предназначалась для особых гостей, и обстановка в ней была гораздо привлекательней, чем тесная ночлежка рядом и помещение, в котором Дементий наслаждался едой. Телохранители входить внутрь не стали, сели за столик у ее дверей и некоторое время жадными взорами наблюдали, как подручные хозяина таверны вносят в комнату различные яства и дорогое вино. Мучения продлились недолго, вскоре и на их столе появились кувшин прохладного вина, пшеничный хлеб, маринованные маслины и приправленное пряностями и чесноком жаркое с мясом и капустой. Букеларии накинулись на пищу, словно на злоумышленников, угрожающих жизни хозяина, и небезуспешно: съестное стало быстро исчезать со стола. Пока они терзали мясо и хлеб крепкими зубами и поглощали капусту с вином, Дементий беспрестанно кидал взгляды на дверь, за которой, к досаде, скрылась красавица незнакомка, разбудившая в юной душе чувства, доселе ему неведомые. В горах парню было не до знакомств с девушками, пора влюбленности явилась сейчас, неожиданно и неумолимо, заставляла смотреть на дверь, ожидая выхода виновницы его переживаний. Он готов был просидеть сколько угодно, лишь бы еще хоть раз увидеть ее. В голове настойчиво билась единственная мысль: «Когда? Когда она появится?»

Ответ на вопрос дали телохранители. Они истребили все съестное на столе и теперь вели неторопливую беседу. Из разговора Дементий узнал, что их господин, патрикий по имени Адриан Малеин, следует со своей молодой женой Юлией из Мелитены в Константинополь и что они надеются к вечеру добраться до Кесарии. Заметил он и то, что слова букелариев достигли ушей разбойников. По их частым переглядываниям, перемигиваниям и торопливому уходу стало ясно, что Адриану и его жене грозит опасность. Допустить, чтобы девушка попала в беду, он не мог, а потому с еще большим нетерпением стал ждать появления супружеской четы Малеинов. Вскоре желание юноши было удовлетворено. Адриан и его жена затягивать с пребыванием в таверне не стали, отобедав, после недолгого отдыха собрались в путь. В то время когда Малеин помогал супруге и ее служанке взобраться в крытую материей повозку, к ним подошел Дементий. Адриан покосился на худощавого, но хорошо сложенного русоволосого юношу:

– Чего тебе?

– Я вижу, многоуважаемый патрикий Адриан торопится отправиться в путь, чтобы поскорее достигнуть города Кесарии. Советую вам быть осторожным.

На суровом лице Адриана Малеина отразилось удивление, большие черные глаза подозрительно прищурились:

– Откуда тебе известно мое имя и то, куда я направляюсь?

– От ваших букелариев. Они слишком много и громко разговаривают.

Патрикий бросил грозный взгляд на телохранителей. Букеларии опустили головы.

– Почему ты советуешь мне быть осторожным?

– Разговор ваших людей слышал не только я, но и троица грабителей. Они сидели в таверне, когда вы приехали, а затем быстро исчезли. Это не к добру.

– Есть ли в твоих словах правда?

– Если я стану вашим попутчиком до столицы, то мы сможем это узнать.

Из-за занавеси повозки выглянуло миловидное личико Юлии, журчащий голосок попросил:

– Давай возьмем его с собой. Мне страшно. Может быть, нам стоит подождать еще спутников. Возможно, если нас будет больше, то злодеи не посмеют причинить нам вреда.

– Неужели ты думаешь, что я не смогу защитить тебя?

– Нет, любимый, но так мне будет спокойнее.

– Ждать мы никого не будем, а юноша, так и быть, пусть едет с нами. – Адриан обернулся к Дементию. – Оружие и конь у тебя есть?

– Носить оружие подданным божественного базилевса запрещено, тем более таким беднякам, как я, но у меня есть это. – Дементий вынул из сумы нож, а затем кивнул на худую пегую лошадь у таверны. – Найдется и на чем ехать.

Адриан ухмыльнулся:

– Что ж, если ты надеешься добраться до Константинополя на этой кляче, то можешь следовать за нами.

Телохранители дружно хохотнули. Адриан осадил:

– Прежде чем смеяться над другими, вы бы лучше поменьше распускали языки. Садитесь на коней. В путь. К вечеру мы должны быть в Кесарии.

* * *

Путники преодолели половину пути, однако разбойников не встретили. Адриан и долговязый грек Клеомен, старший среди телохранителей, посмеивались: «Зайцу за каждым кустом лев мерещится». Дементий отмалчивался, внимательно поглядывал по сторонам. Один раз приметил на вершине холма всадника, его поведение показалось подозрительным, но, не желая более вызывать насмешек, юноша промолчал и заговорил только тогда, когда они подъехали к ущелью:

– Патрикий, прикажи букелариям держать оружие наготове и быть внимательнее, это место хорошо для засады.

– Думаю, нам нечего опасаться, – ответил Адриан, но будучи воином и понимая правоту слов Дементия, повелел долговязому греку Клеомену предупредить остальных телохранителей. Приказ оказался своевременным. Бывший апелат не ошибся, в ущелье путников ждали разбойники. Не менее десятка конных злодеев, среди которых Дементий различил и лица посетителей таверны, поджидали впереди, столько же появились сзади, еще дюжина пеших спускалась со склонов. Адриан побледнел, но самообладание сохранил. Решение принял мгновенно, действовал быстро: свистом призвал телохранителей, дал указания, бросил пару слов вознице, успокоил женщин в повозке, после чего отцепил ножны от пояса и направил коня вперед. За ним последовали остальные. Навстречу им выехал сутулый, плотного сложения бородач в зеленом тюрбане, судя по всему, предводитель грабителей. К нему-то и обратился Адриан, громким, но жалобным голосом:

– Прошу, не убивайте нас! Возьмите все, что захотите! В знак покорности мы готовы сложить оружие.

– Если овцу окружили волки, ей остается только покорность, – хрипло произнес предводитель и заливисто рассмеялся. Смех поддержали остальные разбойники.

– Воистину ты прав, храбрый воин, мы готовы покориться и отдадим все, что у нас есть, только не убивай, – продолжал лепетать Адриан, с каждым словом приближаясь к предводителю. – Вот мой меч, возьми его. – Теперь, когда их разделяли не более двух шагов, патрикий протянул оружие разбойнику.

Предводителю воспользоваться им не пришлось: когда он потянулся к рукояти, Адриан быстро повернул ее к себе, выхватил меч из ножен и ударил. Бородатая голова в зеленом тюрбане брызнула кровью на дорогу и упала рядом с копытами коня патрикия. Следом на землю рухнул ближайший к предводителю разбойник. Взирая на такое мастерство Адриана, грабители на миг оторопели. Этим воспользовались букеларии. Трое телохранителей и Дементий вступили в схватку. Искусные воины немногим уступали своему отважному хозяину, им удалось сразить двоих разбойников, еще двое обратились в бегство. Дементию пришлось тяжелее других, так как из оружия он имел только нож. В противники ему достался усатый разбойник с дубиной. Ею он намеревался угодить Дементию в голову. Ухватив оружие двумя руками, он нанес удар. Юноша едва увернулся и, сознавая, что второй раз ему это вряд ли удастся, решился на риск. В бытность апелатом он познал науку Хрисанфа Кривого перескакивать с одного коня на другого. Дементий был хорошим учеником, справился и сейчас. Разбойник не успел опомниться, как Дементий оказался за его спиной, ударил ножом под лопатку, скинул с лошади.

Неожиданность, как и рассчитывал Адриан, принесла успех. Телохранителям быстро удалось пробить брешь в живой стене разбойников. В нее проворный возница-телохранитель и направил повозку. Повозка почти проскочила, когда один из злодеев сразил его мечом и ухватился за вожжи. Лошади замедлили ход, еще миг – и они остановятся. Беду отвел Дементий. Испуганный крик Юлии заставил его повернуть лошадь. Он подскакал к разбойнику сзади, ухватил за ворот, стащил с коня, а сам перепрыгнул на место возницы. Следовало поторопиться: на помощь противникам подоспели пешие разбойники, а за ними подскакали всадники. Повозка, подпрыгивая на камнях и ухабах, помчалась по направлению к Кесарии, за ней Адриан и телохранитель Клеомен. Остальным букелариям не повезло, разбойникам удалось их окружить. В неравной схватке телохранители отдали жизнь за своего хозяина.

Патрикий нагнал повозку, приказал Дементию остановиться:

– Бери моего коня, я сяду на место возницы.

Юноша удивленно посмотрел на Адриана.

– Апелаты! – Голос Юлии заставил Дементия поторопиться. Адриан успокоил жену:

– Я много раз был победителем на ипподроме, так неужели мне не удастся уйти от этих кровожадных собак.

Патрикий и вправду оказался умелым возницей: Дементий и Клеомен едва поспевали за повозкой, а у разбойников и вовсе было мало надежды догнать беглецов. И все же догнали. Одной стрелой поразили Клеомена в ногу, другой – коня, на котором скакал Дементий. Несмотря на это, от преследователей удалось оторваться. К тому же впереди показался большой караван, охраняемый изрядным числом вооруженных людей, это заставило разбойников повернуть назад.

Вечером путники во главе с Адрианом прибыли в Кесарию. Здесь патрикий, в благодарность за помощь и спасение жены, предложил Дементию за хорошую плату поступить к нему на службу телохранителем. Влюбленный в красоту Юлии юноша несказанно обрадовался предложению и, не раздумывая, согласился стать букеларием Малеина. Находиться рядом с Юлией, видеть ее глаза, слышать голос – об этом он мог только мечтать.

* * *

До Константинополя добрались благополучно. Путь показался Дементию быстрым и легким, чему способствовало присутствие Юлии и разговоры с ней. Адриан в общении молодой жены с юношей ничего плохого не видел и им не препятствовал, дабы угодить любимой жене. Ах, если бы он знал, что невинные беседы молодых людей породят в них более высокие чувства.

В столице Дементий, следуя договоренности, продолжил службу телохранителем Адриана и теперь проживал в его доме. Вскоре патрикий назначил его старшим над букелариями, так как рана Клеомена оказалась серьезной и теперь он едва волочил за собой ногу.

Не забыл Дементий и о просьбе Хрисанфа Кривого, сразу по приезде навестил его мать. Жилище Толстой Каллисты отыскал быстро благодаря нищим, которые ежедневно во множестве собирались у церкви Святого Андрея. Один из них, одноногий калека, за фоллис проводил к обветшалому строению в четыре яруса, где по соседству с другими малоимущими горожанами проживала старая швея Каллиста. Калека назвался Варламием, сказал, что хорошо знает Каллисту и служил вместе с ее сыном трапезитом в войске базилевса, а еще проговорился о том, что мать Хрисанфа тайно занимается скупкой и продажей ворованных вещей, так как принял Дементия за одного из ее посетителей.

Дверь открыла большеносая, тучная старуха с мясистым двойным подбородком. Она ощупала незнакомца пристальным взглядом, спросила густым, грубым голосом:

– Юноша пришел за шитьем?

Дементий отрицательно покачал головой.

– Ты принес что-нибудь на продажу или хочешь купить?

– Нет.

– Так зачем ты явился?! – В голосе Каллисты почувствовалось раздражение.

– Я от Хрисанфа.

Лицо старухи дрогнуло, как и голос.

– Проходи. – Каллиста посторонилась, впуская Дементия в жилище.

Комната была разделена тонкой деревянной перегородкой на две части. Одну занимали ворох различной материи, одежды и большой сундук, рядом с которым лежала груда посуды и кухонная утварь. Во второй половине приютились небольшой стол, табурет и широкое деревянное ложе. Каллиста села на ложе, указала на табурет.

– Садись. Рассказывай.

Дементий сел, достал из-под плаща мешочек с монетами, положил на стол:

– Хрисанф велел передать.

Пухлые пальцы старухи ухватили мешочек, прижали к груди.

– Наконец он дал о себе знать. Последнюю весть о нем принес его друг Варламий. Они вместе нанялись на службу к базилевсу. Спустя три года Варламий вернулся без ноги, а Хрисанф пропал. Варламий сказал, что его должны были наказать за серьезную провинность, однако ему удалось бежать и скрыться в горах. Это произошло более десяти лет назад. Мой Хрисанф всегда был непослушным ребенком. Его отец славился среди константинопольских воров дерзостью и бешеным нравом, за что и получил прозвище Фома Бешеный Бык. За свой неукротимый нрав он и поплатился. Глупец, повздорил на улице с родственником одного из патрикиев, в гневе убил его ударом кулака и к тому же забрал у покойника кошель с монетами. Такого ему не простили. Вскоре его отыскали стражники базилевса. Одного из них Фома ранил ножом, чем приблизил свою кончину… Его казнили, когда Хрисанфу исполнилось четыре года. Это было на Форуме Быка. Многие тогда злословили, мол, казнят Быка на Форуме Быка. Знали бы они, каким он был любящим мужем и добрым отцом. – Каллиста смахнула слезу с пухлой щеки. – Хрисанф пошел в него, рос задирой и драчуном. Это стоило ему одного глаза. А я всегда боялась, что если он будет так продолжать, то лишится и самой жизни. Но, как видно, бог бережет моего неразумного сына. Расскажи мне о нем. Почему он столько лет не являлся меня навестить?

Дементий в смущении отвел взгляд:

– Все эти годы ему приходилось скрываться, но он обещал, что при первой возможности навестит вас.

– Это хорошо, может, я успею увидеть перед смертью моего единственного сына. – Каллиста смахнула набежавшую слезу, затем предложила Дементию отобедать, но он отказался и, сославшись на срочные дела, стал прощаться. Ему хотелось поскорее уйти: вынужденная ложь терзала сердце, разве он мог рассказать старой одинокой старухе о бесславной кончине ее сына?

– Если тебе понадобится крыша над головой, то ты можешь рассчитывать на мое жилище. – Это было последнее, что он услышал, прежде чем переступить через порог.

Всю дорогу до дома Адриана Малеина Дементий думал о Каллисте, вспоминал Хрисанфа и свою недавнюю жизнь среди апелатов…

Вскоре Дементию напомнили о его прежнем занятии. Случилось это в начале осени, после того, как Василий бросил войско на болгар. Патрикий Адриан Малеин пригласил в дом гостей, чтобы отпраздновать возвращение в столицу и счастливое избавление от разбойников. Хозяин не поскупился на угощение. В зале с мозаичными стенами, на столах, накрытых зелеными атласными скатертями, в изобилии были расставлены яства, которые время от времени меняли расторопные слуги. Жареные куры, журавли, гуси, куропатки, зайцы, свиные ножки, приправленные пряностями, перцем, чесноком, обильно политые различными соусами, подслащенные медом, украшенные зеленью, ароматными травами и перепелиными яйцами, сменяли рыбные блюда. За рыбой подавали подносы со сладкими пирогами, печеньем, финиками, инжиром, яблоками, нарезанными ломтями дынями, изюмом и фисташками. Все это запивалось большим количеством изысканных вин. Для развлечения гостей были приглашены акробаты, фокусник и две танцовщицы. Музыканты услаждали слух присутствующих звуками кифары, лютни и флейты. Гости были довольны щедростью Малеина. Среди них оказался и спафарокандидат Прокопий Кратос, знакомый патрикия, прибывший из Мелитены в столицу несколькими днями раньше. Дементий узнал его, но избежать встречи с ним не смог. Захмелев, Адриан стал рассказывать гостям о чудесном избавлении от грабителей, а затем велел позвать молодого телохранителя, посадил за стол рядом с собой и поднял кубок в честь спасителя жены. Под одобрительные возгласы гостей Адриан заставил Дементия осушить кубок с вином, после чего отпустил из-за стола. Дементий рад был поскорее удалиться, так как все время ощущал на себе пристальный взгляд Прокопия Кратоса и приготовился к худшему, но гость не произнес ни слова. Дементий надеялся, что спафарокандидат его не узнал, но, когда застолье подходило к концу, тот обратился к хозяину дома с просьбой:

– Уважаемый Адриан, не будешь ли ты любезен приказать своему лучшему букеларию, которого ты так хвалил, проводить меня до дома?

Адриан рассмеялся:

– Мой дорогой Прокопий, неужели столь опытному воину, как ты, грозе апелатов, нужен телохранитель?

Прокопий оправдался:

– Я пришел без слуг, выпил много вина, а на улицах Константинополя полно грабителей.

– Ты прав, наш божественный базилевс истребил их немало, но, как я сам убедился, этих бродяг еще полно и в Константинополе, и на дорогах за его пределами. Что ж, я прикажу Дементию, чтобы он тебя проводил. Очень жаль, что ты уходишь, не отведав с нами изумительного монокифрона, но думаю, ты еще навестишь мой дом и насладишься этим чудеснейшим кушаньем, которое готовит моя служанка Марьям.

Прокопий пообещал в ближайшее время прийти, распрощался с хозяином, его прекрасной женой, гостями и в сопровождении Дементия покинул трапезную. Когда они вышли из дома Малеина, Прокопий спросил:

– Скажи, не ты ли сын руса Мечеслава и внук женщины по имени Минодора?

Дементий промолчал, Прокопий продолжал напирать:

– Думается мне, что твое имя Дементий, а апелаты называли тебя Скифом. Это так? Не молчи, апелат по имени Азат, перед тем как его казнили на Форуме Быка, под пытками рассказал о тебе.

Дементий понял, что Прокопий не сомневается в своей правоте, в голове заметалась мысль: «Что делать? Попытаться разубедить спафарокандидата или ударить его ножом и убежать?» Слова Прокопия заставили юношу довериться вельможе.

– Не бойся, никто не узнает о твоем прошлом. Запомни, я тебе не враг. Более того, мне приходилось встречаться с твоим отцом и его знакомым, присланным из Киева. По его просьбе я искал тебя, но нашел только сейчас. Если ты надумаешь отправиться в Киев и тебе понадобится моя помощь, дай знать, я помогу, как когда-то твой отец и его друзья помогли моей семье.

* * *

Помощь понадобилась. Отношения Дементия и Юлии незаметно переросли в любовную связь. В отсутствие Адриана они тайно уединялись в укромном уголке дома, коим являлась небольшая уютная комната смуглолицей служанки из Египта по имени Марьям. Она-то и взяла на себя обязанность оберегать любовников от появления других обитателей дома и предупреждала в случае опасности. Однако верность египтянки не смогла защитить их от посторонних глаз. Недоброжелатели нашептали об измене патрикию. Больше других постарался грек Клеомен. Он не мог простить Дементию, что этого мальчишку вместо него поставили старшим над телохранителями, и мечтал устранить соперника. Ныне удобный случай представился. Тайну Дементия и Юлии ему помогло узнать желание иметь любовницей черноволосую, смуглолицую и хорошо сложенную египтянку. Клеомен давно, но безуспешно добивался ее взаимности. Каково же было его раздражение, когда он стал замечать внимание египтянки к молодому русоволосому красавцу. Ненависть Клеомена к Дементию возросла, жажда мести и муки ревности не давали уснуть. Клеомен стал следить за египтянкой и ее предполагаемым любовником. Греку удалось высмотреть, что египтянка Марьям водит Дементия в свою комнату. К великой радости Клеомена, она в комнату не входила, но туда приходила Юлия. Так Клеомен узнал, что молодая жена патрикия и предводитель телохранителей любовники, и обрел оружие, коим мог погубить Дементия. Грек не замедлил им воспользоваться и рассказал об измене жены Адриану. В один из дней случилось то, чего влюбленные боялись больше всего.

Все начиналось благополучно. В полдень Адриан покинул дом, взяв с собой двух букелариев и одного из слуг. Дементию он приказал остаться, а это значило, что юноша снова сможет насладиться ласками Юлии. Юлия не заставила долго ждать и вскоре прислала за ним египтянку. Дементий в предвкушении скорой встречи покинул комнату телохранителей и поспешил за служанкой. Во внутреннем дворике ему встретился Клеомен. Долговязый грек ехидно ухмыльнулся, кивнул на египтянку:

– Я вижу, мой молодой друг пользуется спросом у женщин.

Дементий покраснел, буркнул:

– Не твое дело.

– Не мое. Только хочу сказать: ты быстро втерся в доверие к хозяину, быстро стал старшим из букелариев и любимчиком женщин, однако помни, кто быстро бегает – быстро устает.

– Не надейся, я не устану, – огрызнулся Дементий и направился следом за египтянкой.

– Это мы еще посмотрим, – злобно бросил Клеомен и захромал к воротам. Он должен был исполнить повеление патрикия и предупредить его, когда Дементий направится на встречу с Юлией. Следовало поспешить. До церкви Святого Спаса Вседержителя недалеко, но с покалеченной ногой и этот малый путь нелегок.

Дементий вошел в жилище египтянки в надежде, что Юлия, как обычно, бросится в его объятия, но этого не произошло. Девушка сидела на скромном деревянном ложе египтянки, где в прежние свидания они предавались любовным утехам. Она даже не удостоила его взглядом. Беспокойство овладело Дементием, он встал перед Юлией на колени, взял за руки, посмотрел в глаза:

– Я вижу след печали на прекрасном лице моей возлюбленной. Тебя кто-то обидел? Адриан?

– Нет. Я должна тебе сказать… Мы больше не должны встречаться.

Тревога Дементия усилилась.

– Почему? Что случилось? Сейчас во дворе Клеомен сказал, что я пользуюсь большим успехом у женщин и это мне повредит. Может, он знает о наших свиданиях?

– Может, и так. Марьям сказала, что этот похотливый хромоногий козел спрашивал, не спит ли она с тобой. Он может узнать о наших встречах и сообщить Адриану. Это одна из причин, по которой мы должны расстаться.

– Какова вторая причина?

Юлия отвела взгляд:

– Я узнала, что ношу в своем чреве дитя.

– Мое?

Юлия посмотрела на изумленное лицо юноши, улыбнулась. Тонкие, украшенные кольцами пальцы огладили щеку, лоб, утонули в густых светло-русых волосах Дементия.

– Какой ты еще глупый. Мы стали делить ложе недавно, и этот ребенок не может быть твоим. Это дитя Адриана.

Ладони Дементия легли на колени Юлии.

– Пускай это ребенок Адриана, мне все равно! Я хочу, чтобы ты была моей! Давай убежим.

– Глупец. Куда ты собрался бежать? У Адриана такие связи, что нас найдут в любом уголке Ромейского государства.

– Мы тайно уплывем с русскими купцами в Киев. Там живет мой отец.

Юлия рассмеялась. Смеялась долго, до слез. Дементий терпеливо ждал ответа. Юлия стерла слезы, краску для век и ресниц и уже серьезно сказала:

– Неужели ты думаешь, что я поменяю достойную жизнь моего будущего дитя и свою на побег с тобой в холодную варварскую страну?

Лицо Дементия на миг окаменело.

– Хорошо, пусть будет так, как ты хочешь, но с нашего последнего свидания я возьму все сполна.

Его руки заскользили по нежной и гладкой коже ее тела. Юлия откинулась на ложе, отдаваясь ласкам любовника.

* * *

Бдительная Марьям насторожилась, когда к ней, сильно припадая на правую ногу, подошел Клеомен и вполголоса изрек:

– Приветствую тебя, красавица! И кого это ты поджидаешь у дверей своей коморки? Уж не меня ли?

Марьям покосилась на дверь, громко произнесла:

– Если ты не перестанешь ко мне приставать, я пожалуюсь хозяйке.

– А я хозяину. – Клеомен указал в сторону двора, откуда быстро приближался хозяин дома в сопровождении двух букелариев.

Марьям обернулась к двери, но предупредить хозяйку не успела. Жесткая, шершавая ладонь телохранителя закрыла ей рот. Патрикий бросил свирепый взор на служанку, тихо распорядился:

– Заткните ей рот и заприте в винном погребе.

Букеларии бросились к египтянке, выкрутили руки, потащили к погребу. Клеомен остался с хозяином. Это была воля патрикия: он не стал привлекать остальных телохранителей и слуг, полагаясь на собственную силу и не желая иметь свидетелей, из уст которых по Константинополю поползут ненужные ему слухи.

Адриан вбежал в комнату, когда Дементий и Юлия, полуобнаженные, слились в страстном поцелуе. Юлия отпрянула от возлюбленного, вскочила с ложа, но было поздно. Гнев супруга обрушился на опешившего от неожиданности Дементия. Юноша сопротивлялся, но атлетически сложенный патрикий оказался опытнее и сильнее, к тому же ему помогало владение приемами древней борьбы греков – панкратионом. Бросок следовал за броском, удар за ударом. Один из них свалил Дементия на пол, он попытался встать, но Адриан ударил ногой в живот, затем в голову. Силы покинули юношу, кровь сочилась из разбитой губы и носа. Адриан жестко произнес:

– Вставай, мерзкий червь! В благодарность я приютил тебя в своем доме, а ты обещал мне верно служить. Это твоя верность? Щенок! Подымайся и дерись, как мужчина. – Патрикий повернулся к Юлии, бросил: – Распутница! Полюбуйся, с каким ничтожеством ты связалась. Смотри, как я буду убивать твоего любовника, а затем отдам его тело псам на растерзание. Следом за ним последуешь и ты, похотливая змея!

Оскорбительные слова и угрозы Адриана добавили Дементию сил. Он утер кровь с лица, тяжело поднялся. Мускулистая рука патрикия потянулась к юноше, ухватила окровавленный ворот туники. Только теперь Дементий вспомнил о ноже. Подарок отца уже не раз его выручал, он не расставался с ним и носил как талисман. Выручил нож и в этот раз. Адриан не заметил, как юноша выхватил нож, а потому не успел увернуться. Холодное железо пронзило плоть патрикия. Он застонал, схватился руками за живот, сел на корточки у ложа служанки. Юлия вскрикнула. Дементий обернулся к возлюбленной, схватил за руку:

– Бежим! Скорее!

К удивлению юноши, девушка вырвала руку, метнулась к мужу:

– Адриан! Любимый! Не умирай! Сейчас я позову слуг и лекаря.

Дементий коснулся плеча девушки с надеждой увлечь ее за собой, но Юлия не поддалась:

– Уходи! Я остаюсь с мужем.

Дементию стало понятно – он для Юлии был лишь увлечением, а к Адриану, как к первому в своей жизни мужчине и отцу будущего ребенка, она испытывает более крепкие чувства. Шум и крики взбудоражили обитателей дома Малеинов. Топот ног приближался. Времени на раздумье не оставалось. Дементий выбежал. К счастью, у дверей стоял только Клеомен. Он кинулся на Дементия и напоролся на нож. Дементий сбросил с себя долговязого грека, метнулся во внутренний двор. Навстречу ему бежали слуги патрикия. С криком: «Скорее! На хозяина напали воры!» – он устремился к воротам. Один из слуг попытался его остановить. Толчок Дементия свалил его на каменные плиты. Следующим препятствием стал привратник, но устрашающий вид окровавленного юноши и нож в его руке заставили его открыть ворота. Дементий покинул владение Малеинов, оставляя в нем все свои сбережения, сытую спокойную жизнь и первую любовь. Несколько слуг Адриана бросились в погоню, но ему удалось затеряться в многолюдстве Константинополя. Два дня он бродил по городу, избегая стражников. Голод заставил его продать пояс, но вырученных монет хватило бы ненадолго, а потому надо было искать надежное пристанище. В чужом городе, среди незнакомых людей у него было только одно место, где он мог спрятаться, – жилище Каллисты. Туда-то он и направился.

Одноногий Варламий перехватил его у церкви Святого Андрея.

– Уж не к Толстой ли Каллисте спешит мой юный друг?

Дементий остановился:

– Да. Дома ли она сейчас?

Варламий перекрестился и посмотрел в небо:

– Пять дней назад наша добрая Каллиста обрела новый дом, на небесах, среди усопших душ. Теперь в ее земном жилище живут другие люди. Все ее добро разобрали соседи, но кое-что досталось и нам. Оказывается, скрытная старуха обрела немалое состояние. Видимо, оно появилось у нее благодаря шитью и перепродаже ворованных вещей, а может, это наследство, оставленное ей покойным мужем, известным константинопольским вором Фомой по прозвищу Бешеный Бык. Говорят, в тайнике под столом у нее нашли набитый монетами кошель и два золотых кольца.

Дементий, как и в прошлый раз, одарил Варламия фоллисом, последней монетой, которая осталась у него от продажи пояса.

– Выпей вина и помяни добрыми словами усопшую Каллисту.

Нищий обрадовался подачке, стал благодарить за доброту, но Дементий уже брел прочь, не разбирая дороги. Новость о кончине Каллисты его опечалила. Дементий переживал, что его приход и рассказ о Хрисанфе могли ускорить кончину старухи. Так это или нет, но теперь он лишился крыши над головой, и, возможно, его ждала участь Варламия и подобных ему нищих. За это корил себя: «Уж не за погубленные ли мною жизни в бытность апелатом господь наш дал мне эти испытания?» Возможно, и так, но жить в жалкой лачуге или на улице, скрываться от дождя под аркадами, от холода на чердаках, а от властей в трущобах, горах или лесах Дементий не хотел. Не желал он просить милостыню, воровать и грабить, чтобы не остаться голодным и раздетым. Не хотел возвращаться и к жизни апелата.

Спасительная мысль пришла на следующий день, когда ему неожиданно вспомнился разговор с Прокопием Кратосом, сейчас только он был способен помочь. Дементий быстрой походкой направился к дому спафарокандидата…

* * *

Прокопий выдержал недолгую паузу, затем продолжил:

– Он явился ко мне и рассказал о своих злоключениях. Это произошло за два дня до возвращения войска базилевса, в котором были и вы, из похода на болгар. Василий вернулся в столицу вовремя. События на севере государства требовали срочных решений и действий, так как Херсонес в очередной раз решил отложиться. На этот раз восстание возглавил Георгий Цуло – протоспафарий и одновременно предводитель хазар, коих в городе и его окрестностях проживает великое множество. Северные владения Ромейского государства оказались в руках этого человека. Как вам известно, наш божественный базилевс обеспокоился и незамедлительно отправил на подавление мятежа часть войска под руководством экзарха Монга, сына стратига Андроника. Корабли отплыли в Херсонес позавчера, и на одном из них, моими стараниями, оказался среди моряков твой брат Дементий. Как вы видели, Адриан Малеин простил горячо любимую жену, а Дементия обвинил в воровстве и покушении на его особу, поэтому отправка Дементия в далекий Херсонес была единственной возможностью избежать преследования и мести влиятельного патрикия и любимчика базилевса, коим является Адриан Малеин.

– Но ведь из Корсуни мой брат может отправиться в Киев на поиски отца, – предположил Никита.

Прокопий кивнул:

– Так он и задумывал, а уж как получится, ведомо только господу.

Никита с уверенностью произнес:

– Верю, бог не оставит нас своей милостью и позволит нам встретиться…

* * *

В конце зимы, через знакомого русского купца, Никита передал в Киев письмо, в котором сообщил матери Таисии о себе и о Дементии, а в начале весны дошли вести из Киева: князь Ярослав разбил брата Святополка у Любеча и сел в стольном граде хозяином. Затосковало сердце Никиты, потянуло юношу в родные места, да нет назад хода: коль обещал служить базилевсу три года – служи.

Глава пятая

Он делил себя между военными делами и заботами мирного времени и, если говорить правду, на войне проявлял больше коварства, а во время мира – царственности.

Михаил Пселл

Весной 1017 года от Рождества Христова войско Багрянородного в очередной раз двинулось во владения Болгарского царства. Обычно Василий вторгался в земли болгар во время сбора урожая, но в этот раз решил напасть раньше.

Страна красивая, плодородная, богатая – край гор, многочисленных рек и живописных долин. Когда-то она принадлежала фракийцам, затем была завоевана римлянами. Пришло время – и земля вошла в состав Восточной Римской империи, потом сюда пришли славяне, а за ними явились с востока степняки булгары во главе с ханом Аспарухом. Он разбил войско императора Константина, заставил ромеев платить ежегодную дань и стал основателем Болгарского царства. С той поры и потянулась, изредка прерываясь, череда войн между болгарами и ромеями. Молодое Болгарское государство быстро набирало силу, расширялось, захватывало земли соседей. Ширились и желания болгарских ханов-царей, со временем они стали поглядывать на столицу Ромейского государства и на золотой трон базилевсов. Не единожды болгары сокрушали фаланги ромеев и подступали к Константинополю, но господь хранил город. Досталось от них и нынешнему базилевсу Василию. Еще в начале правления его войска потерпели несколько сокрушительных поражений, вследствие чего Ромейское государство потеряло Фессалию и Южную Македонию, но позже удача перешла на сторону Константинополя. Теперь базилевс надеялся покорить Болгарию и закончить войну, которая длилась с переменным успехом уже более трехсот лет.

Его войско шло по земле болгарских царей, разоряя города и селения. Как и в прежние времена, простым людям приходилось расплачиваться за деяния властолюбивых правителей. Война жестока. Оттого и к противнику относились с жестокостью. На привалах бывалые воины рассказывали о том, как Василий, воюя с арабами, сжигал и душил дымом тех, кто спасался от ромеев в пещерах, а одного из агарян отправил к эмиру с вестью о поражении и при этом лишил несчастного носа, ушей и рук. В войне с болгарами базилевс был не менее жесток. В один из походов он приказал не брать пленных и щадить только знатных, чтобы в дальнейшем брать за них выкуп и держать в заложниках. Не брезговал он и ослеплением побежденных. Таковыми были и многие из его предшественников. Противники были не менее кровожадны. Болгарский царь Симеон после победы над ромейским войском повелел отрезать пленным носы и отправить их в Константинополь к базилевсу Льву Философу. Никита содрогался от рассказов бывалых воинов. В Русской земле так с пленными не обращались: изувечить противника в бою – одно, измываться над побежденным дело недостойное. Он уже встречал вереницы мирных болгарских жителей, коих угоняли в рабство и на переселение в далекую Армению, разоренные и сожженные селения, но ему предстояло увидеть воочию еще многие из жестокостей войны…

В начале лета войско подошло к крепости Лонга. Тагма разбила лагерь у небольшого пригородного селения. Сотня Гилли расположилась на его окраине, ей было велено стеречь дорогу в крепость. На приступ не пошли, знали, крепости против большого войска долго не продержаться, окружили твердыню плотным кольцом, послали переговорщиков. Время не теряли, следовали порядку: укрепили лагерь, выставили охранение, занялись приготовлением пищи. Вскоре закипели котлы с мясным варевом, благо еще в середине весны стратиги Давид Арианит, Константин Диоген и Никифор Ксифий захватили в Пелагонии и Моглене большие стада скота.

Бакуня ел да нахваливал:

– Хороша еда; мясо не лебеда.

Полочанин Стрига не утерпел, задел дружка вятича:

– Ешь, покуда рот свеж, завянет, никто в него не заглянет. А про лебеду ты верно сказал, мясо с крупой – хорошо, а вот если к ним душистых трав добавить…

Бакуня кивнул на низенький домик, рядом с которым расположилась сотня:

– У хозяев за огорожей всяких трав полно, сходи да нарви.

– А вот и пойду. Заодно на дочку хозяина полюбуюсь, уж больно пригожа. Стройна, высока, глаза словно колодцы, утонуть можно… Глядишь, и словом перемолвлюсь, а там, может, на ночевку позовет.

Стрига отложил еду, приподнялся, Гилли остановил:

– Сиди, сам схожу.

Варяг встал, неторопливо зашагал к дому.

– Видать, и сотнику нашему женка приглянулась, – промолвил Бакуня.

Вятич оказался прав, зацепила Гилли красота женщины, всколыхнула сердце. Вспомнилась ему первая несчастная любовь к девушке, после которой он никого, кроме блудниц, не имел, а ведь хотелось завести жену, детей, и эта мысль согревала каменное сердце сурового воина.

От старика, хозяина дома, ему удалось узнать, что женщина и вправду его дочь, а ее муж погиб два года назад в битве с ромеями при Кимвалунге. От него она имела сына десяти лет. Так и жили втроем. Затеплилась в душе Гилли надежда, что удастся ему понравиться вдове и взять ее в жены, а там, хочешь – здесь оставайся, хочешь – селись в обширных владениях базилевса или в самом Константинополе, а при желании можно вернуться с семьей на родину, в милый сердцу Норег… Мечтания Гилли прервал старик:

– Что желает кентарх базилевса?

Хозяин дома, как и все семейство, отнесся к варягу и его воинам с опаской, опасался, что их ожидает разорение и плен, но, повинуясь приказу рыжеволосого предводителя сотни, наемники не причинили вреда семейству, и старик подобрел. Вот и сейчас он стоял у дверей дома и улыбался.

– Нам бы трав немного, еду приправить.

Старик повернулся, крикнул в открытую дверь:

– Мария! Живко! Возьмите корзинку, нарвите кентарху трав для приправы.

Женщина вышла, встретилась с Гилли глазами, потупила взор, мальчишка глянул исподлобья, но старших ослушаться не посмел, нехотя поплелся за матерью. Последовал за ними и Гилли. Живко стал рвать травы, Мария подсказывала, чего и сколько. Гилли стоял рядом, то и дело бросал на женщину восхищенные взгляды, однако заговорить не решался. Наконец пересилил волнение, вымолвил:

– Большой у вас огород.

Мария кивнула:

– Мой отец грек, его зовут Пантелеймоном. Он долгое время жил неподалеку от Константинополя, выращивал травы и капусту для базилевсов, потом за провинность его отправили на войну с болгарами. В одной из битв он попал в плен и перешел на службу к царю Самуилу, но вскоре был ранен. Моя мать-македонка выходила его, они полюбили друг друга, поженились, поселились здесь, занялись огородом. С тех пор это нас кормит. – Женщина указала на обширный огород с посадками сельдерея, мяты, тимьяна, чеснока, петрушки. – Продаем в крепости. Раньше еще были козы, корова, лошадь… Война отняла все…

Сказала – будто упрекнула. Гилли опустил голову, произнес:

– Война – плохое дело. Воин моей сотни по имени Стрига говорит: «Война – беда, кровь пьет, смертями закусывает». Я вот тоже думаю уйти со службы, найти жену, завести детей, жить мирно. Вот если бы ты…

Мария покраснела, чтобы скрыть смущение, крикнула сыну:

– Живко, мелиссы не забудь нарвать! – Обернулась, посмотрела на Гилли, в карих глазах огонь: – Отец Живко болгарин, его Цветаном звали, он тоже хотел жить мирно.

Гилли отвернулся, посмотрел в сторону лагеря:

– Прости.

Подбежал Живко, вручил корзинку с травами. Гилли принял дар, протянул ладонь к темно-русым волосам мальчика. Живко отстранился, бросил неприветливый взгляд, побежал к дому. Гилли сунул руку за пазуху, вынул кошель с монетами, одну из них протянул Марии.

Женщина попятилась:

– Не надо.

Тонкие изящные пальцы Марии утонули в широкой ладони рыжеволосого воина.

– Тебе сына и отца кормить. – Гилли отпустил руку женщины, нагнулся, положил монету на землю. – Не хочешь брать от меня, возьми от земли.

Мария не шевельнулась.

Варяг пригладил волосы на затылке, сделал шаг в направлении лагеря, остановился, спросил:

– Можно я приду еще… за травой и корзинку принесу?

Мария отвернулась, тихо произнесла:

– Приходи.

Глава шестая

Русы пошли на них сокрушающей атакой.

Ибн-Мискавейх

Четыре дня подряд Гилли наведывался в дом старого Пантелеймона, вел долгие беседы с Марией, подружился с маленьким Живко. Боевой нож-скрамасакс, подаренный варягом, смягчил сердце мальчишки, и на третий день их знакомства сын Марии с улыбкой встретил воина базилевса в своем огороде. На исходе четвертого дня Гилли тайком покинул стан, предупредив об этом только Бакуню. Пришел под утро, невыспавшийся, но счастливый. К полудню снова пошел за травами к Марии и задержался дольше обычного. Бакуня подначил:

– Боюсь, в следующий раз нам и вовсе без травки снедать придется.

Гилли сунул вятичу корзину с травами, успокоил:

– Не придется. – На ухо шепнул, что сегодня вновь оставит сотню на его попечение.

Бакуня хотел пошутить по поводу тайных встреч с Марией, но строгий взгляд Гилли остановил его на полуслове.

Сотня быстро управилась с едой, приправленной душистыми травами, а на сытый живот и разговор идет. Первым поговорить потянуло Бакуню. Вятич лег в тени дерева, лениво произнес:

– Не жирно, не густо, но и в брюхе не пусто.

Ему ответил Стрига:

– Попил, поел – отдохни от дел.

Остальные молчали, после сытной еды полуденная дрема одолевала воинов. Чтобы привлечь внимание сотоварищей, Бакуня принялся рассказывать небылицы:

– А вот у нас, в земле вятской, коровы всю зиму спят, а весной телят родят.

– Ужель так? – спросил Стрига. – Это что же, и корма им зимой давать не надо?

– Не надо. Старики сказывают, обыкновенная корова с медведем слюбилась, от того греха и наша родилась. Потому и мех на ней длинный. Одно плохо: наших вятских коров в спячку ежедень переворачивать надо, чтобы пролежней не было.

Стрига усмехнулся:

– Мели языком, врать – не мякину жевать, не подавишься.

– Врать не устать, было б кому слушать. – Бакуня приподнялся на локте, повернул голову в сторону селения. – Гляди, комонные. Никак печенеги.

Воины обратили взоры на кочевников. Эти печенеги, так же как и они, были наемниками в войске базилевса. Конная полусотня приблизилась к колодцу у дома старика. На беду там оказалась Мария. Опасаясь незнакомцев, она взяла кувшин с водой и поспешила к дому. Один из всадников преградил ей путь. Мария хотела обойти, но печенег соскочил с коня, схватил за руку, вырвал кувшин. Пил жадно, проливая воду на грудь. Мария попятилась. Утолив жажду, печенег отбросил кувшин в сторону, похотливо улыбнулся, рванулся к женщине. Она побежала.

Гилли кинулся на выручку первым. Следом с секирой в руках бежал Никита. Ему на миг представилось, что кто-то может вот так же обойтись с его матерью, с родовичами. Он помнил, сколько горя приносили Руси печенеги, не забыл и о том, кто убил отца, да и сам отец, с рассказов матери, не давал в обиду слабых. Так он встал на защиту своей первой женщины, от которой у него родился сын Дементий. Никита старался идти его путем. За Никитой поспешали Бакуня и Стрига, их примеру последовала сотня, того и гляди поднимется вся тагма. Бежали быстро, да только кочевник оказался быстрее. Уже перед дверью он догнал жертву, рванул за ворот, ткань расползлась, обнажая белую спину женщины. Она закричала. Первым кочевника попытался остановить старик-отец, но кривая печенежская сабля снесла с плеч убеленную сединой голову бывалого воина. Не спас мать и сын Живко. Мальчик выбежал с ножом, подаренным ему Гилли, замахнулся… Клинок степняка развалил его напополам. Мария остановилась, бросилась к сыну. Жажда убийства затмила похотливые замыслы печенега, участь близких людей ждала и Марию, сабля кочевника взмыла вверх. Вмешался Гилли. Варяг отбросил печенега от женщины, выхватил меч. В схватку со степняками готовы были броситься и воины сотни, Гилли остановил:

– Не вмешивайтесь, я сам!

Печенеги тоже до большой крови доводить не стали, понимали, если подымется вся русская тагма, то им несдобровать: что русы, что варяги друг за друга стеной.

Поединщики долго не примерялись, оба хотели крови. И тот и другой без доспехов, с незащищенными головами. Словно два смерча, черный и огненный, закружились они между воинами севера и печенегами, заметались молниями клинки. Вначале бились на равных, но вскоре Гилли стал уступать. Жилистый и высокий печенег оказался быстрее, а печенежская сабля легче франкского меча. Варяг, чуть ниже печенега и плотнее телом, двигался медленнее, пятился, с трудом, но отбивал удары, пока не споткнулся об тело старика. Теперь он оказался на коленях. Печенег не замедлил воспользоваться выгодным положением и ранил противника в руку. Исход поединка для всех казался очевидным. Кочевники стали дружно выкрикивать имя соплеменника:

– Хопон! Хопон! Хопон!

Печенег победно ощерился, изготовился к решающему удару. Однако победы не случилось. Увлеченные поединком воины не обратили внимания на то, как Мария взяла из холодеющей ладони мертвого сына нож. Печенег в трех шагах. Его широкая спина повернута к ней. Женщина сжала рукоять, метнулась к убийце. Мария целилась в затылок, с которого черными змейками ниспадали на мощную шею тонкие косички, и вложила в удар всю ненависть к убийце родных людей и желание спасти заступника, но сразить злодея не смогла. В последний миг один из кочевников заметил в руке женщины нож и успел криком предупредить соплеменника. Этого мига опытному воину оказалось достаточно для того, чтобы шагнуть в сторону и с разворота вспороть саблей живот женщины. Не выпуская из руки ножа, она повалилась к его ногам. Но и виновнику ее смерти жить оставалось недолго. Меч варяга вонзился в спину печенега. Тело кочевника содрогнулось от боли. Он удивленно посмотрел, как из груди вылез окровавленный стальной язык, затем сознание погасло, смерть бросила его на землю рядом с Марией. Теперь между двумя группами воинов стоял только Гилли: в крови, обессиленный и бледный. Жгучее желание отомстить за смерть соплеменника заставило одного из печенегов коснуться сабли, другой потянулся к луку. Эти движения не остались незамеченными. Никита перекинул секиру из одной руки в другую, пошел на кочевников, следом сотня, за ней стояли воины тагмы наемников. Кровопролитие предотвратили два десятка ромейских всадников. Их предводитель, черноволосый пожилой воин на чалом коне, в шлеме с красным султаном и богатых доспехах, вклинился со своим отрядом между противниками, поднял руку вверх:

– Стойте! Стойте все! Это приказываю вам я, стратиг Константин Диоген! Опустите оружие! От лица Божественного спрашиваю вас, что случилось и чем вызвана ссора? Ужель забыли вы, как карает базилевс за непослушание и нарушение порядка?! Отвечайте!

Первыми загомонили на родном языке печенеги. Константин Диоген поморщился, громко приказал:

– Пусть скажет один из вас.

Седовласый печенег подъехал к стратигу, указал на Гилли и на сносном греческом языке пожаловался:

– Он пытался отнять добычу у нашего воина, они схватились один на один, но варанг, вопреки законам поединка, ударил Хопона в спину, когда тот отвлекся.

Такой ответ печенега вызвал негодование противоположной стороны. Русские воины и варяги надвинулись на ромеев, желая добраться до печенегов. Константину Диогену вновь удалось остановить стычку, он допросил Гилли и принял решение:

– Чтобы дело не дошло до слуха Божественного базилевса, предлагаю уладить дело миром. Пусть кентарх отдаст свою долю добычи пацинакам, а те передадут ее родственникам убитого.

Такое предложение варангам не понравилось, но Гилли их успокоил и принял условия стратига. Тогда пожилой печенег сообщил, что родственники Хопона умерли, а наследников и жены он не имеет. Гилли предложил печенегам поделить добычу между собой, на что те с радостью согласились. Требовать большего они не посмели. Вражда с северянами им не нужна, печенеги знали – за сотней вся тагма русов. Ведомо им было и то, что стало с союзными иверийцами под Феодосиополем пятнадцать лет назад, когда те в драке убили воина русского отряда.

Гилли с отдачей долга печенегам не задержался, через день войско Василия вошло в крепость. Такой исход дела обрадовал базилевса, он не скупился на подарки стратигам и щедро одарил воинов: добычу разделил на три части, одну выдал русам, другую грекам, а третью забрал себе. Никита с Гилли не согласился, уговаривал его не отдавать свою долю добычи печенегам, о том сказал ему после того, как предали земле Марию, ее отца и сына. Варяг стоял на своем:

– Я ударил соперника в спину и должен за это ответить. Такова моя судьба. Моего дядю Орма незаслуженно обвинили в том же, но ему удар в спину обошелся дороже: он вынужден был покинуть родной дом и закончил свои дни на чужбине. Я тебе говорил, что жизнь жестока, а война тем более, здесь каждый имеет право на добычу. И впредь не старайся прийти на помощь побежденным. Всем не поможешь.

Сказал, а в душе думал иначе, и Никита о том знал.

Спустя неделю воины базилевса двинулись дальше, нагрузив в обозные телеги награбленную в окрестностях крепости добычу. Гилли уносил с собой боль потери и любовь к Марии. Но война продолжалась, войско осадило еще одну крепость, но вскоре было вынуждено оставить покоренный край и спешно двинуться к Доростолу, куда подошли союзные болгарскому царю печенеги. Печенегов от Доростола отогнали и на закате осени вернулись, чтобы осадить мощную крепость Сетену, где находились большие запасы хлеба и один из дворцов бывшего болгарского владетеля Самуила. Василий предложил защитникам крепости сдаться, они упорствовали, надеялись на Иоанна-Владислава, но тот прийти на помощь не успел. Разведчики базилевса донесли, что до стана болгарского войска менее чем полдня пути. Базилевс понял, что именно оттуда Иоанн-Владислав готовится ударить ему в тыл, и послал против него протоспафария Константина Диогена с тагмой схол Запада и тагмой фемы Фессалоника, а сам остался руководить приступом города. Приступ удался: ни камни, ни кипяток, ни стрелы не остановили ромеев. Катапульты, баллисты и упорство воинов базилевса сделали свое дело. Первыми в крепость ворвалась сотня Гилли. Северные воины при помощи тарана разнесли ворота, но сразу за ними наткнулись на лес копий. Осажденные, сознавая опасность, стянули сюда основные силы, сняв часть воинов со стен. Следовало поторопиться, поскольку сзади сотню Гилли подталкивала вся тагма русов. Гилли не желал видеть своих воинов проткнутыми копьями врагов, нужно было срочно разрушить строй осажденных. Но как это сделать, когда перед глазами сотни железных смертоносных жал? Одно из них Гилли срубил вместе с древком. Задумку сотника поняли и ближайшие к нему воины. Никита размахнулся, двумя руками метнул секиру в копьеносца. Копьеносец пригнулся, лезвие секиры угодило в голову воина во втором ряду. Пользуясь заминкой противника, Никита сделал шаг, схватил древко копья и выдернул его хозяина из строя. Не растерялись и полочанин Стрига с Бакуней. Стрига воспользовался тем, что один из осажденных задрал копье вверх, бросился ему под ноги, Бакуня бросил во врага копье, а затем метнулся к его соседу с мечом. Стараниями Гилли и его друзей в рядах осажденных удалось пробить брешь, в которую мощным потоком ринулась сотня, а за ней тагма русов и остальное войско. Отряд осажденных, вставших на защиту ворот, был сметен. Не устояли и мощные стены. Ромейские воины под прикрытием камнеметов подошли к крепости, при помощи лестниц взобрались на боевые площадки и сбросили оттуда их защитников. Сетена пала и была отдана на разграбление. Несговорчивость защитников разозлила Василия, разорив крепость, он приказал сжечь все, что находится внутри стен. Вскоре Сетена превратилась в огромный пылающий костер…

* * *

Город догорал, когда в лагерь на взмыленном коне прискакал гонец от Константина Диогена. Стратиг сообщал, что его тагмы попали в засаду: в ущелье, недалеко от стана болгарского войска, на них напал многочисленный отряд. Теперь все зависело от того, кто быстрее приведет войско к месту битвы, Василий или Иоанн-Владислав. Базилевс оказался в опасном положении. В минувший день воины брали приступом крепость, а ночью были заняты грабежами и поджогами, поднять утомленное войско в поход утром представлялось делом далеко не легким, однако обстоятельства требовали решительных действий…

Василий не медлил, сел на коня и со словами: «Кто настоящий воин, последует за мной!», помчался на помощь Константину. Воины базилевса не подвели: все как один устремились за ним. Первыми его зову последовали варанги. Василий любил и требовал, чтобы войско двигалось, соблюдая строй, но сейчас не до этого, важнее прийти первыми. И все же ромейскому войску удалось сохранить относительный порядок. Уже к полудню оно подошло к месту сражения.

Отряд Константина Диогена застрял в ущелье, окруженный врагами. Стратиг хотел миновать его до ночи, а утром напасть на стан Иоанна, но попал в засаду и теперь пытался вывести воинов из окружения, однако попытки прорваться оказались тщетными. Гибель была близка. Базилевс подошел вовремя, ромейское войско сбило болгар со склонов и погнало к стану царя. Иоанн знал любовь Василия к порядку, а потому спешки не проявлял, надеялся на медлительность ромеев и к тому же был уверен – руки базилевса связаны осадой Сетены. О том, что город пал, он не знал. Задумке разбить отряд стратига Диогена в ущелье не суждено было сбыться. Появление всего ромейского войска у его стана явилось для царя полной неожиданностью. Он собирался вести войско к ущелью, когда оттуда появились воины засадного отряда. Беглецы ворвались в стан с криками: «Греки идут! Бегите, царь! Василий рядом!» Эти слова смутили болгар, ослабили боевой дух, ведь многие из них еще помнили поражение в битве при Кимвалунге и тысячи ослепленных соотечественников. Сейчас все складывалось похожим образом. При первых же ударах болгарское войско дрогнуло, отошло к стану. Иоанн-Владислав не желал повторить ошибки Самуила и отдал приказ к отступлению. Отступление вылилось в бегство. Ромеи захватили вражеский стан. Добычей стали двести доспешных воинов, палатка и походное имущество царя и его племянник.

Год завершился для Василия удачно, он добился поставленных целей, нанес врагам ощутимый ущерб и отправился зимовать в Константинополь, чтобы в спокойствии и благоговейной тишине Большого императорского дворца обдумать, как нанести Болгарскому царству последний, смертельный удар…

Глава седьмая

В четвертой схватке народом русь они были побеждены, и повержены, и превращены в ничто, и без числа влекомы в Константинополь, где до конца жизни томились в темницах…

Адемар Шабаннский

Зима прошла для Никиты без особых хлопот, беспокоили тревожные вести из Руси. Печенеги узнали, что великого князя Ярослава нет в столице, и вновь вторглись в его владения: подходили к Киеву, разорили окрестности, но ничего не добились и ушли в степь несолоно хлебавши. В Ромейском государстве тоже спокойствия было мало. В феврале 1018 года болгарский царь Иоанн-Владислав погиб, осаждая город-порт Диррахий, называемый болгарами Драч. Василий решил не упускать удобного случая и двинул войско на болгар, но Никите и Гилли предстояло проявить воинское умение в иных землях. Базилевс отправил часть русов и варягов в Апулию. В италийских землях не все шло гладко. Ромейское государство владело на Апеннинском полуострове Апулией и Калабрией, распространяло свое влияние на Кампанию, а это очень не нравилось лангобардским князькам, императору Священной Римской империи и папе. Последний, как и в случае с Русью, строил козни, пытался пресечь влияние и разрастание греческой веры. Союзнические отношения с русскими князьями, победы войск Василия на юге, востоке и в особенности в Болгарском царстве настораживали, таили угрозу, и с этим надо было бороться. Поэтому папа римский Бенедикт и подбивал лангобардов и других жителей италийских владений базилевса к военным действиям против ромеев. Проявления недовольства италийцами происходили и ранее, а после суровой голодной зимы с 1008 на 1009 год они вылились в восстание жителей города Бари против правителя катепана Иоанна Куркуа. Предводителем восставших стал представитель местной знати Мелус. Он привлек на свою сторону арабов-сарацин, но это ему не помогло. В следующем году катепан Василий Месардонит совместно с константинопольским и венецианским флотами осадил город; сопротивление барийцев было подавлено. Некоторые горожане хотели выдать Мелуса стратигу, но ему удалось бежать вместе с братом Дато. Мелус укрылся близ города Беневента, а Дато подался к папе Бенедикту, который доверил ему руководство укреплением у Гаэты. Вопреки ожиданиям базилевса Василия долговременного спокойствия в его италийских владениях не наступило. Влиятельные лангобарды и папа подталкивали Мелуса к дальнейшей борьбе. Мелус этому не противился, но для противостояния легионам греков ему нужны были опытные воины. Мелус нашел таких воинов, и это были норманны. Потомки викингов силой завоевали право осесть в северных владениях франков и создали там свое государство. Жизнь на новых землях не изменила их буйный характер, как и их предки-викинги, они отличались воинственностью, храбростью и воинским умением. Мелус об этом знал. В 999 году норманнские паломники, во время возвращения из Иерусалима, помогли Гавемару – князю Солерно – отогнать от города арабов-сарацин. Их-то и советовал лангобардский князь призвать на помощь. Мелус принялся искать и нанимать на службу норманнских воинов.

Барийцу повезло: ему посчастливилось встретить десяток знатных паломников-норманнов на горе Гаргано, в святилище Михаила Архангела. Под сводами темной пещеры у священного алтаря, воздвигнутого самим архистратигом ангелов, Мелус вступил в разговор с северными воинами и, обещая им приобретение несметных богатств в случае удачного выступления против греков, склонил на свою сторону. Норманны, в свою очередь, пообещали, что приведут из родных земель охотников. Таковых нашлось немало, так как многие из знати были недовольны правлением герцога Ричарда Нормандского и решили покинуть страну. В начале 1017 года, благодаря стараниям Мелуса, князя Солерно и папы, в Капуе собрался многочисленный отряд наемников-норманнов под предводительством знатных воинов: Родульфа Тодиненсиса, Гильберта Бутерикуса, Гоисмана и Стиганда. К ним присоединились иные наемники, сотня арабов и лангобардские князья со своими людьми.

В конце весны войско Мелуса вторглось в Апулию, разоряя владения базилевса. Особо в деле разграбления усердствовали норманны. С их помощью лангобардам удалось нанести катепану Льву Торникию Контолеону три поражения подряд и овладеть значительной частью Апулии. В Константинополе успешные действия Мелуса вызвали крайнее беспокойство: катепан Торникий Контолеон был отозван, его заменил протоспафарий Василий Бугиан. Опытный и умелый стратиг, получив в помощь тагмы варангов, сумел выманить противника на равнину неподалеку от города Канны. Здесь, на берегах реки Офанто, много веков назад карфагенский полководец Ганнибал Барка нанес сокрушительное поражение римским легионам консулов Луция Эмилия Павла и Гая Теренция Варрона. Надеялся на удачу и Василий Бугиан. Памятуя о том, как воины, присланные князем Владимиром, помогли базилевсу Василию под Авидосом против узурпатора Варды Фоки, Бугиан решил не выставлять наемников вперед, как обычно, а сохранить их для решающего момента.

* * *

Никита стоял на склоне низкого холма в первом ряду второй линии построения ромейского войска. Молодому воину следовало настроиться на битву, но мысли уводили в иную сторону, глаза озирали округу поверх шлемов передней фаланги. Здесь, в Апулии, стояли теплые солнечные дни, зеленели луга, заросли каперсника, можжевельника, миндаля. Виноградники, оливковые рощи и фруктовые сады готовы были отдать людям свои плоды. В далекой Руси было иначе. Листопад, по-иному грязник, безумствовал: то окрашивал зелень леса золотом да багрянцем, то пытался смыть краску с листьев дождем, то срывал их, оголяя деревья. Сердце Никиты заныло, затосковало по родине.

«Как там родовичи? Как матушка? Суждено ли мне вернуться в родные места или полягу я на чужбине?»

Мысли прервались, трубные звуки возвестили о начале битвы. В преддверии битвы сердце Никиты учащенно забилось, он взял копье в левую руку, ладонь правой приложил к груди. Там под кольчужной броней и рубахой висели нательный крест и оберег, подаренный волхвом Живородом. Губы прошептали:

– Господи, спаси и сохрани! Землица родимая, дай мне силы зверя лесного!

Вятич Бакуня пихнул локтем в правый бок:

– Ты чего бубнишь?

Никита ответить не успел, слева вклинился сутулый полочанин Стрига:

– Просит, чтобы всевышний ему ноги порезвей дал, от неприятеля бегать.

– Сам не побеги, – огрызнулся Никита.

Бакуня заступился:

– Ты, Стрига, юнца шутейным словом не поддевай, у самого небось колени трясутся. Сам знаешь, сколько ни воюй, а перед битвой всегда тревожно. Война, она всем страшна.

– Это верно, – согласился полочанин. – Я ж неспроста пошутил, от этой шутки он злее станет, а значит, биться будет лучше. Мне злоба не раз в бою жизнь спасала.

Бакуня согласился, но добавил:

– Кроме злобы еще голову надо иметь.

– Лишь бы ее не срубили, – мрачно пошутил кто-то из воинов.

На том и успокоились. Теперь стало не до шуток, взоры воинов обратились вперед, туда, где начиналось сражение…

Василий Бугиан построил войско обычным порядком. Пехота в две линии встала в центре, во второй – варанги, по сторонам от нее – конница, за ней – отряды катафрактов и охраны тыла. Изготовились к сражению и противники. Мелус с лангобардами встал по правую руку, его брат Дато с иными наемниками и союзниками – по левую, центр был отдан норманнам. На них была особая надежда. Этот железный кулак, как и в предыдущих битвах, должен был раздробить центр ромейского войска. Северные воины построились в три линии, чтобы постоянно наращивать силу удара. Они-то и вступили в бой первыми. Лучники, обстреляв ромеев, смешались с пехотой. Настало время рукопашной схватки. Норманны оказались сильнее. Могучие воины в конических шлемах, защищенные кольчужными доспехами и каплевидными щитами, вооруженные копьями, мечами и двуручными топорами смяли центр первой линии ромеев, которые по приказу Бугиана расступились. Теперь перед норманнами стояла стена варангов. Северные воины сошлись друг против друга в кровавой битве. Русам и варягам предстояло помериться силой с норманнами…

Наконечник тяжелого копья ударил в щит Никиты, он ответил. Противник повалился на спину, но добить его рус не успел, еще один норманнский воин насел слева, срубил древко мечом. Не теряя времени, Никита ткнул обрубком в лицо неприятеля. Стрига довершил дело копьем, но сам полег от двуручного топора рыжебородого великана, который обратил взор холодных светло-серых глаз на Никиту. Никита выхватил меч, обочь встал с копьем Бакуня, но это не остановило норманна. Прославленному воину и предводителю норманнской пехоты Гильберту Бутерикусу не страшны были и десять противников. Размахивая топором, Гильберт стал теснить русских воинов. Щит Бакуни развалился от мощного удара, смерть нависла над челом вятича. Чтобы предотвратить гибель соратника, Никита собрался кинуться на норманна, но его самого сшибли с ног. В толчее боя ему с трудом удалось подняться. К своей радости, он обнаружил, что Бакуня рядом, жив и здоров, а над распростертым на красноватой земле телом норманна склонился Гилли. Когда он выпрямился, Никита увидел в руках варяга топор Гильберта Бутерикуса. Подняв над головой добычу, Гилли воскликнул:

– Вперед! Не посрамим предков!

– Русь, бей! Круши ворога! – поддержал товарища Никита.

– Круши! Бей! Русь! – вторили ближайшие к Никите и Гилли воины. Следуя их призыву, русы и варяги надвинулись на неприятеля. Норманны попятились, но битва еще не была окончена. В то время, когда Мелиус и Дато бились с остатками первой линии ромеев и их конницей, предводитель норманнских всадников Родульф Тодиненсис двинул свой отряд на противника. Бугиан бросил ему навстречу катафрактов, но норманны в короткой стычке рассеяли их и наскочили на варангов, коим не впервой было противостоять тяжелой коннице. Стремительный поток ударился о стену из щитов и копий. Родульф на вороном коне, в пластинчатом доспехе и сияющем шлеме с наносником, сбил конем передового воина, поразил копьем его соседа слева, вклинился в ряды наемных воинов базилевса. На его пути встал рыжеволосый варяг, готовясь к удару, он грозно раскрутил двуручный топор над головой. Норманн оказался быстрее. Железное жало ударило в лицо. Варанг выронил топор, рухнул под копыта вороного. Родульф продолжил движение в глубь строя, к нему на помощь спешили его воины. Еще немного – и норманны пробьют брешь в плотных рядах варангов…

Никита видел гибель старшего товарища, волна ярости захлестнула его. Он не помнил, как поднял копье убитого русского воина и ринулся на норманнского всадника. Удары Никиты были настолько сильны и быстры, что Родульфу с трудом удавалось отбиваться. Крепкие металлические доспехи защищали большую часть тела и сохранили норманну жизнь. Родульф сражался упорно, но появление Бакуни и троих его сотоварищей вынудило отважного воина повернуть коня и искать спасения в рядах норманнского воинства.

Русы и варяги устояли, остановили врага, а затем заставили его попятиться. Разгром войска Мелиуса довершили катафракты. Рассеянные норманнскими всадниками, они сумели собраться, привести свои ряды в порядок и прийти на помощь русам и варягам.

Победа была полной. Мелиус, его сподвижники и союзники бежали, многие, в том числе и знатные норманнские воины, были взяты в плен и отправлены в столицу Ромейского государства. Войско базилевса ликовало. Ликование не коснулось лишь Никиты. Киевлянину было не до радости. Смерть полочанина Стриги, а пуще того – наставника и друга Гилли, ставшего ему почти братом, ранила сердце молодого воина, она же сделала его старше. Мысли в который раз потянулись к дому. Никита, после долгих раздумий, решил вернуться в Киев, но на второй день по прибытии в Константинополь узнал, что на родине произошли события, которые изменили его задумку. Еще через день прошли празднования в честь победы над Мелиусом и его норманнскими союзниками. В этот день базилевс решил наградить на Большом ипподроме воинов, отличившихся в битве при Каннах. Особо отметил он храбрость, стойкость и воинское умение русов и варягов, благодаря которым и была одержана победа. К ним-то, восхищенный их доблестью, и обратился со словами, в коих сообщил, что почитает их за лучших воинов в своем войске, назвал русов неодолимыми и просил служить ему верно до самой смерти. Две сотни наемников, растроганные речью Василия, поклялись воевать за него, пока он жив. Охваченный всеобщим настроением, дал слово и Никита. Слово дал, но тяги к родному дому не заглушил и мыслей о возвращении не оставил…

Часть третья

Возмездие

Глава первая

Не следует умолчать и о достойном сожаления бедствии, постигшем Русь, ибо с нашей помощью Болеслав напал на нее с великим войском, нанеся ей большой урон.

Титмар Мерзебургский

Недолго князь Ярослав сидел в спокойствии на киевском столе. Болеслав Храбрый, в надежде обрести от междоусобицы в Русской земле выгоду, вступился-таки за зятя, благо к тому времени закончилась война с западным соседом Генрихом – императором Священной Римской империи. Князь собрал большое войско в польских землях, к коим присоединились пятьсот венгров, около трех сотен немцев, тысячный отряд печенежских всадников и малочисленная дружина князя Святополка из волынян и туровцев. С этакой силой и двинулся владетель Польши на Русь. Ярослав выжидать не стал, пошел навстречу Болеславу, имея под своей рукой пять тысяч воинов из киевлян, новгородцев и варягов. Ушел с ними и Витим, благо успел отстроить на старом месте новый дом и переселиться туда от Торопши вместе с Надежей и Таисией. Сам же Торопша остался в Киеве, рана, полученная под Любечем, не дала ему отправиться в поход.

Посередь лета великие дружины встретились на реке Буг и встали по обоим берегам, не осмеливаясь первыми переправиться и завязать бой…

* * *

Солнечный тихий день настраивал на мирный лад. Ярослав решил развлечься рыбалкой и вышел с ближними мужами на берег реки с удочкой. Рыбалка не заладилась, рыба клевала плохо, к тому же настроение испортило появление Болеслава со свитой. Польский владетель и его зять тоже пришли с удочками. Со стороны поляков послышались оскорбительные крики, в которых то и дело высмеивалась калечность Ярослава. Не желая слушать обидные слова и видеть, как тучное тело Болеслава сотрясается от смеха, князь бросил удилище и, прихрамывая, направился к стану. За ним потянулись соратники, на берегу остались два десятка дружинников из сторожи и Блуд. Старый воевода решил отстоять словом честь своего воспитанника. Издревле на Руси, да и не только, повелось хулить противника, подзадоривать перед боем, как недавно, у Любеча, охаивали киевляне и их воевода Олег Волчий Хвост новгородцев. Ныне Волчему Хвосту уподобился сам Блуд. Когда Святополк, насаживая на крючок толстого червя, пообещал содеять с ним и князем Ярославом то же самое, он ответил:

– Перевозитесь на наш берег, и я тебя самого на крючок посажу. – Блуд поднял с земли брошенную Ярославом удочку. – А тестюшке твоему брюхо его толстое вот этой тростиной проткну. Этот боров так разъелся, что на коня забраться не может. Воин это или баба?

Одутловатое, пышноусое и крупноносое лицо Болеслава покраснело, густые брови сошлись у переносицы, правая щека задергалась, темно-голубые глаза расширились, налились кровью. Дерзкие, хулительные слова русского воеводы разбудили в нем гнев. Польский князь собирался начать битву завтра, на рассвете, для этого были приготовлены и спрятаны у берега ладьи, челны и плоты для переправы. Кроме того, вызнав, что Ярослав не выплатил варягам обещанного жалованья и среди тех зреет недовольство, тайно послал к их предводителю Эймунду своего человека и пообещал немалую награду, если наемники не будут усердствовать в предстоящей битве. Теперь, распаленный оскорблением, он не желал ждать завтрашнего дня. Поленьев в огонь подкинул и зять Святополк. Беглый князь, желая поскорее вернуть себе киевский стол, ужом подлез с обидными словами:

– Великий князь, ужель ты, владетель стольких земель, прозванный в народе Храбрым, стерпишь брань непотребную?! Ужель не ответишь?!

Болеслав трусом не был и смерти в бою не боялся. Громоподобный крик сотряс воздух над Бугом:

– Коня мне! – Слуги поспешили исполнить приказание. Болеслав вставил ногу в стремя, обратил взор на польских воинов. – Если вам ничего, что эти псы ругают скверными словами вас и вашего князя, то я пойду на них один, даже если мне предстоит погибнуть!

Укор и призыв Болеслава идти на врага не остались неуслышанными. Поляки и их союзники, используя припасенные заранее плоты, челны и коней, бросились в воду. Все произошло так стремительно, что опытный Блуд едва успел отослать Витима к князю и собрать охранявших берег воинов для боя. Удержать поляков не удалось. Блуд надеялся на помощь варягов, но Эймунд спешно отвел своих воинов. Старый воевода полег на берегу Буга, успев в последние мгновения жизни попросить у господа прощения за свои грехи…

Витим застал Ярослава у шатра:

– Князь! Поляки через реку полезли!

Лицо князя побледнело, ухо уловило шум боя.

– Как?! Ужель Болеслав посмел? – Ему вспомнилось, как у Любеча он так же дерзко напал на Святополка, но тогда была ночь, польский же князь решился переправиться и завязать бой днем. Воистину храбрости Болеславу не занимать. Ярослав кинулся к шатру: – Доспех мне! Трубите сбор! Готовьте войско к битве! Что ж, чему быть, того не миновать. Этот безумец сам устроил себе ловушку. Там, на берегу, мы отсечем тех, кто переправился, от остального войска, окружим и разобьем.

Задумано, да не сделано. Войско быстро собрать, упорядочить и направить в нужное место не успели. Зато воины Болеслава, вдохновленные победой над передовым русским отрядом, ринулись дальше. Некоторые из польских воевод и союзников боялись западни, уговаривали польского князя остановиться, подождать, пока переправится все войско, но Болеслав велел не мешкая идти вперед. Вскоре мечи зазвенели рядом с шатром киевского князя. Несмотря на упорное сопротивление, поляки сокрушили разрозненное войско Ярослава, оно дрогнуло, побежало. Более половины русских воинов были ранены, пленены и убиты. Ярославу с трудом удалось прорваться и бежать лишь с несколькими дружинниками. Среди них был и Витим. Он-то и отвлек два десятка польских всадников, которые устремились за ними в погоню. Мысль, как избавить князя от преследователей, пришла вместе с гибелью одного из дружинников. Стрела нагнала верного княжьего слугу, и теперь, после смерти, он должен был в последний раз послужить ему…

Витим на скаку выхватил повод из рук мертвого дружинника и, лишь только беглецы достигли ивняка, поравнялся с Ярославом:

– Князь, остановись! Сними корзно!

Ярослав и его спутники осадили коней. Князь метнул взгляд на Витима, прерывистым голосом спросил:

– Молви, чего тебе!

– Отдай корзно мне, я уведу поляков.

Один из спутников князя Витима поддержал:

– Верно, сними корзно, князь, оно полякам на тебя указка.

Ярослав долго уговаривать себя не заставил, сорвал плащ, отдал Витиму.

– Если уведешь погоню, ввек об этом не забуду! Храни тебя господь!

– Князь, не мешкай, поляки близко!

Оклик заставил Ярослава поторопиться. Князь тронул коня, его путь лежал на север, к Новгороду. Витим накинул корзно на убитого дружинника и, придерживая за повод его коня, поскакал в сторону Киева. Обманул ловкий радимич поляков, увел погоню за собой. Помчал к малому леску, там ожег плетью чужого коня так, что тот, вместе с убитым хозяином, рванул с места, не разбирая дороги. Сам же, не теряя времени, завел коня в заросли кустарника, заставил лечь, лег сам. Едва он спрятался – по тропе проскакали поляки. Как он и предполагал, воины Болеслава увязались за княжеским корзном. Радимич долго не ждал, лишь только поляки скрылись из виду, вскочил на коня. Теперь ему оставалось одно – поскорее добраться до Киева. Там оставались Таисия и Надежа, и им могла грозить опасность. К тому же надо было предупредить и близких Ярослава, прежде всего княжну Предславу.

* * *

Витиму не удалось поспеть в стольный град прежде войска Болеслава, увести близких и предупредить Предславу. Нарвался-таки радимич на поляков. От погони ушел, но коня загнал. Он-то и подмял Витиму ногу. Двое суток с опухшими стопой и коленом выбирался пешеходом-хромцом из леса, пока не набрел в чаще на избенку бортника, у которого пришлось задержаться на излечение. Несколько дней пролежал у доброго человека. Бортник и его жена лечили его примочками и медом. Витим в благодарность развлекал пятерых детей хозяина рассказами и игрушками, которые лепил для них из воска. Помнил, как в детстве дядька Мечеслав вырезал для него зверушек и людей из дерева…

Лечение помогло, но и время утекло, поэтому и опоздал изрядно. На подходе к Киеву узнал: по прошествии двадцати двух дней после битвы войско Болеслава Храброго вошло в Киев. Святополк снова сел на великом столе. Дабы избежать разорения, киевляне во главе с Анастасом Корсунянином встретили князя и его тестя с почетом. В руках Святополка и Болеслава оказались восемь сестер, мачеха и жена Ярослава, а также вся киевская казна…

Витим знал, в городе появляться опасно, но там, во вновь отстроенном на старом месте доме, оставались Надежа и Таисия. В укромном месте пригорода спрятал доспех и оружие, добротную одежду сменял у полоумного нищего из Чернигова на тряпье. В город вошел под видом юродивого калеки со стороны Подола и сразу направился к дому Торопши.

Старый дружинник немало изумился, когда сгорбленный, хромоногий муж с грязной повязкой, скрывающей половину лица, и посохом в руках вошел к нему в дом и поздоровался голосом старого знакомца.

– Здрав будь, дядька Торопша.

– Витим?! Ты ли это?! – Торопша кинулся к радимичу, крепко обнял. – А я думал, полег ты у Буга-реки или в плену. Поляки похваляются, мол, добрую половину войска у Ярослава извели.

– Сколько, не ведаю, но многих славных мужей мы потеряли. – Витим распрямился, прислонил к стене посох, снял нахлобученный до бровей дырявый колпак, сел на лавку.

Торопша почесал затылок:

– Беда. Ляхи, угры да печенеги бесчинствуют, немцы от них не отстают. Кияне ропщут, да и в других градах, куда Болеслав своих воев для порядка разослал, недовольство зреет, наши мужички уже не один десяток находников изподтиха на тот свет отправили. Да и Святополк не рад тестюшке. Тот в городе себя хозяином чувствует. По всему видно, Болеслав и сам не прочь в Киеве сесть, а это князю не по нутру.

– Сам козла в огород пустил, нечего на Русь инородцев наводить.

– То верно, теперь думает, как от него избавиться. – Торопша опасливо глянул на дверь, утишил голос. – Десяток дней назад приходил ко мне боярин Еловит, подручник Святополков, подбивал людей недовольных находить да ляхов исподволь изводить. Молвят, что и воевода Путша, сотрапезник его, тоже тайно киян к смуте склоняет.

– Живы, значит, злодеи. А почто Еловит к тебе-то наведывался? Али не ведает, что ты к Ярославу перекинулся?

– О том мало кто ведает. Я же под Любечем к Ярославу под вечер утек, да и битву ночью затеяли. В темени кто меня узнает? Опять же, в стане Святополка все пьяны были, до меня ли кому. Да и я после Любеча помалкивал. К тому же я с вами из-за раны на Буг не ходил, а Еловиту ведомо, что дружинник Торопша воеводе Волчьему Хвосту верный человек был. Потому и явился, подлый, кол ему в глотку. Ничего, придет время, мы ему и за князя Бориса, и за ваш дом, в прошлом годе сожженный, и за Надежу с Таисией отомстим.

Витима будто подбросило:

– За кого?! Что с ними?!

Торопша отшатнулся, удивленно спросил:

– Ужель ты дома не был?

– Не был. Кто меня в таком рубище в Верхний город пустит, да и побоялся, что недруги приметят, потому решил сперва к тебе наведаться, на Подоле безопасней. Тебя-то и хотел просить к моим сходить. Да ты не томи, молви, что стряслось?!

– Как все случилось, не знаю, от соседей ведаю, что вечером того дня, когда князь Болеслав со Святополком в город вошли, Еловит к Таисии с Надежей приходил, а утром дом опустел. Я тайком у людей выспрашивал, может, кто видел или знает, где они. – Торопша пожал плечами. – Словно в воду канули. Соседи же молвят, что это Еловита рук дело. Может, увез их куда? Или в Киеве держит?

– Пес паршивый!

Торопша кивнул:

– Верно, пес, и ходит этот пес в золотом ошейнике. Гривну убитого Георгия Угрина носит бесстыдно и без опаски, а голова Георгия по сей день земле не предана. Сказывают, Ефрем, брат Угрина, отыскал ее у Альты-реки, где дружину ростовскую с Борисом извели, и ныне при себе держит.

Витим с силой бросил колпак на пол.

– Не миновать Еловиту расплаты! За все ответит, змей подколодный.

Торопша успокоил, усадил на лавку:

– Садись, как месть свершить, мы вместе придумаем. Не ты один зло на него имеешь, я тоже за князя Бориса и другов, кои с ним остались и от убийц полегли, отомстить желаю.

– Оно верно, скопом дело вершить легче, – согласился Витим.

– Добро, что понял. Один ты можешь с ним сразиться, но кто одолеет – неведомо. Вдруг он сильнее окажется, и что же получится, подлый убийца жить будет? Нет, так негоже. Надо его так обложить, чтобы ему спасения не было. Только прежде надобно узнать, что с Таисией и Надежей содеялось?

– Может, они, как и в прошлый раз, у Предславы схоронились?

– Ныне княжне Предславе самой помощь нужна. Все сестры Ярославовы с мачехой и женой в Верхнем городе, под присмотром Болеслава. Он их своими пленницами объявил, в хоромине малой с тесным двором, словно в порубе, держит, и посольство во главе с греком Анастасом послал к Ярославу, чтобы на свою дочь обменять.

Витим задумался, к Предславе у него были особые чувства.

– Княжну надо вызволять. Спас ее один раз, спасу и в другой. Да и она в помощи моим родичам не отказала, приютила после пожара. Долг платежом красен.

Торопша ухмыльнулся:

– Ишь ты, вызволятель, как к княжне подберешься? Ляхи ее крепко стерегут.

– А это мы у Еловита узнаем, а заодно выведаем, где Надежа с Таисией.

– Прежде надо самого Еловита изловить.

– Вот ты и смекай. Сам же рек, что придумаем, как месть свершить.

– Придумаю. Пождать надобно, с людьми нужными перемолвиться.

– Долго ждать-то? Ожидаючи можно и до самой смерти просидеть.

– На хотенье есть терпенье. Торопиться не след, я вот, хоть и Торопша, а спешить не люблю. Чтобы дело содеять, надо прежде крепко подумать. Тогда и сладится задуманное. Жди.

Витим сжал кулаки:

– Я подожду.

Гнев и жажда мести клокотали в душе Витима, рвались наружу, но он знал: надо ждать…

Глава вторая

Ибо каждому воздастся по делам его.

Откровения Петра

Четыре томительных дня Витим провел в ожидании, на пятый Торопша принес новости:

– Из Новгорода послы возвернулись, люди в городе молвят, отказался князь Ярослав обменять родовичей на жену Святополка. Какую подлость теперь с ними Болеслав содеет, неведомо. Кроме того, стало известно, что князь польский собирается покинуть Русь, потому что вои его тают, подобно снегу весеннему. Помнится, сказывал ты мне о новгородцах, кои варягов Ярославовых избивать за бесчинства стали, так и кияне, тоже ведь не из робких, не стерпели надругательств.

– Во всех градах земли Русской люди таковы, инородцам в обиду себя не дадут, сидеть молча не станут. Так и прежде было, так и после нас будет. За добро добром платим, за обиды – обидой. Оно, может, и не совсем по-божески, но как иначе с невежами поступать? Чем больше мы находников изведем, тем быстрее они нашу землю покинут. Нечего им здесь хозяйничать.

– Верно молвишь, вот и нам надобно пошевеливаться, ежели Предславу надумали вызволить из полона.

– Всему свое время. Что с Еловитом? Узнал чего?

Торопша отвечать не спешил: подошел к кадке, зачерпнул ковшом воды, орошая влагой впалую грудь, выпил и только после того, как утер губы, отмолвил:

– Узнал. Он время от времени домой в Вышгород ездит, родичей проведать. Завтра утром должен из Киева выехать.

– Верно ли это?

– Верно, у меня ведь знакомцев в дружине Святополка немало, они и поведали… Думаю его у Дорогожицких болот перенять, там, где дорога лесом идет.

– Перенять дело нехитрое, только без коней мы его вряд ли изловим. Если этого злодея упустим, то нас самих, словно зверей диких, травить начнут. Да и тебе с раной на такое дело идти не стоит.

Торопша отмахнулся:

– Безделица. На мне раны как на собаке заживают, и эта, почитай, уже затянулась. Без коней тоже не останемся. Моя лошадка хоть и стара, но еще побегает. И тебе коня на время достану. Кроме того, трех вершников при оружии я тебе в помощь обещаю.

– Что за люди? Можно ли им довериться?

– Знакомцы мои старые, сотоварищи верные. Гаврилу Ворона ты знаешь: у князя Владимира дружинником был, ныне при Святополке конюхом. Еще двое, Пыря и Покор. С этими вместе татьбой занимались, потом случилось, что они с дядькой твоим Мечеславом кон от печенегов обороняли.

Витим кивнул:

– Если так, зови. Вместе на Еловита силки ставить будем.

* * *

Раннее осеннее утро выдалось прохладным и пасмурным. Слабый ветерок тащил со стороны болот гнилостный запах и мутно-белый сырой туман. Торопша поежился:

– Зябко. Туманец на тропу напирает, того гляди заволочет совсем. Скорее бы появился лиходей, уж сколько времени ожидаем.

– Явится ли? – В голосе Витима прозвучало сомнение.

– Должен, Гаврила сам слышал, как Еловит молвил, что в Вышгород поутру поедет.

– Лишь бы попутчиков с собой не взял. С несколькими совладаем ли? Да и крови невинных людей проливать не хочется.

– Это верно, нам грех на душу брать ни к чему, только Гаврила сказывал, Еловит один собирался ехать. Другое дело, чтобы путники не помешали. С рассвета уже трое пеших, вершник да две повозки к Вышгороду проследовали, да оттуда в Киев коров погнали. Дальше еще люднее станет, а нам видоки не нужны. Меньше…

Громкий протяжный крик болотной выпи оборвал речь. Торопша, подобно охотничьему псу, напрягся, вытянул морщинистую шею, зашептал:

– Едет. Пыря знак дает. Давай на конь. Вы с Покором путь ему преградите, я с Гаврилой сбоку прижму, Пыря сзади подопрет. По правую руку у него болото останется, туда он не сунется. Обложим нечестивца, словно медведя в берлоге.

Едва успели разъехаться, как в туманной дымке показались очертания всадника. Вскоре можно было различить рослого мужа на саврасом жеребце. Пыря не ошибся – это был Еловит. Витим признал пучеглазого здоровяка, с коим приходилось видеться в Киеве почитай три года назад. Конь шел ходко. Подручник Святополка торопился, но где беде быть, там ее не миновать. Еловит вынужден был остановить коня, когда путь ему заступили двое конных, слева, из-за деревьев, выехали еще столько же. Еловит оглянулся: из тумана показался вершник, и это был не мирный путник. Взор метнулся вперед, вышгородец ухмыльнулся:

– А я думаю, чего это бугай-птица по осени кричать надумала, уж не ослышался ли? – Не спуская глаз с Витима и Покора, спросил без робости. – Кто такие?

– Люди простые, – не замедлил ответить Витим.

Еловит нахмурился:

– Чего надобно?

– От тебя, охотник до чужих жен, надобен ответ, где моя тетка Таисия и жена Надежа?

– А-а, это ты, а я тебя сразу не признал в одежонке соромной. Думал, тати под Киевом объявились. Где ж ты наряды и доспех потерял? Уж не у Буга ли реки, когда с прихвостнями Ярослава от нас бежал?

– Бежал, да только не от тебя. Да и сам ты в Киеве, после сечи под Любечем, сидеть не стал, птицей под крыло Болеслава упорхнул вслед за князем своим Святополком.

– Эх, если бы ты мне повстречался в битве у Буга, то и голову там бы оставил.

– Похвалялся заяц лису съесть. – Голос Витима был спокоен, но было видно, что он едва сдерживает себя.

Еловит продолжил речь, всем своим видом показывая, что нисколько не боится ни Витима, ни его сотоварищей, среди которых приметил бывалого дружинника Торопшу и смуглолицего, черноволосого конюха Гаврилу Ворона. Уж они-то наверняка знали, что он, боярин Еловит, обид не прощает, а потому постараются лишить его жизни. По суровым лицам неприятелей он видел, что в живых его не оставят, а против пятерых даже ему, одному из лучших воинов в дружине Святополка, не устоять. Потому мыслил, как избежать смерти, до поры затягивал разговор. Подвел необузданный нрав вышгородца, уж больно хотелось ему наказать наглеца Витима, посмевшего встать на его пути.

– Может, испытаем, кто сильнее?

Витим тронул рукоять меча:

– Испытаем, только прежде скажи, где Надежа?

– Не ведомо мне, где твоя жена. Как в город вошли, я в твой дом наведался, никого не нашел. Улетела голубка. Жалко. Если застал бы ее в Киеве, то ублажил на славу…

– Ах ты… – Радимич потянул меч из ножен, но его остановил Торопша.

– Погоди, Витим, не все еще спросили.

Вышгородец покосился на Торопшу:

– И ты здесь, хромой мерин?

– Я там, где пристало, а вот ты мне ответь, что удумал Болеслав содеять с родичами Ярослава?

– Тебе-то что до них? Или ты тоже княжьего рода? Ну да ладно, скажу. Известно, уходит Болеслав в Польшу, опасается нестроенья в своей земле, а более боится, что здесь всех его воев по градам и весям побьют. Понял, не хозяйничать ему на Руси: быть в Киеве и править по обычаю князю Святополку.

– В Киеве должно великому князю Ярославу Владимировичу сидеть.

Еловит окатил Торопшу презрительным взглядом:

– Не дорос еще твой Ярослав до великого, и не тебе, голопузому, решать, кому в стольном граде сидеть!

– Верно молвишь, не мне. Как господу угодно будет, так и содеется. А пока поведай, о чем спросил.

– Болеслав весь полон с собой берет, а родовичи Ярославовы есть его добыча. Сестру же Ярослава, Предславу, он снасильничал и сделал наложницей, отомстил княжне за то, что прежде отказалась стать его женой. Не хотела по-хорошему, вышло по-плохому. Повторила гордячка судьбу матери Рогнеды… Что еще спросить хотите?

Витим перенял слово у Торопши:

– Спросим. За все грехи твои, за все подлости спросим. За сожженный дом Таисии, за обиды, а пуще за князя Бориса, за дружину ростовскую, за Георгия Угрина…

Еловит дернул шеей и помимо воли тронул витой обруч из золота.

Витим это приметил:

– Что, давит гривна, злодейством добытая? Ты бы ее перстами кровавыми не марал.

Еловит обнажил меч, он уже придумал, как может спастись.

– Ни к чему нам, подобно женкам на торжище, перебраниваться. Ты хотел силой помериться. Не передумал? Сойтись на конях не сробеешь?

– Не сробею.

Витим выхватил меч и направил коня на противника, но тот, к его удивлению, бросил саврасого в сторону Покора. Сотоварищ нападения не ожидал, защититься не успел. Меч вышгородца развалил его от правого плеча до пояса. Кольчуга защитила бы Покора, только он, как и все остальные, был без доспеха. Еловит погнал коня по дороге в сторону Вышгорода, но стрела, пущенная Пырей, и Витим с Гаврилой Вороном заставили его повернуть к болоту. Торопша ошибся, Еловит болот не испугался, знал – между дрягвой и дорогой должна быть сушь, по которой можно уйти от погони. Теперь можно было спастись только бегством. Надеялся Еловит и на густой туман, но пока преследователи были рядом. Витим и Гаврила Ворон все больше прижимали к болоту, сзади догоняли Торопша и Пыря. Еловит знал, через пять сотен шагов дорога поворачивает, и если скакать прямо, то он вновь окажется на пути в Вышгород. Не удалось. Болото обманчиво. Спешка и туман сослужили боярину дурную службу. Копыта саврасого прорвали травяной покров, он провалился в черную лужу. Конь пытался выбраться: храпел, перебирал ногами, но это ему не помогло – трясина крепко вцепилась в свою жертву. С каждым движением животное все глубже погружалось в жижу. Не повезло и его хозяину. Еловит в седле не удержался, рухнул на зелено-бурую постель, пополз по зыбуну к кочке. Травянистый ковер выдержал. Еловит взобрался на кочку, стер с лица болотную жижу, затравленно глянул на преследователей. Витим и его сотоварищи сгрудились у края болота. Теперь от опасности его отделяло не более десяти шагов. На милость он не надеялся, а потому решил бороться до конца. Отыскал глазами кочку рядом, тяжело прыгнул. Ощутив под ногами твердь, стал примеряться к поваленному дереву в двух шагах от него.

Гаврила забеспокоился:

– Уйдет ведь, в тумане не отыщем. За ним идти надо.

– Не уйдет. – Торопша кивнул Пыре: – Подрань этого зайца, чтобы далеко не ускакал.

Пыря не мешкал, наложил стрелу, натянул тетиву, прицелился…

Громкий вскрик Еловита возвестил о попадании. Стрела прошила его бедро во время прыжка. Она-то и помешала боярину достичь дерева. На этот раз зыбун не выдержал мощного телом вышгородца. Коварная трясина потянула вниз…

Еловит тонул медленно и молча – ни мольбы, ни крика. За жизнь боролся изо всех сил, пытался выбраться, тянул руки к дереву. Тщетно.

Пыря метнулся к болоту:

– Гривна на нем золотая, надо бы взять.

Витим остановил:

– Не тронь. От такого добра не будет добра. Вещь эта своим хозяевам смерть приносит. Пусть болотнику достается.

Хриплый крик привлек его взор к Еловиту.

– Не выдержал-таки злодей, одолел страх гордыню.

Теперь над поверхностью болота была видна только голова вышгородца. Крикнуть еще раз у него не получилось, грязевая каша заполнила рот, а через миг заслонила хмурое осеннее небо…

– Собаке – собачья смерть, – подал голос Торопша. Его взгляд переместился на саврасого. – Коня жалко, спасти бы его, только времени у нас мало.

Саврасый увяз почти по грудь в трех шагах от края болота. Теперь он стоял смирно, словно понимал губительность и бесполезность потуг. Влажные глаза животного молили людей о спасении. Жалобное ржание развеяло сомнения Торопши:

– Пыря, езжай, найди Покора и его коня. Привезешь тело сюда. Здесь похороним. Да не забудь следы на дороге скрыть.

Пыря бросился было исполнять приказ, но Торопша остановил:

– Видел я вервь у тебя, мне оставь. – Торопша обернулся к Гавриле и Витиму: – Чего стоите истуканами? Быстрее тащите ветки да жерди, кидайте коню под ноги. Больше под передние мечите, надо гать крепкую сделать, чтобы к нему поближе подобраться…

Когда настил был готов, Торопша вооружился шестом и веревкой, осторожно подошел к саврасому. Конь фыркнул, скосил черный глаз на человека. Торопша голосом и поглаживаниями успокоил коня, сноровисто опутал грудь и шею веревкой, конец бросил на сушу.

– Гаврила, держи. Вяжи к своему коню, как скажу, вместе с ним тяните. Я отсюда толкать буду.

Гаврила не мешкал, и вскоре Торопша махнул рукой:

– Давай.

Потянули дружно. Саврасый, почуяв поддержку и опору из веток, старался, как мог. Потуги оказались не напрасными. Конь с помощью людей выбрался на твердь. Его поджарое тело часто подрагивало. Витим приблизился, отвязал веревку.

– Что с конем делать будем? В Киев с ним нельзя, сразу распознают, кто хозяин.

Подошел Торопша, сплюнул, утер рукавом перепачканное грязью лицо:

– Пыря найдет, где его спрятать. Он хоть и служил недолгий срок князю Владимиру, но татем так и остался. Ремеслом конокрадским по сию пору промышляет. А вот и он. Легок на помине.

Из-за деревьев выехал Пыря, в поводу второй конь, к седлу привязано изуродованное тело Покора. Саврасый благодарно ткнулся теплыми губами в руку Торопши. Торопша огладил жесткую черную гриву.

– Эх, животина, вот оно как случилось-то, тебя спасли, а Покора не успели. Лишился я еще одного сотоварища…

* * *

Следующий день не принес покоя ни Витиму, ни Торопше с друзьями. Князь Болеслав уводил остатки войска в Польшу. Часть его он вернул на родину вскоре после взятия Киева, так как боялся смуты в покинутых владениях, то, что осталось, было немало прорежено стараниями киевлян. Правитель земли Польской уводил не только своих воинов, но и большой полон, в том числе и родичей Ярослава, а с ними его имущество и казну. Кроме того, Святополк уступал тестю Червенские грады. Болеслав, невзирая на то что ему не удалось удержать власть над Киевом, уезжал в довольстве. Уходили с добычей и его воины.

К полудню польское войско покинуло город и направилось к родным рубежам. Следом за поляками из Киева выехали Витим, Торопша, Пыря и Гаврила…

Ночь застала войско Болеслава в малом сельце у дороги. Разместились кто у костров, кто в повозках, а кто в избах. В один из домов поместили Предславу: Болеслав пожелал после пирушки провести эту ночь с ней. Снаружи избу стерегли два воина, внутри вместе с княжной находился Анастас Корсунянин. Грек сидел на лавке рядом с Предславой, вел с ней ласковые речи, успокаивал, уговаривал смириться, покориться воле Болеслава. Ему было из-за чего стараться. Лестью втерся он в доверие к польскому князю, как в свое время путем предательства единоверцев угодил Владимиру. Болеслав оценил исполнительность и изворотливый ум грека и доверил присматривать за казной Ярослава, а заодно за его родичами. Анастас с удовольствием последовал за Болеславом, так как не имел уверенности в том, что Ярослав простит пособничество неприятелю…

До Предславы слова Анастаса доходили плохо и, мало того, вызвали раздражение, а от упоминания имени Болеслава ее бросало в дрожь. Мысль о том, что это чудовище, пьяное, потное, тучное и пучеглазое, будет вновь ласкать и терзать ее тело, наполняла душу страхом и отвращением. Сейчас ей больше всего хотелось, чтобы Анастас замолчал, но грек продолжал елейным голосом перечислять все выгоды ее положения и достоинства правителя Польши.

– Поверь мне, Болеслав будет к тебе добр, окружит тебя всяческой заботой и защитит тебя от невзгод и врагов. Не зря же ему дано прозвище Храбрый. Кроме того, он еще и умен. Это помогло ему объединить многие племена в сильное государство Польшу. За это Болеслава уважают и боятся многие правители. Даже германский император и папа римский. Быть рядом с таким человеком большая честь…

Речь грека прервалась, когда в дом вошли польские воины, вооруженные мечами и ножами. Их было двое: один молодой, высокий, с красивыми серо-голубыми глазами, другой ниже ростом, курчавобородый, хромоногий подстарок. Густые, прихваченные сединой брови грека поползли вверх, когда он узнал в поляках бывших дружинников князя Владимира. Большие черные глаза впились в Торопшу:

– Чего вам?! Кто позволил?

Торопша кивнул на дверь:

– Пойдем, батюшка, в сенцы выйдем, молодым перемолвиться надобно.

Дерзкий взгляд Торопши не предвещал ничего хорошего. Анастас кашлянул, почесал хрящеватый, с горбинкой нос, огладил окладистую седую бороду, недовольно произнес:

– С чего это? Мне Болеславом велено при княжне быть.

– А мне князь Ярослав приказал зарезать тебя за измену.

– Не может того быть! Лживы твои слова! В Новгороде Ярослав сам просил меня приглядеть за родичами и поддержать их духовно. Не совестно тебе обвинять меня в измене?!

– Ишь ты, хитрый лис, всем изменил и всем угодил: и князю Владимиру добрым другом был, и Ярославу доброжелатель, и Святополку приятель, и Болеславу польскому слуга верный. Словно змея кожу меняешь. Мнится мне, тебе все едино, кто твой хозяин и какая твоя родина: Греция, Русь или Польша, лишь бы жить в довольстве и жизнь свою сохранить.

– Не тебе меня судить!

– То верно, бог тебе судьею будет, когда время наступит, а пока пойдем.

Анастас уперся, хотел было возмутиться, но окровавленный нож в руках Торопши убедил его подчиниться. Грек извинительно посмотрел на княжну и последовал за Торопшей.

Едва дверь закрылась, Витим бросился к Предславе, пал на колено:

– Княжна, я за тобой. Скорее одевайся. Бог даст, вскоре брата увидишь. Поспешать надобно. Нам повезло, поляки нападения не ждут, а потому об охране не обеспокоились. Мы на краю стана троих воинов Болеслава скрутили, одежду их забрали, в ней, не таясь, к твоей избе пришли. От них же узнали, где тебя искать надо. Еще двоих сторожей у дверей положили. Торопись.

– Брат прислал или сам надумал? – тихо спросила Предслава. Витим заметил, что со времени последней встречи ее голос стал иным, впрочем, как и лицо: оно словно окаменело, исчезло горделивое выражение, взор погас, в красивых и умных зеленых глазах ничего от былого задора и дерзости, лишь внутренняя боль, грусть, тоска, опустошение.

«Сломал Болеслав березку, растоптал душу, а она у нее девичья», – подумалось Витиму с горечью и жалостью, вслух ответил:

– Не гневайся, сам решился.

– Почему Ярослав не обменял нас на жену Святополка?

– То мне не ведомо. Одно знаю, дороги вы ему. Пойдем, княжна.

Предслава раздумывала недолго:

– Зря ты это затеял. Уходи.

Слова княжны Витима удивили.

– Почему?!

– Не могу оставить сестер. С родичами разделю горькую судьбу.

– Им ты не поможешь. Думается мне, Ярослав вскоре вызволит их из полона, а тебе надобно спасаться. Болеслав обиду на тебя держит, мало ли какую подлость удумает содеять.

– Уже содеял… Не о чем боле речь. Оставь меня.

Витим в отчаянии развел руками:

– Как же так? Мы ведь от самого Киева по пятам за вами шли.

Растерянный вид радимича тронул Предславу, ее словно прорвало:

– Прости, не могу я с тобой! Помнишь ли ты Моисея Угрина, что раненый прятался у меня после убийства Бориса?

Витим помнил высокого, статного, кареглазого и темнобрового красавца угра со скуластым лицом и черными вьющимися волосами. В свое время этот молодец вскружил головы многим киевлянкам.

– Как не помнить, вместе с ним и его братьями Ефремом и Георгием в младшей дружине твоего отца служили. Не единожды за одним столом с ними пировал, а потом они с князем Борисом в Ростов подались. Он что, дурное содеял? Обидел тебя?

– Нет. Люб он мне.

«Видно, совсем невмоготу бедняжке стало, если переступила через гордость и о сокровенном заговорила», – подумалось Витиму. На миг кольнула ревность: вроде бы и есть любимая жена Надежа, ан нет, где-то в глубине души жила еще юношеская влюбленность в княжну.

Предслава продолжала:

– Пока раненый у меня прятался, грех меж нами случился. Ярослав, будучи в Киеве, гневался и упрекал меня, только я от Моисея не отступилась… За это и поплатилась… Когда князь Болеслав взял Киев и хотел свершить насилие, Моисей за меня вступился… Ляхи на моих глазах били его нещадно, потом посадили в поруб, а ныне с полоном ведут. Анастас Корсунянин сказывал, в Гнезно или Краков, – тонкие, холодные пальцы Предславы коснулись запястья Витима. – Спаси его! Молю тебя!

Витим отвел взгляд от полных надежды глаз княжны.

– Боюсь, не содеять нам этого, войско с каждым днем будет подбираться все ближе к Польше, а от этого нам легче не станет. В чужой земле кто нам поможет? Схватят сразу, как признают в нас русов. К тому же после сегодняшнего нашего появления ляхи осторожнее станут, да и Моисей Угрин, если тебя любит, вряд ли согласится бежать один.

Слабая улыбка мелькнула на печальном лице Предславы.

– Верно, он упрямец, от своего не отступится. Перед богом поклялся, что у него никого не будет, кроме меня. И я слово ему дала.

– То-то и оно. Если мы его и вызволим, он захочет тебя освободить, а в другой раз, боюсь, не получится. Может, ты с нами, а после попробуем твоего Моисея от ляхов отбить.

– А если не отобьем? Как мне без него и ему без меня? Так я знаю, что он рядом, а больше мне ничего не надо…

– Что же делать?

Думать долго не пришлось: дверь резко открылась, из сенцов выглянула курчавобородая голова Торопши:

– Втитим, поспешай! Бежать надобно! Пыря молвит, ляхи к избе идут, не менее трех воев. Если с ними схватимся, другие прибегут, тогда нам конец.

Витим поднялся, посмотрел на Предславу, с надеждой спросил:

– Может, с нами? Решайся, княжна.

Предслава отрицательно покачала головой:

– Беги. Век буду помнить твою верность.

Радимич шагнул к двери.

– Что ж, прощай. Если случится свидеться с Моисеем, передай, что боярин Еловит, убийца его брата Георгия, страшной смертью поплатился за свои злодеяния, утоп в болоте под Киевом.

– Передам, а ты, если встретишь Ефрема Угрина, брата Моисея, то расскажи ему, что господь покарал убийцу Георгия.

– Расскажу. – Витим бросил на Предславу прощальный взгляд и исчез в дверном проеме.

В сенцах Торопша грозил Анастасу:

– Крику не поднимай, я ведь злопамятен, обидчика и в Польше отыщу.

Пыря поторопил:

– Скорее! Ляхи рядом.

Витим метнулся за Пырей. Торопша чуть промедлил, пронзил Анастаса суровым взглядом, изрек на греческом языке:

– Помни, мертвый храбрым не бывает.

Анастас удивился познаниям руса, не ведал грек, что Торопша долгие годы служил в наемном войске императора Василия.

Выбежали из избы, нырнули в осеннюю темень, благо тучи заслонили светлый лик луны. От избы отбежали на два десятка шагов, когда вопль Анастаса взбудоражил польский стан. Множественные крики, топот ног, звон оружия заставили поторопиться. Один из польских воинов окликнул, встал на пути, угрожая копьем. Пыря изловчился, ухватил за древко, потянул на себя. Витим подскочил к поляку справа, Торопша слева. Глухой вскрик, и путь свободен. Торопша обтер лезвие ножа об штаны, махнул рукой в сторону леса.

Поимки удалось избежать с трудом: помогли суматоха и темнота. Гаврила Ворон ждал с конями в лесу, в назначенном месте. Вскоре Витим и его пособники были далеко от опасности.

Глава третья

В год 6527-й пришел Святополк в силе грозной на Ярослава, и была битва жестокая на Альте.

Рогожский летописец

Торопша, Пыря и Гаврила Ворон разоблачения не опасались, а потому вернулись в Киев, Витиму же оставалось одно – идти в Новгород к Ярославу. В этот раз радимич не преминул заглянуть в родное селище. Знакомые места, знакомые запахи, звуки словно бежали навстречу, манили, обнимали, оттого и время в пути пролетело быстрокрылой птицей. Часто билось сердце в преддверии свидания с близкими людьми, и биение это многократно усилилось, когда он, к своему великому удивлению, застал там тех, за кого переживал все дни после битвы на Буге, – Таисию и Надежу. Они и рассказали, что поспешили покинуть город сразу же, как узнали о приближении воинов Болеслава и Святополка. Опасаясь мести Еловита, решили переждать лихие времена в селище. Витим несказанно радовался встрече с родными. Радовались и они. Отец, мать и сестренка Дарена были счастливы его видеть, а вот дед обласкать внука очами не смог: ослеп старый Гремислав. Огладил сухонькой ладонью густые волосы, лицо, широкие плечи, обнял, улыбнулся в седой ус, велел сесть рядом и рассказывать, что на белом свете творится. Слушал с жадностью, время от времени покачивал головой, теребил рубаху узловатыми пальцами, хвалил былые времена, корил нынешних князей…

В селище Витим пробыл пять дней, отдохнул, помог, чем мог, помиловался с женой, на шестой оседлал коня. Женщины провожали со слезами, особливо Надежа, отец прощался по-мужски, без плача. Дед Гремислав тоже слез не лил, лишь сказал напоследок:

– Держись того, от кого Руси больше пользы будет. Думаю верно, что к Ярославу идешь, хоть и не люб мне потомок Владимира, а только он ныне единый способен Святополка сокрушить и против ляхов войско собрать, ежели вновь надумают к нам пожаловать. Негоже чужакам в наши дела соваться. Надобно самим меж собой разбираться. А ну как понравится инородцам на земле нашей хозяйничать, потом ведь не отвадишь. Езжай и не опозорь род наш деяниями скверными, твори во славу его!

С дедовскими наставлениями и продолжил Витим свой неблизкий путь.

* * *

В Новгороде радимич узнал, что Ярослав, потеряв большую часть войска, намеревался бежать с остатками дружины морем в Швецию, к тестю, королю Олафу Скотконунгу. С ним покинуть город должен был и изрядно поредевший отряд Эймунда Хрингссона, которому тоже, по недосмотру князя Болеслава, досталось от польских воинов у Буга. Новгородцы, во главе с посадником Константином Добрыничем, этого не допустили: захватили и порубили ладьи князя. Когда разгневанный Ярослав явился на берег Волхова, навстречу ему из толпы горожан выступил Константин:

– Молви, князь, почто оставляешь нас и вотчину свою Новгород?! Чем мы перед тобой повинны?! Не мы ли ходили с тобой на Святополка, добывать стол киевский?! Не мы ли били его вместе с тобой под Любечем? Нашими трудами сел ты в Киеве! Думаешь, твой брат простит нам это? Как же Новгороду одному стоять супротив Святополка и Болеслава, к коим того гляди Брячислав Полоцкий присоединится. Если одолеют нас, то разорят город, и не видать больше Новгороду вольностей, а Святополк здесь своих посадников будет иметь. Мы тебе, княже, верили и пособляли, как могли, неужто и сейчас не поможем? – Посадник в ожидании поддержки обвел взглядом горожан. Те ответили многочисленными криками:

– Поможем!

– Молви, князь, что надо?

– Оружия дадим!

– Денег соберем, сколь надо!

– И воев!

– Ладьи новые вместо порушенных сработаем!

Константин вновь обратил взор на Ярослава:

– Слышишь, князь? Новгородцы с тобой. На Буге в твоем войске против Болеслава наших воев лишь малая часть стояла. Еще меньше вернулось. Ныне большую дружину соберем. А мало будет, варягов позовем. Хотим биться за тебя с Болеславом и Святополком!

Среди новгородцев эхом понеслось:

– Хотим биться!

– Веди, князь, на Киев!

– Пойдем на Святополка!

– Хотим!

Таковы были слова новгородцев и Константина Добрынича, к коим князь Ярослав Владимирович вынужден был прислушаться, смирив свой гнев. Прислушался князь, но обиду на посадника затаил, уж больно задело его самоуправство Константина, разрушение ладей и дерзкая прилюдная речь, где он напомнил, кому новгородский владетель обязан обретением киевского стола…

В этот же день новгородцы стали собирать деньги для наемников-варягов. С простолюдинов брали четыре гривны, старосты отдали по десять, бояре расщедрились на восемнадцать. Войско собрали немалое, дождались варягов и вместе с ними на исходе зимы подошли к Киеву. В дружине Ярослава вернулся к родному городу и Витим. Князь принял верного дружинника с объятиями – помнил, благодаря кому удалось уйти от погони в битве у Буга. За это, как и в прошлый раз, одарил монетами. Долго выспрашивал киевлянина о том, что творится в столице, какие настроения среди горожан, сколько у Святополка воинов, давно ли ушли поляки. Не преминул узнать и о родичах. Сообщение о том, что они уведены в Польшу, его расстроило. Завел Витим разговор и о Предславе, рассказал, как пытался ее освободить, спрашивал князя, почему он медлит, не вызволяет близких людей. Ярослав от вопроса нахмурился еще больше, ответил зло:

– То не твоя забота. Твое дело служить верно! Придет время, выкуплю…

* * *

Святополк противостоять брату не смог, спешно оставил Киев и увел дружину в Дикое Поле, откуда вернулся со множеством печенежских воинов. Застонала Русская земля под копытами степных коней. В который раз вел Святополк иноземцев в родную сторону, подавая дурной пример другим князьям и их потомкам. То ляхи с немцами и уграми, то половцы разоряли Русь, пользуясь междоусобицей. Князь Ярослав пользоваться сторонней помощью тоже не стыдился, вел с собой варягов. Не дело наводить чужаков на свою землю, еще хуже сталкивать людей русских друг с другом. Но так случилось…

Встретились на реке Альте, неподалеку от того места, где по приказу Святополка был убит вместе со своей дружиной князь Борис. Снова пролилась братская кровь. Битва была жестокой, противники упорствовали, короткий зимний день показался воинам вечностью. Три раза бросались друг на друга, ломая копья и мечи, сокрушая щиты и шеломы. В первой стычке конница печенегов и дружина Святополка заставили попятиться воинов Ярослава, но те уперлись и после короткой передышки сами ринулись на супротивника. Безуспешно. Третий раз завели ратоборство, когда солнце потянулось на покой. Начали издалека: метали стрелы и сулицы, на льду Альты пошли в ход копья и мечи, но победа не желала склоняться ни к тем, ни к другим. Дело дошло до рукопашной. Противника не жалели, резали ножами, душили, били руками и ногами, не гнушались любыми приемами: пинались, рвали зубами, выдавливали глаза пальцами. Торопшу ошеломили палицей так, что сбили шлем. Очнулся быстро, увидел, как здоровенный дружинник Святополка душит Пырю. Попытался встать, прийти сотоварищу на помощь, но кто-то сбил ударом ноги в спину. На подмогу Пыре пришел Гаврила: навалился на дружинника сзади, запустил пальцы ему в рот, стал рвать щеки. От боли дружинник разжал пальцы на горле бездыханного Пыри, сбросил с себя Гаврилу, придавил к земле, замолотил кулаками. Гаврила сопротивлялся. Дружинник озлобился еще больше, снял с головы шлем с заостренным металлическим навершием. Удары пришлись в голову Гаврилы. Здоровяк бил нещадно, сотоварищ погибал на глазах. Торопша лихорадочно зашарил руками по снегу в надежде отыскать какое-нибудь оружие. Наткнулся на еще теплую кучу внутренностей. Безголовый воин с вспоротым животом лежал на боку. Торопша невольно одернул руку. Даже для него, старого бойца, видавшего множество смертей, это прикосновение и вид изувеченного воина были неприятны. Взгляд упал на отрубленную голову в подшлемной шапке – прилбице из волчьего меха. Красная от крови борода, голубые, остекленевшие глаза, разинутый в крике рот; зрелище отвратное, но раздумывать некогда, надо как-то отвлечь дружинника. «Прости меня, господи! И ты, мил человек, прости!» Торопша ухватил голову за бороду, швырнул в дружинника. Попал в спину, но это лишь на миг остановило могучего воина. Смерть снова нависла над Гаврилой. Торопша снова зашарил руками по снегу, в холодной кровавой каше пальцы нащупали обломанное древко копья с наконечником. Тяжело поднялся, пошатываясь, шагнул к дружиннику, тот поднял голову… Железное перо копья вонзилось в глазницу дружинника Святополка по самое древко. В тот же миг сверкнул меч. Торопша вновь повалился на утоптанный снег, обильно политый кровью. Над рекой Альтой нависла ночь…

Убитых собирали утром. В этом месиве пал Пыря. Гаврила умер от ран через два дня после битвы. Торопше повезло больше, теснота помешала владельцу меча нанести точный удар, он был ранен в плечо, лишился уха, но сберег жизнь. Витим отделался легким ранением, печенежская стрела пометила ему руку чуть ниже локтя. Потери с обеих сторон были огромны, и все же Ярослав одолел. Приберег князь малый отряд из варягов и новгородцев, кинул его на врага в то время, когда у того иссякли силы. Битва завершилась к исходу дня. Первыми, как и в сече при Любече, дрогнули печенеги, помчались степняки к родным вежам, за ними бросилась бежать дружина Святополка. Самого князя спасли сумерки и быстрый конь. Он ушел от смерти в битве, но не ушел от расплаты. Позже до Киева дошла весть, что князь бесславно окончил жизнь в пустынных местах, где-то между Польшей и Чехией. Поговаривали и о том, что к смерти причастны варяги Эймунд Хрингссон и его дядя Рагнар, подосланные Ярославом. Правда это или нет, Витим не знал, но верил, что господь всегда наказывает виновных, как наказал убийц Бориса – боярина Еловита и Путшу, что сложил голову в этом бою. Он сам видел, как один из новгородцев зарубил старого воеводу топором.

Спустя три дня войско Ярослава вошло в Киев с победой, а еще через пятнадцать дней, к великой радости Витима, в стольный град вернулись и Таисия с Надежей. Радость Витима оказалась двойной: Надежа сообщила, что господь наградил ее дитем, которого она носит в своем чреве. Не пустыми оказались их прогулки в ближайший лесок, во время недолгого пребывания Витима в радимическом селище.

Таисия с доброй завистью смотрела на встречу Витима и Надежи, мечтала о возвращении сына Никиты, но сердцем чувствовала, что свидание состоится не скоро. Порою приходила мысль вернуться на родину, в Константинополь, и там отыскать сына, но держала могила любимого мужа Мечеслава и страх, что она может разминуться с Никитой, а потому оставалось ждать и жить, благо что пришла весна и наступило затишье. Таисия, как и многие люди Русской земли, надеялась, что спокойствие продлится долго.

Надеялся на продолжительный мир и Ярослав Владимирович. Теперь, после смерти Святополка, когда он по старшинству утвердился на киевском столе, стал великим князем и хозяином большей части Русской земли, можно было успокоиться, но ведь были еще коварные печенеги, Болеслав Польский и родичи: племянник Брячислав, сын Изяслава Полоцкого, брат Судислав – князь Пскова, Мстислав – князь тмутараканский. Их стоило опасаться.

* * *

Как в воду глядел князь Ярослав, уже в конце следующего года молодой полоцкий князь Брячислав пошел на Новгород и взял его быстрым приступом и без больших потерь. Этому поступку было немало объяснений. Брячислав Изяславович принял княжество по смерти брата Всеслава, как и все потомки кривского князя Рогволода, убитого Владимиром, власти Киева признавать не желал и братской любви к его правителям не испытывал. На первых порах князь Брячислав в усобицу сынов Владимира не лез, проходу войска Ярослава на Киев не мешал, хотя склонялся к Святополку и тайно ему помогал. Вражда Рюриковичей была ему на руку, пока они теряли воинов в битвах, он крепил свои силы. Прибавилось их и с переходом к нему на службу воинской дружины варягов под рукой Эймунда Хрингссона. После битвы на Альте норвежский конунг потребовал от Ярослава двойного повышения жалованья ему и его воинам, попрекал князя, молвил, что лишь благодаря варягам князь избавился от Святополка. Ярослав повысить плату отказался, припомнил Эймунду трусость его отряда в битве у Буга. Взаимные упреки переросли в ссору. На том и разошлись. Ярослав остался сидеть в Киеве, а Хрингссон увел наемников в Полоцк, где с радостью был принят. Он же сообщил Брячиславу, что киевский князь задумывает напасть на его княжество. Брячислав поверил и решил, что настала пора действовать. Именно сейчас у него появилась возможность вновь утвердиться на пути из варяг в греки и овладеть богатыми Новгородом и Псковом, на землях которых проживали соплеменники кривичи. Верил князь, что тогда станет Полоцк равен Киеву, а усилив полоцкое войско, можно будет двинуться и на Ярослава…

Свой первый удар Брячислав решил нанести по Новгороду. Во-первых, город потерял в усобице немало воинов, а во‑вторых, там его ждали. Многие новгородцы отшатнулись от Ярослава, молвили:

– Что от него пользы, силы и деньгу ради князя теряем, а дохода с того мало, да и вольностей не прибыло.

Разжигалось недовольство и тем, что в городе вместо любимого горожанами боярина Константина Добрынича был посажен молодой князь Илия, сын Ярослава. Сам своенравный посадник после битвы на Альте был отправлен в Ростов и посажен в темницу. Не забыл Ярослав порубленных ладей и прилюдных укоров. После следующей дерзости, когда Константин Добрынич в очередной раз попрекнул неблагодарностью и напомнил, что его отец, прежний воевода и новгородский посадник Добрыня, помог родителю князя, Владимиру, обрести киевский стол, и указал и на то, что он поспособствовал Ярославу прийти к великому княжению, решил заменить посадника своим сыном. Некоторые из обиженных новгородцев послали верных людей к Брячиславу в Полоцк. Они же помогли ему овладеть городом.

Полоцкий князь сидел в Новгороде недолго. Известия о том, что Ярослав с большим войском приближается к городу, а из Швеции плывут ладьи с воинами, высланными ему в помощь тестем Олавом Скотконунгом, заставили князя Брячислава спешно покинуть город. К тому же его понуждало недовольство горожан и пригородных селян непотребным поведением полоцкой дружины, а более варягов конунга Эймунда Хрингссона и его родственника Рагнара Агнарссона. Дело дошло до кровавых стычек. Брячислав Изяславович осерчал, ответил новгородцам разграблением города.

Войско полоцкого князя уходило с великой добычей и многочисленным полоном. Новгородцы провожали со слезами и обидой. Ждали заступника, а получили разбойника – за что и поплатились. Князь метнулся было к Пскову, надеясь найти поддержку у Судислава и тамошних кривичей, но на седьмой день пути, неподалеку от Судомы, правого притока реки Шелони, его неожиданно нагнало войско киевского князя. Внезапность нападения и обоз, отягощенный награбленным добром, не дали полочанам победы, несмотря на их упорное сопротивление. Не помогли и варяги Эймунда Хрингссона. Потеряв добычу и изрядную часть дружины, Брячислав бежал в Полоцк. Ярослав преследовать брата и продолжать войны не стал, рассудил: «Худой мир лучше доброй ссоры». Сейчас враги ему были не нужны: из Киева пришли вести, что печенежские ханы прознали об отсутствии князя и дружины, подошли к городу и грабят окрестности. Ярослав велел немедля вернуть освобожденных горожан и отбитый у Брячислава санный обоз в Новгород, а сам спешно отправился в столицу. Печенеги в очередной раз воспользовались раздором князей: ушли в степь с добром и полоном. Спустя малое время Ярослав заключил с князем Брячиславом мир и отдал ему в удел города Витебск и Усвят.

Часть четвертая

Тропами войны

Глава первая

На седьмом году его правления двинулся на него царь Греции Василий со всей ратью греческой и бесчисленными иноплеменниками. Однако Георгий выступил супротив него с многочисленным воинством.

Летопись Картли

На Руси молвят: «Не давши слова – крепись, а давши – держись». Вот и держался Никита, верно нес службу и собирался нести ее до самой кончины базилевса, как и обещал. Обещал, да только мысли увидеть родной дом не терял. Не скорой смерти желал Василию, а лишь отпуска на малый срок, проведать родовичей и матушку. К базилевсу Никита относился с уважением, под его рукой ему, наемнику, жилось сытно, только всем известно: «Родная сторона – мать, чужая – мачеха». Слал время от времени вести и подарки в Киев, получал ответы о том, что все близкие живы, а вот навестить их не мог, мешали тому то Святополк, то Болеслав, то печенеги, то полученные в битвах ранения и бесконечные войны, которые вел неутомимый император Василий, названный за победы над болгарами Болгаробойцей. Вот и ныне вел он свое войско на восток, к владениям грузинского царя Георгия. Долгое время взор Василия был направлен на запад, в сторону Болгарского государства и италийских земель, но пришло время, когда после долгой войны Болгария была покорена. В 1018 году базилевс Василий повел большое войско на столицу Болгарского царства Охрид, но неподалеку от города Адрианополя его встретили патриарх, бояре и вдовая царица Мария с детьми. Императору были переданы ключи от ворот города и хранилищ казны владетелей Болгарии. Однако не все сложили оружие. На следующий год стратиг Константин Диоген захватил последний оплот болгар – крепость Сирмий. Сбылась давняя мечта базилевса, теперь ему принадлежали обширные земли Болгарии и Сербии. Ромейское государство вернуло свои прежние владения. Еще год спустя, в италийских землях, войско катепана Василия Сардонти подошло к мятежному городу Бари и после двухмесячной осады овладело им. Успехи Василия на западе были значительными, но за это время окрепли его противники на востоке…

После смерти Баграта – царя абхазов и картвелов, коих в Ромейском государстве называли еще ивирами, иверами или иверийцами, на его место встал сын Гурген – Георгий. Молодой, смелый и мужественный владетель царства Сакартвело, которое включало в себя Абхазию, Кахетию и Эретию, быстро набирал силу, но, несмотря на это, потерял часть земель, обретенных отцом. Азнауры Кахети и Эрети воспользовались его неопытностью и отделились от государства. Царем отделившихся земель стал Квирике Диди, иначе Великий. Георгий, сомневаясь в том, что сможет одолеть противника, опытного полководца и храброго воина, покорившего изрядную часть земель Аррана, вынужден был заключить с ним союз. Однако стремление расширить свои владения в нем не пропало. Он договорился о совместных действиях с халифом Аль-Хакимом, правителем государства Фатимидов, и, пользуясь тем, что Василий занят войной на западе, захватил владения покойного родственника Давида Куропалата, прежде отданные им базилевсу. Но пришло время, когда Василий покончил с болгарами и обратил взор на восток. Базилевс решил наказать за дерзость царя Георгия и вернуть отнятое Тао-Кларджетское царство. Тому способствовала и кончина союзного Георгию халифа Аль-Хакима.

Василий действовал осторожно, используя военную хитрость. Дабы обмануть противника, он распустил слух, что собирается отвоевать у арабов сирийские земли, и даже направил в Антиохию припасы и вспомогательные отряды, а сам в конце зимы 1021 года стремительно двинул войско, в котором была и тагма Никиты, к Феодосиополису. Неподалеку от него было решено остановиться. Базилевс, желая обрести утраченные земли миром, отправил к Георгию послов. Войско стояло в ожидании.

Ромейским воинам не первый раз приходилось останавливаться в этом месте, называемом долиной Карин, бывали здесь и наемники-варанги. Вятич Бакуня, коего вскоре после гибели Гилли назначили кентархом, по-иному предводителем сотни, сидя у костра, рассказывал Никите:

– Слышал я от бывалых воев, что тут, у реки, два десятка лет назад войско Василия станом стояло, когда он пришел брать под свою руку владения, завещанные ему Давидом Куропалатом, правителем Тайка. В то время покойный ныне царь иверийцев Баграт хотел потягаться с ним за наследство, однако ему пришлось отступиться. Базилевс уладил миром, земли достались ему, Баграт стал куропалатом, а его сын Георгий, нынешний кесарь иверийцев, магистром. Только Багратову потомку этого показалось мало…

На этом рассказ не окончился. На следующий день в свободное от воинских дел время Бакуня вывел Никиту из стана. Они медленно пошли вдоль бурной реки и остановились на взгорке, рядом с могилой – приземистым бугорком, у подножия которого стоял камень размером с лошадиную голову. На нем были высечены знаки. Вятич кивнул на могилу:

– Здесь покоится родственник Гилли и соратник твоего отца. Я просил варягов прочитать, что на нем начертано. Они сказали, эти буквицы, по-варяжски руны, гласят, что здесь похоронен воин по имени Орм… В то время, о котором я тебе вчера говорил, некоторые из иверийских воинов приняли сторону базилевса. Их стан находился рядом с варангами. Русы и варяги повздорили с иверийцами из-за сена. Пролилась кровь. Первым был убит Орм. В отместку варанги прогнали иверийцев и многих из них истребили…

– Я знаю. Об этом мой отец рассказал Гилли, а он мне. Видимо, не случайно господь привел меня в эти края.

Никита по-новому осмотрел округу. Эти чужие места почему-то стали ему роднее. Мысль о том, что здесь побывал отец, что он когда-то так же стоял перед могилой убитого друга, наполнили душу грустью и гордостью…

* * *

На этот раз уладить спор миром не удалось. Переговоры продлились до лета, но ни к чему не привели. Георгий тянул время, укреплял крепости и войско, с которым и пошел войной на базилевса Василия. Первое время войска досаждали друг другу разорением сопредельных владений, что часто заканчивалось мелкими стычками отдельных отрядов, но вскоре войска стали искать большой битвы. Сошлись у верховьев реки Аракс. Никите участвовать в начале сражения не пришлось. Базилевс до поры умышленно держал наемников возле себя. С возвышенности, где располагалась тагма, Никита видел, как, сверкая оружием и доспехами, сшиблись людские лавы. Эхо гор далеко разнесло шум битвы, и было оно подобно грохоту камнепада и реву бурлящего потока. Перед битвой Георгий речами вдохновил воинов, и они были полны решимости одолеть ромеев. Это им почти удалось. Войско базилевса несло большие потери, пятилось, оставляя за собой оружие и даже часть обоза. Не дрогнул только центр, где находилась лучшая часть войска, в том числе и варанги, а также отряд катафрактов на правом крыле фаланги. Никита оглянулся назад, туда, где находился базилевс. Василий, восседая на белом коне, взволнованно махал руками, по его жестам было понятно, что он приказывает начать отступление. Отступления не случилось. Многие из иверийцев соблазнились добычей, и это ослабило удар. Опытный в воинском деле Василий заметил заминку и благополучного момента не упустил. Отряд катафрактов ударил справа и оттеснил иверийских всадников к заболоченному озерцу, где их кони увязли в иле. Началось избиение. Много славных воинов царя Георгия погибло, не в силах управлять конями и противостоять катафрактам и трапезитам, которые осыпали их тучей стрел и дротиков. Следом за катафрактами в наступление пошли варанги, к которым присоединилось остальное войско. Теперь отступали иверийцы и их союзники, но вскоре отступление переросло в беспорядочное бегство. Георгий сам ввязался в битву, желая личным примером вдохновить и остановить войско. Все потуги иверийского царя оказались тщетными, спасаться бегством пришлось и ему. Василий не стал уподобляться иверийцам и довольствоваться пока еще призрачной победой и сиюминутной добычей, а приказал преследовать противника. Георгий сумел оторваться и укрепиться в крепости в Триалети, где вновь собрал сильное войско для сражения. Базилевс вызова не принял, понимая, что воины измотаны походом и исход битвы может быть не в его пользу, повел их на зимовку к морю, в город Трапезунд в феме Халдия. Пленных и добычи было захвачено немало, в том числе и ценности, принадлежавшие некогда царю Георгию.

Путь от Триалети до Трапезунда, как и путь от места битвы до Триалети, стал кровавым для жителей земель, по которым карающим мечом прошло войско Василия Болгаробойцы. Базилевс, разгневанный неуступчивостью иверийского царя и желая его устрашить, приказал разорить владения Георгия Багратида и его союзников. Воины Василия воспользовались приказом в полной мере. Горели селения и города, разрушались здания, не миновали разграбления даже христианские храмы. В жилищах брали все, что приглянулось: угоняли скот, увозили припасы, обрекая несчастных людей на голод. Безумная жестокость топтала железной стопой милосердие, усиливаясь с каждым днем. Даже Никите, теперь уже бывалому воину, было больно, страшно и стыдно смотреть на бесчинства, творимые сотоварищами по оружию. Жители целых селений уничтожались. Не щадили никого: ни стариков, ни детей. Никита своими глазами видел, как младенцев затаптывали копытами коней, насаживали на копья, разбивали головы об камни и стены, как на улицах, на виду у всех, в дорожной пыли и грязи насиловали женщин и девочек, как сотнями ослепляли и оскопляли мужчин и юношей, тысячами предавали смерти, десятками тысяч угоняли в рабство. И все это несмотря на то, что большинство из них были единоверцами. В который раз Никита убеждался в правоте слов старшего друга, ныне покойного варяга Гилли. Жалел, что в свое время не послушался его предупреждений. К великому сожалению, война имела две стороны: об одной рассказывали ему мать, Торопша и некоторые из старых воинов, это слава и добыча, о другой поведал Гилли и познал сам Никита: страх, смерть, убийство себе подобных и горе людей. Все это отвращало от войны, душа требовала оставить кровавое поприще, но были долг, данное слово и привычка к воинскому ремеслу. Чтобы успокоить душу, ходил Никита в храм, вел беседы со священником. Чернобородый грек, служитель господа, велел чаще молиться, говорил об испытаниях, посланных нам свыше, указывал на верующих в других богов, кои нещадно истребляют друг друга. Никита молился, каялся в грехах, просил у бога прощения и терпел: знал, чувствовал, что не пришло еще время отбросить меч…

Глава вторая

А в это время имела место большая смута в Византии…

Сумбат Давитис-Дзе. История и повествование о Багратионах

Всю зиму ромейское войско провело у моря, в Трапезунде: залечивало раны, набиралось сил, пополнялось. Корабли из Константинополя и иных городов государства привозили припасы и воинов. В начале весны из столицы приплыли еще две тагмы наемников-русов. С ними, к радости Никиты, явился Прокопий Кратос. Киевлянин немало удивился, когда Бакуня сообщил, что, пока он гулял по городским улицам и развлекался с развратными трапезундскими соблазнительницами, его дважды спрашивал некий константинопольский вельможа по имени Прокопий Кратос. Поведал и о том, что Прокопий будет ждать его завтра в полдень у церкви Панагия Хрисокефалос.

На поиски церкви Златоглавой Богородицы, так переводилось на русский язык ее название, Никита времени не терял, так как не единожды приходил в этот храм исповедаться и помолиться. Да и путь от крепости-акрополя, где располагалась его тагма, до церкви был недолог.

У церкви Прокопия не оказалось. Никита решил подождать и, дабы избежать укусов холодного сырого ветра с Русского моря, называемого греками Понтом Эвксинским, зашел внутрь. Среди сияния свечей, под защитой облицованных мрамором и порфиром стен, украшенных колоннами-сполиями, ажурной лепниной и разноцветной мозаикой, было тепло и уютно. Никита помолился и устремил взор на предалтарный столп с изображением стоящей во весь рост Богородицы с позлащенной головой. Киевлянин настолько увлекся созерцанием этой красоты, что не заметил, как к нему подошел Прокопий. Кратос тронул его за локоть и кивком позвал за собой. Его лицо было серьезным, что несколько обеспокоило Никиту. Однако на улице Прокопий улыбнулся ему как старому знакомому.

– Рад видеть тебя, мой молодой друг!

Никита улыбнулся в ответ:

– И я рад, Прокопий! Каким ветром тебя занесло в Трапезунд?

– Ты же знаешь, моя основная служба базилевсу заключается в поддержании закона и порядка в империи и искоренении внутренних врагов Божественного. Она-то и привела меня в этот чудесный город.

Никита глянул по сторонам, тихо спросил:

– Неужели в Трапезунде обнаружены недруги базилевса?

Прокопий приложил указательный палец к губам:

– Всему свое время. О врагах базилевса мы еще поговорим, но прежде хочу сообщить тебе о твоем брате Дементии, которого ты разыскиваешь.

– Где он? Что с ним случилось? Ведь в последний раз ты говорил, что он отправился в Херсонес. – Никита склонился к Прокопию. – Надеюсь, Дементий жив?

Кратос покачал головой:

– Верно сказано: «Излишняя торопливость – удел молодости»… Как ты помнишь, я помог Дементию избежать гнева патрикия Адриана Малеина, отправив его с экзархом Монгом на подавление мятежа в Херсонесе. Хазарин протоспафарий Георгий Цуло решил отделить Херсонес от владений божественного базилевса и возродить хазарскую державу, однако Монг, при помощи воинов владетеля города Тмутаракани, архонта Константина, коего вы, русы, именуете Мстиславом, разбил его в первом же бою. Цуло был взят в плен и отправлен на корабле Монга в Константинополь, где и принял смерть за измену базилевсу, а воины Мстислава, получив плату за помощь, добычу и пленных, ушли в Тмутаракань.

– Об этом я слышал, но хочется узнать, что стало с Дементием?

– Как мне стало известно, твой брат остался служить в страже Херсонеса. Наверное, Дементий думал, что там его не настигнет месть Малеина, но, как оказалось, он ошибался. Влияние и обширные знакомства помогли Адриану отыскать обидчика. Патрикий обещал за него немалую сумму, а монеты, как ты знаешь, помогают развязать языки. В позапрошлом году Малеину стало известно, что Дементий находится в Херсонесе. Возможно, о том рассказал человек, к помощи которого я прибег, отправляя Дементия в Таврику, или кто-то из сослуживцев твоего брата. Мало того, Малеину удалось узнать, что я помогал Дементию бежать из Константинополя. Он пригрозил мне большими неприятностями.

– Теперь тебе грозит опасность? – озабоченно спросил Никита.

– Ну, меня так просто не возьмешь, сейчас Адриану самому стоит приложить усилия, чтобы сохранить свою жизнь, но я сделаю так, чтобы ему это не удалось… Что же касается твоего брата, то ему грозила опасность – и немалая. Осенью минувшего года в Тмутаракань было направлено посольство… Ты, наверное, знаешь, что аланы и касоги являются союзниками иверийцев.

Никита кивнул.

– Так вот, стало известно, что царь иверов Георгий Багратид призвал их на помощь против нас, и они обещали направить к нему своих воинов этой весной. Для того чтобы этого не случилось, было решено связать их войной с архонтом Мстиславом, нашим союзником.

– Горазды вы, ромеи, чужими руками жар загребать.

– Это есть искусство, благодаря которому империя существует уже многие сотни лет. Да и жар мы загребаем не только чужими руками, но и при помощи оружия и умения воевать, потому создана ромеями столь великая держава. Одними только стараниями нынешнего базилевса приросла она многими землями и, думается, прирастет еще. А тебе посоветую не так громко выражать свои мысли. Знай – в империи полно соглядатаев. Даже стены имеют глаза и уши.

– Это мне известно.

– Если известно, то слушай дальше. Путь посольства пролег через Херсонес. Хуже всего, что одним из посланников, по его же просьбе, был назначен Адриан Малеин. По его приказу Дементий был схвачен.

– Его казнили?

– Нет, ему удалось бежать, но где он сейчас и жив ли, неизвестно.

– Но как тебе удалось обо всем узнать?

– Патрикий Адриан и рассказал. Из Тмутаракани посольство прибыло в Трапезунд, сообщить о согласии Мстислава помочь базилевсу и пойти войной на касогов. Ныне Адриан Малеин обласкан Василием, хотя, как мне стало известно, патрикий исподволь всячески препятствовал заключению союзного договора с русским архонтом. Пользуясь расположением к нему Божественного, он угрожает мне. Сказал, что за проступки Дементия буду расплачиваться я.

– Что же делать?

– А вот здесь мне и понадобится твоя помощь. – Прокопий утишил голос. – Я приплыл в Трапезунд не случайно. В Константинополе стало известно о заговоре против базилевса. Его отсутствие в столице и восстание в нескольких южных и восточных фемах дало повод некоторым вельможам надеяться на смену власти. Заговорщиков возглавили стратиг Анатолии Никифор Ксифий и Никифор Фока.

– Ксифий воин прославленный, особенно в битвах с болгарами, а о Никифоре Фоке мне слышать не приходилось.

– Никифор Фока, по прозвищу Кривой, сын Варды Фоки. Был такой мятежный стратиг, который поднял неудачный мятеж против предшественника Василия, славного базилевса Иоанна Цимисхия. Не успокоился Варда и с приходом к наследственной власти порфирородных братьев Василия и Константина, провозгласил себя императором и хотел поделить государство с другим мятежником, Вардой Склиром, но погиб в битве под Авидосом.

– Мой отец был в этом сражении вместе с другими воинами, коих прислал на помощь Василию наш князь Владимир.

– Я знаю, незадолго до этого они сражались у Хрисополиса, где твой отец и его друзья спасли меня и моего родителя от смерти. За что я им благодарен по сию пору и поэтому не хочу, чтобы мятежные времена, ослабляющие наше государство, вернулись. Однако не все считают как я и желают спокойствия и порядка. Некоторые рвутся к власти. Вот и Никифор Фока решил отомстить за отца и продолжить его дело, а с ним Никифор Ксифий и многие другие, в их числе и Адриан Малеин. Эти пауки плетут паутину вокруг Божественного. Сторонники мятежа имеются в Константинополе, в Анатолии, Каппадокии и других южных и восточных фемах, а также среди владетелей армянских земель, разоренных Василием в этом походе. Эти тянутся к Никифору Фоке, ведь он и сам родом из армян.

– И вправду паутина, – изрек Никита.

Прокопий продолжил:

– Мало того, через этих армян мятежники договариваются с иверийским правителем Георгием о совместных действиях против базилевса, за что обещают отдать ему часть земель империи, в том числе и владения Давида Куропалата… Но самое страшное, что заговорщики есть и здесь, в Халдии, в Трапезунде, среди стратигов и некоторых воинов, а возглавляет их Адриан Малеин. Мне стало известно, что он через патрикия Перса, сына Джоджика, из знатного рода земли Тайк, и его зятя Андроника сообщается с Георгием.

– Знает ли об этом базилевс?

– Божественному известно о кознях Георгия и мятежников. Думается, его благосклонность к Малеину будет недолгой. Но прежде мне, по поручению базилевса Василия, нужно раскрыть заговор в войске, пока оно находится в Трапезунде. Возможно, скоро ромейские легионы вновь будут брошены на владения царя Георгия. Сейчас правитель иверийских земель ведет переговоры с базилевсом и даже идет на уступки, но это все уловки. Георгий тянет время для того, чтобы укрепить войско и договориться с противниками Божественного, а потому мы должны разрушить его планы и разорвать паутину заговора.

– Мы? – На лице Никиты отразилось удивление.

– Да, мы. Сообщение о заговоре сделало базилевса Василия еще более подозрительным к своим подданным, он не доверяет приближенным, в особенности ромеям, а потому решил вручить свою судьбу богу и наемникам. Он до сих пор помнит, что благодаря воинам русского князя Владимира ему удалось сохранить власть. Божественный, как и прежде, надеется на верность и воинское умение хетайриев варангов.

– Думается, он не ошибается, но что могу сделать я?

– Надо подобрать пять десятков надежных людей, способных к пешему и конному бою.

– У нас в сотне кентарха Бакуни все такие.

– Раз так, я договорюсь, чтобы вашу сотню на время подчинили мне.

– Это хорошо, только мы воины пешие и коней у нас нет.

– Об этом я позабочусь, а пока держи все в тайне и ждите указаний. Думаю, ваши мечи скоро могут понадобиться мне и нашему божественному базилевсу.

* * *

Мечи русских воинов понадобились Кратосу спустя два дня. В полдень третьего дня Прокопий покинул Трапезунд в сопровождении Никиты, Бакуни и четырех их сотоварищей-русов. На вопрос Бакуни, куда они направляются, Прокопий ответил:

– Немногим раньше нас из города выехал человек на гнедом коне, в черном плаще и белой войлочной шапке. Мой соглядатай видел, как он входил в дом, где остановился Малеин, и вышел из него, а подкупленный мной слуга патрикия сообщил, что видел, как Адриан передавал ему письмо. Кроме того, удалось узнать, что имя незнакомца Шапур и он направляется в Тайк. Полагаю, что письмо, переданное Адрианом Малеином, предназначается патрикию Персу. Если это так, то, овладев посланием, мне удастся доказать виновность Малеина и раскрыть заговор. Для этого нам надо во что бы то ни стало перехватить гонца заговорщиков.

– Но почему его не схватили в Трапезунде? – поинтересовался Никита.

– Чтобы не спугнуть людей, причастных к заговору. В городе много глаз и ушей, а главное, языков, которые могут сообщить об этом Адриану и его сообщникам.

За посланцем следовали с осторожностью, подыскивали удобный случай и место, чтобы его схватить. Когда гонец остановился в придорожной таверне, Никита предложил:

– Может, здесь его и возьмем?

Прокопий предложение отринул:

– Думаю, этого не стоит делать. Возможно, в таверне его ждут пособники. Надо брать гонца на дороге. Воспользуемся тем, что он теряет время за едой, опередим и устроим засаду.

Бакуня предостерег:

– А если он успеет незаметно выкинуть послание, когда мы на него нападем? Тогда уже ничего не докажешь.

– И это верно, кентарх. – Прокопий задумался. – Как быть? Скоро начнет темнеть, ночью мы его можем упустить. Время дорого, надо что-то придумать.

Бакуня хитро прищурился:

– Есть у меня одна придумка…

Глава третья

Их мужество и храбрость хорошо известны, так что один из них равен нескольким из какого-либо другого народа.

Шараф ал-Заман Тахир Марвази

Шапур, преданный слуга Перса, владетеля обширных земель в Тайке, остановил коня, когда увидел на обочине распростертое тело богато одетого человека, судя по одежде, ромея. Он помнил наказ хозяина меньше останавливаться и быстрее доставить ответ из Трапезунда, но соблазнительный вид туго набитого кошеля на поясе незнакомца заставил его покинуть седло и склониться над ним. Шапур подергал ромея за бороду, но тот не шевельнулся, это значило, что сознание покинуло несчастного путника. Шапур воровато огляделся. Дорога пуста. Рука потянулась к кошелю. Когда пальцы коснулись плотной материи, глаза ромея неожиданно открылись. Сильные руки схватили Шапура за горло и рукав. Это была западня. Шапур потянулся за ножом, но было поздно. Сзади навалились, скрутили, стали вязать руки и ноги. Ромей поднялся, зашарил ладонями по одежде, залез за пазуху, вынул сверток. Шапур дернулся, но его прижали к земле. В свертке оказалось два послания. Ромей прочитал оба, а затем похлопал по плечу высокого лобастого воина с темно-русой бородой:

– Великая похвала тебе, кентарх Бакуня! При помощи твоей уловки нам удалось завладеть письмом Малеина к Персу и к царю Георгию, где он предупреждает его о намерениях базилевса Василия и договаривается с иверийцем о скорых совместных действиях. Кроме того, у нас теперь есть свидетель, который под пытками расскажет все, что ему известно, и подтвердит все, что от него потребуется. Заговорщики у нас в руках. Теперь мы быстро распутаем их паутину!

– Рад послужить Божественному. Думаю, иначе быть не могло. – Бакуня посмотрел на Шапура. – Мне в вятских лесах и не такого зверя удавалось на приманку ловить…

– Если сегодня мне удастся попасть на прием к Божественному и показать ему письма, то завтра вам представится возможность изловить зверя гораздо крупнее.

На следующий день в Трапезунде стали брать под стражу замешанных в заговоре подданных базилевса. Схватить патрикия Адриана Малеина было поручено воинам из сотни Бакуни. Взять Адриана живым не удалось.

В полдень кентарх Бакуня, Никита и десяток их соратников ворвались в дом, где остановился патрикий. Они быстро обезоружили стражника у ворот. Двоих воинов Бакуня оставил охранять вход, шестеро остались во внутреннем дворике, еще двое вместе с Бакуней и Никитой поднялись по лестнице на второй ярус, вошли в спальную комнату Адриана. Малеин стоял у ложа спиной к двери. Он был нарядно одет и встретил воинов полный спокойствия и достоинства.

– Кто вам позволил входить в мои покои без разрешения?!

Бакуня заговорил первым:

– Патрикий Адриан Малеин, следуйте за нами. Вы обвиняетесь в заговоре, и по приказу нашего божественного базилевса Василия мы берем вас под стражу.

Ни один мускул не дрогнул на лице патрикия, но оно заметно побледнело. Изобразив на лице улыбку, он произнес:

– Я как раз собрался навестить базилевса, но вижу, Божественный сам прислал за мной.

Бакуня кивнул воинам:

– Возьмите его.

Воины подступили к патрикию. Бакуня и Никита остались стоять у дверей. Адриан указал на ложе позади себя, на котором лежал небрежно брошенный зеленый плащ:

– Я думаю, мне будет позволено одеться теплее, сегодня дует холодный ветер.

Бакуня дал согласие. Патрикий повернулся к ложу, нагнулся… Мгновение – и плотная шелковая ткань обвила голову одного из воинов, а в руках патрикия блеснуло лезвие меча, до поры скрытого плащом. Острие пронзило бедро одного из воинов и скользнуло по шее его сотоварища. Бакуня и Никита выхватили мечи, кинулись к патрикию, но тот, перепрыгнув через ложе, скрылся в окне. Никита оказался у окна первым, и увидел, как Адриан убегает по черепичной крыше одноярусной хозяйственной постройки, примыкающей к внутреннему дворику. Никита не медлил, скинул шлем, прыгнул вниз.

Бежать в кольчуге было тяжело, но молодость и природная выносливость уравнивали силы. На стороне Никиты оказалась и удача – Адриан неудачно спрыгнул с крыши. Никита видел, что он стал припадать на левую ногу, а расстояние между ними – сокращаться. Но опытный патрикий не сдавался, он легко перемахнул через забор и побежал по узкой улочке. Никита не отставал, он уже настигал беглеца, когда тот резко свернул за угол. То же сделал и Никита. Меч Адриана заставил его пригнуться, а ловко подставленная нога – упасть в грязь глухого трапезундского дворика. Патрикий устроил преследователю западню. При падении меч Никиты отлетел в сторону, теперь ему приходилось надеяться на своевременную помощь Бакуни и воинское умение, которому его обучали дед Гремислав, Витим, киевская дружина и варанги. Никита успел вскочить на ноги, но до меча было далеко, а Адриан рядом. Патрикий ударил сверху вниз. Никита шагнул в сторону, перехватил руку противника у запястья, вывернул кисть. Меч патрикия упал на землю, ему удалось избавиться от захвата, но вновь овладеть оружием он не смог. Никита ногой отбросил меч в сторону. Адриан встал в стойку. Будучи отличным борцом и бойцом на кулаках, он надеялся одолеть противника без помощи оружия, тем более что тот на опытного единоборца похож не был и, кажется, не собирался сопротивляться. Никита стоял прямо, опустив плечи и широко расставив ноги, руки висели плетьми вдоль тела. Адриан ударил первым, целился кулаком в голову. Никита уклонился. Вторая попытка сбить противника с ног тоже не принесла патрикию успеха. Никита качался из стороны в сторону, бестолково махал руками, подобно пьяному человеку или рассерженному медведю. Неудача и такое поведение противника злили патрикия. Не получились и удары ногами. В запале Адриан забыл, что одна из них повреждена. Ответом был хлесткий размашистый удар. Он-то и затуманил взор ромея. За ним последовали второй и третий. Руки Никиты замелькали перед лицом патрикия, он попятился, раз за разом пропуская удары. Подсечка довершила дело. Теперь в грязи оказался Адриан. Никита навис над патрикием:

– Это тебе за брата моего, Дементия. Вставай, к базилевсу пойдешь. Там ответишь и за заговор против него, и за моих соратников убитых. – Топот ног и крики возвестили о приближении Бакуни и варангов. – Вот и кентарх с воинами близко, они тебя и отведут.

Никита отвернулся, шагнул к мечу патрикия. Этим воспользовался Адриан. Ромей из последних сил рванулся к мечу Никиты. Из-за угла выбежали варанги. Бакуня и Никита одновременно бросились к патрикию, но лезвие уже пронзило его сердце. Не желая сдаваться, он лишил себя жизни.

Взять Адриана живым не удалось, он оказался умелым и храбрым бойцом, но спастись не смог, однако избежал пыток и казни, чего не случилось с некоторыми из заговорщиков. Им повезло меньше. Измена и уловки царя Георгия разозлили Василия, вскоре ромейское войско выступило из Трапезунда к владениям иверийского правителя.

* * *

Сотне Бакуни предстояло выполнить другой приказ. Базилевс поручил им схватить патрикия Перса и его зятя Андроника. Перс был опасным противником, неплохим воином и предводителем. Прежде он участвовал в войне Давида Куропалата против эмира Мамлана, где отличился храбростью, позже его с братьями Февдатом и Бакурааном отправили заложником в Константинополь, где по велению базилевса ему пожаловали титул патрикия и спустя некоторое время отпустили в свои владения. Однако Персу этого оказалось мало, с помощью заговорщиков и царя Георгия-Гургена он задумал расширить свои владения.

Задача была сложной: схватить владетеля земли у себя в жилище было делом непростым. По просьбе Прокопия Кратоса к отряду Бакуни были приставлены двое мелких землевладельцев-армян, недоброжелателей Перса, и десяток воинов, им подчиненных, а также слуга патрикия Шапур. С их помощью наемникам удалось тайно добраться до места, где ныне проживал Перс.

Малая крепость, подобная скале, высилась на краю многолюдного селения. Каменные стены были невысоки, но высоки были башни, к тому же, со слов Шапура, в крепости были собаки, которые могли предупредить о приближении чужаков. Пробраться незаметно в жилище патрикия Перса не представлялось возможным, а потому крепость решили брать хитростью. Ночью Шапур и пятеро наемников во главе с Бакуней подъехали к воротам, остальные притаились рядом. Лай собак разбудил стражников. Из бойницы надвратной башни высунулась голова одного из них. Шапур, напуганный угрозами людей базилевса, на оклик ответил, как ему и было приказано. Слуга Перса сказал стражнику, что он приехал из Трапезунда со срочным сообщением от друга Перса, патрикия Адриана Малеина, потребовал незамедлительно открыть ворота и отвести его к хозяину. Спустя непродолжительное время одна из створок ворот открылась. Бакуня, оттеснив Шапура, ворвался в проем, сбил конем одного стражника, ударил мечом второго. За ним последовали его сотоварищи. Сотник направил коня во внутренний двор крепости, когда в ногу ему вцепились зубы большого лохматого пса. Он махнул мечом, острое железо лизнуло спину собаки, она взвизгнула, разжала челюсти.

В это же время к стене с другой стороны крепости подобрался Никита с десятком воинов. Место было подсказано Шапуром: здесь стена была ниже. Малому отряду предстояло взобраться на стены, пользуясь тем, что Бакуня и Шапур отвлекут стражников у ворот. В тусклом свете луны они напоминали серые тени, которые верными псами бежали за ними следом. Никита тихо свистнул, воины рассыпались вдоль стены, взмах руки предводителя – и десяток веревок с крюками на концах взвились в воздух. Еще мгновение – и крюки вцепились в зубцы, веревки натянулись, словно тетивы на тугих луках. Подобные призракам воины стали быстро карабкаться вверх по стене. Лязганье крюков о камень было услышано в ближайшей башне. Скрипнула дверь, стражник с факелом в руке направился было к тому месту, где поднимались воины Никиты, но его отвлек шум у ворот. Это стоило ему жизни. Наемники один за другим взобрались на стену и по команде Никиты бросились к лестницам и дверям в башнях, которые давали возможность стражникам и обитателям крепости взобраться на стены. Никита выполнил поручение Бакуни, теперь сотнику должно было свершить свое дело…

Три стражника и два пса не смогли остановить пятерых всадников, к тому же к ним на помощь прискакала вся сотня Бакуни. Опытные бойцы хлынули в крепость, захватили стены, перекрыли все выходы, быстро разоружили стражников и телохранителей Перса, убив четверых из них. Захват произошел настолько стремительно, что в селении о вторжении воинов базилевса в жилище владетеля узнали только утром, когда сотня вместе с пленниками была уже далеко. Все сложилось более чем удачно. Перс был пленен в главной башне крепости, кроме того, удалось захватить и Андроника, так как в то время он гостил у тестя. Андроник пытался бежать, оказал сопротивление, ранил одного из воинов сотни, но все же был схвачен. Заговорщиков связали и вывезли из крепости.

* * *

Русские воины справились и с этим поручением базилевса: взяли пособников заговора в их собственных владениях, за что и были щедро вознаграждены по прибытии в воинский лагерь в местности Басиани. Пленников живыми не довезли. Отряд достиг крепости, называемой Халтой Арич, и расположился рядом, в агараке, поместье одного из зажиточных людей, когда из воинского стана на берегу Аракса к ним прискакал Прокопий Кратос с приказом базилевса отрубить Персу и Андронику головы. Наемники исполнить поручение Василия отказались. Бакуня, обиженный тем, что рисковал жизнью своих людей, чтобы взять заговорщиков живыми, высказал мнение всей сотни:

– Патрикий, от имени базилевса ты приказал схватить заговорщиков и доставить живыми в стан ромейского войска. Приказ исполнен, а предавать людей казни не наше дело.

Прокопий объяснил:

– Позавчера нам стало известно, что пособники заговорщиков и родственники Перса, проживающие в этих местах, хотят его освободить. Чтобы этого избежать и зная о том, что Георгий в случае победы обещал Персу эти земли, базилевс повелел казнить его и Андроника здесь. – Жестко добавил: – К тому же всем воинам ромейского войска должно быть известно, что приказы Божественного исполняются беспрекословно.

Бакуня стоял на своем:

– Верно, мы воины, но не палачи! Мы исполним любой приказ Божественного, но не этот!

Прокопий дерзкими словами Бакуни остался недоволен, но памятуя о помощи, которую оказали наемники ему и базилевсу, смолчал. Приговор в исполнение привели прибывшие с Прокопием воины. На глазах наемников седая голова патрикия Перса и голова его молодого красивого зятя пали на камни, орошая их кровью.

Ранним утром следующего дня сотня наемников под предводительством Прокопия Кратоса и Бакуни двинулась дальше, но на полпути до ромейского стана им преградил путь отряд из трех сотен пеших воинов, вооруженных в большинстве луками, и двух сотен всадников.

Бакуня остановил сотню, посмотрел из-под руки на противников:

– Знать, это те самые, что хотели освободить Перса.

Прокопий Кратос кивнул:

– Они.

– Многовато их на нашу сотню.

– Мы должны доставить Божественному головы заговорщиков, чтобы их можно было выставить на обозрение и в назидание тем, кто еще захочет покуситься на священную власть базилевса.

– Это верно, только пока мы сойдемся с ними, половину моих воинов побьют стрелами.

Прокопий посмотрел в небо:

– Мы попросим ветер и небесное светило помочь нам.

Бакуня удивленно посмотрел на ромея. Прокопий объяснил:

– Сейчас ветер дует от нас, и это ослабит стремительность полета вражеских стрел. Кроме того, мы станем обходить противников слева, тогда солнце окажется у нас за спиной и будет светить им в глаза.

Бакуня мотнул головой, улыбнулся:

– Мысль, достойная бывалого воина и хорошего стратига.

– Благодарю тебя за похвалу, кентарх, но это не мои мысли. Когда-то мне приходилось изучать «Стратегикон» Маврикия, трактаты Льва Мудрого, Арриана, Никифора Фоки, Симеона Магистра, Константина Порфирородного и других людей, сведущих в военном деле. Но не будем терять время, поспеши доходчиво донести эту мысль своим воинам.

Бакуня отдал команду. Сотня наемников и воины Прокопия Кратоса помчались на врага, постепенно забирая влево. Прокопий оказался прав, ослепленные лучники противника стреляли наугад. Стрелы не причинили большого урона воинам базилевса. Навстречу сотне выдвинулись всадники, но они были сметены и рассеяны, а Прокопий имел возможность убедиться, что воины Русской земли способны сражаться не только в пешем строю. По крайней мере, некоторые из них. Не зря в сотню набрали лучших из наемников, способных биться на конях. Они-то и одолели всадников противника. Той же участи подверглась и пехота. Враг отступил. Сотня продолжила путь.

К исходу дня отряд прибыл в ромейский стан. Прокопий Кратос собственноручно преподнес Божественному базилевсу мешок с головами Перса и Андроника.

Лишился головы и мятежный Никифор Фока. Его отношения с Никифором Ксифием разладились, союз стал распадаться. Ксифий заподозрил Фоку в заговоре против него и с помощью пособников из армянской знати хитростью заманил бывшего союзника в засаду и убил, из-за чего лишился помощи единомышленников Кривого Никифора. Мало того, его сторонники в лагере Василия были обезврежены, а связь царя Георгия с заговорщиками оборвана. Опытный стратиг Ксифий, понимая, что дальнейшая борьба бессмысленна, решил искупить вину ценой чужой жизни и отправил базилевсу голову узурпатора Никифора Фоки. Ее доставили в укрепленный лагерь в гаваре Басеан. В назидание остальным Василий велел насадить голову на шест рядом со своим шатром. Спустя несколько дней базилевс распорядился отправить ее царю Георгию. Следом за головой Фоки в лагерь явился и сам Никифор Ксифий. Базилевс Василий сохранил прославленному полководцу жизнь, но постриг в монахи и отправил в заточение в монастырь на острове Антигон в Пропонтиде, что неподалеку от Константинополя. Дворцовому евнуху, тайному пособнику Никифора, повезло меньше. Беднягу бросили на съедение голодным львам. Были ослеплены, оскоплены и лишены жизни еще несколько десятков заговорщиков и их пособников, остальные отделались лишением имущества или его части. Последние очаги мятежа затоптал новый стратиг фемы Анатолика, Никифор Далассин. С заговором было покончено, но оставался еще один заговорщик и внешний враг – Георгий Багратид, властитель Абхазии, Картли, Кахетии и Кларджети.

Глава четвертая

И как только он содеял так и сказал, в тот же миг были побеждены и обращены в бегство войска Георги, которые явились туда раньше; и вышли с той стороны русские отряды царя.

Сумбат Давитис-Дзе

Поход войск Василия, как и прежде, обернулся многими несчастьями для мирных жителей и неожиданностью для Георгия. Перехитрил-таки базилевс иверийского царя: подвел войско к его землям и отправил послов с требованием вернуть владения Давида Куропалата. Георгий решил в хитрости не уступать. Помощь от касогов не пришла, заговор против Василия был раскрыт, некоторые из союзников отвернулись, а потому надо было действовать быстро и решительно. Чтобы усыпить бдительность базилевса, Георгий послал для мирных переговоров одного из епископов, а следом отправил большой отряд, возглавляемый стратигом Звиадом, за которым последовал со всем войском. К тому времени ромейское войско переместилось к месту рядом с городом Феодосиополисом и стало обустраивать лагерь по всем правилам военного искусства ромеев. Василий любил порядок и учил стратигов: «Если выйдешь воевать какой-нибудь народ или крепость, то прежде всего раскинь лагерь и, остановившись, построй свое войско так, чтобы каждый занимал свое место».

К Феодосиополису привел своих воинов и Звиад. Осмотрев издали расположение ромейского войска, он подозвал одного из азнауров:

– Наше войско на подходе, греки заняты укреплением стана, а внимание Василия усыплено нашим послом. Думается, что настало подходящее время нанести неожиданный удар и отомстить за прошлые поражения. Скачи к царю Георгию, скажи, пусть он поторопится…

Сообщение от Звиада заставило Георгия задуматься. Царь собрал на совет военачальников. Некоторые из подчиненных уговаривали уладить все миром, но тех, кто желал войны, было намного больше. Они-то и склонили царя к сражению. Узнав о вестях от Звиада, многие азнауры, совместно со своими отрядами, без приказа бросились к стану ромеев, чтобы застать их врасплох. И это им удалось…

* * *

Полдень ясного осеннего дня не предвещал беды. Воины сотни Бакуни устанавливали частокол. Кентарх сам взялся за топор. Руки вятича от труда не отвыкли, несмотря на то что последний десяток лет ему больше приходилось работать мечом и копьем, он ловко отесывал конец жердины, играя мышцами на обнаженном торсе. Никита пошутил:

– Гляди, наш стольник и на слово скор, и на дело спор.

Бакуня за словом в мешок не полез, утер пот со лба, ответил:

– Была бы охота, пойдет и работа…

Вятич хотел сказать что-то еще, но взгляд его потянулся в сторону стана, разбитого иверийцами прошлым вечером на возвышенности, в трех перелетах стрелы от ромейского войска. Звуки, исходившие оттуда, нельзя было перепутать. Это были звуки наступающего войска. Конные отряды азнауров Георгия, увлекая за собой воинов Звиада, накатывались на стан ромеев. Вой труб и грохот барабанов сообщили о его приближении. Воины базилевса бросали дела и отдых, спешили к оружию. Жесткая дисциплина в войске империи прививалась столетиями, поддерживалась она и Василием, но нападение иверийцев было настолько неожиданным и стремительным, что ромеи не сразу успели приготовиться к его отражению. Облачиться в доспех, вооружиться, встать в строй, выдвинуться в нужное место – все это требует времени, а его было слишком мало. Ближайшие к иверийцам отряды были смяты и обратились в бегство. Тагмы русов времени на одевание доспехов и построение тратить не стали, похватали мечи, щиты, боевые топоры, копья, бросились на врага. Бездумным нападением иверийские воины распылили свои силы, лавина отягощенных доспехами всадников рассыпалась на отдельные кучки, которые увлеченно бросились преследовать отступающего противника. Каждый азнаур спешил выказать свою доблесть, уничтожить и захватить больше врагов, завладеть большей, чем другие, добычей. Силы смельчаков постепенно таяли, как и силы коней, утомленных долгой скачкой. Они надеялись, что вскоре подойдет все войско Георгия, однако оно опаздывало. Тем временем нарастало сопротивление ромейского войска. На помощь отступающим пришли русские воины. Варягов и русов конные воины не пугали. Иверийские всадники, сраженные боевыми топорами на удлиненных рукоятях и копьями, один за другим валились на землю, где их добивали мечами и ножами. На помощь наемникам подходили пешие воины базилевса, к ним присоединились конные трапезиты и катафракты. Теперь иверийским воинам, коих возглавил Звиад, пришлось отбиваться от напора варангов и ромеев. Сотне Бакуни при помощи дюжины трапезитов удалось оттеснить пять десятков конных и пеших иверийцев и прижать их к ближайшей к месту боя горе. Но те бились отчаянно и сдаваться не собирались.

* * *

В начале битвы Никита успел вооружиться копьем и мечом, но копье осталось в теле сраженного им иверийского всадника, а потому приходилось рубиться мечом, коим он успел ранить одного из спешенных воинов Георгия. Рядом размахивал топором Бакуня. Его вид: искаженное яростью лицо, взлохмаченные волосы, обагренный кровью обнаженный стан – пугал противников, и они пятились, считая его заговоренным. Но не все. Конного азнаура в богатом доспехе и украшенном орлиными перьями посеребренном конусном шлеме с назатыльником вид Бакуни не испугал. Храбрец, намереваясь прорваться, бросил коня на русов. Ему удалось сразить булавой трапезита и сбить конем Бакуню. Вятич попытался встать. Азнаур изготовился к удару. Еще миг – и он сокрушит не защищенную шлемом голову сотника. Времени на раздумье у Никиты не было. Четыре года назад, в битве при Каннах, нормандец убил у него на глазах лучшего друга, варяга Гилли, там же пал и полочанин Стрига. Из близких соратников у него остался только Бакуня, и он не хотел его потерять. Никита увернулся от выпада пожилого иверийского пешца, взрезал острием меча его шею и вырвал из холодеющих рук легкое копье. Толчок в спину помешал ему попасть в азнаура. Дротик поразил в шею коня иверийца, однако это не спасло от удара Бакуню. Азнаур обрушил булаву на его голову, но и сам рухнул вместе с конем. Спустя миг он поднялся. Ему удалось отбиться от русских воинов и отступить за спины соплеменников. Никита кинулся к Бакуне. Залитый кровью кентарх лежал наполовину придавленный конем азнаура. Никита потряс его за плечо:

– Бакуня! Бакуня!

Вятич молчал. Яростный крик вырвался из груди Никиты, жажда мести овладела им. Под Каннами ему не удалось отомстить за Гилли, но теперь он не желал упустить такой возможности. Никита посмотрел в сторону иверийцев в поисках азнаура, но среди десятка оставшихся в живых ратников царя Георгия его не было. Взор метнулся к горе. Воин в оперенном шлеме взбирался по крутому лесистому склону. Этим воином был азнаур, поразивший Бакуню. Никита растолкал соратников, побежал к горе.

* * *

Восхождение быстро отнимало силы: дыхание стало прерывистым, сердце учащенно колотилось, ноги отяжелели. За годы службы базилевсу Никите немало пришлось походить по горам, и все же подъем давался ему тяжело, но, несмотря на это, он продолжал преследовать азнаура. И не без успеха. Жажда мести заставляла его идти вперед. Иверийцу же мешали доспехи. Азнаур уже избавился от булавы, легкого круглого щита и шлема, оставил при себе только меч, но это не помогло, настырный рус приближался. Он был один, поле битвы осталось далеко внизу, а значит, была возможность от него избавиться и спастись бегством в горах. Азнаур остановился у покрытого мхом камня размером с большой арбуз, поднял, с силой метнул вниз. Камень, сокрушая на своем пути кустарник, с шумом покатился навстречу воину базилевса. Никиту спас высокий старый каштан, за которым он успел укрыться. Камень гулко ударился о ствол, отскочил, покатился ниже. Уловка иверийца еще больше разозлила Никиту и придала ему сил. Преследование продолжилось. На короткое время он упустил иверийца из вида, но уступ, где тот мелькнул перед тем, запомнил. Никита напряг слух, силясь услышать хруст ветки или падение камня. Лес иверийца не выдал. Значит, враг затаился или сумел тихо уйти от преследования. Никита стал подниматься к месту, где видел азнаура.

Он взобрался на небольшой уступ, когда из зарослей папоротника на него набросился азнаур. Сейчас Никите удалось рассмотреть его поближе. Ивериец был молод, почти одного с ним возраста и роста. Тонкие усы и ухоженная бородка украсили его слегка вытянутое лицо с крупным носом, темно-карие глаза, обрамленные длинными ресницами, с ненавистью взирали на русского воина из-под широких бровей. Площадка, на которой им предстояло сразиться, была невеликой: пять шагов в ширину и столько же в длину. С двух сторон уступ обрывался, от одной шел пологий спуск вниз, от другой начинался подъем. Первый удар азнаур нацелил в голову. Никита присел, меч просвистел над теменем. Сам рубанул по ногам. Азнаур успел отскочить, хотя малой раны, чуть выше колена, избежать не смог. Ивериец бросил взгляд на рану, пренебрежительно сплюнул и вновь ринулся в бой. Никита наседал, но противник оказался сильным и отважным воином, к тому же его тело защищала кольчуга с металлическими пластинами. Невзирая на рану, он сам перешел в наступление. Никита попятился к обрыву. Когда-то, на глазах самого базилевса, ему пришлось вступить в поединок с Бакуней. Тогда вятич применил притворное отступление и едва не выиграл схватку, ныне этим приемом Никита решил воспользоваться сам. Он ждал, пока ивериец, раненный в ногу и отягощенный кольчугой, выдохнется и настанет его пора, но ошибся. Ивериец оказался хитрее. Когда Никите до края обрыва оставалось два шага, азнаур замахнулся, заставляя противника поднять меч для защиты, и одновременно толкнул его ногой в живот. Толчок отбросил Никиту назад. Он взмахнул руками, но удержаться на уступе не смог. Его тело, ударяясь о камни, покатилось вниз. Победный крик азнаура эхом разнесся в горном лесу…

Глава пятая

И когда он приблизился к нему, то он напал на войско царя, чтобы обратить их в бегство и погубить их. И сразился с ним царь, и убил, и взял в плен великое множество из войска абхазца.

Яхья Антиохийский

Холодная всепроникающая влага одолевала, затекала в ухо, нос, рот, терзала тело. Чтобы защититься, Никита попытался прикрыться руками и подтянуть колени к животу. Острая боль в правой руке вырвала из полубессознательного состояния, горячей струей перетекла в левую ногу. Он открыл глаза, приподнялся. В голове гудело, к горлу подкатила тошнота. Прорываясь сквозь завесу из дождя и тонких веток, усеянных изогнутыми шипами, охватил взором близлежащее место: заросли ежевики, над головой крона исполинского бука, чуть выше по склону укутанный зеленой моховой шубой поваленный ствол пихты. Никита посмотрел вниз. Два шага отделяли его от обрыва, ниже крутой спуск к каменистому ложу высохшего ручья. Судя по следу падения, оставленному в зарослях ежевики, спасительницей стала мертвая пихта. Место опасное, и следовало поскорее его покинуть. Попытка встать не удалась: закружилась голова, от боли в ноге потемнело в глазах. Сел, передохнул. Недолго. Сознавал – надо быстрее спуститься в долину и отыскать воинов базилевса. Опираясь на здоровые руку и ногу, пополз по влажной постели из травы, веток и прелых листьев. Добрался до бука, прислонился спиной к красно-бурому, обросшему лишайником и увитому плющом стволу, задумался. Память медленно возвращала недавние события: битву с иверийцами, недвижимое тело сотника Бакуни, погоню за азнауром, поединок. Укоряя себя, подумал: «Пересилил-таки ивериец. Эх, неумеха, убийцу Гилли у Канн упустил и здесь за Бакуню не отомстил. Слава господу, сам жив остался. Только как теперь быть? Ни шума битвы не слышно, ни людей. Беда. Одному пропасть недолго. Рука поранена и нога. Видно, покалечился, когда с обрыва по склону катился. Да и голове досталось, – ощупал ссадину на затылке, ногу у голени, поморщился. – Калечным до стана ромейского не скоро доберешься. С голоду, конечно, не помру. – Никита сорвал с ветки несколько зернистых, с сизым налетом черных ягод, положил в рот. Сочная сладость разлилась по языку. – В этих лесах диких груш, яблок, орехов разных и ягод полно. – Рука снова потянулась к ежевике. – Эта вот и у нас под Киевом растет. Холод тоже перемогу, в этих краях вересень теплый, у нас куда зябче. Другое плохо, не дай бог с волками, рысью или другим хищным зверем встретиться, а тем паче столкнуться с воинами иверийскими. Да и раны могут до смерти довести, здесь волхва Живорода нет, чтобы зверя отгонять и болести с увечьями лечить. Что ж, остается уповать на господа. – Рука невольно коснулась груди, нащупала под рубахой крест и оберег. – Лишь бы только войско базилевса одолело, тогда и на спасение надежа будет».

Никита осмотрелся. «Сколько ни сиди, а идти надо». Взгляд отыскал на земле толстую длинную ветку. «Вот эта и для опоры подойдет, опять же, какое-никакое, а оружие».

Времени на то, чтобы сделать из ветки посох, ушло немало: одной рукой быстро не управишься. В этот раз на ноги встал крепче, и голова меньше кружилась. Волоча увечную ногу, стал осторожно спускаться. Прежде приметил левее бука пологий склон и неглубокий грот у высохшего русла. Там можно было спрятаться от дождя и переночевать, так как день быстро шел к своему завершению, а продолжать спуск в долину ночью – дело гиблое: в темноте можно и в пропасть угодить, и зверю в зубы.

Путь дался нелегко. Шел словно во сне. В глазах то и дело темнело, увечья мешали двигаться быстро, камнем висели на теле. Обессиленный, терзаемый болью, упал рядом с гротом. Недолгий отдых и глоток мутноватой воды из лужицы между камнями придали силы. Еще усилие, три тяжелых шага – и грот укрыл от дождя и ветра. К полуночи дождь прекратился, ветер утишился, но не переставал дуть. Он-то и донес до слуха Никиты хруст веток и короткий грозный рык, выдернул из полузабытья. Киевлянину эти звуки были знакомы и означали появление медведя.

«Кого это косолапый пугает? Беда, если на меня выйдет. У него слух да нюх хороши. Медведь за три сотни шагов может человека учуять, а у меня только камни и палка. Можно попробовать голосом отвадить, но это вряд ли, лучше до поры затаиться, может, и пронесет… Сюда бы Бакуню, помнится похвалялся он, что безоружным медведя на сосну загонял».

Снизу, со стороны долины, где днем произошла битва, прилетел протяжный волчий вой. Видимо, серые охотники устроили пир на поле брани и лакомились мясом незахороненных воинов. В душе Никиты затеплилась надежда.

«Может, и косолапый туда идет или уже насытился? В эту пору медведи добрые, в лесу богато, есть чем полакомиться: ягод, плодов да кореньев вдосталь».

Полагался Никита и на то, что ветер дул со стороны хищника, а значит, унюхать человека ему будет труднее. Эта мысль успокоила, усыпила…

* * *

К утру ветер угомонился, убаюканный его заунывными песнями лес просыпался. Солнечные лучи проникали между деревьями, разгоняли тьму и легкий туманец. Проснулся и Никита. Боль в поврежденной ноге усилилась, рука опухла, озноб сотрясал тело. Влажная одежда не давала тепла. Никита взял посох, выбрался из грота, лег на камни, посмотрел ввысь. Поросшие лесом горы зелено-бурой стеной окружили каменистое безводное русло, голубой кусок неба подобен своду храма.

«Чем не храм, созданный богом?» – подумалось Никите. На миг в небесной голубизне ему явился образ Христа Спасителя. Поднялся, превозмогая боль в покалеченных членах, вновь устремил взор к небу, перекрестился:

– Господи милостивый, помоги! Не дай сгинуть на чужбине! Молю тебя, господи! Клянусь после смерти базилевса Василия вернуться домой, уйти в монастырь и посвятить свою жизнь служению тебе, господи!

Образ пропал. Никита лег спиной на камни, раскинул руки, прикрыл глаза и почувствовал, как живительная сила нисходит сверху, наполняет его душу и тело…

День обещал быть теплым, солнце согрело быстро, но надо было продолжать спуск.

Две сотни шагов показались мучением, к усталости добавились голод и жажда. Круглые иссиня-черные ягоды соблазнительно смотрели с верхушек, увенчанных зеленым четырехлистьем низких стеблей, но Никита знал: эти есть нельзя, от такой вкусности здоровья не жди. На Руси ее медвежьей ягодой называют. Отведаешь – мороки одолеют, а после и время помирать придет. Сел, прислушался: ниже шум ручья. Взгляд упал на вмятину у ног. След на травяной постели большой, когтистый, развернутый носами внутрь.

«Так вот где косолапый бродил. Надо бы с его тропы уйти поскорее».

До ручья пришлось спускаться дольше, чем ожидал, обманул шум воды: прохлада сообщила о ее скором приближении. Дождевая муть ушла, прозрачный ручей с многоголосым журчанием бежал между облепленных лишайником и мхом камней, разбивался в брызги, дождем падал с кручи и вновь собирался в бурный шумливый поток. Никита лег, припал губами к ледяной влаге. Пил жадно, пока не заломило зубы. Приподнял голову, увидел между камнями орех. Крупный плод с деревянистой светло-коричневой скорлупой застрял меду камнями. Никита дотянулся, ухватил его пальцами, положил на валун рядом, схватил камень величиной с яблоко, ударил. И промахнулся. Орех отлетел в воду и продолжил свое путешествие по ручью. Никита обозлился, хотел откинуть камень, но остановился. На земле у ручья лежали еще несколько орехов и десяток красно-желтых диких слив. Взор обратился вверх. Деревья росли по соседству, чуть выше по склону.

Собранные внизу плоды голода не утолили. Превозмогая боль, Никита осторожно поднялся по склону, взобрался на валун, потянулся к ветке. Нога соскользнула, нестерпимая боль вновь бросила в беспамятство…

* * *

Киев, дорогой сердцу град на берегу могучего Днепра, выплывает из тумана. Там матушка, Витим, Надежа, они ждут. С каждым шагом он становится к ним ближе. Позади рычание, острые зубы впиваются в ногу, терзают ее. Боль передается на руку. Хочется кричать, звать на помощь, но из уст вырывается тихий стон. Зловонная пасть медведя тянется к шее, к голове, но вдруг превращается в человеческое лицо. Это Живород. Он кричит, но его слова тягучи, словно мед: «Повторяй! Земля родимая, дай мне силы зверя лесного!» Повторить не получается, вместо этого уста молвят иное: «Господи милостивый, спаси и сохрани!» Живород хватает за руку, тащит к берегу Днепра, окунает головой в холодную воду: «Говори!» Губы выталкивают: «Нет!» Холод обжигает тело. Волхв кричит голосом Бакуни: «Никита! Киянин! Жив ли?!» Живород уходит, перед глазами Бакуня. Мысль: «Вот и меня господь забрал вслед за сотником» – сменяется пониманием того, что он не на небесах и перед глазами живой вятич. «Значит, помог господь, привел помощь?» Вслух вымолвил:

– Бакуня, жив.

Вятич улыбнулся:

– А то. Рано ты меня похоронил.

– Я ведь видел, как тебя ивериец булавой… Ты не двигался… Я думал, мертвый…

– Вскользь ударил, злодей. Я только малость в беспамятство впал. Очнулся, наши пленных вяжут, остальные иверийцев дальше погнали. Стал тебя искать. Кто-то из сотни сказал, что вроде бы ты за иверийцем в горы полез. Уж не за тем ли, который меня ошеломил?

– За ним.

Бакуня одарил Никиту благодарным взглядом.

– Я так и подумал. Значит, отомстить за меня хотел?

– Хотел, да не сумел.

– Я сам за тебя и за себя отомстил.

– Как это?

– Взял пятерых воев наших и следом за тобой отправился. Сам ведаешь, я охотник бывалый, а наследили вы изрядно. Один только ивериец добра сколько растерял: булаву, шлем, щит. По вашим следам до уступа добрались. Видел, бой был, кровь видел. По кровавым следам пошел, набрел на кольчугу, понял, что за иверийцем иду и что с тобой беда. Решил противника твоего настигнуть и от него все узнать.

– Догнали?

– Догнали. Куда ему, раненому? Да и силенок он на тебя потратил немало. Только упорный больно. Сдаваться не захотел, про тебя сказал, что убил и шакалам на съедение бросил… Осерчал я, там же его и изрубил…

Бакуня потер ладони, будто смыл с них кровь, поправил шерстяной плащ под головой Никиты. Никита облизнул пересохшие губы, спросил:

– Как меня нашел?

– Когда назад к уступу пошли, дождь начался. В дожде на большой отряд иверийцев наткнулись. Они с поля боя бежали да с нами повстречались. Едва от них отбились. Пришлось другой стороной уходить… В стан вернулись, когда темень нашла. Ночью, сам понимаешь, тебя в горах искать то же, что камень в море. Утром, только светать начало, снова на поиски пошли. С уступа и начали. Под ним кусты сломанные приметили, в ежевике просеку, у дерева ветки обломанные. Дальше след твой к пещере малой, а от нее к ручью привел. Здесь тебя и нашли… Ну ладно, будет разговоры вести, бери его, молодцы.

– Постой, иверийцев одолели?

– Одолели. Погнали передовых, а за ними и все войско Георгия. Лучники нас остановить пытались, но катафракты их разогнали. Тогда дальше пошли. Били, пока не стемнело. Пленных, добра всякого, оружия и коней взяли великое множество. Молвят, кесарские сокровища, что при Георгии были, тоже. После битвы базилевс велел воинам за плату головы мертвым иверийцам отрубать и в одно место приносить. Слышал я, Василий хочет их кучками вдоль дорог уложить, в устрашение тем, кто хочет воевать против Ромейского государства. А сегодня приказал войску собираться, дальше в земли Георгия пойдем. Базилевс Василий упрямый, не успокоится, пока своего не добьется.

* * *

Болгаробойца врагов не щадил, разорял земли царя Георгия и его союзников до той поры, пока холода, падеж коней и болезни в ромейском войске не вынудили его спешно вернуться в собственные владения. Обратный путь по горным тропам был тяжелым и принес немалые потери среди людей. Десятки воинов не выдержали перехода, многие остались лежать незахороненными на холодных камнях. Были потери и среди наемников-русов, но гораздо меньшие. Пришлось оставить и часть добычи: разоренные жители охваченной войной земли мстили за беды, принесенные войском базилевса. В ту пору сильно простудился и сам Василий, но по приходу в Феодосиополис лекарям удалось поставить его на ноги. И все же потери оказались не пустыми. Базилевсу удалось добиться желаемого. Георгию Багратиду все же пришлось признать поражение. Иверийский царь выразил покорность Василию, вернул ранее отторгнутые у Ромейской державы земли Давида Куропалата в Кола-Артаани, Тао, Джавахети и отправил сына Баграта заложником в Константинополь, сроком на три года. Кроме того, царь Васпуракана Иоанн Сеннакериб Арцруни и владетель Ани передали в руки базилевса свои владения со множеством городов, крепостей и селений. Греческая держава усилиями автократора Василия и его победоносного войска вновь укрепилась на востоке и приобрела новые земли. Еще одной победой, пусть и не прямой, стало поражение союзников царя Георгия – касогов от войска русского князя Мстислава Тмутараканского.

Часть пятая

«Путь к замирью»

Глава первая

Помнил он давних времен рати – тогда пускал десять соколов на стаю лебедей; какую догонял сокол, та первая пела песнь старому Ярославу, храброму Мстиславу…

Повесть временных лет

Град Тмутаракань, иначе величаемая русскими людьми и Тьмутороканью, и Тмутороканью, изначально имела название Гермонасса и была основана греками из города Митилены, что стоит на далеком острове Лесбос. Место переселенцы выбрали на земле племени синдов, на восточном берегу Боспора Киммерийского, пролива, который соединяет Понт Эвксинский, иначе Русское море, и Меотийское, именуемое на русский лад Сурожским. Выбрали не зря: края, богатые зверем, рыбой, пастбищами. Кроме того, и расположение удачное, в самый раз на пересечении торговых путей. Поняли это и боспорские цари, кои прибрали к рукам богатый город, но пришло время, и его хозяевами стали хазары. Новые хозяева нарекли его Таматарха. В свою очередь, Святослав Киевский разбил хазар и разрушил их города. Князь-воин погиб на берегу Днепра от рук коварных печенегов. Спустя некоторое время Таматарха оказался под рукой князя Владимира Святославовича. Он же посадил своего сына Мстислава править новым княжеством с городами Тмутаракань, Корчев, Белая Вежа и селениями. Удел небольшой, от других удаленный, но для Руси важный. Удаленность для княжества большой бедой не была. Херсонес тоже от Греческого государства находился не близко, но многие годы существовал в окружении враждебных племен, при малой поддержке из Константинополя. Тмутараканцы ходили Русским морем, по Днепру к Киеву, Сурожским морем по Дону в северские земли к Чернигову и Переяславлю, а через них с другими градами общались. Да и помощи от Руси особо не требовали, и в прошлые годы, и ныне всего в Тмутаракани было в достатке, крепко стоял на ногах древний город. Опять же, торговля. Товара из чужих земель, доставляемого посуху и по морю, немало, да и своего, на зависть иным городам, хватает. Тмутараканцы продавали поделки из железа, стеклянные браслеты, глиняные кувшины, особенного вкуса белый мед и во множестве вяленую и соленую рыбу. Благо соли вдосталь. А вот пресной воды излишка не было, хотя для питья и полива все же хватало. Потому и росли вокруг города плодовые деревья и виноградники, колосились поля овса, проса, ячменя. От них пища, вино. Хватает дичи и скота, немало коней. Есть на что посадить воинов, чем торговать, чем кормиться городу. Горожан ведь немало, языков разных: греки, хазары, печенеги, касоги, армяне, обезы, болгары, Русской земли люди. И веры разной: христиане, язычники, иудеи, мусульмане. Сословий всяких и достатка. Живут в городе и богатые купцы, и мелкие торговцы, и дружинники, и ремесленники, и рыбаки. Всем хватает места за рвом и мощными стенами из сырцового кирпича, строенными еще при правлении хазарских каганов, а затем частично разрушенными воинами Святослава Киевского. Молодой князь Мстислав Владимирович велел стены восстановить. По верхам поставили городни и башенки из бревен. Кроме этого, укрепили самую высокую и большую башню из камня и кирпича, на которой по ночам зажигали огонь, знак заблудшим морякам и рыбакам. За укреплениями начинался город. Каждому хочется жить под защитой стен, потому и теснота, узкие улицы. Жмутся друг к другу саманные домики бедноты, приземистые, крытые камкой – морскими водорослями и камышом. Иные жилища у купцов и зажиточных тмутараканцев, строенные все из того же кирпича и камня, у многих двухъярусные, крытые черепицей, с небольшими двориками, располагались ближе к площади и княжескому двору. Эта малая крепость стояла на возвышенности. За глинобитным валом и стенами находились церковь, княжеский дом, гридница, хранилища запасов. Там же была яма для воды на случай осады. Но Мстислав за стенами отсиживаться не собирался, более держал надежу на дружину, для которой ничего не жалел: кормил, поил, одаривал. Перед воями головы не задирал, при нужде делил с ними тяготы. Тем и был похож на славного деда, Святослава Игоревича.

Мстислав, сын Владимира, имел в крещении имя Константин, был высок ростом, плотен и могуч телом, красив лицом. За красивость тмутараканцы называли его Красным, иначе Красивым. Но были у него еще два прозвища: Храбрый и Удалой, данные ему за любовь к ратям и отчаянную смелость, которую он проявлял и в море, и на охоте, и в бою.

Такому-то князю и служил ныне Дементий, сын Мечеслава. Так уж сложилось, что подданный базилевса оказался в дружине русского князя. Шесть лет тому назад ему пришлось бежать из Константинополя в Херсонес, а для этого при помощи спафарокандидата Прокопия Кратоса он нанялся гребцом на один из дромонов – военных кораблей, которые отплывали в далекую Тавриду для подавления восстания хазарина Георгия Цуло, протоспафария и стратига Херсонеса. Узнав о приближении ромейских кораблей, Цуло отвел свое войско к Боспору и стал готовиться к битве. Экзарх Монг, посланный базилевсом Василием прекратить мятеж, вошел в Херсонес и схватил сторонников Цуло, которые еще оставались в городе. Некоторые из них были посажены на весла, благодаря чему знакомый Прокопия Кратоса смог перевести Дементия в пешее войско, которое готовилось вступить в схватку с врагом. Но прежде Монг отправил послов в Тмутаракань. В Русской земле шла борьба за власть, и кто победит, сторонник дружбы с Ромейским государством или его ненавистник, никто не знал, а потому надо было выяснить, чью сторону примет Мстислав. Боялся стратиг, что князь-архонт станет помогать Цуло. Посольство завершилось удачно. Мстислав заверил, что помогать хазарину, который мечтает возродить каганат, он не будет, и, более того, согласился оказать военную помощь. Союз с греками-ромеями был ему выгоден и в торговых делах, и, больше того, в военных. Ждать поддержки от братьев не приходилось, а враги были со всех сторон и могли напасть в любое время. Для того чтобы их одолеть, нужен был сильный союзник, и таким союзником мог быть единоверец базилевс Василий. В конце зимы объединенное войско разбило мятежников в первой же битве. Три дня греки и русы делили добычу, пленных и праздновали победу над Георгием Цуло. Тогда-то, за кувшином вина, Дементий познакомился с одним из воинов князя Мстислава, одноглазым греком-христианином по имени Терентий. Дементий спрашивал, не бывал ли он в Киеве, не видал ли там его отца Мечеслава. Терентий в Киеве никогда не бывал и Мечеслава не знал, но зато звал Дементия в Тмутаракань, в дружину князя Мстислава. Молвил:

– Ты же наполовину человек русский, стало быть, должен русскому князю служить. Пойдем с нами, князь в дружину людей любого племени принимает, и беглых тоже. У нас греки есть, я вот из Корсуни бежал, другие из иных мест. И ты беги, Мстислав наш всех привечает, лишь бы воин умелый и смелый был. Князь ни угощений, ни добычи для дружины не жалеет. Да и Тмутаракань – город не бедный. Я вот там семью завел, дом построил, живу, горя не знаю. И тебе советую, подумай.

Дементий думал недолго, Терентию отвечал:

– Русские воины не только своим князьям служат, в войске базилевса их тоже немало. Мой отец был одним из них. А отсюда мне один путь: сначала в Херсонес, который ты на русский лад Корсунью именуешь, а оттуда в Киев.

Зря так сказал, все вышло иначе. Ему удалось остаться в Херсонесе, так как стратиг Монг, опасаясь повторения волнений, оставил в городе отряд воинов, в который напросился и Дементий. Надежда увидеть отца не покидала его, но в землях Руси было неспокойно, русские воевали то с поляками, то с печенегами, то между собой, к тому же побег из воинского отряда и незнакомый путь грозили многими неприятностями. Прежде чем сделать такой шаг, Дементий решил узнать – стоит ли рисковать. Ему удалось уговорить купца, который возил товар из Херсонеса в Киев, узнать о судьбе отца. Вести из Киева были нерадостными, купец сообщил, что его отец Мечеслав умер. Горестно было сознавать, что ты один на всем белом свете, далеко от родины. Правда, во владениях базилевса жила дальняя родня, которая вряд ли приняла бы преступника, и была малая надежда на то, что купец ошибся и отец жив. Не имея иного выхода, Дементий продолжал служить в Херсонесе. Жизнь его протекала размеренно, после подавления мятежа Георгия Цуло никто на город не покушался. Херсонес, иначе Херсон, не был большим и многолюдным, как Константинополь, но здесь тоже имелось немало каменных храмов, домов, терм и иных строений. И все это окружали мощные башни и стены, которые и охранял Дементий. Ему нравилось жить в городе торговцев, виноделов, рыбаков и мореходов, здесь не было столичной суеты и, самое главное, опасности. Но она все же нашла Дементия. Прошло более пяти лет, когда в бухту Херсонеса вошли два корабля-дромона. Как оказалось, на одном из них прибыло посольство, которое направлялось к Мстиславу, князю-архонту Тмутаракани. Ах, если бы Дементий знал, что среди послов находится Адриан Малеин, тот самый вельможа, которого он ударил ножом. Адриан же, напротив, был осведомлен о присутствии Дементия в Херсонесе. Он давно желал наказать негодяя, который посмел покуситься на его честь и жизнь. Старания Малеина, связи, монеты и соглядатаи сделали свое дело. Потому Адриан и оказался в Херсонесе. На следующий день после прибытия посольства Дементий был схвачен и доставлен на корабль. Когда его, связанного, поставили на колени перед Адрианом, патрикий произнес:

– Вижу, ты повзрослел, изменился, отрастил бороду, только это тебя не спасло. Ты надеялся спрятаться от меня? Глупец. Как видишь, тебе не помогло даже покровительство Прокопия Кратоса. Мне пришлось потратить много времени и средств, чтобы узнать, где ты скрываешься, но теперь я смогу насладиться местью в полной мере. Нет, я не убью тебя сейчас и даже не посажу за весло на всю оставшуюся жизнь, хотя мне этого очень хочется. Ты отправишься со мной в Константинополь. Там, на глазах Юлии, я буду резать тебя на куски. Ты будешь корчиться от боли, плакать, просить о прощении, и пусть она увидит, на кого хотела променять меня, патрикия Адриана, из славного рода Малеинов…

Удар ногой в лицо бросил Дементия на палубу.

Адриан обратился к воинам:

– Присматривайте за ним и кормите, чтобы не помер. Он нужен мне в Константинополе живым…

* * *

Спустя пять дней дромон с ромейскими послами причалил к пристани Тмутаракани. Поздняя осень подарила погожий день, пользуясь этим, на торжище, что располагалось тут же, на пологом берегу у моря, высыпали горожане. Кто пришел торговать, кто – прицениться, иные – послушать новостей и поглазеть на гостей: ведь не каждый день, и даже не каждый год, в Тмутаракань наведывались послы из Царьграда. Однако к судну горожан близко не подпускали. На сходнях стояли ромейские воины с копьями, а вдоль берега – дружинники Мстислава. И все же кое-что увидеть удалось. Князь Мстислав лично, в сопровождении воеводы, дружинников и десятка знатных жителей города, выехал к причалу встречать посланцев. Ромейские послы в нарядных длиннополых одеждах степенно сошли на берег, поклонились Мстиславу. Следом за ними несколько воинов вынесли с корабля тюки тканей, сундучки, шкатулки, амфоры и сложили их у ног русского князя. Лысоватый сухопарый ромей в синей мантии указал на дары и торжественно произнес:

– Наш божественный базилевс Василий и его порфирородный брат и соправитель Константин шлют эти подарки в знак дружбы, которая укрепилась между Ромейским государством и Русью при жизни твоего отца, архонта Владимира, и надеются, что и впредь нас будут объединять добрые отношения, вера и торговля.

– Я рад добрым словам базилевсов и тоже надеюсь на долгую дружбу и крепкий союз с Ромейским государством.

– Базилевс Василий убедился в добрых намерениях архонта Константина-Мстислава и помнит, что он прислал своих воинов на помощь ромейскому войску во время мятежа херсонесского протоспафария Георгия Цуло. Божественный надеется, что архонт Тмутаракани не откажет в военной помощи и сейчас.

Мстислав удивленно поднял брови:

– В Корсуни снова мятеж? Ужель хазары снова поднялись?

Ромей затряс лобастой головой:

– Нет, нет! Слава всевышнему, в Херсонесе и его окрестностях все спокойно. Ныне иные заботы одолевают Божественного, но, думаю, об этом нам стоит поговорить в другом месте.

– И то верно, приглашаю вас в мой дом, к пиршественному столу, отведать угощений. Моя жена, Анастасия, поди, истомилась, гостей дорогих дожидаясь.

Мстислав, его ближние и ромейские послы потянулись к воротам и далее, по мощенным каменными плитами улицам города на княжий двор. Некоторые из тмутараканцев увязались за ними, другие остались у дромонов в надежде разузнать, зачем пожаловали послы, и высмотреть что-нибудь интересное, но вскоре разочаровались. Иноземные моряки и воины базилевса оказались неразговорчивыми. Горожане некоторое время глазели на дромон: длинный, не менее трех десятков шагов, двухмачтовый красавец корабль, с высокими бортами, башенкой, многими галереями, боевыми площадками с катапультами, баллистами и двумя рядами весел. Таких судов в Тмутаракани не водилось. Большая ладья ромеев вызывала восхищение, но вскоре даже самые любопытные потеряли к дромону интерес. У корабля остались только пяток мальчишек и столько же дружинников, приставленных Мстиславом для охраны гостей и соблюдения порядка на торжище. Внимание одного из них, черноволосого, одноглазого воина по имени Терентий, привлек человек на палубе. Молодой, стройный парень со светло-русыми волосами и большими темно-карими глазами показался ему знакомым. Память вернула события более чем пятилетней давности: совместный поход войска базилевса и дружины Мстислава на Георгия Цуло и празднование победы. Несмотря на ссадину под глазом и рыжеватую бородку, Терентий признал в нем воина по имени Дементий, с которым познакомился в то время и которому предлагал перейти на службу к Мстиславу. Тогда Дементий отказался – и, видимо, зря. Судя по ссадине на лице и связанным рукам, у него случились неприятности. Это Терентий прочитал и по глазам, когда они встретились взглядами. Он понял – Дементий его признал. Когда-то неприятности преследовали и самого Терентия, грека-херсонита по рождению, но он избавился от них бегством из родного города. Этого желал и Дементию, а потому задумался о том, как ему помочь. Решение подсказали сами ромеи. Послы базилевса, наварх, кентарх и некоторые из воинов по приглашению русского князя отправились пировать в его дом. Следом на берег сошла часть моряков, остальные занимались наведением порядка и починкой паруса. Русское море изрядно потрепало корабль при переходе из Херсонеса в Тмутаракань. Работы производились под присмотром тучного помощника наварха и низкорослого кормчего. Помощник и кормчий особого рвения к порученным им обязанностям не проявили и вскоре предались игре в кости. Древней игрой увлекались еще при императорах старого Рима, от римлян и греков передалась она Ромейскому государству. Играли в нее и базилевсы. Автократор Никифор Фока до того увлекся игрой с братом Львом, что не прочитал записки, где его предупреждали об опасности, за что и поплатился жизнью. Большим любителем игры являлся и Константин, брат нынешнего базилевса Василия. Сам Василий увлечения азартными играми не поощрял, порицала это и Церковь. Однако запреты мало пугали ромеев, в том числе и моряков. Этим и решил воспользоваться Терентий. Громкий выкрик на греческом языке остановил игру:

– Эй, на дромоне! А не хотите ли вы сыграть с нами? Славным воинам Мстислава не помешают звонкие монеты из Константинополя.

Низкорослый кормчий привстал со скамьи:

– Ты хорошо говоришь на нашем языке. Уж не ромея ли я слышу?

– Да, я родом из Херсонеса, меня зовут Терентий, в Тмутаракани ромеев немало.

– А много ли, Терентий, в вашем городе номисм и милиарисиев, или, кроме кератиев и фоллисов, ничего не водится?

– В Тмутаракани разных монет из разных земель в достатке. – Терентий обернулся к дружинникам, отцепил от пояса кошель. – Одолжите, други, мне кто сколько может, уж больно мне хочется проучить этих царьградских гостей и опустошить их мошны.

Дружинники не скупились, отдали все, что было. Знали, Терентию в игре везет, за то и прозывали его Везуном. Терентий поднял туго набитый кошель над головой. Вид кошеля ромеев соблазнил, они переглянулись. К чему обыгрывать друг друга, когда можно завладеть монетами этого наглого тмутараканца. Тучный помощник наварха махнул рукой:

– Раз тебе не жалко своих монет, можешь присоединиться к нам. Славным морякам базилевса они не помешают. – Двум воинам на сходнях крикнул: – Пропустите его!

* * *

Игра длилась недолго. Сначала часть денег из мошны Терентия перекочевала к его соперникам, но затем удача отвернулась от ромеев. Первым все свои деньги проиграл кормщик, вскоре такая же участь постигла и помощника наварха. Тучный ромей в отчаянии швырнул кости в воду и вперил гневный взгляд в тмутараканца:

– Проклятие! Я остался без единой монеты! Ты или обманщик, или занимаешься колдовством!

Терентий развел руками:

– Все видели, что мы играли вашими костями, а колдовать я не умею. Просто надо не грешить, чаще молиться, и тогда всевышний непременно принесет вам удачу в игре. Но я не жаден и, чтобы немного подсластить вам горечь проигрыша, предлагаю сойти с дромона на берег и насладиться прекрасным тмутараканским вином за мой счет.

Озлобленный проигрышем помощник наварха покраснел, плюнул на палубу, хрипло выдавил:

– Одноглазый плут! Тебе лучше поскорее убраться с дромона! – Гнев толстяка перекинулся на матросов. Еще в начале игры они побросали работу и обступили игроков плотной толпой. – Чего собрались! Быстро за работу, дети грязных свиней!

Кормщик тоже прикрикнул на подчиненных, но отказываться от предложения Терентия не стал, решил хоть так вернуть малую часть утраченных сбережений.

Сотоварищи Терентия от хмельного отказались, служба есть служба. Князь Мстислав дружинников жаловал, но и порядок любил. Однако, получив назад долг и даже свыше того от выигрыша, Терентия отпустили.

Кувшин красного вина купили тут же, на торжище. От торга отошли недалеко, сели в тени дерева на берегу моря. Выпили, повели разговор. Кормщик вздыхал, сетовал на судьбу, что вовлекла его в игру и коварно оставила без сбережений. Когда в глиняном кувшине осталось только половина хмельного напитка, Терентий предложил:

– А хочешь вернуть свои монеты и к ним прибавить кошелек своего дружка?

Кормщик встрепенулся:

– Ты шутишь или хочешь дать мне возможность отыграться?

– Нет, но если ты выполнишь мою просьбу, то я отдам тебе обещенные монеты.

Глаза кормщика алчно заблестели:

– Я готов выслушать тебя.

– На дромоне есть русоволосый человек, его зовут Дементий, я видел его связанным…

Кормщик кивнул:

– Да, этот человек принадлежит одному из посланников базилевса по имени Адриан Малеин. К нам его доставили под стражей в Херсонесе. Я слышал, что он покушался на жизнь патрикия…

– Ты получишь то, что я тебе обещал, если его освободишь.

– Это опасно. Если патрикий узнает, мне не избежать смерти. Я не могу…

– Значит, твои монеты останутся у меня. – Терентий поднялся и медленно направился в сторону причала. Кормщик бросился следом:

– Подожди! Я согласен!

Терентий остановился:

– Ночью приведешь пленника патрикия к этому дереву. Здесь же получишь монеты…

* * *

Днем по городу разнеслась весть: с дромона убежал человек. Поиски ни к чему не привели. По прошествии пяти дней ромейский корабль покинул Тмутаракань, а на следующий день дружинник Терентий привел на княжеский двор беглеца.

Князь Мстислав стоял у крыльца, в красном длиннополом плаще и синей, подбитой соболем шапке. Рядом седобородый муж в варяжском одеянии. Терентий подошел, поклонился:

– Здравствовать тебе, князь, и тебе, воевода Сфенг.

Мстислав прервал разговор, повернулся к Терентию. Теперь Дементий мог ближе рассмотреть владетеля Тмутаракани. Князь оказался зрелым мужем, мощного сложения, на голову выше и шире в плечах.

– И тебе, Терентий, не хворать. Молви, с чем пожаловал?

Терентий указал на Дементия:

– Вот, привел к тебе, князь. Дементием зовут. Он родом из Ромейского государства, но по отцу рус, хочет в твоей дружине служить.

Князь обратил взор больших янтарных глаз на незнакомца:

– Где ты его нашел и какая тебе о нем забота? Уж не тот ли это человек, что с ладьи греческой сбежал?

Терентий опустил голову:

– Он самый. Лукавить не буду. Знаю его с той поры, как Георгия Цуло разбили, он в ромейском войске был.

Сфенг с любопытством посмотрел на Дементия:

– Выходит, вместе хазар били.

Терентий кивнул:

– Выходит, так. Я его тогда в дружину звал, он не пошел, а сейчас вот пришлось его из беды вызволять.

Мстислав, не отрывая взгляда от Дементия, спросил на греческом. Будучи правителем города, в котором жили люди разных народов, он учился их языкам, в чем немало преуспел.

– Почему бежал? Мой друг, Адриан, который среди послов был, сказывал, ты на его жизнь покушался? Правда ли это?

– То в драке случилось. Патрикию не верь, я сам слышал, как он кентарху говорил, что надо тебя отравить.

Мстислав задумался:

– Отравить, говоришь? А не хочешь ли ты очернить своего обидчика?

Дементий перекрестился:

– Верь мне, князь. Перед всевышним слово даю.

Мстислав обратился к Сфенгу:

– То-то он хитрые речи вел… Адриан этот имел со мной разговор тайный, уговаривал не идти на касогов, молвил, что власть базилевса Василия слаба и в скором времени ей придет конец, и войне с иверийцами тоже. Я ему отказал, а он перед отплытием подарил мне золотой перстень и малую амфору с вином. Сказал, что это лучшее вино в Греции и мне стоит обязательно его испробовать. Уж не отравлено ли оно? – Князь пригладил русые с желтизной усы, посмотрел на Дементия, добавил: – Что ж, проверим. Если вино окажется отравлено, быть тебе в моей дружине. Мне скоро много воинов понадобится.

Глава вторая

Слышал я от людей, которые были свидетелями этих Русов, удивительные рассказы о храбрости их…

Ибн Мискавейх

Предположение Дементия и князя Мстислава, что вино, подаренное князю патрикием Адрианом Малеином, может быть отравлено, подтвердилось. Напиток дали собаке, а через день нашли ее мертвой. Князь слово сдержал, в благодарность принял беглеца ромея в дружину, велел Терентию отвести его в молодечную и обучать русскому языку. Дементий получил новое оружие, боевое облачение и коня. Сфенг, княжий воевода из варягов, лично проверил его умение держаться на коне и владеть оружием, чем остался доволен, за что перевел из пешцев в конные воины. В этом немало помогли Дементию уроки, приобретенные на родине в стане разбойников-апелатов.

Не забыл Мстислав и о слове, данном послам базилевса Василия. Весной тмутараканское войско двинулось на восток, к землям касогов…

* * *

Дементий придержал коня, оглянулся. Пыльный хвост заслонил от его взора далекие очертания города.

«Сколько всего было: родное горное селение, пещера апелатов, Константинополь, Херсонес, Тмутаракань, теперь поход на касогов. Куда дальше заведет меня судьба?»

– Эй, Дементий! Не отставай! – Голос Терентия заставил поторопиться. Дементий тронул коня, поравнялся с греком, спросил:

– Далеко ли до касогов?

– Не далеко. За рекой Бурликом, что иные народы Варданом и Псыжем называют, за ней земля касогов лежит. Народ храбрый, крепкий телом и красивый лицом. В большинстве своем они поклоняются древним богам неба, воды, огня. Есть среди них и христиане, но таких мало. Касоги и в Тмутаракани живут, и в дружине нашей имеются. Ремесла знают, крепости строить умеют, торговать и воевать. Умение воинское от того, что им часто с соседями – хазарами, аланами и другими племенами – сражаться приходилось. Однако против Святослава, деда нашего князя, не устояли. Наверное, оттого, что меж ними разлад был, но сейчас у касогов предводитель достойный, его уважают, за ним тянутся. Говорят, князь Редедя справедливый, добрый и сильный правитель. От касогов слышал, что он мощью подобен Голиафу и в борьбе его никто одолеть не может.

– Да уподобится наш князь Давиду!

– Да будет так!

– Увидеть бы этого силача.

Терентий усмехнулся:

– Не оказался бы он последним, кого ты увидишь. Не торопись, неизвестно, чем этот поход для нас обернется. Останемся живыми или нет, то только господу известно. Вот Бурлик-реку минуем, войдем в земли касогов, там, может, и увидишь Редедю… А может, и не увидишь. Вот возьмет князь касожский и уведет свой народ далеко в горы. Страна Кавказ, которую иначе называют Каспием, велика.

– Разве русские воины не знают туда пути?

– Пути эти известны. Русские ладьи не раз ходили по Гирканскому морю, которое они называют Хвалисским, к берегам этой обширной горной страны. В разные годы воины русов нападали на Дейлем, Абаскун, Гилян, Табаристан, Ширван и Арран. Городом же, который агаряне называют Бердаа, а армяне Партава, они владели почти год. Об этом мне рассказал один старый хазарин по имени Менахем. Этот мудрец помнил еще последнего хазарского кагана Иосифа и был писцом и советником у мятежного протоспафария Георгия Цуло. Он был обучен грамоте, много читал и путешествовал. Мне посчастливилось с ним поговорить до бегства из Корсуни. – Терентий вытер ладонью пот со лба. – Так вот он рассказал, что это произошло в те времена, когда в Киеве правил князь по имени Игорь. Этот князь по наущению Ромейского государства затеял войну с хазарами и захватил город Самкерц. Хазарский стратиг Песах отбил город, вторгся в ромейские владения и осадил Корсунь. Князю Игорю пришлось принять сторону хазар, и вскоре русские ладьи во множестве подплыли к Константинополю и стали разорять прибрежные владения базилевса. В ту пору базилевсом ромеев был Роман Лакапин. Божественный и жители великого Константинополя испугались, так как войск в городе было мало, а дромоны и хеландии были отправлены на борьбу с агарянами. Но вскоре помощь пришла. Стратиг патрикий Феофан встретился с русами на море и пожег их ладьи греческим огнем. Игорь увел остатки ладей в Киев…

Дементий воспользовался перерывом в рассказе, недоуменно спросил:

– При чем же здесь Бердаа?

Терентий укоризненно посмотрел на Дементия:

– Имей терпение и слушай дальше. Спустя год Игорь вновь собрал войско, к которому прибавил большие отряды варягов и печенегов. Роман, узнав об этом от болгар, послал к князю послов с миром. Игорь принял мир, взял дань и согласился по просьбе базилевса отправить отряд русов, чтобы потревожить владения дейлемского правителя Марзубана… Спустя некоторое время русские ладьи появились в Хвалисском море и по реке достигли Бердаа. Навстречу им вышли воины и жители города с оружием в руках. Их было гораздо больше, и они надеялись прогнать незваных гостей, но русы смели городское воинство и ворвались в город. Однако разорения Бердаа не допустили, с жителей потребовали лишь покорности в надежде укрепиться надолго в богатом городе. Мирной жизни не получилось, несогласные подчиниться горожане нападали на русских воинов. Тогда русы велели всем жителям уйти из города, на что дали три дня, тех же, кто не успел или не пожелал покинуть своих жилищ, пленили, а некоторых убили. Все имущество горожан досталось русам.

– Неужели правитель Марзубан не пришел на защиту своих подчиненных?

– Он привел большое войско из Аррана и несколько раз ходил на приступ города, только русы каждый раз оказывались сильнее. Неудачи следовали одна за другой, и тогда Марзубан решил использовать хитрость. Ночью он напал на Бердаа, а затем стал отступать, чем увлек русов в засаду. Той ночью полегло много русских воинов. Остальные отступили за стены города. Марзубан готовился к решительному приступу, но мятеж в Сирии заставил спешно увести войско на его подавление. Под стенами города он оставил лишь небольшую часть своих воинов, достаточную для продолжения осады, а она оказалась долгой. Русы пробыли в Бердаа почти год, пока в одну из ночей не отплыли на своих ладьях вместе с пленными и добычей. Менахем говорил, что, возможно, к этому их вынудили болезни или недостаток еды.

– Куда только не заносила судьба русских воинов. Моего отца Мечеслава она привела из Киева в отдаленные южные рубежи Ромейского государства, где он познакомился с моей матерью…

– Скажу больше, от того же мудреца Менахема я услышал удивительную речь. Читая древние письмена, он узнал, что в давние времена владения, принадлежащие ныне тмутараканскому князю Мстиславу, отчасти касогам, аланам и хазарам, многие земли на север и на запад отсюда, где живут печенеги и племена Руси, ранее назывались Русколанью. Земля эта была населена предками русов, коих греки и ромеи величали скифами, антами, венедами и словенами.

– Куда же они делись? Почему оставили столь прекрасные и обильные земли? Или же они были уничтожены врагами?

– Ты прав. Менахем говорил, что на Русколань напали племена готов. Против них выступил князь Бус Белояр, ромеи дали ему имя Бож. Его войску удалось одолеть готов в первом сражении и убить их князя Германориха…

– Гер-ма-но-риха, – повторил Дементий и удивленно произнес: – Как тебе удается запомнить столько имен и названий?

Терентий самодовольно улыбнулся:

– У меня хорошая память и умение быстро учиться языкам других народов. Это приметили даже мудрец Менахем и наш князь Мстислав. Но слушай дальше. После Германориха предводителем готов стал Витимир. Ему повезло больше. В следующем бою он победил войско Буса, взял его в плен и казнил вместе с сыновьями и семью десятками старейшин…

– И Русколани не стало, – грустно произнес Дементий.

– Были князья, которые восставали против захватчиков, однако из-за разлада между родами возродить Русколань не удалось. К тому же с востока, сменяя друг друга, стали приходить иные племена, последними среди них были хазары. Они-то и завладели надолго изрядной частью бывшей Русколани… Так говорил Менахем, а правда ли это или нет, известно только господу. Кто знает, может, старец все это придумал.

Некоторое время молчали. Первым заговорил Дементий, и речь его была невеселой:

– Как переменчива жизнь. Хазары завладели землями Русколани, а ныне русы разгромили их государство и овладели частью земель. Вот и мы едем, разговариваем, а завтра можем быть убиты в бою.

Терентий пожал плечами:

– Мы воины, нам об этом думать незачем. Случится так, как того пожелает всевышний.

Глава третья

В год 6530-й (1022) пошел Ярослав к Берестью. В то же время Мстислав находился в Тмутаракани и пошел на касогов.

Повесть временных лет

Внутрь владений касогов проникнуть не удалось. Редедя, узнав о приближении дружины Мстислава, спешно собрал войско и вышел ему навстречу. Войска встретились неподалеку от Бурлик-реки. Встали на ровном месте, меж малых гор, друг против друга…

Ждет начала битвы разноплеменная дружина Мстислава, изготовились к сече касоги, но молчат боевые рога. Из рядов касогов, блистая доспехом, с обнаженной головой, вырвался исполин на могучем коне гнедой масти. Среди воинов Мстислава пронеслось:

– Никак Редедя?!

– Князь касожский!

– Он самый.

– Редедя!

Редедя остановил коня, не доезжая двух десятков шагов до стройных рядов воинства тмутараканцев, раскатистым голосом выкрикнул Мстислава. Князь не заставил себя ждать, выехал на буланом печенежском скакуне, в красном княжеском плаще, кольчуге и варяжском шлеме с надбровьями и наносником. Съехались, окинули друг друга взглядом. Мстиславу касожский князь пришелся по нраву: лицо широкое, добродушное, нос крупный, прямой, с едва заметной горбинкой, окладистая, цвета каштанового плода борода, длинные, с редкой проседью волосы зачесаны назад, небольшие темно-синие глаза смотрят прямо и честно. «Такой не слукавит, нож в спину не воткнет, – оценил Мстислав и могучую стать Редеди. – Такого воина да мне бы в дружину». Вслух молвил на родном языке Редеди, благо языку научили тмутараканские касоги.

– Приветствую тебя, повелитель касогов!

Редедя ответил:

– И я рад приветствовать тебя, князь Мстислав! Почему идешь на меня войной?

– Стало мне известно, что ты вместе с ясами своих воинов на помощь иверийскому правителю Георгию вести хочешь.

– Это так.

– Георгий враг Василию, а греки мне друзья. Не води своих воинов к иверийцам – и не будет вражды меж нами.

– Я слово дал. Для касога нарушить договор – позор.

– Значит, быть битве.

Редедя нахмурился, густые брови сошлись у переносицы, морщины на высоком челе стали заметнее.

– Много смертей будет. Скольких детей осиротим, матерей без сыновей оставим, а жен без мужей? Зачем? Это наш спор, решим его честным поединком.

Мстислав пригладил ус, спросил:

– Как биться желаешь? На конях или пеше, копьями или мечами?

– Зачем нам оружие? Что может быть честнее борьбы?

Мстислав ухмыльнулся:

– Лукавишь, князь. Слава о твоей силе и умении в борьбе разошлась далеко за пределы земли касожской. Слышал я, что еще никто не мог тебя одолеть.

Редедя кивнул:

– Это так, но если считаешь меня лукавцем, будем биться оружием.

– Откажусь, скажут, что побоялся с тобой бороться. Желаю быть первым, кто тебя одолеет!

Редедя улыбнулся:

– Я тоже слышал, что ты хороший борец, дошли до меня слухи и о твоей храбрости, теперь вижу – это правда. Что ж, сойдемся в честной борьбе. Если ты меня бросишь на спину, будешь владеть моим народом, и землей, и имуществом, и семьей, одолею я – все твое ко мне перейдет. Согласен?

Мстислав задумался лишь на миг:

– Согласен.

– Об одном прошу, если победа будет за тобой, убей меня, чтобы не быть мне опозоренным и не видеть позора моего народа и семьи.

– Это верно, позор хуже смерти. О том и я тебя попрошу.

– У нас говорят: «Лучше иметь умного врага, чем глупого друга». Вижу, что это так. Возьмем с собой ножи и поклянемся, что не используем их во время борьбы!

– Да будет так! Пожмем на том руки и расскажем воинам о нашем договоре.

Князья протянули друг другу руки, крепко пожали локти.

– Встретимся утром! Пусть одолеет достойный! – Мстислав тронул коня. Редедя поскакал к своим воинам.

* * *

Место для поединка выбрали между касогами и дружиной тмутараканцев. Перед тем посланцы с той и другой стороны отмерили расстояние шагами и воткнули копье на равном удалении от противоборствующих сторон, на нешироком пологом взлобке. Здесь-то и предстояло князьям помериться силами. Дружинники Мстислава отговаривали, опасались коварства от Редеди, он не послушал. Бороться вышли без доспехов, лишь в штанах и сапогах, из оружия ножи на поясах. Сошлись, стали напротив, подобные сказочным великанам. Есть кем гордиться касогам, есть кем гордиться и тмутараканцам. Редедя немногим старше, на полголовы выше соперника, крупнее, мускулистей, уже в поясе. Мстислав телом плотнее, шире в плечах, мощная выпуклая грудь – словно щит. В схватку вступили без лишних слов. Втянули головы в плечи, раскачиваясь, пошли друг на друга. Поначалу примерялись, искали друг у друга слабые места, пытались обманными движениями сбить противника с толку, но вот Редедя поймал запястье Мстислава. Мстислав потянул руку вниз, а затем в сторону и вверх. Освободив запястье, сам бросился на противника. Сцепились крепко, не разнять. Тела напряглись, вздулись буграми. Мстислав сцепил руки за спиной касога, навалился грудью, проверяя ее крепость, да разве сломаешь такого могута. То же попробовал и Редедя, но и у русского князя спина оказалась крепкой. При равных силах победу могла дать только сноровка и хитрость. Но хитрить противники не собирались. Редедя метнулся к ногам, Мстислав сделал шаг назад, обхватил руками мощную шею противника, но удержать не смог. Редедя вывернулся, оказался за спиной князя. Обхватив Мстислава за пояс, в падении бросил его через себя. Со стороны касожского воинства донеслись радостные крики, но радость была преждевременной. Мстислав упал на колени. Поднялись одновременно. Борьба завязалась вновь. Русский князь чувствовал, что силы уходят; противник оказался выносливей. Отчаяние закралось в душу.

«Ужель моя смерть здесь?! Ужель семья моя будет предана позору?! – Перед глазами встали жена Анастасия, дети Евстафий и Татьяна. Эти видения и мысли придали сил. Надолго ли? Мстислав мысленно взмолился: – Пречистая Богородица, помоги! Не допусти позора и смерти! Дай одоления, и поставлю я во имя твое храм!»

Молитва на миг отвлекла от борьбы. Редедя почувствовал малую слабость противника и завел правую ногу за его левую, чтобы бросить на землю через бедро. Бросок не удался. Мстислав упал на правое колено, потянул касога вниз и из последних сил перекинул через левую ногу. Спина Редеди коснулась земли. Ликующие возгласы взвились над дружиной тмутараканцев. Не теряя времени, князь навалился на касога, выхватил нож. Лезвие хищно блеснуло на солнце. Мстислав торопился: а вдруг Редедя не сдержит слово или кто-нибудь из касожских воинов не утерпит, пустит стрелу или метнет сулицу? Но никто не шевельнулся. Все происходило по уговору. Мстислав занес руку для удара, Редедя перехватил, тяжело дыша, произнес:

– Подожди! Перед смертью хочу просить тебя…

– Говори.

– Не обидь сыновей моих.

– Обещаю, пред господом моим богом и клятву свою сдержу!

Касог отпустил запястье Мстислава.

– Теперь сделай то, о чем условились.

Редедя глянул в чистое и синее, как и его глаза, небо. Умирать этим погожим солнечным днем не хотелось, но честь для касога превыше всего. Князь прикрыл веки, острая боль пронзила сердце…

Над войском касогов пронесся стон, а затем повисла тишина. Молчали и тмутараканцы. Мстислав встал, вынул нож из груди Редеди, откинул в сторону, пошатываясь, пошел в сторону касогов. Когда до первых рядов осталось менее десяти шагов, он остановился. Зычно прокричал:

– Славные касожские воины! В вашем народе говорят: «И в смерти есть мужество». Это так. Князь Редедя, великий воин и мудрый правитель, мужественно принял смерть, чем спас многие жизни. Храните память о нем! Я же обещаю дани с вас много не брать, в дела ваши не лезть, потребую покорности и воинов при надобности. Кто сам пожелает в мою дружину идти, приму с радостью. Такие храбрые и умелые воины украсят любую дружину! В земли ваши пойдем вместе! Обещаю разора не чинить, но по уговору имущество и семью Редеди заберу. А теперь возьмите тело князя, похороните и воздайте последние почести, как подобает по обычаю вашего племени!

* * *

Жарким летним днем войско Мстислава вернулось в Тмутаракань. Горожане с радостью встречали своих сынов, отцов, братьев, живых и здоровых. Славили за это бога и князя Мстислава Храброго, который не побоялся смерти в поединке ради спасения жизни их близких. Правда, жена Анастасия укорила, что не бережет себя, да что толку, на то он и воин, на то и князь. Знала неукротимый характер мужа. Сам же Мстислав пребывал в довольстве. Договор с греками выполнен, дань с касогов собрана, воинов в дружине прибыло, храм Богородице строить начал. Сдержал слово и перед Редедей: его старшего сына женил на своей дочери Татьяне, а перед тем окрестил обоих братьев в Романа и Георгия. Приняли христианство и многие из касожских воинов, которые вступили к нему в дружину. Надеялся князь, что через них и остальные касоги примут греческую веру. Надеялся он и на то, что великий князь киевский Ярослав выделит ему удел, так как в разладице на Руси были убиты четыре брата и многие земли и грады остались без князей. С надеждой отправил он посланцев с письмом в Киев.

Глава четвертая

И была сеча сильна, и когда сверкала молния, блистало оружие, и была гроза велика и сеча сильна и страшна.

Повесть временных лет

Мира между единокровными братьями не случилось. Посланцы привезли из Киева письмо: брат давал Мстиславу на кормление Муром. Князь вскипел:

– Мне, князю тмутараканскому, удел малый! Ах ты боров ненасытный! Почитай, всю Русь охапил, отцом поделенную, а большого града дать не желает. Не зря, видимо, Святополк звал меня против Ярослава идти и писал, что братьев Бориса и Глеба князь новгородский погубил! Может, правда это? Ведь и против отца он войско готовил. Пойдите к Ярославу и скажите, что если он мне земли не прибавит, то не будет меж нами мира…

Ярослав на уступки не пошел, ответил кратко:

– Пусть довольствуется тем, что дают. Хватит ему Мурома с Тмутараканью.

Князь Мстислав на брата осерчал, стал спешно собирать войско. К тмутараканской дружине прибавил охотников из ясов, печенегов, хазар. Пришли по уговору и касоги, которых возглавили Георгий, коего величали на русский лад Юрий, и Роман, сыновья Редеди. Летом следующего после одоления касогов года войско вошло в северские земли. Мстислав сел в Чернигове. Черниговцы особо этому не препятствовали, потому как давно соперничал град с Киевом в величии и богатстве, но по сию пору не имел своего князя, а подчинялся князьям киевским. Вот появился и у Чернигова правитель, да еще какой: прославленный Мстислав Храбрый. С такой дружиной, как у него, можно врагов не опасаться. Дальше Мстислав не пошел, отослал брату послание, потребовал оставить за ним Чернигов. Ярослав ответил отказом, в письме написал: «Бери Муром, а из Чернигова уходи». Мстислав из Чернигова не ушел и следующим летом подошел к стенам Киева. Время выбрал удачное, в ту пору великий князь Ярослав был в Новгороде, ждал в помощь варягов, чтобы идти к Чернигову, но сразу этого содеять не удалось. Великий голод накрыл черным смертоносным крылом Суздальскую землю. Восстали смерды и, увлекаемые волхвами, стали грабить закрома знатных горожан. Волхвы вещали, что голод послан древними богами в наказание за принятие христианства, что вскоре Огонь-Сварожич сожжет все леса, реки выйдут из берегов и зальют землю, что все погибнут, если не выгнать поборников новой веры с Русской земли. Призывали убивать священников и знать. Ярослав с дружиной метнулся в Суздаль. Восставшие противостоять опытным и хорошо вооруженным воинам князя не смогли. Кровь горожан залила улицы города, загорелись дома зачинщиков. Особо жестоко расправлялись с волхвами, многих казнили, те, кому повезло, ушли в глухие места. Вскоре привезли из Булгарии жита, раздали голодающим. Ярослав собрал горожан, строго молвил:

– Вот вам хлеб! И знайте, бог посылает голод, мор, засуху и иные казни, а за что, человеку неведомо. Нам же полагается верить!

Успокоив суздальцев, Ярослав для устрашения прошелся по селам и вернулся в Новгород, где его уже ждала варяжская дружина во главе с ярлом Хаконом Слепым, коего новгородцы прозвали на свой лад Якуном. Князь прибытию ярла Якуна обрадовался. Умелые воеводы ему были нужны, так как не было ныне с ним ни Блуда, ни варяга Эймунда Хрингссона, ни Константина Добрынича. Ярослав добавил к дружине варягов, призвал с собой и новгородских ратников. Последних набралось не много. Не забыли новгородцы, что любимый ими посадник Константин Добрынич по приказу Ярослава был заточен в Ростове, а после перевезен в Муром, где более года назад был убит на реке Оке. Но не забыли они и того, кто освободил их от притеснений полоцкого князя Брячислава… Собрав войско, Ярослав немедленно двинулся к Киеву, у стен которого стоял князь Мстислав.

* * *

Киевляне ратиться с Мстиславом не стали, но и в город не впустили. Зачем нужен чужой князь, когда есть свой, к которому привыкли и которого почитали, а от нового хозяина неведомо чего ждать. Мстислав город приступом брать не стал, жалел дружинников своих и крови русской лить не желал, потому и ушел обратно в Чернигов. Надеялся, убоится брат, отдаст ему город и Северскую землю.

Ярослав отдавать удела не захотел и в начале осени подошел с войском к малому граду Листвену, неподалеку от Чернигова. Туда же привел своих воинов и Мстислав.

Встретились ближе к закату, построили войска. Ярослав поставил в чело варягов Якуна, по правую руку – киевлян, по левую – новгородцев, которых усилил своими дружинниками. Сам же встал позади варягов с конными воинами. Мстислав против варягов расположил северян, по крылам встали с одной стороны черниговские воины, с другой – пешая дружина тмутараканцев. За черниговцами встала касожская конница, за пешцами – ясы, печенеги и хазары. Конную дружину, как и Ярослав, Мстислав поставил в середине, позади северян. Изготовились, но битвы не начинали. Укрытое желто-зеленым травяным покрывалом поле, которому предстояло стать местом битвы, в свете закатного солнца казалось орошенным кровью, но кровь еще не пролилась. Князья раздумывали, стоит ли начинать сражение на пороге ночи, к тому же на небе появились тучи, что предвещало непогоду. Она пришла вместе с темнотой. Теперь воины больше помышляли не о предстоящем сражении, а о том, что придется провести прохладную ночь под дождем. Им было невдомек, что кто-то из князей может решиться начать бой.

За полночь поднялся ветер, небо разразилось грозой, низвергая на землю крупные капли дождя, раскаты грома сотрясали воздух и саму землю. Тут-то и повелел Мстислав идти на противника. Воины Ярослава едва успели исполчиться. И затеялась битва кровавая. Первыми ударили северяне, за ними иные пешцы. Вспышки молний озаряли ратное поле, высвечивали бледные, искаженные яростью лица, сверкали мечи, секиры, шеломы, кровь смешивалась с дождевой водой, обильно поливала траву. Несмотря на непогоду, темноту и напор врагов, варягам удалось отбить, а затем изрядно потеснить северян. Следом потянулись киевляне, за ними новгородцы. Все смешалось. С трудом удавалось различить, где чужие, а где свои, но вскоре буря начала утихать, рассвет медленно размывал темноту. Теперь Мстислав, сидя на буланом коне, ясно видел сражение. Видел, что варяги завязли в сече с северянами. Видел и то, что северянам долго не продержаться. Князь огладил усы, обратился к воеводе Сфенгу:

– Пора!

Вой боевых рогов полетел над полем брани. Мстислав вынул меч из ножен. Повинуясь сигналу, конные воины тмутараканского князя устремились вперед. Нацелились на врага копья, взметнулись над головами сабли и мечи. С криками, лихим посвистом и воем налетели свежие конные лавины на ряды новгородцев и киевлян, порушили строй, заставили бежать. Не помогла и конная дружина Ярослава. Великий князь киевский вынужден был спасаться бегством. Воины Мстислава преследовать их не стали, зажали в клещи варягов. Воеводе Якуну с трудом удалось пробиться и уйти с малым числом наемников. Мстислав вдогон идти не велел. Победа осталась за ним, так зачем посылать измученных воинов и коней ночью, в непогоду, по грязи, зачем продолжать лить кровь, ведь ее и так пролилось немало. Князь вложил окровавленный меч в ножны, слез с коня, обозрел озаренное утренними лучами солнца поле. Кругом, куда дотягивался взор, лежали тела убитых и раненых воинов, посеченных мечами, саблями, боевыми топорами, пронзенных копьями и стрелами. Мстислав в раздумье склонил голову. Подошел Сфенг:

– Почему не радуешься победе, князь?

Мстислав по давней привычке пригладил усы, промолвил:

– Как не радоваться? Вот лежит северянин, вот варяг, а дружина моя цела.

Не прав оказался князь Мстислав, пусть и немногочисленные, но потери в дружине были. В этой кровавой сече погиб от меча друг Дементия грек Терентий, здесь же сложил свою голову сын Редеди, предводитель касожской конницы Юрий. Война в очередной раз собрала свой недобрый урожай.

* * *

Ярослав собрал разрозненные остатки войска у Киева, но града отстаивать не стал, как и прежде, ушел от опасности на север, в Новгород. Мстислав же брата преследовать не захотел и на Киев не пошел, от Листвена вернулся в Чернигов. Тут и раздал добычу дружинникам и союзникам, как молвится: «Что в бою взято, то свято». Полон трогать не велел, привел в город, но долго держать не стал, как и в случае с касогами, позвал согласных в дружину, остальных отпустил. Раненых воев до полного выздоровления оставили в просторном пустом амбаре на княжеском дворе. Черниговцы их выхаживали, кормили. Война войной, а ведь в большинстве свои люди, да и иноземцев бы пожалели, у русского человека душа отходчивая, сердце доброе. Вот и Мстислав то и дело посылал к раненым нужное, чтобы скорее окрепли. Навестил раненых и Дементий. Выспрашивал, кто из Киева и не знают ли они Мечеслава. Один из них, муж средних лет, русоволосый, с серо-голубыми глазами, окликнул:

– Эй, молодец! Какого Мечеслава ты ищешь и зачем он тебе понадобился?

– Мне нужен человек по имени Мечеслав, который служил наемником в Царьграде. Это мой отец. Я никогда не видел его и ищу, чтобы это сделать.

Незнакомец, прижимая к животу окровавленную тряпицу, тяжело поднялся с соломенной подстилки, хрипло спросил:

– Уж не Дементием ли тебя кличут?

– Да, это мое имя, – удивленно ответил Дементий.

На глазах незнакомца блеснули слезы.

– Меня Витимом зовут, но в честь дядьки я был назван Мечеславом. Выходит, мы с тобой родичи. Двоюродник ты мне.

Дементий всплеснул руками, бросился обнимать родственника. Витим заскрежетал зубами:

– Погоди с объятиями, ранен я. Под Лиственом копьем живот проткнули.

Дементий отпрянул, извинительно сложил ладони перед собой.

– Прости!

– Ничего, от такого радостного свидания и боль легче переносится: – Витим опустился на подстилку. – Садись рядом, родич, нам с тобой много о чем перемолвиться надо.

Дементий послушно сел, спросил:

– Правда ли, что отец умер?

Витим кивнул:

– Так и есть. Уж два десятка лет прошло, как полег он от печенегов под Белгородом.

Дементий понурился. Рука Витима легла на плечо.

– Он всегда помнил о тебе и горевал, что не может увидеть, но все мы смертны… Мечеслав ушел, остались родичи: дед Гремислав еще жив, твой брат младший Никита. Ныне он в Царьграде правителю вашему служит, недавно весточку от него получили. Ты-то как в Чернигове оказался?

Пришлось Дементию подробно поведать о смерти бабушки Минодоры, бегстве из родного селения, жизни у апелатов, о Константинополе, о том, как попал в Херсонес, а затем в Тмутаракань к князю Мстиславу. Рассказал о походе на касогов и на Киев. Закончил Лиственом.

Витим тяжело вздохнул:

– Вот ведь как господь судьбы людские устраивает, и тебя и меня под Листвен привел и в Чернигове дал встретиться, а ведь в этой битве мы могли погибнуть.

– Хуже того, мы могли друг друга убить.

– Верно молвишь, отвел бог от нас эту беду, – согласился Витим. После недолгого молчания спросил. – Дальше как жить собираешься?

Дементий пожал плечами:

– Пока Мстиславу послужу, а дальше видно будет.

– В Киев, в селище к родовичам наведаться не хочешь? Чад моих посмотреть. У меня их двое, дочь и сын.

В глазах Дементия вспыхнула радость:

– Я бы хоть сейчас!

Витим улыбнулся:

– Сейчас не получится, слаб я еще, мне дороги не осилить. Вот рана заживет, тогда и двинемся к Киеву.

Лицо Дементия вдруг погрустнело:

– Чтобы нам вместе в Киев отправиться, прежде дозволения у князя спросить надо, а Мстислав с Ярославом вражду имеет.

– Бог даст, помирятся, а ты дозволения все же спроси, может, отпустит тебя князь с родовичами повидаться…

* * *

Мстислав Дементия отпустил, и не с пустыми руками: велел ему доставить посаднику в Киеве письмо для Ярослава, в коем собственноручно написал: «Садись в своем Киеве: ты старший брат, а мне пусть будет эта сторона Днепра».

Глава пятая

Ярослав собрал воинов многих, и пришел в Киев, и заключил мир с братом своим Мстиславом у Городца. И разделили по Днепру Русскую землю: Ярослав взял эту сторону, а Мстислав ту, и начали жить мирно в братолюбии, и затихли усобица и мятеж, и была тишина великая в стране.

Повесть временных лет

Ярослав письмо от брата получил, но в Киев идти не захотел, мало ли что на уме у брата, без большой дружины соваться в стольный град не следовало, потому выжидал, собирал воев. Ярослав не шел в Киев, Мстислав не уходил из Чернигова, ни войны, ни мира, так более года и жила Русская земля. За это время Дементию удалось два раза навестить родичей. Первый раз побывал в Киеве, когда ездил отвозить письмо Мстислава. Тогда случилось познакомиться с Таисией, Надежей и двумя племянниками, детьми двоюродника Витима. Таисия приняла его как родного сына, немалую долю нерастраченной материнской любви она подарила Дементию, в ком текла кровь ее мужа. Второй раз Дементий вместе с Витимом навестил родичей в селище. Особо радовался его появлению старый Гремислав. Седой слепец время от времени просил его подойти, ощупывал руками лицо, плечи, переспрашивал, какого цвета у него глаза, волосы, беззубо улыбался, скрипучим голосом молвил:

– Это ж надо, радость мне выпала, перед смертью еще одного внука обрести!

Дементию, с малых лет оторванному от корней, такое отношение родичей грело душу, ласкало сердце. Казалось, что любовь, не данная ему отцом, теперь приходит через родственников. И все же мысли тянулись к дому, к родным горам, но пока был жив патрикий Адриан Малеин, думать об этом не стоило…

* * *

Через год после битвы под Лиственом Ярослав все же решился идти в Киев с большим войском. В начале весны следующего, 1026 года под радостные крики киевлян он въехал в столицу. Все ждали новой войны, но ее не случилось. Накануне лета князья договорились встретиться с малыми дружинами около Городца. Ярослав был не из робких и в битвах, и на охоте, но встречи с Мстиславом с глазу на глаз опасался, вдруг братец и его зарежет, как славного воина, касожского князя Редедю. Через послов договорились встретиться между дружинами, и чтоб с каждой стороны по пять воинов было. В телохранители к Ярославу попал и Витим, но услышать, о чем говорили князья, ему не удалось. Мстислав и Ярослав отошли от сопровождающих их телохранителей и долго о чем-то беседовали. Воины обеих дружин с особым вниманием и волнением смотрели на князей. Гадали, чем же окончится разговор? О чем договорятся? Быть новой крови или нет? Но вот князья обнялись, по-родственному, по-братски. Быть миру! Быть спокойствию на Русской земле! Взлетели над головами шапки и шеломы, радостные крики всколыхнули воздух:

– Слава Мстиславу!

– Слава Ярославу!

– Слава князьям русским!

И двинулась дружина к дружине. Не в битву ринулись, в объятия друг к другу.

Полюбовно разошлись братья, уже в Городце, поделили наследство отцово по Днепру. Решено было сидеть Ярославу в Киеве и владеть землями по правую сторону, а Мстиславу – в Чернигове и править левобережьем. Мало того, договорились помогать друг другу против врагов. О таком завершении разлада среди потомков славного князя Владимира мечтали многие, люди радовались миру, единению братьев, единению Руси.

* * *

Широкий Днепр-Славутич медленно катил могучие воды к Русскому морю, его тело, покрытое частой рябью, словно чешуей, отблескивало в лучах яркого летнего солнца. У края обрывистого берега, взирая на его величественную красоту, стояли трое мужей. Первый, высокий, русоволосый, с серо-голубыми глазами, лет тридцати, был старше остальных. Второй, худощавый, кареглазый, с коротко стриженными светло-русыми волосами, уступал ростом. Третий, сероглазый, плотный, отличался длинными рыжими волосами. Это были Витим, Дементий и Никита. Не только князьям, высокородным братьям Мстиславу и Ярославу, довелось встретиться около Городца, но и детям простого дружинника Мечеслава. Искал Дементий среди киевских воинов Витима, а нашел сразу и двоюродника, и родного по отцу братца. Незадолго до встречи князей в Городце Никита вернулся из Царьграда. После битвы с иверийцами он был доставлен на излечение в Феодосиополис, откуда по окончании похода его забрал Бакуня. Сотник увез его в Константинополь. Никите удалось излечиться от увечий, полученных в войне с иверийцами, и послужить базилевсу до самой его смерти, как и обещал. Впрочем, в последнее время службы он исполнял свои обязанности с неохотой. От этого его отвратило кровавое событие. Случилось оно вскоре после победы ромеев над иверийцами. Тогда в Константинополь приплыл отряд из восьми сотен воинов под предводительством некоего Златорука, по-гречески Хрисохира. Златорук назвался близким родственником покойного князя Владимира и попросился на службу к базилевсу Василию. Воины Константинополю были нужны, так как по приказу Василия протоспафарий евнух Орест собирал войско для захвата у арабов Сицилии. Прежде чем приступить к переговорам, русским воинам было приказано сложить оружие и сойти на берег. Гордый Златорук подчиниться отказался, пошел к Авидосу, одолел пропонтидского стратига и повел ладьи дальше, но был остановлен у острова Лемнос, где его окружили ромейские корабли. Русские битву проиграли и были вырезаны все до единого. Ромеи пленных не брали. Смерти предали и Златорука…

Василий Болгаробойца умер 15 декабря 1025 года. Сказались на императоре и возраст, и болезни, и многие заботы и тревоги, которые день за днем подтачивают сердце и душу.

Никита после кончины базилевса медлить не стал и при первой возможности отплыл в Киев, куда благополучно прибыл, к великой радости матери Таисии. Радость длилась недолго: вскоре сын отправился с Витимом, в княжеской дружине, к Городцу. Шла молва, что сыновья Владимира собираются помириться, однако сердце матери тревожилось: «А вдруг не заладится? Вдруг дело дойдет до мечей и снова польется кровь?» Отпускать не хотела, но, как и в первый поход с князем Борисом, уступила. Обрадовался встрече и Дементий. Радость Никиты была не меньшей.

– А я ведь тебя искал и даже нашел Прокопия Кратоса, но он сказал, что ты бежал в Херсонес.

– Это так, но потом я оказался в Тмутаракани, на службе у князя Мстислава.

– И виновен в том патрикий Адриан.

Дементий удивленно посмотрел на брата:

– Верно. Откуда тебе известно?

– Прокопий поведал. Он о твоем бегстве от самого Адриана узнал.

– Вот как оно бывает: один жил на Руси – оказался в Греции, другой из Греции на Русь попал, – вступил в разговор Витим.

Никита посмотрел в чистое голубое небо:

– В Греции хорошо и Царьград красив, но милее Киева и земли нашей ничего нет. Кто бы знал, как я тосковал по родной стороне.

Дементий опустил голову, с грустью произнес:

– И я тоскую, хочу на родину вернуться, снова увидеть наш дом, сад, проведать могилы матери, бабушки Минодоры и нашего доброго соседа старика Георгия. Только теперь нет мне туда пути, пока ненавистник мой, патрикий Адриан Малеин, живой.

Никита успокоил:

– Об Адриане отныне забудь. Патрикий был замешан в заговоре против базилевса, Василий поручил воинам нашей сотни схватить Малеина, он сдаваться не захотел и был убит во время схватки. Так что можешь возвращаться на родину без опаски.

– Думается, что там я все равно буду считаться преступником.

– В Царьграде я узнал, как один высокородный ромей, по имени Стефан, сотоварищ нашего отца, был подвергнут преследованиям на родине, бежал в Болгарию, а затем через Киев вернулся в Ромейское государство под видом наемного воина из Руси. Ты можешь сделать так же. Мой знакомец, сотник Бакуня, приплыл в Киев, чтобы набрать охотников на службу новому кесарю Константину, вот к нему и пойдешь. А уж в Царьграде тебе Прокопий Кратос поможет.

Дементий обнял Никиту:

– Брат мой! Радостные вести ты мне сообщил, теперь я вернусь на родину!

– Пожалуй, и мне пора возвращаться в родное селище, – подал голос Витим. – Отец с матушкой стареют, с хозяйством справляться тяжело. – Помолчав, добавил: – Как-то, будучи мальцом, спросил я у нашего деда Гремислава, какая земля краше всех, так вот он мне ответил: та, на которой родился.

Словно соглашаясь с его словами, над головами братьев прокричала чайка…

* * *

Сбылось, как братья и загадывали. Дементий, с разрешения князя Мстислава, покинул дружину и вскоре после прибытия воинов Ярослава из-под Городца в Киев отправился с сотником Бакуней в Константинополь, следующей весной от него пришла весточка, в коей писалось, что у него все хорошо. Следом за Дементием из стольного града в радимическое селище отъехали Витим и Надежа с детьми. Никита остался в Киеве, четыре года служил в дружине Ярослава, но, помня о клятве, данной всевышнему во время войны ромеев с иверийцами, готовился к пути служения богу. Благо на то время задумал великий князь основать в Новгороде мужской монастырь в честь святого Георгия. В этот-то монастырь и решил пойти Никита. Так когда-то, со слов матери, хотел поступить его отец Мечеслав, так поступали и некоторые воины в Греческом государстве, чтобы отмолить грех убийства людей, совершенный во время сражений. На счету Никиты загубленных душ было немало. Имелась и еще одна горестная причина, подвигнувшая на этот шаг. На третий год после его приезда скончалась Таисия: будто для этого ждала сына столько лет…

После смерти матери Никита жил один, в свободное от службы князю, походов и житейских дел время занимался чтением церковных книг, готовил себя к обители. Перед тем как постричься в монахи, Никита решил навестить жилище старого волхва Живорода. В спутники взял с собой бывальца Торопшу: вдвоем веселее, а потому и путь короче. Место едва нашли, поистерлась за минувшие годы память Никиты. За десять лет отсутствия поросли быльем прежние тропы, молодые деревья выросли, набрали силы, стали могучими исполинами, старые деревья рухнули, превратились в труху, на их месте взошла поросль, в иных местах вместо целины пашня, в других появились овражки. Бог сподобил, привел туда, куда надо, вот только тщетно пытался Никита докричаться волхва, остров ответил молчанием. Торопша махнул рукой:

– Небось помер твой волхв, сколь лет минуло. А может, и жизни лишили.

– Кто? – удивленно спросил Никита. – В этакой глуши? Живорода даже волки не трогали.

– Живорода, молвишь?

– Так волхва звали.

– Слышал я про этого мудрого старца. Большим почтением пользовался он у здешних жителей. Многих от болезней излечивал, но не многих к себе подпускал… Только есть такие люди, которым спрос не нужен… Вот что тебе скажу: волки, может, твоего старца и не трогали, а человек мог. Ты, Никитка, многое повидал, так неужели до сих пор не понял, что люди иногда хуже волков?.. В позапрошлом году этими местами войско Ярослава к Чернигову шло. Князь тогда зол на волхвов был за смуту, содеянную ими в Суздале и соседних землях, велел все капища, что на пути встретятся, разрушать, а волхвов лишать живота. Прежде многие из служителей старых богов были преданы смерти в Суздальской земле… А как иначе?

Никита сунул Торопше повод:

– Держи.

Торопша взял повод, удивленно посмотрел, как Никита стал раздеваться.

– Никак на остров собрался? Смотри, река разлилась, плыть далеко, да и вода еще холодна, как бы водяной тебя в омут не утащил. Ногу сведет, не выплывешь.

– На все божья воля. – Никита подошел к воде в одних штанах, перекрестился, нырнул.

Перекрестился и Торопша:

– Хоть бы не утоп, Таисия ведь и на том свете мне этого не простит. До самой смерти покойная корила меня за то, что прежде оставил его с князем Борисом на реке Альте.

Наконец над водной гладью показалась голова Никиты. Торопша облегченно вздохнул:

– Слава тебе, господи!

Никита достиг острова, выбрался на берег, устало зашагал к капищу. Шел по памяти, тропинка к обиталищу волхва давно поросла быльем, древних богов уже давно никто не навещал и за капищем не ухаживал, а это значило, что Живорода здесь нет. Сердце сжалось от предчувствия потери.

Торопша оказался прав, на острове побывали те, кому поклонение старым богам было не по нраву. Деревянные изваяния были повалены, наполовину сгоревшая крыша полуземлянки просела. Кто-то разорил жилище Живорода. У входа, скрытые травой, валялись несколько деревянных ступ, ковш, черепки разбитых глиняных плошек, лосиные рога. Когда-то здесь его спас от смерти Живород, а теперь волхва нет, и некому его приветить, сказать доброе слово. В надежде на чудо Никита заглянул в перекошенный дверной проем. Жилище пустовало. В сетке солнечных лучей удалось рассмотреть обугленный стол и лавку. Огонь успел погулять по обиталищу волхва. Были причиной пожара люди или молния, ведомо только богу. Никита горестно вздохнул. Ушел Живород, пали его кумиры. Никита снял с шеи подаренный старцем оберег, повесил на ветку молодого дубка.

– Прости, дедушка Живород. Един у меня бог.

– Угу-у! – раздалось сверху.

Никита задрал голову. На одной из веток сидела ушастая сова. Серовато-бурая птица, как показалось Никите, с укором и презрением взирала на него красновато-желтыми глазами. В горле у Никиты перехватило, сглотнул слюну, хрипло выдавил:

– Угуша! Ты!

– Угу-у! – ответила птица.

– Уж не ты ли виной бедам Живорода? Ведь предупреждал старца, что сова – вестница несчастья, а он в тебе иное, доброе усмотрел.

– Угу-у! – отозвалась сова, оттолкнулась от ветки и, часто махая крыльями, полетела в чащу.

– Ишь ты, видно, обиделась птица лесная. Зря я так. То, что ныне живу, ведь и совам обязан, опять же, Угуша был волхву Живороду помощником и товарищем, кроме него у старца были только корова, пес Лохмач и древние боги…

Оберег на ветке качнулся, словно от ветра. Никита перекрестился, пошел к воде. Назад доплыл быстрее, вышел на берег, оглянулся. На острове, у воды, стоял седовласый старик в белых одеждах, у ног притулилась бело-серая лохматая собака. «Живород?! Лохмач?!» Никите почудилось, что старец помахал рукой. Прикрыл на миг глаза, тряхнул головой. Пес обратился в пень, пропал и старик, вместо него белела молодая березка…

Эпилог

Ведь нерушимый строй Василий считал главным условием победы и полагал, что только благодаря ему неодолимо ромейское войско.

Михаил Пселл

Никита, как и задумал, принял монашество под именем Варлаам и погиб через шесть лет, защищая Киев от нашествия печенегов. В тяжелый для родного города час пришел бывший воин из Новгорода с дружиной Ярослава, чтобы поддержать православную рать, и пал от печенежской стрелы. Точно в глаз угодил степняк. Рана оказалась смертельной. Никита скончался, но смерть его была не напрасной. В этом сражении Русь окончательно разбила печенегов, а на месте битвы позже был поставлен храм Святой Софии. За год до битвы умер от болезни Торопша. Витим и Надежа дожили до глубокой старости, умножая род Гремислава. Княжна Предслава на Русскую землю не вернулась, скончалась в Польше, где жила вместе с сестрами и Анастасом Корсунянином на Ледницком острове неподалеку от города Гнезно. Ее возлюбленный, Моисей Угрин, будучи пленником, не имея возможности воссоединиться с княжной, продолжал следовать клятве и до конца своих дней остался верен ей и богу. Знатная полячка, очарованная красотой угра, выкупила его из рабства, объявила своим мужем, сулила беззаботную и достойную жизнь, но Моисей остался непреклонен. Тайно приняв монашеский постриг, он отрекся от близости с женщинами. Полячка жаловалась Болеславу, насильно укладывала его с собой в постель, морила голодом, но ничто не помогло. По ее приказу Моисей был избит палками и оскоплен. В Киев он вернулся после смерти Болеслава, монашествовал, умер в 1043 году и был похоронен в пещерах Киево-Печерской обители. Его брат, Ефрем, основал в Торжке монастырь в честь святых князей Бориса и Глеба и по смерти был похоронен вместе с головой брата Георгия… Князья Ярослав и Мстислав после Городца жили дружно, помогали друг другу, вместе ходили войной на ясов, посягавших на Тмутаракань, а затем на поляков, у коих отбили Червенские грады. Кто мог устоять, если Храбрость одного и Мудрость другого были вместе?! Мстислав на этом не успокаивался: его воины ходили с соседними союзными племенами по бурному Хвалисскому морю, победили войско ширваншаха, воевали в Арране, взяли приступом мощную крепость Байлакан. Успокоение пришло через десять лет после Городца и тремя годами позже смерти сына Евстафия, во время охоты под Черниговом. Злые языки молвили, что к кончине Мстислава и Евстафия приложил руку Ярослав, но так ли это, известно только господу. По смерти князя Мстислава его владения перешли под власть Ярослава. Сразу после того, как не стало Мстислава, был схвачен и посажен в темницу князь Судислав, а Псковская земля отошла к Ярославу. Теперь он, именуемый соседями великим князем киевским, кесарем русским, владетелем, каганом и императором, стал единовластным хозяином почти всей Русской земли. За свое многолетнее правление он воевал с чудью, поляками, греками, ливами, ятвягами, ямью, печенегами, защищая и расширяя пределы Русского государства. Но славен был не только войной. По возможности налаживал связи с дальними и ближними соседями, печатал свою монету, ставил новые грады-крепости: Ярославль, Юрьев, Новгород-Северский, по его указу строились храмы и монастыри, появились школы. Заботился князь о грамоте, закупал в иных землях книги, кои велел переводить на русский язык и переписывать. Написаны были свои: «Церковный устав» и «Русская правда» – первая книга законов Русской земли. За такое правление и прозван был Мудрым, а народ просто так прозвищ не дает. Видел люд русский – растет государство, набирает силы, становится неодолимой Русь.

Ромейское государство, напротив, после смерти Василия Болгаробойцы стало слабеть. Константин оказался правителем неумелым, как и те, кто пришел к власти после него. Никому из них не удалось достичь успехов Василия. Византия медленно и верно шла к своему концу. Несмотря на это, род Прокопия Кратоса процветал и закончил свое существование лишь в 1453 году, в день покорения Константинополя турками-османами. Род Дементия пресекся почти на две с половиной сотни лет раньше, во время захвата столицы крестоносцами. Сын Мечеслава завел в столице семью, долгое время служил в русской наемной дружине вместе с Бакуней. Вятич погиб в 1030 году в битве при Алеппо, прикрывая вместе с другими воинами русской тагмы бегство базилевса Романа Аргира от арабов. Дементий дослужился до кентарха, был ранен и едва уцелел при разгроме ромейского войска норманнами в 1041 году. Службу оставил через два года после того, как боевые корабли базилевса Константина Мономаха с помощью греческого огня сожгли неподалеку от Константинополя русские ладьи с дружиной Владимира, сына киевского князя Ярослава Мудрого. Дементий видел, как по приказу императора Константина были ослеплены многие сотни русских воинов, многим отрубили правые руки и развесили на стенах столицы. После этих событий базилевсы стали больше нанимать норманнов и франков, предпочитая им воинов из Руси. Русских и варяжских наемников с каждым годом становилось меньше. Меньше становилось и побед у Ромейского государства, но слава о неодолимых русах еще долгие годы жила в Константинополе-Царьграде и распространилась далеко за его пределы!

Пояснительный словарь

Абаскун – портовый город и крупный торговый центр на юго-восточном побережье Каспийского моря.

Авидос – город-порт в Византии, на малоазийском побережье Геллеспонта.

Автократор – самодержец, один из титулов византийских императоров.

Агаряне – «происходящие от Агари». Первоначально так византийцы называли арабов, полагая, что их родоначальницей была рабыня и наложница патриарха Авраама Агарь, родом из Египта.

Адрианополь – город во Фракии, крупный центр византийских владений на юго-востоке Балкан.

Азнаур – дворянское звание у иверов (грузин).

Акрит. Акриты – особое сословие в Византийской империи, представлявшее собою организованные общины свободных крестьян-воинов, несших пограничную службу, поселения которых располагались в окраинных районах Малой Азии.

Аксамит – бархат.

Аланы – ираноязычные племена сарматского происхождения, предки осетин.

Алатырь, бел-горюч Алатырь-камень, «всем камням отец» – в славянской мифологии священный камень, на котором начертаны письмена с законами бога Сварога. По преданию, находится в центре мира и из-под него текут реки целебной воды.

Альта – приток Трубежа, правый приток Днепра.

Амфора – древний глиняный (реже металлический) сосуд для жидких и сыпучих продуктов, с округлым туловом, двумя вертикальными ручками и узким горлом.

Анатолия – в древности название Малой Азии, область (фема) на юге Византийской империи.

Ани – город и царство на восточной границе Византийского государства.

Антиохия – город и провинция на юге Византийской империи.

Анты – объединение славянских племен, в IV – начале VII в.

Апулия – область в восточной части Италии.

Арран – историческая область в Закавказье, на западе современного Азербайджана.

Артаани (Кола-Артаани) – историческая область, ныне восточная часть Турецкой Грузии.

Архонт – обладатель имперского титула или должности; члены доминировавшей в городах провинциальной элиты.

Афедрон – клоака, отхожее место, туалет.

Багрянородный, порфирородный(ая) – дети императора, родившиеся во время пребывания его у власти.

Базилевс, басилей, василевс – титул византийского императора.

Бакуня – бахарь, краснослов, краснобай, говорун, рассказчик.

Бари – город в итальянской провинции Апулия.

Бармица – оплечье кольчуги, закрывавшее шею и плечи.

Баллиста – метательная машина.

Белая Вежа – Саркел – хазарская крепость на реке Дон, завоевана князем Святославом.

Беневент, Беневенто – город в Кампании.

Бердаа, Берды – арабское название столицы средневекового государства Кавказская Албания, расположенного в междуречье Куры и Аракса, на территории современного Азербайджана.

Берсеркер – у скандинавов: воин, обладавший сверхчеловеческой силой и бешеной яростью в битвах.

Болотник – хозяин болота в славянской мифологии.

Бортник – человек, занимающийся бортевым (лесным) пчеловодством.

Боспор – здесь имеется в виду пролив Боспор Киммерийский и город, бывший Пантикапей, на то время Корчев.

Боярин – в Киевской Руси потомок родо-племенной знати, старший дружинник.

Бурлик, Вардан, Псыж – названия реки Кубань.

Бывальцы – бывалые, опытные люди; в данном случае воины.

Валежина – бурелом либо верхосушник, обломанные ветром сухие ветки.

Варанги – наемное войско, впервые набранное при императоре Василии II и состоявшее из скандинавских и славянских наемников.

Варяги – скандинавские наемные дружинники русских князей IX–XI вв. и купцы, торговавшие на пути «из варяг в греки».

Васпурикан, Васпуракан – одна из областей Великой Армении, располагалась между озерами Ван и Урмия и рекой Аракс, с центром в городе Ван.

Вежа – шатер, кибитка, становище кочевников.

Венеды – одно из названий славянских племен.

Вервь – веревка.

Вересень – одно из славянских названий сентября.

Вершник – верховой, конный.

Вестимо – известно, конечно, само собой разумеется.

Видок – свидетель.

Вои – воины.

Волхв – служитель языческих богов у древних славян.

Волыняне – восточнославянский племенной союз на территории Волыни, в бассейне верхнего течения Западного Буга X–XI вв.

Вотола – верхняя грубая одежда, накидка.

Вышгород – древний русский город на правом берегу Днепра в 20 км от Киева.

Выя – шея.

Вятичи – славянские племена, жившие в верховьях Дона, в среднем и верхнем течении Оки.

Гавар – административно-территориальная единица в Армении, район, округ.

Гайтан – шнур, подвязка.

Гаэта – город-крепость в Италии, порт на берегу Тирренского моря.

Гилян – историческая область на побережье южного Каспия (территория современного Ирана).

Гнезно – в описываемый период столица Польского государства.

Голиаф – в библейской мифологии великан-филистимлянин, убитый в единоборстве с пастухом Давидом (будущим царем).

Городни – деревянные и деревянно-земляные оборонительные сооружения, бревенчатые стены с боевыми площадками.

Готы – древнегерманский союз племен.

Греческий огонь (огонь Каллиника) – зажигательная смесь, применявшаяся византийцами в войнах.

Гривна – денежная единица, около 200 г серебра. Шейное украшение могло служить показателем чина и знаком отличия.

Гридь – воин княжеской дружины, телохранитель.

Гридница – помещение для дружины, «приемный зал».

Гирканское, Гурканское, Хвалисское море – арабское и русское названия Каспийского моря в прежние времена.

Дажбог, Даждьбог – бог солнца и небесного огня в славяно-русской мифологии, сын Сварога.

Дейлем – историческая область на побережье Каспия.

Десница – правая рука.

Джавахети – историческая область на территории Грузии, в верховьях реки Куры.

Дигенис Акрит – византийская эпическая поэма о жизни и подвигах легендарного героя (воина-пограничника) акрита Дигениса. В данном случае подразумевается сюжет, когда Дигенис пришел к разбойникам-апелатам, чтобы стать одним из них, но, возмущенный тем, что ему предлагают прежде пройти испытания, избил апелатов палицей.

Дикое Поле – название степей между Доном, верхней Окой и левыми притоками Днепра и Десны.

Диррахий, Драч – город на побережье Адриатики, находится на территории нынешней Албании.

Длань – ладонь.

Доростол – город-крепость на территории Болгарии, в нижнем течении Дуная.

Древко – палка, шест, на который насаживается какой-либо снаряд или орудие.

Древодели – плотники.

Дромон – быстроходное парусно-гребное судно византийского военно-морского флота.

Дружина – вооруженные отряды при князе в Древней Руси, участвовавшие в войнах, управлении княжеством и личным хозяйством князя. Делились на «старшую» – «княжие мужи» и «молодшую» – «гриди» и «отроки».

Дрягва – болото, зыбун, трясина.

Жердяй – долговязый человек.

Жива – богиня в славянской мифологии, олицетворение плодородной силы, красоты природы и человека.

Живот – жизнь, добро, имущество.

Живота лишить – убить, казнить.

Заводной – запасной верховой конь.

Златник – золотая монета.

Иверы – грузины.

Извести – уничтожить, истребить, измучить.

Иоанн Дамаскин (ок. 675–753) – византийский богослов, философ, поэт.

Исполчиться – построиться, приготовиться к бою.

Каган, кахан – глава государства, царь, князь у тюркских народов (авар, печенегов, хазар), иногда применялось относительно русских князей.

Калабрия – область на юге Италии.

Кампания – область на юге Италии.

Капище – местонахождение капов – идолов; языческий храм у древних славян.

Картли – историческая область Грузии, колыбель ее государственности.

Касоги – название адыгов в русских летописях.

Катапульта – метательная машина.

Катафракты – тяжелая конница византийской армии.

Катепан – командир отдельной части в Византии, наместник фемы.

Кахетия, Кахети – историческая область на востоке Грузии, в верховьях рек Иори и Алазани.

Квадрига – двухколесная колесница, запряженная четверкой лошадей в один ряд.

Квинт Курций Руф – (I в. н. э.) римский историк.

Кератий – мелкая византийская монета.

Кесария – в то время город в центральной части Византийского государства.

Кесарь (Цесарь) – старославянская и древнерусская передача римского имени и императорского титула Цезарь через греческое – kaisar – монарх, властелин.

Киноварь – ископаемое ярко-красного цвета, употреблялось для письма.

Кияне – киевляне.

Комонные — конные.

Кон – начало, предел, межа, рубеж, конец.

Корзно – плащ князей и знатных людей в Древней Руси.

Конунг – вождь, князь, король у скандинавских народов.

Краснуха – краснота, покраснение.

Кривичи – союз восточнославянских племен в верховьях Западной Двины, Днепра и Волги.

Кудлатый – косматый, с длинными всклокоченными волосами.

Куропалат – византийский придворный чин, давался членам императорской фамилии, высшей знати и пограничным правителям, в особенности грузинским и армянским.

Ладья, лодья – тип морского и речного деревянного судна на Руси. Использовалось в торговых и военных целях.

Лангобарды, ломбарды – племена германского происхождения на северо-западе Италии.

Лепотный — красивый, благовидный.

Ливы – финно-угорское племя, жившее в древности в северной и западной частях современной Латвии.

Лучина – тонкая щепа, укрепленная в светце, предназначалась для освещения жилища.

Ляхи – племена западных славян на территории Польши.

Метиллена – город на юго-востоке Византийского государства.

Милиарисий – византийская серебряная монета.

Мнить – думать, считать, полагать.

Моглена – горная крепость и город в Западной Македонии.

Могут – богатырь, силач; могутный – сильный, могучий.

Мокошь – в славянской мифологии богиня судьбы и плодородия.

Молодечная – караульное помещение; казарма, где находилась дружина, охранявшая господский двор.

Монокифрон – блюдо из капусты, рыбы, яиц, сыра, оливкового масла, чеснока, перца.

Мор – эпидемия.

Морана, Мара, Морена – богиня смерти, зимы, ночи в славянской мифологии.

Мороки – видения.

Мытарь – сборщик пошлины, налогов.

Наварх – в Византийском государстве командир корабля или эскадры.

Находники – от слова «наход» – нашествие, набег, нападение: временное пребывание.

Нежид – дурной гной от раны или язвы, сукровица.

Нежить – в славянской мифологии собирательное название человекоподобных духов.

Непотребство – излишний поступок дурной нравственности и поведения.

Нестроение – разлад.

Ника – богиня победы у греков, в данном случае прославление победителя.

Номисма – византийская золотая монета.

Норег – древнескандинавское название Норвегии.

Обезы – абазинцы, народность абхазо-адыгской группы.

Оберег – талисман, предмет, обладающий волшебным охраняющим действием.

Обочь – сбоку, подле, рядом.

Огнебог, Огнебог-Сварожич, Семаргл – божество огня и луны в славянской мифологии.

Пандидактерион – высшая Магнаврская школа в Константинополе, где изучали философию, медицину, право, риторику, грамматику, арифметику, геометрию, астрономию.

Патрикий – высшее придворное звание.

Пегая – пестрая, имеющая неоднородный окрас.

Пелагония – территория в Западной Македонии.

Переметчик – перебежчик.

Персты – пальцы.

Перун – один из главных славянских богов, повелитель грома, грозы и дождя, бог войны, покровитель князей и их дружин.

Печенеги – объединение кочевых тюркских и других племен, византийское название – пацинаки.

Пешцы – пехота.

Писало – стержень от 8 до 16 см длиной из железа, бронзы, кости. Использовалось для писания на бересте или вощаной дощечке.

Плефр – византийская мера длины, от 29,81 до 35,77 метра.

Подзиратель – подглядчик, соглядатай.

Подклеть – чаще нежилое помещение нижнего или подвального этажа; кладовка в доме.

Подол – северная часть Киева, расположенная на равнине по правому берегу Днепра, древний центр ремесла и торговли, речной порт.

Полон – плен.

Полочане – часть кривичей в среднем течении Западной Двины, ее притока Полоты, в устье которой возник город Полоцк.

Поруб – место заключения, темница (на Руси IX–XIII в в.), деревянный сруб, используемый в Древней Руси в качестве места заточения.

Порфирородный – рожденный в Порфирном зале императорского дворца. Эпитет, употребляемый в отношении детей византийского императора, рожденных во время его правления.

Праща – метательное холодное оружие, представляет собой веревку или ремень, один конец которого свернут в петлю, в которую продевается кисть пращника.

Пращур – предок.

Призирать – приглядывать, присматривать, наблюдать.

Протоспафарий – один из высших чинов в Византии.

Пяльце, пяльцы – женский рукодельный верстак; рама для шитья.

Пясть – кисть руки, кулак.

Рабынич, робичич – сын рабыни, внебрачный ребенок от рабыни.

Радимичи – союз восточнославянских племен в междуречье Днепра и Десны.

Рамена – плечи. Рамо – плечо.

Ратиться – биться, сражаться.

Родович – родич, родственник.

Ромеи – римляне в греческом произношении. В официальном языке и литературе византийские греки называли себя римлянами. Само государство называлось Ромейским или Греческим.

Рота – клятва.

Саврасый – конская масть: светло-гнедой с желтизною.

Светец – вилкообразное приспособление для горящей лучины.

Святой Мамант – покровитель коз и овец, в Византии также считался покровителем апелатов (угонщиков скота).

Северяне (север, севера) – союз восточнославянских племен, в VIII–X вв. занимали территорию в районе рек Десна, Сейм и Сулла.

Седмица – неделя, семь дней.

Секира – боевой топор.

Сенека Луций Анней (ок. 4 г. до н. э. – 65 г. н. э.) – римский политический деятель, философ, писатель.

Синды – меотское племя, жили на Таманском полуострове и на северо-восточном побережье Черного моря.

Сирмий – древний город в Нижней Паннонии.

Словене (словены) – славянское племя, жившее на севере Руси, у озер Ильмень и Ладожское.

Соловый – масть лошади: желтоватый, со светлым хвостом и гривой.

Спафарокандидат – придворное звание в Византии.

Стегно – бедро.

Стратиг – военачальник, полководец; в византийское время обыкновенно правитель военного округа, наместник фемы и командир солдат округа.

Стрига – здесь: быстрый, стремительный.

Сулица – легкое копье, дротик.

Сфенда – зрительная трибуна, расположенная полукруглым амфитеатром вдоль поворота беговой дорожки.

Схола – элитные части византийского войска. Схоларии – воины таких частей.

Табаристан – средневековая провинция на территории современного Ирана.

Таврида, Таврия, Таврика – древнегреческое название Крыма.

Тагма – в Византии любое постоянное наемное войско, в особенности когда речь идет об иностранных наемниках в X–XII вв.

Тагматарх — командир тагмы.

Тайк (Тао) – пограничное государство на востоке Византийской империи.

Темница – тюрьма.

Термы – бани.

Торговище, торжок – рынок, базар.

Трапезиты – легкая кавалерия в византийском войске.

Трапезунд – портовый город на северо-востоке Византийской империи.

Триалети – историческая область в Картли, на территории Грузии, к юго-западу от Тбилиси.

Турма – часть фемной армии; административно-территориальная единица в пределах фемы.

Турмарх – командир турмы.

Туровцы– жители Туровской земли.

Убрус – плат, платок, полотенце.

Угры – венгры.

Угорские горы – Карпаты.

Усвят – населенный пункт между озер Узмень и Усвят, в 320 км к юго-востоку от Пскова.

Фема – административная единица в Византии, а также район, в котором были расквартированы солдаты и в котором их набирали.

Феодосиополис (Теодозиополис) – город на востоке Византийской империи, нынешний Эрзурум в Турции.

Фессалоника (фема) – военно-административная единица Византийской империи и второй по важности город на территории Македонии.

Фолл, фоллис – медная монета стоимостью в 40 нуммиев, 288 фоллисов составляли золотой солид или номисму.

Фракийцы — группа древних индоевропейских племен, населявших северо-восток Балканского полуострова и северо-запад Малой Азии.

Фьорд – узкий глубокий морской залив с высокими крутыми и скалистыми берегами.

Халдия – территориальное образование на северо-востоке Византийского государства.

Хеландия – тяжелый византийский боевой и транспортный корабль.

Хетайрии – воинская часть византийской армии, в основном состоявшая из воинов русско-варяжского и англосаксонского происхождения.

Хоромина – жилое строение, дом.

Чалый – масть коня: серый с примесью другого цвета.

Чело – лоб.

Челядинцы, челядь – в данном случае домашняя прислуга.

Червенские грады, города – группа древнерусских городов-крепостей в X–XIII вв. на Волыни: Червен, Волынь, Перемышль, Сутейск и др.

Чудь, чудины – финно-угорский народ.

Чуры – идолы, кумиры, капы, деревянные и каменные скульптуры славянских богов.

Ширван – историческая область и государство в Закавказье, на западном берегу Каспийского моря, в Северном Азербайджане.

Ширваншах – титул правителей Ширвана.

Шуйца – левая рука.

Экзарх – с греческого: глава, начальник, в данном случае экспедиционного корпуса.

Эрети – историческая область на границе Кавказской Албании и Грузии.

Этерия – отряд дворцовой стражи.

Ярлы – у скандинавов раннего Средневековья родовая знать, а также военачальники, как правило, на службе у конунгов.

Ямь, емь – прибалтийские финские племена.

Ясы – то же, что и аланы.

Ятвяги – древнее литовское племя, жившее между рек Неман и Нарев.

Content

Сергей Нуртазин
Русь неодолимая. Меж крестом и оберегом

Пролог

Часть первая Нестроение

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Часть вторая На службе у базилевса

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Возмездие

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть четвертая Тропами войны

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Часть пятая «Путь к замирью»

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Эпилог

Пояснительный словарь