Семен Злотников

Последний апокриф

Маме

Если по сути —

этот так называемый роман никакого

отношения к так называемой литературе не

имеет.

И к так называемой жизни – почти…

Он немного похож на роман.

И немного – на жизнь.

Он похож на роман и на жизнь, как похож на

врача человек, надевший специальный халат:

он и как бы похож – но и как бы постольку-

поcкольку; лишь постольку похож – поскольку он

тоже в халате…

До появления телевизора в доме мерещилась

жизнь.

И писались романы – они отражали жизнь.

И чем хуже бывала жизнь – тем лучше романы.

Боже, какие были романы!

Нынче жизни почти не осталось – так,

мелькание телеэкрана, сон и игра!

Хотя остаются вопросы, типа:

что мы все-таки видим:

некий сон под названием жизнь?..

то ли Некто нас грезит в Его удивительном сне

под названием:

наша жизнь?..

то ли Жизнь в своем забытьи видит нас и Того,

Кто нас грезит?..

И также желательно знать:

кто с кем играет:

мы сами с собой?..

мы – с Ним, Тем, который нас грезит?..

Тот, который нас грезит, играется с нами?..

или, может, Игра из лукавства, сама по себе

забавляется с нами и с Тем, который нас грезит?..

Однажды, осмелимся предположить, НЕКТО

выключит свет.

И погаснут экраны;

и захлебнутся и смолкнут:

крики, вопли, стенания, стоны, проклятья,

вранье, наветы, жалобы, ворожба,

заклинанья, призывы, прочие звуки.

Мир погрузится в Тишину…

И тогда, поскучав день-другой, телезритель

смирится с потерей и, удобно устроившись в

кресле (на мягком ковре, на диване, на пуфике,

можно в кровати), при свечах, попивая пивко

(при желании водку с рассолом, портвейн

или прочие пойла), полистает, возможно, с

приятностью – «Последний апокриф»…

Однажды в Москве…

1 …У помпезного входа в Казино, светящегося всеми цветами радуги, с винтовками наперевес стояли два бравых румянощеких красноармейца времен гражданской войны 1919 года, в грязных обмотках вместо сапог, в защитных засаленных галифе, в гимнастерках с ярко вышитым изображением доллара на груди возле сердца.

Тут же лениво прохаживались два бритоголовых гиганта в черных костюмах, накрахмаленных манишках, при бабочках, с пулеметами через плечо, с металлоискателями в руках.

К сказочному подъезду подкатывали автомобили типа «Мерседес», «Крайслер», «Порше», «БМВ», из которых на свет и являлись достаточно сильные мира сего.

Гиганты почтительно кланялись в пояс гостям, после чего уже подобострастно щекотали их металлоискателями…

2 …Внутри Казино теснился народ, мягко и неназойливо звучала музыка ретро.

Кто-то у стойки бара попивал коктейль, кто-то насиловал игровые автоматы, кто-то пытал счастья в рулетку.

Двое, афророссиянин с синими васильковыми глазами и белесыми бровями и белокурая красавица, сражались за карточным столом с лысым Джорджем по кличке Кудрявый (тут и там у него с затылка свисали негустые пепельные локоны!), одетым, как все служители этого Казино, в кричаще оранжевый костюм с ядовито-желтым жабо и бабочкой цвета пожухшей охры…

3 …Джордж Капутикян по праву считался лучшим крупье Москвы (а может, России!).

За Россию, впрочем, ручаться не станем: Россия большая – намного больше, чем можно вообразить!

Джордж вообще никогда не проигрывал.

Он не проигрывал даже для виду.

На мраморной колоннаде над его головой висела табличка, на которой заглавными золотыми буквами было начертано предупреждение:

«ДЖОРДЖ НИКОГДА НЕ ПРОИГРЫВАЕТ».

И тем не менее он притягивал игроков, подобно магниту.

Возле него и вокруг всегда толпились любопытные…

4 – …Кудрявый, еще! – приказал афророссиянин на чистейшем русском языке, смачно прихлебывая черный элитный виски из дымчато-серебристого бокала.

– Плизз! – выразился с присвистом Джордж и протянул посетителю еще карту.

– Еще! – сухо потребовал Негр.

– Ванюшка, кончай! – было затянула Белокурая.

– Все равно я его победю, – только еще упрямей насупился Ванюшка и потными, черными, нетерпеливо дрожащими пальцами расстегнул три верхних пуговички белоснежной косоворотки.

– Отмойся сперва, – зло и бестактно посоветовала Белокурая черному от рождения человеку.

На что тот нахмурил белесые брови, сузил синие очи и грязно, по-иностранному выразился: «Фак ю!»

– Может статься, что ваша подруга права, – как бы мягко и как бы неназойливо заметил крупье.

– Я всегда права, Джордж, – блеснув озорными глазенками, подтвердила прелестница, – даже когда не права!

– Сгинь, – сдержанно и по-хорошему посоветовал афророссиянин.

– Или чо тогда? – с вызовом поинтересовалась Белокурая.

– А вот увидишь тогда – чо! – неопределенно, но достаточно красноречиво пообещал черный человек.

– Ой, да я же тебя любя, Вань! – нервно и неискренно засмеялась Белокурая и потянулась к нему обеими руками, чтобы обнять.

– Отвали, – опять по-хорошему посоветовал Иван.

– Ну, Кудрявый, ну, чо он выпендривается, да скажи ты ему! – пожаловалась она крупье.

– Пардон! – поднял обе руки Джордж, как бы заранее сдаваясь.

И правда, никто за нее не вступился, когда Ваня фатально и бесцеремонно схватил ее черными пальцами за белое ушко и грубо утащил прочь от стола.

– Ой-ой, Вань, да больно же, Вань! – запричитала она, следуя за ним покорно, на полусогнутых.

– Порву оба уха, как старые письма, – внятно и без пафоса пообещал афророссиянин.

– Черножёпый! – в запале и почему-то через «ё» бросила ему в спину Белокурая.

Иван обернулся и только покачал головой.

– Твои мани, Вань, не мои! – опасливо попятилась она.

На что ей Иван ничего не ответил, а только обернулся к крупье и недвусмысленно кивнул: «Еще!»

– Плизз! – растянул губы в казенной улыбке Джордж и протянул посетителю черную шестерку пик…

5 …Между тем к Белокурой развязно приблизился хам с золотым кольцом в трехноздревом носу и спросил одним словом:

– Хочиш?

– Дышал бы ты в сторону, чмо! – почти вежливо и по-хорошему попросила она.

На что трехноздревый надул щеки и выпучил на девицу свои болотисто-блеклые, как старая плесень, глаза…

6 – …Плизз! – Джордж играючи выложил карты на стол…

7 …Наконец трехноздревый выдохнул Белокурой в лицо весь запас своих легких и нагло осклабился.

– Чмо, гляди, я кусаюсь! – угрожающе прищурившись, предупредила она.

На что чмо, явно испытывая судьбу, в очередной раз раздул свои жирные щеки…

8 …Черный Иван между тем, ухмыляясь, достал из заднего кармана штанин пухлую пачку долларов, небрежно швырнул их на игральный стол, инкрустированный золотыми брызгами шампанского, и лениво отхлебнул виски из бокала.

– Баксы пожалуйте в кассу, плизз! – вежливо попросил Джордж, лениво перетасовывая карточную колоду.

– Какая разница, фрэнд? – удивился Иван.

– Большая, мой смуглый друг! – подчеркнуто вежливо и по-русски ответил Джордж.

Долго не думая, афророссиянин протянул деньги стоящему рядом ротозею-альбиносу с маленькими вдавленными зелеными глазками и странно скрученными, наподобье рулета, конопатыми ушами.

– Что ли, на все? – наивно поинтересовался тот.

– Ну возьми себе, что ли, хаф! – усмехнулся Иван.

– Не понял… – не сразу и честно признался зевака, забавно помаргивая щеточками белесых ресниц.

– Хаф – это хаф, половина, чувак, в переводе с миссисипского! – объяснили ему из толпы.

– Я подумал, ты фак предлагаешь… – с облегчением пробормотал белый как лунь зевака.

– Еще чего захотел! – рассмеялся Иван, подтолкнув альбиноса ногой под зад в направлении кассы, за фишками…

9 …И опять трехноздревый дыхнул Белокурой в лицо.

– Ох, чмо, пожалеешь! – в последний раз по-хорошему предупредила она.

На что хам поморщился и ухмыльнулся…

10 – …Кудрявый, куда? – хмуро поинтересовался Иван, заметив, как Джордж вдруг нетерпеливым жестом подозвал своего молодого коллегу-сменщика.

– В приют для философа, с вашего позволения! – с легкой иронией отрапортовал Джордж.

– Не забудь, воротись, фрэнд! – пригрозил ему Ваня.

– Ворочусь, не забуду! – торжественно пообещал Джордж…

11 …Все, кто в эту минуту находились в Казино, сначала услышали страшный девичий вопль и следом – ужасный мужской рев.

Понятно, на вопли сбежался народ.

Лик юной тигрицы алел свежей кровью, на грязном полу сиротливо валялся трехноздревый огрызок, тут же, подле, корчился в муках чмо…

12 …Закрывшись на ключ в белокаменном туалете и мурлыча под нос армянскую народную песню «Утки летят», крупье неторопливо достал из тайника в унитазе колоду «тузов» и колоду «десяток» и аккуратно рассовал карты по бесчисленным потайным карманам в рукавах и внутри атласного пиджака.

Наконец он внимательно посмотрелся в зеркало.

Неожиданно Джордж растянул рот в ослепительной белозубой улыбке (обязательное упражнение из каждодневного тренинга любого профессионального крупье!), оглядел себя в профиль, после чего извлек изо рта протезы и тщательно прополоскал под журчащей струей воды.

И опять посмотрел на себя и сам себе улыбнулся беззубым ртом…

13 …Возвратившись в зал, Джордж с изумлением обнаружил валяющиеся повсюду (на полу, на игральных столах, на диванах, на креслах, на стойках бара и даже на люстрах!) растерзанные тела мужчин и женщин.

Отвратительно пахло порохом.

Густой сиреневый дым ел глаза.

Похоже, в живых не осталось никого…

Крупье (всякого повидавший на своем веку!) не то чтобы перепугался – но смутился.

– Эй, кто-нибудь! – позвал он негромко.

Поскольку на зов никто не откликнулся, повторил:

– Черт побери, наконец, кто-нибудь!

Прислушавшись, он уловил чей-то свистящий стон.

Высоко поднимая ноги и стараясь по возможности огибать лужи крови (хотя они были повсюду!), крупье поспешил в направлении звука и скоро увидел на полу афророссиянина, прошитого пулями, как сито, и определенно умирающего.

Что-то, впрочем, из последних сил удерживало его на этом бережку жизни.

– Стреляли, а я и не слышал, – сокрушенно посетовал Джордж, опускаясь на колени возле несчастного.

Черный Иван попытался что-то произнести – но только и выдавил из себя нечленораздельный хрип.

Внезапно в его васильковых глазах отразились боль и отчаяние, а интересное лицо исказила гримаса невыразимого страдания.

– Как вы себя чувствуете? – участливо поинтересовался Джордж (хотя прекрасно видел, каково тому!).

– Чувствую! – скорбно простонал афророссиянин, и на белый пиджак, исполосованный автоматными очередями, из уголков губ пролилась алая кровь.

– И так это все некстати! – печально посетовал Джордж.

– Были планы, подумай, не завершил! – пожаловался умирающий.

– Наши дети за нас завершат то, что мы не успели – если успеют! – как мог, успокоил его крупье.

Издалека донесся пронзительный вой милицейской сирены, или скорой медицинской помощи, или еще какого-то вестника, возвещающего о неминуемом приближении конца света.

Кривясь и морщась от боли, смертельно раненный достал из-за пазухи змеиное яйцо и протянул Джорджу.

– Будешь в Иерусалиме – отдашь… – слабо пробормотал он непослушными губами.

– Вам еще самому пригодится, – мягко отвел его руку Джордж.

– Моя последняя воля, мужик! – прохрипел черный Ваня и с неожиданной силой притянул нашего героя ближе к обагренным кровью губам и что-то ему прошептал, от чего складки морщин на лбу непобедимого крупье натянулись, черты лица заострились, а глаза округлились.

По всему было видно, что черный человек сообщил Джорджу информацию, от которой того кинуло в холод, а потом – в жар!

Вой сирен между тем становился все ближе.

– Помилуйте, я не справлюсь! – взмолился Джордж.

Ваня молчал.

– Кому рассказать – никто не поверит! – воскликнул крупье, с удивлением разглядывая змеиное яйцо.

Ваня по-прежнему молчал.

Было видно, как в нем истончалась жизнь.

Можно представить тот ужас, что он осязал перед неизбежным концом, не говоря уже о той невыносимой боли в израненных членах, которую он испытывал.

Бедняга захлебывался в собственной крови!

– Не обмани, фрэнд! – отчаянно сопротивляясь смерти, попросил он со слезами на глазах.

– Я постараюсь, конечно… – неуверенно пробормотал Джордж (о, если бы он хотя бы догадывался о миллионной доле грядущих последствий данного им обещания!).

– Найду на том свете, понял? – внезапно окреп и пригрозил афророссиянин.

– Каким образом? – удивился крупье.

Но на этот, последний вопрос черный человек уже не ответил…

14 …Сирены выли все ближе.

Наконец Джордж опомнился и пробормотал: «Ну и ну…»

Времени для размышлений, похоже, не оставалось.

В карманах покойника он обнаружил английские фунты, японские иены, американские доллары, евровалюту, российские рубли и китайские юани.

Крупные купюры крупье уверенно рассовал по карманам, а мелкими – не раздумывая, пренебрег.

Массивную золотую цепь он с черной Ивановой шеи (тоже особо не размышляя!) перевесил на свою, белую.

Но едва открыл пухлый паспорт на имя Ивана Хайло-Мариассе, как покойный немедленно вернулся к жизни и грозно потребовал: «Ксиву положь на место!»

– Оф корс! – тут же категорически согласился Джордж и вернул паспорт владельцу.

– Так-то лучше, а то куда я без паспорта? – осклабился Ваня нездешней, а уже той, потусторонней улыбкой.

– Ну и ну… – в который раз пробормотал Джордж и, переступая и перепрыгивая через тела уже бывших людей, рванул к мужскому туалету со всей прытью, на какую только был способен…

Из жития Джорджа…

15 …Джордж Араратович Капутикян, или просто Джордж, по кличке Кудрявый, как уже было замечено, полный, рыхлый мужчина, появился на свет в Иерусалиме, в армянском квартале старого города.

Его предки пришли на Святое Место давно: пятьсот или тысячу лет назад.

Он любил вспоминать, что родился в рубашке и детство провел в любящем окружении мудрого папаши-пройдохи Арарата, ласковой и прекрасной, как озеро Севан в далекой Армении, мамаши Лэваны, веселого и беспечного дядюшки Азнавура, плаксивой и скуповатой тетушки Девдуван и других обитателей старого Иерусалима.

С его слов, он взрослел в отчем доме и все у него было хорошо, а когда пришло время, то неторопливо собрал свои нехитрые пожитки в старый чемодан крокодиловой кожи, испросил благословения дорогих родителей да и отправился за счастьем в вожделенную Армению (все пятьсот или тысячу лет армяне старого Иерусалима свято верили, что на родине предков их непременно ожидают удача и любовь!).

Разумеется, в силу природной скромности и прочих сопутствующих моменту обстоятельств Джордж мог рассказывать все, что угодно – нам, однако, известно, что его поспешному отъезду из Вечного города предшествовало почти невероятное событие, которому, в свою очередь, предшествовали события…

Впрочем, по порядку.

Так получилось, что Джордж, пребывая в совсем еще нежном возрасте, пристрастился к азартным играм.

Например, игрой в кости он овладел года в два!

Тогда же, фактически в те же два года, он, не слезая с горшка, лихо переигрывал жирных менял с арабского рынка в шиш-беш (тоже, к слову, игра и тоже восточного происхождения!).

В три года он уже резался в карты, как бравый гусар (но, в отличие от гусаров, наш маленький герой никогда не проигрывал!).

В неполных четыре он вышел на шахматный поединок с известным в церковных кругах того времени отцом настоятелем эфиопского храма Можежей Камоху…

…Тут мы только слегка нарушим плавное течение нашего правдивого повествования и заметим, что Можеже Камоху в шахматах не знал себе равных!

Все еще помнили, как у Можеже в гостях побывал сам Хосе Рауль Касабланка (в сутане монаха, под страшным секретом, проездом из Аргентины в Бангкок, с заездом в Иерусалим)!

Так вот, этот самый Камоху сражался с Хосе одной левой – правой он ковырялся в носу!

Все еще помнили, как, проиграв, Касабланка запил и не поехал в Бангкок…

…Итак, продолжаем, безвестный мальчонка по имени Джордж побил именитого старца Можеже всухую, со счетом 3:0 (в итоге бедняга-монах пал духом, ушел в сторожа, сбежал в мусульманство и удавился!).

Тут всем стало ясно, что Джордж не так прост…

Однако, поскольку любой в старом Иерусалиме хорошо понимал, что честной игры в природе по определению не существует – постольку, собственно, никто и не сомневался, что мальчик мухлюет.

Что мальчик мухлюет, впрочем, мало кого волновало – все только пытались понять, как это ему удается.

К примеру, он карты видел насквозь!

Выкидывал кости на стол с максимальным фантастическим результатом!

Или за доли секунды он менял все фигуры на шахматной доске (понятно, фигуры противника – не свои!)!

Короче, обжуливал всех без разбору, за что однажды едва не поплатился жизнью…

Вот мы и подошли к событиям, кардинально изменившим, казалось, налаженную судьбу юного шарлатана.

Как-то однажды всем известный шейх по имени Хусни Муд-Аг в сопровождении трехсот тридцати трех жен и шестисот шестидесяти шести евнухов, скучая и ковыряясь в зубах, бродил вдоль крепостной стены старого города.

Отяжелевшее послеполуденное солнце лениво закатывалось за мельницу Монтифиори.

Жара почти спала.

В небе парили орлы.

Местный и пришлый люд весело кучковался вокруг пятачка у Яффских ворот, где наш юный герой, по обыкновению, обжуливал очередного искателя приключений.

Обычно любая толпа перед шейхом расступалась, а тут на него даже дети не обращали внимания.

Простояв с полчаса в изумлении, Муд-Аг не удержался и решительно направился к юноше.

– Кидай! – раздраженно выкрикнул он, безобразно рыгнув.

– Мы тут как бы на бабки кидаем, великий шейх, – падая ниц, почтительно простонал папаша Арарат (он всегда находился поблизости к сыну, чтобы того не обидели, не дай бог, а также следил за порядком, выкрикивал ставки, жульничал на кассе – в общем, руководил процессом!).

– О чем это он? – растерянно поинтересовался шейх у главного евнуха.

– В переводе со староармянского, – витиевато пояснил кастрат, в совершенстве владевший всеми известными и неизвестными языками и наречиями (за что и был кастрирован!), – «кидаем на бабки» буквально означает: «играем на деньги».

– Корыстный, однако, какой! – одобрительно пробормотал Муд-Аг.

Ласковый иерусалимский вечер для шейха в итоге оказался неласковым: очень скоро он проиграл все деньги, какие имел, жен и наложниц, евнухов и верблюдов, наконец шатры и дворцы.

Муд-Аг до того заигрался, что хотел уже было заложить свою голову (последнее, собственно, что у него оставалось!).

– Да на что, сам подумай, мне твоя глупая голова! – устало воскликнул добряк Арарат, презрительно сплюнув на слабо освещенную ущербной луной каменную мостовую.

Не описать канители, свалившейся на Капутикянов одновременно с деньгами, драгоценностями, верблюдами, шейхскими женами и евнухами (тема другого романа!).

Муд-Аг же, оправившись от потрясения, с войском своего двоюродного брата Ага-Муда осадил по всему периметру армянский квартал и срочно потребовал головы «маленького негодяя».

Армяне, однако, своих выдавать не привыкли и соврали (ложь во спасение – не ложь!), будто бы «маленький негодяй» испарился.

Пока они юлили и врали, наш юный герой достиг порта в Яффо, скоренько пристроился юнгой на корабль, плывущий на родину предков, в благословенную Армению…

Однако вернемся в Москву…

16 … Тут к помпезному входу Казино одновременно лихо подкатили тринадцать полицейских машин, из которых повыпрыгивали бравые сотрудники правоохранительных органов в масках, с собаками и с воплями «сдавайся, кто может!» устремились внутрь игорного дома…

17 …Между тем Джордж через узкое окошко туалета выбрался на пожарную лестницу, по которой скоренько добрался до крыши, где он разулся и трижды поплевал на каучуковые рифленые подошвы новеньких ботинок.

Снова обувшись, Джордж внимательно огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, стал, пригнувшись, пробираться в направлении крыши соседнего дома.

У бетонного парапета он опустился на четвереньки и еще раз огляделся: там, внизу, уже толпился народ и с истеричным воем прибывали кареты «Скорой помощи».

На четвереньках же он дополз до слухового окна, отогнул в разные стороны пять ржавых прутьев, кое-как протиснулся сквозь образовавшуюся щель на чердак и вскоре уже, непринужденно насвистывая, сбежал по лестнице и смешался с толпой…

18 …Когда бойцы и собаки с лаем и воплями ворвались внутрь Казино, там уже царил вечный покой.

Двое с немецкой овчаркой на длинном поводке, не задерживаясь, устремились по направлению к мужскому туалету.

Жуткая псина, оскалившись, брызжа слюной, яростно лаяла и неудержимо рвалась по свежему следу.

Дюжие бойцы вдвоем еле удерживали злющую тварь.

Выбив ногами окно туалета, они выбрались наружу и стали спускаться по пожарной лестнице.

Пес же, как чувствовал, рвался наверх.

– Молоток, Пиночет! – похвалили зверюгу бойцы.

На крыше, однако, там, где Джордж поплевал на подошвы, Пиночет затоптался на месте и беспомощно заскулил – совсем как щенок.

В сердцах бойцы стали бить Пиночета ногами…

19 …Джордж, ссутулившись в углу на заднем сиденье такси, близоруко разглядывал змеиное яйцо, покрытое мягкой кожистой оболочкой (похожие экземпляры ему на каждом шагу попадались в горах Иудеи!).

Он также припомнил, что папаша Арарат глотал их по утрам сырыми.

Вспомнив папашу, Джордж автоматом взгрустнул по мамаше и родительскому гнезду, из которого выпал еще птенцом…

Машина медленно продвигалась в дорожных пробках.

Приятная музыка по радио неожиданно прервалась экстренным сообщением: «Час назад, как сообщалось, совершено нападение на Казино «Новый путь». Навсегда погибли, по меньшей мере, сто пятьдесят или триста человек, раненых нет. Из кассы похищены деньги. Неизвестно, сколько там было – но было достаточно. По мнению следователя, дерзкое нападение совершила небезызвестная мафиозная группировка, конкурирующая за сферы влияния на рынке азартных игр. В интересах следствия, естественно, подробности не разглашаются. Слушайте дальше вашу легкую музыку».

– Жизнь – копейка! – ковыряя в носу, глубокомысленно заметил прыщавый таксист.

– Цент – если в долларовом эквиваленте! – попытался пошутить крупье.

– Сраная, дешевая копейка в базарный день! – не откликнулся на юмор прыщ, опустил ветровое стекло и смачно харкнул на проползающий мимо шоколадного цвета лимузин типа «Бентли» стоимостью в чертову прорву рублей!

«Отделаться от яйца, к чертовой матери, – лихорадочно между тем соображал Джордж, – и позабыть про черного человека с глазами, как васильки, и заодно – про кошмар в Казино! В конце-то концов, – подумал он, – одной кровавой разборкой больше, другой…»

Тут же, впрочем, в его памяти всплыло последнее завещание покойного, при одном воспоминании о котором внутри все похолодело.

«Такое доверить первому встречному и поперечному!» – содрогнулся и возмутился Джордж, восстанавливая в памяти страшное предсмертное поручение таинственного незнакомца.

Параллельно же он, может, в тысячный раз восхитился неукротимостью и непобедимостью человечьей натуры: сам человек фактически отправлялся в последний путь – но, однако, натура его не сдавалась!

Сам Иван мог устать и смириться, отчаяться и сдаться – но натура его упрямо и до последнего вздоха сражалась за свое, вожделенное и дорогое!

«Вот, наконец-то, исчерпывающий ответ дарвинистам! – подумал вдруг Джордж, прослезясь. – Набор молекул, именуемых человеком, разумеется, конечен – и только натура бессмертна!»

По старой тюремной привычке он растроганно высморкался в рукав.

«Натура – дурра!» – еще, кстати, вспомнил он древнюю армянскую мудрость.

– …Ну-ну, поживали на свете сто пятьдесят – триста паршивых людишек, – услышал Джордж голос шофера, – и где же они?

Похоже, прыщавый таксист копал глубоко и по сути.

– На этом свете живало и поболе, чем триста – сто пятьдесят… – пробормотал Джордж, обратив внимание на новенький, черный, с розовыми разводами джип «Мерседес – ХМ», прозванный в народе за наглую продолговатость формы хреном моржовым.

Джордж резко откинулся на продавленную спинку потасканного городского такси, зажмурился и ощутил биение сердца.

За ним явно следили.

«Что делать и как быть?» – сумбурно и весело (на удивление весело и сумбурно!) пронеслось у него в мозгу.

Нечаянно Джордж почесал змеиным яйцом за макушкой, у левой заушины – и немедленно потерял представление о реальности – будто из времени выпал!

Придя же в себя, он обнаружил рядом с собой на заднем сиденье Ивана, афророссиянина – целого и невредимого.

– Звал? – спросил неожиданный гость.

– Вроде нет… – растерянно пробормотал крупье.

– Извини, – усмехнулся Иван, погрозив Джорджу пальцем, и вытек черным желе через щель в окне.

– …А теперь ты ответь, куда все девается? – донесся до Джорджа вопрос на миллион английских фунтов.

– Ничто никуда не девается! – уверенно ответил Джордж и протянул водителю деньги.

– А вот мне все равно интересно: где находится никуда? – настойчиво интересовался прыщавый.

– Никуда, полагаю, находится нигде! – усмехнулся Джордж, дружелюбно похлопав водителя по плечу, полез из машины прочь и, не озираясь и не оглядываясь, заторопился в метро…

20 …И тут же из черного джипа с затемненными окнами вылезла примитивного вида бабища с белоснежным гусем в базарной кошелке.

Размашисто перекрестившись, она вразвалку отправилась следом за Джорджем…

В то же время в далеком Китае…

21 …Между тем на другом конце света, в далеком Китае, в горной провинции Тянь-Шань, на снежной вершине, овеваемой дикими ветрами, возле огромного валуна, босиком, на одной ноге, раскинув руки, стоял Иннокентий по прозвищу Ю (Иннокентий, собственно, русский аналог китайского имени Ю – так что имя и прозвище, можно сказать, совпадали!).

Другая его нога привычно покоилась на нешироких, но будто литых из крутого металла плечах.

Глаза Иннокентия были закрыты, он медитировал.

Далеко вверху сияло холодное солнце, далеко внизу, под ним – проплывали стада облаков.

Еще ниже виднелся монастырь, казавшийся игрушечным с высоты.

А еще ниже – парил одинокий орел.

На тонких, красиво изогнутых бровях медитирующего серебрилась льдинками роса, в то время как с его плеч к небу вздымался горячий пар.

В этом мире покоя, красоты и безмолвия, казалось, существовали только два живых существа – Иннокентий да горный орел…

Наконец наш герой открыл глаза и плавно опустил ногу на скользкую твердь скалы.

Все десять пальцев он собрал в кулаки и набрал в грудь разреженного воздуха; затем неторопливо выдохнул и снова вдохнул; и снова расслабил кулаки и еще крепче стиснул (хотя куда уже крепче!); после чего внимательнейшим образом примерился к гранитному валуну и со страшным воплем поразил оный лбом – отчего скальный гигант распался надвое, как спелый арбуз от быстрого и точного удара ножом.

Ю задумчиво сковырнул со лба налипшую гранитную крошку и – кажется, в который раз! – проследил траекторию полета орла.

Наконец он поднял бойцовскую куртку и небрежно накинул ее на плечи, достал с груди складной образок на веревочке и раскрыл – на него с молчаливым укором смотрели жена и дочь двух с половиной лет.

Фотография вдруг ожила, и ребенок воскликнул: «Ну, ты, папаня, даешь!»

Женщина только неодобрительно скривила свои пухлые, жирно напомаженные губы.

Он молча, с особым чувством прижал медальон к губам и закрыл глаза…

22 …Легко оттолкнувшись от скользкого края скалы, Иннокентий перелетел на соседний утес, спрятанный под облаками, метрах в двадцати пяти.

Оттолкнулся еще – и перелетел еще раз.

Так он летал со скалы на скалу, пока не приземлился возле массивных каменных ворот горного монастыря.

Никто эти ворота не охранял, и они, как всегда, были открыты.

Но прежде чем войти, Ю-Иннокентий встал на колени и торжественно поклонился кому-то невидимому – после чего, на четвереньках же, не спеша пополз в монастырь…

23 …В монастырском дворе на пухленьком коврике мирно сидел, скрестив ножки, крошечный старичок по имени Чан Кай Ши.

Поигрывая четками, мудрец с наслаждением припадал к самопальному косячку с наркотической травкой типа гашиш.

Рядом в клетке из ивовых прутьев попрыгивал попугай по кличке Конфуций.

Иннокентий на брюхе подполз к мудрецу и застыл.

– Ю! – торжественно объявил попугай (сейчас и далее их разговор неспешно потянется в синхронном переводе с подлинного древнекитайского языка!).

– Чего тебе, Ю? – по старой китайской привычке не сразу спросил старичок.

– Учитель, могу я спросить? – прошептал Иннокентий тоже не сразу.

Ши долго молчал (как воды в рот набрал!).

– Пусть спросит! – не выдержал попугай.

– Валяй, – равнодушно кивнул Чан Кай Ши.

– Я видел сон, – помолчав, сказал Иннокентий.

– Он видел сон! – повторил вслед за ним попугай.

– В общем, сон… – Иннокентий смешался и замолчал.

– Сегодня какой день недели? – зачем-то поинтересовался старый Ши.

Иннокентий, подумав, ответил:

– Другой!

Они помолчали.

– Сон сбудется, – наконец пообещал Чан Кай Ши.

И еще помолчали.

– Мне снилось, как будто я старый матрац, – начал Ю, – и какие-то люди меня выбивали от пыли, трясли, потрошили, латали и штопали.

– Продолжай! – кивнул ему старый Чан Кай и припал к косячку.

– На мне, точнее сказать, на матраце, – живо вспоминал Иннокентий, – вповалку лежали 600 тысяч миллиардов людей – и всем было место.

Они помолчали.

Они помолчали еще.

И еще помолчали они.

Изо рта, глаз, ушей и ноздрей мудреца повалил вязкий дым.

Этим дымом накрыло пространство окрест.

Иннокентий уже с трудом различал старика.

Наконец он услышал ответ:

– От судьбы не уйдешь!

– Не уйду – в каком смысле? – осмелился он уточнить.

– В переносно-прямом! – объяснил попугай.

Чан Кай Ши промолчал.

Впрочем, все же сказал:

– Возвращайся в мир!

– Он оттуда явился! – напомнил Конфуций.

На что Чан Кай Ши ничего не ответил.

Но, впрочем, ответил, хотя и не сразу, и всего одним словом:

– Яйцо!

Кто знал Чан Кай Ши – также знал, что он зря не скажет.

Пустяшное, в общем, словцо «яйцо» – из уст мудреца прозвучало, как гимн, откровение и приказ.

Иннокентий, не зная, что думать, молчал.

Попугай коготком почесывал перья за хохолком.

Ночь над ними простерла звездную длань.

Вой горнего ветра мешался с блеяньем горных козлов.

До утренней зари попугай умолял Ши не отпускать Иннокентия в этот, по его разумению, страшный, огромный и уродливый мир.

Старец слушал Конфуция, морща лоб.

А дослушав, сказал: «Пошел вон!»…

В то же время в Москве…

24 …Между тем, покинув такси, Джордж растворился в бурном потоке людей.

Где-то он промелькнул бегущим по эскалатору, а то самые разные люди одновременно видели его в разных вагонах, едущих в противоположных направлениях, или блуждающим по длинным и путаным переходам подземного города.

Понятно, он путал следы!

Но где бы крупье ни светился – там же вскоре за ним следом вразвалку тащилась бабища с кошелкой с гусем…

Про бабищу (а после вернемся в Москву!)…

25 …За бабищей по прозвищу Сучье Вымя по пятам ползла репутация наилютейшего изверга, каких рождала земля (не вполне, правда, ясно, при чем тут земля!).

Никто не видел, но все говорили, будто она, что ни день, пожирает с горчицей младенцев, детей, взрослых и стариков.

За что и зачем она их пожирает и почему именно с горчицей, а не с кетчупом, например, – никто не мог объяснить (на все вопросы подобного типа она и сама разводила руками!).

С целью проникнуть в мотивы ее преступлений денно и нощно трудились лучшие криминальные психологи правоохранительных органов – но и они разводили руками, когда к ним обращались за разъяснениями.

О родителях Сучьего Вымени тоже практически ничего не было известно, за исключением того, что они все-таки у нее имелись (как-то же она появилась на свет!).

Ходили упорные слухи, будто она приходилась родной внучкой англоязычному серийному убийце Нику Косминскому (1911–1963 гг.) и, соответственно, значит, родной дочерью знаменитому извергу татаро-монгольского происхождения Чикатило Андрею (1936–1994 гг.), поскольку, как неожиданно выяснилось, Ник доводился Андрею папашей!

В народе о Сучьем Вымени слагали стихи, хором пели песни и сочиняли романы (в известном смысле бодрившие публику!).

Бабища нередко сама принимала скромное и неназойливое участие в презентациях очередной новой страшилки.

В наряде гуцулки, с тяжелой косой и неизменной базарной кошелкой с гусем, она оставляла приятный осадок.

Поймать Сучье Вымя с поличным не представлялось возможным – ибо, на языке криминала, она не следила!

После ее (хорошо всем известных!) оргий и трапез улик вообще не оставалось.

Кто только за ней не гонялся, не догонял и не арестовывал – но посадить Сучье Вымя в тюрьму так никому и не удалось: по причине отсутствия все тех же следов!

По непроверенным данным (а как такое проверить!), бабища состояла на службе у Дьявола.

Разгадка, казалось бы, – ан…

Но вернемся в Москву…

26 …Легкомысленно напевая прелестную арию про цирюльника Фигаро, Джордж непринужденно вошел в чайную «Кофе вдвоем».

Заказав чашечку чаю с горчащим рулетом типа Nostalgi, он удобно устроился за столиком у окна.

По виду спокойно попивая чаек и поедая рулет, он с волнением наблюдал за подъездом высотного элитного дома напротив.

В чайную между тем по пути забрела Сучье Вымя с гусем, тяжело плюхнулась в кресло напротив и, заговорщицки подмигнув Джорджу, принялась гадать на ромашке: любит-не-любит…

Доев, допив и смахнув крошки со стола, Джордж тоже интригующе подмигнул гусю и галантно помахал бабище рукой…

27 …У входа в элитный высотный дом Джордж набрал код электронного замка.

В то же самое время бабища за ним наблюдала в банальный бинокль (на самом-то деле видеокомпьютер последнего поколения, приближающий и анализирующий объект в радиусе до пятисот километров и дальше!).

Брезгливо лизнув языком наружную матрицу видеопамяти, тетка, шевеля губищами, старательно повторила секретный набор замка на двери дома напротив: 12345678910111213…

28 …Джордж бодрой походкой продефилировал к лифту, но внутрь не вошел, а сбежал по лестнице вниз и тут же, крадучись, возвратился и осторожно выглянул из-за угла.

Вскоре же, как он и предполагал, показалась и его преследовательница с гусем.

Сунув длинный нос в приоткрытую дверь, тетка подозрительно принюхалась.

– Эге, пахнет жареным! – задумчиво пробормотала она.

На что гусь с сомнением помотал головой и отчетливо произнес: «Га-га-га!»

– Не га-га-га, милый, а скажу тебе прямо – о-го-го! – усомнилась бабища, принюхиваясь еще и еще.

– Га-га-га, тебе говорят! – разозлился вдруг гусь.

– Ну-ну, сокол, будем поглядеть! – неопределенно пообещала Сучье Вымя…

29 …Джордж дерзко выглянул из-за угла – и в два прыжка достиг желанного лифта…

30 …Бесшумно возносясь наверх, Джордж рассеянно бормотал слова популярной армянской песенки: «Жили у бабуси два веселых гуся…»

У массивной двери он извлек из кармана тяжелую связку ключей и побренчал ими так, будто желал кого-то предупредить о своем появлении…

31 …Поочередно оперируя разными ключами, Джордж отпер все двадцать четыре замка и, минуя прихожую, прямиком прошел в спальню, где и застукал на их брачном ложе родную Луизу (восемнадцати лет!) с незнакомым Нарциссом (от силы пятнадцати лет!).

– Я не верю своим глазам! – крикнул Джордж жене, так и трепещущей в чужих мускулистых объятиях (неприятно его поразило и то, что она была не одета: не считать же одеждой камею на шее с изображением жабы!)…

32 – …Воды! – попросил слабым голосом Джордж, оседая на стул.

– Ты сегодня какой-то чужой! – тоном оскорбленной женщины воскликнула Луиза.

– Хорошо бы воды, и со льдом! – повторно взмолился Джордж.

– Лед души подойдет? – пошутила Луиза.

– Срам прикрой, – мягко попросил Джордж.

– Все свои! – возмутилась Луиза, и не думая скрываться.

Он почувствовал вдруг, как сильно устал – от погони, от жизни, от смерти и вообще.

«Уснуть и отвлечься, – устало подумал крупье, – уехать и не видеть, забыть и не помнить»…

33 – …Она – то, что надо, папаша! – донеслось до ушей Джорджа и проникло в мозг.

Подросток стоял на кровати в чем мать родила, и в чем-то он (Джордж это с грустью отметил!) явно выигрывал, и вообще.

– Она – то, что надо кому? – пробормотал крупье исключительно для поддержания мужского разговора…

34 …В силу разных причин Джордж пребывал в замешательстве: Луиза ему изменила, с одной стороны, и на это ему, по логике, полагалось резко отреагировать; но, однако, с другой – она себе это уже позволяла: не раз, не два, не три, не четыре, не пять, не шесть, не семь и не восемь…

35 – …Вы, собственно, кто? – вопросил с болью в голосе обманутый муж.

– Конь в пальто! – ухмыльнувшись, ответствовал юный шалун.

Убедившись, что все это миром не кончится, Джордж поймал мальчугана за орган в паху (известный источник всех бед и недоразумений на земле!) и дергал оный до тех пор, пока сам не вспотел.

На пороге возникла Луиза с хрустальным бокалом в руке.

«Юная, как заря, и прекрасная, как закат!» – невольно восхитился Джордж.

– Ай, была не была, собирай чемоданы, жена! – неожиданно выкрикнул он и медленно разжал посиневшие от напряжения пальцы.

– Какой же ты, Джордж, у меня! – кричала жена сладострастно, заваливая мужа на оскверненное ложе…

36 …И бурным потоком реки Сладострастья Луизу и Джорджа уносило на лодке Удовольствия – все дальше наверх, к Блаженству…

37 …В туалете Джордж осторожно выдвинул полый подоконник и аккуратно разложил по ячейкам доллары, фунты и евровалюту.

Впрочем, недолго подумав, вернул пачку евро и небрежно засунул в задний карман штанов.

– Я по тебе скучаю, любимый! – стонала Луиза за дверью.

– Не скучай, собирайся в дорогу! – рассеянно откликался Джордж, возвращая подоконник на место.

– Я страшусь разлуки с тобой! – признавалась Луиза.

– Чувства в разлуке окрепнут и станут покрепче, чем были! – успокаивал ее Джордж, сливая воду из унитаза.

Наконец, расстегнув разноцветные пуговки на сорочке с жабо, он оголил грудь и пять раз легко постучал костяшками пальцев по голове – дважды по лбу и трижды по затылку…

Вскоре же он с удовлетворением ощутил, как в нем, чуть пониже левой груди, приоткрылась укромная дверца биосейфа…

Про биосейф, ноу-хау…

38…Как таковой биосейф являлся ноу-хау безрукого медвежатника Моисея по кличке Моше.

Рассказ о нем впереди, но пока же заметим, что именно он, Моше-Моисей, первым догадался для индивидуального хранения ценностей использовать биопространство – промежду двенадцатым ребром и селезенкой.

Все гениальное просто: без рук (у Моисея их не было!) он, стиснув в железных зубах самодельный нож, с согласия клиента, навсегда удалял у него тринадцатую рудиментарную пару ребер.

Из ребер же он, при помощи клея и все того же ножа, ловко мастерил биосейф, отпираемый от легкого пятиразового постукивания по голове: дважды по лбу и трижды по затылку.

Запирался тайник посредством ленивого почесывания индивидом оборотной стороны коленной чашечки левой ноги…

Но вернемся в Москву…

39 …Только Джордж поместил яйцо в тайничок и только решил почесаться под левым коленом, как ему почудилось, будто кто-то поблизости тяжко вздохнул.

– Кто там? – нервно спросил крупье.

Он знал, что он в ванной один, и все-таки обернулся.

Никого не увидев, Джордж решил, что ему показалось.

Но только он было потянулся прикрыть тайничок – как возле него опять зашуршало.

И опять Джордж насторожился и прислушался.

Вдалеке пролетел самолет.

Дикий шмель прожужжал за окном.

За стеной у соседей гремел телевизор, кажется, передавали последние известия и, кажется, опять в этом мире происходило что-то нехорошее.

«Безумный, безумный мир!» – сокрушенно вздохнул Джордж и бессознательно вдруг перепрятал яйцо – из тайничка обратно в карман.

– Так-то лучше! – послышалось ему.

Он обернулся и обомлел: из овального зеркала… точнее, из зазеркалья… на него таращилось рыло с рогами.

– Черт меня побери… – пробормотал Джордж и внезапно завис между прошлым и будущим, нынешним и никаким.

И время спустя он не мог описать, что с ним тогда стряслось – разве что сохранилось воспоминание о некоем загадочном, интригующем и пугающем ощущении…

– Что надо? – робко поинтересовался Джордж.

– Шоколаду! – потребовал голос, звучавший с Другой Стороны…

40 …Джордж вязал Нарцисса по рукам и ногам и попутно учил уму-разуму:

– Не домогайся дома ближнего твоего и жены ближнего твоего, а также раба его или рабыни и вообще того, что плохо лежит!

– Да как же не домогаться, если плохо лежит? – морщился и недоумевал мальчуган, изо всех сил цепляясь двумя руками за собственный орган в паху.

На что Джордж безапелляционно отвечал:

– Пусть лежит!

Луиза, увидев Нарцисса на полу, весело рассмеялась и доверчиво прильнула к мужниной груди.

– И куда ты меня посылаешь, любимый? – спросила она, ласково теребя пальчиками его негустые пепельные локоны, тут и там свисающие с затылка.

– В Венецию! – бросил Джордж и сам поразился тому, что сказал: минуту назад он и думать не думал ее туда посылать (но послал!)!

– Ура! – заскакала и радостно захлопала в ладоши Луиза. – Как я соскучилась по Венеции, кто бы знал!..

41 …Памятуя обычаи предков, Луиза и Джордж решили присесть на дорожку.

Он уселся верхом на подростка, а она по-кошачьи, уютно пристроилась рядышком.

Помолчали, как водится.

Неожиданно Джордж – на него как нашло! – пошлепал подростка по попе.

– Никак ты ревнуешь, любимый? – игриво спросила Луиза.

На что он ей честно признался: «Не знаю!»

Он и сам всякий раз задавался вопросом, ревнует ли он свою восемнадцатилетнюю жену ко всем прочим мужчинам – и ответа не находил…

42 …Зазвонил телефон.

– Хотят старого пыдора… – пробормотала Луиза, протягивая мужу телефонную трубку.

– Меня! – очень тихо откликнулся Джордж и метнулся к окну.

Внизу, у подъезда, как он и ожидал, стоял любимый народом джип «Мерседес – ХМ».

– Скажи им, что пыдора нет! – отчего-то пригнулся и с присвистом прошептал Джордж.

– Как, чтобы я солгала? – возмутилась Луиза.

– Солги, наконец! – возмутился крупье, покачав головой, и отнял у нее телефон.

– Я слухаю! – неожиданно затараторил он на жуткой смеси белорусо-чувашского с адыго-эстонским. – Шо говоритя? – отчаянно орал он в трубку. – Так пыдор, який вам нужон, в сысиднэм падэзди жывотт! – обстоятельно докладывал он. – Так у нас и хватера друхая! – отчаянно клялся Джордж кому-то на другом конце провода. – Лычно я вам нэ пыдор! – неожиданно не удержался и провизжал крупье.

На полу застонал и задергался Нарцисс.

– Яко тако яичко, таку-растаку, я нэ панымаю! – истерично голосил Джордж, молотя изо всех сил мальчугана телефонной трубкой по голове. – Это яко же тако-растако яичко! – хохотал он, пританцовывая и выдирая из стены телефонный шнур вместе с розеткой (он и сам, спроси его в эту минуту, не сумел бы объяснить мотива безудержного веселья и отваги, до краев, казалось, наполнивших все его существо!).

И так же спонтанно Джордж обнял свою юную и прекрасную жену и спросил у нее напрямик, любит ли она его.

– А як же! – не раздумывая, ответила она на приятном украинском наречии.

– Тогда поспеши! – поторопил ее Джордж.

Неожиданно у Луизы глазенки зажглись зеленым и золотым.

– А что нас там ждет? – пытливо поинтересовалась она.

– Карнавал! – мгновенно, не раздумывая, пообещал Джордж, от чего, к слову, сам остолбенел – ибо еще минуту назад он понятия не имел, что их там, в Венеции, ожидает!

– Какой карнавал? – закричала Луиза.

– Потрясающий! – он усмехнулся в усы (усмехнулся в усы – вроде штампа, крупье усов принципиально не носил!).

– А ты меня любишь? – с надеждой спросила Луиза (ведь знала, что любит, и все же спросила!).

– А як же! – ответил крупье, одаряя жену тугим кошельком.

– Мало! – не глядя, сказала жена.

– Достаточно! – строго парировал муж.

Наконец они обнялись, и тогда-то он незаметно вложил ей в ладошку яйцо…

– Зачем? – по-детски изумилась Луиза.

– Затем! – усмехнулся Джордж и сообщил ей на ушко такое, от чего она радостно завизжала и запрыгала, как маленькая сладкоежка, получившая шоколадку в награду за хорошее поведение.

– Любимый, пообещай, что приедешь ко мне? – трогательно пролепетала очаровательная негодница (с ударением на «любимый», «пообещай» и «приедешь ко мне»!).

– Яичко, не дай бог, не ешь! – предупредил ее Джордж, затравленно оглядываясь по сторонам.

– Тебе уже жалко яичка для меня? – немедленно обиделась и расплакалась Луиза.

– Мне для тебя… – начал Джордж и осекся (будто кто-то толкнул его в бок!). – Мне для тебя… – повторил он растерянно и умолк.

– Несчастное яичко пожалел! – оскорбленно стонала она.

– Я… – было опять начал Джордж и вдруг содрогнулся от страшной пощечины. – Я… – ему на минуточку сделалось не по себе!

– Что яичко – тебе, и что ты – яичку? – допытывалось Луиза.

Он же в ответ только тряс головой, строил загадочные гримасы и прикладывал палец к губам.

А тут еще к ним в дверь позвонили – три раза…

43…Луиза рванулась к двери – Джордж еле успел ее удержать.

– Не открывай! – сдавленным шепотом попросил он.

– Почему? – срываясь на крик, удивилась она.

– Потому! – крикнул Джордж (при всем желании он не мог ей всего объяснить, даже если бы мог!).

Звонки в дверь между тем следовали один за другим.

– Жди меня всякий день до вечерней зари, у черного входа во Дворец Дожей, одевайся монашкой, веди себя скромно, к гондольерам не приставай! – шепнул Джордж напоследок жене.

– Как, совсем? – испугалась она.

– Поклянись! – грозно потребовал он.

– И ты себя, миленький, береги! – попросила она на прощание вместо клятвы.

– И ты – себя! – тоже смягчился он, растроганный ее просьбой.

– Уж поберегу… – зареванно пообещала она, хоронясь в платяном шкафу…

44…В квартиру звонили без перерыва.

Ухватив юного соперника за щиколотку, Джордж рывком, грубо поволок его за собой.

Понятно, подросток по ходу больно стукался головой о мебель и углы – но Джорджа, похоже, сие не сильно заботило.

– Иду, иду! – весело кричал он неведомым визитерам.

Аккуратно прислонив юношу к двери, он повернул ключ в замке, отступил в сторону и крикнул:

– Заходите, господа!

Тяжеленная входная дверь со страшным хлопком распахнулась – будто по ней произвели залп из катапульты.

Несчастного Нарцисса, как куклу с трухой, так и отшвырнуло вглубь прихожей.

И тут же в жилище ворвались двое бритоголовых в черных кожанках (Пэтро и Данила, кому интересно!) и с упоением принялись топтать юношу и уничтожать.

Дабы отвлечь бандитов от шкафа, в котором пряталась любимая женщина, Джордж незаметно выскользнул на лестничную площадку и фальцетом пропел: «Фигаро здесь, Фигаро там!»

В то же время в Китае…

45 …Иннокентий, одетый точь-в-точь как китайский монах, с посохом и клеткой с Конфуцием в руках, спускался с прозрачных заоблачных высот на грешную землю.

В траве под ногами стрекотали кузнечики, над головой, пронзительно покрикивая, зигзагообразно носились пестрые пичуги, в синем небе кружили орланы, на крутых склонах гор паслись отары овец.

– Ю, ответь, куда мы идем? – спросил попугай (разговор, к слову, происходил на прекрасном русском языке, которым Конфуций также владел в совершенстве!).

– Домой! – был ответ.

– Называется, объяснил! – возмутился Конфуций.

– К себе домой, – чуть подумав, так же бесстрастно повторил Иннокентий.

– Ну, ты стал китайцем – до мозга костей! – искренне восхитился попугай.

Иннокентий молчал.

– Из китайцев – китайцем! – опять прокричал попугай.

Наконец у ручья, где из быстрой воды то и дело выпрыгивала крылатая форель (птицерыбная особь, выведенная в Китае еще во времена Фу), странник остановился на привал.

Первым делом он натаскал гору хвороста и запалил костер.

После чего, изловчившись, поймал на лету птицерыбу и, за неимением сковороды, стал ее поджаривать на собственных заскорузлых ладонях.

Терпения Ю-Иннокентию, по всему судя, было не занимать.

– Да больно смотреть! – закричал попугай.

Руки нашего героя дымились, но не горели – огонь их, похоже, не брал.

– Бэдная, бэдная форэль! – сокрушался Конфуций, для пущего впечатления налегая на «э» оборотное.

Наконец, когда рыбьи бока подрумянились, Иннокентий присел у воды на валуне и закрыл глаза.

– Ты бы ел уже, что ли! – не выдержал попугай.

Иннокентий, однако, смотрел на Конфуция глазами, полными слез.

– Убил, теперь плачет! – воскликнула птица с укором.

Иннокентий молчал.

Визуально, как говорится, он находился у ручья, но фактически – где-то далеко…

Поди догадайся, что есть человек: то, что мы видим, или то, что не видим?..

Вечерело.

Неведомый клещ прокрался птице под перья и принялся сосать из нее кровь.

Сначала пернатый философ терпел, дабы не спугнуть тонкое состояние своего двуногого спутника, но потом вдруг затрясся, запрыгал и принялся рвать на себе разноцветные перья.

По-прежнему молча, разглядывая рыбу, Иннокентий пытался ответить на главный вопрос бытия: и что наша жизнь?

Конфуций, покончив с клещом, повеселел и предложил им обоим взглянуть на искомый предмет спокойно и не спеша – как, собственно, и учил мудрый Чан Кай Ши!

– Итак, мы имеем живую форель… – Конфуций тут выдержал двадцатиминутную паузу, – но и тебя мы имеем (пауза – тридцать минут!)… и тоже живого!

Иннокентий кивнул: так, наверно, сказал бы учитель!

На минуточку, благодаря попугаю, он вспомнил старого Чан Кай Ши с его интересной манерой вести философскую беседу подчеркнуто неспешно!

– Но тебе надо есть… – произнес пернатый философ, помолчав еще сорок минут, – хотя бы потому, что тебе надо есть (еще пятьдесят минут!)!

Попугай изъяснялся туманно, но смысл его слов был понятен: нельзя утверждать, что ты жив, пока ты не понял, что значит жить.

И опять Иннокентий подумал, что птица права.

– Но ближнего жрать не годится! – продолжил Конфуций спустя еще полтора часа. – А с другой стороны – как не жрать?..

– Душа этой рыбы со мной говорила, – тоже помолчав, с грустью признался Иннокентий.

Попугай аж подпрыгнул: «Как, жареная душа?»

– Душа – она вечна, – печально ответил человек, – даже когда она жареная!

– Однако, пассаж! – аж подпрыгнул от удовольствия попугай…

46 …И тут же Конфуций припомнил свой давний спор с Чан Кай Ши: «Душа, – бывало, говаривал дед, – она или есть, или ее нет».

На что он, Конфуций, ему возражал: «Душа – она или есть, или – или…»

Он, птица, именно так и говорил, а не иначе: «или – или!»

Или могло означать что угодно:

или кто-то ее, в смысле душу, похитил;

или она, к примеру, по собственной воле отправилась полетать;

или, заигравшись, сама заползла подремать под кровать;

или – вдруг спряталась в старом шкафу;

или – растворилась в бокале вина;

или – в солнечном зайчике;

или – в капле дождя…

Да мало ли!

Говоря о душе, он, птица, в отличие от человека, был осторожен.

Он мог сказать: или она есть, но никогда – или ее нет…

47 …Иннокентий молчал.

Он то ли медлил с ответом, то ли, возможно, считал спор излишним.

– Расскажи, наконец, чего тебе рыба сказала, Ю? – не выдержал попугай.

– Что она в прошлой жизни была полководцем, – наконец ответил он.

– И я в прошлых жизнях бывал, – возмутился и принялся перечислять Конфуций, – невольницей, палачом, евнухом, многодетной мамашей, министром финансов, рабом на галерах, философом, даже однажды ослом, – подчеркнул он особо, – но я никогда не сказал бы, что я несъедобен!

Иннокентий Конфуция слушал вполуха.

– Оглядись: все друг дружку едят! – продолжал попугай. – Кто не ест – тот ходит голодным!

Иннокентий как будто внимал попугаю – на деле же в эту минуту у него перед глазами, подобно реке, протекала вся его жизнь, которой всего-то случилось тридцать три года!

Неясные, противоречивые чувства томили его: действительно, очень хотелось есть, но, с другой стороны – есть воина не хотелось!

И тогда Иннокентий мысленно искренно попросил у рыбы прощения.

Тут же форель ожила, повиляла хвостом и скакнула в ручей.

– Ты и это умеешь? – воскликнул Конфуций.

Спустя мгновение Иннокентий парил над водой с новой форелью в зубах – при этом глаза его хищно горели, а на острые камни с губ капала алая кровь.

– Ну ты китаец! – растерянно пробормотал попугай…

Из жития Иннокентия…

48 …Не всегда Иннокентий летал и ловил форель на лету.

Еще каких-нибудь семь лет назад, до встречи с Учителем Ши, он не летал, тем более не дробил камни лбом.

Наш герой, по порядку, родился в далекой, глухой, небогатой таежной деревне Шампунь (не путать с Шампаньей во Франции, в теплой Европе!), в дружной крестьянской семье обнищавших потомственных дворян Александра и Софи.

По тайге гулял миф, что Шампунь основал первый друг и сподвижник великого Петра, сам князь Александр Данилович Меньшиков, и даже как будто успел в ней пожить пару дней; а деревню Шампунью назвал потому, что крепко скучал в ссылке без шампуня (в переводе с французского – жидкого мыла!).

Заметим, родители маленького Иннокентия были скромны и, в отличие от некоторых, мало чванились знатным происхождением.

Кажется, толком о нем и не знали.

И даже, похоже, о таковом не догадывались.

А если и догадывались, то предпочитали о том помалкивать.

Так что сложно сказать, что догадывались!

А еще по ветхой избушке, кроме Иннокентия, ползали, мал мала меньше, семнадцать детей.

Иннокентий был пятым ребенком, щуплым и хилым.

Он часто болел от простуд и нередко хандрил, особенно в зимнюю пору.

На целую тайгу была одна-единственная школа досреднего образования, да и та находилась на значительном расстоянии – верстах в двадцати пяти – сорока.

Туда и обратно – считай, больше пятидесяти – восьмидесяти верст!

Туда и обратно, в плетеных лаптях, по метровым сугробам – простудиться, понятно, было недолго.

Достигнув семнадцати лет, с аттестатом об окончании двух классов таежной начальной школы, Иннокентий подался в Читу (почти на границе с Китаем, в холодной Сибири; Китай и Сибирь точно в Азии, а Азия – бог ее знает где!), знаменитую своими казино, барами, пабами и роскошными женщинами.

Кто хоть раз застревал в трясине соблазнов, тот по себе знает, как трудно бывает порой из нее выбираться.

Иннокентий, по счастью, в трясину не полез – спасли природная скромность, суровое таежное воспитание и все такое.

Но зато он без лишних проблем поступил в третий класс, за год с небольшим экстерном сдал на «отлично» все экзамены и получил отличный аттестат о среднем образовании.

Еще за два года он лихо промахнул Местную Естественную Академию.

Еще через год с блеском защитил докторскую диссертацию по теме «Путаные Пустоты».

Согласно его теоретическим выкладкам, тот самый Пустой Мир, который мы все привыкли считать зеркальным отражением нашего Полного Мира, на деле является Полным, тот же наш Мир, про который мы думали, будто он Полный, – именно он-то как раз оказывался зеркальным и, значит, Пустым.

Взволновался научный мир не на шутку: еще бы, такое открытие!

От него никто не скрывал, что он новый Коперник с карьерой Эйнштейна и зарплатой Билла Гейтса – по меньшей мере.

И вдруг…

Вот ирония, вот загадка, вот насмешка Судьбы и Судьба!..

Про Иннокентия, собственно, и про Аленушку…

49…Однажды в студеную зимнюю пору, себе на беду, Иннокентий увидел Аленушку – красивую, статную, медноволосую, зеленоглазую и пухлогубую.

На момент их знакомства Алена как раз пребывала на последнем месяце беременности.

Их никто не знакомил, случилось само: она, одна-одинешенька, стояла на обжигающем ветру, посреди заснеженной улицы, у фонарного столба, и билась головкой об столб.

Иннокентий в ту пору шел мимо.

Понятно, его (еще юного и неопытного!) до глубины души взволновало нестандартное поведение молодой женщины.

Он тут же, невольно и с болью, отметил про себя, что бедняжка одна на морозе, без шубы, без шапки, босая, с распущенными волосами, и слезы ручьем у нее из глаз, и сами глаза перемазаны тушью.

Он просто не мог пройти мимо (и не прошел!) и только спросил, чем он ей может помочь, если может.

– Женитесь на мне! – в отчаянии, заломив руки, воскликнула Аленушка.

Ну, он и женился!

От столба они прямиком отправились в загс, а оттуда – помчались в роддом, потому что ее уже мучили схватки.

В такси, пока ехали, женщина, истекая водами, призналась Иннокентию в том, что была несмышленой, и что достаточно сильно и страстно влюбилась в проезжего полковника, и что Илья – имя полковника! – подло ее соблазнил, после чего и оставил одну в интересном положении, и что жизнь без Ильи для нее потеряла резон!

– Но теперь и отныне, – ласково добавила она, успокоенно положив головку ему на грудь, у нее этот самый резон появился (тут она догадалась спросить Иннокентия, как его зовут!).

Иннокентий, понятно, назвался, она же его попросила ее с ребенком одну не бросать…

(Забегая вперед, мы заметим, что Иннокентий Алену не бросал – совсем даже наоборот, это его однажды безжалостно вышвырнули с тринадцатого этажа, как нашкодившего кота!)

Итак, через пару каких-то часов Алена благополучно разрешилась от бремени.

Увидев младенца, она застонала: копия полковника!

Иннокентий, как мог, ее утешал и сам плакал от чувств.

Девочку назвали Софи (в честь его мамы!)…

Семейная жизнь его поглотила – он даже забросил науку: скоренько устроился грузчиком в супермаркет, в колбасный отдел, где Аленушка работала младшей фасовщицей.

Поутру, взявшись крепко за руки, чтобы не потеряться, они шли в супермаркет, а после работы, обнявшись, возвращались к своей обожаемой малютке Софи.

Обычно по вечерам, наигравшись, они купали ее в четыре руки в железном корыте и пели на два голоса русские народные песни.

И долго потом еще, до рассвета, резались в «дурака», грызли орешки и наизусть цитировали одуряющие песни царя Соломона.

Этот сладкий сон, именуемый жизнью, длился целых три года.

Или, точнее, – всего-то три года!

Пока к ним однажды не постучался…

А в Москве в то же время…

50 …В ночи разносился тяжелый топот погони.

Казалось, что он сотрясает элитное здание.

Сверху на землю сыпались стекла и штукатурка.

У черного джипа стояла бабища с гусем.

Из подъезда, хромая, выбежал Джордж.

Затравленно озираясь, прихрамывая, он скоренько юркнул в маленький скверик, где и залез под ближайшую свежевыкрашенную скамейку.

Он молча себе приказал не дышать и не дышал.

Разве что сердца предательский стук его выдавал…

И тут прибежали двое бритоголовых в черных кожанках – Пэтро и Данила.

Потоптавшись на месте, они понеслись – один направо, другой налево.

– Он там, идиоты! – завизжала бабища.

«Га-га-га!» – из кошелки сварливо прогакал гусь…

51 …Пока Пэтро и Данила безуспешно носились по скверу в поисках Джорджа, Сучье Вымя выпустила из кошелки на землю гуся и гуськом двинулась за ним следом.

Гусь вперевалку, настороженно поковылял по аллее и вскоре уже остановился у ближайшей свежевыкрашенной скамейки и победительно загагакал.

– Мадам, я бы вас попросил… – вежливо попросил Джордж, выбираясь на свет.

– Ты еще будешь меня просить, – ласково пообещала она.

– От всего, что пахнет мужчиной, мадам, меня мутит и воротит! – признался ей Джордж.

– А – женщиной если? – с робкой надеждой поинтересовалась она.

Джордж томно закрыл глаза и воскликнул:

– О, зовущий, манящий и пьянящий дух женщины!

– И также ядреный! – расправляя грудь, добавила тетка.

– Интересно, – опомнился Джордж, – кстати, какого рода ваш гусь?

– Хорошего! – процедила сквозь зубы бабища.

Последнее, что запомнил крупье, – ее летящий сапог и осколки на небе от новой луны…

52 …Бездыханного Джорджа бандиты закинули в джип.

Его ноги безвольно свисали наружу.

Опричник Пэтро хотел было их обломать, но потом передумал.

Бабища лично уселась за руль.

Джип, визжа тормозами, сокрылся в ночи…

53 …На ступенях подъезда элитного дома возникла Луиза с безвольно на ней повисшим подростком.

Она была в модном плаще, зеленой газовой косынке, голубых очках, в руке держала миниатюрный чемодан цвета бордо.

– Тебя, кажись, Костиком кличут? – оглядываясь по сторонам, рассеянно поинтересовалась она и смачно поцеловала подростка в разбитые губы.

Тот от боли аж вскрикнул!

– Да я же любя, Константин! – засмеялась она, роняя несчастного Нарцисса на каменные ступени (впрочем, опять оглянулась!).

– В Венецию очень хочется… – вдруг признался подросток.

– Вспоминай меня иногда по утрам, вечерам и ночам! – попросила она, льня губами к его губам.

И опять он вскрикнул от боли, она же – опять рассмеялась и, подхватив чемодан, с разбегу запрыгнула в пробегающий мимо синий троллейбус…

54 …Спустя время Луиза уже проходила тщательный таможенный досмотр в столичном аэропорту.

Плешивый, безбровый, бесцветный, безрадостный, долговязый и тощий таможенник в ранге младшего офицера в двадцать четвертый раз бестолково потрошил ее маленький чемодан цвета бордо.

Он, похоже, чего-то упорно искал.

Он и сам не знал, чего он искал – но искал!

Уже и по радио объявили: «Все, наконец-то заканчивается посадка на рейс Москва – Венеция!» – а он все не оставлял поиска.

Луиза, зевая, прижалась тыльной стороной своего правого бедра – к тыльной же стороне левого бедра офицера.

– Говорят, посадка заканчивается, – как бы походя заметила она.

Офицер, на минуточку, сделался красным, как рак после варки.

Не поднимая головы, он чего-то промямлил, типа: без нас не улетят.

Понятно, он был не в себе: в кои-то веки женщина (и какая!) прижалась к нему, вдруг, бедром (и каким!)!

– А разве вы тоже летите? – как бы вскользь поинтересовалась Луиза.

– Вообще-то я при исполнении, – не поднимая стыдливых глаз, признался таможенник.

– Жаль, – разочарованно вздохнула Луиза, – а то я уже размечталась, как мы побалдеем в Венеции!

Служитель таможни поднял на нее глаза цвета собачьей блевотины и недоверчиво переспросил: «Мы?»

– А ты, что ли, не рад, дурачок? – удивилась она.

– Рад! – коротко доложил младший офицер, запирая таможню…

55 …Полет до Венеции проходил в разреженном пространстве, на высоте десять тысяч метров.

Под самолетом проплывали стада кучерявых облаков.

Моль, Дрянь и Изменник Родины, как ласково обозвала Луиза бывшего таможенника, крепко держал ее за руку.

Он так ее, бедный, держал, – как будто боялся ее потерять!

Она же, перекрывая вопли моторов, орала ему на ухо всякие ласковые слова усыпляющего свойства.

Офицер под сурдинку размяк и уснул.

Тут-то она и достала с груди медальон в виде жабы из перламутра (подарок Отца!) и негромко скомандовала:

– Фас!

Жаба вмиг ожила и скоренько перескочила с Луизы на Моль и вонзила в него свой язык формы штопора для открывания пробок (откуда у жабы язык формы штопора – точно загадка!).

Удар пришелся точь-в-точь по сонной артерии.

Моль с жизнью расстался – даже не пикнул.

Облизнувшись, Луиза жадно припала губами к артерии бедного таможенника…

Из жития Луизы, неверной суженой Джорджа…

56 …Юная и прелестная жена Джорджа родилась в 1321 году на Юге Франции, в местечке Памье, что по соседству с Тулузой.

И по прошествии лет и столетий Луиза любила вспоминать ни с чем не сравнимый покой и уют материнского чрева и поистине ослепляющую резь в глазах при появлении на свет.

Между тем в душном и мрачном каземате святой инквизиции света, по определению, быть не могло – так что правильнее говорить, что одна из величайших колдуний всех времен и народов явилась однажды миру в слабом мерцании фитилька, едва тлеющего в топленом сале зверски забитой свиньи.

И, конечно же, она никогда не забывала самых первых слов, которыми встретил ее этот наш мир: сожечь эту ведьму!

(Возможно, впрямую сие к нашему повествованию и не относится, но года не проходило, чтобы Луиза в день своего рождения не навестила в аду обладателя того ледяного голоса, коим было произнесено «сожечь эту ведьму!» – папу Иоанна ХХII, и самолично бы не подкинула дровишек в вечный костер, на котором тот жутко горел!)

Луизу растила грязная шлюха Мадлен, которой младенца подкинули на рассвете.

После под пыткой Мадлен признавалась:

– Только я, значит, поутру отправилась с кринкой за молоком и только я, значит, приотворила входную, скрипучую дверь, как сразу за пыльным порогом и обнаружила кроху!

У нее у самой, с дикими воплями припоминала она, было сорок своих детей от сорока проходимцев (по-любому получалось, Луиза была сорок первым ребенком!).

– Но тогда поутру, – визжала старая шлюха, обутая в испанский сапожок, – я подумала, мол, один черт, где сорок – там сорок один!

(К слову, по тем временам за одно упоминание черта полагался костер – однако сожжение Мадлен почему-то заменили жизнью.

Сам папа Иоанн ХХII сформулировал приговор, дословно: «Казнить еретичку медленным угасанием путем бездарного доживания!»

Самые бывалые члены суда были шокированы изощренной жесткостью папиного решения!)

Крошка-ведьма, уместно сказать, росла в тесноте, но зато не в обиде.

Обижаться она не умела, а когда было надо – сама обижала.

В три года Луиза выглядела на восемнадцать, так что Мадлен со спокойной душой отвела ее на Панель.

Панель в Памье, в те еще времена, располагалась у старой мельницы дядюшки Ришелье (предка и прямого родственника того самого знаменитого Ришелье!).

Это спустя пятьсот лет, то ли в 1798 году, или в 1801-м, свидетельства расходятся, Панель передислоцировали к западной стене городской ратуши, а тогда, в преддверии Эпохи Возрождения, там, по традиции, кучковались картежники, кидалы, карманники, мелкие аферисты, пропойцы и курильщики опиума, да потная, обглоданная вшами солдатня, промышляющая войной.

Понятно, им всем после ратных трудов хотелось чего-то еще – мягкого и податливого!

И все мы желаем чего-то еще – вот что нас губит и украшает!..

На Панели все знали Мадлен, и Мадлен, естественно, знала всех вместе и каждого в отдельности.

И вообще, она, стоит заметить, пользовалась тут непререкаемым авторитетом.

Так что в смысле протекции Луиза могла не волноваться: начинала она не с нуля, и все были хорошо осведомлены, чья она и откуда.

Ей не пришлось бороться за место под солнцем – оно ей фактически было обеспечено: место, клиентура, фирменный знак (сердечко, пронзенное множеством стрел, которым Мадлен одарила приемную дочь!).

Родную свою биомамашу Кураж, выражаясь по-современному, Луиза, естественно, помнить не могла: несчастную женщину подло стащили за волосы с родильного одра и тут же сожгли на костре, под ликующее улюлюканье быдла.

С папашей зато она познакомилась позже, и там же, на той же Панели.

Однажды он к ней подошел и представился…

57 …Впрочем, чтобы быть точным, прохожий и не представлялся, но грязно прошамкал беззубым, безгубым ртом:

– Что ли, пройдемте, дочурка!

От придурка несносно несло подземельем, помойкой, пороком и тихой тоской.

Луиза в ответ окатила прохожего взглядом, полным презрения, впрочем, отметив, что он не рослый, не ладный, не мощный, не стильный, не молодой и не старый, не добрый, не злой, бездарный, бесцветный – он то есть вообще никакой!

Первое чувство – обманчиво!

Второе – хотя и приближает нас к истине, но тоже не гарантирует!..

То же самое можно сказать и про третье, четвертое, пятое и шестое чувства (при условии, что таковые существуют!).

При встречах с чертями – особенно…

Луиза надменно зевнула и отвернулась.

– Валите, папаша, а то позову сутенера, – спокойно процедила она сквозь зубы.

– Возлюбленная дочь! – послышался голос, щекочущий мозг.

Она в изумлении обернулась и увидела перед собой рослого, ладного, сильного, стильного, молодого и старого одновременно, яркого, милого во всех отношениях и удивительного мужчину.

– Папаша! – успела воскликнуть путана и грохнулась лбом на Панель.

Очнулась Луиза на льдине, в объятиях жуткой козлиной рожи (тут папаша уже не прикидывался и не фантазировал образы, но имел вид натуральный и отвратительный!).

Заметив ее удивленный взгляд, Он объяснил, что у Него, как назло, не оказалось льда под рукой – приложить к шишке на лбу! – вот Он и перенес ее в мгновение ока в Антарктиду.

Над южным материком висела тихая полярная ночь, но на льдине было светло, как днем.

В низком небе кричали чайки, тут и там деловито хлопотали пингвины, в дальней проруби резво плескались косатки.

Башка от ушиба раскалывалась пополам, но Луизе тем не менее было весело и не страшно.

Как ни странно, ее бодрило предчувствие, что первый, ученический этап ее нескончаемой жизни закончился и теперь открывался другой – еще Черт знает какой!

– Ну, здравствуй! – ласково вымолвил Сатана, также известный еще под тысячью имен, типа: Дьявол, Антихрист, Князь Тьмы, Люцифер, Змеюка Поганый – все перечислить жизни не хватит…

Не вполне понятно, как Черт заслужил свои прозвища – понятно, что заслужил!

Зло изменчиво: сколько имен – столько ликов!

– Вот, в кои-то веки вспомнил про дочку! – тут же его упрекнула Луиза с обидой в голосе.

– Кого-кого, а тебя Я не забывал! – ласково теребя лукавые локоны ее золотистых волос, с улыбкой признался Антихрист.

– Я даже не знаю, как мне Тебя называть! – воскликнула ведьма.

– Как хочешь зови, только в печь не сажай, – отшутился Змеюка Поганый.

– Ах, папаша! – тут же забыв про обиды, с чувством прокричала Луиза и покрепче прильнула к пышущей жаром отцовской груди.

Ей было легко и покойно, голова уже не болела, и даже огромная шишка на лбу рассосалась и спала.

– Все-таки мы, черти, бесконечно сентиментальны! – не смог не признать Князь Тьмы.

Вскоре спустя мгновение они благополучно перенеслись в Венецию, на просторную площадь Сан-Марко, где в лучах заходящего солнца покормили отборным овсом голубей и, мило обнявшись, как нежно влюбленные, случайно забрели поужинать в харчевню старого Хряка, знаменитую своими рагу из недобитых ворон, отварными кротами и маринованными лягушками.

Нет нужды говорить, что Черт прикинулся дворянином, а Луиза представилась аристократкой.

И держалась она в ту минуту – словно только и делала от рождения, что ела с фарфора, пила из хрустальных бокалов, спала на перине, играла на арфе да в куклы.

Там же за трапезой Дьявол поведал маленькой ведьме свою, в общем-то, поразмыслить, невеселую историю…

В общем-то невеселая история…

58 – …А началось все с того… – наконец старый черт приступил к своей исповеди.

– Да знаю, – легкомысленно перебила Его Луиза, аппетитно обсасывая воронью лапку. – В начале Бог сотворил небо и землю, земля же была безвидна и пуста, и тьма нависала над бездною, и Дух Божий носился над водою.

– Откуда все эти сведения? – удивился Князь Тьмы.

– С Панели, от попика, папа! – смешливо покаялась дочь, обнажив стройный ряд жемчужных зубов.

– Он при этом присутствовал, он не сказал? – нахмурился Черт.

– Он сказал, так написано, черт его знает! – опять засмеялась Луиза.

– Я с твоим попиком разберусь, – помолчав, хмуро пообещал Змеюка Поганый.

– Он мне задолжал десять франков! – тут же настучала на попика Луиза.

Дьявол щелкнул двумя кастаньетами – и в ту же секунду к ним на стол подали саксонскую супницу с кипящим пойлом, кишащим змейками с острова Бали, и отчаянно среди них барахтающимся служителем церкви.

– Еще один Лаокоон к нашему столу! – саркастически усмехнулся Черт, с брезгливым видом протирая салфеткой столовое серебро.

– Пусть вернет десять франков! – заныла Луиза.

– Верни! – приказал повелитель Зла.

– Я очень бедный! – пробулькал священнослужитель из дымящихся недр злокачественной жижи.

– Налицо лжесвидетельство, похоть, разврат, мздоимство, обман! – мрачно констатировал Антихрист.

– Импотенция! – присовокупила ведьма.

Змеи густо опутали бедного попика.

На лице у него отразилось страдание.

Священнослужитель горчил – должно быть, грешил!..

Над Сан-Марко взошла золотая луна, во дворцах зажгли свечи, с моря пахнуло прохладой, и стало легче дышать.

Покуда Луиза приканчивала десерт (безупречную копию шоколадной Венеции – с церквами, дворцами, каналами, текущими птичьим молоком!), Черт безрадостно ковырялся в щербатых, прогнивших, подернутых тиной и плесенью зубах.

– Признаюсь, – приступил наконец Он к своему невеселому повествованию, – что я был рожден не от прилива нежности и любви, и не от гордой гармонии, и даже, представь, не в результате взрыва похоти.

– Интересно, а как же еще? – удивилась Луиза, обаятельно поморгав глазенками (цвета болотной трясины начала апреля!).

– А вот как… – вздохнул Сатана и поведал ей всё!

Он действительно ей рассказал все, как было на самом деле, в хронологической последовательности, ничего особенно не придумывая, с соблюдением стиля, не жалея эпитетов, почти не злоупотребляя крепкими словечками, не сгущая событий, но и не преуменьшая их значения.

Сатанинская повесть изобиловала событиями и подтекстом и длилась лет триста или пятьсот.

Над Сан-Марко менялись времена года и погодные условия – шли косые дожди, выли влажные ветры, горели холодные луны и ярко светило солнце.

Реки времени, утекающего в небытие, показались Луизе мгновением – так ее захватила родительская сага.

Нет нужды говорить, что во всей этой сваре семейной между Отцом и Дядей по имени Бог она всем сердцем была целиком на стороне Отца: какой-то там еще Бог пребывал далеко, а папаша – пускай жутковатый – сидел возле нее, понятный и близкий, униженный и оскорбленный.

– Я в своем сердце надеюсь, что ты на моей стороне? – сощурив пустые глазницы, ласково поинтересовался Сатана (Он как будто читал ее мысли!).

– О чем разговор! – возмутилась Луиза.

Сатана ухмыльнулся и легонько пошлепал ее по хорошенькой пухлой мордашке, которая от Его шлепков сделалась еще краше.

– Признаюсь, Я с детства лелеял, чтобы ты, плоть от Моего Духа, была на Моей стороне! – сказал Он и, как бы шутя, ненароком продемонстрировал ей огромные, сверкающие белизной горы великолепных клыков.

– Понимаю… – на минуточку скукожившись, пробормотала маленькая ведьма…

59…И ни черта-то понятно ей не было!

Для нее «плоть – от Духа» (!) звучало примерно как: поросенок – от визга (!), а процесс оплодотворения высоким Духом косной Материи, о котором ее проинформировал вечный папаша, напомнил дурацкие забавы памьенских пастухов, пытавшихся на спор скрестить злющего наваррского быка с добрейшей альбареллской ланью!

Удивила Луизу и легкость, с которой Он бросил про пять миллиардов годочков (на слух прозвучало не как пять миллиардов длиннющих лет, а – как жалкий пяток миллиардов годочков!).

Что еще ее поразило: то, что родитель все, или почти все, знал наперед…

Сие означало, что существовал некий План и что ведьма была в этот План вписана, как слово в строку.

Но сие означало и то, что: все, что было и будет – совсем не случайно, а даже нарочно!..

60…Но сейчас на Сан-Марко в неге лучей заходящего солнца Луизе совсем не хотелось въезжать в Бесконечность: того гляди, въедешь – а как еще выедешь!

– Короче, папаша, чего надо делать? – спросила она, лениво зевая и сладко потягиваясь.

– Да смотаться в Москву! – молвил Князь Тьмы (как бы так, невзначай!).

– В Москву?! – возвращаясь в ХIV век, простонала Луиза. – Как в Москву (сама мысль о поездке в Москву в самый разгар татаро-монгольского ига казалась нелепой!)?

– Не дрейфь, – успокоил ее Сатана…

61…Как оказалось, папаша всего-то ее попросил охмурить в Москве (образца ХХI века, по счастью, а не ХIV!) некоего крупье по имени Джордж Капутикян. Луиза, понятно, кивнула: мало чего тогда понимая – она тем не менее тут поняла, что папаша зря не попросит!

«Тоже еще работенка, – скулила она про себя, – охмурять старого армянина!»

– Ну, заметано, что ли? – ласково полюбопытствовал Черт.

– Ладно! – вздохнув, промямлила ведьма (у нее сама мысль о семейной жизни вызывала смешанное чувство отвращения и тоски!)…

62 …Царские звезды над вечной Венецией поблекли!

– …Я буду тебя дожидаться – во-он там! – Сатана простер длань и неопределенно пошевелил изуродованными солями пальцами. – В общем, там… – повторил Он лениво, – у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, за колченогим столом, у фонтана.

Автоматом она обратила взор в указанном направлении.

– Пока не ищи, де Билл еще не родился! – со скукой заметил Черт.

Занималась заря.

Гугукали голуби.

Летучие рыбки резвились в канавах.

Кричали чайки.

Квакали лягушки.

– Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем! – про себя как бы пробормотал Сатана.

– Зачем? – улыбнулась наивно Луиза.

– Затем! – без улыбки ответил Князь Тьмы.

Папашин революционный настрой показался ей странным: она ничего не хотела менять – ни в себе, ни вокруг.

Но признаться в сомнениях не отважилась.

– Многого лучше не понимать! – авторитетно заметил Бес (опять он читал ее мысли!). – А то вдруг такое поймешь!..

Вот это напутствие Черта ведьма выучила наизусть, как стихи, и повторяла, как молитву, по утрам, проснувшись, и вечером, перед сном – при том она всегда вспоминала доброе лицо злого отца и его неглупую мудрость: многого, дочка, лучше не понимать!..

63 …И вот спустя семьсот лет после той знаменательной встречи в Памье Отец-Сатана, в нарушение протокола, самолично встречал ведьму-дочь со змеиным яйцом на груди в приморском аэропорту Тревизо (а не у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, как обещал, за колченогим столом!) – так Ему не терпелось поскорее получить то, за чем Он ее посылал…

Но вернемся, однако, в Китай, к Иннокентию…

64 …Иннокентий, пригнувшись, под натиском встречного песчаного ветра упорно преодолевал страшную пустыню Гоби.

Уши, глаза, ноздри и рот залепил песок, каждый шаг доставался ценой невероятных усилий – но он шел, однако, и шел, преодолевая трудности.

Была, впрочем, минута, когда он не выдержал и заглянул в образок.

«Папаня, держись!» – попросила дочурка (тонкий ее голосок потонул в вое ветра!).

«Чтоб ты пропал!» – простонала Аленушка (и ее крик затерялся в зыбучих песках!).

Иннокентий вернул образок на грудь и продолжил путь…

И еще, не забыть, из жития Иннокентия…

65 …Итак, сладкий сон, именуемый жизнью с Аленушкой, длился для Иннокентия целых три года.

Или, точнее, всего-то три года!

По истечении этого срока он открыл дверь на грубый стук генерал-лейтенанта МВД (тот, понятно, стучал – потому что звонок не работал!).

Наконец Иннокентий столкнулся лицом с этим рылом.

Наконец он увидел воочию человека, кинувшего несчастную Аленушку на ветру, у столба, посреди заснеженной улицы.

Наконец он представил, как вдруг объяснит человеку в лицо, как тот был не прав!

– Любимый! – надрывно из-за спины Иннокентия проголосила Аленушка.

– Я! – тонким и мерзким фальцетом откликнулся генерал-лейтенант.

При виде, однако, Аленушки, виснущей на чудовище, наш герой рухнул на пол без чувств (но, впрочем, он видел, как они через него перешагнули, и потом еще слышал сквозь забытье, как они между собой ворковали!).

– О, мой генерал! – лепетала Аленка.

На что генерал отвечал:

– Точно так!

– Жить без тебя не желаю! – кричала она.

– Не живи! – соглашался военный.

Малютку Софи между тем удивило, что мама целует не папу, а также – что маму целует не папа!

В три года каких-то вещей – не понять!..

– Ты хорошая девочка! – плакал ребенок над Иннокентием (бывало, он брал ее на руки и называл хорошей девочкой!).

– Вот он, Соня, отец твой! – шипела ей злобно мать с генеральской груди.

– Папаня – хорошая девочка! – настаивала на своем кроха, ползая вокруг Иннокентия.

Со злости Алена покрылась коростой: с одной стороны, орать на ребенка считалось непедагогичным, но, однако же, ей в эту минуту было не до педагогики!

– Вот твой папуля! – мычала она сладострастно, зацеловывая пришельца.

– Папаня! – упрямилась девочка, тыкая пальчиком в Иннокентия.

И тут генерал ремень расстегнул на штанах галифе.

– Твою как бы мать, – произнес он, мучительно подбирая правильные слова.

– Полковник! – пролепетала Аленушка, обуреваемая одновременно чувствами матери и женщины.

– Я вам не полковник! – пробормотал генерал, выкидывая Иннокентия, как ненужную вещь, за окно – с тринадцатого этажа!

– Гляди, в другой раз не балуй! – пригрозил он Аленушке.

– В другой раз не буду! – кивнула она…

В то же время в Китае…

66 …Восток занимался зарей!

Иннокентий дремал, полулежа на высоченном раскидистом дереве в самых дебрях китайских джунглей.

Клетка с говорящей птицей висела поблизости же, на суку.

Сам пернатый философ, нахохлившись, мрачно бурчал:

– Недо-сыпаем, недо-едаем, недо-чувствуем, недо-хотим – и в результате недо-живем, – (до чего именно они недо-живут – попугай, однако же, не уточнил!)

Иннокентий припомнил известное изречение Конфуция о том, что надо терпеть.

– Кто-кто, а я лично не мог сказать такой глупости! – решительно отмежевался попугай.

– То был не ты, – вздохнул Иннокентий, доставая с груди заветный образок с изображением жены и дочери (в который, казалось бы, раз за семь лет разлуки!).

– Ни хрена-то он в жизни не понимал, этот твой другой попугай! – безапелляционно констатировала пичуга.

Иннокентий спорить не стал – попугай и затих.

– Возвращайся, папаня, скорее домой! – попросила дочурка.

У Аленушки слов для него не нашлось.

– Вернусь! – пообещал наш герой тем не менее…

67…Иннокентий неслышно спустился на землю.

У него из-под ног пулей выскочил заяц.

Вдалеке ухнул филин.

Аукнула выпь.

Где-то грифы кружили – между жизнью и смертью…

В Москве в то же время…

68 …Придя в сознание, Джордж увидел бабищу в бикини и рядом гуся, плавающих в бассейне с переливающимся через края шампанским.

На выгнутой шее породистой птицы красовалось невиданной конфигурации бриллиантовое ожерелье.

Прислушавшись, он разобрал слова песни, не раз слышанной в холодных сибирских лагерях: «Чому я не сокил, чому не летаю?».

«В самом деле, чего я не сокол? – без надрыва, спокойно подумал крупье. – Летал бы и гадил, и горя не знал!»

От одной перспективы полета ему на минуточку сделалось хорошо.

Он даже решил по обыкновению почесать затылок за левым ухом – как вдруг обнаружил, что прикован цепями к позорному столбу у кромки бассейна.

По периметру гранитных берегов стояли четыре бритоголовых геракла в плавках, с автоматами наперевес.

Крупье облизнул пересохшие губы и, с трудом ворочая непослушным языком, попросил воды.

Один из шестерок, скалясь, зачерпнул шампанского – и с размаху плеснул крупье в лицо.

Не теряя достоинства, Джордж вежливо выдавил из себя:

– Сенкью… мерси… грациа… как говорится, спасибо…

Не успела Сучье Вымя выйти из бассейна, как ей навстречу поспешили три стриженных под полубокс грациозных евнуха – на пуантах, в балетных пачках.

Первый, вертлявый, накинул на Сучье Вымя халат из махры.

Второй, вислоухий, поднес на подносе омаров с изюмом, зажаренных на постном масле.

Третий, по кличке Оделия, вприсядку исполнил танец маленьких лебедей, после чего запрыгнул бабище на плечи и от души надавал ей по ушам (верное средство для улучшения слуха, которое эффективно использовалось еще в Древней Руси!).

– Оделия, умри! – смачно крякнула бабища, тряхнув головой.

Оделия разом слетел с нее, подобно тополиному пуху, и замер в третьей позиции умирающего лебедя.

– Тебе было сказано – помереть по-настоящему! – не на шутку возмутилась Сучье Вымя.

– Это – как еще? – недопонял гигант.

– А вот так еще! – растолковала бабища, стреляя в него в упор из миниатюрного дамского пистолета.

Евнух с жизнью молча расстался!

– Ну чо, пыдор, будешь колоться? – спихнув бездыханное тело в бассейн, не без ехидства поинтересовалась старая ведьма.

– Не счесть алмазов в каменных пещерах! – по-прежнему, с трудом ворочая языком, фальшиво и трогательно затянул крупье.

– Не счесть жемчужин в море полуденном! – блаженно улыбаясь, подхватила бабища.

– Далекой Индии чудес… – преодолевая головокружение, продолжил Джордж, как вдруг содрогнулся от страшного удара пуантом в живот.

– Да ты пой, не стыдись! – разрешила бабища, растягивая рот по диагонали в кошмарной улыбке.

– Не привык без оркестра, боюсь, не получится… – кривясь от боли, выдавил из себя Джордж.

– Щас будет! – ласково щурясь, великодушно пообещала бабища, и тут же из тени явился Пэтро (в белом фраке, с манишкой цвета малины!), и накинул на Джорджа оцинкованное помойное ведро, и постучал по нему вдохновенно тонкой, похожей на хлыст дирижерской палочкой.

Понятно, под пыткой бедный крупье задергался, застонал – и лишился сознания.

Из того же ведра со скучающим видом Пэтро окатил обмякшего пленника шампанским из бассейна.

Открыв глаза, Джордж с изумлением обнаружил в шезлонге, напротив, невиданных размеров свиноматку.

– Прямо Рубенс какой-то! – слабо пробормотал он, не скрывая при том испуга и восхищения.

– Кустодиев, мля! – возмутилось чудовище.

– Пусть будет Кустодиев! – выкрикнул Джордж (про себя же подумал: «А все-таки Рубенс!»).

– Ну, будешь колоться? – опять вопросила бабища. (Джордж ее узнавал, как бы она ни маскировалась!)

– Плохо слышу… – захныкал крупье, жадно слизывая с губ кислые капли шампанского.

– Плохо слышит! – за ним слово в слово старательно повторило рыло.

– О чем вы, мамаша? – взмолился он почти искренне (хотя и догадывался, о чем она!).

– Растолкуй ему, Пэтя! – кивнуло опричнику рыло и вульгарно высморкалось на пол.

Опричник послушно заправил острие анодированной проволоки с флажочками в правое Джорджево ухо – и ловко же оное вытащил из левого, после чего, ухватившись за оба конца металлической жилы, рьяно принялся за чистку Джорджевых слуховых рецепторов – слева направо и справа налево.

Из невидимых глазу щелей в стенах грянул гопак, при первых же звуках которого бабища пустилась в пляс.

– Я все вам скажу! – в голос признался крупье.

– Вот так все клянетесь, а после обманываете! – лихо тряся телесами, воскликнула Сучье Вымя.

– Не обману! – возопил наш герой, вознося глаза к небу.

Внезапно он вспомнил Иерусалим…

И, пожалуй, еще из жития Джорджа…

69 …Покуда шейх, брызжа слюной, грозился спалить всех армян старого Иерусалима, Джордж своим ходом достиг порта в Яффо и сел на парусный корабль, плывущий в Армению, через Ленинград (город неписаной красоты, белых ночей, черной зависти, цареубийц, жадных старушек, философов с топорами и трех революций!).

Но, поскольку прямой водной трассы от Ленинграда в Армению не оказалось, его по-хорошему попросили оставить парусник и спуститься на пирс, мокрый от брызг Балтийского моря.

Но там его вдруг оковали цепями и как миленького, пехом, в колодках, отправили подальше на Север, в Сыктывкар, в концентрационные лагеря для сбежавших из Иерусалима…

70 …Тут, безусловно, читатель третьего тысячелетия нуждается в некоторых пояснениях по поводу второго.

Дело в том, что в ту зимнюю пору, когда наш герой приплыл в Ленинград, там правил Народ.

Человека еще проведешь – но Народ!..

71 …Совсем не вдаваясь в подробности лагерных лет (тема другого романа!), все же заметим, что каторжный труд способен согнуть кого хочешь!

Тем более на лесоповалах, в алмазных копях и золотых приисках, без солнца и витаминов.

Джордж, мы помним, сходил с корабля чистым агнцем: с взором наивным, румянцем на детских щеках и едва приметным пушком над верхней губой.

За четыре неполных года неволи лик херувима превратился в маску сатира: истаял, как не был, иерусалимский загар, поредели каштановые пряди волос, безжалостная цинга повыела зубы, глаза загноились, нос раздуло от насморков и простуд, губы потрескались, задубела атласная некогда кожа, грязно-бурая с проседью борода стелилась по полу (наступая на нее по неосторожности, он сам себе доставлял боль!), голос охрип и руки огрубели.

Впору воскликнуть: злым роком нашего юного героя занесло на край света!..

72 …Но, впрочем, с точки зрения осознания бытия, эти двадцать пять каторжных лет (меньшего срока тогда не давали!) не были для нашего героя пустой тратой времени (это, разумеется, если мы вдруг сойдемся во мнении, что наше бытие нуждается в осознании!).

Например, наш герой впитал в себя, как губка, могучий русский язык в диапазоне: от Пушкина – до Брежнева (Пушкина впитывал с особым удовольствием!); научился себя излагать без акцента (с акцентом бы точно не выжил!); много чего познал из российской истории (хотя не все понял!); проникся искренней симпатией к русской душе за ее высоту, глубину, широту, удаль, отвагу, беспечность, ранимость, детскость и особость.

И еще он понял:

что жизнь есть такая, какая она есть!

и что другой такой точно – не будет!

и что нужно держаться двумя руками за то, что имеешь!

и что пустое – роптать и бежать…

А вернемся, однако, в Москву…

73 …Все тем же вонючим ведром Пэтро в тринадцатый раз зачерпнул шампанского из бассейна и с холодной усмешкой плеснул им Джорджу в лицо.

Несчастный пленник задохнулся и закашлялся, но, придя в себя, снова увидел ненавистную бабищу с гусем и тоскливо подумал, что он уже их где-то видел.

Оба – и тетка, и гусь – неожиданно увеличились до невероятных размеров!

Никогда прежде (даже за годы работы в жюри ежедневного московского всемирного конкурса красоты «А ну-ка, покажи!») он не встречал таких мощных щек, столь упитанной шеи, подобного бюста и столь бесподобного живота.

Гусь – тот вообще выглядел инопланетно и завораживал.

– Говори! – наконец разрешила бабища с недоброй ухмылкой.

– О чем говорить! – искренне посетовал Джордж (и он не лукавил: со всех точек зрения его нынешнее положение казалось безвыходным!).

– Небось знаешь о чем! – подмигнула старуха.

И тут, как в бреду, он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд (с укоризной, со дна бассейна!).

«Гляди, не колись!» – предупредил черный Ваня.

И пока наш герой соображал, каким это образом тот оказался на дне резервуара – в то время когда его застрелили в казино! – Иван преспокойно вышел сухим из шампанского и чуть не вплотную приблизился к нему – так что Джордж на себе ощутил его ледяное прикосновение.

– Ты же мне обещал! – напомнил ему черный человек (судя по тому, что ни Сучье Вымя, ни гусь, ни охрана, ни евнухи не выказывали признаков беспокойства, мертвец был невидим!).

– Всякому терпению однажды приходит конец! – честно и без обиняков признался крупье.

– Бог терпел – и ты потерпи! – недолго подумав, посоветовал Ваня.

– Но во имя чего? – искренне удивился Джордж.

– А во имя всего! – не заставил себя ждать ответ…

74 …«Во имя всего!» прозвучало для Джорджа убедительно и неоспоримо.

К примеру, если бы черный человек стал взывать к его совести и угрожать адскими муками – Джордж еще бы подумал, стоит ли напрягаться и выбирать между пытками сейчас и потом (что там будет потом!); однако ему конкретно предлагалось потерпеть во имя всего! – и это прибавляло стойкости и сил.

Как всякий рожденный в Иерусалиме, Джордж глубоко внутри себя верил, что мы существуем не просто так, но благодаря Кому-то и во имя чего-то.

Тем не менее оставалось недоумение: во имя – все-таки – чего?

Тертый-перетертый калач Джордж, навидавшийся всякого на своем веку, неожиданно восхитился исчерпывающим ответом на конкретно поставленный вопрос.

«Во имя всего!» – прозвучало легко и призывно, свежо и оригинально, просто и универсально.

«Во имя всего!» – будило фантазию, избавляло от страха, освобождало от сомнений.

Возможно, оно того стоит, засомневался Джордж, еще потерпеть во имя всего – пусть смутного и неясного, но зато вмещающего в себя все…

75 – …Хорошо, – наконец согласился Джордж, – я попытаюсь чего-то придумать.

– Уж ты попытайся! – устало усмехнулся черный человек…

И еще, и еще из жития Джорджа…

76 …Джорджа в тюрьме очень скоро приметил безрукий бандит Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн по кличке Моше.

Розенкранц-Гильденстерн был потомственным взломщиком сейфов: по отцовской линии он восходил к знаменитому в добрые старые времена роду медвежатников Розенкранцев, по материнской – к почтенному клану карточных шулеров Гильденстернов (тут стоит заметить, что он почти одинаково гордился своей родословной с обеих сторон!).

На Моше тяжким грузом висело целых пять ограблений века (хотя, как он сам говорил, ухмыляясь, их было намного больше!).

И вот однажды, под вечер, в очереди за кашей, при свете тюремной коптилки, едва освещавшей их лица, Моше познакомился с Джорджем.

Тогда-то Моше, не склонный к сюрреализму, и углядел в ирреальном свете коптилки, как Джордж, получив в миску каши, не пачкая миски, эту самую кашу метнул прямо в рот.

У него на глазах, с изумлением отмечал Моше, Джордж этот свой трюк повторил тридцать раз!

По счастью для Джорджа, никто из жулья этих фокусов с кашей не обнаружил (заметим, что каши на всех не хватало!).

Повар Понты чуть ума не лишился: он вроде кидал в миску кашу – а получалось, что как не кидал, ибо на коротком отрезке пути от половника к миске она фантастическим образом исчезала.

И точно, Понты убил бы мальчишку половником, если бы не Моше…

77 …Тут самое время заметить: тюремное бытие (как любое другое, если разобраться!) – не мед и не сахар!

На зоне, известно, никто не живет, а все существуют; там жизнь не имеет цены и там выживает сильнейший; неудачник там громко плачет и проклинает судьбу; и там существительное человек даже не часть речи – но всего лишь частичка вечного вопроса: зачем?..

Кличку Моше Моисей Ильич приобрел в безнадежно далекой юности, после своего знаменитого побега из элитного лагеря № 6, когда он целых сорок дней без еды и питья кругами водил по тайге шестьсот тысяч жуликов.

Тем эпопея, однако, и закончилась: он их привел обратно, за что они ему оборвали обе руки.

Но профессии он не оставил – напротив, еще и прославился.

Не было сейфа, которого бы он не отпер зубами, или замка – чтобы он не разгрыз.

В уголовном миру слагались легенды о его фантастически-дерзких ночных ограблениях (он обычно работал ночами, а днем отсыпался!).

От предков Моше унаследовал принцип – на дело ходить в одиночку!

Не ошибемся, сказав, таким образом, что со струями сладкого родительского молока будущему медвежатнику с младенчества впоили горчащее правдой убеждение, что люди все портят (в чем Гильденстерн-Розенкранц на протяжении жизни убеждался не раз, не два, не три, не четыре и не пять!).

Не всегда Моисей мог без рук унести содержимое сейфов – но принципу не изменял!..

78 …Как только Моше разглядел дарование Джорджа – так и наколол у него на груди ржавым гвоздем: пирсона нон грата (наших не трожь!), и также самолично проследил, чтобы юношу в бане отмыли, подстригли под полубокс и одели по последней лагерной моде (как и в любом другом параллельном пространстве, за колючим забором бесперебойно работали бани, кафе, рестораны, кофейни, чифирни, казино и, естественно, ипподром!), а также в присутствии двенадцати уголовных авторитетов торжественно объявил о немедленном усыновлении сироты (Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн всех людей жалел, как сирот!).

Вот так нежданно-негаданно и приоткрылась нашему герою потайная дверь в жизнь, полную незабываемых взлетов и запоминающихся падений…

79 – …Где яйцо? – повторила вопрос Сучье Вымя.

– Яйцо в сундуке, – как в бреду, путано пробормотал Джордж, – сундук на верхушке дерева, дерево – на вершине кудыкиной горы, а кудыкина гора – она…

– Где? – подхватила бабища.

– Отправилась к Магомету! – печально усмехнулся Джордж.

Сучье Вымя взяла гуся на руки и смачно его поцеловала в замшелую головку.

– Ой, што сейчас будет! – мрачно пообещала она.

«Ой, что сейчас будет!» – только представил крупье (действительно, события принимали опасный оборот!).

– Ой, што сейчас произойдет! – повторила старуха (сама, на минуточку, холодея при мысли, что она натворит!).

– Я так хочу жить… – неожиданно тихо и искренно признался Джордж. – Чего-то еще совершить… – добавил он с грустью. – Чего-то осознать…

Первой зашлась в гомерическом хохоте бабища, и вскорости к ней присоединились четыре геракла и два евнуха (третий погиб!).

В припадке веселья они катались по полу и рвали на себе одежды.

От их гомерического хохота пенилось шампанское и звонко лопались под потолком цветные гирлянды неоновых ламп.

Джордж между тем решительно не понимал, почему и над кем эти люди смеются: неужели над ним?..

«По-настоящему смеется тот, кто смеется последний», – вспомнил наш герой, заметив притаившегося в щели пола китайца…

И еще, и еще, и еще из жития Джорджа…

80 …Как когда-то Вергилий пытливого Данте – так и наш многоопытный Моисей не поленился провести своего юного друга по всем кругам лагерного ада.

Однако в отличие от Дантовых пешеходов они не спускались кругами вниз, но восходили к маячившему вдалеке свету вольной жизни.

Известно, любой мало-мальски себя уважающий жулик – страстный игрок.

Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн, с позволения сказать, был игроком по натуре.

Отсутствие рук у него с лихвой компенсировалось азартностью натуры (она-то в итоге его погубила!).

В ту же ночь под небом Сибири, за колючей оградой, в старинном бараке времен татаро-монгольского ига наш юный герой жестоко и бескомпромиссно сразился в «очко» (не путать возвышенную игру с прозаическим унитазом!) с местными уголовными корифеями.

(Замечание вскользь и по ходу: не стоит даже пытаться сравнить уголовного корифея с не уголовным: это почти то же самое, что сопоставить космический корабль с бумажным голубем!)

Итак, глухой ночью на нарах, при тусклом мерцании масляного фитилька, в присутствии тринадцати тысяч свидетелей Джордж одержал феерическую победу в своей битве при Ватерлоо!

Как водится, проигравшие стали плакать и канючить и даже было вознамерились мальчишку прибить – да безрукий Моше не позволил, сорвав с Джорджа робу и обнажив заветные латинские слова: пирсона нон грата!

В ту же ночь воровская молва разнесла по тайге весть о маленьком вундеркинде, и еще до рассвета в барак ворвались дюжие охранники с немецкими сторожевыми овчарками на поводках…

81 …К восходу дневного светила охрана продула все деньги, в придачу с ружьями, шинелями, злющими овчарками, портянками и нижним бельем (типа ХБ – то есть хлопка с бумагой!).

Вскоре же и с тем же поражающим эффектом наш юный герой разгромил и начальника зоны, полковника Полугнедых.

После Полугнедых Джордж лихо переиграл генерала ракетных войск таежного дислоцирования: тот в два приема продул две межконтинентальных ракеты лазерного наведения с ядерными боеголовками, направленными на Бангладеш.

Безрукий Моше их, не медля, загнал по дешевке в Тунис (он не знал, что Тунис – как раз в ту пору! – воевал с Бангладеш!).

Тунис тут же сдуру разнес Бангладеш.

Понятно, что сразу случился международный скандал, который, конечно, замяли, но не до конца: неприятный осадок остался!

Генерала судил выездной трибунал.

Он хотел застрелиться – да вышла осечка; короче, бежал в одном нижнем белье от позора, где-то долго плутал и сгинул в конечном итоге!

Моше же всем миром сначала решили повесить на первом столбе, но потом передумали и повесили на втором.

И Джорджа хотели повесить, потом пожалели (по тем временам, когда вешали всех без разбору, – акт неслыханного гуманизма!).

А дальше случилось то, что случилось…

В Китае, уже поблизости от России…

82 …Вечерело!

Иннокентий в хламиде, с посохом и попугаем Конфуцием в клетке неторопливо прогуливался по ярко освещенным улицам приамурского китайского городка Фак-Юй, названного так в честь знаменитого поэта, философа и змеелова Фак-Юя.

Как любой другой город, и этот жил своей жизнью: реклама слепила глаза, шуршали покрышками и повизгивали тормозами разноцветные авто, визгливые глашатаи истошно зазывали посетить баню по-китайски, ресторан по-китайски, на худой конец публичный дом по-китайски.

Иннокентий невольно замедлил ход возле пылающего яркими огнями шикарного казино и с детским любопытством стал разглядывать новехонький «Мерседес» на пьедестале.

Машина призывно мигала прохожим тройными фарами и с китайским акцентом бибикала известную русскую народную песню: «Тройка с бубенцами» (сказывалась близость китайского местечка к границам бескрайней Сибири!).

Зеркальные пуленепробиваемые двери казино то и дело бесшумно разъезжались, пропуская сюда и туда хамоватых полутрезвых мужчин и нагловатых полупьяных женщин.

Два жирных китайца, ряженных в средневековые одежды, под мандаринов, почтительно и с достоинством кланялись входящим.

– Что наша жизнь? – задумчиво вдруг (но, возможно, не вдруг!) вопросил, обращаясь ко всем, попугай и сам же ответил: – Игра!

Один мандарин (с зеленой серьгой в красном носу!) немедленно погрозил пернатому болтуну грязным пальцем.

Другой мандарин (с красной серьгой в зеленом носу!) хищно щелкнул зубами и до отвратительного наглядно изобразил, как порвет птице клюв.

– Да кто ты такой? – разозлилась пичуга. – Да кто вообще вы такие? – прокричала она, возбужденно подпрыгивая и воинственно пуша перья.

– А ты кто такой? – не ожидали и растерялись китайцы (тут еще стал собираться народ!).

– Вы, что ли, ослепли? – натурально возмутился попугай.

– Мы не ослепли! – ответили мандарины, угрожающе нависая над Иннокентием.

– А ну, приготовиться к драке! – воинственным фальцетом скомандовал Конфуций, в то время как его спутник униженно пал перед мандаринами ниц и примирительно забормотал что-то типа «братство, свобода, любовь и терпение»…

83 …Всего на минуточку притормозим стремительный бег нашей истории, которая, подобно горной реке, вольнолюбиво низвергается с отвесных скал жестокой реальности в безбрежное море осознания, и уподобимся солнцу, которое неспешно восходит (а не выпрыгивает!) на востоке и так же неторопливо закатывается (а не проваливается!) на западе.

Важно понять, что отнюдь не угрозы двух глупых китайцев понудили униженно пасть ниц лучшего в мире воина и аскета!

Со слов все того же Конфуция, Ю (Иннокентию то есть!) практически не было равных в рукопашном поединке!

Он в совершенстве владел всем арсеналом приемов ведения ближнего и дальнего боя, умел, когда нужно, становиться невидимым и перемещаться в пространстве со скоростью звука или света и при желании мог спокойно противостоять эскадрону кавалеристов, пехотному полку, танковой дивизии, а также передовым войскам стратегического назначения!

Но в том и заключался парадокс, что он ни под каким видом не желал никому противостоять!

Забегая вперед и невольно предупреждая многие невероятные приключения нашего героя, можно сказать без преувеличения, что на этой земле не рождалось существа, более сопереживающего чужой боли.

Иннокентий в полном смысле испытывал немыслимые физические муки при виде страдания детей или стариков, женщин или мужчин.

Он всей душой стремился избежать насилия – что, собственно, и было единственной причиной, по которой он отказывался драться!

Насилием насилие не победить, полагал Иннокентий, и уж лучше подставить обидчику щеки…

В том-то, по нашей догадке, и состояло величие нашего героя, что он всех своих прошлых, злейших и будущих, потенциальных обидчиков разом простил.

Но в том-то и ребус: как, будучи сильным – но будучи слабым! – еще и уцелеть в этом мире?..

84 …У бульварной тумбы с красочной рекламой жаренных в касторовом масле тараканов Иннокентий живо заинтересовался уличным кидалой, виртуозно манипулирующим игральной костью и тремя пластиковыми стаканчиками.

– Познай самого себя! – вдохновенно и афористично гнилым ртом выкрикивал шпанского вида оборванец со слезящимися на морозе глазами.

Несмотря ни на что, он широко улыбался – благодаря чему выглядел не старым и не молодым.

С носа, губ, бровей и ушей у него, как сосульки, свисали железные серьги.

Проворно тасуя стодолларовые купюры, он щедро делился с зеваками добытыми истинами типа «глупый – не умный!», «богатый – не бедный!», «смелый – не трус!», «кто успел – тот и съел!»…

Время от времени находились смельчаки, что пытали удачу – и, разумеется, проигрывали.

Кто не проигрывал сразу – тот проигрывал позже, и все равно проигрывал!

Сама по себе игра мало занимала Иннокентия – он любил наблюдать людей за игрой.

«Вообще, в людях что-то есть!» – считал наш герой инстинктивно, впрочем, не углубляясь в суть этого прелюбопытного размышления.

– А я лысый, по-твоему, Ю? – донеслось из-под тряпки.

Иннокентий поспешно стянул с клетки платок и немедленно приоткрыл плетеную дверцу – меньше всего он желал ущемить чью-либо свободу, хотя бы и птичью!

– Эх, поиграем, наконец, как люди! – воскликнул Конфуций, радостно затрепетав разноцветными крылышками.

Иннокентий невольно подумал, что и не догадывался о дремлющих в птице человечьих страстях.

– Ловите миг удачи, пусть неудачник плачет! – проникновенно процитировал оборванец первое правило любого российского кидалы.

– Эх, где наша не пропадала! – встряхнулся Конфуций, по-хозяйски располагаясь на плече своего верного спутника.

– Нам нечем играть, – тихо, дабы не быть услышанным, прошептал Иннокентий.

– Не бывает такого в природе, чтобы не было ничего! – громко и во всеуслышание возмутился попугай, провокационно постучав клювом по медальону. – Природа – не мы, она пустоты не выносит!

Иннокентий молчал.

Он не знал, что и думать: с одной стороны, он еще никогда, никому и ни в чем не отказывал, но с другой – говорящая птица потребовала от него единственно дорогого, что у него вообще имелось!

– Я знавал эти игры, когда ты еще не родился! – бахвалилась птица прямо в ухо Иннокентию.

Он открыл медальон и с грустью поглядел на родных и любимых: малютка Софи, как всегда, ему улыбалась, жена, как обычно, глядела из-под нахмуренных бровей.

– Играй, будь что будет! – выкрикнул Конфуций, отвлекая Иннокентия от сомнений.

– Трус не играет в хоккей! – кстати подметил кидала.

Но только наш герой расстался с медальоном – как ему вдруг послышался голос дочурки:

– Папаня, не проиграй меня!

– Уже нами играешь! – цедила сквозь зубы Аленушка.

Тут Иннокентию сделалось не до игры: что-то пробормотав, он выхватил медальон из трясущихся рук кидалы и бегом устремился прочь от страшного, иссушающего душу искушения.

– Пусть неудачник плачет! – донеслось, когда он сворачивал за угол…

А в Москве между тем…

85 …На покрасневших от крови водах (шампанского!) элитного бассейна никчемно покачивались изрешеченные пулеметным огнем туши бабищи по прозвищу Сучье Вымя и ее многочисленных клевретов.

Похоже, в живых сохранились лишь Джордж, по-прежнему прикованный к позорному столбу, и лапчатый гусь.

Покуда китайские урки возились с цепями, гусь бегал вперевалку вдоль кромки бассейна и громко гагакал, призывая свою драгоценную хозяйку вернуться к жизни!

Братья меньшие, как правило, не забывают своих благодетелей!

Но тут из пролома в стене возникли двое в масках (ростом повыше и ростом пониже!), вооруженные до зубов новенькими гранатометами, и в пух и прах разнесли незадачливых китайцев.

– А ну, который тут Джордж! – поинтересовался тот, что повыше, весело переводя взгляд с гуся на человека и обратно.

– Он! – с перепугу, понятно, выкрикнул гусь, кивая на крупье.

– Ну и гусь вы, однако! – пристыдил его наш герой.

– От такого слышу! – нервно огрызнулся гусь.

– Молчать! – вдруг прикрикнул Пониже и грубо сорвал с гуся бриллиантовое ожерелье.

– Настоящее, скажешь? – удивился Повыше, бесцеремонно отнимая ожерелье у товарища по оружию.

– Подделка! – тоскливо откликнулся гусь.

– А вам, кажется, слова не давали! – разозлился бандит и в сердцах пнул птицу ботинком под зад.

– Сучье Вымя! – осиротело пожаловался гусь и горестно захлопал крыльями – совсем как бывало, когда бабища была еще жива, и вообще.

– Сам такой! – завопил вдруг Пониже, стреляя в истерике по гусю из гранатомета.

На минуточку всем показалось – будто белая метель залетела и закружилась над водами шампанского с кровью.

– Ну, ты, мля, даешь… – растерянно пробормотал Повыше, видя, как у него на глазах бриллианты тают и превращаются в слезы…

В Чите, наконец, в то же время…

86 …Заходящее солнце едва пробивалось сквозь густую завесу облаков.

Иннокентий сидел на приступке песочницы посреди огромного двора и с тоской поглядывал на зашторенные окна тринадцатого этажа четырнадцатиэтажного дома.

Попугай в клетке нервно вертел головкой и смешно ерошил разноцветные перья.

– Полный набор для хандры! – ворчливо констатировала пичуга. – Низкое небо, пронизывающий до костей ветер, отсутствие солнца и витаминов, молчу уже про неясные перспективы!

Иннокентий молчал, поглощенный воспоминаниями семилетней давности, когда его, раненного в самое сердце, безжалостно вышвырнули из окна тринадцатого этажа!

Он помнил, как долго и нудно летел вдоль отвесной стены, успевая считать этажи и разглядывать в окнах людей и даже по пути кому-то кивнуть…

Что его до сих пор удивляло и чему он, сколько ни пытался, не находил объяснения – почему он так медленно падал (хотя лету с тринадцатого этажа до земли занимало от силы две-три секунды!) и кто у самой земли подхватил его и увлек за собой через ближайшую границу в Китай…

– Ю, пойдем уже в дом! – взмолился Конфуций…

87 …Иннокентий стоял и никак не решался позвонить в собственную квартиру за тяжелой пуленепробиваемой дверью из литого железа.

– Докажи, что ты воин, Ю! – наконец не выдержал попугай.

– Мне страшно… – признался герой, растерянно улыбаясь…

88 …При виде безвременно воскресшего мужа веснушчатый лик полусонной Аленушки исказила смешанная гримаса – удивления и ужаса.

– Любимая! – воскликнул Иннокентий.

– Илья! – испуганно пробормотала Аленушка, пятясь за дверь.

– Любимая, это я! – прошептал он, с ужасом наблюдая, как снова теряет ее – похоже, уже навсегда.

– Илья, черт тебя побери! – как резаная, завопила женщина и захлопнула дверь.

– Похоже на то, что она тебя не узнала! – разочарованно констатировал попугай.

Наш герой как стоял, так и осел на заплеванный пол.

Плохо понимая, что делает, он подобрал с полу окурок и сунул в рот.

– Брось эту гадость немедленно! – крикнула птица.

Но человек молчал – казалось, что он окаменел.

– Да не сиди ты как на похоронах! – не выдержал попугай.

– Не буду… – кивнул Иннокентий, поднимаясь с пола…

89…На повторный звонок их взорам явился голый по пояс гигант (в штанах-галифе, с бездарно наколотым Сталиным на животе, с генеральской фуражкой на голове!), подобный утесу, айсбергу, склону горы, оползню, на худой конец придорожной силосной башне!

– Чо надо, чувак? – с недоброй улыбкой продребезжал он детским фальцетом (звучащим явно не по фигуре!).

– Мне показалось, Аленушка… – было начал Иннокентий.

– Тибе показалось! – нагло оборвал великан, не удосужившись выслушать.

– Дай человеку сказать! – возмутился Конфуций.

– Да будя чирикать! – сказал, как отрезал, Илья.

– Я хоть и чирикаю, – важно заметила птица, – зато не уродую, как некоторые, потрясающий русский язык Александра Сергеевича Пушкина, Льва Николаевича Толстого и Федора Михайловича Достоевского. (Со всеми тремя перечисленными авторами он был лично знаком и каждого лично уважал!)

– Ух ты какой! – искренне удивился гигант и полез сальным пальцем сквозь прутики в клетку.

Пернатый философ, не терпящий фамильярности, дважды, однако, в назидание клюнул военного в палец – по мягкой подушечке!

– Ах ты мля! – разозлился гигант. – Я этим пальцем в носу ковыряю!

– Аленушка! – тихо позвал Иннокентий, заметив мелькнувшую тень.

– Уходи лучше, парень! – в последний раз по-хорошему попросил великан…

90 – …Беспредел царит внутри человеческого сообщества! – с грустью констатировал попугай сразу после того, как за гигантом захлопнулась дверь.

Иннокентий молчал (встречая насилие, он терял образ речи и каменел!).

– На кой черт вообще, разобраться, такое сообщество, где никто ни с кем и никогда не может договориться! – ерошил перья и никак не мог успокоиться попугай.

Снизу со скрипом и визгом приполз старый лифт, из которого на лестничную площадку выползло некое сморщенное, трухлявое существо непонятного рода, в вязаном пальто и пуховом платке (типа оренбургского!), с авоськой, полной дребезжащих бутылок из-под бормотухи.

– У нас не бумжуют! – ржаво и торжественно возвестило существо, извлекая из вязаной варежки мобильный телефон.

– А ну, как потом посмеешься! – угрюмо и с нажимом пообещало существо (действительно, наш герой при виде старухи улыбнулся!).

– Папаша, куда вы звоните? – перепугался попугай.

– В милицию, ясное дело, куда! – с астматической страстью ответило существо.

– Помилуйте, за что? – аж подпрыгнула птица в клетке.

– Спасите, насилуют! – мощно, по-молодому заголосило существо в микрофон мобильника. – Ой, нету мне силы терпеть, так насилуют! – радостно извещало оно.

– Проша Порфирьевна! – тихо позвал Иннокентий. – Вы меня не узнаете?

Старуха (Конфуций ошибся, приняв мамашу за папашу!) заткнулась, и трижды растерянно перекрестилась, и трижды же жирно и смачно сплюнула через левое плечо.

– Иннокентий… – в отчаянии, сложив руки на груди, напомнил он.

– Иннокешка… – в испуге попятилась от него старуха.

– Ну, наконец! – с облегчением воскликнул Конфуций.

– Иннокешка, живой… – повторила мамаша (мамаша – понятно, условно, вульгарно!), и трижды подряд осенила себя крестным знамением, и так же трижды же сплюнула через левое плечо (суеверие с верой в старушечьем сердце, похоже, не ссорились и уживались!).

– Да какой же еще! – нетерпеливо запрыгал на жердочке попугай (люди злили его своей неспособностью доверять собственным глазам!).

– Я-то думала, сокол, ты помер совсем… – прослезилась бабулька.

– Смерти нет! – устало провозгласил попугай, наверное, в тысячный раз.

…Кто бы знал, как он, Конфуций, устал от невежд, вахлаков, профанов, пентюхов, недоучек и простаков!

И скольких дебилов он видел во все времена и скольких уже убеждал признать как очевидное:

а) что жизнь не с них началась и на них не закончится!

б) и что то, что мы видим, – есть не обязательно то, что вообще существует!

в) и что пяти наших чувств чересчур маловато – увы! – для осознания великого многообразия мира!

г) и что нужно принять – наконец! – то, что не можешь понять…

– Смерти нет, а – что есть? – удивилась бабулька.

– Все есть! – теряя терпение, проклокотал попугай. – И того, чего нет, – тоже есть! – ляпнул он сгоряча (того, чего не было, – ясно, что не было!).

– Нечистая сила, изыди! – запричитала соседка по лестничной клетке, пятясь, крестясь и отплевываясь.

– Ничто никуда не исчезает бесследно! – не унимался Конфуций.

– Спасите, насилуют! – в ужасе заголосила она…

91 …Тут дверь распахнулась, и великан в генеральской фуражке, теперь уже без предупреждения, с такой силой толкнул нашего героя в спину (Иннокентий, понятно, не ждал нападения сзади!), что его приподняло и отбросило к железному ящику силового электрического щитка.

– Вали, пока цел! – склоняясь над ним, свирепо оскалился Илья.

– За что? – вопросил Иннокентий.

– За все! – прозвучал страшный ответ, за которым последовал еще более страшный удар по лицу.

– Один! два! три! четыре! – открыла отсчет Проша Порфирьевна.

На счете «пять» Иннокентий медленно подтянул к животу сначала левую ногу и только затем уже правую и усилием воли буквально заставил себя подняться на четвереньки.

– …Шесть, семь, восемь! – между тем, ликуя, отсчитывала время бабулька.

– Я лично свидетель, что он вам не сделал плохого! – явно не скрывая возмущения, выкрикнул попугай.

– Он мне жизнь поломал! – бия себя кулачищем по груди, пропищало чудовище.

– Это вы называете жизнью? – искренне удивился Конфуций.

– Где мои дочь и жена? – поднимаясь с колен на счет «десять», спросил Иннокентий.

– В п-де! – пошутил генерал, укрываясь за дверью.

– Хам! – крикнул вдогонку Конфуций.

– Аленушка! – слабо позвал Иннокентий. – Але… – прошептал он и осекся…

92 …На пороге стояла Аленушка!

Но только он к ней потянулся руками, как она отшатнулась и крикнула:

– Стоять!

Иннокентий так и застыл.

– Чо надо? – спросила она, зевая и всем своим видом демонстрируя полное к нему пренебрежение.

Он было хотел ей сказать, что ему от нее ничего не нужно, кроме любви до гроба (о которой они, бывало, обнявшись, мечтали!), но, однако же, не сказал, и руки сами собой опустились.

Он так представлял эту встречу: за долгих семь лет – как семь жизней! – дня не проходило, когда бы он не вспоминал свою суженую!

И вот он стоял наконец возле и жадно смотрел на нее – и с трудом узнавал некогда любимые черты…

«Отекла, и смотрит на меня – как солдат на вошь!» – неожиданно с грустью подумалось ему.

– Вам чего, гражданин? – как пощечина вдруг прозвучал вопрос, повергший его в еще большее уныние (она его не узнавала!).

«Так, значит, она все забыла!» – терялся в догадках Иннокентий, чувствуя, как у него уплывает земля из-под ног.

– Вам кого? – повторила Аленушка.

«Я все помню, а она – ничего!» – мучительно соображал он, тщетно пытаясь свести концы с концами.

В его воспаленном мозгу с изуверской ясностью – будто в насмешку! – проносились прекрасные картинки из прошлого: вот они бегут под дождем, взявшись за руки, мокрые и счастливые; а вот они едут куда-то без цели одни в полуночном троллейбусе; или они же – она рядом с ним на скрипучем диване, а он возле нее!..

– Эх, подл человек! – донеслось до него исполненное глубокомыслия бормотание пернатого спутника.

Очнувшись, Иннокентий опять обнаружил себя стоящим перед закрытой наглухо дверью!

– …Хитер, и коварен, и непредсказуем! – явно шел дальше в своем рассуждении попугай.

– Но я же вернулся!.. – горестно пробормотал Иннокентий.

– Нельзя возвращаться туда, где тебя не ждут! – высунув клюв из клетки, с грустью констатировал Конфуций…

93 …Но когда Иннокентий, не послушавшись попугая, стал биться головой о литую металлическую дверь – то тут уже всякому терпению генерала пришел конец, и уж тут он разошелся и прошелся по нашему несчастному герою разрывными патронами из табельного автоматического оружия.

– Бах, ба-бах! – сладострастно покрикивал он, отвратительно скалясь.

– Бах, ба-ба-бах, ба-бах! – вторила ему Аленушка…

94 …Сквозь ночную Читу на бешеной скорости, оглашая удивленное пространство воем сирен, мчался специальный, тринадцатый дивизион милицейских машин.

Визжа тормозами, они обогнули вокзал, водонапорную башню, психбольницу «Ромашка», собачий питомник «Дружок», кафе «Незабудка», торчащий кверху шлагбаум и резко притормозили возле старенького товарняка.

Из головной машины с важным видом выбрался стриженный под полубокс великан в парадной форме генерала внутренних войск.

К нему немедленно подбежали и стали по стойке «смирно» еще двенадцать сотрудников правопорядка в масках.

Взводный, в погонах полковника, держал в руках клетку, покрытую тряпкой.

– Здорово, орлы! – торжественно поприветствовал их генерал.

– Здрав! жел! тов! г-рал (здравия желаю, товарищ генерал!) – как и положено по уставу, хором прокричали бойцы видимого фронта.

– Кто скажет, орлы, есть ли жизнь после смерти? – хитро прищурил глаза генерал.

– Никак нет! – дружно констатировали двенадцать настоящих мужчин, не раз глядевших смерти в лицо и знавших о ней не понаслышке.

– Так в чем смысл жизни, орлы? – сдвинул брови военачальник.

– В том! смысл! тов! г-рал! – что! нет! его! смысла! – уверенно отрапортовали двенадцать отборных молодцев.

– В таком разе, орлы, какой вывод? – потребовал резюме шеф явной полиции Читы.

– Все! доз! во! ле! но! тов! г-рал! – как один выдохнули бойцы.

– Вперед, – вдруг устало кивнул генерал.

– Впере-е-е-ед! – двенадцатью слившимися в один голосами откликнулись бойцы и разбежались по разным сторонам, занимая оборонительные позиции.

Четверо самых отборных по команде «взять!» извлекли из машины безжизненное, окровавленное тело и, весело раскачав, зашвырнули в зияющий мраком и отдающий смрадом вагон товарной кишки.

Туда же, во мрак, полковник следом закинул и клетку, покрытую тряпкой.

– Тов! г-рал! – зычно доложил командир элитного подразделения. – Нет! счастья! на земле! но! счастья! нет! и выше!

– Пора, брат, пора! – поглядев на часы, поторопил генерал.

– Поехали! – передал по цепочке полковник, сложив руки рупором…

95 …И долго еще глядел генерал вослед уходящему поезду…

96…В темноте слабо вспыхнул огонек, осветив лицо старого китайца по имени Лао Фу (похожего на Чан Кай Ши как две капли воды!).

– Да мы не одни! – удивился Конфуций.

– Похоже, что так, – подтвердил Лао Фу.

Разгораясь, масляный фитилек осветил лица еще пятисот двадцати трех китайцев, ехавших (нелегально!) в Москву на заработки.

Старый вагон был на треть доверху забит засранными унитазами, подлежащими реставрации, и еще на две трети – китайцами.

– Человека убили, гляди-ка! – участливо загалдели они.

– А что, нехорошо убивать человека!

– Некрасиво!

– Ясно по почерку, русская мафия!

– У мафии нет национальности!

– И жалости – тоже нет!

– И снисхождения – тоже нет!

– И совести!

– За что его так, интересно?!

– За любовь! – не удержался и выкрикнул Конфуций (всякого он повидал, а такого еще не видал!).

– Птица, поди, а по-нашему понимает! – уважительно зашушукались между собой китайцы.

– Да я много чего понимаю, ребята! – помалу оттаивая, похвастался попугай.

– И – зачем мы живем, понимаешь? – не замедлил последовать вопрос.

– Чтобы жить! – не раздумывая, откликнулся пернатый философ.

Наш герой недвижимо лежал на полу.

Лянь Тянь, ученик Лао Фу, старательно, по сантиметру омывал половой тряпкой из ржавого помойного ведра (другого просто не оказалось!) страшные, кровоточащие, рваные раны на теле Иннокентия.

Сам Лао Фу тем временем прилаживался губами к длиннющей, змеящейся полукольцами трубке из натурального бамбука.

– Так ты говоришь – чтобы жить? – рассеянно пробормотал старец.

– Именно! – убежденно подтвердила птица…

97 …По всему походило на то, что генерал на своего безответного соперника пороху не пожалел: тяжелые пули прошили кровавым узором грудь, плечи, живот, бедра, икроножные мышцы и голеностопы ног Иннокентия, от уха до уха практически отсутствовало лицо, чудом оказались незадетыми глаза цвета новой зари.

Лянь Тянь между тем засунул несчастному в зубы один конец змеящейся трубки, а другой, с мундштуком, – с поклоном подал Лао Фу.

– Споем, что ли, братья! – махнул он китайцам, и те, как один, немедленно грянули гимн про Великую стену в Китае.

Конфуций от нечего делать фальшиво подпевал.

– Ребята, погромче! – призвал их Лянь Тянь, и китайцы рванули погромче.

Покуда колеса стучали и песня гремела, старенький Лао Фу, подобно насосу, сосал и всасывал в себя воздух, на глазах рос и сказочно разрастался (даже китайцы такого не ожидали!).

Они уже потеснились, как могли, чтобы дать ему место, уже отовсюду неслись изумленные крики и вопли отчаянья – он же неуклонно расширялся и увеличивался, пока под его напором не раздулись сварные конструкции стенок вагона…

98 …Наконец Лао Фу присосался к трубе – и выдул в Иннокентия чуть ли не весь свой дух!

И тут же из запекшихся ран, как по волшебству, наружу стали выстреливать пули, одна за другой (как китайцы первыми изобрели порох – так они первыми научились от него, в случае надобности, избавляться!).

Из рваных отверстий на теле несчастного героя со свистом забили кровавые фонтаны.

Лянь Тянь, впрочем, тут же омывал раны и замазывал мазями из целебных трав, собранных в предгорьях Тянь-Шаня по весне, до наступления жары.

И долго еще китайцы тянули свою нескончаемую песню…

99 …Товарный состав мчался с востока на запад, преодолевая ночь и пространство, и вообще…

100 …В грязные щели вагона сочился жидкий рассвет.

На полу вповалку спали сморенные жизнью китайцы.

Иннокентий лежал на полу, закиданный тряпьем.

О том, что он жив, можно было догадываться по слабо пульсирующей жиле на шее.

У него в изголовье сидел, скрестив ноги, старец по имени Лао Фу, похожий как две капли воды на другого старца по имени Чан Кай Ши.

Он тихо молился, мерно покачиваясь в такт движению поезда.

Там же, поблизости, стояла и клетка с попугаем: он перышки чистил, сидя на жердочке.

– Ты как две капли воды похож на одного китайца, – сказал попугай.

– Все китайцы похожи, – не прерывая молитвы, заметил Лао Фу.

– Похожи на что? – удивился Конфуций.

– На китайцев, – последовал ответ.

Помолчали.

– Мир катится в пропасть, – вздохнув, констатировал попугай и добавил: – Но, правда, пока непонятно в какую.

– В большую, – недолго подумав, сказал Лао Фу и продолжил молитву.

– И что с нами будет? – спросил попугай.

– Не скажу, – усмехнулся старичок…

101 …Наконец Лао Фу протянул над безжизненным телом Иннокентия свои маленькие, похожие на детские руки и гортанно пробормотал слово, состоящее из шестидесяти трех букв (ни буковкой больше, ни буковкой меньше!).

И тут, вопреки всем витальным законам, Иннокентий вздрогнул – и снова застыл.

Утерев пот со лба, старец упрямо повторил то же самое слово, состоящее, как уже было сказано, из шестидесяти трех букв – ни меньше, ни больше!

На этот раз Иннокентий открыл полные страдания глаза и обреченно прошептал:

– Нет любви, но есть ненависть!

– Наличие и неналичие, в конце-то концов, друг друга порождают! – мягко его успокоил мудрец. – Будет ненависть – будет и любовь!

На что наш герой ничего не ответил, а старик, помолчав, поднялся с колен и, легко переступая через тела вповалку храпящих китайцев, пробрался к щели в двери и подставил ветру лицо.

Мимо бежала тайга – в обратную сторону, должно быть, в Китай!

Саблезубый тигр, догнав дикую свинью, стал рвать ее на куски.

Буквально вчера, вспомнил Фу, у него на глазах дикая свинья разодрала в пух таежного тетерева.

«Так оно есть, и так оно будет!» – подумал мудрец…

102 …Пятьсот двадцать три китайца, окружив Лао Фу, глядели наверх, одной силой взгляда поддерживая неподвижно парящего под потолком Иннокентия.

По мнению старца, под потолком меньше трясло.

Сквозь грохот колес хорошо было слышно, как китайцы молчат.

Неожиданно поезд замедлил ход, и людей, поглощенных медитацией, с грохотом накрыла гора старых унитазов.

Наш герой, лишившись опоры, рухнул на пол, как птица, подбитая на лету.

В сутолоке, сбитые с толку, люди кричали друг другу:

– Что там стряслось?

– Москва!

– Приехали!

– Боже, Москва!

– Как много в этом звуке!

– Какая большая!

– Угу, как Пекин!

– Пекин – как Москва!

– Полундра, спасайся, кто может!..

103 …Трое трезвых железнодорожников дружно и с песней откатили тяжелую дверь товарного вагона и, обнаружив рассыпанные по полу унитазы, нагадили мимо.

Вскоре же в вагон, принюхиваясь и озираясь, на полусогнутых поднялись два бойца-пограничника с восточноевропейской овчаркой на длинном поводке.

– Гитлер, ищи! – коротко приказал собаке один из бойцов.

Дважды чихнув, пес унюхал говно на полу и пичугу в клетке и злобно залаял.

Пограничники немедленно обменялись тайными знаками, понятными только им.

Один, с автоматом на изготовку, отступил на полшага, а другой на цыпочках подкрался к клетке и сорвал с нее тряпку.

– Руки вверх! – страшным голосом завопил он.

– Руки вверх! Руки вверх! Руки вверх! – трижды проорал с перепугу попугай.

Поскольку нервы у пограничников были на пределе, то они и открыли беспорядочную пальбу друг по другу.

Состав с визгом дернулся и медленно, с траурным перестуком тяжелых колес, покатился по рельсам.

Гитлер, овчарка, тоскливо завыл – будто жаловался на судьбу…

104 …Из грязных щелей между тем наружу, как тараканы, выползали нелегальные китайцы.

Плавно спланировал на пол старый китаец с Иннокентием на руках и бережно передал его верному Лянь Тяню.

После чего Лао Фу бесстрашно приблизился к овчарке и ласково потрепал ее между ушей.

От одного прикосновения старого китайца Гитлер разом повеселел и, превратившись в сокола, с клекотом улетел прочь.

Проводив птицу взглядом, старик дважды плюнул на пограничников – они ожили и скоренько превратились в двух белоснежных голубок и тоже радостно упорхнули на волю.

Летавший поблизости сокол догнал голубок и порвал на клочки – только белые перья, как снежные хлопья, кружились над бурой землей…

105 …Когда состав затормозил у тринадцатой платформы станции Москва – Товарная, вздымая пыль, к вагону подкатил крытый фургон для перевозки скота, из которого с воплями и автоматами наперевес выпрыгнули четыре китайских мафиози, похожих друг на друга, словно близнецы (позже, в морге, при вскрытии, старший патологоанатом Савелий Клюка удивленно воскликнет: прямо как клоны, мля!).

Двое из четверых немедленно заняли огневые позиции, а двое других стали кричать новоприбывшим (понятно, по-китайски!), чтобы те поживее перегружались в машину.

Похватав свои нехитрые мешки и баулы, нелегальные китайцы стали пробежками и пригибаясь, по двое, по трое перебираться в фургон.

– А это еще кто такой? – заметив Иннокентия, строго поинтересовался один из автоматчиков.

– Человек! – пояснил старичок (чтобы было понятно!).

– Но он не китаец! – мотнул головой мафиози и щелкнул затвором.

– Но он – человек! – повторил Лао Фу, закрывая Иннокентия грудью.

– Но он – человек! – все, как один, подтвердили китайцы.

Нет акта на свете прекраснее акта коллективного благородства!

Над товарной Москвой в дымном небе повисла свинцовая пауза.

– Брат, позвони Мао Дуну! – крикнул, не выдержав, третий мафиози – второму.

Второй, побледнев, покачал головой:

– Брат, я не могу позвонить Мао Дуну, извини!

– Так ты будешь звонить Мао Дуну, брат? – во второй раз поинтересовался третий мафиози – у второго.

– Я не стану звонить Мао Дуну, брат! – во второй раз наотрез отказался второй.

За неподчинение приказу третий мафиози, покачав головой в тихом бешенстве, пристрелил второго – как шелудивого пса.

– Что ли, ты позвони Мао Дуну, брат! – обратил свой пылающий взор на четвертого – третий.

– Лучше сразу убей меня, брат! – взмолился четвертый, упав на колени.

Наверняка третий мафиози убил бы четвертого – когда бы не три черных джипа с вооруженными до зубов бритоголовыми урками (и про них позже, при вскрытии, старший патологоанатом Савелий Клюка заметит, почесываясь: «Мля, хороши!»), с ревом ворвавшихся на Москву – Товарную в сопровождении грузового рефрижератора…

106 …Покончив с китайцами, урки скоренько покидали трупы в рефрижератор.

– А я? – тоскливо им вслед прокричал попугай.

Замыкающий джип, визжа тормозами, включил задний ход.

Высунувшись из машины, урка с синим тюльпаном – отметиной на лбу – подхватил с полу клетку с Конфуцием и, отчаянно сигналя, помчался догонять черную кавалькаду…

107 …Недолго поплутав по путаным дорожкам «Веселенького кладбища», циклопических размеров рефрижератор, урча и буксуя, наконец перебрался через мутный ручей с брендовым названием Стикс, после чего круто развернулся и, пятясь, вырулил к свежевырытой яме.

Там, собственно, урки и похоронили несчастливых нелегалов…

О «Веселеньком кладбище»…

108 …Свое жизнеутверждающее прозвище «Веселенькое кладбище» приобрело благодаря особому составу почвы с химической формулой: СО2Х + НХ4G + FS5 + GKO8 + 16RZ + N7E9T = K1A2I3F4.

В ней усопшие не рассыпались, не гнили и не грустили.

И сто лет спустя после похорон покойник прекрасно выглядел и улыбался.

Быть похороненным тут – почти означало остаться быть навсегда.

Те, у кого эта жизнь удалась и кто хотел бы продлить удовольствие, собственно, и стремились полечь в эту почву.

Разумеется, все это были люди заметные: политики, военачальники, уголовники, прочие деятели и специалисты.

Из могилы авиатору вырастала металлоконструкция, с которой в небо взмывал тяжелый истребитель-бомбардировщик черного мрамора с белыми прожилками (догадаться, что это действительно бомбардировщик, неискушенному зрителю помогали зависшие в вечном полете бомбы из белого мрамора с черными прожилками, до боли похожие на всамделишные!).

Из усыпальницы флотоводцу как будто выплывал грубо отесанный авианосец.

Над могилами двух уголовных авторитетов (напротив друг друга и как настоящие!) возвышались печально известный замок Иф и тоскливо незабвенная тюряга «Кресты».

Бросался в глаза памятник видному пролетарскому деятелю: по замыслу скульптора, он должен был походить на построенный в боях социализм, но походил на что-то другое – бесформенное и безобразное.

И так далее, и тому подобное…

109 …Урка с синим тюльпаном-отметиной на лбу с размаху швырнул клетку с попугаем на свежий холм братской китайской могилы и, трижды осенив себя крестным знамением, произнес:

– Аминь!

– Скажи хоть – за что? – не удержался, взмолился попугай.

– Вот этого, птица, ты из-под меня не дождешься! – погрозил пальцем меченый.

– Да вы что, сговорились! – так и подпрыгнул Конфуций.

– Живи, пока что дают и пока не отнимут! – как своим, глубоко выстраданным, поделился головорез.

– А как жить? – возразил попугай (впрочем, про себя, хорошо осознавая бессмысленность и риторичность этого импровизированного кладбищенского диспута!).

– Ну, ты и спросил! – удивился бандит.

– Я только спросил: как нам жить?! – воскликнул Конфуций.

– Как жить? Как жить?? Как жить??? – многократным эхом разнеслось над могилами, достигло кладбищенского забора, перемахнуло на Прикладбищенский бульвар и прокатилось по Пятачку…

Про Пятачок…

110 …Философ, не вспомним какой и не помним когда, сказал (или, возможно, хотел сказать, но не успел!): не надо ничего придумывать, все уже существует!

В самом деле, сразу же за длинным кладбищенским забором – фактически вдоль него! – протекал настоящий, непридуманный Прикладбищенский бульвар.

На тенистом же, непридуманном Пятачке, под тополями, между «Спирткоопторгом», торгующим круглосуточно, и развалюшной шашлычной «Шишлик Мустафа», естественным образом располагался непридуманный любовный базар.

А через дорогу, наискосок, на пригорке, в каких-нибудь метрах высился непридуманный, белокаменный, похожий на торт Дворец брачных торжеств.

Дальше идти, за Дворцом, в развалюхе, ютилась аптека; у входа в аптеку, в виде гадкой змеи, извивался фонарь; виднелись дымящие печи хлебопекарни.

Кладбище, «спирткоопторг», шашлычная, Пятачок, загс, аптека, фонарь, хлебопекарня – все было, как в жизни и есть…

По вечерам, как смеркалось, к Пятачку привычно стекались таксисты, водители-дальнобойщики, подростки на велосипедах, парни в кожанках на мотоциклах и своим ходом – почтенные главы семейств.

Тут они бестолково толклись в предвкушении некой другой реальности, ссорились, мирились, напивались, дрались – одним словом, существовали!

Бомжи, голь перекатная, рвань и кому не терпелось – те бежали бегом, через пролом в заборе, на кладбище, где в радостной спешке и вершили, по-своему, как говорится, великое таинство природы (встреча с несуетным их возвышала!)…

Более зажиточные посетители Пятачка и менее торопливые для начала закусывали у Мустафы и только потом, отрыгивая и попукивая, укатывали в неизвестном направлении.

Попадались, впрочем, клиенты, что уезжали и возвращались, опять уезжали и опять возвращались…

Из распахнутых окон шашлычной, поверх дыма и одуряющих запахов, неслась веселая озорная музыка.

Внутри зала мягко мерцали китайские фонари, переливались разноцветными огоньками игровые автоматы.

А в самом углу шашлычной за персональным столом, в персональном кресле сидел, развалясь, некоронованный властитель Пятачка, сутенер-организатор Порфирий Дурында по прозвищу Падаль…

Про Падаль…

111 …В тельняшке и куртке из кожи забитого буйвола, с косичкой, стекающей с бритого черепа, с золотой серьгой-якорем в ухе, с бриллиантовой цепью на жилистой шее, с потухшей гаванской сигарой в щербатых зубах, едва прикрываемых заячьим ртом, с массивными черными очками на помятом бульдожьем носу – Падаль вполне смахивал на исчадие ада, на лютого зверя, на биокошмар.

Такого, как Падаль, однажды увидишь – и вздрогнешь, запомнишь и не забудешь.

Прозвище Падаль он приобрел за свою неизменную милость к падшим.

Он всегда протягивал руку тому, кто споткнулся: другими словами, кормил, обувал, одевал, согревал, обеспечивал клиентурой.

На столе перед ним лежал портативный компьютер, в который он время от времени тыкал указательным пальцем.

На экране рельефно высвечивались записи имен должников с цифирями, типа: Вераська – 4500$; Ларуська – 13 400$; Баряска – 7200$…

Все ему были должны, а он – никому!

Неторопливо похлебывая из пивной лохани элитный виски BLAK-JAK, Падаль вполглаза рассеянно поглядывал на бульвар, где в ожидании потребителя томно фланировали его подопечные, и думал о том, что на свете есть счастье и воля.

И тут к Пятачку, грохоча, подкатил мусоровоз, из кабины которого тяжело выползла на тротуар Маруся по прозвищу Лэди…

Из жития Маруси по прозвищу Лэди…

112 …Дело в том, что Сафрон и Забава Крапива из Лопотушек, под Астраханью, не приходились Марусе родными родителями.

То есть Бог им послал двадцать пять сыновей, но вот дочери – не послал.

А помог, в общем, случай: однажды в четверг, после дождя, Сафрон браконьерил в мутной воде.

И только он невод закинул, как вытащил щуку (презлющую стерву, чуть сети ему не порвала!).

Он даже хряснул ее промеж глаз – чтобы не навредила.

Забава кухонным ножом щуке брюхо вспорола – а там у нее, в смысле в брюхе у щуки, ребеночек: девочка, трех килограмм.

Марусей назвали.

Бог послал – надо брать, рассудили крестьяне!

Брать, что дают, и хватать то, что падает, и не роптать – величайшее свойство редких людей!

Увы, большинство индивидов берут, что дают, и хватают, что плохо лежит, – даже трудно сказать: почему?..

При виде дитяти Сафрон усмехнулся в усы и по-крестьянски, как мог, пошутил: «Ух ты, какая щукина дочь!», и даже взял кроху на руки и пошлепал по попке (Сафрон и своих для порядка наказывал!).

Бедняга, не мог же он знать, что дитя фамильярности не выносило.

Потому для него прозвучало, как гром:

– Я все-таки лэди, папаша!

Сафрон своим ушам не поверил и уронил кроху на пол.

– Не бей девку, ирод, чай, не твоя! – возмутилась Забава, суя детке могучую грудь, полную целебного материнского молока.

Но, вкусив эликсира, Маруся скривилась, как от уксуса, и захныкала:

– Лягушатинки бы на десерт!

Забава в испуге всплеснула руками и тоже дитя упустила (так что биографы вовсе не врали: действительно, девочку в детстве роняли!).

Не в пример всем соседским, Маруся росла не по дням, а намного быстрее.

Говорить, как мы знаем, ее не учили – появившись на свет, уже говорила.

И сама же она постепенно проникла в страшный секрет бытия: под страшным секретом скрывалось полное отсутствие всяких секретов.

По всему получалось: живи как придется, пока что живется!

Понятно, по-детски рассуждала маленькая девочка, что был бы секрет – его бы давно разгадали; а так, чего нет – того нет, как можно понять – чего нет?

…Много позже, став самой прекрасной на свете матерью всех живущих, она иногда с улыбкой вспоминала свое босоногое детство: как она в огороде полола картофель, как растила редис, как доила козу, как стирала портки своих братьев (двадцать пять пар порток!), как сено сушила, как спала на печи и как укрывалась попоной (когда-то был конь, но издох, а попона осталась!), и как на рассвете бродила по росам и слушала птиц, и таскала лягушек из луж.

Для чего-то (много позже она поняла, для чего!) Судьба угораздила ее родиться перемазанной в рыбьей крови и чешуе, расти в сельской глуши, в простоте и натурализме, и потом еще годы и годы…

Впрочем, не будем опережать и без того стремительный бег нашего романа, пока лишь позволим себе заметить, что наша героиня всегда, буквально от первого вздоха, предчувствовала свое необыкновенное и славное будущее.

По правде сказать, это самое предчувствие грядущей Славы и невозможной Любви томило ее, что ни день, и мешало жить, и раздражало и злило окружающих, и вызывало зависть, уколы и насмешки.

Но оно же, предчувствие, и спасало…

При слове «лягушка» ее восхитительный рот изгибался – она превращалась в загадку да Винчи…

По мнению близких, за щукиной дочкой водились две странности (больше водилось – но две раздражали!): она потребляла на завтрак лягушек с горчицей – раз, называла себя милой Лэди – два!

Ну, ладно, крестьяне лягушек не ели, но слова такого уж точно не слышали!

Маруся желала быть Лэди – хоть тресни.

Откуда в нее этой Лэди попало – загадка!

Как, впрочем, загадка и все остальное, прочее, и другое, и совсем по другому поводу…

Вообще объяснить ничего невозможно – остается поверить!

Но, возможно, нам станет понятнее связь между «лэди» и «лягушатина», если мы, например, вдруг откроем семнадцатый том переписки Шекспира с Жорж Санд, где он просит прислать для леди Макбет французских лягушек, да пожирней.

Или Байрона вспомним: «Лягушка, Лэди, Лорелея!»

Или Шелли с его эпитафией, посвященной безвременно ушедшему другу: «Твой лягушачий лик зелено-бледный мерцал звездой мне в небе Альбиона!»

А как объяснить, где Маруся могла научиться:

мыть руки до и после еды (ни в селе Лопотушки, ни в их семье отродясь никто рук не мыл – и не то что перед едой!)?

не хлебать щи из миски, но – есть из тарелки?

держать вилку в левой руке, а нож – в правой?

не ковыряться в носу?

не сморкаться, как братья, на потолок и не хрюкать?..

И еще любопытно понять:

почему собаки при виде Маруси вдруг рвались с цепи?

кони в стойлах, почуяв Марусю, хрипели и били копытом?

козы при дойке ее норовили куснуть?

соседские ведьмы плевали ей в спину?

наконец – за что не любили Марусю?..

Невозможно представить, в конце-то концов, чтобы девочка трех-пяти лет (в двенадцать она убежала из дому с учителем физики!) кого-то смертельно обидела: чести, скажем, лишила, имущества, жизни, или желала чужого супруга, или даже вола его или осла?..

Вне всякой связи: по наличию ног, рук, головы и ушей практически все индивиды походят один на другого.

Некоторые стремятся выделиться.

Другие к тому совсем не стремятся, но выделяются.

Конец, что у первых и что у вторых, как правило, схожий: плохой!..

113 …Дурында при виде Маруси почувствовал жжение в печени.

Поглядев на часы с кукушкой, он без удовольствия констатировал, что она опять опоздала на службу, пьяна, как извозчик, и будет хамить.

В раздумье – метелить Марусю немедленно или помедлить, Порфирий сладко зевнул.

С одной стороны, он испытывал лень, но с другой – наизусть знал (из краткого курса марксизма-ленинизма!), что медлить опасно!

Наконец он решил кинуть кости – и кинул.

По совету Судьбы он с удовольствием расслабился и закрыл глаза.

Но только он было подумал о Вечном – как вспомнил недавний скандал и письмо из ООН с откровенной угрозой…

Про недавнюю выходку Лэди (Маруси в миру!)…

114 …К Пятачку плавно и бесшумно подкатил черный посольский «Мерседес» с иностранными опознавательными флажками на капоте.

Из окна наружу высунулся голый, как истина, и распутный, как ветер, плешивый посол и, не без лукавства, поиграл хрустящей евровалютой перед носами дежуривших у дороги проституток.

– Я хочиш хареший ибайси рюйский баб! – весело и во всеуслышание объявил посол.

– Ибись, коли хочиш! – так же весело передразнила посла Вераська, шалава с костлявыми коленками, вертлявой головкой и невероятным бюстом, который ей приходилось по ходу поддерживать обеими руками (оба Монблана, именуемые бюстом, на костистом Вераськином экстерьере возникли недавно: до того грудь была плоской, как шутки ее жениха-мелиоратора, – и вот, стараниями пластического хирурга, она из шершавой доски превратилась в секс-бомбу, секс-символ, секс – черт еще знает чего!).

Посол сальным взором окинул Вераську:

– Ти можишь ибайси харёший? – спросил он с надеждой.

– Еще как магу! – многообещающе подмигнула Вераська.

– Зер гут! – воскликнул посол, широко распахивая дверцу «Мерседеса».

– Ты, козел, ты чего себе тут позволяешь? – донеслось из кустов.

Припадая на левую ногу, Маруся (а это была она!) неторопливо и грозно приблизилась к иностранцу и откровенно дыхнула в него комплексным перегаром дешевой махры с недорогим портвейном.

– Ти кто? – изумился поддатый посол.

– Либидо! – отозвалась, осклабившись, Лэди.

– Тфоя для моя – не такей хареший… – растерянно пробормотал посол.

– Да она лучше всех! – возмутилась Анжелка (миниатюрная млядь, выпускница хореографического кружка, последнее, к слову, приобретение Дурынды; он ее обнаружил в подъезде Большого театра балета и оперы, когда она совершала минет машинисту-лифтеру, якобы пообещавшему ей соло в «Жизели»; Падаль лифтера порвал на куски – сам, когда мог, не врал и другим не прощал, – а глупой Анжелке авансом купил канифоль, балетную пачку, пуанты и подписал с ней контракт на два года, являться к нему Жизелью!).

– Слыхал? – многообещающе ухмыльнулась Маруся, хватая посла за известно чего.

– О-о, о, зер гут! – сладострастно воскликнул посол.

– Ка-апу-ут! – затянула, спустившись аж до нижнего «до», Аллуська, известная как Примадонна, мечтавшая о La Skala (по слухам, она громко пела, пока не попала под поезд любви, и там-то, опять же по слухам, на рельсах отчаяния ее и подобрал сутенер-организатор Порфирий Дурында по прозвищу Падаль!).

Ничего нет хуже несчастной любви – все лучше!

– Враг не пройдет! – пританцовывая и залихватски потряхивая былинным бюстом, выкрикнула Вераська.

– Не дадим! – поддержала коллегу Аллуська.

– Победа будет за нами, – хмуро и без пафоса процедила Маруся, в ритме тарантеллы обрабатывая посла за известно чего.

– Давай-давай-давай-давай! – пробудилась Ларуська, бывшая олимпийская чемпионка по метанию молота для слепых (бог знает, куда бы она дометалась, когда б не прозрела; искателей материнского в женщине она привлекала размахом плеч, отсутствием талии, мощными бедрами, короткими мускулистыми ногами и длинными, как у гориллы, цепкими руками; клиенты тянулись к ней – точно как малые дети!).

– Май лайф из май лав! – сообщил посол по-английски (в целях, должно быть, конспирации!).

– Про чего это он? – изумилась Вераська, не искушенная в английском.

– Про май на планете земля, про весну на душе, про хороших людей с добрыми, проворными руками и – про кайф! – без труда перевел ей Баряска (болтун, трансвестит, революционер плоти, напомаженный всякой дрянью, до неприличия похожий на Володю Ульянова в детстве!).

– Кяйфь! Кяйфь! – изнемогая от неги, постанывал посол. – Очин тфая знаит хараше!

– Хараше-хараше! – дразнясь, усмехнулась Анжелка.

– Май леди, май вумэн, май лав! – достигая предела пароксизма, вопил иностранец.

– Моя лэди прекрасна, как майская ночь, и сама она подобна вулкану, и лаве подобна ее любовь! – переводил синхронно трансвестит.

Вераська, пошарив руками, достала с груди расшитый ромашкой платок:

– Ой, прямо не могу, как красиво! – промокая слезы с уголков глаз, растроганно воскликнула она.

– Хараше-хараше-хараше-хараше-о-о-о!.. – зарычал-застонал в предэкстазе посол.

– Маски, стихия, безумие, карнавал! – махая руками, как птаха крылышками, продекламировал Баряска.

– Вот это, я понимаю, любовь! – прошептала Вераська, обливаясь горючими слезами.

– O, main Got! – как в конвульсиях, забился, запричитал дипломат. – O, main Got, o, main Got! – повторял он, сотрясаясь. – O, main Got…

Усмехнувшись, Маруся изъяла у посла честно заработанную евровалюту и, не пересчитывая, сунула под юбку, после чего пнула ногой «Мерседес» и лениво скомандовала:

– Пшел!..

И снова у кладбища, на Пятачке…

115 …Персональное письмо Падали из ООН, с откровенной угрозой «прикрыть его лавочку» было подписано странами Европы, Америки, Азии, Африки, Австралии и Антарктиды.

Распутный посол всех, похоже, науськал!

С расстройства Порфирий не знал, что и делать: то ли порвать злополучное письмо и забыть, или – не рвать и забыть, или…

Других вариантов не возникало!

Некстати он вспомнил свою с Марусей любовь: под вязами, дубом, осиной, пихтой, ольхой, тополями, березой, акацией, ивой плакучей и липой.

На минуточку даже перед мысленным взором Дурынды возник образ прелестного существа с невероятными глазищами цвета финифти, чуть вздернутым кверху носиком, чувственными губами и золотистыми локонами, обрамляющими чистое лицо, отдаленно напоминающее недозрелое авокадо (авокадо как закусь он уважал!).

«И что с нами делает время!» – размышлял сутенер, мрачно похлебывая свой неподдельный BLAK-JAK: Маруся в свои двадцать три смотрелась на все сорок восемь: двойной подбородок, обвислые губы, нос картошкой, сальные волосы, поникшая стать и вздорный характер!

Но, однако, в убыток себе и делу, Падаль Марусю не гнал с Пятачка – потому что ценил.

Другие бежали отсюда спустя уже год-другой служения профессии (кто в неприсоединившиеся страны, кто в жены к особым гурманам, а кто-то, чтобы не бегать, нашел вечное успокоение тут же, поблизости, за забором!).

Лэди же, с точки зрения сутенера, в отличие от многих и многих, однозначно являла пример служения древней профессии!

Дурында уже было хотел наградить ее грамотой «10 лет в сексуальном строю!» – а тут, понимаешь, это письмо из ООН…

И снова на кладбище, у Пятачка…

116 …Между тем за забором, на кладбище, среди памятников творился фарсово-криминальный сюжет, к финалу грозивший перелиться в криминально-трагический.

Известно, однажды нечто одно неизбежно переходит в нечто другое!..

Итак, в черном небе висела полная луна, ясно освещавшая троих – точнее, двоих, вооруженных до зубов, и третьего, голого, как сокóл, на краю братской могилы.

– Мамой клянусь, у меня его нет! – сам себе удивляясь, божился Джордж (ложь во спасение – это не ложь!).

– Мамой клянется, грузин проклятый, – угрюмо заметил тот, что ростом пониже (по совпадению, так и названный родителями: Пониже!).

– Мамы грузину не жалко! – сплюнув, заметил тот, что ростом повыше (и тоже, как нарочно, названный папой и мамой: Повыше!).

– Мне маму жалко, и я не грузин! – улыбнулся Джордж.

– Зачем тогда мамой клянешься, когда не грузин? – удивился Пониже.

– Да я с перепугу! – признался от чистого сердца Джордж.

– Молись, не грузин! – закричал тот, что Пониже, и с силой вогнал ему в рот дуло парабеллума, а длинный, Повыше, работая на контрасте, ласково так попросил: «Яйцо!»

– Яй-чо… – простонал бедный Джордж и осекся, вдруг разглядев в темноте черного человека…

«Не бзди», – подмигнув, посоветовал Ваня.

«Да, вам говорить!» – возмутился крупье.

«Гляди!» – ухмыльнулся мертвец (он был как живой!).

– Колись! – передернул затвор, что Повыше.

– Нэ жнаю… нэ ыдел… – по капле выдавливая из себя раба, мужественно промычал Джордж.

Бандит, что Пониже, торжественно начал обратный отсчет:

– Семь! шесть! пять!

– И-а н-нэ а-ачу умыр-ать… – умолял пощадить его Джордж.

– …четыре! три!.. – бесстрастно продолжил тот, что Повыше.

– Нэ-э лаш-шадэй гэ-гоним, бра-ацы! – взмолился крупье.

– …два! один! половина! – фатально отсчитывал коротышка. – Меньше половины!

– Яйцо! – метко целясь несчастному в пах, потребовал длинный.

– Е-о! у мэ-на!! Нэ-эт!!! – с тремя восклицательными знаками в одном предложении откровенно солгал Джордж.

– Пли-пли! – страшно крикнул Повыше.

– Пли-пли… – с тихим ужасом пробормотал Пониже…

117 …Верно бы, оборвалась затейливая ниточка Джорджевой судьбы, но заходила земля ходуном на братской могиле, и из недр замогильных наружу со стоном явился мертвец – жуткий, худой, жилистый, в кровоподтеках, с раскроенной по периметру головой, фантастически фосфоресцирующий!

Оба бандита, пятясь и осеняя себя крестными знамениями, не сговариваясь, побросали орудия убийства и с воплями побежали прочь.

– Проси у меня, чего хочешь! – взмолился Джордж, упав на колени.

И тогда из разверстой могилы, как чертик из табакерки, выскочил попугай и, отряхиваясь, потребовал:

– Хлеба и зрелищ!

– Ну, это уже чересчур… – признался крупье, теряя сознание…

На Пятачке между тем, возле кладбища…

118 …Едва ступив на асфальт, Лэди сразу оказалась в окружении распутных детей Пятачка – Аллуськи, Земфирки, Ларуськи, Вераськи, Анжелки, Баряски, Филиппки (с кем-то уже мы знакомы, а с кем-то еще познакомимся!).

Свои имена, внешность, манеры говорить и одеваться проститутки заимствовали у знаменитых артистов, с которыми Падаль, что говорится, функционировал на «ты».

Контингент Пятачка мог меняться и даже бесследно исчезать, но только не любимые Падалью образы, не подлежащие интеллектуальному переосмыслению, тем более – физической трансформации!

Когда у всамделишных артистов случалась хандра, они падали Падали в ножки, чтобы тот прислал двойника – поскакать по эстраде да повертеть попкой под фонограмму.

И нередко после подобных концертов в газетах появлялись хвалебные рецензии: мол, Баряска в тот вечер себя превзошел, а, к примеру, Филиппка – тот был вообще!..

Маруся махнула «детишкам» рукой, чтобы те оставались на месте и к ней не приближались (ее жутко мутило, ей видеть в упор никого не хотелось!).

Помотав головой и встряхнувшись, она достала из старой, потертой сумки папиросину типа «Беломорканал» и, не прикурив от зажигалки типа «Mallboro», прислонилась, на минуточку, головой к тощей осине.

«Итак, – попыталась она сосредоточиться, – с ранья ее подобрал розовощекий амбал в клетчатой кепке, с которым они вроде как поканали (пошли – в пер. с арго!) в пивбар, где он, соревнуясь с ней, на спор выжрал бочку, а она – целых две, и потом он упал, а она – не упала, и даже как вроде еще дотащила амбала до дому и даже сдала жене – с рук на руки…»

– Ой, до чего ты похожа на смерть! – встревоженно проверещала над самым Марусиным ухом Вераська.

– А я смерть и есть! – невнятно и сипло ответила Маруся.

– Ой, да кончай! – дружески обняла ее Вераська, отвлекая от ненужных и вредных мыслей.

– Мой буддист объяснял мне, что смерти нет! – возник, улыбаясь, Баряска.

– А что есть? – тупо спросила Маруся, не поднимая головы.

– Любовь! – восторженно откликнулся трансвестит и развел широко руками, как будто желая обнять целый мир.

– Лю-бовь… – по слогам повторила Маруся и, уронив сумку на пол, тяжело опустилась на четвереньки.

– Ой, Лэди, ты чо? – испугалась Вераська.

– Уйди! – добром попросила Маруся и выпустила на волю все две бочки браги хмельной – которая, пенясь и бурля, побежала к Дворцу, и дальше, к аптеке, и к хлебопекарне, и дальше, куда-то еще…

Земфирка (тихоня, смуглянка, воровка, дешевка с тяжелой косой и взглядом очей, проникающих в душу!) подняла с пола сумку и задумчиво пробормотала: «Ну, ты даешь!»

– Сумчонку отдай, что ли… – морщась и отплевываясь, прохрипела Маруся (кто бы знал, как ей было худо и до чего же хотелось курить!).

Стоя на четвереньках, она тупо разглядывала рассыпанные по тротуару ключи, документы, самопальные шлепки, простыню, дождевик, зонтик, пудру, помаду, милицейский свисток, карамель, жвачку, газовый пистолет, зажигалку, также защитные средства от СПИДа…

– Тракторист вчера проезжал на К-750, про тебя, между прочим, спрашивал, – сообщила Вераська.

– А про меня? – отчего-то зардевшись, спросил трансвестит.

– Про тебя не спросил! – как отрезала Вераська.

Одной, предательски дрожащей рукой Маруся держала у рта папиросину, а другой, тоже дрожащей, и тоже предательски, безуспешно пыталась совместить огонек зажигалки с этой самой проклятой папиросиной.

– …И тогда он повез меня в чистое поле, – возбужденно рассказывала Вераська, – а там, представляешь – целина, и речка блестит, и березки светятся, как невесты!

Баряска, любивший природу, немедленно расплакался.

– …И тут он как начал пахать на К-750! – восторженно воскликнула счастливая обладательница двух монбланов.

– И напахал, представляю! – завистливо крякнул Баряска.

– Жуть! – подтвердила Вераська, схватившись руками за голову.

Только Маруся закурила – так вокруг нее все поплыло: девчонки, бульвар, тополя и осины…

Она инстинктивно зажмурилась, а когда открыла глаза, то увидела наяву (решила, что снится!) лимузин молочного цвета, из которого выполз верзила, обряженный петухом, и, цокая шпорами и кукарекая, распахнул дверь машины.

На свет сперва показались длиннющие ноги в перламутровых полуботинках из чистого хрусталя, и только потом Пятачку явилась Зойка по прозвищу Сельдь Астраханская…

Про Зойку по прозвищу Сельдь Астраханская…

119 …Года три, может, пять, может, семь с половиной тому Зойка начинала свою головокружительную карьеру здесь, на Пятачке, с должности дешевой прикладбищенской проститутки (уточним: самой дешевой среди прикладбищенских!).

И тут, как на любом другом производстве, существовал своя неписаная табель о рангах: первая в табеле, к примеру, вторая, третья, предпоследняя и, наконец, последняя.

Так вот, благодаря длине, худобе и общему внешнему аскетизму Зойка в этой самой неписаной табели уверенно занимала самую нижнюю строку.

Кто-то может подумать, что в Зойке все было безобразно и ничего не прекрасно.

О, нет, прекрасными у нее были глаза!

Как болота под Астраханью – глаза!

Ах, Астрахань, зелень, болота, головокружение!..

Но глаза (или очи, пускай и зеленые!) на Пятачке, увы, спросом не пользовались.

О них иногда вспоминали, но после: ног, рук, живота, груди, плеч, шеи и губ!

За три, может, пять, может, семь с половиной лет, проведенных на Пятачке, Зойка мало кого дождалась из желающих поделиться с нею излишками здоровья, одиночества, хотя бы деньгами.

На чей-то потребительский вкус она была: «слегка длинновата», «чересчур костлява», «больно безобразна» и «исключительно несексуальна».

Но однако в любую погоду, в четыре часа пополудни она упорно являлась на Пятачок, как на работу (другое дело, никто ей этой самой работы не предлагал, но это – другое!)…

Итак, до столицы из Астрахани Зойка добралась на своих двоих, пешком.

Разобраться, куда ей было идти, как не к Марусе, землячке и дальней родственнице по троюродному брату жены двоюродного брата Забавы.

Сама Маруся слыхом не слыхивала про троюродного брата жены двоюродного брата Забавы, включая самого двоюродного брата Забавы и их дальних родственников.

Зойка, однако, назвалась – она и поверила, и приняла ее, как родную, и обняла, и, любя, обозвала Сельдью Астраханской (прозвище к Зойке сразу приклеилось!), а наутро пристроила в морг при кладбище мыть и приуготовлять покойников.

От работы же Зойке полагалось одно койко-место с тумбочкой в прикладбищенском общежитии, плюс непромокаемые резиновые сапоги, плюс рабочие рукавицы, плюс тринадцать метров двужильной веревки для сушки белья.

Самого белья Зойке не выдали, а своего у нее в наличии не было, поскольку явилась, в чем убежала из дому: босиком, в «папашкиных» штанах-трениках, казавшихся на ней шортами, да в тесном, с рукавами по локоть, «мамашкином» пальтишке.

Так что веревка ей как бы была ни к чему – ибо сушить все равно было нечего.

Главное (наивно полагала Маруся!) – чтобы, имея работу и крышу над головой, Зойка могла жить непорочной, интенсивной столичной жизнью.

Маруся и мысли не допускала, что Зойка когда-то окажется на Пятачке!

Но в тот же вечер – в тот же, буквально! – Зойка на нем и оказалась!

Обернутая, как забинтованная, в белую простыню, в невероятных мужских туфлях на платформе 47-го размера, с перемазанными фиолетовой тушью щеками, с вздыбленными на полметра над головой волосами – она походила на привидение из фильма ужасов.

Томно и манерно перемещаясь на ногах-ходулях, как бы покачивая предполагаемыми бедрами, она неторопливо приблизилась к Марусе и тут же схлопотала пощечину.

Чего-чего, а такого удара в спину Лэди не ожидала!

Она повалила Зойку на мокрый асфальт, порвала на ней простыню, сломала прическу, разбила губу в кровь, прокляла и все последующие три, может, пять, или семь с лишком лет к себе не подпускала.

Так они и жили: Зойка ходила за ней по пятам, а Маруся о ней не желала и слышать.

Неблагодарность – бич!

Что касается прочих обитателей Пятачка, то, поскольку она никому не была конкурентом, некоторые ей даже симпатизировали.

Падаль, например, Зойкой отпугивал голубей – чтобы те не гадили на Пятачке (ей достаточно было пошастать по бульвару взад и вперед, как они улетали и больше не возвращались!).

В награду Зойку раз за ночь кормили шаурмой с щербетом.

Полиция нравов про Зойку все знала и штрафов, по понятным гуманитарным соображениям, не взимала (по праздникам разве, и сущей натурой!).

Алкаши Астраханскую Сельдь приглашали четвертой: она по справедливости разливала на троих, и еще ей самой оставалось на донышке.

Понятно, что Зойка спала где придется: зимой на вокзалах с бомжами, а летом в жару кайфовала в прохладной яме на кладбище – благо далеко не надо ходить.

Однажды ее, по недосмотру, едва не присыпали…

Гром прогремел среди ясного неба, когда на Пятачок прискакал на белом коне прекрасный принц, легко подхватил Зойку за талию и лихо ускакал по направлению к Кремлю.

И долго потом народ вспоминал, как белый скакун топтал твердь золотыми копытами, из-под которых, как из рога изобилия, сыпались на асфальт золотые червонцы с изображением прекрасного принца…

120 …Проясним, мелочной справедливости ради, или гнусной правды изображения для: на самом-то деле принц прискакал на Пятачок не на белом коне, а приехал на длинном, как поезд, лимузине; и принц не был принцем – а метровым огрызком Захаром Полусыном, единоличным владельцем всех в мире бань, парилок, цирюлен и прачечных; и ускакали они с Зойкой не на лихом скакуне – а всего лишь банально укатили на колесах!

Тем не менее, по мнению многих, на Пятачке стряслось событие сказочного масштаба, и повествовать о нем следует не иначе, как в сказочных единицах измерения.

Но даже если бы принц Захар просто позвал Зойку в машину, допустим, на полчаса (для понятно чего!), или даже на двадцать минут (для понятно чего!), да и даже на пять (для чего непонятно!) – то и тогда Пятачок замер бы от удивления на пятнадцать минут!

А теперь еще вдумаемся и осознаем: Захар не просто позвал Зойку в лимузин (для понятно чего!) – а позвал, чтоб жениться!

Размышлять о Промысле Божьем – пустое занятие!

Но и не размышлять – невозможно!

Так, что ли, Удача на Зойку упала?

Вот так вот, летела – и как бы упала?

Или Удача, в ожидании Зойки, провисела над Пятачком двести миллионов лет – и своего дождалась?..

Нам ли не помнить то не поддающееся разумению упорство, с каким Зойка изо дня в день являлась на Пятачок, как на работу!

Выходит – она что-то знала?

Так, значит – она что-то чувствовала?

Но – как она это чувствовала?

И – каким образом она это чувствовала?

Из какого источника она черпала это непостижимое для ума чувство?

Вот примерно какие вопросы занимали обитателей Пятачка…

Еще сколько-то лет Астраханская Сельдь пребывала в эпицентре всевозможных догадок и обсуждений.

Дня не проходило, чтобы Зойка с супругом (Захар ей с трудом доставал до пупка!) не помелькали на телеэкранах или не засветились в разделах светской хроники на страницах мировой прессы: то они с мужем открыли в Калькутте баню для бедных, а то – накормили досыта казанских сирот, а то вдруг, для кайфа, слетали в открытый космос…

Без преувеличения семья Полусын купалась в лучах мировой славы!..

У кладбища, на Пятачке…

121 …Итак, на свет сперва показались длиннющие ноги в перламутровых полуботинках чистого хрусталя, и только потом Пятачку явилась сама Зойка по прозвищу Сельдь Астраханская.

От плеч вдоль тощего тела до пола стекало фантастической красоты платье, сотканное из крохотных лепестков тончайшего, просвечивающего золота древней Трои.

Бесконечная Зойкина шея казалась уже не такой бесконечной благодаря тринадцатирядовому жемчужному колье.

С мочек ушей (до костистых плеч!), как сочные гроздья, надменно свисали бесценные изумрудные серьги.

Ее низкий лоб продолжала корона из вечных кораллов с Ямайки.

На длиннющем указательном пальце правой руки, в ряд, красовались тринадцать колец с бриллиантами в оправе из нержавеющего металла, завезенного на землю с других галактик.

Если бы в эту минуту на тополиных ветвях Пятачка расцвели хризантемы и зачирикали райские птицы, то и тогда всеобщее удивление было бы намного менее проникающим.

И сейчас, допустим, полыхни молния над Пятачком и разразись гром, и разверзнись могилы, и вдоль по бульвару с песней пройди дружным строем покойники – и при таком развороте событий общее впечатление наверняка оказалось бы не столь разящим.

При явлении Зойки (уже Полусын!), да еще не одной, а в сопровождении сдержанно кудахтающего двухметрового человеко-петуха – решительно все (кроме Лэди!) элементарно лишились рассудка и замертво попадали наземь…

122…Они долго молчали, пристально и с пристрастием разглядывая друг друга.

– И сотворил Бог человека по образу своему и подобию! – усмехнулась Зойка. – Не помнишь?

Маруся кивнула: мол, помню (хотя и не помнила!).

– Так вот, – с важным видом сообщила Зойка, – ошибочка вышла!

Поскольку Маруся по-прежнему не отвечала, то Зойка и продолжила:

– Он, может, нас сотворял, но Он нас – не досотворил!

– И чего Он такого не досотворил? – отозвалась Маруся (впервые за годы, что они были в ссоре!).

– Душу – не досотворил! – закричала вдруг Зойка.

– Душу не досотворил… – медленно повторила старая проститутка (наконец она осознала причину чудовищной Зойкиной неблагодарности: чего еще, кроме предательства, можно ждать от человека, у которого элементарно недоделана душа!)?

«Знать бы раньше, – вздохнула про себя Маруся, – и скольких разочарований и унижений могла избежать!»

На минуточку перед ее мысленным взором пронеслись картины, одна другой не веселее и не краше.

Вот она на могильной плите (сама, между прочим, как под плитой!), под могильщиком Ряхой, стиснув зубы, добывает протекцию к Жоре по кличке Урод, младшему звеньевому утренней смены могильщиков.

А вот она – и там же, на кладбище, в грязной каптерке! – с чувством брезгливости и неприятия перелистывает опаленные страницы «Мертвых душ», настольную книгу Урода (по его же выражению: «для эрекции жутко полезную очень!»).

Урод же потом познакомит Марусю с Федулом Сквалыгой, менеджером похоронной шараги «Высший Смысл!».

От Федула разило развратом и смертью.

Федул походил на киновампира (как потом оказалось, вампиром и был!).

Федул до рассвета вставал и по капле пил ее кровь.

Маруся, известное дело, терпела: не ради себя – ради Зойки!

Годы прошли, но ее передернуло при одном воспоминании о Федуле.

– У тебя нет души… – со слезами прошептала Маруся.

– Не досотворил! – задумчиво повторила Зойка.

На что Маруся со страшным воплем сорвала с нее и рассыпала по мостовой тринадцатирядовое ожерелье, порвала в клочья золотой наряд, помяла корону с Ямайки и выдрала серьги из мочек ушей и наконец прокляла, обняла и прижала к груди.

Обе, понятно, натужно ревели – о несбывшихся грезах, о старых обидах и невеселых перспективах на светлое будущее…

На кладбище, в метрах от Пятачка…

123 …Босой, без лица, перемазанный глиной и фосфоресцирующий с Конфуцием на плече, Иннокентий рассеянно прогуливался между могил (на чей-нибудь метафизический взгляд, он сошел бы за привидение!).

Возле памятника с каменным красавцем с гитарой в руках замедлил вдруг шаг и остановился.

– Здесь покоится тело цыгана Лукьяна! – прочитал с выражением попугай и признался: – Увы, не имел чести знать!

Потом они долго стояли у мавзолея с колоннами, на котором на древнем иврите заглавными буквами было начертано:

«Розенпух Авраам Ноевич, очень хороший человек – и все.

Лежи себе с миром – и все!

И ни о чем не беспокойся – и все!

И спасибо, что ты был, есть и будешь всегда – и все!

В наших сердцах и сердцах тех, кто тебя знал, не знал, любил и не любил!

От жены, от детей, от внуков, от правнуков и праправнуков Розенпух!

От друзей, от знакомых жены, от детей и знакомых детей!

От всего, короче, хорошего человечества!»

– Давно не читал на иврите! – с грустью признался Конфуций.

Иннокентий молчал, искренне растроганный словами на камне, идущими от сердца!

Неожиданный шорох в кустах, впрочем, отвлек его…

124 …В желтом излучении луны Джордж (а это был он!) казался друидом.

– Бога ради (лязг-лязг!)… извините (лязг-лязг!)… помешал… – почтительно обратился он, дрожа, лязгая зубами и озираясь.

– Нисколько не помешали! – великодушно заверила Джорджа пичуга.

– У вас лунный цикл (лязг-лязг!)… – осторожно начал Джордж, с опаской разглядывая Иннокентия. – Загробный процесс, так сказать (лязг-лязг!)… На вас нет лица! – в ужасе, пятясь, посочувствовал он.

– Он его потерял! – сообщил попугай, перепархивая от Иннокентия Джорджу на голову.

– Понимаю (лязг-лязг!)… бывает (лязг-лязг!)… потерял лицо (лязг-лязг!)… – растерянно пробормотал крупье (мало того, что болтливая птица запрыгнула на него без спросу – так она еще и гадила на него!).

– Пардон, не сдержался! – наполовину по-французски, наполовину по-русски принес извинения попугай.

– Принимаю! – промямлил Джордж, немного знакомый с французским.

Низко над кладбищем с ревом пронесся пассажирский самолет.

Джордж с тоской проводил глазами светящийся лайнер и заметил, без всякой связи:

– Кто-то ползает, кто-то летает, а кто-то лежит в сырой земле!

– Сe la viе! – как всегда остроумно заметил Конфуций.

– Похоже, что так, – согласился Джордж.

Помыслив о вечном, оба, человек и птица, на минуточку взгрустнули.

– Будем знакомиться, что ли! – было протянул руку Джордж и тут же отдернул. – Меня зовут Джордж… – смущенно пробормотал он. – А вас, дорогой человек… – сказал и запнулся. – Извините, покойник…

Иннокентий, понятно, молчал (он не мог говорить!).

– Покойник, живой – какая разница! – опять спохватился Джордж и даже засмеялся. – Кто-то недавно меня уговаривал, что иной покойник будет получше живого!

Чем дольше Джордж наблюдал своего молчаливого и по виду беззлобного и несуетного спасителя, тем больше он ему нравился.

Попугай вдруг чихнул, и крупье, содрогнувшись, воскликнул:

– Будьте здоровы!

– Знаете, вы мне живо напомнили одного из многочисленных персонажей знаменитого французского драматурга Жана Батиста де Мольера, – заметил вместо благодарности Конфуций. – Имя забыл!

– Может, вспомните пьесу? – поинтересовался Джордж.

– Я и пьесу забыл, – признался попугай.

– Зябко, однако… – поежился Джордж.

– Мы сейчас на каком языке говорим? – перебила его птица.

– На человечьем – если, конечно, не ошибаюсь! – вдруг испугался крупье («Неужели же на птичьем!» – похолодел он!).

– На каком из – не вспомните? – допытывался Конфуций.

– Кажется, на русском… – вконец растерявшись, ответил Джордж.

– Язык Пушкина, Толстого и Достоевского! – обрадовался попугай.

– Салтыкова-Щедрина… – добавил Джордж, уважавший Щедрина.

– Темная ночь… – с китайской заунывностью затянула пичуга.

– Только пули свистят в тишине! – сам себе удивляясь, с чувством подхватил крупье.

Тут чернота кладбищенской ночи неожиданно озарилась мертвящим светом карманных фонариков.

– Хоронимся, братцы! – пробормотал Джордж и первым юркнул в кусты…

125 …Китайцы, что нечисть, слетелись на поляну.

– Сюн Тян, где мой брат Ляо Вьюн? – хмуро поинтересовался один китаец (упитанный и рослый!) у другого китайца (не рослого и щуплого!).

– Он сильно сгорел, Хао Лю, – ответил другой (не рослый и щуплый!), печально покачивая головой.

– Дотла, – не без грусти засвидетельствовал третий (не рослый, не щуплый!).

– Потому что была чересчур высокая температура горения! – пояснил четвертый (рослый-не-рослый, щуплый-не-щуплый, упитанный-не-упитанный китаец!).

– И что я скажу бедной матушке У? – схватился руками за голову первый (рослый и упитанный!).

– А ты ей скажи, – посоветовал третий китаец (не рослый, не щуплый!), – что он, мол, погиб, как настоящий герой, от рук врагов всего китайского народа.

– Ух, представляю, как матушка У будет очень довольна! – обрадовался второй китаец (не рослый и щуплый!).

– Ей, может, понравится, что он погиб от врагов, – с сомнением в голосе откликнулся несчастный брат сгоревшего в огне китайца, – но только боюсь, ей не понравится, что он сгорел…

Так, походя общаясь и фантазируя, китайцы скользили веером промежду могильных плит, выхватывая светом фонариков то грозные контуры суперпамятников, то загадочные и призрачные кроны деревьев или непроходимые заросли шиповника вперемежку с можжевельником.

Вдалеке ухнул филин, мяукнула кошка, залаяла собака и заплакал дронт.

– Разбежались, китайцы! – скомандовал Хао Лю (упитанный и рослый!), и в ту же секунду кладбищенский мрак нарушили яркие сполохи взрывов…

На Пятачке…

126 …Тем временем продажные дети порока ползали враскорячку по Пятачку в поисках рассыпанного Зойкиного жемчуга.

Обуянные жаждой наживы, они даже не обращали внимания на доносящиеся громы и всполохи взрывов.

Маруся стояла у старого ясеня – одинокая, как гармонь.

В груди у нее закипала буря, натиск которой она с трудом тормозила.

Чуть ли не с рождения она томилась в ожидании некоего чудесного события, которое перевернет ее жизнь с головы на ноги, – и вот, наконец, оно стремительно приближалось.

На минуточку ей даже почудилось его мощное дыхание – где-то там, за забором…

– Спасите! – внезапно послышался крик трансвестита.

Маруся очнулась: народ, какой был на Пятачке, сбежался и окружил четверых голых мужиков, бесновато скакавших вокруг костра (четверо скакали, а один почему-то взывал о помощи!).

Три пришлых пьяни, короче, раздели несчастного трансвестита и сами разделись, развели костер и занялись, как водится, вульгарным идолопоклонством (потом, уже после того как Падаль в упор расстрелял эту пьянь из многозарядного кольта, принадлежавшего, если не врали, самому Аль Капоне, выяснилось, что Баряска сам первым и разделся!).

На кладбище…

127 – …Китайская раса – самая желтая в мире… – бормотал Джордж, выбираясь из кустов, по ходу мучительно припоминая все, что он слышал и знал про Китай. – Лао Цзы, Конфуций, кун-фу… рис, порох, печатный станок… акупунктура…

Между тем Иннокентий с Конфуцием на плече бесшумно спустился с высокого дерева.

– Китайцы – загадка, однако! – воскликнул крупье.

– Смотрите, еще один китаефоб! – возмутился попугай.

– Я не против китайцев – я против китайских бандитов! – поправился Джордж.

– Бандитизм – явление вненациональное! – парировал Конфуций.

– И все от него одинаково страдают! – согласился крупье.

– Особенно птицы! – вздохнул пернатый философ.

– Вам помочь? – участливо поинтересовался Джордж, видя, как мучается Иннокентий, пытаясь вернуть на место свое лицо.

– Нэ-нэ-э-ть… – скрежеща зубами, ответил Иннокентий (поскольку на нем не было лица, то и речь его слышалась странно!)

Джордж придвинулся поближе к своему спасителю и сбивчиво попытался ему объяснить то, в чем сам еще не разобрался:

– Я бы очень хотел вам помочь, – зашептал он, озираясь по сторонам, – но мы же по разные стороны, как бы: вы – по ту, я – по эту!

Поскольку Иннокентий молчал, то крупье и продолжил:

– Мир как бы мертвых, – смущенно признался он, – лично мне до сих пор представлялся незыблемым и недоступным пониманию…

– Единственный мир, свободный от глупости, пошлости, жадности, чванства, коварства, плебейства! – безапелляционно заявил попугай.

– …Без насилия, страха и безумия… – продолжил Джордж.

– …Распутства, бесстыдства, падения нравов! – грубо и резко перебил его Конфуций.

– …Сомнений… – робко добавил крупье.

– …Мерзости, наконец! – поставил жирную, эксклюзивную точку попугай.

Помолчали.

– Вы дорогу обратно, к могилке, найдете? – вежливо и по-доброму полюбопытствовал Джордж.

– К могилке – какой? – недоуменно подпрыгнул Конфуций.

– К сырой… – Джордж запнулся. – Видите, на небе луна истончилась (по правде, он плохо себе представлял, в каких выражениях следует напоминать посланнику с того света, что утро уже на носу!)… того и гляди, – глуповато улыбаясь, пробормотал он, – какой-нибудь петушок раза три прокричит…

– Ай-яй-ндэ-па-ой-ник… – лязгая и скрежеща зубами, попытался объяснить Иннокентий.

– Не понял… – растерянно улыбнулся Джордж.

– Кэ-кэ-лэй… мэ-мэ-эн-тэ-тэ… – с теми же лязгом и скрежетом сообщил человек без лица.

– Я вас не понимаю! – взмолился Джордж, искренне прижимая руки к груди.

– Ему нужен клей «Момент»! – перевел попугай.

– Зачем? – изумился крупье.

– Лэ-э-цэ-о пэ-и-ка-лэть… – по слогам сообщил несчастный.

– Приклеить лицо, без лица невозможно! – воскликнул Конфуций (кто бы знал, как он устал от людей, не способных услышать друг друга и договориться об элементарных вещах!).

– Без лица невозможно! – на минуточку согласился Джордж.

– Особенно если это твое лицо! – добавил попугай не без сарказма.

– Х-ха-ч-чу лэ-ц-цо… – повторил Иннокентий.

Но только наши герои наладили общение, как тут и там в кладбищенской ночи замелькали огоньки фонариков (напомнивших Конфуцию светящихся новозеландских шмелей!).

– Уходим! – прошептал Джордж, увлекая Иннокентия за собой, в кусты…

128 …Четверо (явно бандиты, в кожанках, с автоматами наперевес!) притормозили для перекура у кустарника, всего в полуметре от наших героев.

– Всех китаехов пококали-таки! – смачно сплюнув, пробормотал верзила с бульдожьим лицом по имени Ряха.

– Таки всех или таки не всех? – тоже сплюнув, поинтересовался бандит с повисшими, как у слона, большими ушами.

– Их двадцать пять миллиардов! – напомнил плечистый бандюг с зубами из чистого кровельного железа (тоже, между прочим, сплюнув!).

– Я лично укокал троих, – признался убийца, похожий на дуб, и не сплюнул.

– Патронов на двадцать пять миллиардов не хватит, – не без сожаления констатировал железнозубый (и сплюнул!).

– Ты знай свое дело, пали – а там еще поглядим! – глотая слюну, успокоил его вислоухий соратник по оружию.

– Отставить базар, действуем по периметру, – жестко, без слюней, распорядился бульдогоподобный.

– По всему, что ли, Ряха? – поинтересовался вислоухий и сплюнул.

На что Ряха кивнул, сглотнул и еще раз кивнул.

– Раненых не оставлять, даже если останутся! – предупредил он по-хорошему.

– Понятно! – коротко крякнул дуб.

– Без всяких вопросов! – заверил железнозубый.

– Так, что ли, по коням! – сплюнув, пробормотал Ряха.

– Так, что ли, по ним! – дружно откликнулись трое других, кидаясь врассыпную…

129 …Падаль, подобный колонне, стоял на скамейке!

В ногах у него валялась помятая дамская шляпка, а перед ним, построившись по ранжиру, замерли прикладбищенские проститутки.

Строго по команде, чеканя шаг, они подходили к Дурынде и, становясь на колени, трижды целовали глянцевые щеки его сапог, после чего с особым благоговением опускали в искомую шляпку краденые жемчужины.

Маруся, однако, когда ее позвали по имени, и бровью не повела (не в пример другим членам продажного сообщества!).

Густая, недобрая тишина повисла над Пятачком.

Глупые галки на ветках – и те заткнулись и замерли.

Вольный обычно кладбищенский ветер – тоже ослаб и притих…

Наконец Падаль перднул и вяло поинтересовался:

– Кто знает меня – тот пускай поднимет руку!

Понятно, судя по лесу взметнувшихся рук, Дурынду все знали, и знали не понаслышке.

– Кто еще не признался – убью, – как бы так, между прочим, пообещал сутенер, целясь кольтом в тяжелую тучу над головой.

– А кто если признался – что будет? – доставая с груди жемчужину с голубиное яйцо, живо поинтересовалась Вераська.

– А тебе, мля, известно, что я бы тебя, кабы если бы ты? – спросил Падаль тихо.

– Я знаю, что если бы я, то ты бы меня! – простонала Вераська тихо же, ужаснувшись.

– Гляди в другой раз! – предупредил он ее и, как говорится, в сердцах произвел предупредительный выстрел в небо.

Секунду спустя наверху прогремел страшный гром и на грешную землю подстреленной куропаткой упали ветер с дождем…

130 …Вымокшие насквозь и продрогшие до костей, двое и попугай выбрались, наконец, из колючего кустарника на залитую лунным светом поляну с чертополохом.

– Собачья, однако, погодка! – беззвучно чихнув, простуженно пробормотал крупье (первое и неукоснительное правило казино – неслышно чихать, чтобы клиент не подумал, что тут на него чихали!).

– С-сырость, с-сомнение, с-смерть! – дрожа, как воробышек, согласился попугай.

– Согласитесь, что все кары Божьи сошлись сегодня на наши несчастные головы! – пожаловался Джордж, подставляя дождю кровоточащее лицо.

Иннокентий бережно прижал продрогшую птицу к груди.

– Эх, кто бы сказал, в чем Божий Промысел! – с неожиданной силой вопросил крупье.

– Божий Промысел – в Промысле Божьем! – немедленно откликнулся Конфуций (его на минуточку вдруг потянуло пофилософствовать!).

На что Джордж, опять же, невесело признался:

– Я лично себя ощущаю едва ли не Лиром!

– Кем ты себя ощущаешь – то ты и есть! – воскликнул попугай.

Внезапным порывом ветра с дождем принесло чью-то грязную ругань.

Джордж было метнулся испуганным зайцем в кусты – но, устыдившись, впрочем, минутной слабости, вернулся за Иннокентием и решительно увлек его за собой по тропинке, протоптанной среди могил.

– Ни минуты покоя измученной душе! – пожаловался он.

– Покой нам лишь снится! – полностью с ним согласился попугай.

И пространство вокруг опять озарилось всполохами взрывов…

131 …Падаль лениво сошел со скамейки и неторопливо приблизился к стоящей по стойке «смирно» Марусе.

Они были вдвоем, наедине с разбушевавшейся стихией (остальных проституток он отпустил по рабочим местам!).

Мутные струи дождя ей застили взор – она же, похоже, этого не замечала.

– Ты меня огорчаешь, шалава, – медленно произнес сутенер.

Маруся молчала (говорить не хотелось!).

Порфирий неспешно нюхнул кокаина и как содрогнулся.

– Где выручка, падла? – спросил он, медленно наливаясь яростью и тоской.

– Не выручала, – подняла глаза и с вызовом бросила Маруся.

По ближайшей ольхе вдруг ударило молнией.

Ольха тотчас вспыхнула синим пламенем.

Тот огонь даже ливень не мог погасить…

И тогда Падаль тихо, в последний раз, по-хорошему предложил проститутке подумать.

Но она даже думать не стала, но впервые, не заботясь о последствиях, натурально плюнула ему в лицо.

Он не стал утираться и врезал ей раритетным кольтом по голове.

Она так и рухнула в лужу – будто ее подкосили.

Стихия, как раненый боров, ревела над Пятачком…

132 …В воздухе пахло грозой и угрозой.

Пользуясь минутной передышкой между взрывами, Джордж омывал Иннокентию раны.

Если он о чем-то и сожалел в эту минуту (помимо рухнувшей в одночасье сладкой жизни!) – так это об отсутствии перевязочных средств и антисептиков для Иннокентия.

– Я допускаю, – негромко возмущался он, поливая несчастного водой из ржавой баночки из-под шпрот, – что можно в кого-то выстрелить разок, другой или третий, но так, извините-подвиньтесь, чтобы сто двадцать пять пуль подряд!

– Я даже видел, представьте, это собственными глазами! – отозвался сверху Конфуций.

– Но – за что? – вопросил Джордж голосом, полным недоумения.

– За любовь – за что же еще! – как само собой разумеющееся, констатировал попугай.

– Не понимаю! – действительно недоумевал крупье.

Лежа пластом под липой, на илистом берегу Стикса, Иннокентий наблюдал за бегущими по ночному небу пепельными перистыми облаками.

Тяжелым, размеренным боем забили старинные куранты кладбищенских часов.

На деревьях противно закаркали вороны.

– Я сбился со счета! – в сердцах пробрюзжал попугай.

– Хотите знать время? – подняв голову, поинтересовался Джордж.

– Хотел, но теперь не хочу! – как отрезал Конфуций.

– С некоторых пор я, лично, – признался крупье, – стараюсь про время не думать и не замечать…

– Пятьсот лет туда, пятьсот лет обратно – поверьте, почти никакой разницы! – небрежно парировал пернатый философ (так, будто речь шла не о столетиях, а о днях!).

– Вы помните, как было пятьсот лет назад? – осторожно поинтересовался Джордж.

– Как тогда ворон не любил – так и теперь их не выношу! – не ответил впрямую попугай и слетел вниз с высокого дерева.

– Дорогой мой человек, я вам жизнью обязан! – с жаром воскликнул Джордж, почувствовав на себе внимательный взгляд Иннокентия.

На что тот смущенно поправил сползающее на затылок лицо и попытался улыбнуться.

– Как вас величать? – протянул ему обе руки, от сердца, Джордж.

– Ы-ы-э-эн-ти-и… – проскрежетал наш израненный герой.

Джордж невольно подумал о том, что роскошь человеческого общения и есть та самая роскошь, которая роскошь!

– Не понял, но, в общем, неважно! – засмеялся он и ободряюще похлопал Иннокентия по плечу (его на минуточку захлестнуло приливом нежности и сострадания к этому существу, так вовремя восставшему из могилы!). – Я просто хочу вам сказать… что отныне… я ваш покорный слуга… верный раб, исполнитель желаний… – слезы душили и мешали говорить. – Я ваш, короче… – сбивчиво пробормотал он. – Короче, я ваш!..

– Ы-ы-ээн-ти-и… – повторил Иннокентий.

– Понимаю! – кивнул ему Джордж, боясь показаться невежливым.

– Иннокентий! – не выдержал попугай. – Что в переводе с древнего греческого языка означает: невинный!

– Скажи мне, как тебя зовут! – непонятно чему вдруг обрадовался Джордж и потащил Иннокентия за собой, через ручей…

133 …Пока Иннокентий голыми (за отсутствием лопаты!) руками выгребал из могилы рыхлую землю, другой наш герой, Джордж, в сопровождении попугая отправился на поиски пропитания.

Перепархивая с ветки на ветку и с дерева на дерево, говорящая птица соловьиным свистом оповещала крупье о своем местонахождении.

– Сюда! Сюда! – затоковал Конфуций, подражая вдруг китайскому глухарю.

– Куда? – растерялся крупье.

– Да сюда! – подпрыгнув на кресте из ржавых водосточных труб, прошипел попугай, на сей раз подделываясь под змею.

Действительно, под крестом их ждал ломоть ржаного хлеба и стакан самогона, оставленные на могилке родственниками или друзьями усопшего (что ни скажи – прекрасная традиция!)…

134…Открыв крышку гроба, Иннокентий обнаружил внутри костистого мужчину с усами и дородную, полную (не полную жизни – но полную телом!) женщину.

На ней были платье небесных тонов в кровавый горошек и шляпка, а на нем – шикарный, в обтяжку костюм цвета загустевшего бордо, в розовую полоску.

Оставалось только гадать, каково им было при жизни, если смерть не стерла счастливых улыбок с их лиц!

«И чего им было не жить?» – сам себя спросил Иннокентий, с грустью разглядывая радостные лики усопших.

«И чего вообще всем не жить?» – подумал он следом.

«И чего вообще всем не жить, и не жить всегда?» – вдогонку подумал он.

– Как писали в романах, – послышалось сверху, – они друг дружку ужасно любили и умерли в один день, и похоронили их рядышком!

Подняв глаза, Иннокентий увидел Джорджа с поддатым Конфуцием на плече и тремя прижатыми к груди стаканами самогона.

Тот стоял на краю могилы, подобный нетрезвому сфинксу, и с болью и умилением во взоре разглядывал гармоничную пару покойников.

– Любовь, любовь, и в судорогах, и в гробе! – воскликнул крупье, не стыдясь своих слез.

– …Насторожусь! прельщусь! смущусь! рванусь! – пьяно подхватил попугай с присущим ему птичьим пафосом.

– …О, милая, с тобою не прощусь! – в лучших традициях древнегреческого театра завершил Джордж цитирование гениального стихотворения о вечной любви.

– Кто бы знал, до чего я устал, – простонал попугай, – от нескончаемой повторяемости одних и тех же сюжетов в этом бездарном театре с манящим названием: Жизнь!

– И – Смерть! – вставил Джордж, широким жестом поднося попугаю стакан, полный пахучего пойла.

– А представьте себе, что, если бы не Она, – ужаснулся пернатый философ, – этот дурацкий спектакль никогда бы не кончался!

– Увы, – кивнул Джордж, – наблюдая историю людей, я видел череду форменных безобразий, в промежутках между которыми они умудрялись любить, размножаться, создавать удивительные памятники культуры, играть в азартные игры…

– …и гадить! – дополнил картину Конфуций.

– Не желаете причаститься, коллега? – крупье покачнулся, но устоял.

– Благодарю! – решительно отказался попугай.

– В самом деле? – на всякий случай переспросил крупье.

– Только, пожалуйста, не ловите меня на слове! – возмутилась птица, на всякий случай перебираясь поближе к самогону.

Черное, скучное небо на минуточку неожиданно оживилось ослепительными сполохами разрывов.

– На кладбище жизнь по ночам бурлила! – высокопарно воскликнул крупье, с радостной улыбкой протягивая стакан в могилу, Иннокентию…

135 – …Вот я, например, обожаю красивых и мужчин, – плакалась Вераська Марусе, – а мне, как на пакость, на моем жизненном пути попадаются исключительно уроды и не мужчины!

Подруги в расслабленных позах за грязным столом попивали пивко в опустевшей под утро шашлычной.

Чуть поодаль, через два грязных стола от них, за грязным же столом прожигал время безусый старшина сверхсрочной службы.

На нем был парадный мундир с тринадцатью крадеными крестами на груди – все за победу над французами в Отечественной войне 1812 года.

Он с глубокомысленным видом смолил козью ногу и параллельно гипнотически пронизывал проституток ненасытными белесыми глазами.

Рядом с ним по-черному пил бывший майор, потерявший честь на войне.

Без чести он жить не желал, а не жить не хотел – так и жил!

Еще через три грязных стола, за заплеванной стойкой, клевал длинным носом татаро-узбек Мустафа.

– …Чем больше урод – тем он больше красивых! – недосказанно и афористично отвечала Маруся.

– Уроды, что ли, не видят себя со стороны? – искренне удивлялась Вераська.

– Никто себя со стороны не видит! – хмуро констатировала Маруся.

– А я, что ли, виновата, что они на себя слепые? – резонно возмущалась Вераська.

– А они виноваты, что они уроды? – контраргументировала Маруся.

– А я, что ли, виновата, что они не виноваты? – упорно не желала сдаваться Вераська.

– Никто ни в чем не виноват, – цедила сквозь зубы Маруся, – даже когда виноват!

Тогда-то Вераська и задала Марусе самый наиглавнейший вопрос бытия:

– Но если они не виноваты и если я не виновата – то кто же тогда виноват?

– Никто! – последовал обезоруживающий ответ.

– Никто? – удивилась Веруська.

– И Ничто! – устало добавила Маруся.

…Тут мы прервем на минуточку стремительный бег нашего правдивого повествования: Маруся по прозвищу Лэди, щукина дочь, и сама не подозревала, до какой степени она была права в своем определении истинных виновников всех безобразий на земле.

Вот так, походя, не задумываясь, старая прикладбищенская проститутка ответила на вопрос: кто виноват?

И – как в воду глядела!..

– Я писать хочу! – наконец объявила Вераська, неуклюже вылезая из-за стола и двумя руками сдвигая вправо свой бюст, покосившийся влево.

– Честь имею, мадам! – отдав честь, по-гусарски, возвышенно поприветствовал Марусю старшина (стоя на цыпочках, он козырьком едва приходился Марусе по грудь, когда та сидела!).

– Падай! – хмуро кивнула Лэди.

– Мадам, уже падают листья! – сообщил, оскалившись, сверхсрочник (неясно, на что намекая!) и, побренчав крадеными орденами, с важным видом опустился на стул, после чего достал из одного кармана парадного кителя щепотку высушенной конопли, а из другого – толченых куриных какашек и, смешав, неторопливо приступил к созиданию трех козьих ножек.

Бывший майор, оставшись один, запрыгнул на стол и рванул рок энд ролл с использованием элементов украинского гопака.

Нечаянно оступившись, он обрушился на пол и не поднялся.

Мустафа приоткрыл для порядка свои татаро-узбекские глаза – и снова закрыл.

– Ваша дочь, мадам… – зачал было разговор старшина.

– Что наша дочь? – оборвала Маруся и уставилась на него тяжелым немигающим взглядом.

– Она, как бы это сказать, к нам вернется? – слегка оробев и менее развязно поинтересовался лилипут-сверхсрочник.

– Нет, – по-прежнему не мигая, ответила старая проститутка.

– Жаль! – с явным разочарованием в голосе пробормотал старшина.

Помолчали.

– Хочу! – неожиданно хрипло сказала Маруся.

– Кури! – протянул старшина готовую козью ногу.

– Я, военный, тебя, между прочим, хочу! – сообщила щукина дочь, ворожа глазами.

– Да кончайте, мадам! – не поверил ей старшина.

– Сукой буду! – поклялась Маруся, хватая его за рукав.

– Но, мадам!.. – он уперся ногами в стол и стал отчаянно вырываться.

Не желая, однако же, слушать, Маруся упорно увлекала его за собой, к пролому в кладбищенской ограде.

– На могилах – кощунство! – бился в истерике старшина.

– Зато, – резонно возражала Маруся, – все рядом: любовь, жизнь, смерть!

– И денег у меня нет! – выворачивал карманы военный.

– Плевать! – отмахивалась Маруся, намекая на бескорыстный секс.

– Постыдитесь, мадам, я же вам в сыновья гожусь! – пристыдил проститутку сверхсрочник.

– Что?.. – она вдруг ослабила хватку.

– Старая млядь! – воспользовавшись минутой замешательства, отскочил и обидно выразился старшина.

– Что?.. – только и смогла повторить Маруся, без сил оседая на мокрый тротуар…

И снова на кладбище…

136 …Памятник заслуженному акушеру России, воссозданный в камне с тринадцатикратным увеличением (о чем сообщала бронзовая табличка на лбу повивального деда!), внушал смотрящим все известные чувства: от восхищения – до смущения!

На одной каменной ладони (размером с вертолетную площадку!) он держал новорожденного, а другой, журя, пошлепывал его же по каменной попке.

Каменный рот акушера при этом ехидно скалился из-под каменных усов: мол, давайте-ка, молодой человек, пожалуйте в этот мир!

Именно тут, в тяжелых ногах акушера, на мраморной могильной плите, заставленной гранеными стаканами с пойлом и горбушками хлеба, восседали: Джордж, облаченный в платье небесных тонов в кровавый горошек, и Иннокентий – в шикарном, в обтяжку костюме цвета загустевшего бордо в розовую полоску.

Оба по первому взгляду являли собой проходимцев из старого комикса про пришельцев.

– За мир во всем мире, поехали! – с нежностью напутствовал Джордж своего замечательного спасителя.

Иннокентий, придерживая лицо, медленно, по глотку (как это принято в Китае!), принял в себя содержимое граненой посудины.

– Как в школе учили, до дна! – похвалил его Джордж.

– Зар-раза такая! – выругался сверху попугай, успевший облевать лоб, щеки и грудь каменного гиганта.

– Это, поверьте, нектар по сравнению с тем, что люди вообще пьют! – мягко заметил крупье.

– Зар-раза, отр-рава и стр-рашный тор-рмоз на пути пр-рогрессивного человечества! – мрачно, с выражением запойной тоски прорычал Конфуций.

– О, вам, птицам, нас не понять! – добродушно воскликнул Джордж и залпом осушил стакан (вообще не глотая, как это принято в Сыктывкаре!).

Иннокентий с любезной готовностью протянул крупье ломтик ржаного хлеба.

– Вы очень добры! – поблагодарил Джордж, игриво поглаживая полутораметровую стопу Акушера.

– И кто это пойло придумал! – измученно простонал попугай.

– Люди! – ответил крупье, блаженно потягиваясь. – Все, что было хорошего на земле, не считая плохого, все придумали люди! – повторил он, сладко зевая.

– Разумеется, кто же еще! – с неким едва уловимым подтекстом откликнулся Конфуций.

Иннокентий молчал.

– Адам – вот прекрасное имя! – неожиданно возбудился Джордж и даже привстал на колени и умоляюще сложил руки на груди. – Позвольте мне вас называть: Адам!

– Адам, в переводе на старокитайский, означает: Жо! – немедленно припомнил попугай.

– Жо – прекрасно! – тряхнул головой крупье.

– В Китае, когда вспоминают Адама, говорят просто: Жо! – повторил пернатый философ.

– Ада-ам – ха-а-ра-а-шо-о… – смущенно наклонив голову, проскрежетал Иннокентий.

– Адам, говорит, на слух поприятней! – немедленно перевел попугай. – Хотя, – добавил уже от себя, – один, по-моему, черт!

– А, кстати, давно меня интересует, – улыбнулся Джордж, разглядывая каменного младенца, – кто первым пошлепал Адама по попке?

Кажется, Конфуций впервые молчал, когда у него спрашивали!

– Определенно, ведь кто-то похлопал! – с наивным видом допытывался крупье.

– Никто! – неожиданно выкрикнул попугай.

(И вот уже птица – что тоже наводит на размышления! – вслед за старой проституткой, как бы походя, назвала имя Того, кто был – Всем!)…

137…По темной аллее между тем с веревкой на шее уныло брела еще одна героиня романа.

– Как мимолетное видение, как гений чистой красоты! – при виде Маруси восторженно пробормотал Джордж.

– Пидарасы проклятые! – не замедляя хода, мрачно пробурчала она.

– Ни тюрьма, ни свобода, мадам, меня в пидараса не превратили! – воскликнул крупье и было двинулся следом, но упал и разбил в кровь губу, нос и лоб.

– Ах, Адам, догоните ее, – заплакал Джордж, – она так чиста и прекрасна, а я так соскучился по чистоте!

– Она изъяснялась не по-китайски, или мне так показалось? – с нетрезвым глубокомыслием поинтересовался попугай.

– На божественном русском, представьте! – восторженно прошепелявил крупье, цепляясь руками за Иннокентия…

138 …Иннокентий с попугаем на плече неторопливо шествовал сквозь темный, причудливый строй надгробий и мавзолеев.

– Прости меня, Господи, грешную! – явственно услышал он и, обернувшись, увидел ту самую женщину, что уже видел, с веревкой на шее, под жерлом ствола от настоящего танка.

Не раздумывая, он помчался к ней, перелетая через кусты, ограды и ручейки, и буквально в последний момент, с лету успел ее подхватить и обнять.

– Так ты все-таки есть, Господи! – закричала потрясенная женщина.

– Есть! – прозвучал пьяный голос сверху (в то самое время, когда Иннокентий распутывал петлю!).

– Прости меня, Господи, прости! – из последних сил взмолилась она.

– Прощаю, дитя мое! – эхом прокатилось над кладбищем и стихло вдали.

– Господи, Господи, Господи… – как в забытьи, бормотала Маруся, доверчиво льня к груди своего чудесного спасителя. – Я же знала и верила, дура, не верила и боялась! – плакала она.

Иннокентий закинул веревку подальше, на самое высокое дерево, и молча и нежно ее обнял.

– Поможешь мне, Господи? – не уставая, вопрошала с надеждой несчастная проститутка.

– Можно подумать, у меня есть альтернатива! – устало отвечал попугай.

– Не обманешь? – робко интересовалась она, боясь поверить своему счастью.

– Вот уж, Бог знает, честное слово! – не выдержал Конфуций (еще больше неверия птицу раздражало недоверие!).

Тут-то, отпрянув, Маруся и увидела впервые страшный лик своего спасителя.

– Боже… – в ужасе пролепетала она, уносясь сознанием в забытье…

Там же, на кладбище…

139 …Между тем одинокий крупье, стоя на четвереньках у кладбищенского ручья, выл на луну, как брошенный пес, и голос его то срывался на рев, а то вдруг жалобно дребезжал – как будто звал на помощь.

Вместо утешения, однако, с холодного сереющего неба на бренную землю упала молния, осветив на минуточку сонм хмурых каменных идолов, собравшихся на лужку.

– Изыдите! – в предчувствии тихого помешательства пробормотал Джордж и осенил себя крестным знамением (впервые после побега из Иерусалима!).

– Не поможет! – хищно осклабился сфинкс-акушер с младенцем, обнажив частокол каменных клыков.

– Я крал самогон у покойников, но больше не буду! – мелко затрясся потрясенный до глубины души крупье.

В ответ акушер покрылся бурой плесенью и зловеще расхохотался, а новорожденный нагло окропил Джорджа из каменной пипки.

И опять полыхнула гроза – и опять наш крупье не разобрался, где именно полыхнуло: вовне или в его воспаленном мозгу?..

Черты лица повивального деда, впрочем, казались Джорджу до боли знакомыми, вот только он никак не мог вспомнить, где же видел этого господина?

– Ну, и где яйцо? – неожиданно грозно и с ехидцей поинтересовался сфинкс.

– В надежном месте! – не задумываясь, поклялся крупье и мгновенно признал в каменном госте черного Ваню из Казино.

Будь он способен к здравому рассуждению, он бы непременно поинтересовался у Вани, когда это тот успел заделаться акушером (и вообще – почему акушером?!), но, как назло, именно сейчас у него в голове перемешались события целой жизни и последних часов: что было недавно – казалось, случилось давно, и наоборот!..

– Езжай-ка ты, братец, в Иерусалим! – гадко пискнул младенец.

– Еду! – схватился за голову Джордж, действительно, в эту минуту готовый на все.

– Достану из-под земли! – на прощание предупредил акушер и рассыпался в пыль.

Младенчик, оставшись на свете один, горько заплакал и – тоже туда же, рассыпался.

Но едва Джордж поднялся с колен, как над его головой с оглушительным ревом пронесся истребитель-бомбардировщик и закидал его каменными бомбами (они не взрывались, но ощущались, особенно при прямом попадании!).

Только наш герой перевел дух, как из пучины ручья на поверхность всплыла подводная лодка-ракетоносец и принялась палить по Джорджу изо всех орудий.

В дополнение ко всему он увидел, как отовсюду на него движутся гранитные идолы, чудища из бетона, железа, стекла и прочих квазиматериалов.

«Ад есть творение человека!» – как пронзило Джорджа насквозь.

Он упал на песок, схватился руками за голову, застонал и заплакал – тут, к счастью, забрезжил рассвет, и стихли все звуки…

Марусины сны в забытьи…

140 …По аллеям Летнего Сада неспешно фланировали дивы в прозрачных одеждах, под ручку с важными господами во фраках, на зеленых лужайках непринужденно паслись рогатые олени, трепетные лани, косолапые медведи, сумчатые кенгуру с детенышами, саблезубые тигры, африканские зебры, индийские слоны, полевые мыши.

Золотом и серебром отливали свадебные шатры, разбитые тут и там по окружности пруда с прозрачной водой.

Глаза разбегались от бездумно снующих, будто порхающих, многоцветных рыбешек из Желтого моря, хищных притворщиков гавиалов, завезенных сюда прямиком с Галапагосских островов, чрезмерных и глупых, похожих на тучных коров черепах с Мальдив, остромордых щук астраханских, тупоголовых сомов со дна Кинериатского озера, дальневосточной кильки с плотвой, наконец, кита Мобидик.

Поверху, неторопливо перебирая перепончатыми лапками, плавали сизые селезни, белые утки, черные лебеди.

Своры услужливых официантов носились с коробками спиртного и ящиками провизии.

В артистических уборных гримировались актеры, готовясь к участию в грандиозном представлении со стриптизом и фейерверком.

Полным ходом шли приготовления к свадьбе, грозившей своим размахом затмить все прочие торжества всех времен и народов.

На центральных воротах, отделяющих сказочный остров от остального скучного мира, торжественно восседал говорящий, ярких красно-желто-зеленых оттенков попугай по кличке Конфуций.

Гости к свадьбе съезжались на экологически чистых «Кадиллаках», приводимых в движение ветром (на всякий случай за каждым автомобилем бегом бежали по пятьдесят ветродуев: когда ветер слабел или менял направление, они не давали машине остановиться!).

Невеста на празднество прикатила в белой карете, запряженной парой гнедых.

Кучером на облучке восседала гигантская крыса с хлыстом.

Позади, на приступке, в роскошных камзолах с бантами стояли три мушкетера.

Едва лишь карета замедлила ход, Конфуций скомандовал во всеуслышание: «Мендельсон!» – и немедленно грянул свадебный марш, и первый из мушкетеров распахнул пуленепробиваемую дверцу кареты, другой бросил наземь персидский ковер с заводными клопами (которые тут же принялись ползать и взрываться, изображая маленький фейерверк!), а третий – склонился в изящном поклоне, с блуждающей вдоль усов подловатой улыбкой.

Маруся – а это была она! – в подвенечных одеждах, с букетом болотных магнолий в руках, являла собой эталон нежности, чистоты, опрятности и благородства.

– На выход, Ю! – выкрикнул Конфуций, и в ту же минуту на взмыленном белом коне (на каком же еще, разобраться!) прискакал жених в костюме цвета загустевшего бордо, в розовую полоску, с рыцарским шлемом и маской на голове.

Соскочив с лихого коня, он подхватил невесту на руки и закружил.

С воплями «горько!» на них, как в волшебной сказке, пролился безумный дождь из цветов и конфетти.

Оба, жених и невеста, скакали и смеялись, как дети, но когда она попыталась вкусить сладости поцелуя – он отпрянул, объясняя при помощи жестов, что не может снять маску с лица.

Увы, она его не послушалась – и стащила маску с его лица!

«Пить надо меньше», – было первым, что подумала Маруся.

«Не пить вообще!» – подумала она, следом за первым.

«Но не пить вообще – невозможно!» – хотела было она возразить и очнулась…

Однако в реальности…

141 …Но, открыв глаза, Маруся опять увидела над собой безобразное существо без лица – и в том самом виде, в каком оно ей привиделось в последнем, пророческом сне.

Бедняжка уже с трудом отличала настоящее от забытья: на нее отовсюду пялились рожи, одна другой безобразней, и она уже не понимала – то ли с нею что-то стряслось, то ли с реальностью…

Между тем существо, которого Маруся по ошибке приняла за Самого Господа Бога, а потом еще и за жениха, крепко держало ее в своих объятиях и прикрывало ей рот рукой, чтобы она не могла кричать.

От ужаса у нее округлились глаза, она почувствовала, что задыхается, и задергалась, и забилась всем телом.

– Ды-ите но-ом… – умоляюще скрежетало оголенными зубами существо.

– Ммы-ммы… – теряя разум, мычала Маруся.

– Дышите носом! – непонятно откуда прокричал Конфуций.

– На-а уб-биу, нэ-э на-о ки-чаа…

– Нас убьют, если вы будете кричать! – почти синхронно переводил попугай.

– Ммы-ммы… – не унималась несчастная проститутка.

– Я-а ва-ас ду-у-г-г…

– Он ваш друг, дышите носом, вас всех убьют, если будете кричать! – орал, потеряв всякую осторожность, попугай.

Наконец безликое чудовище освободило ее от своих удушающих объятий и улыбнулось (по тому, как оно скалилось, она и догадалась, что оно улыбалось!).

Именно это подобие улыбки, как ни странно, ее почти успокоило, а когда донеслось привычное покашливание автоматных очередей, Маруся и вовсе пришла в себя.

– Мужик, чо ты хочешь? – спросила она.

– Ыы-аа-ди аи-няа заа-ужж… – пролязгал безликий.

Ничего не поняв – она неожиданно все поняла, отчего ей вдруг сделалось весело и легко!

– Чего-чего? – не веря своей догадке, радостно улыбнулась Маруся.

– Выходи за меня замуж! – прозвучало сверху.

– Кто – я? – задохнулась она, едва не лишившись рассудка (от счастья, понятно, а не от испуга!).

– Ы-ы… – симпатично кивнуло существо.

– Врешь! – пробормотала Маруся, чувствуя слабость в ногах.

– Ты! – с опозданием прокричал попугай.

– Я-а лю-лю тэ-те-бя-а! – судорожно и с глубоким чувством проскрежетал Иннокентий.

– Он любит меня, поняла! – выкрикнула она, не дожидаясь, пока ей переведут, и увидела вдруг прямо над собой огненно-красный диск восходящего солнца…

Наутро на Пятачке…

142 …Ровно в 12.00 по московскому времени Порфирий Дурында по прозвищу Падаль на своем спортивном, последней модели «Мерседесе» цвета кровавой малины подъехал к шашлычной «Мустафа», где его уже поджидал подведомственный ему коллектив.

Полуденный сбор назывался летучкой.

Тут дети порока платили Дурынде оброк за право трудиться и жить – по Дурынде!

Обычно с утра проводился анализ дня, безвозвратно утекшего, и составлялся прогноз на предстоящие сутки (тут же, на месте, они всесторонне обсуждали паршивое международное положение: Падаль еще, по совместительству, формировал в мировых СМИ дайджест о всеобщем млядстве!).

Дурында щелчком сбил с лацкана пиджака пылинку и цепким взглядом своих гипнотических глаз внимательно проследил за ее полетом.

– Смирно, девчонки! – при появлении Дурынды зашелся колоратурным сопрано Баряска.

– Вольно! – спустя пару-тройку минут разрешил сутенер.

– Девочки, по местам! – почти в унисон с сутенером сладко проголосил трансвестит.

Все как стояли – так сели.

Падаль молчал.

Как и всегда, под его тяжелым испытующим взглядом проститутки бледнели, тупили глаза и теряли покой.

Некоторые даже падали в обморок или, того хуже, совершали не предусмотренные уставом действия.

Вот и сейчас Филиппка (неожиданно для всех и самого себя!) вскочил со стула и стал лихорадочно освобождаться от денег – так, будто они его жгли.

– Без команды, козел! – схватившись за голову, простонала Вераська (за любой шаг, произведенный без позволения, Падаль без сожаления расстреливал на месте!).

Вскрикнув, Филиппка схватился за грудь и поклялся, что этого больше не повторится никогда!

В наступившем гробовом молчании слабая течь в унитазе, на другом конце ресторана, слышалась горной рекой.

– Мустафа! – еле слышно позвал сутенер.

– Моя! – по-военному четко откликнулся хозяин шашлычной.

– Огня! – задумчиво потребовал Дурында, извлекая из заднего кармана широких штанин золотой портсигар, обильно инкрустированный алмазными слезками (щедрый дар одноглазого коллеги-сутенера с Огненной Земли!).

– Ест – хараше! – с симпатичным татаро-узбекским акцентом выкрикнул Мустафа и бегом доставил Дурынде на серебряном подносе зажигалку в виде очаровательного младенца с белоснежными ангельскими крылышками и неожиданно внушительным черным пенисом, нарушающим всякие представления о пропорциях в природе (при легком поглаживании детской головки крылышки трепетали, а из пениса наружу вырывалось фиолетовое пламя!).

– Благодарю! – сдержанно процедил сквозь зубы Порфирий, неспешно двумя пальцами разминая сигарету, туго набитую чистейшей коноплей (знак дружеского внимания от начинающего коллеги-сутенера с озера Иссык-Куль!).

И опять Филиппка, исключительно из желания угодить, схватил с подноса зажигалку и сунул Дурынде в лицо, едва не опалив тому ресницы.

– Мама родная! – зажмурилась и отвернулась Вераська, чтобы уже не видеть, что будет.

– Боже мой! – пробормотал трансвестит (хотя в Бога не верил!).

Атмосфера в шашлычной сгустилась в предгрозовую.

Тишина наступила такая, что слабая течь в унитазе, на другом конце ресторана, казалась ревом ниагарского водопада.

– Ти очин хареший чилавек, Парфырий! – первым не выдержал напряжения татаро-узбек Мустафа.

– Я знаю, – спокойно кивнул ему Падаль, впрочем, не теряя из виду Филиппку.

– Ти, мужит быт, кушит хочиш, харёший чилавек? – непонятно чему обрадовался Мустафа. – Ест шышлик тюрки, ест шоварма араби, ест шюрпа узбэкски Узбэкистан, ест бэшпармак кызахски Кызахстан, ест сямся азирбайджански Азирбайджан, и ище у мине ест…

– Мустафа, пошел в жопу! – вдруг оборвал его Падаль.

– С балшим удаволством, спасиба! – попятился прочь Мустафа.

– Огонь! – наконец сам себе приказал сутенер и всадил в педераста Филиппку шесть пуль, одну за другой.

Последним Филиппкиным словом было люблю, повторенное трижды и обращенное непосредственно к Падали…

За стойкой негромко захныкал шашлычник, любивший Филиппку, как брата, и вообще.

Падаль молчал, задумчиво поглаживая узловатым пальцем ангелочка, писающего огнем.

– Я что-то Лэди не вижу, – поинтересовался он, налегая на лэ.

– Она захворала! – разом вскочила со стула Вераська и трижды перекрестилась.

– К врачам обращаться не станет! – предположил трансвестит, хорошо знавший Марусю.

– Мы с ней выпивали, намедни… – пробормотала Вераська, сдерживая подступающие к горлу слезы. – И она мне сказала…

– Чего-то сказала? – не удержалась и перебила Анжелка.

– Маруся, короче, сказала… – залилась горькими слезами Вераська.

– Да что? – несмотря на смертельный запрет, хором потребовали ответа проститутки.

– ВСЕ! – закричала истошно Вераська. – Она мне сказала: ВСЕ!..

Затих унитаз на другом конце ресторана.

Было слышно, как бьются сердца.

Никто не хотел умирать.

– Тут мне доложили, она человеку все яйца порвала, – припомнил Дурында письмо из ООН…

143 …Иннокентий с Марусей, перепачканные глиной, лежали в обнимку поперек тахты и спали, как спят в раннем детстве.

Гнездышко, где обитала Маруся…

Про Марусино гнездышко…

144 …Понятно, что гнездышко, где обитала Маруся, принадлежало не ей, а Порфирию Дурынде по прозвищу Падаль (как, впрочем, и все вообще в Веселой округе: дома старой блочной постройки, гаражи, прачечные, булочные, бензозаправочные и автомойки, прочие заведения бытового обслуживания населения!).

Сутенер принципиально селил проституток в домах, примыкающих к Пятачку (время – оно же деньги!), в крохотных однокомнатных квартирках (салон, совмещенный санузел, кухня, два на два, балкон, метр на полтора!), сам же обустраивал и меблировал жилище своих подопечных.

Четыре стены салона он, по вдохновению, красил в яркие контрастные цвета.

У Маруси, к примеру, на стыке яростно-синего с кровавым бордо – помещалась широченная тахта размером с аэродром.

В изголовье тахты бессонным часовым стоял гибрид ливанского кедра с кустом африканской клюквы (Падаль, как юный мичуринец-дарвинист, скрещивал всех и со всеми!).

Мощные ветви вечнозеленого дерева стелились вдоль потолка, малеванного под майское небо с перистыми облаками.

Древесный ублюдок на удивление плодоносил весь год – и в зимнюю стужу, и в летний зной.

Клюква родилась крупной – с грецкий орех, Маруся едва успевала ее собирать (спасибо еще, помогали клиенты, охочие до клюквы!).

Особое место на фоне песочной стены занимал г-образный стеллаж (персональная гордость Дурынды!) с аккуратно разложенными аксессуарами для крутого секса: наждачная губка для поверхностной обработки клиента; гусиные перья для щекотания пяток, подколенных впадин, околопупковых окружностей, подмышек, заушин и залысин; пересыпанные горьким перцем уздечки; просторные, на любую шею ошейники с мелкими шипами; плетки с металлическими набалдашниками; розги из рифленого пластика; наручники, кандалы и колодки; пистолет, стреляющий гвоздями; мини-лук с мини-стрелами; дротики с виагрой; мультиустройство на батарейках для дерганья волос, ресниц и бровей, выдавливания глаз, вырывания зубов, выкручивания ушей, протыкания сосков; наконец, портативный магнитофон с записями оскорбляющего свойства.

В углу, на стыке песочного с бордо, на четырех раскоряченных ножках стоял старинный комодоподобный телевизор, чудом сохранившийся еще со времен недоразвитого социализма.

На телевизоре красовался бронзовый бюст кровавого римского диктатора Нерона Тиберия Клавдия (ужаса и горя для человечества, по признанию его собственного отца Доминиция!), над бюстом тускло мерцала неоновая лампадка, и совсем уже под потолком светилось распятие Спасителя (сам не зная почему, Дурында молился обоим, особенно Нерону!).

На потертом паркетном полу валялась облезлая шкура с медвежьей мордой, которая, по надобности, оживала, ревела и лязгала челюстями.

Точно по центру, под слепящей лампой стояло одноногое кресло (из дуба, в духе маркиза де Сада!), опутанное, как паутиной, ремнями из кожи старого буйвола и цепями из нержавеющей стали: опять же, по надобности, оно вращалось вокруг собственной оси – как вправо, так влево.

К слову, сама Маруся и мухи за жизнь не обидела.

Как человек утонченный, она сама к садомазохистской любви испытывала чувство с трудом преодолимого отвращения.

Но и одновременно, как жрица высокопрофессиональной любви, не могла не признать справедливости первой заповеди сутенера, что клиент всегда прав!

И если клиенту уже засвербило, чтобы его топтали, калечили, распиливали по частям, рвали на мелкие кусочки, подключали к розетке, поджаривали на огне, топили в клозете, вышвыривали с пятого этажа без парашюта – то тут бесполезно ему возражать, а только и остается, что покорно, со знанием дела ронять его, топить, поджаривать, подключать, рвать, распиливать, калечить и топтать!

Падаль также внушал проституткам: секс, как цветок, нуждается, чтобы его удобряли пометом бессмыслицы и декаданса.

Анахорет и ханжа, проповедовал он, не может трудиться садовником в нашем саду.

Он требовал от подчиненных терпимости и широты, лояльности и компромисса.

Он призывал их любить человека во имя Человека – а не своих предпочтений.

Короче, Порфирий настаивал на альтруизме.

Другими словами, он учил растворяться в клиенте, как солнце в воде: без осадка…

145 …Итак, Иннокентий с Марусей, перепачканные глиной, лежали в обнимку поперек тахты и спали, как спят в раннем детстве.

Она, как со всеми бывает во сне, мило похрапывала, а он – симпатично посапывал.

Конфуций же с удовольствием облюбовал под себя бронзовый череп человеконенавистника Нерона (в полудреме птица нервно выкрикивала давно залузганные лозунги типа «долой рабство!», «свобода, равенство, братство!» и «детям – светлое будущее!»).

Одному крупье не спалось: как раз в эти минуты по телевизору с документальной бесстрастностью демонстрировали леденящие душу кадры безжалостной бойни в Казино.

Камеры внутреннего наблюдения с ужасающими подробностями запечатлели то, чему Джордж не был свидетелем: как ниндзя из клана Якудзы (он их сразу узнал по множеству виденных фильмов!), подобно саранче, ворвались в Казино и за доли мгновения перебили всех до одного.

Затем ему показали: как он бочком выскользнул из туалета, как подозрительно медленно крался среди убиенных, и как споткнулся затем о черного Ваню, и как тот передал ему яйцо…

«Вот где я засветился!» – схватился за голову Джордж (наконец нашлось внятное объяснение всем этим погоням, стрельбам и пыткам, и вообще, всему этому безумному навороту событий последнего дня!).

Жадно вглядываясь в кадры кровавой бойни в Казино, повторяемые в реальном и замедленном времени, с разных ракурсов и в мельчайших подробностях, Джордж, наконец, начинал осознавать, что он таки вляпался в смертельно опасную историю.

И еще ему, на минуточку, показалось, что кто-то этой тотальной трансляцией по всем телевизионным каналам (пока что не ясно, кто именно!) будто стремился довести до сведения обезумевшего мира: полюбуйтесь, что ваша жизнь!

Кстати, а что наша жизнь?..

Не раз и не два нашему герою приходилось бывать свидетелем преступлений, от которых волосы поднимались дыбом.

Он, однако, не помнил, чтобы при нем кого-то прибили вот так, совсем без причины!

Последний пропащий убийца свято и неукоснительно соблюдал заповедь: око за око (обычно сначала совершалось преступление и только потом следовало наказание!).

В том волчьем миру заведенный порядок казался логичным и справедливым!

Не зря же, в конце-то концов, Федор Михайлович Достоевский назвал свой роман: «Преступление и наказание», а не наоборот (Достоевский-то знал, что он пишет!).

Но тут, по мнению Джорджа, творился абсурд: людей, как капусту, рубили только за то, что они в момент «х» элементарно оказались в позиции «y»!

Начиналась трансляция всемирного конкурса красоты с острова Борнео – но и гибкие торсы красавиц не отвлекли нашего героя от мрачных предположений.

«Окажись те же люди тогда не в казино, – мучительно соображал он, – а на каком-нибудь благотворительном ужине (где бы их, допустить, не отравили!) – и они бы остались в живых и, наверно, продолжились!..»

И всегда-то Джордж восхищался величием процесса, но и всегда жестоко страдал от его непредсказуемости!

А в минуты, подобные этой, при виде безжалостно раскромсанных и разбросанных по Казино частей человеческих тел, его еще посещали крамольные мысли о бессмысленности бытия.

Ему с детства внушали: без плана даже лист с дерева не упадет!

«Уж если он полетел, – обычно хитро улыбался папаша Капутикян, – так, значит, сынок, было назначено полететь!»

«Но, – размышлял Джордж, не упуская из виду красавиц, – одно дело листья с деревьев, и совсем другое – головы с плеч!»

Или как понимать: что разницы – нет?..

Тут же, у телевизора, Джордж вдруг припомнил одно из любимых поучений папаши: не ищи справедливости среди людей, но и Бога понять не пытайся!

И еще отчего-то он вспомнил печальную папашину улыбочку: «Бог, – бывало, говаривал умудренный жизнью армянин, – увы, далеко, а люди – увы, слишком близко!»…

На Пятачке между тем…

146 …Уж солнце клонилось к закату, а летучка в шашлычной у Мустафы не кончалась.

– Ладно, – сказал в заключение Падаль, – переходим к конечному пункту нашей программы.

– Бабки на стол! – зычно и высоко распорядился Баряска.

Проститутки, одна за другой, с виноватыми лицами, как загипнотизированные, подходили и выворачивали на стол кошельки, портмоне, сумки, карманы штанов, курток, подкладки пальто, нижнее белье (разве только не душу!).

– Это – все? – наконец разочарованно поинтересовался сутенер, со скукой во взоре разглядывая жалкую горку из купюр, монет, часов, статуэток, брелоков, жетонов, цепочек, булавок, кинжалов, биноклей, пепельниц, мундштуков, сигар, вилок, ложек, ложечек и ножей из фамильных сервизов, золотых коронок и зубных протезов (чем только народ не расплачивался за удовольствие любить и, на минуточку, быть любимым!).

– Девочки, все? – прошептала Вераська, сердцем предчувствуя недоброе.

– Честное благородное – все! – с дрожью в голосе поклялись проститутки.

– Все так все! – медленно произнес Падаль с улыбочкой на лице (верной предвестницей беды!) и первым попавшимся под левую руку кинжалом лишил Баряску правого глаза.

– Да за что же меня? – больше удивился, чем ужаснулся содеянному трансвестит.

– Сам подумай и после ответь! – страшно осклабился сутенер.

– У меня нет ответа на этот вопрос! – ответил несчастный.

– И у меня нет ответа! – воскликнул Порфирий, лишая Баряску второго глаза.

Как и следовало ожидать, прощальным словом революционера плоти было звучное слово люблю, обращенное непосредственно к Падали.

– Вай-дот! – заунывно запричитал Мустафа, вообще любивший Баряску.

«Ух, мля!» – подумали, каждый про себя, продажные дети Пятачка.

– Или бабки на стол – или больше повторять не буду, – в последний раз предупредил сутенер, небрежно поигрывая окровавленным ножом.

И опять перепуганные насмерть проститутки одна за другой подбегали к лобному месту и выворачивали из себя все, что выворачивалось (вплоть до души!).

– Это – все? – снова поинтересовался Порфирий, без особого, впрочем, интереса разглядывая драгоценный холм.

– Все! – тряхнув бюстом, за всех поклялась Вераська (позабыв вдруг про заповедь: не клянись!).

– Все так все! – ухмыльнулся Дурында и, подняв и перевернув проститутку вниз головой, принялся ее трясти – и тряс до тех пор, пока из нее не выкатился на пол золотой экю времен правления Короля-Солнца Франции Людовика Х1V (в конфиденциальном письме Падали из ООН как раз-то и сообщалось о пропаже подобного экю у посла!).

Нет таких слов, способных передать гнетущее напряжение, возникшее в ресторане и разом достигшее отдаленных уголков Пятачка.

– Смерть! – побледнев, прошептал сутенер.

– Я хочу жить! – разревелась Вераська.

– Все хотят жить! – усмехнулся злодей…

Между тем где-то там, на болотах…

147 …На крутом полупесчаном-полуглинистом бережку, у болот, на четырех восьмижильных тросах висел дирижабль (вообще без опознавательных знаков!).

Четыре черных гиганта-нубийца, по пояс в коричневой жиже с песком, служили (по найму!) живым балластом для летательного аппарата.

В камышах, обещая дожди с градом, нагло кричали лягушки.

В пожухлой траве стрекотали кузнечики.

На сморщенном древе плакучей ивы околевала гадюка.

Вдали, за болотами, медленно закатывалось утомленное солнце.

С первой звездой к дирижаблю с трех разных сторон съезжались на «Мерседесах» черные ниндзя (с японскими мечами наголо!), суровые горцы с крутого разлома Главного Кавказского хребта (все как один в защитных халатах, с наплечными ракетными установками на покатых плечах!) и белокурые витязи с Ладоги (в черных кожанках, при гранатометах!).

Только они разбежались по заранее спланированным огневым позициям, как сюда же, к болотам, подкатили бронированные «Роллс-Ройсы», из которых явились миру признанные отцы международных мафиозных структур: дряхленький Цзэ Мао Дун (за пренебрежение к Жизни прозванный Смертью!), остроносый аскет Дата Даты по прозвищу Тутанхамон (который, по слухам, врагов потрошил, бальзамировал и продавал в освобожденные от колониального ига районы Центральной Африки!) и, наконец, дородный красавец Савелий по кличке Бермуды (после встречи с Савелием все исчезали бесследно и навсегда!).

Бермуды с Тутанхамоном прогулочным шагом, под ручку, взошли на воздушный корабль.

Дождавшись, когда они скроются из виду, Цзэ Мао Дун тихо пукнул – что, собственно, и послужило для ниндзя сигналом к атаке, в результате которой гиганты и горцы попадали замертво (не успев толком состояться, прославиться, заскучать, причаститься, проститься и простить!).

Перебив всех и вся, ниндзя рассыпались в прах, а Цзэ Мао Дун, легко оттолкнувшись от земли, хищной птицей взлетел на дирижабль.

И тут же в брюшной полости летательного аппарата загорелись цветные огни, зажужжали пропеллеры, натянулись и жалобно взвизгнули тросы – нубийцы, судьбу проклиная, отдали концы…

148 …Джордж внезапно оставил кресло и на цыпочках, пригибаясь, подкрался к приоткрытой двери на балкон и осторожно выглянул наружу.

Напротив, внизу, на детской площадке, плечистая тетка с косой ниже пояса возилась в песочнице с отроком в детских штанишках – лет на вид этак двадцати.

Ловко орудуя совковыми лопатками, они строили замок на песке, зорко (при этом!) поглядывая на Марусин балкон.

Там же, поблизости, на скамье три бабки в парчовых одеждах (все, как одна, атлетического телосложения!) с кайфом лузгали семечки и тоже зыркали глазенками на одноименный балкон.

Поодаль, вдоль кладбищенского забора, припадая на обе ноги, неспешно прохаживался слепой верзила в черных очках на пол-лица.

Возле него, изображая борзую, послушно трусил на поводке молодой бритоголовый паренек.

«Называется, обложили по всем правилам военного искусства!» – без особого энтузиазма подумал Джордж.

Только он было поднялся с колен и выпрямил спину – как тут же сам же и сообразил, что, возможно, на ветках деревьев висят снайпера, которые только и ждут, чтобы он показался из укрытия.

– Можете ждать – не дождетесь! – бормотал про себя крупье, прижимаясь щекой к пыльному паркетному полу.

Внезапно он вспомнил отчий кров и старый Иерусалим, увидел себя в окружении близких и не без грусти подумал: как они там, без меня?..

– Пропадите все пропадом! – вскрикнул Конфуций во сне.

Видение разом исчезло – Джордж очнулся и прислушался: казалось, все было тихо.

Разве что Маруся по-прежнему похрапывала, а его чудесный спаситель – посапывал.

«Спят без снов и предчувствий!» – умилился Джордж и заботливо накинул на них тонкий и полосатый, как жизнь, плед – чтобы не зябли.

После чего он ползком, по-пластунски добрался до телефона у двери и набрал нужный номер…

Между тем в дирижабле…

149 …Мафионерам, восседавшим на царских тронах (Ивана Грозного, Фридриха Великого и Филиппа Прекрасного), прислуживали трое безъязыких официантов во фраках – Рыжий, Чернявый и Пегий.

Языки им поотрезали – чтоб не болтали (дело в том, что, имея язык, очень трудно удержаться и не поговорить!).

Савелий по кличке Бермуды, хитро улыбаясь в усы, сам себе намазывал булку маслом и повидлом из чернослива.

Чернявый лакей с важным видом первооткрывателя неторопливо откупоривал бутылку игривого Клико (последнего, до взятия русскими Парижа, урожая 1812 года!).

– Клико, между прочим, вдова, если кто понимает! – заметил Савелий (с известным подтекстом!).

– Ти адын у нас всо панымаешь! – вдруг обидевшись на подтекст, отставил бокал Дата Даты.

– Ты, что ли, боишься меня, пацан? – удивился Бермуды, делая наивные глаза.

– Я маму тваю баюс! – подчеркнуто пренебрежительно сплюнул и демонстративно растер гость с крутого разлома Главного Кавказского хребта.

– А зря! – незлобиво (но как бы с подтекстом!) промычал глава ладожской мафии, заглатывая целиком, как удав кролика, сладкий бутерброд.

Между тем за неторопливо текущей дружеской беседой на столе незаметно возникали килька с картофелем в мундире, пересыпанная правильными кружочками лучка, брюква со свеклой, приготовленные в лучших традициях ладожской кулинарной школы, пельмени из оленины, баран, тушенный в вине с травами и анчоусами, свинья в апельсинах, жареный гусь в яблоках, жаркое из косули, жареные черепашьи яйца и соленые огурцы, сдобренные соусом чили.

– Зачим звал, Савилий? – ласково наконец поинтересовался китаёз по прозвищу Смерть.

– Маму тваю, гдэ срупрыз? – перешел сразу к делу Тутанхамон.

– Да вы, пацаны, угощайтесь! – ушел от прямого ответа Савелий, жирно намазывая маслом и повидлом следующий бутерброд.

– Я лычно, Савэлый, па горлы сит! – заодно показал, как он сыт, Дата Даты.

– Зивотик болит, извини! – неожиданно расплакался Цзэ Мао Дун.

Горец с китайцем и дальше к еде не притронулись – как только Бермуды их ни уговаривал: то ли они не были голодны, то ли опасались, что пища отравлена, то ли еще имелась причина, о которой уже не узнать…

После тринадцатого бутерброда Савелий в изнеможении откинулся на спинку трона царя Ивана Грозного и обвел дорогих гостей насмешливым взглядом зеленых и мутных, как бутылочное стекло, глаз.

– Вот я лично, мля, этот бутер с маслом, с повидлом, как родину, не продам! – похвастался он дорогим гостям, облизывая длинным черным языком липкие губы садиста и сладкоежки.

– Родына, маму тваю, Савэлый, это тэбе нэ булька с павыдлом! – с явным и явно язвительным подтекстом заметил Тутанхамон.

– Вот и я говорю, – обрадовался Бермуды, – что родина – еще хуже!

– Родына – лучша, маму тваю! – категорически не согласился Дата Даты.

– Она, может, лучше, да только она не такая сладкая! – предупредительно поднял указующий палец Савелий и дважды хлопнул в ладоши.

И, как по мановению дирижерской палочки, разом забили барабаны и грянули литавры, и в тронный салон дирижабля ввели счастливого соперника Джорджа (Нарцисса, кто помнит!) в цепях и с гирей на шее…

150. …Во-первых, Красавчик утратил свой ангельский вид, то и дело скулил и мочился в штаны, от него исходил запах страха, и вообще глядеть на него было грустно.

Без излишних преамбул Савелий достал из правого нагрудного накладного кармана фрака паяльник и ничтоже сумняшеся подключил к розетке переносного трехфазного портативного генератора.

– Итак, где яичко, сынок? – поплевывая на паяльник, лениво поинтересовался Бермуды.

Красавчик молчал, потрясенный видом раскаленного шипящего жала паяльника.

– В последний раз тебя, по-хорошему, спрашивают: где яйцо? – с завидным терпением повторил Савелий свой нехитрый вопрос.

– В п-де! – теряя контроль над собой, прокричал Константин.

– Гдэ, маму тваю? – точно решил, что ослышался, Тутанхамон.

– В п-де, в п-де, в п-де! – трижды в отчаянии навзрыд прокричал несчастный…

151 …Тут заметим, в оправдание несчастного юноши, что его слегка грубоватый ответ во многом был предопределен: во-первых, недостаточным воспитанием в семье, детском саду и школе; во-вторых, предельно простой и относительно незамысловатой манерой общения, нынче царящей на улицах и площадях; и, наконец, той поистине экстремальной ситуацией, в которой он волей судеб оказался!

И еще, и опять же в его оправдание скажем: он действительно видел своими глазами, с какой осторожностью Джордж передавал Луизе на хранение змеиное яйцо и с какой небрежностью она это самое яйцо захоронила…

152 – …Не бзди, мужичок, говори по порядку, – посоветовал Савелий юному Нарциссу сразу после того, как тому расквасили нос, лишили передних зубов, отбили печенку и переломали ребра.

– Короче, она полетела в Венецию, побалдеть! – трагически простонал юный Константин, завершая свою нехитрую повесть о том, как нечаянно он встретил Луизу, скоренько полюбил и навсегда потерял.

– В Венесию, говорись! – так и подскочил на троне Филиппа Прекрасного Цзэ Мао Дун, впервые, по виду, проявив подлинный интерес к словам несчастного подростка.

– Вэнэцыя, маму твою… – неожиданно побледнев, пробормотал Тутанхамон.

– Ага, так, значит, в Венецию… – почернел вдруг Бермуды, как туча перед дождем…

153 …С горних высот на бренную землю Красавчик Нарцисс летел, отчаянно крича и дрыгая ногами и руками.

Он рухнул в центре Москвы, на Красной площади, в пяти метрах от гробницы печально известного революционера Владимира Ленина.

Ни один из некрофилов, стоящих у мавзолея, и бровью не повел при виде несчастного существа, буквально размазанного по булыжнику…

154 – …Хытрый, аднака, шуляр етот дядка Жордж, маму его! – многосложно и уважительно выразился Дата Даты (обычно скептичный и немногословный!).

На что Савелий согласно кивнул головой (он не мог говорить – зубы вязли в повидле!).

– Паймаю – зарэжу! – твердо пообещал горец.

– Я лично ему вот этими самыми руками жопу на череп натяну! – поигрывая сладкими пальцами, размечтался Бермуды.

– Ти сначалы его найды, а патом натанэшь! – презрительно сплюнул и растер Тутанхамон.

– Всех раком поставлю, а найду! – торжественно поклялся витязь с повидлом на губах.

– Савилий, скази, цито нам делать? – возопил китаез, схватившись за голову (про себя, втайне Смерть знал, что надо делать!).

– Расслабься, пахан, это чисто русский вопрос! – ухмыльнулся Бермуды и, поплевав на ладони, достал из левого нагрудного накладного кармана фрака новенькую карту старой Европы и, разложив на столе и разгладив, ткнул столовым ножом в ту точку на ней, где нормально, по-русски было написано: Венеция.

– Во, пацаны, где она! – радостно сообщил он застывшим в тягостном ожидании отцам криминальных структур.

– Гдэ? – напружинился Дата Даты.

– Опять ты – гдэ-гдэ! – хохоча, передразнил его Бермуды и повторно, для горца ткнул в карту ножом.

– Винесия – знацит, Винесия… – задумчиво пробормотал китаез, склонившись над картой с увеличительным стеклом.

– Куда смотрышь, маму тваю! – зло вдруг выругался Тутанхамон и с такой силой оттолкнул Пегого официанта, что тот, на минуточку, потерял равновесие и упал на пол.

– Пацан, ты чего? – удивился Савелий.

– Шпыон, маму его! – хватаясь за кинжал, закричал Дата Даты.

– Я лично ему прошлым летом отрезал язык! – поклялся Бермуды, успокаивая горца.

– Он снова отрос! – кричал Пегий, выписывая ногтем мизинца, как бритвой, смертельные автографы на холеных шеях мафионеров и телохранителей…

155 …Взрыв дирижабля с земли напоминал Хиросиму.

Между тем, умело используя воздушные потоки над Москвой, Пегий без парашюта приземлился почти там же, где и несчастный Нарцисс: в самом центре столицы, на каменном крыльце сказочно прекрасного храма Василия Блаженного.

Как раз в это время сто тысяч моральных уродов бегали с пеной у рта вокруг храма и надрывно орали в мегафоны, что Бога нет!

Пегий их даже слушать не стал, а достал из-под плетеной половицы парабеллум с лазерным наведением (понятно, заранее припасенный для такого случая!) и без жалости и колебаний открыл смертельный огонь на поражение.

Его желтые (или, правильнее – орлиные!) глаза при этом светились праведным гневом, а рваные ноздри, казалось, торжествующе подрагивали в такт выстрелам.

Многие из воинствующих атеистов тогда не спаслись!..

В Марусином гнездышке между тем…

156 …Внезапно на голубом экране телевизора возникло мертвенно-бледное, с черными провалами вместо глаз лицо диктора «Последних новостей».

«Только что, – удрученно произнес он, – мы получили трагическое известие о безвременной кончине глав мафиозных структур России, Китая и Главного Кавказского хребта».

Параллельно тексту шли хроникальные кадры, запечатлевшие падающих с неба на землю людей и обломки дирижабля.

«…Пока что еще неизвестны причины взрыва, – продолжал вещать странный диктор, – хотя, по единодушному мнению экспертов, они носят откровенно криминальный характер!»

Тут трансляция, на минуточку, оборвалась, а по экрану поползли рваные черные полосы.

Но, впрочем, изображение скоро вернулось – на этот раз по всем телевизионным каналам в реальном времени транслировался вселенский конкурс красавиц с Огненной Земли (как на подбор, не отличавшихся красотой!).

«Не красота спасет мир…»– стоя на четвереньках, рассеянно и вскользь подумал крупье.

Крадучись, он перебрался к окну и осторожно выглянул из-за занавеса.

На детской площадке в нелепых позах, раскинув руки и ноги, валялись уже знакомые юноша, женщина и три противные старухи.

Чуть осмелев, Джордж распахнул окна, высунулся наружу по пояс и настороженно огляделся по сторонам.

Невдалеке за бугром он увидел валяющихся, как мусор на земле, слепого с овчаркой в обнимку: по всему походило на то, что они как вцепились друг дружке в глотки – так и закоченели…

– Безумный, безумный, безумный мир! – ужаснулся Джордж и бегом устремился прочь из жилья, окруженного смертью…

157 …Как молодой, перепрыгивая через две, три и четыре лестничных ступени, наш герой сбежал вниз – и буквально отпрянул, потрясенный величием внезапно открывшейся картины восходящего солнца!

«Жгуч и ярок Твой Свет, Господи!» – в который раз за свою долгую и всякую жизнь с восхищением подумал Джордж…

158 …Только в такси Джордж с удивлением обнаружил, что не обут.

– Назад… – прошептал он без сил.

Но только таксист ударил по тормозам, как он опять передумал:

– Пожалуйста, полный вперед! – попросил, рыдая…

159 …Сидя на унитазе, Маруся, блаженно щурясь, посасывала пахнущую развратом гаванскую сигару (подарок знойного кубинского гостя, которому нечего было ей дать, кроме себя и сигары!).

Невозможно сказать, о чем она думала – но было заметно, что ей по-настоящему хорошо!..

160 …Босой и слегка потерянный, Джордж стоял посреди останков многоэтажного элитного дома (разобранного по кирпичику, до фундамента!) и тщетно пытался осмыслить происшедшее.

Разумеется, он понимал, кто являлся настоящей причиной разрухи!

И также он знал, чего тут искали: змеиное яйцо!

И тем не менее при виде развалин разум предательски цепенел и отказывался функционировать.

Он даже не удержался и огляделся по сторонам – дабы воочию убедиться, туда ли его привезли!

– Чушь, реализм и фантастика! – пробормотал Джордж, имея перед глазами все те же – чайную «Кофе вдвоем» через дорогу, дома и скверик…

161…Маруся, облаченная в кимоно с наляпанной луной на спине (презент от молчаливого клиента с далеких Японских островов), бесшумно подкатила к тахте столик на колесиках.

На овальном подносе черного серебра (от туркменского баши!) дымилась джезва (от Гоги из Поти!) с кофе, пахучим, как любовь, и, казалось, светились в солнечных лучах две прелестные фарфоровые чашечки на блюдечках с золотой каемочкой (от хранителя древностей из Кремля!); на нижней полке каталки в старинной хрустальной вазе (оттуда же, из Кремля!) лежали сушеный инжир, курага и рахат-лукум.

Обычно с утра Маруся дозволяла себе в одиночестве выкушать (как она выражалась!) бразильского кофе и после еще погадать на гуще.

Сегодня, похоже, впервые за много лет, поутру, проснувшись, она была не одна…

Послушав, как он скрежещет зубами во сне, она тут же взяла на заметку: непременно проверить у милого глисты (любимое лицо она посадила на клей «Момент», и оно пока держалось!).

«В остальном же…» – подумала Маруся и улыбнулась.

«В остальном…» – еще через полчаса рассеянно вспомнила она (впрочем, плохо соображая, что, собственно, в остальном!)…

Кофе давно остыл, а она все не решалась его разбудить и только глядела да глядела на своего суженого, не в силах отвести глаз.

Она видела мужчин – но такой ей попался впервые: весь в ранах!

«И досталось ему в этой жизни!» – подумала она и, не сдерживаясь, горько разрыдалась…

Между тем…

162 …Уныло бродя среди развалин, Джордж не без удивления озирал развороченные стены, изуродованную мебель, покореженные детские игрушки и россыпи битого стекла.

Низко в небе кружили африканские грифы, охотники за падалью.

«Любопытно, откуда бы грифы в Москве?» – пронеслось в бессонном мозгу.

– Вы добычи не дождетесь! – прокричал он и замахал руками.

Внезапно, однако, рассеянный взгляд скользнул по одинокой ноге в ботинке, торчащей из-под щебенки.

«Чья бы она могла быть?» – призадумался Джордж.

Разобрав завалы бетона, он обнаружил тринадцать трупов, представляющих различные народы и религиозные конфессии – от иудео-христианских с мусульманскими и до бон-брахманистской с юдзу нэмбуцу-сю.

Все тринадцать пребывали в нелепых и забавных позах.

Походило на то, что смерть их настигла негаданно и нежданно.

С тоской озирая место страшного побоища, Джордж невольно подумал, что и смерть бывает забавной, не только жизнь…

163…Понятно, Марусины жгучие слезы пробудили Иннокентия.

Он не сразу ее узнал.

А когда все-таки узнал, то сердце в его груди забилось, как птица в клетке.

Неожиданно он испытал чувство, как будто когда-то испытанное (с другой женщиной, на ветру, посреди заснеженной улицы, у фонарного столба!)…

Однако же в гнездышке у Маруси…

164 …Расслабленно расположившись в кресле для сексуальных излишеств, Иннокентий с благодарностью принимал Марусино врачевание.

Ее руки, казалось, чудодейственно парили над ним.

Не в силах себя выразить (увы, она в спешке, нечаянно приклеила ему к нёбу язык!), он сладко постанывал и мычал.

Омывая своего возлюбленного мягкой губкой с Эгейского моря (дар турка!), она с болью в сердце отмечала следы от побоев, прямых попаданий пуль и ударов ножами.

Это после Маруся узнает (от знающей птицы Конфуция!) кровавую историю жизни Иннокентия (за что полюбит его еще крепче!) – пока же она его просто любила, и просто за то, что он был.

По мнению восточных романтиков, настоящая любовь никогда не делает одолжений и всегда благодарна за то, что ее принимают!

– Мой самый красивый, мой самый хороший, мой самый добрый, мой самый ласковый, мой самый нежный, мой самый-самый уникальный! – без устали и с особым чувством повторяла она, врачуя его заговоренным раствором, который сама же заговорила.

Неожиданно в порыве чувств Маруся произнесла в адрес этого несчастного (чужого и одновременно такого родного!) человека столько красивых слов, сколько никому не сказала за целую жизнь.

Впервые эпитеты сами собой изливались из нее, подобно весенней воде!

И впервые, пожалуй, она говорила от сердца: люблю!

Кажется, сейчас она бы могла без стеснения прокричать на весь мир, как любит этого бесподобного мужчину!

– А ты любишь меня? А любишь ты меня? А меня ты любишь? – допытывалась Маруся, в надежде услышать в ответ хоть что-то разумное (несмотря на безумие и ажиотаж, ей еще хотелось и слов: известно, что женщина любит ушами!).

Но Иннокентий в ответ только мычал – что ее наводило на грустные мысли!

– Ну, хотя бы соври, – умоляла она его на коленях, – про то, как ты был одинок до встречи со мной и каково это тебе было – гнить без любви и надеяться, и ждать (и всего-то Марусе хотелось услышать, что она ему хотя бы нужна!).

Иннокентий открылся бы, если бы мог – но не мог: как птице не полететь со связанными крыльями, так и человеку не признаться в любви приклеенным к небу языком!

Ей сделалось вдруг обидно до слез, и она возопила:

– Не лю-бит!..

– Почему он молчит? – кричала она наверх, стоя на коленях и потрясая бессильными руками. – Почему он ничего не говорит? – повторяла она в горе и отчаянии.

Конфуций, сидевший верхом на Нероне, как раз вспоминал Луция Аннея Сенеку и свой с ним яростный спор о Необходимости, которая, по наивному предположению древнего римского мудреца, авторитарно заправляла Процессом.

«Вот всегда так, – разозлился попугай, заслышав Марусины вопли, – стоит подумать о вечном, как тут же и начинается!»

– Он не любит меня! – голосила Маруся, рвя на себе волосы.

«Какая такая необходимость у Необходимости править Бессмыслицей?» – с трудом возвратился памятью Конфуций к их знаменитому спору с Сенекой.

– За что мне все это, за что? – надтреснуто взывала несчастная женщина к равнодушным небесам.

«Ты неправильно мыслишь и плохо кончишь!» – припомнила птица слова, которыми она еще тогда предупреждала Сенеку (а он так и кончил!).

– Я не хочу больше жить! – простонала Маруся.

– Посмотри на себя, какая ты есть! – искренне возмутился Конфуций, возвращаясь к реальности.

– Какая? – разом вдруг стихнув и широко открыв глаза, прошептала Маруся.

– С этого надо было начинать! – рубанула наотмашь пичуга, покончив с дипломатией.

– Какая? – смертельно побледнев, во второй раз едва слышно поинтересовалась Маруся.

– Развоображалась, понимаете! – больше и дальше расходился попугай.

– М-мы-му… – простонал наш герой из кресла.

– Я для ее же пользы, Ю! – подпрыгнула птица.

– Мэ-ма-мо… – уже умоляюще замахал руками Иннокентий.

– Старая, толстая, не сексуальная, – пошел уже до конца Конфуций, – плохо причесана, гадко воспитана, и, плюс, от тебя разит за версту!

– Чем? – задохнувшись, сдавленно поинтересовалась Маруся.

– Продажной любовью, пороком, запахом потных соитий, разрухой, разлукой и тоской – вот чем! – выдал (не утаил!) пернатый знакомец философа Сенеки и сам философ.

Доселе, тут стоит заметить, Марусю так больно не ранили!

Если ранили все же – то все же не так!

– Пропадите все пропадом! – простонала старая проститутка, решительно направляясь на балкон…

Между тем на балконе…

165 …Перегнувшись через перила, Иннокентий двумя пальцами, как клещами, удерживал за мизинец Марусю, повисшую над землей (успел-таки подхватить в самое последнее мгновение!).

Он не давал ей упасть, несмотря на то что она отчаянно дрыгала ногами и молила ее отпустить, выкрикивая:

– Я тебе не нужна, а мне больше не нужна такая жизнь!

Главный, собственно, виновник ее суицидного срыва порхал над ними и выкрикивал эксклюзивные истины типа «жизнь прекрасна!», и «надо терпеть!», и «некуда торопиться!», и «все еще будет хорошо, если не будет плохо!».

– Ах, зачем это мне? – спрашивала она, имея в виду эту жизнь. – И какой во всем этом смысл?

– В том и смысл, – ловко парировал попугай, – что ни в чем, что есть, смысла нет!

– Что же есть тогда в том, что есть? – мучаясь, вопрошала она.

– В том, что есть, то и есть – что ничего нет! – отвечала птица, кувыркаясь в нисходящих воздушных потоках…

Между тем…

166 …Вылезая на свет из «Мерседеса», Порфирий по прозвищу Дурында сначала услышал женские вопли, а затем и увидел высоко вверху Марусю, опасно зависшую над землей.

Не выказав, впрочем, малейшего беспокойства, он легким щелчком смахнул пылинку с тигрового пиджака и неспешно взошел на крыльцо.

«Мерседес» дважды пискнул и самозакрылся.

В черном, грязном подъезде Порфирий споткнулся и чертыхнулся.

Поднимаясь по лестнице, он было подумал: «А к чему это я, собственно, чертыхнулся?» – но тут же, впрочем, и отбросил ослабляющие волю размышления.

Первое, что увидел Падаль, вторгнувшись в подведомственное ему жилище, – разноцветного попугая на шторах цвета бордо (купленных им по дешевке в Гонконге!).

По телевизору в реальном времени транслировался вселенский конкурс красавиц с Огненной Земли.

В кресле для сексуальных излишеств он обнаружил Марусю в объятиях урода: урод натурально мычал – она же в ответ брыкалась и кричала «Не верю!»

Совсем как в мюзикле про Квазимодо, припомнил Порфирий спектакль, виденный проездом в Париже.

Узнав сутенера, Маруся взвилась и взмолилась о смерти.

– За тобой еще как бы должок, – вдруг напомнил Порфирий.

– Что-что? – задохнулась Маруся.

– Пихто, – усмехнулся злодей.

– Это ты мне все должен: мою жизнь, мою юность, мою красоту, мои сны, мои грезы, мой всуе потраченный потенциал! – кинула ему в лицо несчастная женщина.

– Щас! – зловеще ухмыльнулся он, медленно подступаясь к Марусе (чего-чего, а долги возвращать Дурында принципиально не любил, не умел и не желал!).

Для начала он врезал Марусе по корпусу левой и правой – пониже, в живот (своих по лицу он не бил, даже когда убивал!).

– Боже правый и всемогущий! – взмолилась Маруся (единственно о спасении души!)…

167 …За доли секунды, что Падаль летел до земли (подхваченный ветром, тайфуном, ураганом, апокалипсисом!), он успел в подробностях обозреть свою жизнь – детство, юность, отрочество и зрелость…

168 …Вернувшись домой, Джордж (как-то само собой Марусино гнездышко стало для него домом!) сразу же обратил внимание на шикарный спортивный «Мерседес» цвета кровавой малины.

На минуточку, он с восхищением замер возле машины.

«Как ни верти, – подумал не без зависти, – а вещи в нашей жизни чего-то да значат!»

Но только его посетило сие соображение, как с неба на «Мерседес» (поистине чудо инженерной мысли ХХI века!) со страшным грохотом обрушилась некая мужская масса, орущая благим матом.

«Все-таки, как ни верти, – подумалось Джорджу при виде развороченного авто, – нет смысла держаться за вещи!..»

169 …«Мерседес», оставленный Падалью прямо под балконом, собственно, и спас его от неминуемой смерти: он всей своей массой обрушился на машину, помял крышу, испортил товарный вид, но зато, как и верил втайне, остался жив.

Поскуливая и морщась, он сполз на асфальт и первым делом полез дрожащими руками во внутренний нижний карман пиджака за косячком с коноплей (больше всего на свете сейчас Дурында нуждался в поддержке своего старого испытанного наркотического друга – косячка!).

– Позвольте вам дать прикурить? – вдруг услышал Порфирий.

Обернувшись на звук, Падаль увидел старого лысого оборванца с запекшейся кровью на вислых, щетинистых щеках, глубокими бороздами морщин на выпуклом лбу мыслителя и пройдохи и набухшими синевой мешками под глазами цвета зрелой сливы (и мы бы с трудом угадали в этом жалком старике знаменитого крупье самого престижного казино Москвы!).

– Вам никак больно, приятель? – заметил старик, улыбнувшись.

Падаль кивнул и заплакал, растроганный сочувствием случайного прохожего (доселе тамбовский волк приходился ему приятелем!).

– Боль однажды пройдет, – успокоил его наш герой.

В сутенерских глазах засветилась надежда.

– Навсегда? – вопросил он по-детски.

– На какое – то время, пожалуй, – ответил крупье.

– Держи его, Джордж, и не вздумай упустить! – вдруг послышалось сверху.

Из-за солнца, слепящего глаза, Джордж не видел орущего, а пока терялся в догадках, кого ему надо держать, упавший с неба незнакомец запрыгнул в «Мерседес» и включил зажигание.

– Постойте, приятель, куда? – удивился Джордж.

– Туда! – простонал сутенер и нажал на газ.

– Чудеса! – слегка опешив, пробормотал Джордж вослед дребезжащему, как старая колымага, авто.

– Джордж! Джордж! – опять он услышал голоса сверху.

Высоко в синем небе плыли со счастливыми лицами Маруся в обнимку с Иннокентием.

Над головами у них цвела радуга, как после дождя (хотя дождем и не пахло!)…

Между тем…

170 …Поднявшись на пятый этаж, Джордж с удивлением обнаружил парящих над полом Иннокентия и Марусю, а также порхающего промеж них болтливого попугая Конфуция (он и сейчас не молчал, а бездарно и фальшиво наяривал знаменитую в прошлом тысячелетии песню «Love Story»!).

Мужчина и женщина, в отличие от птицы, не пели, но и, казалось, нисколько не испытывали сил земного притяжения и легко и свободно скользили в пыльных лучах заходящего солнца.

Жаркие, страстные, безудержные, откровенные и одновременно целомудренные сплетения рук и ног случайному стороннему наблюдателю могли навеять соображение о красоте подобных сплетений.

Невольно поддавшись очарованию увиденной картинки, крупье, по странной ассоциации (или, подумать, не странной!), ностальгически вспомнил, как и сам он однажды, на закате, спустившись в геенну огненную…

Еще, еще, и еще, и еще из жития Джорджа…

171 …То, что стряслось (именно, что стряслось!) с нашим героем в недрах геенны, было впрямую чудесно связано со старшей женой шейха жарких пустынь Амалека.

Куда бы впоследствии его ни гнала злая Судьба и с кем бы Она его ни сводила – он в недрах своей души всегда неизменно берег и хранил дивный образ Нелайлы (что в переводе с арабского значило «Улыбка пустынь»!).

Об Амалеке написаны книги, сложены песни, поставлены фильмы, но нигде дотошный искатель истины не найдет хотя бы упоминания о тайном свидании его старшей жены бедуинки Нелайлы и скромного юноши с волнистой копной смоляных волос и пытливыми глазами цвета сливы…

Сколько жен и наложниц было у Амалека – а никто, включая его самого, их не считал (можно и не считать, когда много!) – но по-настоящему он дорожил одной-единственной, на которой женился, будучи в люльке, на восьмой день (по рождении, фактически, его и повязали!).

И Нелайла – тут стоит сказать! – в Амалеке не чаяла души (после Нелайлы его уже так не любили, признавался сам шейх в своих многочисленных интервью!).

Она его тискала всякую удобную минуту, омывала и подмывала, когда он писался или поносил, отгоняла назойливых мух, когда он спал, растирала маслами, расцеловывала каждый пальчик на ручонках и ножках, терпела издевательства свекрови – возила, короче, на себе, в полном смысле этого выражения!

Объяснимой причиной столь искренней, нежной и всепоглощающей страсти к пахнущему материнским молочком супругу могла быть элементарная разница между ними в возрасте: самой невесте до свадьбы перевалило за пятьдесят и, по ровному счету, это был ее третий брак (в двух первых мужья отчего-то не выжили!).

Также, поговаривали на Ближнем Востоке, Нелайла происходила из старинного колдовского рода и, естественно, унаследовала всякие хитрости и премудрости.

Наконец, в порядке предположения, – возможно, Нелайлу манили мужчины моложе ее!

Так или иначе, но третий (последний в семье!) шейхский сын Амалек, несмотря на все ухищрения родителей, достался-таки Нелайле.

Пустыни – на то они и пустыни, что там живут по понятиям!

Пока шейх-отец пребывал в нерешительности, женить сына или не женить, – в пустыне Араве дрожала земля, выли знойные ветры и бушевали песчаные бури.

И стихли они, к всеобщему облегчению, только к полуночи восьмого дня.

Поди знай, какая связь между тем, что мы думаем и делаем, и возмущениями Природы!..

172 …Итак, по осени Амалек обычно пригонял свои бесчисленные отары овец пастись на каменистых склонах Иерусалимских холмов.

Вместе с овцами он, разумеется, пригонял и своих многочисленных жен (не оставлять же их, бедных, одних, без присмотра!).

У западной крепостной стены, на самом дне ущелья геенны огненной, среди гор мусора городской свалки он разбивал шатры для себя, жен, наложниц, детей, родственников и слуг, где и поживал месяц – другой в ожидании, пока зацветет в пустынях колючка.

Там-то Нелайла и Джордж случайно повстречались ранним вечером месяца Тишрей (другими словами, в конце ноября!).

В пепельном небе над Иерусалимом едва проступили луна и звезды.

Били колокола, стонал муэдзин, ревели ишаки, блеяли овцы.

Наш юный герой с мешком с отбросами на плечах, по обыкновению, спускался узкой тропой в геенну, как неожиданно увидел прямо перед собой, на вершине мусорного холма, застывшую фигуру женщины.

Судя по позе, она чего-то еще ждала в этой жизни.

На ней было яркое платье, расшитое золотом.

Чистый лоб окаймляла корона из саксаула, инкрустированная разноцветными стекляшками (писк моды в Иерусалиме тех лет!).

На гордую шею от глаз и по впалым щекам, огибая точеные губы, стекала татуировка тончайшей работы неизвестного художника (чего именно он натворил у нее на лице – дороги жизни в пустыне, лунные пути или павлиний хвост, – с ходу было не угадать!).

Необыкновенный вид женщины настолько поразил юного Джорджа, что он уронил мешок с мусором и совсем про него забыл (так и вернулся домой без мешка, а в ту пору мешков всегда не хватало!).

Какое-то время оба неподвижно стояли и молча созерцали друг друга.

Наконец она величаво спустилась с холма и легким движением рук сняла с его лица арабский платок (в геенне царило зловоние, и любой, кто спускался сюда, обматывал лицо тонким арабским платком, оставляя лишь узкую щель для глаз!).

Удивительное дело, Джордж совершенно не чувствовал вони – напротив, казалось, ее целиком победил чарующий аромат, исходящий от бедуинки!

Она просто взяла его руки в свои и заглянула в его глаза своими глазами.

Что было затем, Джордж помнил так же, как можно помнить первое прикосновение Божественной Любви: всей своей сутью и каждой своей клеточкой.

Неведомой силой их вдруг вознесло над геенной и понесло дальше вверх, по течению ветра, в заоблачные выси, где они, как птицы, свободно парили.

Он и не понял тогда, сколько по времени продолжалось то его абсолютное пребывание в нирване (нирвана – на то она и нирвана, чтобы не понимать!), однако запомнил ощущение Счастья, какого с ним после уже не случалось…

И вот, через годы, он волей судеб оказался свидетелем похожего парения.

Откровенно расчувствовавшись, Джордж невольно подумал о том, что, должно быть, не зря Судьба на закате дней посылает ему это сладостное напоминание о некогда испытанном…

В Москве между тем в Марусином гнездышке…

173…На самом же деле (специально уточним!) Иннокентий и Маруся всего лишь молча стояли, обнявшись, как голубки, посреди жилища!

Но что же в таком случае увидел Джордж?

А вот что: две парящих над полом Сущности наших героев!

Поди разберись, где мы, а где – наша Сущность!..

174 …К реальности Джорджа вернула шальная пуля, влетевшая в его левое ухо и вылетевшая из правого, по счастью, не потревожив ни одного из жизнеобеспечивающих центров (разве что он слегка испугался и рухнул плашмя на ковер – что, к слову, спасло ему жизнь!).

Между тем на Марусино гнездышко обрушился яростный шквал огня.

Стреляли, похоже, по ним, как успевал второпях подмечать Джордж, из автоматов, пулеметов, скорострельных гаубиц, а также из передвижных зенитных противокомплексов, и также ракетами из летающих крепостей типа «Апачи».

Падая, крупье успел прокричать влюбленным «ложись!», но то ли они его не услышали или не поняли, а то ли услышали, но пропустили – факт, они продолжали парить, выказывая полнейшее безразличие к происходящему.

Лежа на старом и пыльном с клопами ковре под визжащим и обжигающим градом свинца, под жалящими брызгами штукатурки со стен, осколками стекла и щепами мебели, Джордж навсегда расставался с Жизнью – как Одиссей с Навзикаей: без пошлых упреков и слез.

С присущим ему оптимизмом он представлял, как на смену этой, дурацкой, приходит другая, понятная и осмысленная.

За минуту до смерти, известно, любого душат воспоминания!

В его воспаленном мозгу чередой пронеслись картинки из детства, отрочества, юности и зрелого периода пребывания на этой земле; вспыхнули и погасли милые образы папаши Арарата, мамаши Лэваны, дядюшки Азнавура, тетушки Дувдеван; помелькали и пожухли лица друзей и рыла врагов.

У друзей, как он заметил, на глазах были слезы, враги – ухмылялись!

Замыкала парад фантомов согбенная, костлявая и безобразная старуха, в которой он с удивлением признал свою юную и прекрасную женушку Луизу: за ночь она постарела лет на шестьсот!

«Эко ее!» – огорчился Джордж и потянулся было к ней рукой, чтобы пожалеть – как в нее угодило вдруг черт знает чем.

Бедняжка, как пакля, вспыхнула синим огнем – и сгорела.

«Вот Черт! – потрясенно подумал Джордж и почему-то (сам не ведая почему!) еще раз подумал: – Вот Дьявол!»…

Венеция…

175 …И вот, спустя триста или пятьсот лет (кто считал!) после той еще знаменательной встречи в Памье, Отец-Сатана встречал ведьму-дочь со змеиным яйцом на груди (перепрятала!) в знаменитом аэропорту Тревизо.

Как невеста, весь в белом (вопреки представлению, стоит заметить, что Зло не всегда прикрывается именно черными одеждами!), Он возвышался над всеми, стоя на самой последней ступени лестницы, ведущей вверх.

В небо, точнее.

Точнее сказать – в Никуда.

Ниже Его, на ступенях возбужденно кучились, пучились, ползали и извивались всяких видов змеюко-гиены, суслико-волки, барано-козлы, тигро-львы, крысо-шакалы, туро-быки и прочие порождения дьявольской фантазии.

В небе над аэропортом порхали летучие мыши с поросячьими харьками, летающие гадюки с человечьими головками, трехклювые вороны, слоноподобных размеров бабочки с намазюканными на размашистых крылышках приветствиями типа «С возвращением, ведьма!» и «Добро пожаловать, чертова дочь!».

По правую руку от Дьявола, на примыкающих к чертовой лестнице праздничных трибунах толпились все ныне здравствующие президенты, премьер-министры и министры иностранных дел государств – стран Европейского Содружества, естественно, венценосные отпрыски королевских фамилий, наконец, венецианский мэр с супругой.

По Его левую руку расположились мифические злодеи всех времен и народов: от горбатого Каина Бена Адама по прозвищу Братоубийца и до рябого Иосифа Джугашвили Сталина по кличке Душегуб.

В кои-то веки зеваки могли разглядеть грозного Аттилу, закомплексованного Эдипа, непобедимого Александра, беспощадного Чингисхана, мудрого Тимура Завоевателя, маленького честолюбца Наполеона, лысого мстителя Ульянова-Ленина с кляксами бледной спирохеты на лице и вокруг шеи, психопата и пассивного педераста Адольфа Гитлера и прочих садистов (несть им числа!), оставивших свой несмываемый, кровавый след во всемирной истории.

Обособленно, важно и чинно, с брезгливыми харями тут же стояли двенадцать пресыщенных римских цезарей.

Им подобострастно прислуживали, также специально восставшие по такому случаю из гробов, все сто три венецианских дожа.

Вопреки многочисленным пожеланиям, просьбам, мольбам и проклятиям, ни один из присутствующих изуверов, похоже, в Аду не горел, поскольку все они, как по заказу, выглядели свежими и отдохнувшими.

…При внимательном взгляде на лица злодеев, собранных вместе, отчего-то вдруг начинало казаться, что все они – все, поголовно! – на одно лицо.

Или, опять же, казалось, они представляли собой великое множество вариаций одного и того же лица.

Невольно закрадывалась невероятная мысль: как будто одно и то же лицо, в разные времена, под разными именами и при разных обстоятельствах являлось этому миру с целью его, этот мир, наказать…

Вдоль трибун по ковру взад-вперед, не в ногу, но браво маршировал сводный духовой оркестр чертей, истово и фальшиво выдувающих из медных труб Марсельезу, особо любимую Дьяволом.

Дабы ожидание самолета с Луизой не слишком томило высоких гостей, для их развлечения вдоль летного поля, от края и до края, носились мотоциклисты с разноцветными флагами с изображением юной ведьмы; тут же бесшабашно дурачились клоуны, акробаты, воздушные гимнасты, борцы вольного и классического стилей с лоснящимися торсами.

По всему периметру летного поля выстроились в почетном карауле несметные полки подматрасных клопов, одомашненных тараканов, диких тарантулов и скорпионов.

Возвышаясь над всем и над всеми, Отец-Сатана, похоже, испытывал чувство глубокого удовлетворения: вот-вот, со скоростью самолета из Москвы, приблизится час Его торжества…

К истокам, однако, к Началу Начал…

176 …Еще до создания привычного нам, содержательного Мира, в прекрасном голографическом Саду поживали два голографических близнеца непонятного рода – не мужского, не женского.

Если кого-то смущает слово «голограмма» – не страшно: кого хочешь смутит присутствие формы без содержимого!

Но так начинался наш мир – как бы с рисунка.

Мир без греха – он рисунок и есть.

И рисунком бы он оставался, если бы не события, о которых немедленно и расскажем.

Итак, оба голографических близнеца в любую минуту могли, по желанию, становиться женщиной или мужчиной – оба, по надобности, ими и становились.

Возникли они, со слов Никого, от Ничто по прозвищу Однозубый…

177 …Свое прозвище «однозубый» Ничто получило не случайно: во время зевоты у Него действительно, как будто специально для всеобщего обозрения, обнажался один-единственный клык, по виду напоминающий наконечник копья африканского племени лилипутов Хохиху (в одном из древних апокрифов вскользь упоминается о «страшной пасти Ничто, полной клыков»; однако к моменту известных событий Создатель Добра и Зла мог похвастать всего лишь одним бурым, в пломбах, не знавшим тепла и ухода!).

Но в том-то и дело, что примитивный по виду клык по надобности мог превращаться в копье с отравленным наконечником, или – в гигантский корабль типа «Титаник», или – в подводную лодку с атомным дизелем, или – в сверхзвуковой истребитель, или – в космический звездолет.

Разобраться как следует – тот еще клык!

Согласно апокрифу, в нем одном и заключалось истинное, не поддающееся осмыслению могущество Ничто (истинного Автора оживающих голограмм, от которого, по всеобщему мнению, все пошло и поехало!).

Были, короче, времена, когда Ничто поклонялись все – за исключением тех немногих, которые не поклонялись!

Но и немногие, те, которые не поклонялись, вели себя с Ним на удивление осторожно: как бы чего не случилось…

178…Итак, первого голографического гермафродита звали Добро, а второго – Зло.

Тут важно заметить, что, употребляя порядковые числительные типа первый-второй, мы никоим образом не утверждаем, что первым на свет появилось Добро, а затем уже – Зло, или наоборот: логично предположить, что оба брата – сестры явились миру одновременно!

Как они выглядели – сказать невозможно (нет таких слов, а врать неохота!).

Все-таки можно догадываться, что на других людей они не вполне походили (других еще, правда, не существовало в природе – как, впрочем, и самой природы!).

И также стыдливо опустим вопрос: что же было тогда, когда не было ничего?..

Через Сад тек ручей с веселым названием Вечность.

Пить из него разрешалось – для поддержания вечной жизни и вообще.

По обоим берегам ручейка, помимо мощных декоративных деревьев, росли еще два неказистых, но зато плодоносящих уродца: дерево Жизни и дерево Познания.

На дереве Жизни росло все такое, чего довольно для жизни: черный хлеб грубого помола, хвост селедки, репчатый лук, малосольные огурцы, вареный картофель и тыквенные семечки для профилактики глистов – одним словом, еда простая, как сама жизнь!

На дереве Знания произрастало всего-то одно банальное яблочко, и вкушать от него близнецам запрещалось под страхом познания (вот оно-то, по виду дикое и невзрачное, решительным образом отличалось от всего остального, оно-то единственное не было голограммой и содержало в себе целый мир в его зародышевом, еще не проявленном варианте!).

– Ешьте от Жизни, сколько в вас влезет, и не будете знать хлопот! – бывало, по-доброму советовало Ничто (его тонкие губы при этом кривились в недоброй ухмылке, пугая и интригуя одновременно!).

Тайна запретного плода особенно бередила, манила, влекла и дурманила воображение одного из близнецов…

179 …До сего дня остаются пара-тройка-четыре-пять-шесть вопросов, на которые нет ответов.

К примеру, было известно близнецам о невероятном внутреннем содержании запретного яблочка или нет?

И про то, например, что если его надкусить – то из него наружу, как из темницы на волю, вырвется целая Вселенная?

И что обратно, в яблочко, то есть эту самую Вселенную уже будет не загнать?

А знали близнецы (или хотя бы догадывались!), какая их ждет канитель с сотворением всякой всячины – от тварей до человека (особенно – человека!)?

И еще, любопытно понять, как бы они себя повели, если бы наперед знали, какую им кашу придется расхлебывать…

180 …Рассеянно наблюдая бреющий парад журавлей в синем небе, Сатана не без ностальгии припоминал события того памятного дня, от которого, собственно, и ведет свой отсчет история, впоследствии получившая кодовое название яблочного раздора.

Уж, казалось бы, тысячи тысяч лет пробежали с тех пор, а Он все помнил так, как будто то было вчера…

181…Именно в тот день, а не в какой-то другой, Он, тогда еще безобидное голографическое Зло, до зуда в зубах возбудился и внезапно ощутил, до чего Ему опротивело это бессобытийное пребывание в Саду и это, будь оно проклято, однообразное питание с одного и того же дерева.

Он в бешенстве бегал по Саду, топтал и крушил все, что попадалось на пути, пока не наскочил на свою добрую половинку.

Добро, как обычно, набравшись из Вечности, лениво дремало под деревом (так повелось от начала времен: пока Оно дрыхло, Зло не смыкало глазниц!).

Тогда-то Он и прокричал своей половинке – Добру прямо в ухо: «Довольно!»

Он и сам тогда в полной мере не сознавал, что именно хотел сообщить близнецу тем своим страстным призывом – в любом случае Его вопль в Саду (по тем временам!) прозвучал, как вполне революционный призыв, как набат, как выстрел в ночи, как гром среди ясного неба.

Вот только услышать Его было некому – ибо в ту еще пору из деятелей, желавших перемен, был только Он один.

Как Он и предполагал, Добро в ответ на Его пламенный зов и бровью не повело, а Ему самому без помощи своего однояйцового ублюдка (так они ласково пошучивали между собой, пока еще жили дружной семьей!) до яблочка было не добраться: сколько Он за ним ни подпрыгивал – оно удивительным образом удалялось на то именно расстояние, на какое Он подпрыгивал.

И тогда Он, в сердцах и с отмашкой, пнул близнеца в изнеженный зад.

На что Добро, привычное к выходкам своей неуравновешенной половинки, протяжно зевнуло и, почесав холеными пальцами за левым ухом, лениво перекатилось с одного бока на другой (напомним, в голографическом мире удары ногами морально оскорбляли больнее, нежели физически!)…

182 …Внимательно наблюдая за перегруппировкой клопов на правом фланге летного поля, Сатана мысленно констатировал: фактически у Него тогда не оставалось выбора, кроме как самому взобраться на дерево и тряхнуть его изо всех сил.

«Эх, – подумал он, почесываясь, – висело бы яблочко пониже, и тогда еще неизвестно, какой бы дорожкой пошла вся мировая история!..»

183…От тряски яблочко сорвалось с ветки и хлопнуло ленивца точно по лбу (так, к слову, задолго до Ньютона Добро прознало, что яблоки падают вниз, а не вверх!).

Дальше события развивались с непредсказуемой быстротой: пока Он спускался с дерева, Добро яблочко и надкусило…

И тут же, дотоле идеальное, пространство Сада потрескалось и искривилось, великолепный синий шатер неба скукожился и превратился в подобие половой тряпки, горизонт банально приблизился, странно запахло фосфатами и аммиаком – их потрясенному взору явилось Ничто…

Но пора нам вернуться в Москву…

184 …Страшная и безжалостная атака на уютное Марусино гнездышко прекратилась практически так же неожиданно, как и началась.

Джорджу до слез хотелось чесаться, но он лежал молча и смирно, не решаясь поднять головы или пошевелиться.

– Тихий ужас, что они себе позволяют! – послышался возглас пернатого философа Конфуция.

– Вы живы? – боясь поверить своему счастью, осторожно поинтересовался Джордж (в самом деле, случившееся вполне походило на конец света!).

– Правильнее было бы спросить: а зачем я живу? – пробурчал попугай без тени энтузиазма.

…Сами вопросы типа «зачем мы живем?» и «кому это надо?» – всегда представлялись Джорджу некорректными (вспомним, где он родился!).

«Жизнь – подарок!» – неизменно вспоминал он с благодарностью, куда бы его ни роняла Судьба.

– Никогда не спрашивайте – зачем? – почти слово в слово процитировал Джордж знаменитую прибаутку великого китайского мудреца Чан Кай Ши (они никогда не встречались!).

– Плагиат! – воскликнула птица, лично знакомая с первоисточником.

Тут Джордж не удержался и чихнул.

– И – цинизм, будьте здоровы! – добавил попугай, раскачиваясь на покореженных остатках люстры.

Наконец Джордж поднял голову и пугливо огляделся: как не бывало балкона с перилами, повсюду валялись осколки стекла и битой посуды, дымилась мебель, плавился железобетон, в развороченных стенах зияли проломы – а посреди всего этого ужаса и кошмара вопреки всему под потолком парили, купаясь в чаду и дыму, Маруся и Иннокентий…

«Недолог и хрупок век творения рук человеческих, и только Любовь воистину вечна!» – подумал вдруг Джордж с умилением…

В то же время, заметим, в Венеции…

185 …Чертовы воспоминания неожиданно прервала навозная муха, нагло и бесцеремонно залетевшая ему в правое ухо.

Он даже поморщился от неудовольствия.

– Чего тебе, тварь? – раздраженно спросил Сатана.

– Никак не узнали, папаша? – обиженно прожужжала муха.

– Возлюбленная дочь! – несказанно обрадовался Повелитель Зла.

– Она самая! – жужжа, объявила тварь, проникая все глубже в космические дали сатанинского черепа…

186 …По пути же заметим: изнутри голова Дьявола представляла собой сверхплотный и сверхмассивный объект – другими словами, не что иное, как черную дыру, известную просвещенному большинству как ад (по счастью, уже воспетый поэтами, что нам облегчает жизнь!).

Вопреки расхожему мнению о местоположении ада – на солнце, на луне, в чреве земли, в параллельном мире, в человечьей душе! – на самом-то деле, от сотворения, он помещался у Черта в черепной коробке.

Туда-то к Нему и слетались во множестве грешные души – как бабочки на огонь…

187 …«Муха в ухе!» – сразу же отгадал и развеселился Черт.

Ах, когда-то они за этой невинной игрой проводили счастливейшие мгновения своей Вечности!

Бывало, после обеда юная плутовка залетала в его нескончаемые ушные отверстия и носилась там, как ненормальная.

Ее мушиное жужжание в сладостные минуты сиесты доставляло ему несказанное наслаждение.

Иногда, по настроению, Он разрешал ей порезвиться в святая святых – в аду.

О, ее совсем не смущали бездарные стоны и вопли жалких людишек – напротив, освоившись, юная ведьма сорганизовала из самых отвратительно голосистых вполне приличный хор…

– Вот она я, папаша! – лихо и с гордостью, прямо из уха рапортовала Луиза.

– Не можешь без фокусов! – ласково пожурил дочь Сатана.

– Живешь – один раз! – радостно прожужжала муха.

«Чертовка права!» – мысленно констатировал Черт.

В синем небе сверкнул серебристыми крыльями авиалайнер – и из мощных динамиков на всех языках, включая древнейшие, как из рога изобилия, посыпались объявления о прибытии долгожданного рейса из Москвы.

– В честь кого, извините, парад? – поинтересовалась Луиза.

– Тебя встречаем всем миром! – ухмыльнулся Сатана.

– Какая вы прелесть, однако, папаша! – восхитилась муха и понеслась догонять самолет.

– Яйцо! – успел Он крикнуть ей вслед.

– Зэзэ-ууу!.. – донесся ответ.

«Ну, тщеславная тварь!» – отметил про себя Сатана с нежностью…

В Москве в то же время…

188 …И опять же, на самом-то деле, Маруся и Иннокентий вовсе не парили над полом в эпицентре свинцового урагана (как то представлялось крупье!) – но всего лишь стояли, обнявшись, как голубки, и внимали биению собственных сердец!

При том свинцовом кошмаре, который творился вокруг, и притом, что они ни секунды не прятались и не носились по комнате в поисках укрытия – оба были абсолютно целы и не поцарапаны!

…Уж, казалось бы, сколько легенд существует на свете о чудесах, творимых Любовью, а нам все еще недостаточно и хочется новых, еще более безумных и прекрасных!

Где бы мы ни находились и что бы с нами ни происходило, мы немедленно откладываем далеко в сторону самые неотложные дела и с таким жадным любопытством подглядываем за любым проявлением Любви, будто только в нем одном и заключается главный смысл нашего пребывания здесь!

А случается, что и найдет, и подумаешь вдруг: что вся эта длинная череда дней, именуемых жизнью, и затевалась ради нескольких коротких мгновений Любви!..

– Боже мой… – прошептал крупье, теряя сознание…

В то же время в Венеции…

189 …Стальная птица неторопливо и величаво рулила к гигантскому ковру кровавых оттенков, где окаянный оркестр, соревнуясь с турбинами самолета, в кошмарных ритмах конца света яростно наяривал многострадальный гимн французских революционеров.

У Отца-Сатаны увлажнились глазницы – кажется, во второй раз от сотворения Мира.

Впервые Он плакал, когда Добро, а не Он, первым надкусило запретный плод, получив таким образом власть над Вселенной…

И снова – к истокам, к Началу Начал…

190 …Чего Черт никогда не забывал (всегда помнил!) – так это того, как в доли мгновения потрескалось и искривилось дотоле идеальное пространство Сада, как скукожился и превратился в подобие половой тряпки великолепный синий шатер неба, как банально приблизился горизонт и как странно запахло фосфатами и аммиаком, когда их потрясенному взору явилось Ничто.

Кажется, впервые Оно появлялось во всем своем безграничном величии – восхищающем и ужасающем одновременно!

И, пожалуй, впервые Оно повело себя так непотребно: с первозданной, безудержной страстью порвало на голой груди грубую холщовую рубаху (экий экспрессионизм!), театрально-картинно всплеснуло над Садом руками (тогда-то в природе запахло театром!) и огласило пространство окрест воплями, жуть леденящими душу.

Добро перепуганной белкой взлетело на дерево, а Он, хоронясь, как хорек (смешно вспомнить!), пугливо юркнул под стол (из мореного дуба, массивный, с нашлепками из серебра, против сглаза!).

Как они, однако, ни хоронились, а все равно озверевший родитель стащил Добро наземь, сорвал с него шорты и отодрал, как сидорову козу, плетью со свинцовыми набалдашниками на концах, приговаривая:

– Отныне, говнюк, не будешь валяться в тени райских кущ, но станешь разводить светила, звезды, гадов ползучих, зверей и людей (на людях Ничто отчего-то поперхнулось!).

Сатана своим ушам не поверил: его, верхолаза, и тоже не меньшего говнюка, получалось, обскакали на повороте…

– Короче, – орало Ничто прямо в ухо Добру, – восстанешь с печи и сотворишь этот огромный, ничтожный, великий, никчемный, всесильный, беспомощный, мудрый, дурацкий, бессмысленный и бесполезный мир (на «мире» Ничто опять поперхнулось!).

…Еще только заслышав про этот мир, Черт немедленно стал творчески размышлять – про тот!

О, Его не на шутку взволновала идея того мира – Он даже вспотел от желания вылезти из-под стола и сообщить родителю о своем открытии, но не отважился…

– И будешь отныне, засранец, называться Богом, – прошепелявило Ничто, – что в переводе с любого языка означает одинокий!

«Одинокий Бог!»– Черт едва удержался, чтоб не расплакаться: само сочетание «одинокий» и «Бог» Его восхитило – по вкусу, вне связи со смыслом, чисто на слух!

От нового имени близнеца за версту разило романтикой и драматизмом, отдавало загадкой и смутной угрозой!

Наконец, оно предвещало перемены, о которых Он страстно мечтал длинными райскими ночами!

И вообще, если по справедливости, а не по глупости – то Он, Зло, выстрадал и заслужил это имя, и Ему, Злу, по плечу эта должность, но никак не Его бездарному братцу!

И тут же, как в подтверждение Его правоты, Добро разнюнилось, как дитя, потом зарычало, как раненый зверь, и забилось, как душевнобольной, в истерике (вспоминая ту сцену в Саду, Сатана испытывал чувство неловкости, грусти, брезгливости и сожаления!).

– Не желаю быть Богом, уволь! – стонало Добро, извиваясь, как уж в пыли, в ногах у безжалостного родителя.

Чем больше, однако, Добро унижалось, тем Ничто становилось жестче и непреклоннее.

– И будешь, как раб, – громогласно пообещало Оно, – делать работу, которой не будет конца, и узнаешь, наконец, почем фунт изюма!

– Заодно и узнаешь, как хапать чужое! – ухмыльнулся злой близнец, нервно почесывая крошечные рожки на макушке (Он и сам не заметил, как и когда они у Него прорезались сквозь еле намечающуюся плешку!).

– И узнаешь, – вопил Однозубый, – томление духа, отчаяние и атеизм!

«Атеизм», – повторил про себя и запомнил близнец под столом (истинного значения этого слова Он не понял, но оно Ему сразу понравилось!).

– Узнаешь! Узнаешь! Узнаешь! Узнаешь! – раскатистым эхом катилось по Саду, достигая самых его отдаленных уголков.

И все-таки главный сюрприз прозвучал напоследок…

В Москве между тем…

191 …Джордж, наверно, упал бы и больно поранился, если бы его вовремя не подхватили.

– Вот это разврат… – растерянно пробормотала Маруся, озирая свое раскуроченное в прах гнездышко (в таком виде, понятно, оно для проживания не годилось!).

– Ты как будто проснулась! – с укором воскликнул Конфуций (он и сам спасся во время обстрела, воспользовавшись старым, испытанным средством – покрепче зажмуриться и размышлять исключительно о приятном!).

Один Иннокентий казался спокойным, и объяснений тому имелось несколько: он был воином – а воин, известно, в минуту опасности не колеблется, а действует; и второе (как продолжение первого!) – наш герой полюбил и был полон решимости биться за свою любовь!..

– Бер-регитесь, нас окружают! – картаво предупредил попугай (с особым нажимом на слове берегитесь!).

– Я тебя никому не отдам! – тут же поклялась Маруся, твердо глядя в глаза своего возлюбленного.

– Я буду с тобой, – ответил он просто (но было понятно – что слово свое он сдержит!).

– Поклянись! – тем не менее попросила она.

– Обещаю, – тихо, без патетики и элементов трагизма, произнес он.

Пока они так клялись в верности друг другу, в крохотное Марусино гнездышко (от силы рассчитанное на двоих!) налезли без счету: черные ниндзя с мечами наголо, суровые горцы с наплечными ракетными установками на покатых плечах, белокурые витязи с гранатометами и, плюс, монголы с дубинками!

Черт знает, откуда они набежали (Черт, между прочим, и знал!)!

– Бер-регись, Ю! – во второй раз крикнул попугай, прячась в собственных перьях.

То, что случилось затем, вряд ли поддастся неспешному описанию, ибо то, что случилось затем, больше похоже на вымысел (мы же фиксируем только факты – упрямую вещь!).

Но если одним, двумя, тремя словами – то Иннокентий всех перебил!

И если короче – то все эти ниндзя, витязи, горцы и прочие монстры видимого мира, как по мановению некой невидимой руки, за доли долей ощутимого времени превратились в кишащее месиво из человеческих тел!

Вернувшись к реальности (из которой, был грех, он выпадал!), крупье с удивлением обнаружил плавающие в густой пелене кровавого марева грубо оторванные головы с еще шевелящимися губами, чувственно трепещущие струны порванных сухожилий, на которых чудом держались переломанные во многих местах руки и ноги.

Слезные мольбы о пощаде и заунывные проклятья достигали перепаханного пулями и снарядами потолка, да так там и зависали, подобно воздушным шарам.

Там и тут, в страшных корчах, с гримасами нечеловеческой боли на звериных физиономиях, несчастные убийцы молили Иннокентия о даровании им скорой смерти.

Он же, казалось, ничего не слышал и никого не замечал, кроме своей возлюбленной Маруси…

К истокам…

192 …В сравнении с главным сюрпризом все прежние родительские проклятья, анафемы и угрозы показались близнецам-братьям-сестрам цветочками: вот теперь им предстояло сравнить прошлую нарисованную жизнь, когда они были мультяшками, – с предстоящей, что говорится, всамделишной!

– Отныне, – сообщило Ничто с леденящей душу улыбочкой, – все твари, какие восстанут из праха – туда и возвратятся (отныне, короче, всему полагался свой срок: рождаться, умирать, насаждать, вырывать посаженное, убивать, врачевать, разрушать, строить, плакать, смеяться, сетовать, плясать, разбрасывать камни, собирать камни, обнимать, уклоняться от объятий, искать, терять, сберегать, бросать, раздирать, сшивать, молчать, говорить, любить, ненавидеть!)!

– Но нас-то, надеюсь, сие не касается? – не удержалось и полюбопытствовало Зло, оставляя укрытие (тогда-то впервые Любопытство победило Страх!).

– Сие вас, касаясь, пока не касается – пока не коснется! – мудрено ответило Ничто с нажимом на слове пока (пока, с одной стороны, обнадеживало, но, с другой – пугало!).

Зло сглотнуло слюну и помедлило (или только помедлило и не сглотнуло, и не слюну!), пытаясь проникнуть в сокрытый смысл родительских слов.

– Ну, положим, Он – Бог… – неуверенно начал он. – А Я – кем буду?

– Сатаной! – усмехнулся Родитель в усы (про усы – может, были, но, может, их не было!).

– Но что значит – Бог и что – Сатана? – недоуменно воскликнул Черт (вопрос, который после Него, со все возрастающим недоумением, задавали: Адорно, Александер, Августин, Авенариус, Анаксагор, Анаксимандр Ионийский, или, опять же, навскидку: Савонарола, Сократ, Салливан, Сведенборг, Сен-Симон, Сад, Спиноза и прочие умники!).

И тут Однозубый изрек парадокс, восхитивший Сократа (приводим до буковки, до запятой, до сокрытых нюансов!): «Для Бога, – сказало Ничто, – все возможно, но нет ничего невозможного для Сатаны!»

– Мы, что ли, будем на равных? – испугался, одновременно обрадовался Черт (могло быть и хуже!).

– Пока! – опять усмехнулся родитель.

– Что значит – пока? Что – пока?? – возопил злой близнец, позабывшись.

«Пока не придет Божий Сын!» – объявило Ничто, без улыбки.

Приговор, как топор, просвистел в миллиметре от темечка Сатаны (в миллиметре от темечка – ясное дело, метафора!).

Тихо стало в Саду, как в гробу (гроб – словесный пустяк, перебор, излишество, импрессионизм!).

Было слышно, как падают листья (а прежде не падали!).

– Чтоб Ты сдох! – возопил Сатана, потрясенный коварством Родителя. – Чтоб тебя засосало трясиной! Чтоб Ты провалился! Чтоб Тебя разорвало на мелкие кусочки, которые не собрать! Чтоб Тебя приподняло и опустило, но так опустило, чтобы уже не подняться! Чтоб Ты на Себе испытал, что такое Несправедливость! Чтоб и чтоб, чтоб и чтоб!.. – клял и крыл Черт последними словами Того, Кому был обязан Жизнью (то был вопль зверя, отчаяния вопль, вопль гонимой души!)…

193 …У Родителя челюсть отвисла до пола (вот это пассаж от любимого чада!).

В Саду стало душно, как перед грозой (потом и гроза прогремела!).

Не придумав другого, Ничто заскочило с ногами на стол и экстатически принялось отплясывать краковяк – пока не упало, споткнувшись мордой об стол (мягко – назвать это месиво мордой!), в результате чего лишилось единственного зуба и забилось в аннигилирующих конвульсиях и странным образом стало осыпаться, распадаться и растекаться – пока не превратилось в Ничего…

В Москве между тем…

194 …Всего на мгновение Джордж утратил ощущение этой реальности – как в то же мгновение у него произошла незапланированная встреча в другой (и тоже реальности и тоже еще – черт знает какой!), с черным Иваном, потерявшим жизнь в Казино.

Ваня молча, без объяснений взял его за руку, плюнул ему на ладонь и туда же, где плюнул, приклеил тончайшую бесцветную пластиковую карточку, по типу кредитной, с небрежным факсимильным росчерком «Сладкий прюн!» (по надобности, при трехразовом моргании ресницами обоих глаз на карточке проявлялась густая паутина красных и зеленых линий!).

– Потеряешь – пропадешь! – сухо предупредил Иван.

– Что это? – растерянно пробормотал Джордж.

– Это… – взгляд, которым его одарил черный Ваня, вогнал в оторопь. – Это, – с нажимом на это повторил он, – пропуск и одновременно подробная карта подземных дорог до Иерусалима.

– До Иерусалима! – не удержался от крика Джордж (он целую вечность не видел Иерусалима, не имел вестей от родных и даже толком не знал, живы ли они и здоровы ли!).

– А ты куда собирался? – криво усмехнувшись, поинтересовался Иван.

Джордж покраснел и потупил глаза (несмотря на обещание немедленно отправиться в Иерусалим, в действительности он намеревался лететь к возлюбленной супруге в Венецию!).

– Я… – было он начал и замялся.

– Оно, конечно, в Венеции тебя ждут не дождутся! – опять усмехнулся черный знакомец.

«Он как будто читает во мне!» – похолодел Джордж.

– Как манны небесной ждут! – повторил Ваня, холодно глядя на крупье своими пронзительными, ангельскими очами.

– Яйцо… – неожиданно одеревеневшим языком пробормотал крупье.

– Да черт с ним, с яйцом, ты копье береги! – посоветовал Ваня и ткнул его твердым, как гвоздь, пальцем точно промежду двенадцатым ребром и селезенкой.

О его святая святых – межреберном тайнике! – было известно двум существам на земле: ему самому да безрукому медвежатнику Моше.

Моисей Ильич, прикинул про себя Джордж, давно в другом мире – значит, подумал он, оставалось…

Джордж, как мог, гнал от себя любые догадки, кем на деле являлся этот угрожающе черный человек с глазами, как васильки (втайне он даже надеялся, что все происшедшее с ним за последние сутки окажется сном, который вот-вот закончится!).

– Яйцо, вы хотели сказать… – на всякий случай отважился приврать Джордж (в Казино, помирая, Ваня доверил ему яйцо, о копье речи не шло!).

Но Ваня его ущипнул за пузцо – он и признался.

– Копье у меня! – простонал Джордж.

– Знаю! – тягуче откликнулся Иван, не ослабляя тисков и наматывая на черный кулак рыхлый живот крупье.

– Я поеду, поеду, поеду в Иерусалим! – со слезами на глазах трижды поклялся наш герой.

– Поползешь! – пообещал черный человек, неторопливо натягивая Джорджу на нос его же пупок (в гроссбухе про адские штучки как раз эта шалость и пропущена усидчивым Дантом!).

– И поползу… – согласился крупье, опять теряя сознание…

195 …Наконец серебристый лайнер из Москвы затих и застыл у самой кромки полосатой дорожки.

К самолету не медля подали трап с золотыми ступенями и платиновыми перилами (сработанный по сатанинским чертежам еще рабами Древнего Рима!).

Все, кто в эту минуту находился на чертовых трибунах, – министры, послы, члены королевских фамилий и прочая шваль – все, как один, устремились к вышеуказанному летательному аппарату.

В порыве эмоций они чуть было не разнесли самолет – но тут по ним с неба ударила молния.

Кто упал – тот уже не поднялся, остальные – застыли как вкопанные, на месте.

Замертво упавшие тоже долго не залеживались, а по-быстрому испарялись – дабы не мешаться под ногами.

Мгновения ожидания, пока откроется дверь самолета, уже казались вечностью – так всем не терпелось поскорее увидеть знаменитую дочь Сатаны.

Но вот, наконец, охнула и со скрежетом выдвинулась и откинулась в сторону тяжелая пневматическая дверь, обнажив черный зев самолета, из которого на сонмы встречающих так и пахнуло-повеяло – подлостью, плесенью, вонью и дикой интригой.

По протоколу (и так, вообще, для острастки!), по трапу, рыча, сбежали два тигра и в клочья порвали пять важных персон.

Затем показались две дюжие макаки, ряженные в униформу стюардесс российских авиалиний: ослепительно скалясь, они затянули песню московских цыган «Не вечернюю».

Подхваченная восточным бризом, песня, как лодочка под парусами, плавно заскользила над Венецией.

«Чавелы приехали!» – усмехнулся Сатана и припомнил, как Сам, бывая в Москве по делам, иногда не чурался забавы – с ветерком на санях прокатиться в компании удалых цыган (к вороным с бубенцами, шумным попойкам и пляскам, помнится, Он пристрастился с подачи нечаянного собутыльника Феди Протасова!).

– Где-то его нынче черти носят! – ностальгически пробормотал Черт и четыре раза по пять раз постучал себя по голове (их с Федей норма приема «на грудь» как раз состояла – из четырех раз по пять раз!).

В ответ изнутри, как Он и ожидал, до Него донеслись четыре раза по пять раз нечеловеческих вопля…

Между тем нетерпение встречающих возрастало и усиливалось: пора бы появиться главной виновнице торжества!

Но ведьма придумала все по-другому: после грозных тигров и глупых макак она впереди себя выпустила на волю сто пятьдесят пять белоснежных голубей (точно по числу пассажиров, прилетевших с ней в самолете!), которые тут же, опьянев от красот, принялись кувыркаться в высоком венецианском небе, а после еще и взрываться, разлетаясь тысячами разноцветных искр.

А потом грянул туш и полыхнула молния – и восхищенным взорам собравшихся в Тревизо явилось возлюбленное чадо Дьявола!

В ладошках, сложенных чашечкой, она несла змеиное яйцо (то самое, что доверил ей Джордж, и то – что ожидал Сатана!).

Поверх ее прелестной головки буйно развевалась на ветру густая копна первомайских гадюк (самых, известно, ядовитых!).

Тонкую, чувственную, так и пульсирующую кровотоками шею украшало сказочной пестроты ожерелье из отчаянно машущих крылышками малайзийских бабочек.

Безусловно, обращал на себя внимание миниатюрный деревянный крестик на груди, с распятым крошечным человечком (приглядевшись, мы бы признали таможенника, предавшего идеалы таможни!).

С точеных ведьминских плеч ниспадала отравленная туника, сквозь прозрачную и призрачную ткань которой невинно просвечивали выразительные девичьи холмики с нежнейшими сосками цвета пожухшего кленового листа (понятно, что при желании она могла бы напялить «холмы» любых цветов и размеров!).

Некоторым диссонансом смотрелись на длинных стройных ногах огромные, замызганные птичьим пометом кирзовые сапоги (только, пожалуйста, не спрашивайте, что такое кирзовые сапоги!).

При явлении ведьмы на доли мгновения стихли все звуки – настолько всех поразил ее вид, но вскоре же, впрочем, летное поле взорвалось, как по команде, восторженными криками, воплями, аплодисментами, салютом и фейерверком.

Один Сатана недвижимо стоял на лестнице, ведущей вверх (а точнее – в Никуда!), и, казалось, не принимал никакого участия в этом поистине всемирном ликовании.

Но если бы кто-то сумел заглянуть в Его сине-зелено-желто-красно-черные глазницы – тот, конечно, содрогнулся бы от пылающего в них адова пламени: за всю предшествующую Вечность Он не был так близок к исполнению своего Замысла!

Он уже не радовался, что назвал сюда тварей и мрази всех времен и народов, и Его уже раздражали парады, фанфары, бой барабанов и славословия, и даже возлюбленная дочь, нисходящая важно по трапу – вместо того чтобы лететь к Нему.

Неожиданно Его охватило страстное, непреодолимое желание – получить яйцо сию же минуту, без промедления.

Не утерпев, Он простер свою длань метров этак на пятнадцать – восемнадцать и вырвал яйцо у Луизы из рук…

196 …Наконец, снова открыв глаза в этой реальности, Джордж с облегчением увидел над собой лица своих чудесных друзей (в эту минуту они ему были близки, как никто другой и никогда прежде!).

Иннокентий аккуратно и бережно поддерживал его руками, пока Маруся, по сантиметру, ощупывала, в поисках огнестрельной раны, живот и грудь.

– Если я уже поклялся, что я поползу – так я и поползу… – застонал Джордж, памятуя, должно быть, про свое обещание, данное Ване в той реальности.

– Живой! – радостно прошептала Маруся.

– Я вам что говорил! – проворчал попугай.

– Где болит, мой хороший? – продолжила свое обследование Маруся.

– Пожалуйста, немедленно в Иерусалим! – жалобно попросил Джордж.

– Извините, куда? – не понял Конфуций.

– Золотой Иерусалим, как еще говорят… – затравленно озираясь по сторонам, попытался объяснить крупье. – Город трех регулярных религий, знаете ли…

– Я туда залетал еще при Сауле, до всяких религий! – внезапно обрадовался попугай. – Как сейчас помню… – не успел, впрочем, он договорить, как с неба на них упала фугасная бомба в тысячу мегатонн (в тротиловом эквиваленте!)…

197 …Итак, сомнений не оставалось: Он держал в руках то самое яйцо, которое Сам же и снес!

Выглядело оно идеально цельным и типично гадюшным.

На самом-то деле оно собиралось из двух равных половинок с нарезной резьбой – изнутри и снаружи.

Половинки легко, как по маслу, навинчивались одна на другую – в результате образуя натуральное яйцо, без малейших следов искусственного происхождения.

Скорлупа яйца определенно представляла собой некий космический сплав из неведомых доселе материалов (Сатана самолично его отложил как футляр для родительского клыка!).

От всех прочих это самое чертово яйцо выгодно отличалось тем, что оно абсолютно не мокло, не мякло, не билось, не пропускало рентген и, что самое главное, – никто из него не вылупливался.

И вот спустя Вечность, после стольких потерь и утрат, наконец…

Тут-то Его обожгло от догадки, что контейнер может быть и пуст!

«Быть того не может – потому что того не может быть никогда!» – глуповато подумал Он, развинчивая яйцо непослушными руками.

Его узловатые, сплошь в грязных бородавках пальцы дрожали и соскальзывали с поверхности скорлупы.

Наконец Он заставил себя на минуточку остановиться и расслабиться: уж кто-кто, а Он лучше других понимал, что чему быть – того не миновать (Его же изречение, как знамя, подхваченное фаталистами!)!

Стоя рядом, ведьма впервые с удивлением и брезгливостью наблюдала не-человеческую гримасу отчаяния на отцовском лице и трясущиеся, как в Паркинсоне, руки.

– Папаша, чо с вами? – поинтересовалась она.

– Ничо… – глухо выдавил из себя Сатана…

198…Эхо от взрыва проникло до самых отдаленных уголков Веселенького кладбища, на минуточку перекрыв эротические повизгивания старателей профессионального секса.

Обелиски и памятники попадали и посходили с насиженных могил.

Покойники заворочались в належанных гробах.

С земли с трудом различались три кувыркающиеся под облаками человеческие фигурки и крошечный разноцветный попугай…

199 …Итак, Сатана странно медлил, вместо того чтобы элементарно распотрошить яйцо и убедиться, на месте ли батюшкин клык.

Такого с Ним, кажется, еще не случалось!

«Должно быть, старею!» – подумал вдруг Черт, не без самосарказма.

Неожиданно ярко Ему вспомнилось, как уже через минуту после страшного конца Родителя Он опутал своего однояйцового цепями, залепил Ему скотчем рот (чтобы уже никогда Его не слышать!), да и зашвырнул в отстойную яму с дождевой водой.

И сколько бы Тот ни мычал о пощаде – Он не испытывал других эмоций, кроме чувства глубокого удовлетворения.

«Было время, и мы бегали рысью…» – с грустью вспомнил Сатана слова старинного русского романса.

«Хорошо, если зуб в яйце, – вернулся Он мыслями к делам насущным, – но что, если его там не окажется?»

И опять Он с упрямством маньяка проникал своим внутренним зрением сквозь толщу времен и навороты событий и думал, и вспоминал, и взвешивал, и анализировал, пытаясь понять, где и когда Он дал маху…

Уж, казалось бы, тридцать три года Он не спускал с Иннокентия глаз: от первой минуты, что тот родился в холодной сибирской деревне Шампунь (не путать с Шампанью во Франции!), и вплоть до его знаменательной встречи с Марусей в Москве на Веселеньком кладбище, среди могил!

И куда бы Его близнец и соперник ни прятал любимое чадо, Он его моментально обнаруживал – в Чите ли, на кручах Тянь-Шаня, или в Москве!

И вся Его чертова рать – будь то Луиза или Алена с дочуркой Софи, или тот же полковник Илья, безжалостно вышвырнувший Иннокентия, как нашкодившую собачонку, с тринадцатого этажа, или экзальтированная бабища с гусем, или Зойка по прозвищу Сельдь Астраханская, или принц-олигарх и огрызок Захар Полусын, или сутенер-организатор Порфирий Дурында по прозвищу Падаль, или заблудшие твари с Пятачка (не забыть шашлычника Мустафу!), или белокурые витязи с Ладоги, или непобедимые ниндзя с Японских островов, или, наконец, суровые горцы с крутого разлома Большого Кавказского хребта – все они поголовно, денно и нощно, как мошкара, кружили вокруг Иннокентия и Маруси и явно, и тайно проникали к ним в души, и мучили их, истязали и создавали невыносимые условия для существования!

Конечно, с одной стороны, не будучи знакомы (первая заповедь сатаниста: чем меньше знаешь – тем крепче спишь!), они друг другу мешали, но с другой, полагал Черт, все-таки увеличивали шансы на успех: в случае гибели, провала или глупости одного, второго и третьего – оставались четвертый, пятый и шестой…

«Если копья в яйце не окажется, – устало подытожил Сатана, – то все тридцать три года изнурительных трудов, переживаний, сомнений и поисков пойдут корове под хвост!»

– Да чо вы, папаша? – опять донеслось до Него.

– Я – ничо… – проглотив слезу, прошептал Сатана…

200 …Искушенный читатель давно догадался о странной связи между клыком, потерянным Ничто, и змеиным яйцом, похищенным ведьмой у Джорджа.

На минуточку, вспомним, как, лишившись своего единственного жизнеобеспечивающего органа, Ничто вдруг забилось в аннигилирующих конвульсиях, и приоткроем, наконец, покров страшной тайны, известной немногим, точнее – Никому!

До того, как исчезнуть Навсегда, Ничто все же сжалилось над Сатаной (свое же дитя!) и сообщило Ему, потихоньку от Бога, что, во-первых, дела у Него не так уж и плохи, и – страшный секрет, во-вторых, а именно: кто владеет информацией – тот владеет миром!).

А также и то, что у Бога родится Сын, неуязвимый для пули, кинжала, яда, клеветы и прочей мерзости (в скобках папаша добавил, что мальчик его закопает!)…

– Что может Его погубить?! – не выдержал и возопил Сатана.

– Только клык! – прозвучало в ответ после минутной паузы.

– Клык… – медленно повторило Зло, стараясь запомнить…

201 …Контейнер был пуст – как и предчувствовал Сатана!..

202 …За отчаянным полетом и счастливой посадкой наших героев на отверстом жерле трубы подмосковного города Лобня с замиранием сердца наблюдали тысячи местных жителей.

Дело в том, что в связи с задержкой поставок мазута вчера (или месяц тому!) ТЭЦ отключили, и теперь все трудоспособное население города с плакатами и транспарантами в руках окружило лобнинский фаллос (намного превосходящий парижский, как с гордостью сообщали в местных туристических справочниках!) с одним-единственным требованием: дать им, наконец, горячей воды!

Мужчины и женщины показательно размахивали руками и демонстративно чесали друг друга, а пространство окрест оглашали вопли давно не мытых детей.

Но что было худом для граждан Лобни – то поистине явилось необыкновенным подарком для наших отчаянных смельчаков.

Оглушенные и обожженные, в ссадинах и кровоподтеках, они сами едва верили, что спаслись (не всякий уцелеет после взрыва фугасной бомбы в тысячу мегатонн в тротиловом эквиваленте!).

Похоже, Господь их берег!

– Я люблю тебя! Люблю я тебя! Тебя я люблю! – как в забытьи бормотала Маруся, оплетая лианами рук красную от напряжения шею возлюбленного мужчины – между тем как он, с нею же на руках, стоя на краешке трубы, умудрялся вытянутым носком ноги еще подстраховать Джорджа, чтобы тот не свалился…

203 …Не обнаружив того, что искал, Сатана, перво-наперво, проклял ведьму Луизу и маму ее, Мадлен; поспускал всех собак на высоких гостей; разогнал лизоблюдов по утлым гробам; свел старые счеты с Наполеоном; порвал пасть Аттиле; надрал уши Каину-братоубийце; ржавой заточкой («от урок России!») распотрошил Ульянова-Ленина; прогнал пинками с трибун Сталина-Джугашвили; наслал на Венецию казней египетских (штук двадцать пять!) и затеял, вконец распоясавшись, наводнения, оползни, революции, войны, теракты в Нью-Йорке, Москве, Лондоне, Иерусалиме…

204 «Да-ешь… го-ря-чу-ю… во-ду… восклицательный знак…» – наконец по слогам разобрал Конфуций лозунг внизу.

– Мы, помню… однажды на зоне… три года не мылись… – откликнулся Джордж, с трудом удерживающий равновесие, стоя на цыпочках на скошенном краю трубы.

– Три – пустяк в сравнении с сорока! – возразил попугай, стряхивая с опаленных перьев заоблачную росу. – Вообразите себе, сорок лет в пустыне без бани!

Дабы даже не рисовать себе, каково это – сорок лет не умываться, крупье, чуть подавшись вперед, заглянул в прокопченное нутро лобненского фаллоса.

– Идея была у людей вместо бани! – кричал попугай, проводя, таким образом, безжалостный водораздел между нынешними поколениями и давно сгинувшими.

– Человек без горячей воды сатанеет! – рассеянно поделился своим соображением Джордж, продолжая настороженно поглядывать вниз.

– А с горячей – наглеет! – воскликнул Конфуций, облетая вокруг трубы.

Так, за неспешной по форме беседой (но напряженной по сути!) наши герои почти прозевали огромную черную тучу, приплывшую прямиком из Венеции и мрачно нависшую над Лобней.

А когда грянул гром – то уже было поздно: в слепящем блистании молний над ними повис разъяренный лик неверной Луизы.

Джордж ее с трудом узнавал: она постарела лет на пятьсот, нецензурно ругалась и забрасывала бедных беглецов тухлыми яйцами и гнилыми помидорами (особенно целилась в мужа!).

К ней же вскоре присоединились тысячи немытых жителей славного подмосковного городка и тоже стали злобно швыряться по нашим героям хозяйственным мылом и древками транспарантов.

Иннокентий одной рукой обнимал Марусю, другой же, свободной, как мог, отражал этот град острых и тупых предметов.

Конфуций, по спасительной привычке, зарылся головкой в перья и не дышал.

И только крупье, до глубины души потрясенный происшедшей с женой метаморфозой, молча и покорно принимал удары Судьбы…

205 …Лифт с беглецами бесшумно спускался вниз.

Воистину, Бог им послал этот лифт!

И сделал Он это как нельзя более своевременно: ибо море тухлых яиц и гнилых помидоров уже поглотило собой, подобно потопу, всю Лобню и прилегающую к фаллосу территорию ТЭЦ.

Еще чуть-чуть – и оно бы с концами накрыло наших героев.

Еще не хватало погибнуть в помойке!..

Вниз, по дороге туда…

206 …Лифт несся вниз на бешеной скорости.

В просторной кабине было светло, как днем, и радостно, как на празднике.

Все наши герои испытывали необыкновенный прилив оптимизма и сил (как это ни невероятно представить после всего, что им довелось пережить!).

Схватившись за руки, они весело скакали по кругу, беспричинно хохотали и выкрикивали немудреные тексты детской песенки про некий каравай.

Между тем дотошный Конфуций, как ни порхал, так и не смог отыскать, откуда на них истекало дивное сияние.

Само собой напрашивалось объяснение, что источником света являлись сами пассажиры.

Попугай даже вспомнил одну из гипотез, ходившую в Древнем Египте: солнце лишь возвращает свет, идущий с земли от людей.

Шаровидный снаружи, изнутри лифт собой представлял квадрат: при такой комбинации якобы вдруг исчезали куда-то Время, Трение и Тоска, а взамен возникали Скорость и Восторг.

Первая конструкция подобного рода, по свидетельству все того же Конфуция, появилась на свет еще при строительстве Вавилонской башни, но потом, вследствие временной приостановки работ, то ли была похищена, то ли куда-то задевалась…

207 …Поскольку времени не существовало – то и неясно было, как долго продолжалось свободное падение беглецов в лифте: мгновение или год!

Они и не заметили, когда он замедлил ход и остановился.

Две полукруглых (или полуквадратных!) двери бесшумно разъехались, и некто невидимый, совсем как в Московском метро, ласково проворковал: «Конечная!»

Все наши герои, включая попугая, так и застыли на месте, пораженные открывшимся им зрелищем: они увидали воочию небо в алмазах, и парящих в нем журавлей, и мечтателей в замках из горнего воздуха, и влюбленных в шалашиках из песка, и у них на глазах (буквально!) по молочным рекам неспешно скользили празднично украшенные гондолы с красавцами-гондольерами, а на кисельных берегах, поросших золотыми одуванчиками, мирно сосуществовали разумные люди, синие буйволы, красные львы, розовые слоны, зеленые зайцы и прочая поражающая воображение живность.

И тут же все наши герои (включая Конфуция!) испытали вдруг дотоле им незнакомое чувство гармонии!

Одного взгляда на этот волшебный мир было достаточно, чтобы понять, что в нем вообще все абсолютно счастливы.

И ясно им стало (до осознания!), как это просто – и просто прекрасно, когда никто никого не ест, не толкает, не гонит, не топчет, не рвет на куски – но беззлобно парит или мирно пасется!

– Мама родная, где я? – зачарованно пробормотала Маруся.

– В раю! – откликнулся Джордж, пребывающий в том же приблизительно градусе зачарованности.

– Конечная! – повторил невидимый обладатель приятного голоса.

– Выходим! – нетерпеливо потребовал попугай и дважды прицельно клюнул Иннокентия по темечку, прямо в точку пересечения сакральных линий (так он, бывало, в горах Тянь-Шаня отключал его от видений на заре!).

Однако едва очарованные путники покинули лифт, как потускнело алмазное небо и прекрасные картины всеобщего счастья неожиданно сменились…

208 …Бег романа стремителен, но не безумен – а потому чуточку притормозим!

Итак, что касается неожиданного явления «прекрасных картин всеобщего счастья» – то непроизвольным их автором был не кто иной, как Иннокентий (они оказались не чем иным, как порождением возвышенного ума нашего героя!).

Но любой искушенный читатель романов немедленно возразит (и будет прав, когда возразит!), что: мысль, мол, не вещна, и ее нельзя видеть!

На что существует справедливое возражение: до известной степени – не вещна, но до неизвестной – реальна и осязаема!

О «не мнимом Пространстве оживающих мыслеформ» (в котором, собственно, и оказались наши герои, спасаясь от преследования!) размышлял еще небезызвестный Альберт Эйнштейн в своих «Полуночных откровениях», отправленных им бандеролью морским путем через Ла-Манш, в Лондон, для публикации в научном издании Оксфорда, да так и затонувших вместе с кораблем.

К слову, спустя пятьдесят четыре года знаменитый ныряльщик в глубину Жак-Ив Кусто собственноручно достал со дна пучины эйнштейновскую тетрадь в рифленой обложке из кожи телка и принялся восстанавливать по крупицам не размытые водой и Временем слова – да нечаянно опалил страницы, поставив по рассеянности на многострадальную рукопись раскаленную сковороду с картофелем фри с беконом и глазуньей.

Но, впрочем, вернемся к дошедшим до нас обрывкам догадок великого Эйнштейна: «Итак, – записал он буквально в канун Первой мировой войны, – это самое Мнимое Пространство (надо понимать, оживающих мыслеформ!) – не бесконечно, но и не конечно, как это можно представить! И вообще, – замечает Эйнштейн, – говорить о нем как о Пространстве можно, конечно, но лучше не нужно! Потому что, – он пишет, – по сути оно не Пространство вовсе, а так…» (Чернила размыты, бумага опалена!).

И дальше читаем: «Оно, – пишет он… (размыто, опалено, но, скорее всего, о Пространстве!) – есть не этот привычный нам мир, но и не тот! Оно, – настаивает ученый, – не имеет опоры и ни к чему не привязано, и никуда не движется, и нигде не останавливается, и там… (размыто, опалено!) нет смерти, рождений, желаний, страданий, а лишь – Пустота».

И еще, читаем через четыре неразборчивых строки: «самое удивительное, что в этом самом Пространстве оживают любые мысли и образы – от низменных и безобразных и до возвышенных самых!» (размыто, опалено!)…

И наконец: «…через это Пространство, не принадлежащее фактически никому – потому что Оно, повторюсь, вовсе и не Пространство (дважды подчеркнуто, хотя и размыто, и опалено!)… при помощи кармической карты можно добраться, куда только захочется» (дальше размыто, увы!)…

Там, внизу…

209 …Кто сегодня в здравом уме и трезвой памяти способен реально вообразить (кроме разве Эйнштейна, который про всё представлял!), что где-то там, глубоко под землей, натурально кишмя кишит жизнь?

Да никто!

И тому существует нормальное объяснение: просто пока никому (до наших героев!) еще не удавалось добраться на лифте настолько глубоко, чтобы в том убедиться самим.

Как важно бывает самим убедиться!..

Итак, покинув лифт, наши очарованные путники неожиданно погрузились в пугающую стихию вселенского хаоса и глобального бардака.

Их взорам открылась картина, в сравнении с которой «Страшный суд» Микеланджело в папской капелле мог показаться детским новогодним утренником в Московском Кремле.

По огромной зеркальной зале (с Куликово поле, не меньше!), вдоль нее, поперек, наискось и по кругу, в жуткой толчее ползали и порхали пчелы с человечьими головками – мужскими и женскими, ребячьими и стариковскими, всех возможных видов и возрастов.

Попадали они сюда из одного тусклого тоннеля, а улетали через другой, освещенный ярко и празднично.

До того, однако, как улететь, все эти не люди – не пчелы (чело-пчелы – точнее!) отчаянно мельтешили крылышками и яростно штурмовали циклопических размеров, почерневший от времени и поржавевший, замызганный медом, грохочущий и дребезжащий доильный агрегат, в самом центре Чистилища…

210 …То, что они оказались в Чистилище, у Конфуция лично сомнений не возникало.

Однажды они с приятелем Платоном (прозванным за ширину плеч и высоту лба Лопатой!) именно сюда уже спускались – но, правда, не на лифте, а на бровях, предварительно до чертиков нализавшись в уютных винных погребках Сиракуз.

Попугай немедленно припомнил, как (то ли в 403-м, или годом позже, в 402-м году до Р. Х.!) дока Платон излагал ему собственную оригинальную версию мытарства Души по пути на Небо.

– Точно как пчелка, – говаривал Аристокл (Платон для Конфуция был попросту Аристоклом!), – перелетая от цветка к цветку, терпеливо вбирает в себя их живительный нектар, так и Душа помалу впитывает в себя Мед Бытия. – Как истинный философ, Аристокл сравнивал род человеческий с пчелиным ульем, а как человек – с осиным гнездом!

– С этим сладким продуктом Душа в конце земного пути и попадает в Чистилище, – хитро прибавлял Лопата.

– А потом куда Она попадает? – конкретно требовал продолжения попугай.

– А потом!.. – нарочито глуповато разводил ручищами и умолкал Аристокл, грустно покачивая огромной, в буграх и проплешинах головой философа (позже Конфуций уже не встречал такой головы!).

Но где у Платона заканчивалось размышление, там-то как раз у попугая возникали вопросы.

– А куда все девается, когда все кончается? – все-таки допытывался он.

– Ах, лучше не спрашивай! – по обыкновению, с плутоватой улыбкой на пухлых губах отмахивался Аристокл.

– А когда все кончается, что начинается? – тем не менее не унимался попугай.

На что древний грек блаженно прикрывал глаза, складывал ручищи-грабли крест-накрест на мощной груди и не без сарказма констатировал басом: «Покой!»

– Покой? – недоверчиво переспрашивал попугай.

– Покой! – театрально вздыхал Аристокл.

Тут стоит заметить, иные сентенции сиракузянина, типа «коммунизм есть светлое будущее всего человечества», неизменно вызывали у Конфуция внутреннюю скептическую улыбку (птицы, известно, принципиально не улыбаются!), а его пошлая утопия о «совершенном государстве» вообще доводила до гомерического внутреннего смеха; и только короткое, как мгновение, и емкое, как вечность, слово покой неожиданно пробуждало в нем сладкое чувство ожидания чего-то такого, не облекаемого в слова…

211 …Циклопических размеров агрегат для дойки чело-пчел со стороны напоминал древнеегипетскую пирамиду: такой же широкий и тяжелый у основания, он ступенчато уходил вверх и где-то там высоко венчался наконец тонким змеевиком, подключенным (опять же, по догадке Платона!) напрямую к пищеварительному тракту Самого Управляющего Процессом.

Из доильной машины, по всему немереному периметру, торчали тысячи умных присосок: подобно змеям, они извивались и шипели, гипнотически замирали перед броском и сладострастно причмокивали, намертво прилипая к очередной жертве.

Посредством этих самых присосок Мед Бытия от поставщиков (чело-пчел!) перекачивался наверх, к невидимому Потребителю.

Все гениальное – просто!

Сквозь зеркальные стены Чистилища (из зазеркалья, должно быть!) проступал призывный лозунг «Доись!», от низа до верха продублированный 5001 раз, на всех известных миру 5001 языках.

Все и доились!

После чего (в зависимости от сладости или горечи Меда!) чело-пчела либо получала пропуск дальше, в еще лучший мир, либо тут же, на месте, взрывалась и скоренько сгорала от стыда в синем очищающем пламени…

212 – …Мама родная, – пробормотала Маруся со слезами на глазах, – это за что же их так?

– За все! – четко и исчерпывающе ответил попугай.

– Жалко пчелок! – с грустью вымолвил Джордж.

– Человечков жалко! – огорченно вздохнула Маруся.

– Вы оба по-своему правы, хотя и не правы! – снисходительно заметил пернатый философ. – Ибо, – продолжил он ласково, – то, что вы видите, есть не совсем то, что вы себе представляете! Точнее, – добавил он мирно, – сейчас вы видите то, что себе представляете, но это не совсем то, что есть на самом деле! Но на самом-то деле, – подытожил он тоном, не терпящим возражений, – вы видите то, что невозможно представить и чего на самом деле не существует!

– Понятно… – пробормотал Джордж с сомнением, почесывая затылок за левым ухом.

Маруся в ответ не произнесла ни слова, только еще и еще раз хлюпнула носом и проглотила слезу.

Иннокентий задумчиво молчал.

Разумеется, он от Учителя слышал о некоем пункте под названием «Писец», которого нет, но который есть, и куда невозможно попасть, покуда ты есть, и откуда не выйти, пока тебя нет – и все-таки то, что он увидел, впечатляло и завораживало своими размерами и содержанием.

Как всегда, Чан Кай Ши изъяснялся ясно и непонятно!

Толкуя, к примеру, о естественном отборе, он и словом не обмолвился, что сам отбор производится посредством примитивной доильной машины (подобной тем, какие наш герой видел в детстве на передвижной выставке достижений народного хозяйства!); и также он ничего не рассказывал о зеркальных стенах, проявляющих нескончаемую череду предсмертных гримас несчастных душ, подлежащих ликвидации; и про то промолчал – с какой грустью они друг с дружкой прощались…

Внешне Иннокентий казался спокойным и невозмутимым, но изнутри его доброе сердце разрывалось от сочувствия к гибнущим душам!

Поскольку времени как такового (вяло текущего, занудного и привычного!) в Чистилище не существовало, то и неизвестно, как долго наши беглецы простояли на одном месте, зачарованные зрелищем этой поистине вселенской мистерии – без начала и конца, с известным финалом, счастливым и трагическим одновременно!

Неожиданно их обволокло густым облаком (собственного носа стало не увидать!), а когда оно рассеялось, они себя обнаружили у длинного турникета, в общей очереди с чело-пчелами, благополучно миновавшими естественный отбор.

Каждая держала в зубах пластиковый пропуск (точную копию которого черный Ваня приклеил Джорджу на ладонь!) с небрежным факсимильным росчерком «Сладкий прюн!».

В конце турникета, перед входом в празднично светящийся тоннель, стоял гигантских размеров медведь-оборотень в милицейской фуражке на макушке промеж ушей и золотыми полковничьими погонами на мохнатых плечах.

Он собирал пропуска (каждый проверяя на зуб!), сурово осаживал особо наглых нарушителей живой очереди, но кого-то и приободрял неуклюжей медвежьей шуткой типа:

– Живи, мля, живи!

Находились, впрочем, и такие, что пытались подсунуть поддельную карточку (простаки и негодяи никогда не переводились!); в таких случаях медведь незамедлительно превращался в бешеного пса и безжалостно разрывал заблудшую душу на мелкие кусочки.

– Пропуск! – потребовал строго зверюга, пронзительно разглядывая Джорджа и компанию крошечными глазками-пуговками.

– Извините, куда? – не понял и вежливо попытался выяснить крупье.

– На кудыкину гору! – плотоядно оскалившись, ловко пошутил оборотень в погонах.

– Убейте меня! – растерянно повернулся к спутникам Джордж.

– «Сладкий прюн!» – изо всех сил по-военному выкрикнул попугай.

– Пропуск, или порву всех, к собакам! – угрожающе прорычало чудовище, на глазах превращаясь в злющую, хищно лязгающую зубищами тварь.

Тут, по счастью для наших героев, им навстречу из волшебного тоннеля, верхом на белом облаке выплыл черный Иван (и чем бы еще обернулось, когда бы не выплыл!).

– Свои! – властно и по-хозяйски приказал он псу.

– Понял! – по-военному отрапортовал кровавый охранник, оборачиваясь обратно в медведя и беря лапой под козырек.

«А Ваня не так уж и прост, как казался!» – вихрем пронеслось в голове у крупье.

– Ох, я не прост! – подтвердил Иван, спрыгивая с облака и неторопливо приближаясь к турникету.

«Как мысли читает!» – опять же про себя поразился Джордж.

– Были бы мысли! – расхохотался Иван.

– Какая, однако, встреча… – смутившись, не нашелся сказать ничего другого Джордж.

– Что же ты, лапоть иерусалимский, пропуск товарищу полковнику не показываешь? – уже по-доброму рассмеялся Ваня, беря Джорджа двумя пальцами за кисть и легко поднимая вверх, для всеобщего обозрения.

– «Сладкий прюн!» – громко, во всеуслышание процитировал попугай факсимильный росчерк пера у Джорджа на ладони.

– Вот дырявая память! – искренне обрадовался крупье.

– Голова! – усмехнулся надменно Иван…

Иерусалим…

213 …Поскольку наши герои стремились попасть в Иерусалим – то они туда и попали!

Было бы куда стремиться!

Миновав без особых трудов ирреальный тоннель, ведущий из Чистилища прямым ходом в Иерусалим (а оттуда, кому интересно, – на Небо!), они оказались в самом центре Вечного города, на улице Яффо, где в это время как раз проходил Парад Гордости Сексуальных Меньшинств (или ПГСМ, как его окрестили в мировых СМИ!).

Точности ради заметим, что, согласно последним глобальным статистическим отчетам ООН, меньшинства почти повсеместно уже в большинстве (по привычке, впрочем, по-прежнему предпочитая называться меньшинством!).

Ревела музыка, били тамтамы, под яростным августовским солнцем в карнавальных ритмах конца света извивались худосочные лесбиянки, мясистые бисексуалы, голенастые геи и стройные транссексуалы.

Веселые и бесшабашные, откровенные и раскованные, в нереальных одеждах, все они, независимо от возраста и вида, казались детьми, сбежавшими на минуточку от родителей.

Были такие, что заявились на праздник только прикрытые слегка (в паху!) одиноким фиговым листком, или – намалеванной (в том же паху!) трепетной сизокрылой бабочкой, или – гордо и вызывающе торчащим конским хвостом (за спиной, не в паху!), или – вдруг лениво стекающим промеж колен (минуя пах!) голубым удавом, или… неприхотливым фантазиям меньшинства, короче, не было предела!

Высоко наверху, в прозрачном и призрачном иерусалимском небе, плавали исполинских размеров надувные попки и пипки, фаллосы с умилительными картинками из «Камасутры» (воистину неустаревающего памятника древней индусской науки об искусстве возлежания!), а внизу, на земле, стараниями энтузиастов ПГСМ эти самые картинки буквально на глазах оживали и расцветали.

Судя по чувственным выкрикам, воплям и стонам из толпы, земная, творчески осмысленная и полная динамизма «Камасутра» возбуждала в окружающих неподдельный и более чем интерес.

На отдельных, вращающихся в разных плоскостях автоплатформах, мимо восторженных зрителей неторопливо проплывали голубые быки и розовые коровы, по-своему грациозно представляющие позы, насыщенные тонким эротизмом; желтые жирафы и синие слоны, весело и без обиняков трубящие миру о свободной любви; зеленые антилопы, лиловые ленивцы, гиацинтовые орангутанги и красные кенгуру, демонстрирующие секс без правил; белесая кобра, анилиновая анаконда, гюрза золотистая, песчаная эфа и прочие гадюки, сосуще посапывающие от наслаждения и беззастенчиво примеряющие на себе кондомы всех цветов и народов; белые цапли, серебристые страусы, акриловые павлины и фиолетовые фламинго, исполняющие в унисон свадебные песни.

Но особенно (если, опять же, говорить об анималистическом разделе программы парада!) всех собравшихся впечатлил гигантский аквариум, бурлящий от игрищ антарктического кита с ближневосточной акулой, полинезийского ската с астраханской щучкой, морского дьявола с Антильских островов с глубинным головастым и неповоротливым тихоокеанским осьминогом.

Несмотря на толкучку и ажиотаж (поглазеть на парад однополых живьем в Иерусалим слетелись миллионы зевак!), нашим героям невероятным чудом удалось-таки протиснуться в первые зрительские ряды.

Иннокентий крепко держал Марусю за руку, чтобы не потерять, но и она свободной рукой судорожно за него держалась (не разорвать цепочку из любящих рук!).

«Я могу за нее умереть!» – спокойно, без всякого пафоса или даже малейшего налета драматизма думал Иннокентий, ощущая ее руку в своей.

«Я за него всем глотки поперегрызаю!» – без колебаний обещала себе Маруся.

Теперь уже оба они понимали (сердцем, понятно, больше, чем головой!), что их встреча на Веселеньком кладбище совсем не случайна!

Как, собственно, не были случайными и фантастическое парение в невесомых сферах Любви, и чудесное спасение из-под пуль и ракет, и невероятное путешествие во Времени и Пространстве, и неизбежное пришествие в Иерусалим.

«Ничто в этом мире не происходит случайно, а, как назло, – закономерно!» – припомнил Иннокентий одно из 613 ежедневных поучений Чан Кай Ши.

«Случайно только дети родятся, когда не случайно!» – отчего-то всплыло у Маруси знаменитое изречение сутенера-организатора Порфирия Дурынды по прозвищу Падаль.

Оба они испытывали странное двойственное чувство отрешенности и – одновременно! – некой причастности ко всему происходящему в Святом Городе.

Разумеется, они и помыслить не могли о тех невероятных испытаниях, что их ожидали в Иерусалиме, а также о той великой (время воскликнуть – величайшей!) роли, уготованной им Судьбой…

214 …Тяжелейшее оцепенение, как бывает, внезапно овладело туловищем Иннокентия.

Между тем, по мере того как физически он деревенел, его Дух (читай, его истинное Я!) беспрепятственно возносился в горние дебри Вселенной.

По счастью, наш герой и прежде нередко медитировал – так что он удивился, конечно, но не испугался.

Внешне, фактически, он оставался на улице Яффо – в то время как его астральное тело беспрепятственно достигло тяжелых сандаловых ворот горного монастыря.

Иннокентий с первого взгляда узнал жилище Учителя, в котором провел семь непростых и нелегких, но радостных лет (не было камня в округе, об который бы он свой лоб не расшиб!).

По привычке он тут же пал ниц, после чего и пополз в обитель.

А там, во дворе, в пятнистой тени фиговых деревьев, у фонтана, мелодично журчащего гимн Китайской Народной Республики, в гамаке, плетенном из девственных лиан, лениво и несуетно, как на волнах, покачивался крошечный с виду, но великий по сути мудрец Чан Кай Ши.

Вообще-то, сколько он помнил, прежде в монастыре не росли фиговые деревья, и фонтан не журчал (его не было вовсе!), и Чан Кай Ши в гамаке не валялся – все-таки, подавив сомнения, Иннокентий трижды хлопнулся лбом о землю и почтительно выдохнул:

– Учитель!

– Поднимайся, сынок! – услышал он мягкий, по-доброму звучащий голос.

– А можно? – не отрывая лба от пола, на всякий случай переспросил Иннокентий.

– Не бойся меня! – как гром среди ясного неба, прозвучал для него нежный, до боли знакомый детский голосок.

Подняв голову, он с изумлением обнаружил себя уже не в Китае, а в бывшей своей читинской квартире, стоящим на коленях перед ненавистной генеральской тушей, нереально венчаемой трогательной головкой десятилетней девочки.

Воистину, большего ужаса за свои тридцать три года он не испытывал.

«Как же так?.. – пронеслось в помутившемся было мозгу. – Мало того что он лишил меня семьи, достоинства, смысла существования, вышвырнул с тринадцатого этажа, обрек на мытарства и скитания, безжалостно расстрелял из автоматического оружия, так он же еще вдобавок уродует тех, кого я люблю?..»

Иннокентий пытался собой овладеть, но мысли мешались и принимали совсем уже хаотический характер.

Неожиданно его осенило, что голова как-никак принадлежала Сонечке – что могло означать, что и личность страшного гибрида могла принадлежать ей, а не генералу!

«Стоп, только не терять разум!» – попытался взять себя в руки Иннокентий (он внезапно подумал, что толком не знает, где прячется личность – в туловище или в голове?!).

Тем временем Сонечка, нечленораздельно причмокивая и неискренно попискивая, тянулась к нему мерзкими генеральскими клешнями, словно желая обнять (или, кто знает, придушить!).

И он тоже инстинктивно потянулся к своей любимице обеими руками и – как провалился…

Но вскоре же, впрочем, очнулся в роскошной постели, на мягких пуховых подушках.

В метре – полутора от него, в потертом старинном кресле восседало странное Существо непонятного рода и вообще не подающееся описанию (просто нет таких слов, а врать неохота!).

Картинка могла показаться вполне идиллической, если бы не рвотная вонь, мутящая разум и ослепляющая взор.

В ногах Существа стояло корыто, из которого Оно черпало гадкую глину (вот, кстати, и объяснение вони!) и ловко лепило игрушечных человечков, которые мгновенно оживали и тут же с радостными воплями исчезали…

…Догадливый читатель романов, без сомнения, сразу и без труда признал в неожиданном скульпторе одного из двух Божественных Близнецов, а именно – Доброго!..

Иннокентий невольно зажал рукой нос, к чему Существо, впрочем, отнеслось с пониманием.

– Что говорится, из грязи и смерди творим человеков! – смущенно улыбнулся Близнец по имени Бог.

Иннокентий не знал, что на это ответить, – потому и промолчал.

Бог долго разглядывал нашего героя – как будто желал насладиться его видом и запомнить.

– Так вот ты какой! – наконец произнес Он, не скрывая чувства глубокого удовлетворения.

От странности и непостижимости ситуации, в которой он неожиданно оказался, Иннокентий даже заерзал на подушках.

– О, возлюбленный сын! – с чувством воскликнуло Добро, подняв перемазанные глиной руки (но, может, не руки!)…

Кого Иннокентий всегда вспоминал с удовольствием – так это своих таежных отца и мать, обнищавших потомственных дворян Александра и Софи; о каких-то еще родителях он не слышал и не помышлял; оттого-то признание Существа, по правде сказать, застало его врасплох…

Бог широко и по-доброму улыбался Иннокентию (но, может, и не улыбался!).

Он, казалось, понимал, что творилось в душе нашего героя (или не понимал!)!

– Типичная послеродовая амнезия! – опять улыбнулся Бог (или, опять же, не улыбнулся!).

И про амнезию Иннокентий тоже не понял и тоже промолчал.

– Ах! – с легкой грустью выдохнул Бог, отправляя Иннокентия за воспоминаниями…

Далеко от земли (дальше, чем можно представить!)…

215 Увлекаемый Божьим дуновением, преодолев за считаные доли мгновения расстояние в 999 биллионов световых лет, Иннокентий достиг квадратного круга, где, собственно, и хранилась знаменитая Книга Акаши…

216 …Акаши являла собой не совсем книгу (точнее, не совсем то, что мы под книгой подразумеваем!).

Впрочем, если можно назвать книгой квинтэссенцию вселенской памяти, в которой записаны все (подчеркнем, до единой!) вибрации Бытия – то пускай это будет книга, в конце-то концов!

Внешне Акаши была похожа на круглый квадрат, виртуозно смонтированный из остро-тупо-впукло-выпуклых зеркал, преувеличенно (вроде комнаты смеха!) отражающих все, что когда-либо на свете происходило!

Тут душа, завершая свой путь, могла оглянуться и заново пережить прекрасные и отвратительные минуты дней жизни прошедшей.

В виде величайшего исключения первым из смертных наш герой был допущен к Акаши – задолго до завершения жизненного цикла!

Не иначе как он был участником некоего Замысла, о тайном существовании которого дотошный читатель романов, конечно же, догадался…

217 …В таком кино, где можно увидеть себя же от начала времен, Иннокентий еще не бывал!

Подобно одинокому мореплавателю, претерпевшему в шторм крушение утлой лодчонки, он с головой окунулся в бесноватый океан мировой человеческой истории со всеми ее сюрпризами.

Картины и события сменялись с фантастической быстротой – тем не менее каждая из них с поразительной ясностью отпечатывалась в сознании нашего героя.

…Вот он (на него не похожий – но он!) гонит овец через поле, на котором трудится Каин; по пути он желает брату Добра и Смысла – за что тот его бьет лопатой, как бешеного пса…

…И он же (опять – определенно – он!), в сопровождении жены (удивительно похожей на Марусю!), сыновей и жен сыновей, скота и зверей и небесных птиц, восходит по шаткому трапу на Ковчег, а ему вослед из толпы несутся грязная ругань и оскорбительные плевки…

…И он (и тоже ведь он!), на пепелище, в разодранных одеждах библейского Иова, пораженный огнем небес, пожравшим жен, отроков и овец…

…И он же (воистину, казалось, не было предела испытаниям, преследующим его от начала времен!), прикованный цепями к скале и терзаемый коршуном…

…И он же, в глубокой яме, по шею в грязи – а над ним стоят, как Судьба, поддатые солдаты бездарного царя Седекии и, горланя «где же твой Бог, пророк Иеремия, и почему бы Ему тебя не спасти?», мочатся на него и швыряются сверху колючими плодами сабр…

Иеремия звал – но Бог не являлся!

При виде себя с перебитым носом, расцарапанным лицом, порванными ушами и повыдранной клочьями бородой Иннокентий не выдержал и заплакал…

…И он же, кожа да кости, со свалявшимися полуседыми прядями волос, свисающими до пояса, и железным кольцом в носу стоит на коленях и молится в тени могучего баобаба.

Внезапно из ближнего леса к нему выбегает женщина в разодранном сари (и тоже – копия Маруси!) и, называя его Кришной и Сыном Святой Махадевы, умоляет спасти.

И вот уже их с Марусей догоняют обкуренные воины махараджи штата Пенджаб и рубят кривыми саблями на мелкие кусочки…

Будь Иннокентий в привычном своем витальном одеянии, при теле – он бы, может, как-то вмешался и разорвал бесконечную цепь жесточайших страданий!

Но он был всего лишь Душой, себя познающей.

Что может Душа?..

– …Гермес, Гермес! – доносится вдруг до него, подобно дуновению, и вот он уже видит себя шествующим длинными мрачными подземными коридорами, в сопровождении восемнадцати жрецов…

…Мощной волной воспоминаний из холодного подземелья Иннокентия неожиданно выносит на самую вершину горы Синай, где в блистании молний он без устали, под невидимую диктовку свыше вырубает на каменных скрижалях десять невозможных заповедей…

…Как в тумане, Иннокентий увидел крест и себя на кресте, с терновым венцом на голове и глумливой дощечкой на груди, писанной латынью, на греческом и на иврите: «Се Царь Иудейский!»

С невыразимой тоской он вдруг ощутил, до чего устал…

218 – …Проголодался, сынок? – услышал Иннокентий голос, знакомый до блаженства (он узнал бы его среди тысяч других!).

– Матушка… – еле слышно, одними губами прошептал он и усилием воли заставил себя превозмочь состояние душевной сумятицы и безысходности, охвативших его после всего заново пережитого.

Он потер виски и протер глаза и с изумлением обнаружил, что снова дома, в родимой избе, в деревушке Шампунь (не путать с Шампаньей во Франции!).

А дома, заметим, он не был с тех пор, как смертельно влюбился и жутко женился!

Ощущение фатальной тяжести и злой обреченности тут же слетело – как пух с одуванчика от дуновения ветерка.

Он ужасно обрадовался, увидев любезных матушку Софи и батюшку Александра, торжественно восседающих посреди горницы, за гигантским дубовым тесаным столом в окружении бесчисленных детей (и теперь, как и прежде, Иннокентий не мог перечесть, сколько же у него на самом-то деле братьев и сестер!).

Он настолько растрогался, что в первую минуту даже не придал значения тому, что все тут, на удивление, выглядело, как прежде, когда он отсюда ушел.

И никто тут нисколечко не удивился его неожиданному появлению – как будто он всего на минуточку вышел из дому и сразу вернулся.

«Что, может, и странно, – подумал Иннокентий, – но, может, и хорошо!»

Ему было приятно, что они ему рады.

А при виде дымящегося посреди стола чугунка с наваристыми русскими щами и знакомой с пеленок пятилитровой бутылью с украинским самогоном-первачом у нашего героя и вовсе слезы навернулись на глаза.

Он живо припомнил премилую картинку из детства: как, бывало, возвращаясь с пахоты или охоты, батюшка под выкрики домашних «пей до дна! пей до дна! пей до дна!» осушал эту самую бутыль в четыре приема.

От щей с самогоном на него ностальгически пахнуло далеким босоногим детством и подзабытым уютом отчего крова.

Только тут Иннокентий почувствовал, до чего же проголодался.

Как-никак он припомнил, в последний раз ему довелось поесть в Китае кровоточащей форелью у бурного горного ручья.

– Еще бы тебе не проголодаться! – проницательно заметила матушка, как будто глядела насквозь и легко читала самые потаенные мысли нашего героя.

И тут же в их горнице все заходило ходуном: братья под белые руки усадили Иннокентия за стол, а сестры тем временем сгоняли на кухню за чистой лоханью.

Пока Иннокентий хлебал свои щи (так, что за ушами трещало!), матушка с батюшкой за ним наблюдали: Софи не могла наглядеться на блудного сына, а Александр – не мог от него глаз оторвать.

Все взоры других таежных родных также были устремлены на Иннокентия.

Выпивали не чокаясь и без тостов.

Никто из участников этой Вечери (дело, забыли сказать, было к вечеру!) не произнес за время трапезы ни единого слова.

Они будто знали или чувствовали (то, о чем прозорливый читатель романов, без сомнения, уже догадался!), как с каждым последующим черпаком в нашего героя вместе со щами втекало глобальное осознание себя и той великой миссии, что ему от начала времен уготовило Ничто…

219 …Уровень искушенности современного читателя избавляет нас, к счастью, от утомительных пояснений по поводу щей, что поглощал наш герой!..

Тем временем в Иерусалиме, на улице Яффо…

220 …Вечный Конфуций, всякого повидавший на птичьем веку, не без удивления признал, что размахом, развратом и численностью меньшинства иерусалимский ПГСМ явно превзошел оргиастические празднества доисторических славян, и зороастрийские пляски времен Вавилона, и даже, похоже (чего невозможно представить!), древнеримские вакханалии.

Понятное дело, что и Джордж, оказавшись в гуще этого орфического безумия, испытывал странное чувство: как ни верти, сорок лет пролетело с тех пор, как он под страхом расправы фатально покинул отчий кров.

Больше сорока лет он не видел города своего детства, где ему был знаком каждый камень.

Кому приходилось вдруг находить после сорока лет потери – тот, наверно, поймет, что творилось в душе нашего героя (да и то – не поймет!)…

Джордж помнил (как будто было вчера!), как он судорожно метался от дома к дому, и как замирал и цепенел в тени мавританских арок, и как, наконец, убедившись, что нет погони, стремился прочь из Иерусалима и – дальше, вниз, по каменистым горным тропам, в спасительный мрак и злую неизвестность.

И вот спустя жизнь он стоял в самом сердце мира и со слезами на глазах ностальгически разглядывал милую сердцу улицу с асимметричными строениями, красными черепичными крышами, игрушечными балконами с витиеватым узором чугунных решеток и высокими окнами в неоготическом стиле.

Тут мало что изменилось: где-то перекроили или грубо осовременили фасады первых этажей, где-то на месте убогих вывесок продуктовых или ремесленных лавочек и ночлежек появились кричащие рекламные щиты супермаркетов, кофеен и ресторанов – а так, по первому беглому взгляду, все оставалось по-прежнему.

И все-то казалось ему до боли знакомым – все, кроме Духа (не путать с запахом!): по его ощущению, Дух над Иерусалимом стоял не тот!

Того Духа, что помнил Джордж, уже не стояло!..

Во главе красочной процессии, растянувшейся на сотни километров, медленно и величаво катилась гигантских размеров многотонная золотая телега о двух колесах (типа ближневосточной арбы!), запряженная шестеркой голубых, арабских кровей, шестигорбых верблюдов.

Над повозкой величественно возвышался трон из слоновьей кости, инкрустированный бриллиантами, на котором в слепящем сиянии солнечных лучей восседала сама королева ПГСМ, увенчанная диадемой из синих гадюк.

На эту высокую карнавальную должность, по традиции, меньшинства выдвигали самое безобразное и отвратительное существо.

И при старании было бы трудно узнать в этой сморщенной ведьме с беззубым ртом, тонкой и скрученной, как воловий хвост, шеей, с перекошенными костлявыми плечами и выдающимися ключицами, с налипшими на впалый живот выцветшими тряпочками грудей и жуткими, безвозвратно изуродованными подагрой ногами любимую дочь Князя Тьмы, красавицу Луизу.

…Мы еще помним ее вечно юной и прекрасной, и поэтому просто загадка, как же это она умудрилась так безобразно состариться.

Впрочем, никакой загадки, если припомнить, Кто и какие надежды на нее возлагал, а также и то, Чьи ожидания она обманула!..

Внезапный оклик вывел Джорджа из состояния глубокой задумчивости.

Его явно позвали по имени, негромко и властно.

Он неуверенно огляделся по сторонам: по всему, Иннокентию с Марусей явно было не до него, что же касалось попугая – то он увлеченно пощелкивал клювом и будоражил перья при виде марширующих стройными рядами голубых котов с голубыми мышами во рту.

И тут он опять услышал все тот же до боли знакомый голос (ошибки быть не могло!), властно позвавший его по имени:

– Эй, Джордж!

И тогда он поднял глаза и увидел прямо перед собой застывших на задних ногах, подобно изваяниям, шестерку голубых, как восход в Иудейских горах, шестигорбых верблюдов, неохватных размеров золотую телегу и лоснящийся матовой белизной трон с гордо на нем восседающей женщиной невообразимой безобразности!

Тут Джордж невольно подумал о том, что не только одна красота не имеет границ, но еще и уродство не знает предела!

И еще он успел с удивлением отметить, что старуха не только не стеснялась своей тотальной отвратительности – но даже, напротив, с удовольствием ее демонстрировала.

И еще, у него в мозгу промелькнуло, что он уже где-то видел это исчадие ада, но только не мог вспомнить – где?

– Или уже не узнаешь? – ясно услышал крупье.

Сомнений не оставалось, к нему обращалась сама королева ПГСМ!

Тем не менее он огляделся – не доверяя собственным ушам!

– К тебе, козел, обращаются, кажется! – со знакомой (опять же, до боли!) интонацией проскрежетала старуха и, неожиданно вытянув на два метра свернутые в трубочку губы, смачно поцеловала нашего незадачливого героя в кончик носа.

– Я… – вконец растерялся крупье (нос пылал, как костер!). – Я… – повторил он зачем-то.

– Садись, дурачок! – ласково, со скрытой угрозой в голосе приказала ведьма и слегка подвинулась на подушках, давая ему место рядом с собой.

– Я?.. – в который раз, краснея и теряясь, повторил Джордж (понятно, он в эту минуту плохо соображал, но и в другое время и при любом соображении не признал бы в этом древнем чудовище свою вечно юную, ветреную женушку!).

– Ты, любимый! – ласково и одновременно нетерпеливо повторила старая карга и протянула ему свою страшную руку («Рука смерти – и только!» – подумал Джордж!).

И, как бывает только во сне (наяву бы наш Джордж убежал!), он бессознательно и завороженно потянулся рукой к ее руке и с ужасом вдруг обнаружил, как у него на запястье захлопнулся стальной наручник.

За ним, бывало, и гнались, и догоняли, и больно били, и кормили от пуза, и морили голодом, и щекотали до смерти, и сажали в кутузки, и крутили, и гнули, и ломали, и пасть пытались порвать, и поджарить на медленном огне, и переломать руки-ноги, и утопить в унитазе, и повесить на первом фонарном столбе, и расстрелять на рассвете, и посадить без штанов на кол, и в могилу закопать живьем – а все-таки Джордж не мог вспомнить, когда бы еще он так отчаянно упирался!

Но, впрочем, чем больше он дергался и отбивался, тем крепче, казалось, и неумолимей делалось костлявое пожатие старушечьей десницы.

При всем опыте и самообладании, в какую-то минуту он все-таки не выдержал и пронзительно закричал, взывая о помощи…

Однако его никто не услышал (и это притом, что рядом находились друзья, люди и представители правоохранительных органов!).

И никто-то на них со старухой внимания не обратил – будто их вовсе тут и не было…

В гостях у Добра…

221 …Насытившись, Иннокентий старательно облизал черпак и блаженно откинулся на спинку стула.

От усталости, сытости и пережитого он, кажется, всего на мгновение отключился и внезапно увидел Добро на троне небес (доселе невиданном и потому не поддающемся описанию!), и себя с Марусей в ногах у Него, и простертые ниц вокруг трона мириады человеческих душ.

– Сон в руку! – услышал он.

На сей раз они вдвоем с Богом сидели на лужайке у пруда посреди изумительного парка замка Фонтенбло и с наслаждением вкушали ароматный бразильский кофе из микроскопических чашечек тончайшего фарфорового сервиза, некогда принадлежавшего проклятому тамплиерами французскому монарху Филиппу Красивому.

По зеркальной глади прелестного озерца неторопливо и величаво скользили два лебедя – белый и черный.

Белого Бог с рассеянным видом подкармливал заварными пирожными, а черного – черствыми корками.

Белая птица Бога благодарила на изысканном старофранцузском, а черная – скупо, по-тюркски (про себя Иннокентий отметил, что тюркский на слух хоть и проще, но – слаще!).

За последние дни, впрочем, чудеса в таком изобилии сыпались на Иннокентия, что он уже им, похоже, не особенно удивлялся.

Неизвестно, сколько Они с Богом так, молча, сидели и нежились в ультрафиолетовых лучах незаходящего солнца.

Со стороны действительно могло показаться, что Им некуда больше спешить.

На деле же оба, Отец и Сын, и не помышляли предаваться досугу.

Последнее дело – верить глазам своим!..

На деле же, под покровом неделания, между ними происходил тайный телепатический диалог, возвещавший о закате текущей эры и начале новой, неведомой и желанной.

Но и те мыслеформы, что Они друг дружке транслировали, самым тщательным образом в целях предосторожности пропускались сквозь специальные шифрующие и, соответственно, дешифрующие фильтры.

И не напрасно: ибо Бес мог подслушать и попутать, как Он уже делал это не раз, и не два, и не три, и не четыре, и не пять…

222 …На сей раз то был разговор двух Посвященных.

Боговы щи в полном смысле, что говорится, открыли Иннокентию глаза.

Вся история мира от сотворения стояла у него перед глазами, как живая!

Оставались вопросы, типа:

почему так трудно живется?

почему надо мучиться?

почему все не просто?

и отчего – так не ясно?

почему надо лгать?

почему нельзя верить?

почему нет прощения?

и зачем казнить, если можно миловать?

почему солнце одинаково светит добрым и злым?

и почему одного любят, а другого не любят?

и почему одному достается все, а другому – ничего?

и для чего родиться, если не жить вечно?

что есть Грех?

что Блаженство?

что Счастье?

что Творчество?

что Свобода?

что Истина?

что Смерть?

что Любовь?..

Слушая возлюбленного Сына, Добро рассеянно кивало головой (или не головой!), параллельно озирая неспокойным взглядом аляповатые кустарники колючего можжевельника, растущего вперемежку с малиной.

Несмотря на принятые меры предосторожности, Бог не был уверен, что где-то в чащобах не хоронится его единоутробный брат Черт (который, если не целиком, то какой-нибудь частью себя всегда непременно находился поблизости!).

…Памятливый читатель наверняка припомнит страшное заклятье агонизирующего Ничто, которым Оно повязало близнецов друг с дружкой – в сакрально-астральном, естественно, смысле!

Попросту говоря: Богу по штату полагалось творить, а Черту – портить.

Другими словами, всякому возвышенному порыву Добра неизменно сопутствовало отвратительное противодействие Зла (опять же, как видим, Ньютон нагло присвоил существовавший задолго до него третий закон Ньютона!).

Едва, для примера сказать, Бог придумал Любовь и Правду – как Черт незамедлительно впустил в мир Страх и Сомнение.

Бог сотворил человека голым и одиноким – а Черт человека одел и, как овцу, заставил жить стадом.

Это Зло, в пику Добру (сеявшему только вечное и прекрасное!), последовательно насаждало болезни, насилие, войны, разруху, недоедание, землетрясения, парниковый эффект, таяние льдов, торнадо, ураганы, разочарования, предательства, платный секс, дешевую демагогию, коррупцию в высших эшелонах власти, организованную преступность, продажных судей, подкупных адвокатов и беспринципных философов.

Черт, без преувеличения, лез во все щели – отчего изо всех щелей сквозил Его, Чертов, Дух!

И тогда Добру не оставалось другого, как вспомнить предсказание великого Ничто и произвести на свет Сына…

Но куда бы, однако, Божественный Отрок (читай, Иннокентий!) ни являлся – повсюду Его бичевали, морили голодом, кидали на растерзание диким зверям, сводили с ума, закидывали камнями, топили в болоте, травили ядами, сажали на кол, отрубали голову, закапывали живьем, сжигали на костре, распинали на кресте…

И так оно тянулось и повторялось фактически 776 раз!

Бог Сына жалел, как умел (Сам, напомним, сидя в глубокой яме, по горло в дождевой воде, закованный неподъемными цепями, с черной тряпкой на глазах и скотчем на устах), и терпел эту невыносимую ситуацию сколько мог.

Однажды Он все-таки предпринял беспрецедентные меры предосторожности: под видом опростившихся дворянина и дворянки (на минуточку, распавшись на мужскую и женскую половинки!), Он в последний, 777-й раз произвел на свет Спасителя Мира (согласно пророчеству, именно 777-е пришествие объявлялось последним!).

И случилось, повторимся, это почти на краю земли, в безвестном сибирском захолустье, вдали от проезжих дорог, в затерянных яслях с прохудившейся крышей (добраться до новой избы через поле Софи не успела, оттого и пришлось разрешаться в яслях!)…

Слушая возлюбленного Сына, Бог невольно вспоминал Себя на заре Своей юности: и Его до поры бередили вопросы, и Ему для чего-то хотелось все знать.

Что Его определенно радовало – это то, что Дитя (опять же, судя по вопросам!) выросло умным, несуетным и зрящим в корень.

Но что Его также печалило (то же, по сути, что радовало!): уж Он-то знал, как никто другой, что трудные вопросы сильно укорачивают жизнь тому, кто их задает.

Иннокентий смотрел на Бога (уместно сказать: как на Бога!) и ждал ответа.

Бог долго молчал.

Его синие очи (но, может, не синие вовсе и вовсе не очи!) светились Любовью, у Него на губах (но, возможно, то были не губы!) блуждала загадочная улыбка.

– Ну вот, ты и сам почти про все догадался! – ответил, наконец, Бог.

– Отец, я не знаю ответов, как прежде! – с горечью признался Сын.

– А может, оно и к лучшему, а? – полушутливо (или полусерьезно!) предположило Добро.

– А они вообще существуют? – спросил Иннокентий.

– Они существуют! – раздельно, с ударениями на «они» и «существуют» ответил Бог.

– Тогда я хотел бы их знать, – упрямо настаивал на своем наш герой.

– Еще все узнаешь, Сынок! – опять улыбнулся (или не улыбнулся!) Бог, отпуская астральное тело нашего героя обратно в Иерусалим, на улицу Яффо, где в это время как раз набирал обороты Парад Гордости Сексуальных Меньшинств (короче – ПГСМ!)…

223…Мы и прежде догадывались о высоком (выше, собственно, некуда!) происхождении Иннокентия – но не были в том до сих пор уверены!..

224 – …Чего тебе надобно, бабка? – обливаясь слезами, орал не своим голосом Джордж.

Ее тонкие, длинные, подагрические грязные пальцы бегали по нему с проворством сороконожки, заставляя содрогаться от смеха и омерзения.

– Одинокий зуб! – кричала королева, срывая с него одежду.

– Я впервые вас вижу, мамаша! – рыдал он в ответ.

– А это, по-твоему, что? – сатанела и брызгалась пеной Луиза, швыряя ему в лицо оригинал брачного свидетельства (выданного, между прочим, департаментом регистрации браков и разводов Центрального округа Москвы!) вкупе с ворохом их свадебных фотографий, на которых они были в обнимку!

– Но это не я! – неумело, неумно и жалко оправдывался Джордж (разумеется, это был он!).

– Так, значит, я вру? – обижалась она, трагически закатывая глаза.

– Пожалуй, что врете! – бормотал Джордж, краснея (он-то знал, что она не врала!)…

225 …Борьба за свободу, известно, не знает компромисса (а если вдруг знает – то это уже не борьба за свободу!).

Скованные одной цепью, Джордж со старухой неслись вскачь по ухабам на золотой арбе, запряженной голубыми верблюдами, навстречу неизвестности.

Луиза над ним откровенно глумилась, обещая ад, боль и позор – одновременно!

Собственно, ему не оставалось другого, как перегрызть ведьме руку в районе запястья и выпрыгнуть из арбы на ходу, рискуя сломать себе шею или ребро.

К счастью, он удачно приземлился на обе ноги и, не медля, развернулся и побежал в обратную сторону (должно быть, решив, что пока телега с верблюдами развернется, он уже будет далеко!).

Охваченный пламенем ужаса, он мчался сломя голову, с окровавленным ртом, не разбирая дороги – куда ноги несли!

Вослед ему неслись разъяренные вопли и проклятья раненой старухи, а по камням стлался черный кровавый след.

На руке у него в районе запястья безвольно болталась сухонькая ладошка с безжизненными щупальцами (в страшной спешке даже не возникало мысли отделаться от нее!).

Двумя пальцами Джордж брезгливо выковырял огрызок старческой длани из металлического кольца.

Однако, едва он ее отпустил, как она ожила и стала щипаться.

Обезумев от сюрреализма, Джордж завопил благим матом, стряхнул с себя это мерзкое насекомое и, не разбирая дороги, побежал прочь от страшного места (разумеется, в ажиотаже он не мог видеть, что рука Дьявола неотлучно следует за ним по пятам!).

Уже стало темнеть, когда ноги его привели (он и сам не заметил, как это случилось!) к отчему дому в старом армянском квартале древнего Иерусалима…

226 …Ни Маруся, цепко державшая Иннокентия за руку, ни попугай Конфуций, сидевший у Него на плече, разумеется, не обратили внимания на Его отсутствие (оно и понятно – физически Иннокентий никуда не девался!).

Но едва Он вернулся в Себя (то есть в тело!) – женщина и птица одновременно испытали необыкновенное чувство глубочайшего потрясения: от Него исходили столь мощные и безудержные токи истинной святости, что находиться с Ним рядом практически не представлялось возможным.

Конфуций с испуганным криком метнулся от Иннокентия через дорогу, к белокаменной арке напротив, откуда, в ужасе, отчаянно хлопая крылышками, перелетел на черепичную крышу старинного особняка в испанском стиле, но и оттуда, и тоже не задерживаясь, перебрался на колокол на колокольне белой эфиопской церкви.

Маруся, не умевшая летать, но исполненная благоговения, пала пред Ним ниц, как подкошенная, и принялась лобызать тротуар вокруг Его ног.

Внезапно возникшим ураганным вихрем в одно мгновение разметало и утащило прочь в низины Мертвого моря всю нечисть, какая вообще водилась в Святом Городе.

Свет Откровения, исходивший от нашего Героя, буквально затопил собой тупики и улочки, лачуги, дома, замки, соборы, низины и возвышенности Иерусалима, повидавшего всякого и всего на долгом веку – пожалуй, кроме Любви!

– Что-то я Джорджа не вижу, – задумчиво поинтересовался Иннокентий, рассеянно озирая пространство окрест.

– Старуха его увезла на верблюдах, – издали прокричал попугай.

– Понятно, – не сразу кивнул наш герой.

– Мне, например, ничего не понятно, Ю! – признался во всеуслышание Конфуций.

– Мне – понятно! – тихо повторил Иннокентий (отныне Он все понимал!).

Маруся молчала.

…Шестым, внезапно развившимся у нее чувством наша героиня сознавала, что угодила-таки в давно ей обещанную Историю!

О некой своей грядущей, фантастической миссии она узнала еще в утробе у щуки – от щуки же: что-то ей там обещалось, типа Божественной Любви и Божественного Материнства!

И сейчас, лежа ниц у ног своего Божества (а в том, что Он Бог, Маруся уже не сомневалась!), она с удивлением и благодарностью вспоминала щучьи пророчества.

Долго же, долго она дожидалась их исполнения!..

Ее вдруг обволокло восходящим потоком воздуха, бережно подняло над землей и осторожно опустило на обе ноги.

«Такого со мной еще не бывало!» – растроганно подумала Маруся…

Между тем…

227 …Естественно, Джорджу не терпелось поскорее увидеть и прижать к груди любимых мамашу Лэвану и папашу Арарата.

Как он, вечность назад, обрубил все концы – так они с тех пор лохмотьями и висели: сам он родителям не писал и от них вестей не имел (боялся шейховой мести, и вообще!).

Он даже не ведал, живы ли они!

За сорок с лишком лет, что он отсутствовал, тут мало чего изменилось: те же пожухлых тонов высокие двустворчатые ворота из кованого железа, тот же замшелый глухой каменный забор, та же вдоль забора вонючая сточная канава и тот же покой, какого он не испытывал больше нигде!

Слезы ему туманили взор, а в зобу от волнения сперло дыхание.

Он стоял и стоял и все не решался войти.

Картины счастливого детства, подобно нарядным гондолам, одна за другой неслышно скользили по солнечным водам памяти.

…Ах, какой пир в честь рождения сына закатил папаша Арарат (первое по силе воспоминание старого Джорджа, вынесенное им с пеленочных времен!)!

…Ах, как вплывали, бывало, к нему на цыпочках по утрам невозможно прекрасная мамаша Лэвана и бесконечно мужественный папаша Арарат, и с каким сладким чувством они исполняли старинный армянский танец «сэра бар»!

…Ах, не забыть тот дымящийся хаш и дебелый лаваш, что ему подавали!

…Ах, дома ему поклонялись, как принцу!

…И – ах, он только сейчас по-настоящему осознал то, что знал: так, как дома, его не любили больше нигде…

Неожиданно Джордж реально представил: как он медленно отворяет тяжелую скрипучую дверь и переступает потертый брусчатый порог отчего крова, и с какой радостью его встречают любимые родители, дорогие родственники и милые сердцу друзья, и как они ведут его под белые руки к праздничному мраморному столу, посреди двора (такого огромного и неподъемного в Иерусалиме не было больше ни у кого!), и – как они его теребят и наперебой расспрашивают, почему он так долго отсутствовал, где был и чего видел, и что понял.

Вместе со всеми он радовался и грустил, плакал и смеялся!

В то время как он очевидно постарел – все они были еще молоды и прекрасны!

Но, впрочем, и это мимолетное и забавное наблюдение показалось ему таким пустяком в сравнении с сонмом чувств, заполнивших грудь, что он тут же о нем позабыл.

Из гонимого странника Джордж, на минуточку, вдруг превратился в человека, которого все любят…

Вот оно счастье – когда тебя любят!

И все-таки он не ожидал, что ворота сами собой распахнутся и его взору откроется именно та картина (та – точь-в-точь та!), какую он только что себе вообразил!

В следующую буквально секунду все именно так и случилось, как он себе нарисовал: действительно, он не понарошку обнимал любимых родителей, и в реальности, а не во сне, они с друзьями кричали, пели, и тормошили друг дружку, и плакали, и хохотали!

Ах, надо было видеть светящиеся лица мамаши Лэваны и папаши Арарата: оба в четыре руки, по миллиметру ощупывали блудного сына (одна рука у мамаши была почему-то обмотана грязным, окровавленным вафельным полотенцем!)

– Пей до дна! Пей до дна! Пей до дна! – дружно скандировали сердечные друзья, и он с наслаждением потягивал терпкое, как предвкушение, и тягучее, как любовь, вино своей юности, вкус которой казался давно позабытым.

Сколько раз он готов был усомниться в реальности происходящего: и кусал себе пальцы, и бил себя по ушам – видение не исчезало!

Кто-то крикнул:

– Качай его, братцы!

Сто дружеских рук, как одна, подхватили нашего героя и вознесли до небес, откуда он долго потом возвращался на землю.

Увы, на обратном пути его никто не словил: как будто решили, что он уже не вернется (как было однажды, когда он бежал от Муд-Ага!), и разошлись по домам.

Только по счастливой случайности Джордж не разбился, а угодил прямо в чан со стынущим с ночи наваристым хашем.

– Наконец-то сынок наш вернулся домой! – донесся до Джорджа благословенный голос старого Арарата.

«Наконец я вернулся домой!» – радостно про себя повторил Джордж, сам слабо веря в подобное счастье…

Между тем…

228 …Что-то Иннокентию подсказывало, что Джордж попал в западню и искать его следует в доме родителей (еще в самую первую их встречу на Веселеньком кладбище в Москве несчастный крупье клялся по пьянке, что при первом удобном случае непременно навестит своих бедных мамашу и папашу в Старом Иерусалиме!).

– Попался, бедняга, попался, попался! – трижды, как ворон, прокаркал Конфуций.

– Попался, попался, – побелевшими губами дважды повторила Маруся.

«Попался!» – услышал вдруг Сын Бога предсмертную мысль своего странного кладбищенского знакомца.

Далекие сполохи огня и черные зловещие клубы дыма, накрывшие Вечный Город, отчего-то напомнили Иннокентию Содом и Гоморру…

Между тем…

229 …Джордж обжирался хашем за все сорок лет! В течение семи дней и ночей мамаша Лэвана и папаша Арарат (до загляденья – молодые и прекрасные!) сидели поблизости и с неподдельным умилением наблюдали, с каким аппетитом их постаревший сын обгладывал и обсасывал сочные, нежные, пряные и сладкие, как возвращение в детство, говяжьи косточки.

Наконец-то, прикончив супец, он обратил взгляд на родителей.

– Как здоровье, мамаша? – спросил он, икнув.

– Здоровье в порядке, спасибо зарядке! – не моргнув, по-молодому отрапортовала матушка Лэвана.

– Отец, как дела? – наконец нашел о чем спросить у родителя Джордж после разлуки длиной в сорок с лишком лет.

– Как сажа бела! – бодро, весело и открыто отрапортовал Арарат.

И опять наш герой про себя с удивлением отметил, до чего хорошо сохранили мамаша с папашей свой внешний облик: она казалась все такой же прекрасной, а он – все таким же мудрым и мужественным.

«Обожрался хашем – как троглодит!»– мысленно про себя восхитился крупье, сворачиваясь уютно, как в детстве, бывало, калачиком на дне чана.

– Так, что ли, держать, мамаша-папаша! – пресыщенно пробормотал он, еле ворочая отяжелевшим языком.

Любимые родители стояли, склонившись над ним у котла, и, казалось, приветливо ему улыбались.

– Показал бы нам зубик, сынок! – услышал сквозь дрему Джордж родной голосок.

– Ага, показал бы! – тоже не задержался, попросил Арарат.

– Глядите! – сладостно откликнулся Джордж, откровенно обнажая все тридцать два искусственных зуба…

230 …Сначала Джорджу приснился удивительный сон: как будто его любимые родители кидают его целиком, как он есть, в котел, заливают водой и варят из него хаш!

Что его особенно удивило – никакие аргументы типа «я же ваш единственный сын!» не производили на них ровно никакого впечатления.

Но когда он проснулся, то удивился еще больше: он, как был, целиком помещался в котле (том самом, который сам же дочиста вылизал!), а его незабвеннейший папаша Арарат грубо тыкал в него гигантской шумовкой, тем самым понуждая барахтаться в будущем бульоне!

И также он вдруг обнаружил, что его наидрагоценнейшая мамаша Лэвана разводит под чаном костер (одна рука у мамаши была заметно короче другой!).

– Ребята, вы чо? – закричал родителям Джордж.

– Суп харчо! – ухмыльнулась Лэвана.

– Да я ваше солнце! я ваша луна! я ваша вселенная! я цветок вашей любви! я дерево ваших надежд! я услада ваших очей! я!.. – истошно перечислял он слова, что его согревали в минуты уныния.

– Ты наше горе, и ты – наш позор! – хором сумрачно провозгласили папаша с мамашей.

– Мамаша-папаша! – взмолился Джордж (три чувства теснили сыновнюю грудь – вины, любви и сомнения в реальности происходящего!).

– Лучше поведай, где зуб? – задал вопрос прямо в лоб мужественный Арарат.

– Негодник, где зуб! – завизжала красавица Лэвана.

«Зуб…» – только было собрался с мыслями Джордж, как немедленно ощутил острейшее жжение в левой ноздре.

«Поззэ-зза-ззэбудь про ззэ-зза-зуб!» – скорее мозгом, чем ухом воспринял он тонкий, как писк москита, голос Ивана.

– Уже позабыл! – в ужасе завопил наш герой (слишком хорошо помнивший папашин рассказ о ничтожном моските, залетевшем в левую ноздрю всемогущего императора Тита Флавия Веспасиана: поначалу властитель мира потерял сон и аппетит, а потом стал биться о колонну Колизея – и бился до дырки в башке, из которой, по свидетельству исторического писателя Иосифа Флавия, с диким клекотом выпорхнул гигантский семикрылый гриф!).

Между тем костерок под котлом, судя по треску, весело разгорался, и Джордж отчего-то затосковал по зябким сибирским зимам с поземкой, снегами по пояс и лютыми ветрами, проникающими до костей.

Это сейчас только можно представить, подумал Джордж, что было такое время, когда он мечтал о горячей воде!

– Эх, жаль, маловато дровишек для хаша! – весело воскликнул папаша, почесываясь.

– Мы что, варим хаш? – удивилась мамаша (засоня, растяпа, тугая на ухо, вспоминал Джордж со слезами умиления на глазах!).

– А разве не хаш? – страшно вдруг закричал на нее Арарат (Джордж что-то не помнил, когда бы папаша орал на мамашу!).

– А я-то подумала – хаш! – невинно развела разнокалиберными руками Лэвана.

Под загадочным воздействием крутого кипятка обычно неспешное течение мыслей в голове крупье мало-помалу приобретало характер ртути: желеобразные капельки самых неожиданных соображений с необъяснимым проворством перекатывались по чаше его воспаленного сознания!

Неожиданно он стал выкрикивать сентенции типа «они еще не придумали, что им варить, а они уже ссорятся!», «они же не ведают, что они варят!», «о, жизнь холодна, а жить горячо!», «если двое близких людей не могут договориться между собой – что же тогда говорить о целом человечестве!», «ух, горячая вода не доводит до добра!», «оттого на земле и все войны, что люди элементарно не могут договориться!» и так далее…

И последнее, наконец, о чем он невольно подумал угасающим сознанием, – подсказать драгоценному папаше, что самое время, для хаша, уменьшить огонь…

231 …Любезный читатель давно уже понял, что Джорджа под видом любимых родителей встречали Сам Черт и дочь Черта – Луиза (настоящие мать с отцом ждали сына домой – но, увы, не дождались!).

И, понятно, никто его на руках не качал и песен ему не пел.

Тем более никто и не думал интересоваться, где он так долго блуждал.

И, собственно, весь тот наркотический ужас, что он пережил, барахтаясь в чане с хашем, был навеян ему все теми же силами непролазной тьмы.

Можно только догадываться, какая гора свалилась с плеч нашего героя, когда он открыл глаза и обнаружил себя у порога отчего дома (целого и сохранного, разве что кожа на теле, казалось, пылала и покалывала, как после ожога!).

Джордж еще долго стоял у ворот, не решаясь войти.

Что-то в нем было от библейского Моисея, одиноко застывшего на невидимой глазу границе пустыни и Земли Обетованной.

Наконец, решив: будь что будет, он надавил плечом на тяжелые скрипучие ворота и перешагнул заветный порог…

«Люблю сюрпризы, – подумал вдруг Джордж, – но, однако, не до такой же степени!»

Сомнений быть не могло: посреди двора стоял шейх Муд-Аг (тот самый Муд-Аг, которого Джордж разул до портков!), как кронштадтский матрос, перепоясанный крест-накрест гроздьями разрывных гранат с выдернутыми предохранителями – по тринадцать в каждой грозди…

232 …Тут мы просто обязаны на минуточку обернуться и хотя бы еще раз окинуть немутнеющим взором события сорокалетней давности.

На самом-то деле Муд-Аг был не тот!

Тот Муд-Аг, проигравшийся в пух (кто помнит!), в ту далекую ночь с войском занял армянский квартал, силой, опять же, вернул себе жен и детей и срочно потребовал головы «маленького негодяя».

Армяне армян выдавать не привыкли и нагло соврали (ложь во спасение!), будто бы Джордж испарился.

Муд-Аг им так и поверил и тут же поклялся, что с места не двинется до тех пор, пока «негодяй» не вернется домой (в частности шейх не вдавался, но общее знал: все и вся – раньше, позже! – всегда возвращаются на круги своя!).

И так, собственно, Муд-Аг и простоял свой век посреди двора с голой саблей в руке, вперив негаснущий взор ястребиных глаз в тяжелые ворота, кованные еще древними армянскими кузнецами.

Но Джордж, как назло, все не возвращался, и Муд-Аг однажды, предчувствуя близость конца, послал гонца через Ла-Манш, в Великобританию, в Лондон, в Оксфорд за любимым сыном Муд-Агом Вторым по прозвищу Неуч.

– Туш-ши свэт! – завещал холодеющими губами старший Муд-Аг (что в любом переводе могло означать только одно: око за око и зуб за зуб).

– Гэд-дэм буд-ду (в том смысле, что не пожалею сил, ума, таланта и жизни, если потребуется!)! – торжественно поклялся младший Муд-Аг у смертного одра отца…

233 …Заряда взрывчатки, приведенной Муд-Агом в действие, достало, чтобы разрушить добрую половину старого Иерусалима, а также лишить жизни Джорджа, себя (себя-то зачем?), заодно и сто тысяч туристов из развитых стран (а их-то за что???)…

234 …Два дня и три ночи Иннокентий с Марусей безуспешно искали среди тлеющих развалин старого Иерусалима несчастного Джорджа Капутикяна, крупье.

Пернатый философ Конфуций также без устали кружил над городом, пытаясь обнаружить пропавшего спутника с высоты птичьего полета.

Время от времени он коротко отдыхал у Маруси на плече (запрыгивать на Иннокентия он, как бывало, уже не решался!) – и летел дальше.

Люди и птица, не сговариваясь, поклялись отыскать бедного крупье – живым или мертвым, целым или порванным на куски.

Задыхаясь в чаду, они на ощупь обследовали бесчисленные раскопанные колодцы, склепы и лабиринты, подземные русла высохших рек, древние бани и купальни, мощенные скользким булыжником дворики, опутанные паутиной чердаки домов, завинченные в вечную спираль лестницы колоколен, черепичные крыши монастырей и золотые купола храмов.

Отовсюду до них доносились стенанья и мольбы о помощи, по пятам их преследовал горький запах гари и человеческого горя.

Повсюду, подобно теням, сновали спасатели с совковыми лопатами, санитары с носилками, служители религиозных культов (от санатанадхармистов – до адвентистов седьмого дня!) и также безутешные близкие и друзья пострадавших в мегатеракте.

Особенно среди всех выделялся встрепанный старик двухметрового роста (статью и ликом похожий на русского богатыря Илью Муромца с картины Васнецова!) в ярком стеганом иранском халате, мягких узбекских сапогах-тичигах и с белой чалмой в руках, а не на голове.

За ним по пятам, с блокнотом в одной руке и самопишущей ручкой в другой, следовал молодец вида Добрыни Никитича (с картины того же художника!), и тоже одетый, обутый, как мусульманин!

Как потом (непонятно откуда!) выяснилось – то были небезызвестные в исторических кругах потомственные летописцы, отец и сын Карам-ибн-Зины, христопродавцы в третьем и четвертом поколении, потомки, кому интересно, еще того самого легендарного историка Николая Карамзина.

Вот, к слову, что записал в свой блокнот под диктовку отца младший Карам-ибн-Зин (и что умудрился прочесть на лету наш пернатый философ!): «…воистину, все вместе взятые деяния величайших завоевателей Иерусалима от Навуходоносора до Салахэд-Дина – да пребудет в веках благословенным его имя! – натурально бледнеют в сравнении с кошмаром, сотворенным примитивным шейхом Муд-Агом Вторым по прозвищу Неуч: одним мановением руки он не оставил от города камня на камне!»

И далее, по тому же свидетельству Ибн-Зина: «…волосы на голове поднимаются дыбом от небрежно раскиданных повсюду голов, рук, ног, позвонков, тазобедренных и прочих сочленений несчастных жертв этого бессмысленного злодеяния!»

Между тем над землей занимался рассвет и жизнь брала свое: там и сям разбивались походные столовые, госпитали, операционные, пункты по переливанию крови, тысячи геликоптеров доставляли воду, пищу и медикаменты.

Поскольку все подъездные пути к Старому Иерусалиму были разрушены, то убиенных и раненых вручную переправляли из верхней части города на молельную площадь у Западной Стены разрушенного еврейского Храма, где бы могли приземлиться транспортные самолеты вертикального взлета (их уже вызвали из Брюсселя, но они отчего-то задерживались!).

Туда же, к площади надежд всех молящихся, на исходе третьей ночи, в час петуха, наконец-то добрались наши герои.

Там Маруся, стыдливо потупив глаза и запинаясь, как школьница, призналась Иннокентию, что она «только чуточку притомилась»(бедняжка и словом не обмолвилась, что у нее ноги стерты в кровь, ноют колени и ломит спина!).

– Я тоже устал, – признался Иннокентий и улыбнулся, кажется, впервые за эти дни. (Он понимал, что после всего пережитого она, конечно же, нуждается в Его ласке и сочувствии!)

«Как хорошо-то!» – с благодарностью подумала Маруся, прижимаясь щекой к возлюбленной груди.

Да и Он неожиданно ощутил, что Ему не так одиноко.

Оба они, похоже, в эту минуту чувствовали и мыслили в унисон – и помалкивали: что-то им изнутри настоятельно подсказывало, что слова только портят…

235 …Иногда эта жизнь преподносит сюрпризы, каких не представить во сне и уж точно не придумать!

Некто, двое с носилками – мужчина размером с кукурузный огрызок и женщина ростом с коломенскую версту! – шли мимо наших героев с ношей, покрытой армейским брезентом.

Облаченные в многофункциональные комбинезоны цвета апокалипсиса, в новеньких скрипучих яловых сапогах до колен, со шпорами, с комиссарскими папахами на головах и марлевыми повязками на лицах – они и при беглом обозрении наводили на мысль о воистину неисповедимой фантазии Творца.

(То были, как правильно вы догадались, единоличный владелец всех в мире бань, парилок, цирюлен и прачечных Захар Полусын с супругой Зоей, бывшей дешевой прикладбищенской проституткой по прозвищу Сельдь Астраханская!)

– Лэди, гляди-ка! – роняя носилки на мостовую, в голос, одновременно воскликнули Зойка и Захар (кто им поверит, что они случайно оказались возле наших героев!).

От удара о камни с носилок скатилась чья-то окровавленная голова и, подпрыгнув, как мяч, застыла точно у левой ноги Иннокентия.

– Тварь… – не веря своим глазам, пробормотала Маруся (ее вдруг как током ударило!).

– Я! – радостно крикнула Зойка, призывно раскинув свои коромысла (левой рукой она дотянулась до Южного полюса, а правой – до Северного!).

– Что ли, ты? – все еще сомневаясь, переспросила Маруся.

– На, потрогай, если не веришь! – откликнулась Зойка, откровенно демонстрируя два ровных ряда изумительных зубов из жемчуга, добытого специально для нее на дне океана, у перламутровых, скалистых, отвесных берегов Слоновой Кости.

«Чудеса в решете!»– почему-то припомнила Маруся страшное Зойкино зубьё, сплошь в железных коронках с замками из нержавейки.

– Что было, Маруся, то было! – заразительно и от души засмеялась Зойка (как будто читала ее мысли!).

Они обнялись.

Зойка от чувств прослезилась.

– Кто старое, Лэди, помянет – тому глаз долой! – предложила она, намекая на прошлые обиды.

– Живая, и хорошо… – тоже растроганно пробормотала Маруся, забыв про былые обиды.

– А это кто, муж? – поинтересовалась Зойка, чарующе улыбаясь Иннокентию.

– Не муж, – отчего-то смутившись, выдавила из себя Маруся.

– Бойфренд, как нынче модно? – хитро продолжала допытываться дальняя родственница.

– И не бой, – неожиданно грубо отрезала Маруся (она вдруг впервые за все это время подумала, что и сама толком не знает, кем ей приходится этот странный, застенчивый и немногословный человек с перевернутым лицом, которого она полюбила всем своим существом и для которого, не задумываясь, готова пожертвовать жизнью!).

– Я Марусю люблю, – сообщил Иннокентий, стирая запекшуюся кровь с битой-перебитой головы.

У Маруси, понятно, от подобного признания голова пошла кругом, она едва удержалась, чтобы не закричать и не кинуться на грудь к мужчине (Богу – в ее понимании!), посланному ей, наконец, за все ее страдания!

– Он – супер, Захар! – воскликнула Зойка, зовя в свидетели Полусына.

– Браво! – запредельно высоко пропищал Захар голоском кастрата из всемирно знаменитого хора мальчиков «Regensburger Domspatzen».

– Он любит ее! – повторила Зойка, растроганно сморкаясь в рукав комбинезона, расшитого золотыми нитями высокой пробы.

– Никакого сомненья, что любит! – расслабленно и принципиально согласился огрызок-миллиардер.

– Джордж! Джордж! – еще издали, на лету прокричал попугай.

– Где? Где? – встрепенулась Маруся.

– О, Джордж! – застонал попугай. – О, Судьба, о, Злодейство!..

236 …Несмотря на трагичность момента, все-таки не позабудем воздать должное фантастичности Жизни, рядом с которой бледнеет любая самая безудержная фантазия: голова в руках Иннокентия действительно когда-то принадлежала выдающемуся шулеру всех времен и народов Джорджу А. Капутикяну (хотя не исключено, что именно Джордж А. Капутикян когда-то принадлежал своей бедной, чудовищно деформированной голове!).

– О, ужас, о, рок, о, несчастная доля! – судорожно вцепившись когтями в Марусино плечо, в духе Софокла взывал к небесам попугай. – О, бездна, о, мрак, о, тоска, о небытие!

– Погоди, не ори! – терпеливо и по-доброму урезонивала птицу Маруся (сама же, понятно, захлебываясь от слез!).

– Какой светильник разума угас, какое сердце биться перестало! – витийствовал Конфуций в то время, пока Иннокентий ползал на коленях вокруг носилок, тщась приладить несчастную голову Джорджа к одноименному туловищу (оно-то и не сходилось, как назло, с головой рваными линиями отрыва!).

Внешне Иннокентий выглядел невозмутимо спокойным, но сердце у Него в груди ёкало и сжималось при мысли, что перед ним на носилках туловище другого несчастного существа!

За те пару дней, что они познакомились на Веселеньком кладбище, Он всем сердцем привязался к этому милому, добродушному, хотя и чудаковатому старику (впрочем, кто же не чудаковат!).

И все же, помимо понятной любому, типично человеческой причины, была и еще одна, нечеловечья, побуждавшая Иннокентия упорно разыскивать среди тысяч других именно Джорджа А. Капутикяна, настоящее имя которого в Вечности было – Някитупак А. Ждрожд!

Именно Някитупак А. Ждрожд, как узнал наш Герой из молчаливого телепатического общения с Богом-Отцом в Фонтенбло, и являлся Его личным мистическим союзником в грядущей битве со Злом!

И именно от Някитупака А. Ждрожда, как было сказано, Он, Иннокентий, Сын Бога, получит в назначенный срок и в известном месте судьбоносное копье…

(Разумеется, искушенному читателю немедленно придут на память Дон Кихот с Санчо Пансой, один из которых изображал из себя ветер и дул на мельницы, а другой в это время с ними сражался.

Никакого сравнения!

Поверьте, что наши герои, в отличие от литературных, не искали славы и подвигов, но, рискуя жизнями, следовали предначертанному!)

– …Терроризм – беда 21-го века! – не унимался попугай.

– 14 июля, 11 сентября, 25 октября! – загибая пальцы, принялся перечислять Захар Полусын.

– Невозможно в такой обстановке рожать и растить детей! – искренне возмущалась Зойка.

– Маразм полным ходом грядет на землю, унижение и апокалипсис! – пугающими мазками рисовал Конфуций будоражащие картинки веселенького будущего.

Отчаявшись хоть как-то собрать воедино своего несчастного оруженосца, Иннокентий поднялся с колен и попытался сосредоточиться.

Он уже понял, что случилось из ряда вон выходящее: у Него в наличии имелась та голова, да не от того туловища!

Понятно, Он нервничал.

– Я с тобой! – тихо и твердо прошептала Маруся, беря Его руку в свою.

Два добрых слова, сказанные любимым человеком, плюс крепкое дружеское пожатие руки – неожиданно успокоили нашего Героя и настроили на оптимистический лад.

– Душевно тронут, – не открывая глаз, также едва слышно прошептал наш герой.

«Все будет хорошо, – повторил он уже про себя, – все будет…»

«Система под названием «этот мир» сбоя не дает!» – вспоминал Иннокентий молчаливую, ироничную улыбку Бога-Отца.

Еще тогда, в Фонтенбло, Он попросил разъяснить, что бы это могло означать: «Система под названием «этот мир» сбоя не дает!»

«Внутри Системы, – охотно протелепатировал Бог, – сколько угодно могут царить хаос и безумие – самой Системе оттого ни жарко, ни холодно! Ибо, – и тут Он опять улыбнулся, – и внутри безумия и хаоса правит все та же Система, внутри которой, опять же, царствуют те же хаос и безумие!»

«Другими словами, все схвачено Системой и предопределено хаосом и безумием?» – тогда же уточнил Иннокентий.

«Абсолютно так!» – уже без улыбки (хотя, возможно, с улыбкой!) согласился Бог…

– Ты в порядке, любимый? – скорее нутром, чем ушами услышал Иннокентий.

– Да, – кивнул Он, задумчиво поглаживая бедную голову незадачливого оруженосца (кому-то непосвященному, со стороны, Он мог показаться баскетболистом, странно медлящим перед решающим штрафным броском по корзине!).

Как ни верти, а Внук-Иннокентий искренне восхищался грандиозностью Замысла Деда-Ничто, воплощенного Богом-Отцом (и даже несмотря на некоторую неряшливость исполнения!).

«Уж если Они все так хорошо сообразили, – размышлял про себя Иннокентий, – то и эта незадача с Джорджем как-то должна разрешиться!»

И тут же, словно в подтверждение его глубочайших прозрений, в небе прогремел гром и сверху на камни, к его ногам упало обезглавленное туловище, в котором Он без труда узнал, по старинному перстню на безымянном, изуродованном пальце левой руки…

237 – …Что же вы, гады, стоите и не ловите! – насмешливо и вульгарно разнеслось по площадям и улочкам старого Иерусалима.

– Ничего себе шуточки! – пробормотал попугай, по-птичьи заподозрив неладное.

На высоченном заборе сидела, свесив грязные ноги, мерзейшего вида старуха (в которой любезный читатель, конечно же, без труда распознал бывшую юную жену Джорджа!) с наглыми, проникающими в душу глазами и самурайским мечом за спиной.

– И не шуточки вовсе! – обиделась ведьма. – Он лично, пардон, меня любил по-серьезному!

– А вы его лично, пардон? – неуверенно поинтересовалась птица (чем дальше, тем больше утверждаясь в недобрых предчувствиях!).

– У меня, если надо, имеется штамп, что любила! – во всеуслышание объявила старуха, доставая с костлявой груди оригинал брачного свидетельства, выданного, между прочим, департаментом регистрации браков и разводов Центрального округа Москвы!

– Браки, известно, заключаются на небесах! – возразил Конфуций.

– Это еще у кого как получится! – парировала старуха, соскальзывая с забора и мягко приземляясь возле Иннокентия (с забора, заметим, она соскользнула старухой, а ногами коснулась земли – уже прелестным созданием!).

Зойка с Захаром как стояли – так и рухнули на колени, как подкошенные!

Маруся от ведьминой наглости замерла, а попугай спрятал голову в перья.

Один Иннокентий, казалось, не выказывал страха и не вызывал упрека.

– Ты знаешь, кто я? – нагло поигрывая мечом у Него перед носом, спросила Луиза.

– Да, – не сразу ответил Сын Бога.

– Ты знаешь кто я, а я знаю, кто Ты! – ликующе воскликнула Чертова Дочь, поочередно демонстрируя то ангельский ряд белоснежных зубов, то неровный частокол недоеденных кариесом клыков.

Иннокентий по-прежнему тихо молчал (школа старого, мудрого Ши, учившего так молчать, чтобы не было слышно!).

Луиза меж тем то бесновато хохотала и хрюкала, а то вдруг заливалась чистым, как колокольчик, девичьим смехом, попеременно превращаясь из юной и прекрасной в старую и отвратительную – и наоборот.

Меч самураев в ее руках при этом с бешеной скоростью выписывал непонятные обыкновенному смертному иероглифы.

Непостижимо коротким движением руки Сын Бога на лету перехватил меч (все та же школа непревзойденного Ши!) и без особых усилий закинул его далеко за облака.

«Узнаю старика Чан Кай Ши!» – на минуточку, искренно удивилась Луиза (она-то была уверена, что отправила китайца к праотцам тому пятьсот лет назад, он же, оказалось, не только оклемался после того ее страшного плевка ему в душу, но еще и поделился секретами боя с самым ее заклятым врагом!).

Почему-то она поняла, что ей в открытом бою Сына Бога не победить.

«Ладно, тогда победим не в открытом!» – подумала ведьма.

– Я этим мечом только письма пишу! – надулась Луиза, всем своим видом изображая обиду.

– Говори – если есть что сказать! – предложил наш герой.

– Ой, какой же Вы быстрый! – кокетливо было затянула она и вдруг непостижимо коротким движением рук (что значит школа!), выхватила у Иннокентия бедную голову несчастного крупье и с диким хохотом растворилась в дыму.

– Жди меня! – шепнул Иннокентий Марусе и тоже растворился, следом за дьяволицей…

238 …Ведьма Его поджидала на вершине гигантского золотого кольца, венчающего циклопические своды мечети Эль-Сахараллах: тут-то, в клубах черного дыма, и поговорили Сын Бога и Дочь Дьявола (кому-нибудь снизу, кто мог Их увидеть, Они могли показаться двумя щебечущими воробышками в вышине!).

Понятно, никто Их не слышал, однако, как это случается, часть Их беседы, наполненной смыслами, все-таки к нам просочилась.

Божий Сын (с угрозой): Верни голову, по-хорошему.

Чертова Дочь (в небрежно струящемся платье из одуванчиков, прекрасная, как весна, склонившись в изящном поклоне, возвращает голову): Ах, извольте!

Иннокентий внимательно оглядывает голову, подозревая (не без оснований!), что ее подменили.

Чертова Дочь (наблюдает за ним не без иронии): Ах, я только хотела побыть с Вами наедине!

Божий Сын (рассеянно): Зачем?

Чертова Дочь (потупив глаза, кокетливо): Ах, я так и сказала!

Божий Сын (не сразу, хмуро и неласково): Короче.

Чертова Дочь (увидев, что хитрость не удалась, на глазах мгновенно превращается в отвратительную, как осенняя слякоть, старуху): А короче, Соколик, ждут Тебя сегодня к полуночи – ровно, заметь! – в замке Nimroda, того, что в долине Hula, у речки Saar.

Божий Сын (повторяет все тот же вечный, глубинный вопрос): Зачем?

Чертова Дочь (отвечает на редкость исчерпывающе): А затем!

…Иннокентий молчал.

Прозвучавшее вслух, столь безапелляционно, могло означать что угодно, в зависимости от написания: явиться за тем (раздельно!) или – затем (вместе!)?..

Другими словами, ему предлагалось явиться на встречу за тем, чтобы эта история длиной в миллиарды лет, наконец, разрешилась в пользу Добра, но и, возможно, затем, чтобы попросту угодить в очередную ловушку Зла?..

«Любимый Отец, – с тоскою подумал Сын Бога, – где Ты, когда Ты мне нужен?…»

Чертова Дочь (как бы невзначай, но словно читая его мысли): Он будет там же, понятное дело, на месте!

Божий Сын (сразу, вздрогнув): Отец?

Чертова Дочь (не сразу, вульгарно осклабившись): Извини, позабыла сказать!

…Сумбур и растерянность одолевали Иннокентия!

Он решительно не понимал, почему Бог-Отец утаил от Него: а) что старый Иерусалим – место, с которым у них с Отцом столько связано! – будет разрушен, как Карфаген (?!); б) что встреча на Высшем Уровне, которая, собственно, и решит судьбу этого Мира (этой грязной и жалкой лавчонки, по язвительному замечанию Дьявола!), перенесется из Иерусалима в некий заброшенный замок в Северной Галилее, о котором ходила недобрая слава, как о прибежище ведьм и вампиров (?!); и, наконец – меньше всего Он ожидал, что Джорджа порвут на куски!

Но если с двумя предыдущими – «а» и «б» – Он еще как-то мирился, то последний пункт «в» буквально повергал Его в состояние, близкое к отчаянию.

Отцом было дважды повторено: Зло победить невозможно, как только клыком от Ничто, сам же клык, – было сказано, – Он получит от Някитупака А. Ждрожда, оруженосца…

Итак, мучительно пытался сосредоточиться Иннокентий, Джордж мертв, а мир, который Он должен спасти, катится в тартарары…

Чертова Дочь (замечает вдруг не без ехидства): Правильно в народе говорят: воистину, пути Господа неисповедимы!

Божий Сын (еще целиком в собственных мыслях, рассеянно): В каком народе?

Чертова Дочь (восклицает с сарказмом, достойным Сократа): В любом!

Божий Сын (не стыдясь своих слез, обильно струящихся по щекам, печально поглаживает несчастную голову того, кто еще так недавно был Ему другом): Бедный Джордж…

Чертова Дочь (только руками разводит по сторонам и вздыхает): Ждрожд А. Някитупак!

Божий Сын (глубоко погруженный в горе, похоже, не слышит, только скорбно повторяет): Джордж, дружище…

Чертова Дочь (неожиданно с жалостью, впрочем, вперемежку с презрением): А Ты, брат, как я погляжу, совсем уже стал человеком!

Божий Сын (вдруг страшно кричит, отчего в черном небе родятся громы и молнии): Почему я не смог его уберечь!

Чертова Дочь (в необъяснимом порыве вдруг со слезами устремляется к Нему и обнимает, и тоже кричит): Ты же Спаситель, Бога побойся, Черт Тебя побери!

Иннокентий сотрясается от рыданий, как будто пытается что-то сказать или объяснить – и не может, потому что, наверное, нет слов, способных выразить то, что Он чувствует.

Чертова Дочь (тоже, похоже, не в силах удержаться и тоже сотрясается от рыданий): Эх, Ты… человек… человек-человек… человечек…

…Вот картина, пожалуй, достойная кисти хорошего художника: на вершине мечети Эль-Сахараллах стоят, обнявшись, как люди, Сын Бога и Дочь Дьявола, а вокруг них клубятся дымы да резвятся молнии…

239 …Увы, невозможно узнать (только можно догадываться!), что еще сообщила колдунья двоюродному Брату – там, на вершине мечети Эль-Сахараллах!

Но факт остается фактом – Иннокентий вернулся к Марусе другим человеком: исчезли, как не были, неуверенность и сомнения, голубые глаза светились Знанием и Покоем.

Ласково глянув на свою возлюбленную (от одного Его взгляда ей сделалось, на минуточку, светло и чудесно!), Он опустился на колени и безошибочно приладил несчастную голову оруженосца к его же многострадальному туловищу (которые срослись – будто ждали того!).

– Нам надо лететь, иначе мы не успеем, – сосредоточенно разглядывая Джорджа, произнес Иннокентий (не обращаясь, собственно, ни к кому конкретно!).

– Геликоптер! – воскликнула Зойка (как знала, что надо лететь!).

– Сюда! – замахал ручонками прачкобарон (и ведь тоже, похоже, что знал!)…

240 …Песчаная буря, возникшая вдруг в Иудейских горах, швыряла гигантский геликоптер типа «Апачи», с нашими героями на борту, – как щепку!

Всем было не сладко – не слаще других, однако, приходилось Захару, отвыкшему от перегрузок: он сотрясался и со звоном изрыгал Зойке в подол золотые царские червонцы, которые (с тех самых пор, как разбогател!) всегда, по обыкновению, носил на левой внутренней стороне груди, возле сердца.

Зойка своими длиннющими руками немедленно возвращала червонцы на место.

Но упрямец Захар, после очередной петли или пике, их тут же выблевывал обратно.

Иннокентий с Марусей, в четыре руки, крепко держались за Джорджа – молясь про себя, чтобы он не рассыпался от качки.

Лучше всех себя в эти минуты чувствовал глубоко мыслящий попугай Конфуций, летящий над бурей, на собственных крыльях.

Геликоптер упрямо пробирался к Мертвому морю, преодолевая ветер, песок, воздушные ямы и прочие сопутствующие неудобства…

241 …Вертолет приземлился точно на стыке двух тектонических плато, неощутимо, по одному миллиметру в тысячу лет движущихся в перпендикулярно противоположных направлениях – с востока на запад и с запада на восток.

Нам, привычным к квазипространствам и гиперскоростям, может показаться нелепым, что всего миллиметра оказалось достаточно для создания величайшего напряжения между западом и востоком!

– Время! – нетерпеливо забарабанил снаружи по бронированному корпусу геликоптера наш пернатый философ. – Промедление смерти подобно! – припомнил он к месту знаменитый лозунг жуликов Древнего Рима.

Попугай не шутил: действительно, белое солнце заваливалось за красно-бурые холмы и, действительно, до полуночи оставались считаные часы…

«Содом и Гоморра!» – распахнув настежь дверь в пылающую апокалиптическими красками пустыню, зычно по-нанайски доложил пилот-командир, нанаец по происхождению (еще в бытность свою губернатором Аляски, огрызок Полусын взял за правило вверять свою жизнь исключительно представителям малых народов Крайнего Севера, считая их менее подлыми и коррумпированными!).

По удивительному совпадению, Содом и Гоморра – на всех языках Содом и Гоморра, так что все сразу и поняли, что прибыли, куда надо.

Наконец, большой винт вертолета замер в нескольких сантиметрах от гигантской соляной скульптуры – самой загадочной в мире из женщин!

Просторный салон летательного аппарата моментально наполнился дурманами Мертвого моря.

– Ах, как тут вкусно пахнет! – сладострастно простонала Зойка, всей грудью вдыхая серную вонь.

– Я, честно, не верю, что я уже тут! – с облегчением пискнул Захар.

Иннокентий не стал дожидаться, пока опустится трап – но мгновенно спланировал на зыбучую землю и стремглав устремился вниз, к заросшему солью берегу моря.

– Любимый! – растерянно прокричала Маруся вослед.

– Жди, и я вернусь! – за Иннокентия, на лету откликнулся Конфуций.

Забежав в воду, наш герой энергично поплыл вдоль угасающей солнечной дорожки.

– Еще, уже близко, Ю! – возбужденно подбадривал попугай, кувыркаясь у Него над головой.

Соль жгла глаза, но Иннокентий упрямо плыл, стиснув зубы, отчаянно загребая руками и работая ногами, ибо хорошо знал грозящую цену промедлению!

«Судьба мира! – стучало забытой морзянкой в мозгу. – Судьба мира!»

– Я уже вижу воронку, Ю! – набрав высоту, закричала пичуга…

242 …О знаменитой воронке где-то в районе северо-юго-восточно-западной оконечности Мертвого моря Конфуций узнал из письма Аристотеля к Александру Македонскому, помиравшему от тоски по ушедшему от него в другой мир Гефестиону (тогда же, в полете, наш пернатый герой-почтальон, естественно, не удержался и прочитал-таки сверхсекретное послание, и правильно сделал, потому что Александр, прочтя, тут же его проглотил!).

«…там, в толщах мертвой воды, – сообщал старый сплетник, – покоятся, опаленные за разврат, Содом и Гоморра, и только достигнув дна, – загадочно добавлял древний ученый грек, – вернешь себе друга».

«Это легко так сказать!» – усмехнулся Конфуций, на лету запечатывая конверт: за пятьсот лет до Александра он сам был свидетелем погружения знаменитого посоха Моисея на дно до отметки семи тысяч локтей (тогда еще все измерялось локтями!).

«И всегда-то он оказывался далек от реальности! – рассеянно размышляла птица про Аристотеля. – А вот Моисей, пораскинув мозгами, повел евреев по бережку!»

Македонский, в чем был после жаркого боя с недобитыми варварами, так в том и полез в безжизненные воды – и никто его, как ни старался, не мог остановить.

Следом за ним, туда же – и тоже как были! – кинулись все его воины, с лошадьми, верблюдами, слонами и боевым скарбом (по неписаному закону – куда он, туда и они!).

Море, точно по Архимеду, такой оравы не выдержало и вышло из берегов, и поглотило дотоле цветущий оазис – от Бейт-Шеана и до Синая (там с тех пор ничего толком не растет, кроме терний!).

Семь долгих дней и ночей Александр добирался вплавь до искомой воронки – но только он было в нее заглянул, как тотчас отпрянул и в ужасе возвратился на берег, где повырывал всем штатным летописцам руки и языки, дабы пошлые потомки, не дай бог, не проведали про его бесславное плавание.

Фактически то был единственный раз, когда Александр по-настоящему испугался…

243 …Достигнув воронки (представлявшей собой на поверку пустотелый, пахнущий диким кошмаром, тускло светящийся столб!), наш герой потрясенно отпрянул и на минуточку замер: запашок тут стоял еще тот…

(В порядке догадки, возвращаясь к завоевателю Александру: он вони, известно, на дух не выносил – оттого и бежал!)

Тут стоит заметить, что нашего героя совсем не пугали семь тысяч локтей (согласно замерам Моисея!): за тридцать три года, полных приключений, Он падал со стула, с верхушки таежной ольхи, с тринадцатого этажа в занесенной вечными снегами Чите, с немыслимых круч Поднебесной и даже однажды – с горы Эверест, что поблизости от Катманду.

В нужный момент, размышлял и планировал наш герой, Он свернется в клубок и совершит двадцать шесть высокоскоростных вращений вперед, после чего резко изменит направление вращения на сто восемьдесят градусов и проделает то же количество кульбитов, но уже в обратном порядке – только после чего, наконец, в доли мгновения, распахнется, как парашют, и зависнет свечой над точкой приземления.

Определенно, падения Он не боялся!

И также Его не заботило, что Его там ожидает, на дне, или как Он оттуда вернется, и вернется ли вообще.

Больше собственной смерти страшила Его гибель мира (правда, еще вонь!).

От одной только мысли о гибнущем мире Иннокентий камнем низвергнулся вниз…

244 …Единоличные владельцы всех в мире бань, парилок, цирюлен и прачечных, метровый огрызок Захар и длинная, как верста, и плоская, как доска, Зойка, по фамилии Полусын, бегали по бережку Мертвого моря, о чем-то кричали вослед Иннокентию и рвали на себе волосы…

245 …Он летел, превозмогая зловоние, подобно пушечному ядру, с нарастающей скоростью, и не было силы, способной Его остановить.

Идущий с глубин тусклый свет по мере приближения становился все ярче и нестерпимей.

У Него закололо в груди, когда Он вдруг понял, что ширина воздушной воронки не позволит притормозить и что Его при ударе расплющит о дно.

Тогда Он зажмурил глаза и подумал: смерть в вонючей воронке банальна, но как будет – так будет!

А с другой стороны, Он подумал, ведь Он был рожден…

Не успел Иннокентий толком сообразить, для чего Он рожден, как почувствовал вдруг…

Там, на дне Мертвого моря…

246 …Он вдруг почувствовал, как Его подхватили тысячи трепетных рук и увлекли на городскую площадь к памятнику прекрасному юноше, окаменевшему от несчастливой любви почти пять тысяч лет назад.

Невиданные доселе человекоподобные существа стучали копытами и восторженно выкрикивали: «Иссахар, Иссахар!»

Иннокентий сначала не понял, куда и к кому Он попал, и оттого несколько растерялся.

Постепенно же выяснилось, что все эти бравые парни и есть те самые знаменитые, считавшиеся пропавшими без вести обитатели Содома и Гоморры.

Как оказалось, они не только уцелели, но и еще взамен двух рухнувших в бездны деревушек сотворили целый подводный мегаполис с ласкающим ухо названием: Содоморра.

Живительной грязи на дне Мертвого моря хватало на всех с лихвой, поэтому никто не умирал.

И поскольку никто не умирал, то никто и не рождался.

И поскольку никто не рождался, то и потребности в женщинах у содоморритян не ощущалось.

А поскольку потребности в женщинах у содоморритян не ощущалось – то их тут и не было (просто незачем жить, когда ты не нужен!).

В отсутствие ветра, женщин, детей, дождя, снега и града не имело смысла развивать легкую промышленность – поэтому (и еще потому, что просто приятно!) все и повсюду ходили голышом.

Пили опресненную воду и питались, как встарь, домашним скотом, птицей и дичью, выведенными из редчайших, там же, на дне, обнаруженных бактерий.

Специально для сладкоежек соль превращали в сахар и варили клубничное варенье.

Не было краж, наветов, зависти, ссор, драк, войн, развлекались друг с дружкой и любили ближнего своего – как могли!

Что касается памятника юноше, окаменевшему от любви к женщине, – то для мужественных соморритян он являлся сентиментальным напоминанием о былых заблуждениях…

Разумеется, меньше всего наш герой ожидал встретить под мертвой водой вполне современный город с развитой инфраструктурой.

Он также не думал увидеть тут небо в алмазах (потом оказалось, правда, то было не небо, а суррогат – но в алмазах!).

Но чего Он не ждал вообще – так это памятника Ему, Иннокентию, на главной городской площади, куда Его принесли на руках.

Удивительное воспоминание о былом и забытом неожиданно вспыхнуло в Нем ярким пламенем и осветило уголки памяти…

247 …В то же самое время – буквально! – Маруся стояла и потрясенно, как в зеркале, разглядывала осолоневшую пять тысяч лет назад женщину.

В возможность подобного сходства верилось с трудом, но оно было – и было налицо!

Зойка по прозвищу Сельдь Астраханская при виде соленой глыбы едва не рехнулась и только глуповато пробормотала, тупо переводя глаза с жены Лота на Марусю и обратно, с Маруси – на жену: «Одно лицо, мля!»

Вся правда о Содоме и Гоморре…

248 …Увы, сия повесть намного печальнее той, о которой поведал миру Шекспир!

Две незатейливых (по нашим временам!) деревушки – Содом и Гоморра – ютились по обе стороны дороги, неизвестно откуда берущей начало и уводящей непонятно куда.

В то время как женщины этих селений в муках рожали людей, мужчины успешно занимались разведением рогатого скота (до того успешно, что постепенно между мужчинами и скотом стерлись всякие визуальные различия – так что было уже не различить, где, к примеру, мужчина, а где, скажем, скот!).

И все же при внешней похожести между ними существовало одно, но глубокое внутреннее противоречие: содомцы, подобно душке Жан-Жаку Руссо, желали слиться с природой (другими словами – самим уподобиться скотам!), гоморрцы же, через дорогу, в подражание Вольтеру, отважно агитировали за революцию в диаметрально противоположном направлении – от скотины к человеку!

Так или иначе, а в округе на пять тысяч верст (от Тигра – до Евфрата!) содомца с гоморрцем легко узнавали по скотскому облику.

Речь, однако, у нас не о скотстве (не всякое скотство, по справедливому замечанию Сократа, попадает в Историю!), а, собственно, – о Любви!

Итак, содомская девочка Мара происходила из зажиточного рода потомственных скотоводов, а гоморрский мальчик Иссахар возник у местных нищих диссидентов, считавших, что человеку при любых обстоятельствах хорошо бы оставаться человеком!

Мара жила, как грезила, в просторной четырехэтажной вилле с садом по левую сторону от дороги (если стоять лицом к восходящему солнцу!), Иссахар же влачил существование без просвета, в тесной землянке, напротив.

Мало чего соображая в вопиющем социальном неравенстве, дети буквально с пеленок ползали друг к дружке через дорогу – туда-сюда.

Естественно, как-то однажды играя в саду, Мара и Иссахар поклялись друг дружке в вечной любви.

Разумеется, родители Мары, те еще потомственные скотоводы, на всякие клятвы тринадцатилетней дочери хотели плевать с четвертого этажа (и плевали!) и срочно отдали ее замуж за Лота, тоже того еще скотовода.

Смертельно влюбленный Иссахар от такой потери окаменел, а Мара с горя начисто позабыла, как ее зовут.

Так и стоял каменный Иссахар, как напоминание миру о великой любви!

Что касается жены Лота (Мары в девичестве, о чем помним только мы!), то она прожила еще сколько-то бесцветных, бездарных лет с нелюбимым, назло ему родила четырех дочерей (что по тем временам считалось позором!) и, возможно, так и канула бы в Лету бесследно…

Как пить дать, никто бы уже на следующий день не вспомнил о старой, больной, безымянной женщине, когда бы она, спасаясь с постылым мужем от катаклизма, все-таки не обратила последний взор назад к окаменевшему возлюбленному: в то самое мгновение, что она оглянулась, она и стала солью земли!

С тех пор в любую погоду вот уже пять тысяч лет несчастные влюбленные приходят к Маре за утешением.

И соли у Мары хватает на всех…

На дне между тем…

249 …Странное чувство испытывал Иннокентий, стоя на импровизированной трибуне среди огромного скопления содоморритян: как будто Он с ними и не расставался все эти пять тысяч лет.

Многие почти не изменились, разве что выглядели более ухоженными (все той же грязи, должно быть, благодаря!).

Многих Он узнавал в лицо и даже неожиданно вспоминал по именам.

Вон издали Ему помахал мохнатой дланью пастух Ибуха Кривой (так, по прозвищу, его отличали от других Ибух!).

Иннокентий вдруг вспомнил, как, будучи маленьким, вечно голодным Иссахаром, Он часами, бывало, торчал у дороги и ждал, когда, наконец, появится Его одноглазый благодетель и угостит ломтиком пахучего козьего сыра или даже великодушно дозволит откушать парного молока от царского вымени рыжей верблюдицы (которую Ибуха Кривой и сам любил, как родную!).

– Иссахар, Иссахар, ты для нас как нектар! – затянул кто-то сладким, как мед в мае, голосом, напомнившим нашему герою барда и исполнителя собственных песен, содомскую суперзвезду по имени Зевель.

В стороне от толпы одиноко стоял пророк Впрок (в народе его не любили за откровенность!).

Иннокентий вдруг с грустью подумал, что все предсказания Впрока на пять тысяч лет вперед практически сбылись: ведь действительно рухнули и канули в небытие великие царства ацтеков, Египта, Рима и СССР!

Он тщетно искал глазами отца-диссидента (земного, понятно!) и не находил: наверное, у него, как всегда, были причины таиться и не приближаться к сыну.

Наконец на трибуну поднялся старейшина Содоморры по имени Пуп и встал рядом с нашим героем, и обнял Его, как родного.

Какое тут на площади наступило ликование – невозможно передать словами.

Пуп поднял одну руку (другой он смахивал слезы с ресниц!) и воскликнул: «С возвращением, Иссахар!»

– С возвращением, блудный сын! – с энтузиазмом подхватили тысячи голосов.

– За последние пять тысяч удивительных лет, – продолжил старейшина, – не случалось события более интригующего, чем возвращение Иссахара!

– Не случалось, воистину! – все, как один, согласились содоморритяне.

– О чем это говорит? – прищурился Пуп.

– О чем? – замахали руками мужчины.

– О том, что Он послан к нам Богом! – изрек вождь подводного царства.

– Богом! Богом! Богом! – прокатилось над площадью.

– Пусть скажет, чего хочет Бог! – раздались голоса.

– Чего хочет Бог, Иссахар? – повторил свой вопрос Пуп, передавая Иннокентию микрофон.

– Грязи! – не сразу, но просто и без пафоса ответил Сын Бога…

250. …Чего-чего, а грязи у содоморритян хватало!

Другое дело, что им не хотелось отпускать от себя чудесно воскресшего Иссахара: все-таки первая живая весточка сверху за пять тысяч лет!

Понятно, Он был погребен их вопросами типа:

«что сталось с людьми за пять тысяч лет (под людьми, разумеется, подразумевались мужчины!)?»

и – «о чем люди думают, если думают вообще?»

и – «что люди чувствуют, если чувствуют вообще?»

и – «что люди говорят, когда говорят?»

и – «на что люди надеются, если надеются?»

и – «кого люди любят (в приятном смысле!) и в каких интерпретациях и пропорциях?»

и – «какие законы нынче блюдутся – по бедному Авелю или по несчастному Каину?»

и – «как вообще обстоят дела с равенством, братством и свободой – этой, с содомских времен, вековечной мечтой всего прогрессивного человечества?»

Особенно также содоморритяне интересовались экологией: в каком, например, состоянии реки, озера, моря, горы и пастбища и куда при такой ораве людей девается говно?

Иннокентий прекрасно осознавал, что времени до полуночи (когда мир погибнет – или будет спасен!) оставалось все меньше – но тем не менее внешне Он выглядел спокойным и раздумчивым (все та же школа!) и на так называемые сущностные вопросы отвечал по сути, а на преходящие и суетные – смущенно пожимал плечами и застенчиво улыбался.

Наконец, подняв обе руки, Он попросил тишины и спокойно, без истерики сообщил бывшим землякам о том, что – мир, пожалуй, погибнет без грязи!

– Мы всегда это знали! – послышались возгласы. – Дадим миру грязи, дадим ему шанс (но, правда, при этом звучали и скептические сентенции типа «его, этот мир, уже ничто не спасет!»)!

– Нам грязи не жалко! – истошно завопил старейшина Пуп, призывая в свидетели содоморритян.

– Не жалко! Не жалко! Не жалко! Не жалко! – прокатилось по дну Мертвого моря…

Возвращение…

251 …Наконец, с карманами, полными грязи, тем же единственным, вонь отводящим путем Иннокентий поспешил вернуться к своим верным спутникам, терпеливо ждущим Его на высоком берегу.

Если вниз наш герой падал со скоростью звука, то наверх Он взлетел практически мгновенно (все та же старая китайская школа!).

– Иссахар… – прошептала одними губами Маруся, забываясь в объятиях своего вечного возлюбленного…

252 …До сих пор однозначно не установлено, как именно Бессмертный Дух попадает в человека и, соответственно, как из него выбирается (ясно, что через отверстие – только не ясно, через какое!).

Орфей, например, наиболее вероятными воротами для души считал ушные раковины: левую – для проникновения внутрь, и правую – соответственно, для возвращения вовне.

С ним соглашался Гомер, хотя и с существенной поправкой: правое ухо, по его мнению, служило Духу для входа в индивидуума, а левое – для выхода из него.

Всезнающий Анаксимандр был уверен, что одухотворение младенца происходит уже при рождении, посредством пупка (пока тот еще не завязан!).

Дотошливые пифагорейцы полагали естественным путь – от носоглотки и вниз, минуя прямую кишку, на свободу.

Упрямые стоики отстаивали гипотезу, согласно которой у них вход для Духа был там, где у пифагорейцев – выход.

Блистательный Робеспьер и многие другие французские революционеры много не гадали и выпускали Дух из сограждан через шею, без затруднений, методом гильотинирования…

Нелепо даже предположить, что наш славный Джордж А. Капутикян (он же – Някитупак А. Ждрожд!) мог так пошло, бездарно погибнуть от рук террориста!

Конечно же, нет!

Взрывом ему оторвало башку, но весь он не умер – поскольку еще оставался Дух, витавший поблизости от тленных телесных одежд.

Обычно Душа, обретя свободу, мгновенно уносится в горние выси – подальше, прочь от ненавистного тела-тюрьмы.

Дух Джорджа (Някитупака А. Ждрожда!), однако, не торопился покинуть земную юдоль – но невидимо и неотступно, в обнимку с черным Иваном, следовал за Иннокентием по пятам…

253 …Итак, пришло время открыть страшную тайну, о коей с начала времен Никто не догадывался: под черной африканской маской Ивана на самом-то деле скрывался – ясно, как дважды два! – Бессмертный Дух Истинного Вседержителя Вселенной.

Мы еще не забыли, как, лишившись единственного зуба, Ничто вдруг забилось в аннигилирующих конвульсиях и странным образом стало осыпаться, распадаться и растекаться одновременно – пока не превратилось в Ничего.

Но в том-то и состоял фокус, что все эти так называемые конвульсии с последующими превращениями были не чем иным, как отвлекающим маневром с единственной целью – запрятать концы в воду!

С одной стороны, Ничто якобы превратилось в Ничего, с другой же – отныне Его существование протекало в глубочайшей тайне: Оно и Само толком не знало и не помнило, где Оно и что с Ним происходит.

Так что сегодня уже можно с уверенностью, без боязни констатировать: Ничто было и остается величайшим конспиратором всех времен и народов!

Подумать, Божественным отпрыскам в голову не приходило, что под личинами тысяч образов – сосущего кровь комара, например, или гремучей змеи, или погонщика мулов, или облезлого козла, или говорящего попугая, или римского цезаря, или мышки в норке, или курносой кокотки, или голубого кита, или трансдивидисексуала, или, наконец, африканского вида юноши с васильковыми глазами – хоронится до поры неподражаемый Автор оживающих голограмм, единственный в своем роде Свидетель и Судия всех исторических процессов, великое и неподражаемое Ничто…

254 – …You o’key (ты в порядке?)? – шепотом, почему-то по-английски поинтересовался Иннокентий у своей возлюбленной.

– I’ am fine (я в порядке!)! – удивляясь самой себе, ответила Маруся (дотоле английским она не владела в совершенстве!).

– I love you (Я люблю тебя!)! – опять по-английски признался Он.

– I love you too (я тоже тебя люблю!)! – опять же по-английски прошептала она.

Естественно, Зойка с Захаром, не будучи полиглотами, стояли поблизости и хлопали ушами.

– Чего он сказал? – дернула Зойка Конфуция за перо.

– Мама! – вскрикнул от боли попугай.

– А она чо сказала? – вкрадчиво и без рук поинтересовался Полусын.

– Интимный, понимаете, разговор! – раздраженно огрызнулась птица.

– Интимный – в смысле – в каком? – бестактно допытывалась Астраханская Сельдь.

– В прямом! – одним словом резюмировал Конфуций.

– Я раздобыл грязь, но ты не обязана рисковать, – глухо произнес Иннокентий на забытом диалекте исчезнувшего племени полулилипутов-полувеликанов с острова Борнео (за отсутствием времени и правил правописания, диалог влюбленных воспроизводим сразу в синхронном переводе с забытого языка – на понятный, русский!).

– Я люблю тебя! – с тихим восторгом повторила она (сами древние борнеозианцы, не исчезни они из памяти земли, могли бы позавидовать ее великолепному произношению!).

– Я тоже тебя люблю! – с болью повторил Он, бросая тревожный взгляд на северную звезду.

– Летим! – воскликнула она, прижимаясь заплаканным лицом к его груди.

– Со мной ты можешь погибнуть! – печально предупредил Он.

– Уж лучше погибнуть с Тобой, чем без Тебя! – ответила она.

– А теперь Он чего сказал? – кусая костлявые локти, прошипела Зойка попугаю в перья.

– А она Ему чо сказала? – заискивающе прощебетал Полусын.

– Не понимаю! – честно признался Конфуций (увы, но он не бывал на Борнео!).

– Ну, ты, козел! – в сердцах, проклокотала Сельдь Астраханская.

Иннокентий смотрел на Марусю глазами, полными невыразимой тоски – так, как будто прощался с нею навсегда.

Понятно, Его ожидала последняя, решающая схватка со Злом: 776 предыдущих поединков Они с Отцом проиграли, что же касается исхода последнего, 777-го – то о нем Ничто, усмехнувшись, выразилось надвое: мол, там поглядим, кто победит!..

О, да, наш герой понимал, что в случае поражения для Него лично 778-й попытки уже не будет!

Но если чего Он по-настоящему и боялся – то уж никак не гибели, а разлуки с любимой!

Иннокентий с грустью думал, что их счастье с Марусей было скоротечным и неспокойным и что, возможно, они больше никогда не увидятся.

Он хотел ей сказать, что любит ее больше жизни и что, не задумываясь, сейчас же променял бы судьбу Спасителя Мира на любую другую, пустячную и незавидную – только бы находиться рядом с нею, видеть ее бездонные любящие глаза, гладить ее смоляные, с проседью волосы, целовать ее алые, пухлые, в трещинках губы…

Он молчал, ибо не было слов, способных передать Его чувства к Марусе!

– Уж полночь, между прочим, близится, Ю! – сварливо напомнил Конфуций.

– Да, пора! – решительно прошептал Иннокентий…

255 …До полуночи оставался час, от силы час с четвертью!

Геликоптер летел достаточно высоко вдоль излучины сильно обмелевшей речушки Иордан, строго по курсу на Тивериадское озеро – и далее, выше, к означенному месту последней, решающей битвы Зла и Добра.

Конфуций, как всякая уважающая себя птица, свободно летел в стороне, сам по себе.

Пилот-командир, улыбаясь в усы, добродушно мурлыкал незамысловатую нанайскую песню о конце света.

Бедный Джордж, притороченный к полу широченными такелажными ремнями (от качки!), пока что лежал без признаков жизни, у него в голове стояло корыто с волшебным даром от содоморрцев.

Иннокентий с Марусей, деловито переговариваясь на древнем языке Каббалы, ползали на коленях и старательно, по сантиметру намазывали зверски убиенного крупье живительной грязью (Иннокентий доверил Марусе лицо, шею и плечи, Сам же, дабы ее не смущать, обрабатывал талию, чресла и прочие оконечности покойного!).

Зойка и Захар Полусын, разинув рты, завороженно наблюдали за тем, как бурая, пахнущая смертью грязь при соприкосновении с телом покойного шаловливо шипела и игриво шкворчала, источая притом одуряющий запах мартовских подснежников, и как эта же самая кожа при соприкосновении с грязью (буквально у них на глазах!) чудесно оживала.

– Не верю, не верю… – растерянно бормотал Захар и размашисто бил себя грязными ручонками по пухлым детским щекам.

– Кончай, да, Захар? – краснея за мужа, морщилась Зойка.

– Как живой, мля, гляди! – пищал ей огрызок.

И в самом деле, труп нашего бедного героя, как в сказке или в кино, из печально-зеленого превращался в радостно-розовый, вовсю пульсирующий кровяными токами.

– Как живой, да не дышит! – злорадно заметила Зойка.

Тут Маруся не выдержала, разогнулась и поглядела исподлобья на дальнюю родственницу.

– Ты что, сомневаешься в Промысле Божьем? – с явной угрозой спросила она и нечаянно (пот застил глаза!) провела грязной рукой по лицу.

– Да, Лэди… – было открыла рот Зойка, но так и застыла, потрясенная фантастическим преображением Маруси в юную красавицу, прекрасней которой не видывал свет.

– Не сомневайся, – тяжело повторила Маруся, еще не понимая причины Зойкиного столбняка (она-то себя не видела со стороны!).

– Не верю, не верю… – беспощадно бия себя по красным щекам, не унимался огрызок-мультимиллионер.

– Лэди, мать твою, так через так-разэтак! – со слезами искренней зависти на глазах выматерилась Зойка.

Пилот-командир – тот едва не ослеп от полыхнувшей молнией Марусиной красоты.

– Чо, черти, уставились? – уже начала сердиться Маруся, как неожиданно заметила на себе изумленный и любящий взгляд Сына Бога.

– Что, любимый? – спросила она, опускаясь возле него на колени.

Иннокентий молчал, потому что не было слов, способных выразить Его восхищение и восторг.

– Что случилось? – тревожно спросила она, льня и лаская Его грязными руками.

Он же не мог наглядеться на новое лицо Маруси!

Он и прежде, казалось, любил ее больше жизни – но теперь Ему смерть была не страшна!

При мысли о смерти Он, впрочем, подумал, что Марусина красота – возможно! – Его и спасет…

– О, ты прекрасна, возлюбленная моя, о, ты прекрасна! – наконец вспомнил Иннокентий слова, придуманные им в незапамятные времена (как давно это было, а казалось, что только вчера!), когда Он был царем в Иерусалиме.

– Что Ты такое сказал? – удивилась Маруся и осеклась: ее израненный Бог с лицом на затылке неожиданно преобразился в ладного, неземной красоты юношу.

– Что Ты такое сказал… – растерянно повторила она, обнаружив себя вдруг в Его глазах.

– Я тебя люблю! – как всегда, просто и невитиевато вымолвил Он.

Слова Сына Бога, произнесенные едва слышно, прозвучали для нее нескончаемой канонадой победных орудий, грохочущим эхом от схода снежной лавины в горах, звонкими раскатами, наконец, весеннего грома в насыщенном электричеством небе.

– Любимый, Ты, кажется, сказал, что я прекрасна, или мне послышалось? – робко поинтересовалась она, не в силах оторваться от своего отражения в синих озерах Его глаз – фактически зеркале Его души.

– О, ты прекрасна! – подтвердил Иннокентий.

– И Ты! – порывисто закричала счастливая Маруся, утопая в Его уютных объятьях (кто бы знал, как ей было приятно и весело от всего, что с нею случилось за последние несколько дней!)…

256 …Между тем, пока наши герои миловались, чета мультимиллионеров Полусын воровски прокралась к корыту с грязью и, похрюкивая от вожделения, взялись друг дружку мазюкать.

Тут только выяснилось, что мертвая грязь всякого оживляет по-разному, как ей вздумается: в одну минуту тощая и вопросительная, как стебель подсолнуха, Зойка укоротилась и превратилась в пышногрудую, крутобедрую, ядреную и непереносимо сексапильную коротышку-блондинку с блестящим и круглым, как блин, лицом, а ее муж и огрызок Захар – тот, наоборот, удлинился, почернел и вообще преобразился в точную копию двухсполовинойметрового баскетболиста из высшей североамериканской лиги.

В такой атмосфере пилот-командир окончательно утратил ощущение реальности, вследствие чего потерял управление вертолетом, который, согласно закону всемирного тяготения, естественно, накренился и стал резко падать носом вниз.

По счастью, наш герой-попугай буквально за несколько метров до земли успел-таки коготками зацепить геликоптер за шкирку и выровнять, и бережно посадить у кромки плавной воды…

257 …Ну, конечно же, Он тут бывал!

И взгляда Иннокентию достало, чтобы узнать эту заводь и этот пустынный, извилистый и каменистый брег, освещенный спокойным светом полной луны.

А когда на Него (невесть откуда!) слетел и уселся на плече белый, как ангел, голубь – Он и вовсе укрепился в своем мимолетном ощущении.

– Ты знаешь, что делать! – услышал Он вдруг знакомый голос (принадлежавший, по всем признакам, Джорджу, и никому другому!).

Сам же крупье, надежно опутанный такелажными ремнями, по-прежнему лежал на полу без каких-либо признаков жизни.

– Он знает, что делать! – раздраженно ответил за Иннокентия попугай.

Без лишних слов (слова только портят!) наш герой освободил труп зверски убиенного от пут, поднял на руки и спокойно ступил в вечные воды реки Иордан.

Со стороны было немного странно видеть, как Он идет по воде, словно по тверди.

Но как только Зойка с Захаром решили последовать за Ним – они тут же у берега и навсегда провалились под воду с головками (позже, в соболезнованиях и некрологах от правительств ряда развитых стран сообщалось, что оба супруга полезли в воду, не зная броду!).

– Боже! – тихо позвала с берега Маруся.

– Жди! – отозвался в ночи Иннокентий.

Вскоре, достигнув щербатой глыбы в середине заводи (на самом-то деле портативного генератора вечной жизни, работающего в пульсирующем чересполосном режиме на обогащенных в водах Иордана минимидинейтринах!), Он осторожно опустил несчастного друга на камень, Сам же поторопился нырнуть за проводами с клеммами, которые, как Он помнил, где-то торчали.

Трижды, если не четырежды, Ему пришлось обогнуть скользкий камень, пока Он разглядел далеко в глубине две тускло светящиеся точки, похожие на два едва тлеющих глаза гнилушек в ночном лесу.

«Провода!» – обрадовался Иннокентий и, подражая дельфинам, извиваясь, устремился вертикально вниз.

Но только Он за ними потянулся, как угодил в удушающие, отвратительные объятия гигантского осьминога (насколько Он помнил, в прошлом Его воплощении подступы к клеммам стерегла рыба-меч!).

Восемь драгоценных минут (из оставшихся до полуночи сорока четырех!) Он провел в кровавой схватке с подводным чудовищем – пока не переломал ему все восемь ног…

258 …Только заслышав чудовища рев, Маруся, не раздумывая, кинулась в реку и, едва касаясь ногами воды, понеслась что было мочи на звуки сражения.

У щербатого камня она нырнула и быстренько отыскала на илистом дне своего возлюбленного, весьма обессиленного борьбой с осьминогом и начинающейся кессонной болезнью.

Понимая, что медлить нельзя, она с нежностью прильнула губами к его губам и без сожаления выдохнула в Него весь имеющийся запас воздуха.

Придя в себя, Иннокентий все понял: теперь Маруся погибала от нехватки кислорода в легких и начинающейся кессонной болезни.

В ее широко открытых глазах он не прочел ничего больше, кроме безграничной любви.

Она с Ним, казалось, прощалась и благодарила за краткие мгновения подлинного счастья, что она испытала.

Понятно, был мир, который Он (и никто другой!) должен спасти, но была и Маруся, без которой тот же самый мир моментально делался пустым и бессмысленным («Разберись, что почем!» – подумал Сын Бога!).

Ни секунды, впрочем, не сомневаясь в правильности своего решения, Он вдохнул в нее спасительный дух, благословляя меркнущим сознанием минуту, когда встретил ее и полюбил.

«Господи, нет!» – молилась про себя Маруся, возвращая Иннокентию жизнь.

«Все равно мне не жить без тебя!» – думал Сын Бога, припадая в очередной раз к возлюбленным губам.

Так, спасая друг друга, уста в уста, они всплыли, как два поплавка, на поверхность реки.

Спасая друг друга – можно, оказывается, спастись!

– Клеммы, Ю! – устало, с упреком напомнил Конфуций (по правде сказать, птицу-философа удивило и покоробило, что Сын Бога спасением мира пренебрег ради старой, хотя и помолодевшей проститутки!).

– Я люблю тебя! – нежно и искренно прошептал Иннокентий Марусе, помогая ей выбраться из воды на теплую поверхность щербатой скалы.

– Я тебя люблю! – так же нежно и искренно бормотала Маруся, забываясь в объятиях любимого…

259 …Впервые с тех пор, как Их разметало Судьбой и Коварством (фактически, если разобраться, со времен их беззаботного голографического существования в Саду, когда само Счастье им улыбалось!), братья (они же и сестры!) Добро и Зло сидели за общим длиннющим прямоугольным столом, в зале для ристалищ и смертельных игр величественного замка Нимрод.

Один из братьев по-прежнему, как и пять миллиардов лет назад, пребывал в цепях, с черной повязкой на глазах и скотчем на устах, и выглядел неважно, другой же – буквально лоснился довольством и благополучием.

Вокруг стола – не впритык, разумеется, но сохраняя известную дистанцию – застыли в почтительных позах все шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин, когда-либо рожденных на Земле (в числе когда-либо рожденных явились также, увы, никогда не рожденные – несчастные жертвы абортов, войн и стихийных бедствий!).

Как они все тут поместились – непостижимо уму!

Посредством гигантских телемониторов всем собравшимся было объявлено, что ровно в полночь, по их многочисленным просьбам, наконец, окончательно будет покончено со Злом (на этих словах камера крупным планом показала прикованного к трону «злодея» с заткнутым ртом!) и уже воцарится навсегда царство Добра.

Все шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин впервые изблизи и воочию лицезрели братьев-Демиургов.

Сияние и величие, исходящие от близнецов, пугали до смерти и подавляли.

Одна половина зала отливала мрачно-черным, с оттенком золотого, другая же – радостно светилась серебристой белизной.

На двуцветной же, черно-белой террасе, парящей под усеянным звездами куполом замка, сборный оркестр под управлением самого Иоганна Себастьяна Баха виртуозно исполнял одну из его феерических фуг.

На местах музыкантов – такого еще не бывало! – во фраках, с блаженными восторженными лицами восседали Орфей, Моцарт, Шопен, Чайковский, Леннон и другие, тоже приличные сочинители музыки.

Близнецам подобострастно прислуживали ангелы, черти, цари, короли и герои всех времен и народов.

Стол ломился от заморских вин и яств – но братья, однако, не пили и не ели, но молча и неотрывно, казалось, изучали один другого (взгляд Бога сквозь тряпку был кроток и ясен, Сатана же глядел исподлобья и тяжело!).

Время от времени Добро обращало свой несуетный взор на обильно политые кровью часы на стене, за спиной у Зла, но и Зло – нет-нет! – подловато поглядывало на дымчатый с бирюзой циферблат за спиной у Добра.

По сатанинским часам до полуночи оставалось тринадцать минут, а по Боговым – четырнадцать (то ли одни на минуту отставали – но, возможно, что и другие чуточку торопились!).

Все было готово к прибытию наших отважных героев – только они, похоже, запаздывали.

Тишина в замке, несмотря на скопление народов, стояла такая, что отчетливо слышалось потаенное биение всех шестисот тысяч миллиардов сердец…

260 …Клемму со знаком плюс Иннокентий (Он таки достал со дна Иордана провода!) прицепил к большому пальцу левой ноги бедного крупье, а с той, что со знаком минус, застыл у него в голове.

Маруся держала Джорджа двумя руками – на случай, если того вдруг подбросит вверх, или еще мало чего!

Наконец по знаку Иннокентия пернатый философ торжественно начал обратный отсчет: «Три, два, один, контакт!»

– Есть контакт! – четко, по-военному откликнулся Сын Бога, чиркая минусом по длинному носу крупье.

Джордж резко дернулся, распахнул свои черно-сливовые с поволокой глаза и, глядя как бы в никуда и обращаясь как бы ни к кому, с тоскою спросил: «Кто мне объяснит – зачем?».

– Хороший вопрос – зачем? – озвучил Конфуций, вслед за усопшим, главный вопрос Бытия.

– О, зачем? – откликнулось эхом в далеких горах.

– Просто – ради Любви! – прошептала Маруся.

– Только – ради Любви! – повторил Иннокентий.

Как по заказу, над ними плавно пронесся серебристый аист, неся в клюве светло, беззаботно хохочущего младенца.

Светила луна, шелестел ветерок, стрекотали кузнечики, квакали лягушки – ничто, казалось, не предвещало конца света.

– Контакт, не расслабляться! – стряхнув с перьев минутное оцепенение, отчаянно скомандовал попугай.

Поплевав (для лучшей электропроводимости!) на клемму, Иннокентий напрямую подключился к замшелой мочке правого уха покойного.

Тут Джордж прямо ожил…

261 …Добро и Зло внешне спокойно дожидались полуночи.

Что Они там внутри себя испытывали – знали только Они!

В любом случае их хладнокровие вызывало у собравшихся трепет и восхищение: ведь часы за их спинами показывали – соответственно, 23:54 и 23:55…

– Пять минут, пять минут… – зевая, пробормотал Сатана, как бы без подтекста (хотя подтекст явно был!).

Бог, понятно, молчал – с заклеенным скотчем ртом не больно поговоришь!

– Полагаешь, успеют? – спросил Сатана таким тоном, точно речь шла о погоде на завтра или, по меньшей мере, на послезавтра.

На длиннющем столе между тем, как вживую, в объемном трехмерном изображении возникли наши неунывающие герои во главе с Джорджем (наконец он ожил!), отплясывающие на берегу древний армянский национальный танец сиртаки.

– Ладно, брат, пообщаемся, что ли, напоследок, как бывало, без свидетелей! – предложил телепатически Сатана.

– Валяй! – недолго подумав, телепатически согласился Бог.

– А признайся без фарса, так ли уж это хорошо, – спросил Сатана (с нажимом на это!), – что Ты тут понатворил со связанными руками, заткнутым ртом и тряпкой на глазах?

– Не будь руки связаны – возможно, получилось бы и лучше! – согласился Бог.

– Одни людишки чего только стоят! – усмехнулся Черт.

– Люди, на мой вкус, получились особенно хорошо! – скромно заметил Бог.

– После всего, что было, ты готов повторить – это хорошо?! – изумился Сатана.

– Именно, что после всего, что было, Я говорю: это хорошо! – подтвердил Бог.

…Братья, заметим, не стали вдаваться в детали и уточнять, на что намекал Сатана, говоря «после всего, что было?!» – обоим доподлинно было известно, что всякое в Жизни бывало, а чего не бывало – то, без сомнения, тоже было, ибо так не бывало, чтобы чего-то не было без того, чтобы бывало!..

– А как же страдания, Брат? – не удержался от упреков Сатана. – А муки рождения? а муки взросления? а муки любви? а муки творчества? а муки постижения? а муки осознания, что все было напрасно? а, наконец, смертные муки?

– А как же Мои страдания, Брат? – на все это возразил Бог.

– Четыре минуты, четыре минуты! – в сердцах отмахнувшись от брата, зло констатировал Сатана, нервно поигрывая по столу, как по роялю, тонкими, чувственными, обглоданными пальцами (хотя, возможно, то были не пальцы!)…

262 …Звезды на небе, нарушив привычный порядок, показывали точное время: 23:57.

Всласть натанцевавшись, трое и попугай с радостными криками «по коням!» запрыгнули в геликоптер и стали будить и тормошить командира-пилота, чтобы тот поскорее взлетал.

К общему разочарованию, воздушный извозчик оказался мертв – во лбу у него третьим глазом зияла огромных размеров кровавая дыра, а в безвольно повисшей руке дымился многозарядный кольт.

По всему походило, нанаец покончил с собой навсегда.

– Странно, обычно нанайцы не склонны к суициду! – задумчиво заметил Конфуций не без сожаления…

263 …Сатана (как когда-то родитель!) вскочил на двутрон, сверкающим взором окинул всех, собравшихся поглазеть на апокалипсис, и грозно воскликнул «братья и сестры!» – отчего тяжеленная сводчатая крыша замка улетела, подобно бумажному змею, за гору Хермон, а мощные крепостные стены распались, как сделанные из картона.

Шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин, рожденных когда-либо и никогда, с перепугу попадали – кто на колени, а кто вообще ниц, мордами об асфальт.

Для любителей видов и панорам можно предположить: с высоты пяти – семи тысяч метров открывалась величественная картина – царский двутрон с восставшим Сатаной (и опущенным Богом!) на вершине скалы и неохватные взором скопища людей всех времен и вероисповеданий.

– Вот только вот этого не надо, попрошу! – поморщившись и побелев, в бешенстве простонал Сатана. – Новые, Черт побери, Я сказал, наступают времена!

– О-о, но-новые време-мена-а-а! – скатился с небес заикающийся рык старой серебряной медведицы, повидавшей всякого на веку.

– Ему это надо, а Мне этого не надо! – пронзая пространство, воскликнуло Зло, истово, с треском разрывая крапчатую косоворотку на вздыбленной груди. – Я – не такой!

– Такой! Такой! Такой! – подхватило полночное Эхо вдали, исказив сказанное Чертом ровным счетом до наоборот.

– Я лично не претендую, – с дьявольской искренностью продолжил Черт, – чтобы вы падали передо мной ниц, униженно ползали, по-бабьи рыдали, бездарно каялись и подло клялись в том, чего не существует!

– Существует! Существует! – подделываясь под голос и чертову манеру говорить, откликнулось Эхо.

– Я тут вообще ни при чем! – попытался заверить притихших присутствующих Сатана.

– При чем! – упрямо повторило Эхо.

Тут Зло разозлилось и выдало непросвещенному человечеству всю подноготную о братце и вообще.

– Это Он, – крикнул Черт, – а не Я первым надкусил запретный плод! Это Он, а не Я свой собственный грех перевалил на вас! Это Он, а не Я обрек вас маяться и виновато пресмыкаться на паперти Жизни! Это Он, а не Я, наконец, сделал вас такими, какие вы есть, – жалкими попрошайками, молящими о Спасении!

– Не может такого быть! – изумленно выдохнули все шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин.

– Может! – топнул ногой Сатана, отчего на минуточку случилось землетрясение: 6,66 балла по шкале Рихтера.

И все немедленно переменили мнение и согласились, что дыма без огня не бывает!

– Кто не верит – может, пожалуйста, спросить! – милостиво разрешил Сатана.

– Я хочу спросить! я! я! я! – пожелали знать Истину несколько тысяч миллиардов голосов (не все шестьсот тысяч миллиардов алкали!).

– Разумеется, господа, но только не ждите, что Он вам ответит! – с еле заметной усмешкой на устах (или – не на устах!) предупредило Зло.

– Но – почему? почему?? почему??? – с недоумением вопросили тысячи миллиардов самых отважных.

И тогда Сатана объяснил им, почему (дабы было понятно!):

– А потому, что Он уши заткнул, чтоб не слышать ваших стонов и воплей о помощи!

– А потому, что Он глаза повязал черной тряпкой, чтобы не видеть ваших страданий!

– А потому, что Он рот скотчем залепил, чтобы в минуту слабости не поддаться соблазну открыться в содеянном и покаяться!

– Ооо!.. – с пониманием, хотя и не скрывая разочарования, вздохнули Божьи создания, внимательно выслушав Черта…

264 …Бесконечное время катастрофически истекало: всего полторы минуты оставалось до конца эры Бога (другими словами – начала правления Сатаны!).

Между тем трое и попугай в полной растерянности стояли возле осиротевшего геликоптера, явно не понимая, что им делать и как быть: к Нимроду они уже, похоже, не успевали, а все остальное (если оно вообще существовало!) – теряло всякий смысл…

– А счастье было так близко! – разочарованно констатировал попугай, безучастно разглядывая налетевшую на огонек вертолета мошкару.

– А может, еще побежим? – несмело предложила Маруся, не сводя глаз со своего возлюбленного.

– Зачем куда-то бежать, когда можем танцевать сиртаки! – наивно предположил Джордж (после чудесного воскрешения крупье пребывал в состоянии некоторой эйфории!).

– Между прочим, на танцы осталась минута с четвертью! – с легкой грустью констатировал попугай.

– А потом? – искренне удивился Джордж.

– А потом – туши свет! – крикнула птица в сердцах, возмущенная невежеством человека.

И только Иннокентий не думал сдаваться, но лихорадочно соображал, что бы еще такого предпринять в сложившейся ситуации.

«Выход имеется даже тогда, когда его нет!» – вспомнил Он скупого на слова Чан Кай Ши, который, бывало, за одну минуту дважды обегал вокруг земного шара, по пути успевая сразиться с парой-тройкой войск неприятеля и победить.

Со стороны наш герой, впрочем, выглядел, как и всегда, невозмутимо спокойным – но если бы кто-то в это мгновение смог заглянуть Ему внутрь, то обнаружил бы активно действующий вулкан мыслей и чувств.

– Я имя забыл… – легкомысленно и вместе с тем интригующе прозвучал в ночи голос крупье.

– Бедный Джордж… – прослезилась Маруся, целуя воскресшего в плешку.

– Не-ет, не Джордж… – блаженно осклабился Джордж.

– А как? – щелкнул клювом Конфуций.

– Я не помню, увы! – заплакал крупье.

– Маразм крепчал! – раздраженно проворчал попугай, пряча с расстройства головку под правое крылышко.

– Бедный, о, бедный Джордж… – с нежностью повторила Маруся, жалостливо поглаживая несчастного.

«Ждрожд!» – по созвучию вспомнил вдруг Сын Бога имя, дважды телепатически повторенное Отцом в Фонтенбло (все прочее можешь забыть, напутствовал тогда Отец, но вспомни в последнюю минуту имя оруженосца!).

– Ждрожд Някитупак! – негромко, отчетливо произнес Иннокентий.

– Я! – как очнулся, по-военному откликнулся Джордж и замер по стойке «смирно».

– Ну и ну! – аж подпрыгнул Конфуций.

– Вот те на! – растерялась Маруся.

– Клык! – прошептал Иннокентий.

И, уже не переспрашивая, Джордж (он же – Ждрожд!) легко постучал себя дважды по лбу и трижды по затылку…

265 – …Но занавес опускается, господа, и занавес поднимается, господа! – с особым садистическим чувством воспроизвел Сатана фразочку, взлелеянную и выстраданную миллиардами бессонных и полных обиды ночей.

Меньше минуты (от силы секунд сорок пять – сорок шесть!) оставалось до полуночи, и Ему, в эйфории, не терпелось поделиться с подданными громадьем своих планов и перспектив.

– Итак, господа бывшие инфузории-туфельки, черви навозные, бабочки-однодневки, лягушечки, орангутанчики и прочая живность, – с усмешкой припомнил собравшимся Сатана их общее недалекое прошлое, – с Ним (указующий жест на Добро!) вы добрались до человека, а со Мной, можете не сомневаться, отправитесь сильно подальше!

– А куда? А куда? – робко прорезались любопытные голоса.

– Куда надо! – как всегда исчерпывающе отрезал Сатана.

– О-о-о… – несмело прошелестело вдоль зарослей мыслящего тростника.

– Довольно болтать! – показал Сатана свой оскал, от которого всем сделалось нехорошо.

– А если захочется поговорить? – не удержались и поинтересовались несколько тысяч миллиардов самых отважных.

– Цыц, когда Я говорю! – щелкнул Черт стометровым (непонятно откуда возникшим!) бичом, инкрустированным гвоздями и свинцовыми набалдашниками, отчего несколько тысяч миллиардов самых отважных немедленно совершили над собой «цыц» (для тех, кто не в курсе, это что-то типа японского харакири, только страшней!). – Всю мудрость, которую вы накопили, объявляю глупостью! – презрительно провозгласил Сатана, когда стихли стоны. – Луна станет солнцем, а солнце – луной, и солнце отныне будет вставать на западе, а закатываться на востоке, и вообще, – раздраженно добавил Он, – восток, к чертям собачьим, переименовывается в запад, а запад – в восток!

Уж тут над землей на минуточку воцарилась гробовая тишь…

266 …Исполнив свою высочайшую миссию, Ждрожд Някитупак неожиданно превратился в светящийся изнутри шар, похожий на гигантский мыльный пузырь, и улетел!..

Тем временем Иннокентий, как завороженный, разглядывал пожелтевший, в щербинках и с дуплом клык предка, пытаясь через малое распознать великое!

Этому миру быть оставалось три с половиной секунды, а Он все еще мучительно восстанавливал в памяти последнее наставление Отца: жить и сражаться только ради Любви!

– Поторопись, Ю! – не выдержал и закричал попугай.

Маруся молчала, но по ее блестящим от слез глазам было видно, как она взволнована.

– Две секунды! полторы! одна с четвертью! – отсчитывал Конфуций трагически истекающие мгновения.

«Ради Любви!» – торжественно прошептал Иннокентий и, трижды поплевав на клык, неторопливо и аккуратно вставил его в глубокую лунку во рту (взамен, казалось, уже навсегда потерянного зуба в правом верхнем ряду!) – и тут же с радостью ощутил, как тот незамедлительно, глубоко пустил корни и ожил…

267 …Сатана между тем распалялся все больше и больше!

– Мрак, – на минуточку пообещал Он, – станет светом! Утро будет начинаться вечером, а вечер – наоборот, утром! Деревья станут расти корнями вверх! Звери научатся летать, а птицы ползать! Правда перестанет, наконец, лгать, а ложь – будет истиной! Неизбывное чувство греха у людей очень скоро уступит место непреходящему и бодрящему души поросячьему восторгу! Не будет вины – не будет раскаяния, а не будет раскаяния – не будет и слез (что, по мнению докладчика, могло значить только одно: все наконец к чертям станут счастливы!)! И кто, интересно, теперь меня остановит! – воздел к звездам руки (возможно, не руки!) Сатана, заслышав бой вселенских курантов, бесстрастно отстукивающих полночь.

– Я! – подобием грома с небес прозвучал тихий голос с вершины противоположного холма…

268 – …Это кто говорит? – Черт сделал вид, что не понял (на самом-то деле Он сразу все понял, но решил потянуть Время, которое, как и было предсказано, при явлении Божьего Сына немедленно прекратило свой ход!).

Странным образом Иннокентий тоже сразу понял, что Черт про Него понял сразу – но, однако, молчал, поскольку хитрить не любил.

Сатана, в свою очередь, тоже понял без слов, что Сын Бога тоже все понимает без слов, и решил не хитрить – что, понятно, являлось с Его стороны еще большей хитростью.

Но наш герой немедленно просек и эту дядюшкину уловку и в ответ только едва заметно покачал головой, что могло означать: будем друг с другом честны!

Тут Сатана окончательно убедился, что на соседнем холме перед Ним предстоит Тот Самый Тип, о грядущем явлении которого и предсказывал папаша…

– Хочешь занять мое место – прошу! – широким жестом предложил Черт (он, казалось, повел разговор в открытую – что на самом-то деле являлось намного более изощренным коварством!).

На что Иннокентий молча покачал головой, давая понять, что Он хитрить по-прежнему не расположен.

«Вот Божий Сын!» – про себя в сердцах выругался Черт, но вслух, однако, доброжелательно улыбнувшись, поинтересовался:

– Скажи, что Ты хочешь?

– Справедливости! – прозвучало с противоположного холма.

Смех Сатаны был услышан в соседних галактиках.

– Чего, повтори-ка? – хохоча, переспросил Он, приставляя к уху ладонь (но, возможно, не к уху и не ладонь!).

И в очередной раз Иннокентий с грустью констатировал, что глупо искать справедливости там, где она не ночевала.

– Пять миллиардов лет, – ревел Сатана, как раненый хряк, – Я днем с огнем искал эту гребаную справедливость и не находил! Пять миллиардов лет, – Он залился слезами, – Я был вторым, будучи первым! Пять миллиардов лет, – перешел Он на шепот, – Я ждал этой минуты, когда… – Но, впрочем, на мгновение затих, будто забылся. – Я ждал этой минуты, когда… – медленно повторил Он. – Когда Я Тебя укокошу! – простонал Он со всей силой шекспировской страсти и с ревом вдруг изрыгнул из Себя три тысячи необработанных булыжников, каждый весом по три и более тонны, и следом же – три тысячи крылатых ракет, начиненных тоской, и вдогонку же – три тысячи новеньких беспилотных истребителей-невидимок шестого поколения, с безобразными боеголовками на борту.

– Пригнитесь, ради Любви! – успел крикнуть наш герой перепуганному человечеству, и в то же мгновение из дупла дедовского клыка навстречу летящим булыжникам вырвались три тысячи бетономешалок, выплеснувших восемнадцать тонн жидкого цемента (мгновенно застывающего при соприкосновении именно с булыжником!) – в результате чего между Сыном Бога и Сатаной образовалась непрошибаемая преграда, о которую, собственно, и споткнулись чертовы армады.

Кому довелось побывать сразу после битвы на Куликовом поле, или, скажем, на Курской дуге, или хотя бы на подмосковной свалке – тому по силам представить горы дымящихся останков крылатых чудовищ.

Касаемо человечества: кто успел пригнуться – тот уцелел, а кто поленился – тот нет…

Выжившие во избежание смрада и эпидемий скоренько погребли бездарно безвременно усопших (трудно им было пригнуться!) и приготовились к дальнейшему развитию событий.

И Сатана себя ждать не заставил: Он опять вдруг разинул пасть (от горизонта и до горизонта!) и выпустил на волю мириады ядовитых тараканов (каждый размером, наверное, со слона!), которые с криками «За Сатану!» быстренько поползли на штурм этой новой Бастилии.

Сын Бога спокойно стоял на бугре, скрестив руки на груди, и равнодушно по виду наблюдал за кошмарным победоносным продвижением гигантских членистоногих тварей, все сметающих на своем пути.

– Пора, мой друг! – взволнованно прокричал наш пернатый философ (он хорошо видел сверху, что таракано-слоны уже преодолели, казалось, неодолимый редут и неслись полным ходом по направлению к холму, на вершине которого скромно и гордо стоял маленький человек, не убоявшийся Зла!).

– Ю! – истерично взывал попугай, видя, что твари достигли подножия горы (с высоты птичьего полета все происходящее выглядело объемней и драматичней!) и уже поползли к вершине.

Иннокентий, однако, молчал и никак не откликался на страстные птичьи призывы: что касается правил ведения боя, то тут Он свято и неукоснительно полагался на поучение Чан Кай Ши, гласившее, что противника следует подпустить как можно ближе, после чего наверняка уничтожить.

– Ю, мне страшно! – в отчаянии взмолился Конфуций, когда расстояние между Иннокентием и тараканами сократилось до пяти, максимум шести метров.

– Ради Любви! – наконец воскликнул Иннокентий и выпустил наружу длинные языки пламени, тут же пожравшего всех таракано-слонов.

«Увы, надеяться в этой жизни можно только на Себя!» – разочарованно подумал Сатана, увидев, что артподготовка не принесла желаемого результата.

«Сейчас или никогда!» – решил Иннокентий, готовясь к головокружительному прыжку.

– Никогда! – язвительно пробормотал Сатана, разминая затекшие кисти (или, возможно, не кисти!).

– Во имя Добра и Справедливости! – воскликнул Иннокентий, взлетая к звездам.

– Ужо Я Тебе покажу Справедливость! – осклабился Черт, распадаясь на тринадцать равных частей, каждая из которых, в свою очередь, также распалась на то же кошмарное число составляющих…

269…И действительно, шуточки типа стенка на стенку закончились – а, по всему, начиналась беспощадная борьба за выживание.

Для начала Сатана решил физически измотать противника – для чего и разделился на 2197 копий, похожих на Оригинал, как 2197 особей семейства саранчи.

Все 2197 чертей без команды кинулись врассыпную, занимая на склонах горы тактически выгодные позиции.

– Стоять, гады, насмерть! – жестко предупредил по цепочке Сатана.

– Ни шагу назад, за нами – Ад! – также по цепочке откликнулись черти…

270 …Чего черти точно не ожидали – так это того, что наш герой, обогнув Луну с невидимой стороны, зачерпнет в горсти лунной пыли и уже на подлете к Земле, с высоты трехсот метров ослепит и голыми руками перебьет всю дьявольскую рать…

271 – …Победа! Виктория! – восторженно хлопал крылышками попугай.

– Отец, Отец… – бормотал Иннокентий со слезами на глазах, торопливо срывая с Бога скотч и повязку и освобождая от цепей.

– Мой возлюбленный Сын, плоть от плоти, как говорится… – тоже тепло и растроганно бормотало Добро.

– О, Отец! – плакал Сын, обнимая Отца.

– О, Сын! – не стыдясь, плакал Бог, с особой нежностью прижимая к груди (уж наверно, к груди!) своего Спасителя.

Понятно, оба Они, Бог и Сын, испытывали в эту минуту подъем чувств и оба искренне переживали конец эпохи двусмысленного существования Мира.

– Что Мне особенно обидно, Сын, – горестно восклицало Добро, – все думают, будто зло Бытия от Меня – а не от Него, моего братца!

– Подумают – и перестанут! – как мог, утешал Бога Сын.

– Что Я мог! – сотрясался в рыданиях Бог. – Что Я мог сделать!..

– Ой, как мы жалуемся, ой, как мы себя жалеем! – тягуче и насмешливо прозвучал в ночи голос, до боли знакомый…

272 …За радостью встречи никто и не заметил, как, по мановению костлявых рук старой ведьмы, 2197 чертовых трупов из твердого состояния, на минуточку, перешли в жидкое и слились – как сливаются в озеро лужи после дождя.

– Опять Ты Его подставляешь! – раскатистым громом с небес прозвучал хриплый глас Сатаны.

– Брат! – вздрогнул Бог и медленно повернулся лицом к Злу.

Опаленный и встрепанный Князь Тьмы тем не менее уверенно стоял на ногах, одной рукой опершись о красавицу дочь (она таки оказалась в нужном месте в нужное время!), а другой, правой – лениво поигрывая обоюдоострым ножом с лезвием лазерной заточки и массивной фиксированной ручкой, облицованной глазурью, от американской фирмы «Bark River Knife».

– А что скажешь, брат? – усмехнулся Сатана.

– О чем Ты, собственно, брат? – неуверенно пробормотал Бог, пятясь и хоронясь за сыновней спиной (ужас и тяжелое предчувствие обуяли Его Сущность!).

Сатана рассмеялся презрительным смехом (провалы глазниц не смеялись!).

– О том же, собственно, брат! – глядя в упор на Иннокентия, язвительно передразнило Зло.

Наш герой, казалось по виду, безучастно ожидал дальнейшего развития событий – на самом же деле Он был подобен натянутой до предела тетиве лука, или туче, набухшей грозой, или (тоже сойдет!) – замершему на минуточку урагану.

– Что, сынок, Тебе интересно послушать? – спросил напрямик Сатана Сына Бога.

Иннокентий молчал: что бы Ему сейчас ни говорили – именно сейчас Он был по-настоящему счастлив: наконец Бог-Отец свободен!

Он спиной чувствовал биение любящего отцовского сердца и от души тому радовался!

Он слышал Его прерывистое, с присвистом дыхание и торжественно клялся Его защитить.

«Несмотря ни на что, – без устали повторял Он про себя, – Добро восторжествует!»

– Там нечему, парень, торжествовать! – надменно усмехнулся Сатана. – Стряхни обман с ресниц, и скоро увидишь старого, унылого, расслабленного Бога, умеющего только любить и не способного ненавидеть.

– Это – правда! – тихо прошептал Бог в спину Сыну.

– Но так, растуды, не бывает! – грязно выматерился Сатана («растуды» – всего лишь словесный бугорок, оставленный нами от массивного матерного горообразования, произведенного, как говорится, в сердцах!).

– Как можно быть наверху, – развел Черт руками (руками – условно!) – если не был внизу? И как ты окажешься слева – когда не был справа? И как ты насытишься – если не голоден? И как насладишься теплом – когда ты не мерз? И как, не познав горечи, почувствовать сладость? И как стать одним – если не был другим, и, не побывав там, – очутиться тут?

– Истина – посередине! – ответствовал Бог едва слышно, так, словно разговаривал Сам с Собой и говорил для одного Себя, уже не надеясь, что будет услышан.

– Послушай Его Ты, сынок! – возопил Сатана, хватаясь за голову (опять же скорее всего не за голову!). – У Него одна мысль, один цвет, одно решение!

– Любовь! – молвил Бог.

– Он – убог! – крикнул Черт. – У Него нет фантазии, Он и Сам не знает, что хочет, Ему нечего вам предложить!

– Сын, – взмолился Отец, – Я тогда откусил от яблока, а не Он, и, поверь Мне на слово, Я знаю то, чего Он не знает!

– Пожалуйста, Сам и признался, что вор! – перебил Бога Сатана.

– …Любовь, – тихо продолжил Бог, – это все, что было, что есть и что вообще когда-либо… – договорить Он, однако, не успел, но успел – зато! – оттолкнуть любимого Сына прочь в сторону от летящего чертова ножа и взять удар на себя…

Эпилог…

273 …Верно все-таки в народе говорят (народ зря не скажет!): Бог умер, да здравствует Бог!

Сорок бессонных дней и ночей, без воды и питья, в полном одиночестве провел Иннокентий у гроба Отца в сырой и мрачной пещере под замком Нимрод.

Наконец Он поднялся к Свету, где Его с восторгом и ажиотажем поджидали шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин, когда-либо рожденных на земле (в числе когда-либо рожденных находились также, увы, никогда не рожденные – несчастные жертвы абортов, войн и стихийных бедствий!), и, конечно же, говорящая птица Конфуций.

Все шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин при Его появлении преклонили колени, и только попугай без тени смущения, по-хозяйски расположился у Него на плече.

– Ну, Ты и пропал! – укорил Сына Бога Конфуций.

– Прости, – едва слышно прошептал Иннокентий, тем временем взглядом разыскивая в толпе Марусю.

– Считай, что простил! – смилостивился попугай, подозрительно озирая человеков, жаждущих нового Слова.

Понятно, что всем не терпелось услышать от нового Бога (непосредственно!) обещаний и посулов!

Иннокентий, однако, зря слов тратить не стал – но тихим шепотом, долетевшим до каждого, произнес всего одну фразу:

– Любите, и все остальное приложится!

– Именно! – безапелляционно добавил Конфуций.

– Любите, и все остальное приложится! – повторили вслед за новым Богом все шестьсот тысяч миллиардов мужчин и женщин.

– Именно! – внятно и с апломбом подтвердил попугай…

Сообщив людям новую, как Мир, Истину, наш герой отыскал глазами Марусю – она стояла со всеми и посреди всех! – и приблизился к ней и бережно поднял с колен, и нежно обнял, и повел потихоньку за Собой в Даль Светлую.

С тех пор Их только и видели!..

Еще эпилог…

274 …Судьбы прочих, выживших или погибших (в борьбе и без нее!) персонажей нашей правдивой истории сложились по-разному.

Два бравых румянощеких красноармейца времен Гражданской войны 1919 года (те самые, что стояли с винтовками наперевес у дверей столичного Казино!) были, как позже выяснилось, элементарно подкуплены ниндзя из клана Якудзы – благодаря чему они разбогатели, но счастливы не были: одного удавили, другой – сам удавился…

Поскольку двух других бритоголовых гигантов у входа в Казино (с пулеметами через плечо, с металлоискателями в руках!) никто не подкупал, то они и не продались, и пали смертью храбрых от презрительных плевков ниндзя через отверстия бамбуковых трубочек…

Больше повезло трехноздревому хаму и белокурой красавице, откусившей у него нос: он в отместку выкинул ее из окна и сам из него же немедленно выпрыгнул; в результате падения на лицо она, по закону подлости, лишилась носа, а он уже был без носа, хотя и со сломанной ногой; но зато оба спаслись от неминуемой смерти и – понятно, поженились и были счастливы, и родили детей, мальчика и девочку, с носами…

Несчастливо сложились судьбы двух бойцов правоохранительных органов с немецким овчаром Пиночетом на длинном поводке: они до тех пор били пса ногами, обутыми в кирзу (только не спрашивайте, что такое кирзовые сапоги!), пока не забили.

В ту же минуту, что пес испустил дух, в Казино прибыли добровольцы из общества охраны животных и переломали бойцам руки, ноги и карьеру…

Крылатая форель (птице-рыбая особь, выведенная в Китае еще во времена Фу!), поджаренная было Иннокентием, но отпущенная им по доброте обратно в прозрачные воды горного ручья, буквально на следующий день попалась на удочку бывалому рыбаку из небольшого селения Плюнь, и что с ней дальше случилось – можно только догадываться…

Сильно подфартило уличному кидале из приамурского китайского городка Фак-Юй (названного так в честь знаменитого поэта, философа и змеелова Фак-Юя!): однажды он не удержался и издал книгу собственных афоризмов – точную копию которых, лет за двести пятьдесят до него, издал некий француз (тоже кидала!) по имени Ларошфуко.

Понятно, последовал громкий международный процесс в Гааге, и якобы Ларошфуко не явился в суд, за что был заочно оштрафован на миллион евро в пользу скромного кидалы российского происхождения, из маленького китайского местечка Фак-Юй…

Аленушка, первая безответная любовь Иннокентия, увидев Его в белоснежных одеждах по телевизору, в прямой трансляции из замка Нимрод, как открыла рот – так уже больше его не закрывала.

Уж Илья – он и сам, собственными ручищами силился захлопнуть ей пасть, и по-хорошему уговаривал, и бил по-плохому кувалдой по башке, и пытался воздействовать лаской и сексом, и даже возил к ортопеду с гинекологом – ничего не помогало!

Понять одного человека с разинутым ртом может только другой человек, у которого у самого рот никогда не закрывался: невозможно есть, пить, элементарно общаться в семье и супермаркете (где Аленушка как-никак дослужилась до должности старшей фасовщицы колбасного отдела!).

Понятно, работу пришлось оставить.

От нее отвернулись подруги, которым только дай поговорить!

Но самое страшное, что могло с ней случиться и случилось, – это то, что Илюшечка, кажется, ее разлюбил.

Кому, как не ей, было знать, что ее генерал не терпел людей, открывающих рот, и расстреливал их без предупреждения, на месте.

И кто еще, как она, своим любящим сердцем мог улавливать тонкие нюансы его отношения к ней.

Например, по ночам он все чаще поворачивался к ней спиной и все реже – передом.

Если прежде ему нравился ядреный колбасный дух, которым она пропиталась вся, до корней волос, то теперь он вдруг морщился и воротил нос.

Он все чаще задерживался на работе и все реже бывал дома с нею и маленькой Софи.

Но и когда залетал на минуту-другую проведать, как он говорил, и похлебать щей – отводил глаза и на нее не смотрел.

Прошло еще немного времени, и сорока ей принесла на хвосте, что у Илюшечки роман на стороне, с женщиной с крепко стиснутым ртом.

Тут ее терпению окончательно пришел конец, и она (как Раскольников – старуху!) зарубила генерал-лейтенанта топором для разделки свиных туш, украденным ею из супермаркета, а сама (как Сократ!) выпила яду.

Похоронили их вместе, валетом, в одном гробу, на высоком юру, продуваемом всеми ветрами, накорябав гвоздем на дощечке заглавными буквами:

ЛЮБОВЬ – ОНА И ЕСТЬ ЛЮБОВЬ!

Малютка Софи, оставшись одна, без любящих родителей, сбилась с пути, оставила гимназию и занялась контрабандой наркотиков.

Однажды, в самый момент реализации железнодорожного состава с коноплей из Китая, она чуть было не попалась в руки работников правоохранительных органов.

От верной тюрьмы ее спас друг отца, генерал-майор МВД по фамилии Смерч, за что она с ним поделилась доброй половиной вырученных средств от продажи конопли.

На средства, оставшиеся от другой доброй половины, она путем угроз и шантажа заставила Смерча вернуть свою первую добрую половину, после чего, сменив имя, скоренько скрылась из Читы в неизвестном направлении.

Вскоре, впрочем, стало известно, что она же (но уже под именем Фоси!) вышла замуж за испанского банкира, но счастлива в браке не была, а имела любовника-уголовника, с которым они талантливо и правдоподобно инсценировали ее похищение с одновременным якобы самоубийством (на деле – убийством!) банкира и ограблением банка.

Их поймали, разоблачили, судили и осудили.

В тюрьме Фоси написала роман (под псевдонимом Сифо!), в котором правдиво изобразила историю своей жизни, также не утаив, что является единственной и любимой приемной дочерью Сына Бога.

Понятно, книга стала бестселлером и разошлась по миру тринадцатимиллиардным тиражом (некоторые, говорят, покупали по три, четыре и более экземпляров!).

Однажды к ней в камеру на рассвете явился сам римский Папа и, упав на колени, предложил ей стать Мамой для всех истинно верующих (как потом оказалось, на свою голову!).

Сифо, собственно, не оставалось ничего другого, как согласиться.

Став Мамой Фисо Первой (имя пришлось изменить!), она первым делом объявила Папу самозванцем, а вторым – издала указ о переименовании папского дворца в мамский, а в зале со «Страшным судом» устроила бал, на который созвала все высшее общество Евросоюза.

На балу она неожиданно познакомилась и страстно полюбила… тема, впрочем, другого романа, кого она встретила и полюбила!

Добавим, однако, в угоду совсем уже нетерпеливому читателю, что на этом приключения Фисо (или как там еще ее будут величать!) не то что закончились, а только начинались…

Проша Порфирьевна, старинная соседка Ильи и Аленушки по лестничной клетке (некое сморщенное, трухлявое существо непонятного рода, в вязаном пальто и пуховом платке типа оренбургского, с авоськой, полнехонькой дребезжащих бутылок из-под бормотухи!), в отличие от Ильи и Аленушки, умерла своей смертью…

Сутенер и крупный общественный деятель Порфирий Дурында по прозвищу Падаль долго еще не мог успокоиться после страшного падения с шестого этажа: что-то будто внутри у него надломилось и никак не срасталось.

После известных событий, мы помним, он запрыгнул в свой сплющенный и раздолбанный спортивный «Мерседес» и умчался, куда глядели глаза – в подмосковные чащобы, напоенные прохладой и тишиной.

Он толком не помнил, где и когда притормозил, и того, как выполз на четвереньках из покореженного чудовища цвета кровавой малины, и также того, как долго плутал, спотыкаясь и падая, пока без сил не свалился на спину возле «огромного, в два обхвата дуба с обломанной корой, заросшей старыми болячками».

«Старое, одинокое дерево, в окружении улыбающихся берез, выглядело неуклюжим и презрительным уродом».

«Весна, и любовь, и счастие, – как будто говорил этот дуб, – все обман!»

«Он тысячу раз прав, этот дуб! – думал Падаль, разглядывая несимметрично растопыренные ветви угрюмого колосса. – Пускай теперь другие, молодые, вновь поддаются на этот обман, а мы знаем жизнь, – наша жизнь кончена!»

Месяц, наверное, или год пролежал он под дубом без движения, после чего, духовно переродившись, вернулся на Пятачок и на коленях просил прощения у всего честного мира.

Понятно, что мир его не простил (мир слабости не прощает!): проститутки с презрением швыряли ему в лицо драные кондомы и грязные оскорбления, пинали в пах и плевали в глаза и в душу.

Чем больше, однако, его распинали, тем униженнее он ползал по Пятачку и c тем большим восторгом молил о прощении, припадая трясущимися губами к праху от следов своих палачей.

Так он и сгинул – гонимым и согбенным, всеми презираемым и никем не прощенным.

Еще его видели, по слухам, просящим подаяния в подмосковных электричках и будто бы пробовали с ним заговорить – он же, при любом к нему обращении, падал на колени, плакал и просил прощения.

Скоро и слухов о нем не осталось…

Хоть люди и говорят, что свято место пусто не бывает, но жизнь на Пятачке, с загадочным (для всех, кроме нас!) исчезновением Падали, постепенно сошла на нет (вот вам и разрешение вековечного спора о роли личности в истории!)…

Неожиданно для всех Прикладбищенский бульвар, этот, образно выражаясь, нарыв на теле великого города, словно зарубцевался и покрылся молодой, здоровой кожей.

Еще недавно смертоносный плацдарм для уголовных разборок и продажного секса превратился в уютный полигон для дружеских встреч и бескорыстной любви.

По-прежнему из распахнутых окон шашлычной, поверх дыма и одуряющих запахов, неслась веселая озорная музыка, и все так же по вечерам, как смеркалось, съезжались сюда искатели приключений – но только теперь (в отличие от тогда!) никто никому не хотел зла, а только – добра!

И, конечно же, жаль, что до этой прекрасной поры не дотянули Филиппка, Баряска и Вераська: кто знает, возможно, и они обрели бы свою счастливую долю!..

Ларуська (бывшая олимпийская чемпионка по метанию молота для слепых!), обеспокоенная глобальным потеплением, списалась по Интернету, а после и сошлась с бывшим вице-президентом США…

Анжелку (миниатюрную млядь, выпускницу хореографического кружка!) вскоре же после известных событий заметил художественный руководитель ансамбля ритуального восточноафриканского танца из Танзании и пригласил в Танзанию на Audishn (показать, что она вообще умеет – проще говоря!); к чести Анжелки, ее тут же, буквально после Audishn, зачислили в самый престижный танцевальный коллектив Черного континента, а после и в гарем художественного руководителя ансамбля…

Аллуська (известная как Примадонна!) на фоне феерических взлетов подруг тоже не удержалась и полетела в Милан.

Прокравшись в La Skala на цыпочках с черного хода на сцену, она неожиданно ярко исполнила a kapella арию Варяжского гостя.

Успех превзошел все ожидания – уже из театра ее выносили на руках…

Татаро-узбек Мустафа, перестав платить Падали дань, быстро разбогател и скоро вернулся в родные края – Татарстан и Узбекистан…

Даже став Генеральным Секретарем ООН, распутный, как ветер, плешивый посол не мог позабыть того поистине оскорбительного наслаждения, что ему нанесла старая московская проститутка.

На каких пятачках он с тех пор ни бывал (уже в качестве генерального секретаря!) – нигде больше его так беспощадно не обижали, и никогда больше, увы, он так не был счастлив…

И, наконец, завершая парад милых нашему сердцу персонажей, вспомним старшину сверхсрочной службы (в парадном мундире, с крадеными крестами на груди, за победу над французами в 1812 году!), который так и не стал генералом, а также – бывшего майора, потерявшего честь на войне: он так ее больше и не нашел…

И еще эпилог…

275 …Сатана целился в Сына, а попал – в Отца (так, впрочем, нередко случается, что целишься в одного, а попадаешь – в другого!).

Со стыда они с дочерью провалились под землю, но не сгорели – а разгулялись и устроили разрушительные по силе землетрясения: в Лиссабоне, Каире, вдоль восточной оконечности Японской гряды, в Крыму и Воронежской области, пожары в Калифорнии, Греции и под Москвой, парниковый эффект, таяние вечных льдов, наводнения и потопы, наконец, разбудили Везувий и потухшие вулканы в Восточных Кордильерах, на островах Стромболи и Асо и полуострове Сиретоко.

Понятно, человечеству пришлось нелегко, но и Дьяволу стало, согласимся, не по Себе: несмотря ни на что, Он любил брата, как самого Себя, и, разобраться, все-таки они были однояйцевыми близнецами!

Вдоволь набушевавшись и подустав, Сатана с дочерью выползли на поверхность где-то в районе Тихого океана и без сил разлеглись на омываемых вечным прибоем скалах.

Там они молча лежали и слушали Вечность.

Неожиданно прямо над Ними, в золотистых лучах заходящего солнца завис изумительной красоты мыльный пузырь, внутри которого плавал потерянный ими мир.

На вершине мира, как на капитанском мостике, со счастливым лицом стоял Джордж Капутикян, крупье, и простирал руки навстречу Луизе – как бы зовя к нему прийти.

Сатана, прищурившись, наблюдал за удивительным пузырем, не испытывая эмоций, кроме усталости и опустошенности.

«Я еще к вам вернусь, – думал Он без особого энтузиазма, – еще не вечер»…

– Джордж, любимый! – услышал Он вдруг тихое бормотание дочери и с удивлением увидел, как она восстала на камнях и тоже потянулась мужу навстречу – как бы говоря: вот я!

«Черт с тобой!» – с легкой грустью подумал Сатана, провожая глазами радостный полет еще одного мыльного пузыря…

И еще, и еще эпилог…

276 …В небе два мыльных пузыря слились в один, непостижимо прекрасный – как Любовь!..

И еще, и еще, и еще эпилог…

277 …Это только так показалось, будто наши герои оставили этот удивительный мир и ушли в Даль Светлую – на самом-то деле они никуда от нас не ушли, а только растворились в лучах восходящего солнца Любви и Надежды.

Бог еще с нами!

Content

Семен Злотников
Последний апокриф

Однажды в Москве…

Из жития Джорджа…

Однако вернемся в Москву…

В то же время в далеком Китае…

В то же время в Москве…

Про бабищу (а после вернемся в Москву!)…

Но вернемся в Москву…

Про биосейф, ноу-хау…

Но вернемся в Москву…

В то же время в Китае…

Из жития Иннокентия…

Про Иннокентия, собственно, и про Аленушку…

А в Москве в то же время…

Из жития Луизы, неверной суженой Джорджа…

В общем-то невеселая история…

Но вернемся, однако, в Китай, к Иннокентию…

И еще, не забыть, из жития Иннокентия…

В то же время в Китае…

В Москве в то же время…

И, пожалуй, еще из жития Джорджа…

А вернемся, однако, в Москву…

И еще, и еще из жития Джорджа…

И еще, и еще, и еще из жития Джорджа…

В Китае, уже поблизости от России…

А в Москве между тем…

В Чите, наконец, в то же время…

О «Веселеньком кладбище»…

Про Пятачок…

Про Падаль…

Из жития Маруси по прозвищу Лэди…

Про недавнюю выходку Лэди (Маруси в миру!)…

И снова у кладбища, на Пятачке…

И снова на кладбище, у Пятачка…

На Пятачке между тем, возле кладбища…

Про Зойку по прозвищу Сельдь Астраханская…

У кладбища, на Пятачке…

На кладбище, в метрах от Пятачка…

На Пятачке…

На кладбище…

И снова на кладбище…

Там же, на кладбище…

Марусины сны в забытьи…

Однако в реальности…

Наутро на Пятачке…

Про Марусино гнездышко…

На Пятачке между тем…

Между тем где-то там, на болотах…

Между тем в дирижабле…

В Марусином гнездышке между тем…

Между тем…

Однако же в гнездышке у Маруси…

Между тем на балконе…

Между тем…

Между тем…

Еще, еще, и еще, и еще из жития Джорджа…

В Москве между тем в Марусином гнездышке…

Венеция…

К истокам, однако, к Началу Начал…

Но пора нам вернуться в Москву…

В то же время, заметим, в Венеции…

В Москве в то же время…

В то же время в Венеции…

И снова – к истокам, к Началу Начал…

В Москве между тем…

К истокам…

В Москве между тем…

Вниз, по дороге туда…

Там, внизу…

Иерусалим…

Далеко от земли (дальше, чем можно представить!)…

Тем временем в Иерусалиме, на улице Яффо…

В гостях у Добра…

Между тем…

Между тем…

Между тем…

Там, на дне Мертвого моря…

Вся правда о Содоме и Гоморре…

На дне между тем…

Возвращение…

Эпилог…

Еще эпилог…

И еще эпилог…

И еще, и еще эпилог…

И еще, и еще, и еще эпилог…