Джулия Хиберлин

Янтарные цветы

Julia Heaberlin

BLACK-EYED SUSANS

© Julia Heaberlin, 2015

© Школа перевода Баканова, 2016

© Издание на русском языке AST Publishers, 2017

* * *

Посвящаю Сэму.

Тому, кто изменил мою жизнь

Пролог

На тридцать два часа я полностью выпала из жизни. Ничего не помню.

Моя подруга Лидия советует представить эти часы в виде вороха старой одежды в темном чулане. Закрываю глаза. Открываю дверь. Роюсь в вещах. Ищу.

То, что все-таки осталось в памяти, я предпочла бы забыть. Четыре веснушки. Глаза – не черные, а голубые, широко раскрыты в двух дюймах от моего лица. Насекомые вгрызаются в нежную щеку. Скрип песка на зубах. Это я помню.

Сегодня мне исполнилось семнадцать; на столе передо мной – торт с зажженными свечами.

Крохотные язычки пламени как будто машут мне, умоляя поторопиться. Перед глазами стоят лишь Черноокие Сюзанны в холодных железных ящиках. Сколько я ни мылась, ни скребла себя, отмыть их запах невозможно. Они всегда со мной.

Веселись.

И загадай желание.

Я натягиваю улыбку и заставляю себя собраться с мыслями. Все присутствующие любят меня и хотят, чтобы я вернулась.

Надеются, что однажды я стану прежней Тесси.

Только бы никогда не вспоминать. Никогда.

Я прикрываю глаза и задуваю свечи.

Часть I. Тесса и Тесси

Зла мачеха зарезала меня;

Отец родной не ведает о том;

Сестрица же Марлиночка меня

Близ матушки родной моей в саду

Под деревом тюльпанным погребла[1].

Десятилетняя Тесси читает вслух «Тюльпанное дерево», 1988 год

Тесса сегодня

Не знаю, хорошо это или плохо, но я отправляюсь по извилистой тропинке в свое детство.

Дом стоит криво-косо на вершине холма, словно построенный ребенком из кубиков и рулонов туалетной бумаги. Дымовая труба придает ему причудливый наклон, а по бокам торчат башенки, похожие на готовые взлететь ракеты. В одной из них я раньше спала – и представляла, что лечу в открытый космос.

Моему младшему брату это не нравилось, но я регулярно вылезала из окна на черепичную крышу и, сдирая без того разодранные коленки, хватаясь за уши горгулий и подоконники, ползла на смотровую площадку. Там я прислонялась к затейливым перилам и окидывала взглядом ровные безбрежные техасские просторы и звезды над моим царством. Играла на флейте ночным птицам. Ветер теребил мою белую ночную сорочку, и я была похожа на странную голубку, присевшую на крышу замка. Прямо как в сказке – да я и чувствовала себя героиней сказки.

В этом безумном сказочном домике жил мой дед. Но построил он его не для себя, а для внуков – меня и Бобби. Дом вышел небольшой, однако я до сих пор не понимаю, где он взял на него деньги. Каждому досталось по башне – то было укромное местечко, где мы могли при желании спрятаться от всего мира. По замыслу деда, этот щедрый подарок, наш собственный «диснейуорлд», должен был отвлечь нас от мыслей о маме. Которая умерла.

Вскоре после смерти деда бабушка попыталась избавиться от дома, но продать его удалось лишь много лет спустя, когда она и сама уже лежала в могиле – между мужем и дочерью. Никто не хотел здесь жить. Дом был странный. Проклятый. Злые языки сделали его таким.

После того как меня нашли, во всех газетах и на телевидении появились фотографии дедушкиного дома. Местные репортеры окрестили его замком братьев Гримм, а люди стали шептаться, будто дед каким-то образом причастен к моему исчезновению – и к убийству Чернооких Сюзанн. «Тени Майкла Джексона и «Неверленда», – судачил народ, даже когда год спустя предполагаемому убийце вынесли смертный приговор. Эти же люди на Рождество привозили сюда своих ребятишек – полюбоваться на сказочный пряничный домик и угоститься леденцами, которые мой дедушка оставлял в корзине на крыльце.

Я нажимаю кнопку звонка. Раньше он играл «Полет Валькирий», но теперь, конечно, это самый обычный звонок. Я не знаю, чего ждать. Дверь открывается, и меня берет оторопь – настолько подходят дому его нынешние пожилые хозяева. Пухлая остроносая хаусфрау в косынке напоминает старушку в башмаке из детского стишка.

Краснея и запинаясь, я произношу вслух свою просьбу. Во взгляде хозяйки мелькает узнавание, поджатые губы слегка смягчаются. Она замечает шрамик в форме полумесяца у меня под глазом. «Ах, бедная деточка», – читаю я на лице старухи, хотя с тех пор минуло восемнадцать лет и я успела обзавестись собственной деточкой.

– Меня зовут Бесси Вермут, – говорит она. – А это мой муж Херб. Проходи, голубушка.

Херб опирается на трость и хмурит лоб. Подозревает неладное, сразу видно: все-таки я чужой человек. Хотя он отлично знает, кто я такая. На пятьсот миль вокруг не встретишь человека, который бы меня не знал. Я – девчонка Картрайт, однажды погребенная живьем на поле Дженкинса – вместе с задушенной студенткой и грудой человеческих костей.

Я – звезда скандальных газетных заголовков и детских страшилок.

Одна из четырех Чернооких Сюзанн. Та, которой повезло.

– Я всего на пару минут, – заверяю старичков.

Мистер Вермут хмурится, а миссис Вермут говорит: «Конечно-конечно, милая!» Ясно, кто в этой семье принимает все важные решения – когда пора стричь газон и как поступить с рыжеволосой бестией, околачивающейся на пороге их дома.

– Только вы уж как-нибудь сами, без нас, – ворчит старик, открывая дверь пошире.

– Мы в подвал почти не спускаемся, – поспешно добавляет миссис Вермут. – Очень сыро, да и ступеньки прогнили. Не хватало только что-нибудь себе сломать. Возраст такой, сами понимаете… Повредишь какую-нибудь малость – и загремишь на месяц в «Перли гейтс». Если хочешь жить – в больницу после шестидесяти пяти ни ногой…

Пока она глаголет мрачные истины, я как вкопанная стою посреди гостиной и невольно ищу взглядом знакомые вещи. Тотем, который мы с Бобби однажды вырезали сами, без присмотра взрослых – дело обошлось всего одним визитом в травмпункт. Дедушкину картину: мышонок плывет по страшному бурливому океану на крошечной лодочке под парусом из носового платка. Конечно, ничего этого здесь давно нет.

Теперь на месте мышонка – репродукция картины Томаса Кинкейда. В комнате ютятся два дивана в цветочек и миллион безделушек, занимающих все полки и ниши. Немецкие пивные кружки, подсвечники, фарфоровые куклы, хрустальные бабочки и лягушки, по меньшей мере пятьдесят расписных чайных пар, фарфоровый клоун с черной слезой на щеке. Все они, подозреваю, целыми днями напролет гадают, как их угораздило оказаться в одной комнате.

Тиканье настраивает на мирный лад. Одна из стен занята антикварными часами, которых тут по меньшей мере десяток. Двое – в виде кошек с мерно покачивающимися хвостами.

Я понимаю, почему миссис Вермут выбрала наш дом. В каком-то смысле она такая же, как мы.

– Ну, пойдемте.

Я послушно иду за ней по узкому змеящемуся коридору. В детстве я могла проехать здесь на роликах в полной темноте. По пути миссис Вермут включает свет, и меня вдруг посещает чувство, что я иду прямиком в камеру смерти.

– По новостям говорят, его казнят через пару месяцев…

Я подскакиваю. Сиплый прокуренный голос за моей спиной принадлежит мистеру Вермуту. Он словно прочел мои мысли.

Я молчу, пытаясь проглотить ком в горле. Сейчас он спросит, буду ли я сидеть в первом ряду и смотреть, как эта сволочь загибается. Но старик лишь неловко хлопает меня по плечу.

– Я бы не пошел. Слишком велика честь.

Я ошиблась насчет Херба. Это не первая моя ошибка – и, конечно, не последняя.

Внезапно я со всего маху врезаюсь головой в очередной угол, потому что смотрю не вперед, а на Херба.

– Ничего-ничего, – успокаиваю миссис Вермут. Она поднимает руку, но медлит, боится погладить мою ушибленную щеку, потому что рядом – шрам, отметина от рубинового кольца, что болтался на голой кости моей соседки по могиле. Подарок от Сюзанны на вечную, вечную память. Я тихонько отстраняю руку миссис Вермут. – Забыла про этот поворот, надо же!

– Не дом, а безумие какое-то, – бормочет Херб. – И чем ей не угодил Сент-Пит?!. – Вопрос явно риторический. Моя щека начинает болеть, и шрам тут же отзывается эхом: тоненькое динь-динь-динь.

Коридор наконец выпрямляется. В конце видна обычная дверь. Миссис Вермут достает из кармана фартука ключ и легко проворачивает его в замке. Раньше таких ключей в доме было двадцать пять, все совершенно одинаковые и подходящие ко всем внутренним дверям. Что ни говори, у моего деда были странные представления о практичности.

Нас обдает подвальным холодом. Снизу доносятся запахи гнили, смерти и другой жизни. Впервые за час – с тех пор, как я выехала из дома, – меня начинают одолевать сомнения. Миссис Вермут поднимает руку и дергает за веревку от воздушного змея, что приплясывает в воздухе над ее головой. Внизу загорается голая пыльная лампочка.

– На-ка, возьми! – Мистер Вермут сует мне крохотный фонарик. – Я его ношу с собой для чтения. Знаешь, где главный выключатель?

– Да, – машинально отвечаю я. – В конце лестницы.

– Аккуратней с шестнадцатой ступенькой, – предостерегает миссис Вермут. – Какая-то тварь прогрызла в ней дыру. Я обязательно считаю вслух, когда спускаюсь. Можешь не спешить. Я пока заварю чайку – расскажешь нам про дом, хорошо? Мы оба с удовольствием послушаем. Верно, Херб?

Херб хмыкает, наверняка с тоской представляя, как одним ударом клюшки отправляет белый мячик в синее флоридское море.

На второй ступеньке я замираю и оборачиваюсь. Если кто-нибудь сейчас закроет дверь, меня не найдут и за сотню лет. После встречи со смертью я отнюдь не стала ее недооценивать – разумеется, она еще вполне может добраться до везучей шестнадцатилетней девчонки.

Миссис Вермут глупо машет мне ручкой.

– Удачных поисков! Видно, вам и впрямь очень нужна эта вещь.

Мой последний шанс на спасение? Что ж, я его упустила.

Шумно, как ребенок, сбегаю вниз по лестнице, перепрыгивая шестнадцатую ступеньку. Внизу дергаю еще одну веревочку – и подвал мгновенно озаряется резким светом флуоресцентных ламп.

Пустая могила. Раньше подвал был местом, где все оживало: здесь стояли мольберты с незаконченными картинами, а на перфорированных панелях висели странные жутковатые инструменты. За занавеской справа располагалась темная комната, проявочная, а по углам пили чай манекены. Мы с Бобби могли поклясться, что не раз видели, как они шевелятся.

В башне из старых коробов хранились нелепые антикварные шляпы, завернутые в папиросную бумагу, свадебное платье моей бабушки (расшитое ровно 3002 жемчужинками) и военная форма дедушки со времен Второй мировой. На рукаве формы имелось круглое коричневое пятнышко – мы с Бобби не сомневались, что это кровь. Мой дедушка был сварщиком, фермером, историком, художником, вожатым, штатным фотографом морга, стрелком-пехотинцем, краснодеревщиком, республиканцем и отъявленным демократом. Поэтом. Все не мог определиться, кем быть, – именно так теперь говорят про меня.

Дедушка настрого запретил нам спускаться сюда без взрослых – и не знал, что мы все равно спускались. Соблазн был слишком велик. Особенно нас завораживал запретный черный фотоальбом со снимками, который дедушка делал на местах преступлений, работая в окружном морге. Молодая женщина с широко раскрытыми глазами и проломленным черепом (весь линолеум на кухне забрызган ее мозгами). Голый утопленник-судья, вытащенный на берег своим псом.

Я смотрю на плесень, жадно пожирающую стены подвала. В больших трещинах, зигзагами исчертивших грязный бетонный пол, цветет черный лишайник.

Никто не любил это место с тех пор, как умер дедушка. Я быстро прохожу в дальний угол и проскальзываю в щель между стеной и угольной печкой, которой почти не пользовались. Что-то легко пробегает по моей ноге. Скорпион? Таракан? Я даже не вздрагиваю. По моему лицу ползало и что похуже.

За печкой совсем темно. Я включаю фонарик, веду лучом по стенке и нахожу закопченный кирпич с красным сердечком – я нарочно его нарисовала, чтобы обдурить братца, когда тот за мной шпионил. Трижды поглаживаю сердечко.

Затем отсчитываю десять кирпичей от красной отметины – сюда маленький Бобби не дотянулся бы. Вгоняю отвертку в осыпающийся раствор и начинаю раскачивать кирпич. Первый вываливается и с грохотом падает на пол. Один за другим я достаю еще три.

Потом заглядываю в дыру, освещая ее фонариком.

Тягучая паутина, похожая на детские рисунки, какие делают на вертящихся листах бумаги. А в глубине – квадратный темный сверток.

Семнадцать лет он ждал меня в тайнике, который я сделала специально для него.

Тесси, 1995

– Тесси, ты меня слушаешь?

Он, как и все остальные, задает на редкость дурацкие вопросы.

Я отрываюсь от журнала, который очень кстати оказался рядом со мной на диване.

– Нет. Не вижу смысла.

Нарочно перелистываю страницу – чтобы его позлить. Он прекрасно понимает, что я не читаю.

– Тогда зачем ты пришла?

В воздухе повисает тишина. Тишина – мой единственный инструмент контроля в этой веренице бессчетных психотерапевтических встреч. Наконец я отвечаю:

– Сами знаете зачем. Мой отец так хочет.

Затем, что всех остальных докторов я уже послала к черту. Затем, что мой папа раздавлен горем и я не могу на это смотреть.

– Брат считает, я изменилась.

Лишняя информация. Когда я уже начну учиться на своих ошибках?

Ножки его стула тихонько поскрипывают по деревянному полу – он меняет положение тела. Готовится к прыжку.

– А ты как считаешь?

Предсказуемо. С гримасой отвращения на лице я снова утыкаюсь в журнал. Страницы холодные, гладкие и плотные. Пахнут приторными духами. В таких журналах обычно полным-полно костлявых злых девиц. Вот такую девицу он во мне и видит. За прошлый год я скинула двадцать фунтов. Мышцы почти атрофировались, а ведь я была одной из лучших бегуний школы. Правая нога после третьей по счету операции замурована в новенький свинцовый гипс. Грудь распирает горячий пар ярости. Я втягиваю воздух. У меня одна цель: полностью избавиться от чувств.

– Хорошо, – уступает врач. – Глупый вопрос. – Он, судя по всему, внимательно за мной наблюдает. – Тогда задам другой: почему ты выбрала меня?

Я опускаю журнал. Пытаюсь напомнить себе, что он наверняка сделал для меня исключение – возможно, оказал добрую услугу окружному прокурору. Он редко работает с подростками.

– Вы подписали соглашение, что не станете назначать мне лекарств, публиковать материалы о наших встречах или использовать меня в качестве объекта исследований без моего ведома. Никто не должен знать, что вы принимаете одну из Чернооких Сюзанн. Также вы согласились не применять гипноз.

– По-твоему, я в самом деле не стану этого делать?

– Нет, – огрызаюсь я. – Но я хотя бы разбогатею, если станете.

– У нас еще пятнадцать минут, – говорит он. – Можем провести это время так, как хочешь ты.

– Клево!

Я беру в руки журнал с костлявыми злыми девицами.

Тесса сегодня

Через два часа после того как я выхожу из дедушкиного дома, Вильям Джеймс Хастингс III приезжает ко мне домой – а живу я в Форт-Уэрте, в бунгало 1920 года постройки с мрачными черными ставнями и без единой округлой или резной детали. За дверями и ставнями – буйство красок и жизни, но снаружи мое жилище совершенно анонимно и непритязательно.

Я впервые вижу этого человека с аристократическим именем, который теперь сидит на моем диване. Ему лет двадцать восемь, и он высокий, под метр девяносто, с длинными руками и большими ладонями. Коленками он упирается в журнальный столик. Вильям Джеймс Хастингс III скорее напоминает профессионального бейсболиста в расцвете сил, нежели адвоката. Кажется, стоит ему взять в руки мяч, от этой мнимой неуклюжести не останется и следа. Бойкий парень. Симпатяга. Если б не большой нос – так вообще красавчик. Вместе с ним приехала женщина в сшитом на заказ белом жакете, черных брюках и рубашке с белым воротничком. Таким нет дела до моды – удобство и профессионализм превыше всего. Короткие светлые волосы. На пальцах ни одного кольца. Коротко подстриженные ногти. Единственное украшение – золотая цепочка с дорогим кулоном… какая-то знакомая загогулина, но что это – так сразу не припомнить. Наверное, она из полиции, зачем явилась – непонятно.

Серый сверток, до сих пор покрытый пылью и древней паутиной, лежит теперь между нами на журнальном столике.

– Зовите меня Билл, – говорит он. – Не Вильям. И уж точно не Вилли. – Улыбка. Интересно, сколько раз он произносил эти слова перед присяжными заседателями? Мог бы что-нибудь поинтересней придумать. – Тесса, как я уже говорил по телефону, мы безумно рады вашему звонку. Удивлены – и очень рады. Надеюсь, вы не возражаете, что я взял с собой доктора Сегер – Джоанну. Нам нельзя терять время. Джоанна – криминалист, которая завтра начнет исследовать останки… Сюзанн. Она хочет взять образец вашей слюны. Чтобы получить ДНК. Из-за нюансов, связанных с возможной потерей улик и фальсификацией результатов, она хотела бы взять образец сама. Если вы действительно настроены серьезно. Энджи и подумать не могла…

Откашливаюсь.

– Я настроена серьезно.

Сердце сжимается при мысли об Анджеле Ротшильд. Опрятная седовласая старушка донимала меня последние шесть лет: она была убеждена, что Террел Дарси Гудвин невиновен, и методично ставила под вопрос все подробности моей истории, одну за другой – и в конце концов пошатнула мою уверенность.

Энджи была святая с бульдожьей хваткой – и немного мученица. Последнюю половину жизни и большую часть наследства она потратила на освобождение людей, несправедливо осужденных штатом Техас. Свыше полутора тысяч заключенных насильников и убийц ежегодно мечтали оказаться под ее крылом, так что Энджи пришлось стать привередливой. Мне она рассказывала, что игра в Бога – необходимость ежедневно решать судьбы людей, отказывая им в помощи, – была единственным, из-за чего она порой хотела выйти на пенсию. Однажды я побывала у нее в офисе (она сама позвонила мне и пригласила встретиться). Он располагался в подвале старой церкви, в весьма неблагополучном районе Далласа, который славился в первую очередь высоким уровнем смертности полицейских. Энджи рассудила так: если ее клиенты не могут позволить себе погреться на солнышке или забежать за чашечкой кофе в «Старбакс», то и она не должна себе это позволять. Компанию ей составляли кофеварка, три профессиональных адвоката – у каждого из которых была другая, более высокооплачиваемая работа – и несколько студентов юридических факультетов, желающих бесплатно практиковаться под ее руководством.

Девять месяцев назад на моем диване точно так же сидела Энджи – в джинсах и потертых ковбойских сапогах. Она принесла письмо от Террела и умоляла меня его прочитать. Потом она еще не раз будет умолять меня что-нибудь сделать – например, отдаться в руки одного из ее гуру по восстановлению памяти. А теперь Энджи лежит в могиле. Сердечный приступ. Ее нашли на работе, лицом в кипе документов по делу Террела Гудвина. Репортер, писавший ее некролог, счел это весьма романтичным. С тех пор меня сильно мучает совесть. Энджи, как я поняла слишком поздно, была моим страховочным тросом. Одной из немногих, кто никогда бы не поставил на мне крест.

– Я правильно понимаю – это то самое?.. – Билл смотрит на грязный полиэтиленовый пакет из дедушкиного подвала так, словно это – мешок золота. С пакета на стеклянный столик осыпалась серая цементная пыль. Рядом лежит розовая резинка, в которой застряло несколько рыжеватых волосков моей дочери Чарли.

– По телефону вы сказали, что вам надо куда-то съездить… за этой вещью. И что вы уже говорили Энджи об этом своем… замысле, но не знали точно, где искать.

Поскольку вопроса он так и не задал, я не вижу смысла отвечать.

Билл разглядывает гостиную, заваленную хламом художницы и подростка.

– Предлагаю встретиться через несколько дней у меня в офисе. После того как я… все изучу. Чтобы подать апелляцию, нам предстоит заново перелопатить все материалы. – Для такого здоровяка он на удивление деликатен. Интересно, каков он на суде? Деликатность – его главное оружие?

– Можно я возьму образец слюны? – вдруг вмешивается доктор Сегер. Она уже натянула латексные перчатки и рвется в бой – наверное, боится, что я передумаю.

– Конечно. – Мы обе встаем. Она щекочет меня за щекой ватной палочкой и прячет микроскопические кусочки меня в полиэтиленовый пакет. Я знаю ее планы наперед: она хочет добавить мою ДНК в коллекцию Чернооких Сюзанн, две из которых до сих пор не опознаны. От нее прямо пышет жаром. Нетерпением.

Я переключаю внимание обратно на Билла и сверток на столе.

– Поэкспериментировать с рисунками мне предложил один из психологов. Причем важно не то, что изображено на рисунках, а то, чего на них нет. – Другими словами: не надейтесь, портрета Гудвина вы здесь не найдете.

Голос у меня спокоен, но сердце в груди то и дело спотыкается. Я отдаю Тесси на милость этого адвоката. Надеюсь, не зря.

– Энджи… была бы очень вам благодарна. Была… и есть. – Билл поднимает палец, и мне сразу вспоминается известная фреска Микеланджело. Меня это радует: человек, которому ежедневно приходится иметь дело с людьми – непорядочными людьми, упорно не желающими признавать свое вранье и роковые ошибки, – этот человек до сих пор верит в Бога. Ну, или хотя бы во что-то.

В кармане доктора Сегер жужжит телефон. Она бросает взгляд на экран.

– Один из моих аспирантов, я должна ответить… Жду тебя в машине, Билл. А вы молодец. Правильно поступаете.

Гортанный призвук в ее речи – Оклахома? Я машинально улыбаюсь.

– Уже иду, Джо.

Билл решительно шагает к дивану, защелкивает портфель и аккуратно, без малейшей спешки берет в руки сверток. Когда дверь за Джо закрывается, он замирает на месте.

– Вы только что познакомились с великим человеком. Джоанна – гений митохондриальной ДНК. Она творит чудеса с древними останками. После одиннадцатого сентября она четыре года провела в Нью-Йорке. Ее руками создавалась история. Она помогла опознать тысячи жертв по обугленным останкам. Сначала жила в приюте Ассоциации молодых христиан, мылась в душе вместе с бездомными. Работала по четырнадцать часов кряду. Это не входило в ее обязанности, но все свободное время она проводила с семьями погибших – объясняла им на пальцах свою науку, чтобы они могли быть уверены в результатах. Даже освоила азы испанского, чтобы беседовать с семьями посудомоек и официантов, работавших в северной башне. Джоанна – одна из лучших криминалистов на планете и добрейшей души человек. Она решила дать Террелу шанс. Я хочу, чтобы вы понимали, какие люди с нами работают. Скажите, Тесса, почему вы вдруг передумали? Почему перешли на нашу сторону?

В его голосе появился намек на строгость. Он деликатно предупреждает меня, что таких людей подводить нельзя.

– По нескольким причинам, – отвечаю неуверенно. – Одну из них я вам сейчас покажу.

– Тесса, я должен знать все.

– Лучше сами посмотрите.

Я молча веду его за собой по узкому коридору, мимо фиолетовой утробы комнаты Чарли, стены которой обычно пульсируют от громкой музыки, и распахиваю дверь. Вообще-то я не планировала приглашать этого мужчину в спальню – по крайней мере, не сегодня.

Билл кажется настоящим великаном в моей комнате. Головой он врезается в люстру с подвесками из морских стеклышек, которые мы с Чарли насобирали в прошлом году на серых пляжах Галвестона. Дернувшись в сторону, Билл случайно задевает рукой мою грудь. Извиняется. Смущается. Краснеет. На секунду я представляю себе этого незнакомца в моей постели. Не помню, когда я последний раз пускала сюда мужчину.

Напряженно наблюдаю, как Билл впитывает подробности моей личной жизни: мультяшный рисунок с изображением дедушкиного дома, золотые и серебряные украшения на туалетном столике, портрет Чарли (крупным планом – ее лавандовые глаза), стопка выстиранных кружевных трусиков на стуле… боже, ну почему я не успела убрать их в комод?!

Билл уже пятится к двери, наверняка гадая, во что вляпался. Неужели и впрямь возлагал надежды на спасение Террела Дарси Гудвина на эту безумную тетку, которая повела его прямиком в спальню?.. Глядя на лицо адвоката, я с трудом сдерживаю смех. Хотя фантазии о высоком красавце с двумя высшими образованиями мне не чужды, женщины вроде меня обычно бегут от таких быстрее ветра.

На самом деле смешного тут мало. Часто я не сплю по ночам, вновь и вновь перечитывая одно и то же предложение из «Анны Карениной», прислушиваясь к малейшим шорохам и скрипам, босоногим шагам моей дочки, милым сердцу звукам, срывающимся с ее спящих губ и летящим по коридору в открытую дверь моей спальни. Сейчас я покажу Биллу причину этой бессонницы.

– Не волнуйтесь, – с напускной веселостью говорю я. – Вы не в моем вкусе. Я люблю мужчин побогаче – и менее альтруистичных. И да, желательно, чтобы они уже начали бриться. Подойдите сюда. Пожалуйста.

– Как мило. – В голосе Билла слышится нескрываемое облегчение. Он в два шага одолевает мою комнату и смотрит в окно, куда я показываю пальцем.

Не в небо, на землю. Под окном желтеет клумба рудбекий – в народе их называют «черноокими сюзаннами». Они так и дразнят меня своими черными глазками-бусинками.

– Сейчас февраль, – тихо произношу я. – Зимой рудбекии так бурно не цветут. – Я на секунду умолкаю, чтобы Билл успел задуматься. – Их посадили здесь три дня назад, в мой день рождения. Кто-то вырастил их специально для меня… и посадил под окном моей спальни.

За два года до того, как на заброшенном поле Дженкинса похоронили Чернооких Сюзанн, его дочерна вылизал пожар. Спичка, брошенная случайным проезжим на безлюдной проселочной дороге, погубила старику-фермеру весь урожай пшеницы и подготовила почву для тысяч и тысяч желтых цветов, что легли на поле огромным лохматым покрывалом.

Огонь высек в земле и нашу могилу – длинную канаву с неровными краями. Задолго до нашего прибытия эти края украсили бесстыжие «черноокие сюзанны». Рудбекия – жадный цветок. Часто именно он первым расцветает на выжженной земле. Симпатичный, но бойкий, как девочки-болельщицы. «Сюзанны» могут без труда задушить на поле все остальные растения.

Одна спичка, брошенная случайным человеком, – и наши прозвища теперь навсегда в криминальном фольклоре.

Билл все еще в моей спальне. Он отправляет Джоанне длинное сообщение – видимо, не хочет разговаривать с ней при мне. Когда мы выходим на улицу, она уже собирает в пробирку образец пестрой земли из-под цветов. Подвеска-загогулина, мерцающая на солнце, задевает лепестки рудбекий. Я по-прежнему не могу вспомнить, что это за символ… Что-то религиозное, должно быть. Древнее.

– Помимо местной земли, под цветами мог остаться субстрат для горшечных растений, семена из хозяйственного магазина… Да мало ли что. Но вы все равно должны вызвать полицию.

– И пожаловаться, что кто-то сажает у меня под окнами цветочки? – Вообще-то я не хотела язвить, как-то само собой получилось.

– Это незаконное проникновение на частную территорию, домогательство и травля. Совсем необязательно, что здесь поработал убийца. Любой мог прочитать о вас в газете. – Вслух Билл об этом не говорит, но я-то понимаю: он сомневается в моем психическом здоровье. И надеется, что у меня в запасе есть еще какие-нибудь улики или соображения, способные укрепить веру судьи в невиновность Террела. В глубине души Билл наверняка подозревает, что я сама разбила эту клумбу.

Что ему рассказать, а о чем лучше помалкивать?

Я делаю глубокий вдох.

– Каждый раз, стоит мне вызвать полицию, потом об этом говорят в Интернете. Мы получаем письма, звонки, угрозы в «Фейсбуке». Иногда подарочки на крыльце находим. Печенье. Собачьи какашки. Печенье из собачьих какашек – надеюсь, что только из них. Любой такой инцидент превращает школьную жизнь моей дочери в ад. Несколько лет мы прожили в покое и счастье – и теперь казнь опять все взбаламутила. – Именно по этой причине я снова и снова и снова говорила Энджи «нет». Отметала любые закрадывавшиеся в душу сомнения. В конце концов я сумела понять Энджи, а она сумела понять меня. «Я найду другой способ», – пообещала она.

Но Энджи ушла.

А он стоял под моим окном.

Я стряхиваю с лица что-то легкое, невесомое. Уж не того ли паука, что ползал по мне в дедушкином подвале? Вспомнив, как я вслепую шарила рукой по черной стене, я начинаю заводиться.

– Видели бы вы свое лицо! Смесь жалости, беспокойства и крайне неприятной мне убежденности, что обращаться со мной до сих пор следует как с травмированным подростком. Сколько себя помню, люди всегда на меня так смотрели. Представляете, как давно я держу оборону? И пока мне это отлично удается. Я теперь счастлива. Я уже не та бедная девочка. – Поплотнее запахиваю на себе длинный коричневый кардиган, хотя щеки ласково греет зимнее солнце. – С минуты на минуту вернется домой моя дочь, и я бы не хотела, чтобы она вас видела. Сначала мы с ней должны все обсудить. Она пока не знает, что я вам звонила. Ей нужна нормальная жизнь.

– Тесса… – Джоанна делает шаг навстречу и замирает. – Я все понимаю.

В ее голосе такая ужасная тяжесть. Я понимаю. Бомбы падают раз-два-три на дно океана.

Я вглядываюсь в ее лицо. Морщинки, выбитые чужим горем. Зелено-голубые глаза, повидавшие на своем веку столько боли, сколько мне и не снилось. Джоанна не просто ее видела – чувствовала ее запах. Трогала. Дышала болью, когда она пеплом летела с небес.

– Правда? – тихо спрашиваю я. – Надеюсь. Потому что я приду на эксгумацию.

За гробы платил мой папа.

Джоанна потирает пальцами подвеску, словно это крестик.

И тут до меня доходит. В ее мире это тоже священный символ.

На шее Джоанны висит двойная спираль из чистого золота.

Винтовая лестница жизни.

Спираль ДНК.

Тесси, 1995

Прошла неделя. Сейчас вторник, ровно 10 утра. Я вновь сижу на пухлом диване в кабинете психотерапевта, но на сей раз с компанией. Оскар ободряюще трется носом о мою ладонь, затем настороженно садится на пол рядом. Мне купили его на прошлой неделе, и я всюду беру его с собой. Никто не возражает. Оскар, милый и храбрый, вселяет моим близким надежду.

– Тесси, суд через три месяца. Через девяносто дней. Моя главная задача на данный момент – подготовить тебя эмоционально. Я знаю адвоката подсудимого – он настоящий профи. И работает еще лучше, когда сам убежден в невиновности подзащитного. Как в нашем случае. Ты понимаешь, что это значит? Он не даст тебе спуску.

На сей раз мой врач не ходил вокруг да около.

Я сижу, сложив руки на коленях. На мне короткая плиссированная юбка в синюю клетку, белые кружевные чулки и черные сапожки. Я никогда не была паинькой-отличницей – несмотря на золотисто-рыжие волосы и веснушки, которые мой очаровательно старомодный дедушка называл волшебной пыльцой фей. Сегодня меня наряжала Лидия, лучшая подруга. Она зарылась в мой захламленный шкаф, потому что больше не могла смотреть, как я одеваюсь – с полным безразличием к сочетанию цветов или фасонов. Лидия из тех немногих людей, которые никогда не поставят на мне крест. Сейчас она черпает вдохновение в фильме «Бестолковые»; я его не видела.

– Хорошо, – говорю я. В конце концов, это одна из двух причин, заставивших меня прийти. Мне страшно. С тех пор как полиция схватила Террела Дарси Гудвина во время его «гигантского завтрака» в закусочной «У Денни», я считаю дни, как горькие таблетки. До суда осталось восемьдесят семь дней, не девяносто, но я не поправляю врача.

– Я ничего не помню, – твержу в который раз.

– Уверен, что прокурор уже говорил тебе: это неважно. Ты – живая улика. Невинная девочка против омерзительного чудовища. Поэтому давай начнем с того, что ты помнишь. Тесси… Тесси? О чем ты сейчас думаешь – в эту самую секунду? Выкладывай… и смотри на меня, хорошо?

Я медленно выгибаю шею и обращаю на него два замшелых серых болота.

– Помню, как ворона пыталась выклевать мне глаза, – отвечаю безразлично. – Вот скажите: какой смысл на вас смотреть, если я все равно не вижу?

Тесса сегодня

На самом деле это уже третья могила. Две Сюзанны, останки которых сегодня эксгумируют на кладбище Святой Марии в Форт-Уэрте, – его давние жертвы. Он выкопал их из первого тайника и затем бросил в поле вместе со мной, точно куриные кости. Всего нас было четверо. Я лежала на девочке по имени Мерри Салливан, которая к тому времени была мертва уже больше суток. Однажды я подслушала, как дед сказал моему отцу: «Дьявол выгребал сор из углов».

Полночь. Я в трехстах футах от могилы, подлезла под заградительную ленту и прячусь за деревом. От кого, черт возьми, они загораживаются среди ночи, кто ходит по кладбищу в такой час? Оказывается, я хожу.

Над двумя могилами воздвигли белую палатку, и она светится изнутри бледным светом, словно бумажный фонарик. Людей собралось куда больше, чем я ожидала. Билл, конечно. И окружной прокурор, которого я узнала по фотографии в газете. Рядом с ним какой-то лысеющий дядька в плохом костюме. По меньшей мере пять полицейских и еще пять человек в инопланетных скафандрах из «тайвека». Они то заходят в палатку, то выходят из нее. Среди них должна быть и та криминалистка. Подобные дела могут сделать человеку карьеру.

Знал ли репортер, писавший некролог Энджи, что его слова сумеют раскачать проржавевший рычаг правовой системы? Создать небольшой, но заметный информационный повод в штате, где ежемесячно казнят несколько людей? Изменить мнение судьи, который дал добро на эксгумацию и теперь думал, не назначить ли слушание о пересмотре дела? Заставить меня взять трубку и сделать звонок?

Человек в костюме внезапно разворачивается, и я успеваю разглядеть белый квадратик у него под подбородком – священник. На секунду к моему горлу подступают слезы. Удивительно, с каким уважением полиция отнеслась к этим двум девушкам, чьи имена до сих пор неизвестны. Казалось бы, ни единого репортера и свидетеля в округе – а они даже священника пригласили.

От девочек, которых сегодня эксгумируют, остались одни кости уже тогда – восемнадцать лет назад, когда нас бросили в канаву на пшеничном поле. Я была едва жива. Говорят, Мерри умерла по меньшей мере за тридцать часов до этого. Когда до нас наконец добрались полицейские, ее тоже обглодали почти до костей. Я пыталась ее защитить, изо всех сил пыталась, но в какой-то момент потеряла сознание. Я и сегодня порой слышу оживленную трескотню полевых крыс. Только мои близкие об этом не знают. Пусть лучше думают, что я ничего не помню.

Врачи говорят, я выжила благодаря сердцу. У меня с рождения медленный пульс. Прибавьте к этому крепкое здоровье – я была одной из лучших барьеристок страны в своем возрасте. Днем, когда я сидела за уроками, ела гамбургер или красила ногти, мой пульс не превышал тридцати семи ударов в минуту, а ночью, во время сна, и вовсе снижался до двадцати девяти. К сведению: средний пульс у подростка – семьдесят ударов в минуту. У папы была привычка в два ночи просыпаться и проверять, дышу ли я, хотя известный хьюстонский кардиолог велел ему спать спокойно. Да, мое сердце – редкий феномен, как и моя скорость. В школе мне прочили участие в Олимпийских играх, называли меня Огненной Фурией – из-за цвета волос и взрывного темперамента.

Пока я боролась за жизнь в той могиле, мой пульс упал до восемнадцати ударов в минуту. Фельдшер «Скорой помощи» даже принял меня за труп.

Окружной прокурор сказал присяжным, что это я напугала убийцу, а не наоборот. Посеяла в душе преступника панику, которая и вынудила его избавиться от улик. Еще он сказал, что огромный сине-зелено-желтый синяк на животе Террела Дарси Гудвина, увеличенный на фотографии, – моя работа. Люди любят такие сказки, с бойкой и отважной главной героиней, даже если в них нет и намека на правду.

Черный фургон задом медленно сдает к палатке. В том же году, когда я давала свидетельские показания, оправдали Оу Джея Симпсона. А он зверски убил жену и оставил свою кровь на воротах ее дома. Против Террела Дарси Гудвина вообще не обнаружили никаких ДНК-улик – лишь драную куртку, что валялась в грязной луже в миле от места преступления. На правом рукаве куртки нашли кровь его группы. Выделить ДНК из крохотного пятнышка не удалось, тогда криминалисты такого еще не умели. Я молюсь, чтобы Джоанна с помощью ДНК-магии высшего уровня сумела добиться каких-то результатов. Если повезет, мы узнаем имена двух других убитых девушек и, надеюсь, наконец обретем покой.

Я уже собираюсь уходить, как вдруг спотыкаюсь обо что-то твердое и, выставив перед собой руки, падаю на древнее надгробие. Корни так его задавили, что оно раскололось надвое и опрокинулось.

Меня услышали? Я быстро оглядываюсь по сторонам. Палатка наполовину разобрана. Кто-то смеется. В темноте движутся тени, но в мою сторону никто не идет. Я поднимаюсь и саднящими ладонями стряхиваю с джинсов пыль и смерть. Вытаскиваю из кармана мобильник. Его экран загорается дружелюбным светом, и я освещаю надгробие. Красные отпечатки моих рук виднеются на спящем ягненке, охраняющем покой Кристины Дрискилл.

Кристина явилась в наш мир и покинула его в один день. 3 марта 1872 года.

Мысленным взором я пробиваю землю и вижу у себя под ногами деревянный гробик – приоткрытый и задушенный корнями.

Мне вспоминается Лидия.

Тесси, 1995

– Ты часто плачешь? – Первый вопрос. Голос тихий и вкрадчивый.

– Нет, – отвечаю.

Вот и вся благодарность за старания Лидии: это она придумала после истерик класть мне под глаза замороженные ложки.

– Тесси, расскажи, пожалуйста, что ты видела перед тем, как ослепла.

Врач не стал разглядывать мое заплаканное лицо. Просто продолжил с того, на чем мы остановились в прошлый раз. Умный, зараза, с досадой думаю я. Он первый, кто осмелился произнести вслух слово «ослепла». Первый после Лидии. Три дня назад она приказала мне помыться, потому что мои волосы стали похожи на залежалую сладкую вату.

Мой врач уже сообразил, что всевозможные прелюдии и эвфемизмы не имеют никакого смысла.

Я увидела лицо своей матери. Красивое, доброе, любящее. Это последний четкий образ. Вот только моя мама умерла, когда мне было восемь. Нет, я не спала: глаза у меня были широко открыты. Лицо мамы – а потом лишь мерцающий серый океан. Я часто думаю, что Господь решил таким образом смягчить удар.

Откашливаюсь. На сегодняшнем приеме я должна что-нибудь сказать, чтобы врач потом мог успокоить папу: мол, положительная динамика есть. Папу, который ради поездки сюда каждый вторник берет выходной. Почему-то мне кажется, что этот доктор не станет врать ему, как врали остальные. Он немного иначе задает вопросы. И ответы у меня получаются другие. Сама не знаю почему.

– На подоконнике в моей больничной палате лежала стопка открыток, – непринужденно говорю я. – На одной из них была свинка в цилиндре и галстуке-бабочке, которая игриво предлагала: «Повизжим?» Вот эту свинку я и увидела перед тем, как ослепнуть.

– Не самый уместный вопрос, учитывая обстоятельства…

– Да что вы?

– Или тебя расстроило что-то другое?

– Никто не смог разобрать подпись. Просто загогулина, каляки-маляки.

– То есть ты так и не поняла, кто прислал открытку?

– Мне приходило много открыток от незнакомых людей. Цветы, мягкие игрушки… Отец в итоге стал переправлять их в отделение детской онкологии. – В конце концов в ФБР опомнились и забрали все в лабораторию. Потом я долго переживала, что они зря отняли игрушки у умирающих детей – ни единой улики не нашлось.

Свинья держала в копыте маргаритку. Про это я умолчала. Мне было шестнадцать, меня накачали болеутоляющими, и я все еще дрожала от страха. В таком состоянии несложно спутать маргаритку с рудбекией.

Кожа под гипсом чешется как оголтелая, и я засовываю два пальца в узкую щель между ногой и повязкой. До лодыжки не добраться. Оскар лижет мою ногу шершавым языком, пытаясь помочь.

– Может, открытка в самом деле запустила этот процесс в твоей голове. А может – нет. Но теперь нам есть от чего оттолкнуться. Расскажу, как я мыслю. Прежде чем готовить тебя к даче показаний в суде, мы обсудим твое конверсионное расстройство. Остальные надеялись не затрагивать эту тему, чтобы… ускорить процесс. Но это явно невозможно. Слепота не дает тебе покоя.

Ах вот как?

– В моем кабинете время остановилось.

Читай: «Тебя никто не торопит». Мы будем вместе бороздить серые просторы, и за направление ветра отвечаю только я. Первая его ложь на моей памяти.

Конверсионное расстройство. Какое удобное, приятное название.

Фрейд называл это состояние истерической слепотой.

Куча дорогих обследований – и ничего.

Все у нее в голове.

Бедняжка не хочет смотреть на мир.

Она никогда не будет прежней…

Почему люди думают, что я их не слышу?

Я вновь настраиваюсь на голос врача. По-моему, он похож на голос Томми Ли Джонса в «Беглеце». Суровый техасский выговор. Немного гнусавый. Мой психолог на редкость умен и хитер – и знает об этом.

– …не редкость среди женщин, перенесших подобную травму. Необычно другое: слепота в твоем случае длится слишком долго. Одиннадцать месяцев.

Триста двадцать шесть дней, доктор. Но вслух я этого не говорю.

Он слегка ерзает на стуле, и тот едва слышно скрипит. Оскар тут же занимает оборонительную позицию.

– Бывают исключения. Ко мне ходил мальчик, гений фортепиано. С пяти лет он занимался по восемь часов в день, а однажды утром проснулся – и не смог пошевелить пальцами. Обе руки парализовало. Он даже стакан молока не мог удержать. Врачи так и не установили причину. А ровно два года спустя его пальцы снова начали двигаться.

Голос врача все ближе… вот он уже рядом. Оскар тычется носом в ладонь – предупреждает меня. Доктор вкладывает мне в руку что-то тонкое, длинное и прохладное.

– Почеши этим.

Карандаш. Я подсовываю его под гипс – какое облегчение! Спасибо, спасибо! Легкое движение воздуха – врач отходит. Уверена, он и близко не похож на Томми Ли Джонса. А вот Оскара я могу представить. Он белый как снег. Голубые глаза, которые подмечают каждое движение. Красный ошейник. Маленькие острые зубки – если вы меня тронете.

– А этот гений фортепиано знает, что вы обсуждаете его с другими пациентами? – Ну вот, не сдержалась, опять съязвила! Сарказм – оружие, которое я пока не в силах спрятать. Впрочем, на третьем приеме у врача я вынуждена признать, что стала лучше к нему относиться. И даже чувствую легкий укол совести. Могла бы и постараться немного…

– Между прочим – да. Я рассказывал о нем в интервью для документального фильма о Клиберне. Но главное в другом. Главное: однажды зрение к тебе вернется.

– А я и не сомневаюсь! – выпаливаю я.

– Типичный симптом конверсионного расстройства – безразличие к своему здоровью и душевному благополучию. Хотя ты, по-моему, лукавишь.

Он впервые открыто бросает мне вызов. И молча ждет. В груди у меня поднимается гнев.

– Я знаю, почему вы взялись за мой случай. – Вместо дерзости в моем голосе – дрожь. – У вас с моим отцом есть кое-что общее. Ваша дочь тоже пропала без вести.

Тесса сегодня

Практичный письменный стол Энджи выглядит точь-в-точь как я запомнила: его почти не видно за кипами бумаг и папок. Он стоит в углу просторного подвала католической церкви Святого Стефана, храбро разместившейся в сущем аду – между Второй авеню и Хатчер-стрит, то есть аккурат посреди района, занимающего верхние строчки в хит-параде самых опасных жилых районов США по версии ФБР.

На улице – жаркий техасский полдень, но сюда зной не проходит. Мрачное безвременье этого подвала расцвечено пятнами поистине криминального прошлого: восемь лет церковь пустовала, и наркобароны казнили здесь неугодных.

В тот первый и единственный раз, когда я сюда приходила, Энджи рассказала мне про здешнего молодого священника, который сдавал ей в аренду подвальное помещение. Он своими руками четырежды белил стены, но щербинки и дыры от пуль останутся на них навсегда подобно гвоздям на распятии. Стены помнят все-все.

Единственный источник света – настольная лампа Энджи, возле которой на стене виднеется репродукция картины. Она просто пришпилена к стене кнопками, без всякой рамы. «Побиение камнями святого Стефана». Первая известная работа Рембрандта, написанная им в девятнадцать лет. О приеме чиароскуро я узнала в другом подвале – том, где за мольбертом стоял мой дед. Яркий свет, глубокие тени, четкая граница между ними. Рембрандт мастерски владел этим приемом. Он сделал так, чтобы небеса в самом деле открылись для святого Стефана – первого христианского мученика, жестоко убитого толпой обманутых людей. В верхнем углу жмутся друг к другу три священника. Они смотрят на его муки, но ничего не предпринимают.

Интересно, первым появилась в этом подвале Энджи или репродукция Рембрандта? Кто решил отметить ее письменный стол изображением святого Стефана? Края картинки разлохмачены, она приколота к стене тремя ободранными желтыми кнопками и одной красной, а слева залатана прозрачной клейкой лентой.

Рядом с репродукцией висит еще одна картинка с религиозным подтекстом. Рисунок на линованной бумаге. Во вспышке ярко-оранжевого света – пять схематичных человечков с косыми крыльями. По небу корявым детским почерком выведена надпись: «АНГЕЛЫ ЭНДЖИ».

Из некролога я узнала, что рисунок нарисовала шестилетняя дочка Доминика Стила, водопроводчика, который в 80-х якобы изнасиловал студентку Южного методистского университета. Жертва изнасилования и две ее однокурсницы опознали Доминика.

В тот вечер он действительно флиртовал с девушкой в баре. Чернокожий здоровяк, великолепный танцор – девчонки были от него в полном восторге. До тех пор, пока не решили, что именно он в серой куртке с капюшоном убегал от их пьяной покалеченной подружки, найденной ими в темном переулке. Двенадцать лет спустя Доминик вышел на свободу, когда из спермы, следы которой остались на одежде жертвы, удалось извлечь ДНК. Первой об «ангеле Энджи» заговорила с репортерами мать Доминика, и милое прозвище так и прилипло.

Я бы никогда не назвала Энджи ангелом. Она умела добиваться своего. Если нужно – могла лгать и юлить. Знаю – потому что она солгала ради нас с Чарли.

Я делаю шаг вперед. Эхо моих шагов тут же оглашает комнату с дешевым желтым линолеумом на полу, прикрывающим бог знает какие ужасы. Еще четыре стола, на которых царит такой же бумажный хаос, пусты. Куда все подевались?

В противоположной стене видна ярко-синяя дверь, которую невозможно не заметить. Я направляюсь к ней. Тихо стучу – нет ответа. Может, просто подождать и посидеть в кресле Энджи? Повертеться на скрипучих колесах (Энджи всегда на них жаловалась) и поглядеть на небеса Рембрандта, подумать о роли мучеников в культуре…

Вместо этого я поворачиваю ручку и приоткрываю дверь. Еще раз стучу. Слышу оживленные голоса и открываю дверь до конца. Длинный стол. Ослепительный свет. Испуганное лицо Билла. Какая-то женщина резко вскакивает со стула и опрокидывает чашку с кофе.

Взглядом я слежу за янтарным ручейком.

Голова начинает трещать.

Весь поцарапанный стол завален копиями рисунков.

Рисунков Тесси.

Настоящих. И поддельных.

На доске белым мелом написан счет – 12:28. Неумелое выступление бейсбольной команды Малой лиги? Или плохой день для «Даллас ковбойз»? Впрочем, мне все ясно: это количество заключенных, которых приговорили к смертной казни. Тех, кого Энджи и ее постоянно меняющейся команде юристов удалось спасти – и тех, кого все-таки казнили.

Девушка, опрокинувшая чашку с кофе (студентка третьего курса Техасского университета), после знакомства со мной ретируется. Вильям быстро смахивает со стола копии рисунков, убирает их подальше и ставит новую чашку кофе, уже для меня. Он множество раз принес мне извинения, а я снова и снова твердила: «Все нормально, не переживайте, рано или поздно мне пришлось бы просмотреть свои рисунки» и: «Надо было громче стучаться».

Иногда мне не хватает прежней Тесси, которая с ходу выплюнула бы чистую, неприкрытую правду: «Ну и гад же ты! Знал ведь, что я приду! И что рисунки я до сих пор не смотрела, потому что духу не хватало!»

– Спасибо, что нашли время к нам приехать.

Бросив на стол новенький желтый блокнот, Вильям садится. Он в джинсах, «найках» и слегка скатавшемся зеленом свитере, который мог бы быть чуточку длинней (проклятие всех широкоплечих и высоких мужчин).

– Вы еще не передумали?

– А с чего я должна была передумать? – Ответ прежней Тесси. Выходит, она еще где-то там, жива.

– Нам вовсе не обязательно беседовать здесь. – Он внимательно смотрит на меня. – Это наш оперативный центр. Обычно клиентов сюда не пускают.

Я окидываю взглядом стены. Рядом с доской висит пять фотопортретов – открытые дела, очевидно. Четверо афроамериканцев. Один из них – молодой Террел Дарси Гудвин. Одной рукой он обнимает за плечи парня в серо-красной бейсбольной форме (младшего брата?). Такое же симпатичное лицо, широко расставленные глаза, точеные скулы, кожа цвета кофе с молоком.

На противоположной стене висят фотографии с мест преступлений. Раскрытые рты. Стеклянные глаза. Сплетенные конечности. Я отвожу взгляд.

Присматриваюсь к огромной маркерной доске, на которой нацарапано какое-то расписание.

Вижу свое имя. И имя Мерри.

Хочу что-то сказать, но тут замечаю, как Вильям пожирает взглядом мои скрещенные ноги и белую кожу между юбкой и черными сапогами. Давно хотела удлинить эту юбку… Прячу ноги под стол, и деловое выражение возвращается на лицо Вильяма.

– Но я не клиент.

Читаю надпись на его кружке: «Плохо кончаете? Обратитесь к адвокату!»

Проследив за моим взглядом, Вильям закатывает глаза.

– У нас почти все кружки грязные. Давно пора устроить им головомойку. – Шутит. Надеется, я забуду про его интерес к тому, что у меня под юбкой.

– Да все хорошо, Вильям.

– Билл, – поправляет он меня. – Вильямом меня называют только те, кому за семьдесят.

– Эксгумация прошла по плану? Они явно старались не поднимать лишнего шума – в газетах про это ни слова.

– Ответ вам должен быть известен.

– Заметили меня под деревом?..

– Ваши волосы трудно не заметить, даже в темноте.

Ага, стало быть, и он врет. Сегодня мои волосы – вьющиеся, длинные, ниже плеч, – распущены. Все того же огненного цвета, что и семнадцать лет назад. Но позавчера, на кладбище, я убирала их под черную бейсболку дочки.

– Подловили меня!

Я неловко ерзаю на стуле. Передо мной сидит адвокат, которому я ни цента не заплатила. Он вовсе не обязан хранить мои тайны. Билл из категории парней, с которыми всю жизнь живешь по соседству и не принимаешь их всерьез – эдакие симпатяги с оттопыренными ушами, большими добрыми глазами и огромными ладонями, в каждой из которых поместится по крупному грейпфруту. Лучший друг парня, в которого ты втюрилась по уши, но в один прекрасный момент ты заглядываешь в эти глаза и вдруг понимаешь, что… пропала.

Он усмехается.

– У вас сейчас лицо как у моей младшей сестры, когда она хочет меня ударить. Отвечаю на вопрос: сперва останки изучит криминалист-антрополог. Затем придет черед Джо и ее команды. Они начнут работать на следующей неделе, и Джо хочет, чтобы мы оба присутствовали. Она специально просила вас пригласить. Заглаживает свою вину – ведь именно она запретила вам присутствовать на эксгумации. Ей и впрямь совестно.

Я немного дрожу. Здесь нет ни батарей, ни обогревателя, вообще никаких источников тепла. Мой отец раньше говорил, что февраль в Техасе – это холодная суровая тетка. В марте она теряет девственность.

– Криминалисты-антропологи работают над останками по понедельникам. Джо пришлось воспользоваться связями, чтобы наше дело взяли первым. Я могу за вами заехать, если хотите. Лаборатория находится в двадцати минутах езды от вашего дома.

– На сей раз никто не боится возможной порчи вещественных доказательств?

То была официальная причина отказа. Джоанна хотела сделать все четко по уставу, поэтому мне запретили присутствовать при эксгумации трупов.

– Мы будем наблюдать через окно. Новая лаборатория предназначена в том числе и для учебных целей. Суперсовременные технологии. Сюда ведь привозят останки со всего мира. А заодно студентов и ученых, которые хотят увидеть Джо за работой. – Он напряженно улыбается и берет шариковую ручку. – Начнем? В два часа у меня деловая встреча. По работе, которая меня кормит. – Вильям – «корпоративный посредник», что бы это ни значило. Так написано на сайте его юридической конторы. Интересно, где он прячет костюм?

– Ага. Давайте. – Произношу эти слова куда непринужденнее, чем могла бы.

– В 1995 году вы давали показания в суде. С тех пор что-нибудь изменилось? Возможно, за семнадцать лет вы вспомнили что-то новое о нападении или нападавшем?

– Нет, – отвечаю твердо. Я готова помочь, но не ждите от меня слишком многого. В первую очередь я забочусь о двух подростках – прежней Тесси и той девочке, что теперь спит в фиолетовой спальне.

– На всякий случай я должен кое-что уточнить. Согласны? – Киваю. – Можете ли вы описать лицо напавшего на вас человека?

– Нет.

– А как вы встретились – помните?

– Нет.

– Помните, как вас сбросили в канаву на том поле?

– Нет.

– Видели ли вы моего клиента – Террела Дарси Гудвина – до того дня, когда давали свидетельские показания в суде?

– Нет. Или не помню.

– «Нет» – хороший, простой ответ. Если только это правда.

– Чистая правда.

– Вы помните хоть что-нибудь из произошедшего?

– Нет.

– Последнее ваше воспоминание – покупка… тампонов… в «Уолгринс»?

– И «Сникерса». Верно. – Обертку от конфеты потом обнаружили в могиле.

– Вам давали прослушать ваш звонок в девять один один тем вечером, но вы не помните, как звонили?

– Верно.

– Тесса, я обязан спросить. Есть ли шанс, что вы передумаете и согласитесь на легкий гипноз? Быть может, вам удастся что-то вспомнить? Или хотя бы изучите свои рисунки вместе с экспертом. Вдруг в вашей памяти всплывет что-то, что позволит назначить новое слушание по делу…

– Гипноз – точно нет, – тихо отвечаю я. – Пишут, что людям нередко внушают ложные воспоминания. А вот рассмотреть свои рисунки вместе с психологом я готова. Почему бы и нет? Только это вряд ли поможет.

– Отлично. Здорово. У меня есть на примете один человек. Мы с ней уже работали раньше. Она вам наверняка понравится.

Я с трудом сдерживаю смех. Знал бы он, как часто я слышу эти слова…

Вильям кладет ручку ровно перпендикулярно блокноту. Крутит ее. Замирает. Снова крутит. Что-что, а паузы он умеет выдерживать. И в суде наверняка держится молодцом.

– Вы пришли сюда по какой-то причине, Тесса. О которой умалчиваете. Судя по вашим ответам, вы до сих пор можете считать Террела Дарси Гудвина убийцей.

Ночью мне не спалось: я все пыталась сформулировать ответ на этот вопрос.

– Я боюсь, что тогда причинила Террелу вред… своими показаниями. – Спокойней, мысленно говорю себе я. – Что мной манипулировали. Долгие годы. Энджи в конце концов убедила меня, что против Террела нет абсолютно никаких улик. И вы сами видели клумбу с рудбекиями. Под моим окном.

Мой монстр все еще держит руку на пульсе.

– Да. – Вильям поджимает губы. – Но судья спишет цветы на игру вашего воображения – или на действия какого-нибудь местного сумасшедшего. Он может даже намекнуть, что вы сами посадили рудбекии. Готовы к этому?

– Вы тоже так думаете? Что я все подстроила?

Он смотрит на меня прямо и уверенно. Ужасно бесит. Может, Вильяму и не стоит все знать – по крайней мере, правильных вопросов он еще не задавал.

Я начинаю думать, что он нарочно загнал меня в эту комнату с рисунками. Хочет насильно швырнуть меня в прошлое. Вонзить булавку в мой черствый мозг.

– Мои рисунки – не панацея, – резко заявляю я. – Не возлагайте слишком больших надежд на злую девицу с кисточкой.

Тесси, 1995

Четверг. Прошло всего два дня с нашей последней встречи.

Врач закончил ее на двадцать минут раньше положенного – почти сразу после моей эскапады. На следующий день он позвонил и назначил новый сеанс. Не знаю, разозлился он на меня за упоминание его дочери или просто был не готов к такому разговору. За последний год общения с психологами одно я усвоила: они не любят сюрпризов. Именно они должны указывать клиенту путь хлебными крошками. Даже если в конечном счете тропинка заводит в непроглядную глушь.

– Доброе утро, Тесса. – Какой строгий. – В прошлый раз ты застала меня врасплох. Я не сразу сообразил, как мне нужно отреагировать.

– Я уже почти решила сюда не возвращаться. – А вот и неправда. Впервые за долгие месяцы я почувствовала в себе хоть какую-то силу. Вчера Лидия заставила меня сходить в парикмахерскую. Чик-чик-чик. Я прямо-таки слышала, как мои волосы тихо и печально падают на пол. Я сама настояла на короткой стрижке – хотелось измениться, стать больше похожей на мальчика. А получилось ровно наоборот. Лидия придирчиво осмотрела меня и пришла к выводу, что я стала еще красивей. Короткие волосы подчеркнули мой маленький прямой носик, за который я обязана ежедневно благодарить Господа. Глаза превратились в огромные летающие тарелки на бескрайнем техасском небосводе. Лидия как раз упражнялась в сравнениях – готовилась к экзаменам. Когда во втором классе мы с ней впервые взялись за ручки, она заявила, что мечтает о Принстоне. Я тогда подумала, что Принстон – это такой город холостых принцев.

Доктор, кажется, ходит по комнате туда-сюда. Оскар спокоен и клюет носом, видимо, из-за прививок. Последнее время меня волнует, что папа видит в Оскаре первый шаг к собаке-поводырю. Если мне дадут такую собаку, верному, но необученному Оскару придется найти новый дом.

– Я понимаю твои чувства. – Его голос раздается у меня за спиной. – Мне следовало с самого начала рассказать… о дочери. Но она тут совершенно ни при чем. Я не поэтому согласился с тобой работать. – Опять ложь. – Это все дела давно минувших дней.

Мне неприятно, что его голос наскакивает на меня то с одной стороны, то с другой. Какие-то «вышибалы» в темноте.

Через две секунды раздается мягкий скрип его стула. Мой врач не толстый, но и не худышка.

– Кто тебе рассказал про Ребекку? Отец?

– Нет.

– Стало быть, ты случайно что-то… подслушала? – У него робкий голос. Вообще он разговаривает, как обычный – уязвимый – человек. Такое с ним случается редко, полагаю.

– Я теперь часто слышу то, что мне не положено слышать. Наверное, с потерей зрения все остальные чувства обострились. – Опять я вру. Все мои остальные чувства сошли с ума, просто как с цепи сорвались. Любимая стручковая фасоль с беконом по бабушкиному рецепту на вкус напоминает размокшие окурки. Нежный голос младшего брата звучит так, словно тетя Хильда скребет по стеклу длинными красными ногтями. И еще я почему-то стала рыдать при звуках кантри-музыки, хотя раньше втайне считала, что кантри – для тупых.

Ничего этого я врачу пока не говорю. Пусть думает, что у меня теперь острый слух и обоняние. Нехорошо сдавать Лидию: она зачитывает мне все статьи о Терреле Дарси Гудвине и следствии по делу Чернооких Сюзанн, до которых только может добраться. И заодно тщательно изучает прошлое всех психотерапевтов, что пытаются залезть мне в душу.

Когда я лежу на розовом покрывале в комнате Лидии и под стоны Аланис Мориссетт слушаю ее бойкое чтение, я знаю одно: здесь мне спокойно и нестрашно. Лидия – единственный человек, который относится ко мне по-прежнему. Некое внутреннее подростковое чутье ей подсказывает: я умру, если буду сидеть в безмолвном коконе, хрупкая и едва живая от страха. Осторожное обращение мне не на пользу.

Похоже, этот доктор – второй такой человек. Он понимает. Он потерял дочь. Душевная боль – его близкая подруга. По крайней мере, я хочу на это надеяться.

Тесса сегодня

Снова жму кнопку на айфоне. Щелк! Готова третья фотография. Надо было сделать это еще три дня назад, пока стебли цветов не погнулись, а черные глазки не уставились обреченно в землю.

Всю историю целиком знает только Энджи. Но ее больше нет.

Чахлые сюзанны под окном меня не обманут. Уж я-то знаю, что в каждом из тридцати четырех цветков огромное количество семян – хватит, чтобы весной рудбекиями зацвел весь двор. Я надеваю перчатки и вооружаюсь жестянкой с гербицидом. Интересно, ему нравится за этим наблюдать? За годы практики я поняла, что гербицид – самый эффективный метод. В семнадцать я вырывала сюзанн с корнем.

Налетает ветер, бросая мне в лицо брызги гербицида. У него горький металлический вкус.

Если долго тут провожусь, опоздаю, а мне ведь надо забрать Чарли с тренировки. Я наношу на цветы последний слой отравы, стягиваю перчатки и бросаю их рядом с жестянкой. Затем хватаю с кухонного стола ключи, запрыгиваю в свой «Джип» и еду в спортзал для девятиклассников. Штаб-квартира «Строптивых жеребят». На тротуар высыпают щебечущие, строчащие эсэмэски девчонки в неприлично узких спортивных шортах. Мамы могли бы со спокойной совестью пожаловаться на такую «форму», но не жалуются.

Распахивается задняя дверь – я, как обычно, вздрагиваю.

– Привет, мам! – Чарли забрасывает на сиденье синюю найковскую сумку, в которой меня всегда ждут пахучие сюрпризы, и тяжеленный рюкзак с учебниками. Следом запрыгивает сама.

Чистое ангельское личико. Обалденные ноги. Крепкие мышцы – впрочем, еще не способные дать отпор. Невинна – и вместе с тем нет. Я не хочу это сознавать, но я научилась видеть Чарли его глазами.

– Как меня бесит мой ноут! Он жутко тормозной!

– Как уроки? Тренировка?

– Умираю с голоду! Нет, правда, мам, я вчера даже распечатать домашку не смогла. Пришлось взять твой комп.

Эта красавица, любовь моей жизни, по которой я тосковала весь день, уже начинает действовать мне на нервы.

– «Макдоналдс»? – спрашиваю я.

– Агаааааа!

Меня уже давно не мучает совесть за эти послетренировочные набеги на фастфуды. Они ничуть не мешают моей дочери полноценно ужинать два часа спустя. Чарли ест минимум четыре раза в день и остается высокой стройной веточкой. У нее мой здоровый аппетит спортсменки и такие же рыжие волосы, а от отца она унаследовала глаза, меняющие цвет вместе с настроением. Серые – когда устанет. С фиолетовым отливом – когда всем довольна. Черные – когда очень зла.

Уже не впервые я жалею, что отец Чарли сейчас за тысячи миль от нас, на военной базе в Афганистане. Наша интрижка давно закончилась – еще до того, как я узнала о своей беременности. Впрочем, Чарли ничуть не волнует, что ее родители не были женаты. Подполковник Лукас Кокс исправно шлет деньги семье и всегда с нами на связи. Сегодня у них с Чарли, кажется, запланирован очередной разговор по скайпу.

– О компьютере поговорим потом, хорошо?

Нет ответа. Чарли пишет кому-то сообщение. Я молча трогаюсь с места: пусть ребенок придет в себя после восьми часов под ярким флуоресцентным светом, в течение которых она строила треугольные призмы и разбирала Шарлотту Бронте. Вчера Чарли бросила на диване раскрытую книжку (пошла посидеть в «Фейсбуке»), и я заметила, что у главной героини появились усики и рожки. «Она такой нытик, просто кошмар!» – ныла Чарли сегодня утром, набивая рот беконом.

Через несколько минут мы подъезжаем к закусочной.

– Что будешь есть?

– Уф-ф-ф-ф…

– Чарли, отложи телефон, нам надо сделать заказ!

– Ага! – весело откликается дочь. – Я хочу «Биг Мак» и «Макбук про»!

– Очень смешно.

На самом деле я люблю в ней эти черты – задиристое чувство юмора и уверенность в себе, умение рассмешить меня до слез в самый неожиданный момент. Ладно, пусть съест хотя бы половину бургера – а потом уж начнем Разговор. На серьезные темы мне проще беседовать с ней в салоне «Джипа», где мы вдвоем и нет других отвлекающих факторов: больше шансов, что мои слова попадут по адресу.

– Я передумала и решила принять участие в судьбе Террела Гудвина. Уже поговорила с его новым адвокатом. Известная криминалистка согласилась заново изучить улики. На этой неделе она взяла у меня образец ДНК.

Короткая пауза.

– Это хорошо, мам. Надо быть уверенной на сто процентов. Я же вижу, как ты переживаешь. Сейчас все больше людей выходят на свободу благодаря ДНК. Наша учительница по естествознанию рассказывала, что в Далласе самый высокий процент освобожденных смертников. А народ думает, нас хлебом не корми, дай кого-нибудь повесить. – Чарли сминает обертку от бургера.

– Только на пол не бросай, – машинально предупреждаю я. А сама думаю: разве дело не в том, что в Далласе больше людей попадает в камеру смертников?

– Энджи была клевая. И ни капельки не сомневалась. Она говорила, что твоей вины тут нет и быть не может.

– Я снова попаду в новости. – Читай: тебе тоже достанется.

– Ничего, я это уже проходила. Друзья мне помогут. Не парься, мам.

От ее наивности просто слезы из глаз. И в то же время мне трудно поверить, что я была всего на три года старше Чарли, когда давала показания в суде. Диву даешься, насколько она морально подготовлена.

Я подъезжаю к дому и глушу двигатель. Чарли уже возится с вещами, но я не поворачиваюсь.

– Никогда, никогда не садись в машину к незнакомым людям. Никогда не гуляй одна. И не разговаривай с репортерами. – В крошечном замкнутом пространстве мой голос звучит резче, чем хотелось бы. – Если меня нет дома, когда ты пришла, сразу врубай сигнализацию.

Глупо повторять эти навязшие на зубах указания в тысячный раз, но в последнее время я что-то расслабилась. После смерти Энджи я поклялась себе, что буду всегда знать точное местонахождение Чарли. Несколько дней назад по этой причине я отказалась от большого лос-анджелесского проекта – лестницы из разбитых машин и утилизированного стекла. Мне сулили кучу денег, хватило бы на пару лет.

– Мам. – Не знаю, как в три буквы может вместиться столько подросткового снисхождения. – Все нормально.

Не успеваю я ответить, как Чарли уже вываливается из машины – в полном обмундировании, будто солдат перед боем. Она бежит к дому с ключом в руке и через секунду оказывается внутри. Всегда начеку, как я ее и учила. Невинна – и вместе с тем нет.

Вопрос, который ни она, ни я не отваживаемся задать вслух: если это не Террел, то кто?

Я медленно иду за дочкой к дому, вертя в руках телефон. Едва не спотыкаюсь о спортивную сумку, брошенную в коридоре, и уже хочу сердито окликнуть Чарли, но вместо этого направляюсь к маленькому письменному столу в гостиной. Включив ноутбук, открываю письмо, которое только что сама отправила на свой адрес, скачиваю вложение, жму «Печать». В паре футов от меня принтер начинает переваривать информацию. Пожалуй, Чарли права: технологии в нашем доме несколько устарели.

Принтер выплевывает три зернистых снимка завядших цветов. Когда я прохожу по коридору к себе, дверь в спальню Чарли уже закрыта.

Встав на цыпочки, я достаю с верхней полки шкафа картонную коробку с жирной надписью: «Для налоговой».

Убийца посадил для меня рудбекии уже в шестой раз. Где бы я ни жила, он всегда меня находит. Ему нравится мучить меня сомнениями и догадками.

Иногда между его весточками проходит столько времени, что я начинаю верить, будто мой убийца действительно сидит в тюрьме. Но то было до Энджи. Я говорила себе: первые рудбекии посадил какой-нибудь псих, а остальные принес ветер.

В коробке из-под кроссовок «асикс» седьмого размера, подписанной «Для налоговой», я храню фотографии этих клумб. На всякий случай.

Кладу коробку на кровать и поднимаю крышку. Сверху лежит самый первый снимок, сделанный на дедушкин «поляроид». В тот раз – сразу после суда – я решила, что либо сошла с ума, либо рудбекии выросли под виргинским дубом на нашем заднем дворе из-за странной погоды. Но в земле вокруг цветов явно кто-то копался. Я вооружилась старой столовой ложкой и выдрала их с корнями.

Мне не хотелось никому об этом рассказывать, потому что моя жизнь только начала возвращаться в некое подобие нормального русла. Психотерапия закончилась, Террел Дарси Гудвин сидел в тюрьме. Отец впервые после смерти мамы познакомился с женщиной.

В тот день я обнаружила в земле еще один сюрприз – какой-то твердый оранжевый предмет. Пузырек из-под лекарства. Этикетка сорвана, крышка с защитой от детей.

Чарли врубила музыку погромче. Бит просачивается сквозь стены, но не может заглушить слова, нацарапанные на клочке бумаги:

О, Сюзан, Сюзан ты моя,

Прекрасней тебя нет.

Позволь слезинку с щек сотру

И повторю обет:

Коль тайна станет явной,

Быть Лидии Сюзанной.

Тесси, 1995

Когда он выходит из кабинета, я провожу пальцем по трем пухлым угольным карандашам, прохладной металлической спирали блокнота, бумажному стакану с водой, кистям и узкой коробочке с красками (крышка открывается со скрипом). Врач четыре раза повторил последовательность цветов слева направо: черный, синий, красный, зеленый, желтый, белый.

Можно подумать, есть разница, какой цвет я выберу! Надо намешать из этих красок фиолетовую и серую, оранжевую и голубую… Цвета синяков. И закатов.

Я уже не впервые рисую вслепую. На прошлом занятии он проткнул карандашом листок бумаги – получился своеобразный зонтик, чтобы можно было взять карандаш в руку, но не видеть, что рисуешь.

– Такие примитивные рисунки – самые информативные. Глаза для этого не нужны. Начинай с краев листа и двигайся к центру.

Я помню цветочный орнамент, выгравированный по краю планшета для бумаги, и свои липкие от пота и шоколада пальцы, но не помню, что нарисовала в тот день.

– Воспоминания – не компостная куча, – сказал врач, подводя меня к столу. – Они не разлагаются.

Я отлично понимала, какого результата он хочет добиться этим упражнением. Главная цель – не излечить слепоту, что вы! Ему хотелось узнать, почему моя щиколотка раздроблена и какое орудие оставило полукруглый шрам под моим глазом. Он хотел, чтобы я нарисовала лицо.

Конечно, он ничего такого не говорил, но я-то знала.

– Здесь у нас – огромное хранилище данных. Неисчерпаемое. – Врач постучал меня по голове. – Надо просто-напросто открыть все ящики и как следует в них покопаться.

Еще один бесценный совет из серии «помоги себе сам» – и я бы заорала, честное слово.

Слышно, как за дверью бормочет отец – размытые слова, будто написанные тупым карандашом. Оскар устроился в пещере под письменным столом и положил голову мне на ноги. Приятная тяжесть – как мамина рука на плече. Сквозь дверь доносится голос врача. Они беседуют о боксе, как будто мир в полном порядке.

В моей голове совершенно пусто; рука начинает неистово натирать углем бумагу.

Щелчок замка. От страха я подскакиваю на месте, Оскар тоже. Планшет сваливается на пол. Понятия не имею, сколько прошло времени – и это очень странно. Вместе со слепотой у меня появилась сверхспособность: угадывать время с точностью до пяти минут. Лидия списывает это на примитивные биологические часы вроде тех, что заставляют зверей, погруженных в спячку, просыпаться в одинокой темной берлоге и возвращаться в мир.

Я чую его: тот же одеколон «Томми», которым братец обильно поливается в «Диллардз». Мой врач носит парфюм от Томми Хилфигера, а голос у него как у Томми Ли Джонса. Все – Томми.

– Просто хотел тебя проведать.

Он уже рядом, тянется поднять с пола планшет, затем бережно кладет его на стол передо мной. Все рисунки – кроме того, над которым я сейчас работаю, – вырваны из блокнота и разбросаны по столу. В голове нестерпимо пульсирует боль, и я с силой вжимаю указательный палец в висок – как будто там есть кнопка «выкл.».

– Можно взглянуть?

Дурацкий вопрос. Его взгляд уже наверняка жадно рыщет по столу. Он берет один листок, откладывает, берет второй.

В воздухе стоит жар его разочарования. Чувствую себя нерадивым хулиганом, на которого учитель возлагал большие надежды.

– Ничего, это ведь первый раз, – говорит он. Неловкая пауза. – Ты не взяла краску. – Намек на укор?

Вдруг доктор настораживается. Подается ближе, задевая мое плечо, и переворачивает планшет рисунком вверх.

– Кто это?

– Я еще не закончила.

– Тесси, кто это?

Я целиком покрыла лист бумаги черным углем. Затем порылась в ящике стола и нашла там карандаш с ластиком, которым нарисовала ей на голове гнездо спутанных волос. Ногтем выскребла большие глаза, нежные скулы и нос, пухлые губы, сложившиеся в испуганное «О».

Тут я вспомнила про края, с которых следовало начинать. В черноте у нее не было даже шеи. Просто лицо, плывущее в открытом космосе. Безмолвное, орущее созвездие. Я нарисовала лицо. Но он надеялся увидеть другое.

– Это ваша дочь. – Почему мне так хотелось его помучить – не знаю. Я могла бы сказать, что это Лидия. Или моя мать. Или я сама. Но не сказала.

Легкое движение воздуха – он резко отстраняется. Хочет меня ударить? Оскар под столом утробно урчит.

– Совсем не похожа, – чуть дрогнувшим голосом произносит врач. У меня в голове рисуется странный образ: безупречно гладкое черное яйцо, по которому ползет тончайшая белая трещина.

Понятно, что его ответ неуместен, даже глуп. В семнадцать лет я прекрасно рисую, но этот рисунок откровенно плох. Детская мазня. Конечно, непохоже! Я с ней даже знакома не была. И я слепая.

Он врач. Он не должен принимать мои выходки близко к сердцу.

Когда я успела стать такой жестокой?

Тесса сегодня

Втыкая лопату в землю под своим окном, я думаю о Лидии. Выдергиваю отвратительные рудбекии с корнем и аккуратно складываю в кучу. На лопате видны запекшиеся корки ржавчины, но местами она еще блестит, отражая свет из окна.

Желтые шторы в лунном свете кажутся белыми. Они то надуваются парусами, то опадают. Дожидаясь, пока Чарли уснет, я включила «Джимми Киммел в прямом эфире» и принялась составлять список – на обратной стороне списка продуктов. Так пункты моего списка казались чуть безобиднее.

Мне хотелось увидеть их все вместе. Все мои находки – клумбы с рудбекиями – за семнадцать лет. Главный вопрос, который меня мучает (и на который я уже знаю ответ): если я хочу снова посетить все эти места, то лучше поехать одной? Или с Биллом? А может, с Джоанной? Или это пустая трата их времени? Не решат ли они, что я окончательно спятила?

Вряд ли мне удастся найти что-то новое, упущенное при первых раскопках – вряд ли я вообще смогу найти точное место, хоть у меня и сохранились фотографии. Проливные дожди, движения почвы…

Сидя на корточках в чернильной темноте и копаясь в земле, я гадаю: может, зря я все это затеяла? Мне попадается отвертка, которую два года назад уронил мастер, менявший окна. Клочок бумаги. Упрямые корни плюща, сперва показавшиеся белой костью.

Лидия никогда не терялась в таких ситуациях. Из нас двоих она обладала научным, логическим мышлением, умела отсеять эмоции и с клинической точностью вычленить главное. Я этим даром не обладала. Когда нам было восемь лет, она старательно разукрашивала картинки, стараясь не выходить за контуры, а я плавила восковые карандаши под жгучим техасским солнцем, мечтая изобрести новый цвет.

В начальной школе мне нравилось бегать наперегонки с ветром – просто ради момента преодоления. Лидия тем временем сидела по-турецки на покрывале и читала какое-нибудь старье не по возрасту вроде «Великого Гэтсби», «Гамлета» или «1984». Когда я, бездыханная, плюхалась рядом с ней, она сжимала мое запястье холодными пальцами и считала пульс.

Я знала, что не умру, пока обо мне заботится Лидия. Это она шептала мне на ухо, когда я пустыми глазами смотрела на желтый восковой труп моей матери в гробу: «Ее там нет». С самого детства Лидию необычайно манила смерть.

Когда по истории мы делали проект на тему «Удивительное событие или феномен в истории Великобритании», две трети наших одноклассников написали про «Битлз». Я сделала гравюру с изображением старого Лондонского моста и поразмышляла о чуде Божьем, благодаря которому все эти дома и магазинчики, теснившиеся наверху, не падали в могучую Темзу.

Лидия же выбрала реку зла столь черную и бурливую, что и дна не увидишь. Миссис Бейкер велела ей прочитать доклад вслух – наверное, поняла, что так мы точно не уснем за партами.

Никогда не забуду ледяной голос Лидии, декламирующей первые строки доклада – цитату из замечания коронера:

Обнаженное тело лежит посередине кровати, плечи прямо, но само тело смещено к левой стороне ложа. Голова повернута влево.

Если большинство наших одноклассников размышляли о том, что курили «битлы», когда сочиняли песню «Я – морж», то Лидия увлеклась судьбой последней жертвы Джека-потрошителя.

Мэри Келли встретила ужасную смерть в гостинице-пансионе по адресу Дорсет-стрит, 26, номер 13. Двадцатипятилетняя проститутка с пышной фигурой и ростом 5 футов 7 дюймов осталась должна хозяину гостиницы двадцать семь шиллингов.

Соседи слышали, как за несколько часов до смерти она пела в своем номере.

Не нужно быть знатоком человеческой памяти, чтобы понять, отчего я так хорошо запомнила доклад Лидии и почти ничего не помню о Лондонском мосте в эпоху Средневековья. Читая доклад, Лидия включила свой британский акцент и в какой-то момент трижды ударила себя кулаком в грудь, изображая первые удары маньяка.

Глупо. Но жуть-то берет.

Готовясь к занятию, Лидия провела два выходных в библиотеке Техасского христианского университета. Там она читала диссертации, отчеты судмедэкспертов девятнадцатого века и статьи самопровозглашенных «потрошителеведов». Все это она засунула в папку и, прежде чем сдать учительнице, велела мне открыть последнюю страницу.

Фотография потрясла меня до глубины души, я такой чернухи еще не видела. Мэри Келли лежала на койке дешевой гостиницы, все внутренности наружу. До сих пор не знаю, где Лидия достала этот снимок – без «Гугла» – то! Но копать она всегда умела, это точно.

Почему я думаю об этом сейчас? Отираю рукой пот со лба, пачкая его землей. Я уже на кухне. Жму ногой на педаль мусорного ведра и сбрасываю туда все находки. И тут меня осеняет.

Я не обратила внимания на клочок бумаги, потому что на нем не было никаких садистских стихов. Но теперь я выгребаю его из ведра, чтобы рассмотреть повнимательней. Возможно, давным-давно это была обертка от шоколадного батончика. Не того ли самого, что я купила в «Уолгринс» в ночь похищения? Не того ли, который я покупала каждый вторник для Рузвельта?

Рузвельт был частью моего ритуала, связанного с пробежками по средам. А прозвали его так потому, что ежедневно, ровно в полдень, он вставал на старое красное ведро и выдавал наизусть всю инаугурационную речь означенного президента США.

Когда я после уроков пробегала мимо, он уже давно заканчивал свою диатрибу. У нас с ним был своего рода ритуал. Я прямо на бегу, не сбавляя шага, бросала ему «Сникерс». Он неизменно его ловил и расплывался в широченной улыбке. В беговой сезон этот ритуал приносил мне удачу, но и с началом лета я не стала изменять себе. После знакомства с Рузвельтом я не проиграла ни одного соревнования.

Так и повелось. Каждый вторник я покупала Рузвельту «Сникерс». Не два, не три и не четыре – один. Не в понедельник и не в субботу – обязательно во вторник. В среду днем он его ловил и улыбался мне, а я побеждала, побеждала и побеждала.

Однако, лежа в могиле, я, по всей видимости, сделала то, что в нормальных обстоятельствах мне и в голову бы не пришло: съела батончик Рузвельта. В моих рвотных массах нашли следы арахиса.

Этот ритуал много для меня значил. Как и победы в соревнованиях. Не потому ли я съела тот батончик, что поняла: о спорте теперь можно забыть?

Я беру с полки одноразовый пакет и прячу в него бумажку. Прикасался ли к ней мой монстр? Стоял ли он под моим окном?

На диване в гостиной начинает звонить мобильник, нарушая тишину, которая царит повсюду – только не у меня в голове.

«Хастингс, Вильям».

– Уже поздно, Билл. – Никакого «здравствуйте».

– Ох, я страшно забегался… Просто хотел напомнить, что завтра в 9.45 нам надо быть в лаборатории. Начало в десять, но Джо просила приехать пораньше.

Да разве я могла забыть? Мне хочется заорать, однако я лишь выдавливаю:

– Доеду сама.

Наверное, он для этого звонил. Почему-то Биллу очень хочется меня подвезти.

Пару секунд он молчит.

– Джоанна не стала говорить все по телефону, но у антрополога уже есть новости.

Тесси, 1995

– Как тебе рисовалось дома? – с порога спрашивает он. Я даже сесть еще не успела.

– Ой, забыла рисунки принести! – Ложь. Девять новеньких рисунков лежат ровно там, где я нарочно их оставила – в шкафу, в коробке из-под блузки «Мейсиз» с надписью «Запас тампонов» (чтобы любопытному братцу неповадно было).

Вдруг на столе начинает звонить телефон. Срочный звонок – один из моих любимых звуков в мире, ведь он на несколько минут сокращает наш сеанс.

– Извини, Тесси, – говорит врач. – Я отойду на минутку. Моя пациентка только что попала в больницу, и медсестра хотела задать несколько вопросов.

Из дальнего угла комнаты доносится голос врача. Мне удается разобрать несколько слов. Элавил. Клонопин. Разве такие разговоры предназначены для чужих ушей? Я стараюсь не слушать – слишком легко представить себя на месте той пациентки и начать за нее переживать. Займусь лучше чем-нибудь другим: например, попытаюсь соотнести его гнусавый выговор с описанием, которое дала Лидия.

Это была ее идея. Вчера – получив прежде мое благословение – она поехала на автобусе в Техасский христианский университет и тайком пробралась на летнюю лекцию моего врача: «Анастасия встречает Агату Кристи: серое вещество и амнезия».

Услышав название лекции, я немного поморщилась. Какое-то популяризаторство. Ладно, ладно, должна же я к чему-то придраться.

Надев большие очки в пластиковой оправе (Лидия их носила, когда от линз чесались глаза), она вполне могла сойти за студентку университета. Родной отец однажды сказал ей, что она родилась тридцатилетней. Фраза очень ему понравилась, и он не раз ее повторял – а Лидия воспринимала его слова как приговор и смертельное оскорбление. Что же до меня… не знаю, в последнее время мне стало как-то неловко рядом с папой Лидии.

В детстве мистер Белл кормил нас обалденным чили по собственному рецепту, водил в тир и каждое 4 июля и День труда катал по озеру Техома на непотопляемой «Молли». Но он был склонен к резким переменам настроения, и под горячую руку ему лучше было не попадаться. А когда мне исполнилось четырнадцать, его взгляд стал порой останавливаться не на тех местах. Возможно, мистер Белл был просто честнее большинства мужчин и открыто любовался цветением юности. Однако, собираясь в гости к Лидии, я стала надевать шорты подлиннее.

Вчера вечером после ее успешного шпионажа и пирога фрито, приготовленного моим папой, у нас с Лидией было особенно хорошее настроение.

– А ты знала, что Агата Кристи однажды пропала без вести на одиннадцать дней? В одна тысяча двадцать шестом году. Как сквозь землю провалилась.

Лидия сидела на краешке моей кровати. Я попыталась ее представить: ноги привычно сложены по-турецки, розовые «мартенсы» валяются где-то на полу, черную копну волос удерживает розовая резинка. Розовый был ее любимый цвет.

Краткий репортаж с судебного заседания по делу Оу Джея Симпсона до сих пор звенел у нас в ушах. Пропустить его было невозможно. Папе не нравилось, что у меня на комоде стоит телевизор, а уж поганые новости нравились ему еще меньше, но я сказала, что со звуковым фоном мне легче. И что я вообще не слушаю, о чем там болтают.

Это было вранье лишь отчасти. Меня действительно успокаивал решительный голос Марсии Кларк. Разве ей можно не верить?

– Агата поцеловала на ночь дочку и исчезла, – продолжала Лидия. – Думали, она утопилась в Безмолвном пруду, потому что рядом нашли ее разбитую машину.

– Безмолвный пруд, говоришь? – скептически переспросила я. Только так нормальный человек и мог ужиться с Лидией.

– Я серьезно! Сама почитай. – Она сунула мне под нос какие-то бумаги. Со стороны могло показаться, что она надо мной издевается. Но это была Лидия. Рядом с ней серость у меня перед глазами немного светлела. Я как будто лежала на колючей траве и смотрела в вечернее летнее небо. – Там нашли ее машину, – повторила Лидия. – Была и другая версия: что ее убил муж-изменщик, а машину бросил. Сэр Артур Конан Дойл даже показывал ее перчатку медиуму, чтобы выяснить, куда она подевалась. «Нью-Йорк таймс» посвятила передовицу ее исчезновению. – Снова шуршание бумаги. – А потом она взяла и объявилась. Через одиннадцать дней. Амнезия, представляешь?

– Об этом и была лекция?

Почему-то это одновременно радовало меня и тревожило.

– Ага. Меня заинтересовало название, и я решила перед лекцией заглянуть в библиотеку. Когда я добралась до аудитории, твой врач уже разглагольствовал о фуге и ее связи с диссоциативной амнезией.

Жить в голове Лидии было бы очень непросто. Мне всегда казалось, что там царит ослепительный свет и хаос – как будто звезда взорвалась. Полушария ее мозга непрерывно воевали между собой. Потому что блестящая, умная, уравновешенная Лидия была одержима историями про убийства знаменитостей. Просто как наркоманка. Суд по делу Симпсона был ее ЛСД. От любой ерундовой подробности она ловила кайф. Вот, например, вчера она полвечера хихикала над тем, как после погони Оу Джей Симпсон попросил у копов апельсиновый сок. А потом десять минут сетовала, что присяжные вообще ни бум-бум в концепции полиморфизма длин рестрикционных фрагментов.

– Так что с ней было-то?

Я пытаюсь вернуть Лидию к теме. С одной стороны, мне действительно любопытно, а с другой – хочется скорей выяснить, каков мой доктор в жизни. Сволочь-манипулятор или?..

– Ее обнаружили в спа-отеле, где она зарегистрировалась под чужим именем. Пропавшая утверждала, что не узнает себя на фотографиях в газете. Некоторые врачи считали, что она находится в психогенном трансе и склонна к суициду. Такое состояние называют фугой, диссоциативным расстройством памяти. Отсюда и название лекции.

– Лучше уж представлять ее милой старушкой, пишущей уютные детективы у камина.

– Ага. Это примерно как узнать, что Эдна Сент-Винсент Миллей спала со всеми подряд и была морфинисткой. Эдны, Агаты – такие имена обязывают.

Я рассмеялась – почти как раньше – и тут же представила, как мой смех просачивается сквозь дверь спальни и разглаживает одну из морщинок на папином лице.

– Автор популярных детективов узнает об измене мужа и пропадает без вести. Похоже на рекламный трюк.

– Некоторые и про тебя так думают, – парировала подруга.

Такие оговорочки для нее редкость, но удар пришелся точно по больному месту: в правом боку резко кольнуло.

– Прости, Тесси, случайно вырвалось. А в твоего профессора грех не влюбиться. Такой ум. Он не притворяется, действительно очень умный. – Она немного помолчала. – Мне он понравился. Ему вроде можно доверять. Как считаешь?

Опять камень в мой огород.

Пятнадцать часов спустя я в полной мере испытываю на себе последствия этого поворота событий. Неужели моя преданная, объективная подруга все-таки решила проверить моего врача – неужели она настолько безумна, что подняла руку и задала вопрос? Он ее узнал. Я должна была это предугадать.

Врач только что извинился и вышел за дверь. Чем дольше его нет, тем мрачнее становится в кабинете. Можно подумать, слепые этого не чувствуют – еще как чувствуют! Кондиционер работает, я его слышу, но дышать становится все труднее. Я подтянула коленки и обхватила их руками. На языке привкус тухлой трески. Начинаю бояться, что здесь меня никто не найдет, не спасет… что я задохнусь.

Неужели это очередное испытание, доктор?

Когда терпеть уже больше нет сил, он входит в кабинет. Стул слегка вскрипывает. На глаза мне наворачиваются слезы благодарности. Вернулся!

– Прости, задержали. В следующий раз наверстаем обязательно. У нас осталось около получаса. На этой неделе я бы хотел поговорить о твоей маме, если ты не возражаешь.

– Я здесь не за этим, – отрезаю я. – Она умерла давным-давно. Мамы у многих умирают – и что теперь?

В уголках глаз начинает пениться какой-то туман. Затем летят искры – словно кто-то распугал стаю светлячков. Что-то новенькое. Может, так мозг предупреждает меня об обмороке? Обморок – не обморок… В моем состоянии это без разницы. Кривя губы, я с трудом сдерживаю смешок.

– Значит, тебе не трудно об этом поговорить, – разумно подмечает он. – Расскажи, как это случилось. Где ты была в тот день?

А то ты не знаешь! У тебя на столе лежит толстенная папка с моим досье, которую тебе и в голову не пришло прятать от слепой пациентки.

Щиколотку начинает покалывать. Боль тут же отзывается в полукруглом шрамике под глазом и в розовой полоске, аккуратно выведенной под левой ключицей. Неужели он не видит, как я расстроена? Почему не прекратит эту пытку?

Фрагменты его лица вертятся у меня перед глазами, но в картинку не складываются. Серо-голубые глаза, каштановые волосы, очки в стальной оправе. Совсем не похож на Томми Ли Джонса, сказала Лидия. Однако цельный образ я сложить не могу, как ни стараюсь… вслепую мне этот портрет не нарисовать.

Ужасная встреча, хуже всех остальных – а мы ведь только начали.

– Я играла в домике на дереве, – отвечаю я, наблюдая за исступленной пляской светляков.

Тесса сегодня

Прибыла первая из Сюзанн – закутанная в белое, словно приготовленная к крещению. Женщина, которая держит ее на руках, тоже с ног до головы в белом, а рот и нос закрыты маской – видны только карие глаза. Добрые.

Она разматывает саван и бережно подносит Сюзанну к окну. Большинство собравшихся по другую сторону стекла с энтузиазмом поднимают айфоны. Сюзанна на мгновение тонет в свете вспышек, словно кинозвезда.

Ее череп – кадр из фильма ужасов. В заброшенной пещере рта висят сталактиты гнилых зубов. Глазницы – как бездонные океанские впадины. Нижней челюсти нет. Именно эта черная пустота – две зияющие дыры – напоминает мне о том, что раньше она была человеком. И могла смотреть. Видеть.

Помнишь? Ее гулкий беззубый голос булькает у меня в ухе. В груди взрывается глубоко зарытая мина. Почему, собственно, я так потрясена? Потому что Сюзанны в моей голове уже давно молчат. Больше года. Глупо было думать, что это навсегда.

Только не сейчас. Я мысленно зажимаю ей рот ладонью. И начинаю про себя напевать гимн США.

Ночью сполох ракет…

Джо стискивает мою руку.

– Простите за опоздание.

Ее нормальный деловой тон, слегка эксцентричный вид – я жадно вбираю все подробности, чтобы отвлечься. Белый халат, брюки цвета хаки, фиолетовые кроссовки «Найк». На тесемке с принтом в виде черепов и скрещенных костей – пластиковый бейджик. Запах какой-то химии, не сказать чтобы неприятный.

Глубокий вдох. Я по другую сторону стекла. По другую сторону ада.

Она непринужденно кивает в сторону собравшихся. Кроме меня и Билла на мероприятие допустили еще четырех человек: трех аспирантов (один из Оксфорда, два из Университета Северного Техаса) и молодую красавицу-ученую из Швеции по имени Бритта.

Последние пятнадцать минут мы провели вместе. Чужие друг другу люди, мы делаем вид, что все происходящее абсолютно нормально. Как будто смерть в ее самом садистском проявлении – абсолютно нормальна. Я поймала на себе несколько любопытных взглядов, но вопросов никто не задает.

До приезда Джо мы обсуждали, какие три достопримечательности Бритте стоит посетить в Далласе и Форт-Уэрте до отъезда: музей Амона Картера, где выставлены мускулистые бронзовые статуэтки Расселса и Ремингтона (и чудесный чернокожий мальчуган в бумажной шляпе); музей Кимбелла, где шедевры искусства купаются в необыкновенном серебристом свете, а невезучий паренек оказался в компании подлых средневековых шулеров; и, наконец, Музей шестого этажа, где Освальд целился из винтовки в свою жертву, а конспиролог с широко раскрытыми глазами вышагивал по тротуару и приговаривал: «Нет, не так было дело!»

Бритта с интересом разглядывает Билла, и мне приходит в голову мысль, что они почти наверняка переспят. Утром он улыбнулся мне весьма сдержанно.

– Стивен Кинг копался в архивах Музея шестого этажа, чтобы написать свой опус про убийство Кеннеди, – рассказывает Билл.

– Отличная книга, – вставляет Джо. – Кинг – гений. Но Техас он никогда не понимал. Говорю это как оклахомка. Привет, Билл. Тесса. Сарита. Джон и Гретхен. Бритта, здорово, что ты смогла вырваться. Похоже, они только начинают.

Череп сейчас повёрнут к нам, злобно косится с железного стола. Женщина в белом до сих пор разворачивает фрагменты головоломки. Длинную жемчужно-белую кость и потом еще одну, всю переломанную – как ветка дерева, обломившаяся под весом снега.

– Сегодня за главную Тамми, – говорит Джо. – Она руководит всеми работами.

Джо и Тамми быстро машут друг другу. Четыре женщины в стерильных костюмах занимают свои места в лаборатории, перед прозрачными стеклянными колпаками. Всюду ослепительный холодный свет флуоресцентных ламп.

– Как будто заглядываешь в холодильник серийного убийцы, – шепчет Билл мне на ухо.

Джо косится на нас. Интересно, услышала?

– У каждого лаборанта своя задача, – поясняет она. – Маргарет отрежет небольшой фрагмент кости. Тониша вычистит его с помощью спирта, хлорки и воды. Джен сотрет кость в мелкий порошок, из которого мы и будем извлекать ДНК. Дело Бесси – обрабатывать все поверхности, чтобы по максимуму сохранить стерильность во время работы. Так принято. Только так.

Джо сосредоточенно наблюдает за происходящим за окном. Она в своей стихии. Умнейший человек – и без высокомерия. Чуткая и добрая – и без цинизма.

Джо знает всех присутствующих по именам. И с тем же успехом она могла бы рассказывать нам о технике рафинирования сахара.

– Инструкции надо выполнять неукоснительно. – Откуда-то берется строгий тон. – Никакой небрежности. Меня однажды обвинили в небрежности… Худший день в моей жизни. – Она не строит предположений и вообще ничего не говорит о конкретном деле: чьи это останки, почему они особенные. – Нам нравится работать с костями черепа и другими массивными костями. Лучше всего – бедренная кость, – продолжает Джо. – Из нее можно получить самые длинные отрезки митохондриальной ДНК – и больше всего информации о том, кем был человек. Нам очень повезло с этими тремя образцами, учитывая, что останки не раз перемещали.

Череп засовывают под прозрачный колпак. Сквозь стекло доносится вой пилы – словно кто-то из соседей решил что-то помастерить солнечным воскресным днем.

Когда первая Сюзанна возвращается на стол под окно, из ее черепа злобно смотрит на нас еще одна дюймовая дырка.

Очередной этап разложения.

Прости, молча говорю я. Однако гулкого, беззубого ответа не получаю.

Пила «Дремель» вгрызается в бедренную кость, а кусочек черепа перемещают на следующий стол, где его отмывают до скрипа. Лаборанты будто про нас забыли и работают как заведенные. Не знаю, чего я ждала – но точно не этого. Холодное, сюрреалистическое зрелище.

– Наверное, работать над делом Чернооких Сюзанн особенно интересно! – радостно восклицает Сарита, студентка Оксфорда. Рубленая английская речь. Высоченные каблуки. – Для лаборантов это большая честь, правда? Здесь ваши лучшие сотрудники?

Я прямо чувствую, как Джо напрягается.

– Для них… и для меня… это дело, эти останки ничем не отличаются от остальных, доверенных моей команде. За каждой костью кроется одно: ждущая семья.

Выговор. Всем нам.

– Почему здесь три кости? – резко меняет тему Билл. – Ведь скелета было два? Я слышал, что от каждого скелета берут по одной кости.

– Я ждала этого вопроса. – Голос Джо еще резковат. – За долгие годы останки пострадали от насекомых и прочей живности. Убийца перемещал их по меньшей мере один раз: рядом с костями, помимо красноватой глины поля Дженкинса, была найдена инородная почва. Словом, разумеется, сохранились далеко не все кости. Наш антрополог рассортировал останки из двух гробов и пересчитал… Правых бедренных костей оказалось три.

Кто-то сдавленно охает. Лишь спустя несколько секунд до меня доходит, что это я.

– Три скелета… а не два, – шепчет Билл, будто я не в состоянии сама посчитать.

Выходит, Сюзанн было пять, а не четыре. Девушка по имени Мерри, три изглоданных никто – и я. Нашлась еще одна из моего племени. Еще одна ждущая семья.

Все ответы – у меня, заговорщицки шепчет Сюзанна в моей голове.

Джо бросает на меня странный взгляд. Но я знаю, что голоса Сюзанн, кроме меня, никто не слышит.

Тесси, 1995

Интересно, какой рисунок первым бросился ему в глаза?

Девочка без рта. Девочка с красной повязкой на глазах. Ласточка, застрявшая в паутине. Безликий бегун на пляже. Медведь, вставший на дыбы, – мой любимый рисунок. Особенно хорошо я проработала его оскаленные зубы.

– Рисунки принесла? – с порога спрашивает врач.

Все лучше, чем беседовать о смерти моей матери. В прошлый раз у меня было чувство, что мне в живот воткнули раскаленную кочергу.

И ведь все бессмысленно. Я ничего не видела. И не слышала. Только помню смутную картинку с потеками крови – но она, похоже, не имеет отношения к делу. Полицейские сказали, что крови не было. Пустая трата времени. Замусоривание моей головы.

Поэтому – да, сегодня я принесла рисунки. Сразу вручаю доку белый картонный тубус. Когда-то в нем лежал постер из «Криминального чтива», который теперь висит над кроватью Лидии. После наших трехчасовых посиделок среди детсадовского хаоса из бумаги, карандашей и фломастеров она аккуратно скрутила все рисунки и убрала в тубус.

Поначалу моя идея пришлась Лидии не по душе. Но я умоляла, настаивала и в итоге добилась своего. Лидия как никто другой понимала мой страх. Это немыслимо: впустить в душу чужого человека. Чтобы он первым узнал мои тайны? Раньше меня самой? Нет уж.

Вот как вышло, что Лидия снова поехала в университетскую библиотеку. Изучила там несколько трудов: «Проективные методики и анализ рисунка в клинической психологии», «Детская рука как зеркало семьи» и, просто потому что не могла перед таким устоять, «L’Imagination dans la Folie» (в переводе с французского «Фантазии душевнобольных») – какое-то случайное исследование 1846 года про рисунки сумасшедших. Еще Лидия рассказала мне о тесте «Дом-дерево-человек». Дом – это мой взгляд на семью. Дерево – на мир. Человек – на саму себя.

Когда дело было сделано (черный мелок превратился в крошечный огрызок), я подумала, что подделка получилась отличная. Лидию так проняло, что она даже вызвалась подложить в тубус свой рисунок: армию желто-черных цветов со страшными лицами.

Врач сидит прямо напротив меня и молчит. Слышно лишь шорох бумаги: он листает рисунки.

Наверное, этих уродов-манипуляторов нарочно учат молчать – на специальных курсах.

Наконец он откашливается.

– В техническом плане – превосходно, особенно если учесть твою слепоту. Но в целом – сплошные клише. – В его голосе никаких эмоций. Он просто констатирует факт.

Мои шрамы начинают свербеть. Хорошо еще, я не дала ему свой последний рисунок!

– Вот поэтому вы мне и не нравитесь, – выдавливаю я.

– Правда? Не знал, что не нравлюсь.

– Конечно! Да вы же как все остальные – плевать на меня хотели!

– Неправда, Тесси. Я очень переживаю за тебя, за твою судьбу. И поэтому не стану тебе врать. Ты явно потратила немало сил и времени на эти рисунки. Ты очень умная и талантливая девочка. Вот только я твоим рисункам не верю. Злобный зверь, немая девушка, бег по краю океанской впадины… Эти черно-красные брызги в духе Джексона Поллока. Все это слишком красивенько. Приглажено. Обычно в подобных твоему случаях рисунки объединяет какое-то одно чувство, переживание… А у тебя этого нет. Каждый рисунок самостоятелен. Психические травмы устроены иначе. То, что ты сейчас чувствуешь… эти эмоции должны проходить через все твое творчество.

Его стул слегка поскрипывает: он подается вперед и кладет передо мной лист бумаги.

– А вот этот рисунок – исключение. Он другой.

– Я что, должна угадать? – пытаюсь ерничать. Пытаюсь понять, как он так быстро меня раскусил. И какой рисунок кажется ему искренним.

– А ты можешь? Угадать?

– Да не буду я играть в ваши игры! – Хватаю поводок, словно спасательный трос, и наматываю на руку – так крепко, что он больно впивается в кожу. Оскар послушно вскакивает. – Все, я домой.

– Пожалуйста, тебя никто не держит. Но мне почему-то кажется, что тебе любопытно.

Мое молчание – знак согласия.

– Колитесь. – От ярости я едва могу говорить.

– Поле желтых цветов. Злых. Под ними корчится на земле маленькая девочка. Этот рисунок наводит ужас. Он небрежный и настоящий.

Рисунок Лидии. Она работала над ним часа два, подпевая Аланис. Пластиковая улыбка на пластиковом лице.

Лидия раньше смеялась, что не может нарисовать даже Снупи.

Про девочку на рисунке она не рассказывала. Мне сразу захотелось увидеть.

Я бросила поводок и присела на краешек стула. Из горла уже сами собой рвались слова:

– А как вам такое? Множество раз я рисовала одну и ту же занавеску. Снова и снова, пока глаза на лоб не полезли!

– Вот это уже кое-что. Хорошее начало.

Голос у него становится чуть выше. Надежда?

Тесса сегодня

Я вставляю ключ в первый из двух замков на входной двери. В голове крутятся мысли о стерильно-белых лабораториях, деревьях из колючих костей и крошечной статистической надежде на то, что один из трех кусочков неопознанных покойниц поможет поймать преступника. Всю дорогу до дома Сюзанны молчали. Замок поддается не сразу, и, пока я вожусь с ключом, чья-то тень подкрадывается сзади и сливается с моей. Я невольно охаю.

– А чего это ты такая дерганая, Сью?

Евфимия Аутлер, наша соседка справа. Для меня она Эффи, для Чарли – мисс Эффи (несмотря на пару неудачных браков), а для пары противных мальчишек из округи – мисс Эффигела. Бывшая ученая и профессор, бывшая шпионка и начинающая душевнобольная, которая вдобавок регулярно называет меня Сью. Нет, не из-за моего прошлого, а потому что так зовут ее единственную дочь. Та живет в Нью-Джерси и о матери не вспоминает; когда Эффи исполнилось восемьдесят, она сказала себе «С глаз долой – из сердца вон» и перестала ей даже звонить.

– А нечего так подкрадываться. Как дела?

В правой руке у Эффи – небольшой продолговатый предмет, завернутый в фольгу (такую измятую, что, кажется, ею пользовались снова и снова со времен Великой депрессии). В левой руке – ваза с букетом, составленным рукой профессионального флориста. Желтого и черного в этом букете нет. На голове у Эффи панама в синюю клетку, которую мы с Чарли купили ей в подарок на пляже Галвестона. На морщинистом, выдубленном солнцем лице сверкают глаза хулиганистого подростка.

– Я испекла банановый хлеб. С булгуром. И вот цветочки несу – какой-то парень на вашем крыльце оставил. Я подумала, что ветер может опрокинуть вазу. Да, и нам надо кое-что обсудить.

– Как мило с вашей стороны! Спасибо. – Я отпираю второй замок. Щеколда тоже немного проржавела. Надо этим заняться. Да и третий замок не помешает. Я распахиваю дверь, и Эффи в зеленых «кроксах» без приглашения проходит следом за мной. – Только уберу покупки. – Отвожу взгляд от цветов. – Ставьте букет и кекс на стол. В холодильнике есть чай, Чарли вчера заваривала. Кофеин, сахар, лимон, мята – все как надо. Мяту она стащила из вашего сада, когда стемнело.

– Булгур в кекс я добавила специально для Чарли – она его очень любит. И от чая со льдом я не откажусь.

Уверена на сто процентов: моя дочь понятия не имеет, что такое булгур. Но все же банановый хлеб – уже лучше, чем печенье с овсяными хлопьями и кэробом, которое Чарли сравнила с сушеными коровьими лепешками.

Эффи считает себя отменным поваром. Проблема в том, что она мыслит, как ученый. Например, ей кажется, что для тыквенного пирога лучше сварить свежую тыкву, а не взять жестянку с проверенным пюре «Либбис». Куски и волокна тыквы, гора взбитых сливок из баллончика – вот чем нам с Чарли запомнился прошлогодний ужин в честь Дня благодарения. Зато есть что вспомнить – большинство семейных праздников сливаются в одну скучноватую, лениво текущую реку.

– В «Нью-Йорк таймс» назвали булгур «пшеницей на все времена», – сообщает мне Эффи. – Но у них для каждой пустяковины найдется громкое словечко. Я бы уже давно перестала читать эту газетенку, если б не научный раздел и не кроссворды. Последние помогают восстанавливать отмершие клетки серого вещества. Кто мне докажет обратное? Отмерший – еще необязательно мертвый. Думаешь, они знают, как называется левантийская кофейная чашка из четырех букв? – Под «ними» Эффи обычно имела в виду своего невролога.

– Зарф, – машинально отвечаю я.

– Ну, ты вообще исключение из целой кучи правил. – Она отходит от черной гранитной стойки, визуально отделяющей крошечную кухню от гостиной, и с интересом оглядывает мою профессиональную швейную машинку «Бернина» под белым тюлем – нарядную, как невеста. – Что шьешь на этой неделе? Очередную тряпку для богатейки?

– Тряпку для маленькой дочери богатейки. Юбку-пачку. На конкурс. Внизу тюль, сверху аппликация. Стразы «Сваровски».

– Сплошной выпендреж. Небось целое состояние заплатит?

На самом деле платят не так уж и много. Увы, богатенькие тетки перестали ценить качественные, искусно пошитые вручную вещи. Сейчас почти что угодно можно заказать из Китая – достаточно пары кликов мышью.

– Это так, подработка, – говорю я. – Одна костюмерша из бостонской балетной труппы попросила меня сшить костюмы главных героинь для весенней постановки. Я решила сперва попробовать свои силы на чем-нибудь попроще.

– Им повезет, если ты согласишься. Ты уже прямо знаменитость. Вообще-то я думала, что ты уезжаешь в Калифорнию – проектировать лестницу для этого психа, который весь фильм пердит почем зря. Из чего он там хотел ее строить? Из старых «Камаро» и еще какой-то рухляди? Разве папа Чарли не должен был специально для этого прилететь и пожить с ней, пока ты в Лос-Анджелесе? Тот, который обещал мне залатать дыру в крыше. Как там его звали? Люцифер?

– Лукас. А заказ я пока не взяла. – Ничего не объясняю, потому что верна своему правилу: не обсуждать ни с кем свое прошлое. Понятия не имею, знает Эффи мою историю или нет. И пусть так оно и остается. По всей видимости, ее такой расклад тоже вполне устраивает.

Обычно я вижу по человеку, знает он или нет. Люди смотрят на меня, как на неприятный предмет современного искусства. Чем мне еще повезло с Эффи – она практически не читает газет, иначе ей кажется, что «мир летит ко всем чертям со скоростью света».

Однако подписку на «Нью-Йорк таймс» она не отменила. Все четыре года, что мы с Чарли живем в этом доме, она регулярно подкидывает нам непрочитанные номера – только забирает страницу с кроссвордом. Разгадывать кроссворды на айпаде она категорически отказывается, сколько Чарли ни предлагала. Она считает, что «чертова приблуда пытается ее контролировать», а не наоборот.

Усаживаю ее на диван.

– Садитесь. Что у вас стряслось?

– А что же ты записку не прочитаешь? И кстати, по какому поводу цветочки? Запоздалый подарок на день рождения? – Глаза ее так и горят от любопытства.

– Понятия не имею. Так кто, говорите, их оставил? – как ни в чем не бывало спрашиваю я. Цветы всегда вызывают у меня легкую панику, поэтому ни один мой хороший знакомый и тем более близкий человек не станет мне их дарить.

– Симпатичный паренек в форме «Лилибадс флорист». Из штанов задница торчит – есть на что посмотреть!

Не удивлюсь, если моя соседка любовалась этим загорелым задом вчера или месяц назад. Само время для мисс Эффи – скучноватая, лениво текущая река.

Я хлопаю ее по плечу. Скоро мне забирать Чарли с тренировки по волейболу, а после спорта она наверняка захочет перекусить чего-то посущественней, чем банановый хлеб с булгуром.

– Так что вы хотели обсудить? Рассказывайте.

– У нас завелся воришка. Таскает совки.

Тут я замечаю в руках Эффи совок.

– Похититель совков?..

– Я только что купила этот в «Уолмарте». Два доллара девяносто девять центов плюс налог. Совки начали пропадать полгода назад. Стоит мне купить новый – он исчезает. Не могу же я без конца их покупать! А ты знаешь, где сейчас твой совок? Хочу провести опрос среди соседей.

– Э-э… – Мне не слишком хочется отвечать на этот вопрос. – Вроде бы за домом. Я там недавно… пропалывала. – Мой совок воткнут в землю, как пометка для гробовщиков.

– Предупреждаю: с тем же успехом ты могла оставить на заднем дворе новенькую стодолларовую купюру.

– Я буду внимательней. А где вы вообще храните… совки? – осторожно спрашиваю я, зная, что порядок и хранение для Эффи – больная тема.

Вещи в ее доме имеют свойство перемещаться как по волшебству: номер «Сайентифик американ», посвященный генной инженерии, оказывается в морозилке, запасной ключ от дома – приклеенным к донышку масленки, а бутылка водки «Столичная» – под раковиной вместе с ржавой банкой «Ко́мета», произведенного в 1972 году.

– Ладно, пойду дальше перебирать семена. Медведки в прошлом году почти все пожрали. Хочу выставить им блюдце с пивом. Может, это и чушь на постном масле, но все же помирать куда приятней в пиве, чем под моим сапогом. Я была б не прочь упиться до смерти, когда придет мой час.

Я смеюсь и обнимаю ее на прощанье.

– Спасибо, что делаете мою жизнь… нормальной.

– Милочка, да я же вся потная! – Она слабо обнимает меня в ответ. – Остальные думают, что я с прибабахом.

Под «остальными» она обычно разумеет свою дочь.

– А я как будто без! Разве будет нормальный человек строить лестницы для пердящих актеров?

Разве у нормального человека замирает сердце, когда солнце заходит за тучу – от страха, что возвращается слепота? Или когда открываешь банку с арахисовым маслом. Или когда кто-то на детской площадке кричит: «Сюзан!»

Эффи замирает у самой двери.

– Можешь через полчасика прислать ко мне Чарли? Нам с подругой из истерического сообщества надо кое-что перетаскать. Из исторического, конечно. Хотя она и впрямь немного истерична. Дамочки нынче такие… по каждой психиатр плачет.

– Точно. – Широко улыбаюсь. – Я скажу Чарли.

С крыльца я наблюдаю, как Эффи бредет по толстому золотисто-коричневому ковру нашего газона из бермудской травы и ныряет в свой заросший сад: только голубая шляпа, словно лазурная птица, подпрыгивает над кустиками пеннисетума.

Шестьдесят один год Эффи живет в этом нарядном желтом домике по соседству с нами, построенном в стиле королевы Анны. Как и наше бунгало в стиле движения «Искусств и ремесел», он расположен в самом центре знаменитого исторического района Форт-Уэрта, который называется Фэйрмаунт. Эффи уже не помнит, сколько раз перекрашивала резные карнизы и гонт на стенах, но события своей жизни запоминает исключительно по цвету дома: «Это случилось, когда дом был сиреневым» или: «… когда дом был в ужасном коричневом периоде». Она по сей день выводит из гаража свой «Кадиллак», похожий на корабль, чтобы отправиться на ежемесячную встречу исторического сообщества, и обожает пичкать Чарли историческими фактами о нашей округе. Когда-то по району ходил трамвай, поэтому наша улица шире, чем большинство улиц Форт-Уэрта. На вершине Хемпхилла раньше стоял фантастический особняк с настоящей мельницей на крыше, но в один прекрасный день он таинственным образом сгорел дотла.

Как только телефон или планшет вновь начинают завладевать вниманием Чарли, в ход идет тяжелая артиллерия: басни о Бутче Кэссиди и Сандэнсе Киде, живших в каких-то трех милях отсюда, или о проложенных под городом жутковатых туннелях, входы и выходы которых заколочены досками. «Поэтому козлов-вожаков называют иудиными козлами, – заверяет нас Эффи. – Они вели свиней на убой, чтобы спасти свою шкуру. В те годы козлы проводили по подземным туннелям Форт-Уэрта десятитысячные стада свиней – все до одной попадали на скотобойню за городом. Прямо как ньюйоркцы в метро».

Когда перед Чарли вставал выбор между Эффи и «Твиттером», обычно побеждала Эффи.

«Детям необходимо чувство места, – часто отчитывала меня старушка. – Чувство, что они живут и говорят среди людей, а не в открытом космосе».

Вернувшись на кухню, я сажусь на единственный барный табурет, который послушно наворачивает полукруги – прямо к нежданному подарку на стойке. Потягиваю чай и пялюсь на открытку. Она так и молит, чтобы ее открыли. Я стягиваю целлофан, приподнимаю клапан крошечного конверта и достаю картонный квадратик с разноцветными воздушными шариками. На обратной стороне подпись:

Скучаю.

С любовью, Лидия.

Открытка падает из моих рук на стойку. Уголок тут же начинает размокать в лужице воды от запотевшего стакана холодного чая. Имя Лидии превращается в фиолетовое пятно. Почерк незнакомый, но открытку мог подписать и флорист.

С какой стати Лидия послала мне цветы? Неужели не понимает, что я до сих пор ежедневно веду с ними непримиримую борьбу? Что до сих пор вспоминаю злобные обрывки нашей ссоры после суда? За семнадцать лет мы не обменялись ни единым словом – после того, как Беллы неожиданно собрали вещи и уехали. Цветы – просто какая-то злая шутка с ее стороны.

Я выдергиваю букет из вазы, забрызгивая водой джинсы, и распахиваю дверь на задний двор. Через секунду розовые герберы и фиолетовые орхидеи оказываются на погребальном костре моего компоста. Вазу я отношу в пустой мусорный контейнер рядом с двухместным гаражом.

Трудно отогнать мысль, что цветы прислал мой монстр, подписавшийся именем Лидии. Я открываю калитку в палисадник сбоку от дома. Одно название, а не палисадник – просто узкая полоска травы. Из открытого окна соседей доносится писклявый голос Губки Боба. Значит, сегодня с детьми няня, а не чересчур тревожные родители с одинаковыми седанами.

Я уже давным-давно научилась обращать внимание на обыденное и необычное.

При малейшем шорохе доставать энциклопедию.

Огибаю угол дома. Никто больше не сажал рудбекии под моим окном. На гладкой земле образовался завиток, словно в сковородку только что вылили тесто для шоколадного кекса.

Беда в том, что я ничего не приглаживала и не выливала.

И мой совок исчез.

Тесси, 1995

– Представь, что у тебя есть три желания. Что загадаешь? – повторяет он.

Его новая игра.

Занавеска в прошлый раз завела нас в тупик. Я понятия не имею, почему ее рисую и что она может означать. Обычная занавеска. Висит спокойно – сквозняка нет.

Сегодня я не принесла рисунки, а он и не спросил. В отличие от других врачей, он уважает границы, которые я устанавливаю, но умеет действовать на нервы другими способами. Например, теперь он хочет, чтобы я приходила на эти допросы дважды в неделю.

– Серьезно? Дайте-ка подумать. Какого ответа вы от меня ждете? Хоть бы моя мамочка спустилась с пушистого облачка обратно на землю и обняла меня? Хоть бы я перестала наконец жить в бесконечном стихотворении Эдгара По? Хоть бы мой трехлетний двоюродный брат прекратил щелкать пальцами у меня перед носом – проверяя, не вернулось ли зрение? Хоть бы мой папа снова начал орать на телевизор? Тремя желаниями никак не обойтись. Но самое главное вот какое: хоть бы мне не отвечать на этот дурацкий вопрос!

– А почему тебе хочется, чтобы папа снова орал на телевизор? – Легкий намек на удивление в его голосе.

Я немного остываю: спасибо, что не разозлился.

– Раньше это было его любимое занятие. Орать на Бобби Уитта, когда тот делал очередной безумный бросок. Теперь папа просто сидит перед теликом, как зомби, и молча наблюдает за игрой «Рейнджерс».

– Ты винишь в этом себя?

Разве ответ не очевиден, придурок?

Хоть бы мне никогда не встречать Рузвельта и не покупать ему «Сникерсы», чтобы в тот вечер в 20.03 21 июня 1994 года не пришлось заходить в магазин. Хоть бы я никогда не зацикливалась на том, чтобы побеждать, побеждать и побеждать.

– Ты упомянула Эдгара По. Любопытно… – Мой врач уже несется дальше.

– Почему? – клюю я на наживку.

– Потому что большинство людей, переживших подобные травмы, сравнивают свой опыт с каким-нибудь явлением из современной поп-культуры. С криминальными сериалами, фильмами ужасов. Мне часто доводилось слышать имя Стивена Кинга. Давно ты читаешь По?

Пожимаю плечами.

– Начала после смерти дедушки. Его книги мне по наследству достались, и мы с подружкой на некоторое время ими увлеклись. Тем летом, помню, читали еще «Моби Дика». Поэтому не надо тут на всякое намекать, ладно? Это ничего не значит. У меня было счастливое детство. Не стоит искать скрытый смысл там, где его нет.

– По всю жизнь боялся, что его похоронят заживо, – не унимается мой врач. – И часто писал о воскресении мертвых. Его мать умерла, когда он был совсем юн. Простое совпадение – или нет?

В голове у меня стучит молоток. Откуда он это знает? Напрасно я считала его идиотом. И он ведь ничего не говорит просто так.

– Обсудим?

Оскар выбирает этот момент, чтобы улечься поудобней и заодно лизнуть мою коленку. Тетя Хильда без конца орет на него, как ненормальная: «Нельзя лизать! Нельзя ЛИЗАТЬ!», а мне нравятся его телячьи нежности. Сейчас он словно бы говорит: «Давай, не бойся, попытай удачу. Я еще не теряю надежды когда-нибудь поиграть с тобой в фрисби».

– Студентка… Мерри, или Мередит, или как там ее звали, – запинаясь, говорю я. – Она была жива, когда нас сбросили в могилу. Она со мной говорила. Я помню ее в двух состояниях. Живой и мертвой. – С глазами голубыми, как бриллианты – и как мутное морское стекло. В уголках копошились опарыши, похожие на живые рисинки.

Мой врач отвечает не сразу. Видимо, не ожидал такого поворота.

– И полицейские говорят, что это невозможно, – медленно произносит он. – Что он сбросил ее в могилу уже мертвой. Причем она умерла задолго до того.

А он внимательно прочитал мое дело!

– Да. Но она была живая. Очень милая. Я чувствовала на лице ее дыхание. Она пела. И потом стало известно, что она пела в церковном хоре, помните? – Я умоляю его поверить. А ведь все самое безумное еще впереди, и я не спешу об этом рассказывать. – Мерри назвала имя своей матери. Имена матерей всех девочек.

Вот только я их не запомнила.

Тесса сегодня

Я жду, когда взорвется утренняя бомба. Или – не взорвется. Я сварила кофе и намазала маслом ломтик бананово-булгурного кекса, слушая оглушительный рев музыки из ванной, потом сделала набросок будущей аппликации для юбочки и подумала, какая я везучая.

И ведь я действительно везучая. Чертовски. Когда я об этом забываю, Сюзанны мне напоминают. Хором. Да и кекс очень неплох.

– Мам! – орет Чарли из своей комнаты. – Где моя синяя форма?

Она стоит в одном нижнем белье посреди комнаты и роется в ворохе вещей. Ее комната – это сплошные залежи грязной одежды.

– Какая именно? – терпеливо уточняю я. У нее две тренировочные формы и четыре игровые. Все шесть были «необходимы для занятий спортом», стоили 435 долларов, и три из них выглядят совершенно одинаково – на мой взгляд.

– Да синяя, синяя, синяя! Ты что, не слышала? Если я не приду на разминку в форме, тренер заставит меня бегать. А то и всю команду! Из-за меня. – «Тренер». Без имени. Как Бог. – Вчера он отправил домой Кейтлин, потому что та забыла красные носки. Она чуть со стыда не сгорела! А все потому, что ее мама постирала их и случайно засунула в баскетбольную сумку брата. Он играет в команде «Ред сокс»[2], ха!

Я вытягиваю что-то из вороха одежды на полу.

– Оно?

Чарли в этот момент лежит, раскинувшись, на неубранной постели и ждет конца света. Приподнимает голову и косится на меня. Я замечаю, что ее рюкзак до сих пор стоит раскрытый на столе, а домашняя работа по биологии еще не доделана. До приезда моей подруги Саши и ее дочери (они вызвались отвезти Чарли в школу) осталось девятнадцать минут.

– Нет, мам! У той белый номер и клевая окантовка по низу. Она для тренировок.

– Извини, что не прочла твои мысли. В стиралке смотрела? А в сушилке? На полу в машине?

– Ну почему я? Почему это случилось со мной?!

Чарли по-прежнему пялится в потолок. Не шевелясь. Я могла бы сказать: «Все, с меня хватит. Удачи». И выйти из комнаты. Когда я задавала миру тот же самый вопрос, «тренер» показался бы мне жалкой букашкой, которую и задавить-то лень. Трудно поверить, что тогда я была всего на два года старше Чарли.

Лучшая суперспособность, которую я получила после суток в могиле, – объективность восприятия.

Нет, я в состоянии посмотреть на ситуацию глазами дочери: контрольная по физике на втором уроке, адски злой тренер, по которому психиатр плачет громче, чем по мне, на полу рассыпаны тампоны.

На кровати лежит ощетинившийся тигр в спортивном лифчике с принтом зебры. Этот же тигр по воскресеньям добровольно ходит к мисс Эффи и раскладывает ей таблетки по дням недели. А недавно она притворилась, будто подвернула лодыжку – чтобы девочка из волейбольной команды, которую посадили на скамью запасных, могла поиграть в свой день рожденья.

– Это очень добрый поступок, – сказала я Чарли в тот вечер, когда она объяснила мне, почему не нуждается в пакете со льдом. – Но стоило ли?

Чарли закатила глаза.

– Мам, ну должно же у человека быть что-то хорошее в жизни! Тренер бы ни за что не дал ей поиграть. А она потом три очка заработала! Она классно играет, не хуже меня, просто я на два дюйма выше ростом.

Не сосчитать, сколько раз Чарли отпускала подобные мудрые изречения – замешанные на крепком техасском выговоре.

– Суши волосы, одевайся и собирай учебники, – приказываю я. – У тебя чуть больше пятнадцати минут. Я найду форму.

– А если нет?!

Чарли при этом уже спрыгивает с кровати.

Восемь минут спустя я нахожу форму за корзиной для грязного белья. На спине – белая цифра 10 и едва заметная каемка по нижнему краю. Могучий запах пота и дезодоранта. Видимо, Чарли попыталась положить форму туда, где ей было самое место, но промахнулась. Поэтому мы ее и потеряли.

Я запихиваю форму в спортивную сумку у входа и проверяю, на месте ли красные носки. С улицы доносится гудение клаксона.

Чарли моментально сбегает вниз.

– Нашла?

– Ага.

От ее красоты у меня сердце кровью обливается. Влажные кудряшки, которые она не успела принести в жертву утюжку «Чи ультра», рвутся в стороны, как крошечные языки пламени. Никакой косметики, только блеск на губах – и потому видны все веснушки. Джинсы, простая белая футболка, а в ямочке между ключицами – подвеска с изображением святого Михаила, которую она носит не снимая (в прошлом году отец подарил на Рождество это украшение от Джеймса Эйвери, законодателя религиозной моды – тот начинал торговать побрякушками прямо в гараже своего дома, а теперь, шестьдесят лет спустя, его ювелирные изделия пользуются невероятным спросом среди одновременно благочестивых и состоятельных покупателей).

Но для Чарли этот кусочек драгоценного металла, отлитый на фабрике в Кервилле, – не просто статусное украшение. Это оберег, символизирующий, что любимый папа (в образе святого с мечом) всегда ее защищает. Защищает нас обеих. Лукас носил подвеску, сколько я себя помню, – то был подарок от матери перед его первым уходом на войну.

– Молодец, готова! Выглядишь чудесно. Удачи на контрольной.

Чарли закидывает на плечо сумку и бегло окидывает взглядом кухонный стол.

– Зачетная попытка, но кекс с фиг… булгуром не возьму, даже не проси. – Она засовывает банан и батончик мюсли в боковой карман рюкзака. На улице опять гудит клаксон – к этому времени Эффи уже наверняка выглядывает в окно. – Мерзкий день!

Чарли вылетает за дверь, оставляя за собой наэлектризованный воздух и хаос в коридоре между ванной комнатой и ее спальней.

Я успеваю поймать дверную сетку и помахать Саше: ее лица не видно из-за ярких солнечных бликов на стекле знакомого синего минивэна. Стекло абсолютно черное. Я даже не вижу, машет ли она мне в ответ.

Но это ведь не значит, что теперь я должна подбежать, проверить, не истекает ли она кровью на земле под машиной или за дубом, куда ее выкинул злобный маньяк. Что сейчас за рулем сидит мой монстр (а в багажнике – все украденные совки Эффи) и ждет не дождется, когда повезет мою огнедышащую дочь прямиком в ад.

Я захлопываю дверь и прижимаюсь спиной к гладкому прохладному дереву. Глубокий вдох. Спокойно: наверняка и другие мамы испытывают неконтролируемые приступы страха, когда речь заходит об их детях.

Я заворачиваю в пленку отвергнутый дочкой кусок кекса, щедро намазанного клубничным крем-сыром, и убираю его в холодильник. Может, съем на обед. Затем споласкиваю чашку из-под кофе и ставлю ее сушиться.

Следующие десять минут тишину в доме нарушает только беспорядочный стрекот швейной машинки. Я нажимаю ногой на педаль. Пальцами кручу атласную ткань. Стоп. Пуск. Стоп. Пуск. Привычный звук моего счастливого детства.

Уютный милый звук. Не то что скрежет пилы по костям.

Увы, разум мой двигается отнюдь не аккуратными стежками. Он скачет туда-сюда между местами, где убийца сажал для меня рудбекии. А стоит глазам на долю секунды закрыться, как иголка начинает метаться зигзагом вслед за мыслями.

Ко дну ящика для овощей приклеен скотчем список, который я составила пару дней назад. Близкая дружба с мисс Эффи не прошла для меня бесследно.

Через сорок пять минут я уже жму на другую педаль – моего «Джипа».

Спустя много лет после нашей ссоры я возвращалась на это место. Снова и снова. Вероятно, в надежде, что когда-нибудь Лидия тоже вернется.

А потом перестала.

Здесь все изменилось – и осталось прежним. Утки плавают по дрожащему стеклу пруда. Бесцельно. Ждут, когда прохожие бросят в воду первую хлебную корку.

У дороги стоит одна-одинешенька моя машина. Мы с Лидией приезжали сюда на автобусе: садились на Хемпхилле, выходили на Седьмой Западной.

Я бесшумно ступаю по земле. Примерно на этом месте я обычно начинала бежать.

Лидия без конца болтала и смеялась, пока мы шли по этой тропинке. Рассказывала, какую книжку прихватила в библиотеке (вместе со старым папиным охотничьим одеялом и банкой уже теплого «Доктора Пеппера»).

«Невыносимая легкость бытия».

«Диана: правдивая история».

Легкий ветерок колышет все вокруг. Еще не все листья на каркасах и пеканах определились со своей судьбой. Уже зима или пока нет? Когда мы с Лидией тут гуляли, листва была густая и зеленая. Деревья, словно футболисты, вставшие в узкий кружок, отбрасывали на землю плотную тень. Наверное, только южанин способен оценить темную заповедную прохладу таких рощиц.

Кто бы за мной наблюдал – точно решил бы, что у меня на уме недоброе. А приди я на пару часов позже, когда хлебные крошки уже летят с мостика вниз, родители бы постарались увести детей подальше от странной тетки с ржавой лопатой в руках. Возможно, даже позвонили бы в полицию – по номеру для несрочных обращений, которым они никогда раньше не пользовались.

Вот почему я никого с собой не взяла. Ни Джо, которая помогла бы упаковать и сохранить найденные улики как положено. Ни Билла, который переживал бы, что мы не взяли с собой Джо. Я психически здорова – и вместе с тем нет. Но знать об этом никому не надо.

Как там звучала любимая цитата Лидии из По? «Я временами впадал в безумие, сменявшееся долгими периодами ужасного просветления».

Пруд с утками давно остался позади. Я уже слышу рев океана. Конечно, это никакой не океан. Просто мы с Лидией любили закрыть глаза и представить, что у нас над головами шумит прибой. Единственное, что связывает это место с океаном, – река Тринити, которая вьется по другой стороне парка и спустя сотни миль, добравшись до Галвестона, впадает в океан. La Santisima Trinidad – Святая Троица. Реку крестил Алонсо де Леон в 1690 году.

Чувство места, говорит Эффи.

Я начинаю считать колонны. Одна, две, три, четыре. Пять. Океан теперь у меня над головой. Я все иду вперед – к красной корове в фиолетовом колпаке. Что-то новенькое.

До меня не сразу доходит, что это единорог, а не корова. В нескольких метрах от него изображена русалка со струящимися рыжими волосами, как у нас с Чарли. Ее ярко-зеленый хвост плещется в море с дружелюбными рыбами, которые и не подумают укусить. Мир, любовь, взаимопонимание.

Этих подающих надежды граффити здесь не было, когда мы с Лидией расстилали одеяло под опорой № 5 моста Ланкастер-авеню. Теперь детские рисунки покрывают все опоры без исключения. Раньше они были выкрашены противной зеленой краской и увиты сорными травами, способными расти даже на голых камнях.

Рев автострады над головой.

Ощущение, что ты попал в тайный подземный мир.

Приятный страх, что весь этот оглушительный хаос в любую секунду может рухнуть тебе на голову – но скорей всего не рухнет.

Волнительный ужас перед тем, кто может таиться в густой роще неподалеку.

Ничего не изменилось. Совсем. Совсем.

Я осматриваю иссохшую землю под колоссальным сооружением из стали и бетона. Земля такая же, как раньше, – твердая и голая. Однако убийца не стал сажать рудбекии под опорой № 5, где я встречалась с Лидией после пробежки по извилистым тропкам. Он посадил их здесь, под большим вязом на опушке леса. Они появились в то время года, когда рудбекии обычно бывают в самом цвету, поэтому уверенности у меня не было. Больше я сюда не возвращалась. К тому времени мне исполнилось двадцать четыре года. Мы с Лидией не виделись семь лет.

Легкий шорох за спиной. Я резко оборачиваюсь. Из-за опоры выходит незнакомый мужчина. Я хватаю лопату как оружие.

Нет, не мужчина. Высокий и худощавый, но не старше четырнадцати. Бледная кожа, джинсы болтаются у колен, линялая футболка с Джеком Джонсоном. За плечом – небольшой черный рюкзак. На поясе виднеется мобильник в камуфляжном чехле, а в правой руке (я уверена на сто процентов) – металлоискатель.

– Ты почему не в школе? – вырывается у меня.

– Я на домашнем обучении. А вы что тут делаете? Здесь нельзя выкапывать растения, это парк. Можно только листья срывать.

– Тогда почему ты не дома – разве сейчас не время уроков? Твоя мама не обрадуется, если узнает, где ты гуляешь. – Нервы дают о себе знать, хотя меня уже отпустило.

– У меня задание такое. Лесной квест. Сегодня, между прочим, Национальный день ботаники. Или вроде того. Мама сейчас с мелкой на пруду. Рассказывает ей про чудеса утиного зрения. Утки видят в четыре раза дальше нас. Или вроде того.

Его мама рядом. Мама, сознательно выбравшая домашнее обучение для своего старшего сына и наверняка много, много раз звонившая по несрочному номеру полиции. Вот уж чье внимание я бы совсем не хотела привлекать.

Впрочем, мальчик-то явно не растения собирает.

– А я и не знала, что ботаникам нужны металлоискатели.

– Смешно! – Он вгрызается в ноготь и окидывает меня внимательным взглядом. – Какая у вас старая лопата. – И никуда не уходит. – Что вы тут делаете? – повторяет он свой вопрос.

– Ищу кое-что… Мне должны были оставить здесь что-то вроде послания… Много лет назад. Я бы никогда не стала воровать растения из парка в Национальный день ботаники.

Ошибка. Слишком весело. Слишком искренне. В его взгляде вспыхивает любопытство (к этому времени он убрал с лица длинную каштановую челку, и я вижу его глаза). Он симпатичный, даже хорошенький – особенно когда не кривит рот.

– Вам помочь? В этом послании может быть какой-то металл? Кольцо или вроде того? Я могу поводить по земле жезлом. В этом парке чего только не найдешь!

Он уже стоит рядом, чуть ли не на ноги мне наступает от нетерпения. Прибор мигает красным огоньком. Не успеваю я очухаться, как парень ведет жезлом вверх по моей левой ноге, затем по правой.

– Эй, прекрати! – Я отскакиваю.

– Простите. Я только хотел убедиться, что у вас нет… ну, там, пистолета. Или ножа. Не поверите, каких я только типов тут не встречал!

– Как тебя зовут? – Сердце бешено колотится, но я почти уверена, что паренек не успел добраться до металлического устройства в моей груди.

История с мамой, домашним обучением и младшей сестрой начинает вызывать у меня сомнения.

– Я Карл, – лениво отвечает он. – А вы?

– Сью, – вру я.

Этот краткий обмен любезностями он принимает за знак согласия и начинает с деловитым видом водить жезлом металлоискателя по тому месту, где я притоптала сорняки.

– Здесь?

– Примерно. Я думала вести раскопки на площади около двух футов.

И что мне теперь с ним делать? Как выкрутиться? Если я уйду, он ведь продолжит поиски.

– Эта вещь, которую вы ищете… ее ваш парень оставил?

Меня пробивает дрожь.

– Нет. Не парень.

– Металлоискатель не срабатывает. Ничего тут нет, – разочарованно констатирует Карл. – Хотите, я все равно покопаю?

Доигралась. Теперь я – его главное развлечение в Национальный день ботаники.

– Нет, спасибо. Сама хочу поработать.

Карл прислоняется к дереву и строчит кому-то сообщение. Надеюсь, не про меня. Через несколько минут он уходит, не попрощавшись.

Проходит полчаса. Я вскопала прошитый корнями клочок земли шириной с половину детской кроватки и глубиной в фут.

Карл прав.

Тут ничего нет.

Интересно, он за мной наблюдает? Не Карл. Мой монстр.

Встав на колени, я возвращаю сухую черную землю на место. Теперь место моих поисков похоже на могилку домашнего питомца.

Тренькает мой мобильник – совершенно невинный, детский звук, но сердце все равно на секунду замирает в груди.

Сообщение. От Чарли.

Мамочка, прости, что орала ☺

Значит, контрольную по биологии она сдала.

Я прячу телефон обратно в карман и ступаю в плотную тень под мостом, думая о двух девчонках, что слушали рев автострады над головой и представляли себе океан. О девчонках, что днями напролет могли спорить, правдоподобен ли сюжет «Парка Юрского периода», и восхвалять закусочные «Соник» за самый клевый лед, который так приятно жевать. Потом одна из них угодила в яму, а вторая попыталась ее вытащить.

Все, пора домой.

Когда я подхожу к пруду, на берегу сидят женщина и маленькая девочка в розовом берете. Малышка показывает пальцем на двух уток, словно бы решивших поиграть в гляделки.

Восторженный детский смех летит над прудом, привлекая новых птиц. Гладкая поверхность пруда покрывается рябью. На земле рядом с девочкой я вижу старое пестрое покрывало и голубой переносной холодильник.

Кого я не вижу, так это Карла.

Тесси, 1995

Он все трендит и трендит.

Бла-бла-бла. Бла-бла.

По всей видимости, это совершенно нормально – в посттравматический период столкнуться с паранормальными явлениями.

Многие люди беседуют с мертвыми. Ничего необычного. Он не говорит это вслух, но я – стандартный случай. Ходячий штамп.

– Паранормальный опыт может происходить как во время события, так и после. – Событие. Можно подумать, это королевская свадьба или футбольный матч. – Чудом выжившие иногда слышат голоса убитых в ходе события людей. – Если он еще раз скажет слово «событие», я заору. Сдерживаюсь только ради Оскара – он спит, и я не хочу его пугать. – Одна моя пациентка стала свидетельницей того, как ее подруга утонула во время катания на ватрушке. Эпизод оказался особенно травматичным еще и потому, что труп так и не нашли. Ей казалось, подруга наблюдает за ее жизнью с неба и даже управляет какими-то простыми явлениями. Например – попадет она под дождь или нет. Люди в подобных обстоятельствах могут видеть призраков средь бела дня. Предсказывать будущее. Они верят в дурные приметы – порой настолько глубоко, что не в состоянии выйти из дома.

«Люди в подобных обстоятельствах»? Он это говорит с нормальным лицом? Нет, должен ухмыляться. И уж точно не стоило погружать меня в водную пучину, где перед глазами мелькают рыбацкие сети, коряги-людоеды и шелковистые пряди волос моей лучшей подруги. Папа Лидии часто предупреждал нас о том, что кроется под мутной поверхностью озера. И заставлял надевать царапучие спасательные жилеты даже в сорокаградусную жару, сколько бы мы ни потели и ни ныли.

– Это называется «безумие». Про дождь. А я еще не спятила. Все было на самом деле. Она со мной разговаривала. Правда.

Я жду, когда он это скажет: «Верю, что ты действительно так думаешь, Тесси». Упор на «верю». И на «думаешь».

Но он не говорит.

– Когда она разговаривала с тобой, она была живой… или мертвой?

– Живой. И мертвой. Не знаю. – Я медлю и гадаю, что ему можно рассказать, а что не стоит. – Помню ее голубые глаза, а в газете написано – карие. В моих снах они иногда меняют цвет.

– Она часто тебе снится?

– Иногда. – Нет уж, об этом я лучше промолчу.

– Расскажи, что именно тебе говорила Мередит.

– Мерри. Мама называла ее Мерри.

– Хорошо, как пожелаешь. Что тебе первым делом сказала Мерри?

– Что проголодалась. – Мой рот внезапно наполняется вкусом прогорклого арахиса. Я провожу языком по зубам, пытаясь сдержать рвотный позыв.

– Ты ее чем-то накормила?

– Это неважно. Я не помню.

Господи, мне как будто начистили зубы арахисовым маслом. Ужасно тошнит. Я представляю пространство и мебель вокруг себя. Если сблевать влево или вправо, запачкаю кожаный диван. Вниз – попаду на Оскара. Вперед – обрадую врача.

– Мерри очень переживала за маму. Она назвала ее имя – Доуна. Через «у», с одной «н». У меня это был прямо пунктик: выбраться из могилы во что бы то ни стало, отыскать маму Мерри и сказать, что с ее дочерью все в порядке. Но я не могла пошевелиться. Голова, ноги, руки… На меня словно грузовик наехал.

Я не знала, жива ли Мерри, но я-то точно умерла.

– Понимаете, мне откуда-то известно, как пишется ее имя. «Доуна», не «Донна». Если бы Мерри была мертва, откуда я могла это узнать?

– Прости, Тесси, я должен спросить. Ты упоминала газеты. Кто-то читал тебе статьи о твоем деле?

Молчу. Иначе Лидии здорово попадет от моего отца. Да и от адвокатов. Они говорят, что я должна давать показания в суде, руководствуясь своей памятью – «незапятнанной» репортерскими домыслами. Помню, как один помощник адвоката сказал: «Если придется, можно даже сыграть на ее слепоте».

Не дай бог, у меня заберут Лидию.

– Возможно, у тебя в голове все перемешалось. Ты думаешь, что узнала ее имя в могиле, а на самом деле это произошло уже потом.

– Это тоже обычное дело? – Сарказм.

– Не сказать, что необычное.

Представляю, как он мысленно ставит галочки в пользу диагноза «душевнобольная». Наверняка уже добрую сотню нацарапал.

Исступленно молочу ногой по столу. И вдруг случайно промахиваюсь – попадаю прямо в Оскара. Он взвизгивает (самый ужасный звук за последние несколько месяцев), а я наклоняюсь к нему и зарываюсь лицом в мягкую шерсть. Прости, прости меня. Он тут же принимается лизать мои руки – первое, до чего может дотянуться.

– Мама варит земляничный морс, а юный сын уже не плачет, – бормочу я на ухо Оскару, чтобы успокоить его. И себя.

– Тесси. – В голосе беспокойство. Что, уже не ухмыляешься? Теперь я окончательно слетела с катушек – твоими стараниями? Стоит мне что-то пробормотать, как все сразу думают: спятила. А ведь сегодня я почти в норме, мне просто жалко Оскара.

Я поднимаюсь, и Оскар снова устраивается у меня в ногах. Его хвост деловито хлещет меня по ногам, как швабра. У него все хорошо. У нас все хорошо.

– Это мнемонический прием, – говорю я. – Чтобы запомнить порядок планет.

– Не понял.

– Меркурий, Венера, Земля, Марс… Мама варит земляничный морс…

– Это я понимаю. Но при чем тут Мерри? – Голос у него по-настоящему обеспокоенный.

– Мерри придумала код, чтобы запомнить имена остальных матерей. Чтобы я смогла их потом отыскать. И сказать, что с их дочками все в порядке.

– А планеты здесь к чему?

– Да ни к чему, – раздраженно бурчу я. – Просто я твердила эту фразочку в могиле, чтобы… ну, не сойти с ума. Не отключиться. Перед глазами все крутилось, я же видела звезды и все такое. – Тонкую улыбку луны. Не сдавайся. – В общем, Мерри это услышала и предложила придумать код для остальных имен. ЧУЛ. «Чумовая Лажа» или как-то так. А я переставила буквы, чтобы получилось настоящее слово. ЛУЧ.

Он опять потрясенно умолкает.

– Так ты помнишь имена матерей? Можешь их назвать?

– Не помню. Пока. – Мне больно произносить это вслух. – Только три буквы. ЛУЧ. Но я стараюсь вспомнить, правда. – Каждый вечер я прогоняю в уме список возможных имен. Самое трудно – это «У». Урсула? Уни? Я не могу предать Мерри. Я должна найти каждую мать.

Мой врач пытается переварить услышанное.

Что, я больше не ходячий штамп? А?

– Но в могиле были останки двух девушек. Не трех.

Идиот. При чем тут вообще цифры?

Тесса сегодня

Мы втроем едва помещаемся в кабинете Джоанны Сегер – и не скажешь, что здесь работает знаменитая на весь мир ученая. Из большого окна открывается чудесный вид на небо над Форт-Уэртом, но Джоанна сидит лицом к двери – приветствуя живых. Ее стол, современная черная глыба, занимающая почти все свободное пространство, завален бумагами и журналами по судмедэкспертизе. Он напоминает стол Энджи в церковном подвале: так же похож на неубранную кровать, в которой страсть поимела порядок.

Над бумажным хаосом царит местная достопримечательность: колоссальных размеров компьютер, напичканный софтом на сто тысяч долларов. На HD-мониторе видны американские горки ярко-зеленых и черных штрихкодов. Это почти единственное красочное пятно в кабинете, если не считать нескольких мексиканских масок смерти и фигурки скелета в пышном платье невесты. Мексиканцы, честь им и хвала, имеют куда более приземленный взгляд на смерть. И Джо, наверное, это нравится.

В стеклянном ящике размещено что-то вроде сердца, но я боюсь присматриваться – потому что это наверняка и есть сердце. Серо-коричневого цвета. Его приглушенный блеск заставляет меня вспомнить нашу с Чарли поездку в Даллас на выставку Гюнтера фон Хагенса «Миры человеческого тела», где трупы мумифицированы с помощью биополимера – чтобы живые могли полюбоваться на собственную внутреннюю красоту. Чарли неделю мучили ночные кошмары после того, как она узнала, что на этой многомиллионной передвижной выставке, возможно, экспонируются тела казненных в Китае заключенных.

И я совершенно, совершенно уверена, что не хочу знать, откуда взялось это сердце.

Стены увешаны грамотами и благодарственными письмами. Кажется, на одном из них красуется подпись президента Буша.

Билл читает в телефоне чье-то письмо. На меня ноль внимания. Он так далеко отодвинул стул (пытаясь впихнуть куда-то длинные ноги), что теперь сидит почти в дверном проеме. Мои собственные колени вплотную прижаты к столу и наверняка уже покраснели под юбкой.

Это шоу Джо, а мы в нем – лишь наблюдатели.

Она примостилась в крошечном закутке по другую сторону стола и плечом держит возле уха телефон – он зазвонил, как только мы сели.

– Ага… Ясно… Очень хорошо. Дайте мне знать, когда закончите. – Джоанна вешает трубку. – Отличные новости! Нам удалось извлечь митохондриальную ДНК из костей двух девушек. С черепом, увы, не вышло. Но мы попробуем еще – на сей раз возьмем бедренную кость, хоть она и серьезно пострадала. Мы не отступимся. Будем пробовать снова и снова, пока не найдем подходящий образец. – Джо медлит. – Еще мы решили попытаться извлечь ДНК из других костей. На всякий случай – чтобы больше ничего не упустить.

Нет, мне нельзя об этом думать. Новые трупы? Какофония Сюзанн в моей голове и без того невыносима.

Однако я признательна Джо за настойчивость. С тех пор как я побывала на процедуре обработки костей, мой айпад работал без устали. Возможно, оборудованная по последнему слову техники криминалистическая лаборатория – секрет для большинства жителей Форт-Уэрта, но сотрудники правоохранительных органов всего мира прекрасно о ней знают. Крыло с лабораторией выступает из основного здания образовательного центра «Кэмп Боуи», словно остов огромного серебристого корабля. В его трюме хранятся жуткие сокровища: детские зубы, черепа, тазобедренные кости и челюсти, которые свозят сюда со всего света в последней надежде на установление личности. Эта лаборатория добивается результатов, когда другие уже отчаялись.

– Здорово, Джо! – В голосе Билла слышатся усталость и надежда.

Я напоминаю себе, что этот человек одной рукой ежедневно тащит в гору полную телегу кирпича, а другой – меня. Сегодня утром я неохотно согласилась встретиться с «экспертом», который внимательно изучил мои рисунки. Визит к Джо стал для меня неожиданностью – приятной. Через несколько минут мне предстоит заново разглядывать картину с занавеской и искать в узорах лицо маньяка, а пока можно подышать. Если, конечно, я перестану коситься на это сердце в стеклянном ящике.

– Звонил мой начальник, – продолжает Джо. – Пока мы с вами беседуем, идет поиск по национальной базе ДНК пропавших без вести. Но не обольщайтесь. Поиск по базе ничего не даст, если родственники не разместили в ней ДНК своих пропавших девочек. В ту пору – когда они исчезли – такой базы даже не существовало. Но если родные еще не потеряли надежды, следили за новостями, не давали проходу полицейским и каждую ночь молились, чтобы их дети нашлись, – тогда не все потеряно. Вы не в кино с Анджелиной Джоли, пожалуйста, не забывайте.

Интересно, сколько раз она повторяла эту речь. Сотни? Тысячи?

Левой рукой Джо что-то рисует на полях журнала. Спираль ДНК. Кажется, с ножками. Она бежит. Или танцует.

– До дня Х осталось шесть недель. Но я и не из таких ситуаций выкручивался. Надежда есть. Передай всем большое спасибо за настойчивость. Любая новая подробность может заронить в душу судьи или присяжных сомнения – а нам только это и нужно.

Джо прекращает рисовать.

– Тесса, ты что-нибудь знаешь о применении данных митохондриальной ДНК в криминалистике? Мне хочется, чтобы ты понимала, чем мы тут занимаемся.

– Знаю, но совсем немного. Митохондриальная ДНК передается по материнской линии. Я… читала… что вам удалось установить личность одной из жертв Джона Уэйна Гейси. Спустя тридцать лет.

– Не мне лично, сотрудникам этой лаборатории. Это был Вильям Банди – ранее известный как Жертва номер 19, потому что его вытащили из тайника девятнадцатым по счету. Большой день для его семьи. И для науки.

Джон Уэйн Гейси. Ему ввели смертельную инъекцию в 1994 году. За полтора месяца до моего исчезновения.

Джо вновь принимается калякать. У танцующего ДНК появляется партнерша. На высоких каблуках. Джо убирает ручку за ухо.

– Прочитаю вам лекцию по ДНК, которую вынуждены слушать все ученики шестых классов, что приходят на экскурсию в центр. В наших клетках есть два типа ДНК: ядерная и митохондриальная. В деле Оу Джея Симпсона использовалась именно ядерная ДНК (и, кстати, если вы хоть немного сомневались в его виновности – не сомневайтесь). Но там были свежие улики. А когда поднимают дело многолетней давности, криминалистам приходится иметь дело с митохондриальной ДНК, которая сохраняется в течение долгих лет. Ее сложнее извлечь, однако с каждым годом ученые делают это все лучше и лучше. Вы совершенно правы: митохондриальная ДНК передается по материнской линии, что весьма полезно, когда имеешь дело со старым материалом. И даже с очень старым материалом – например, Романовы. Ученым наконец удалось развенчать миф о том, что княжна Анастасия сбежала из того подвала, где расстреляли ее семью. Любой человек, называющий себя княжной Анастасией или ее потомком, – лжец. Научный прогресс позволяет переписывать историю.

Я киваю. Про Анастасию мне известно многое. Лидия обожала все эти романтичные теории заговора. Десять женщин пытались выдавать себя за чудом уцелевшую дочь императора Николая II и Александры Федоровны, которых зверски расстреляли большевики. Я даже смотрела сказочную, прилизанную диснеевскую версию этих событий – когда сидела с шестилетней племяшкой Эллой. «Ты ведь тоже принцесса, да? – спросила меня она. – Ты тоже все забыла?»

Билл нетерпеливо ерзает на стуле.

– Расскажи про волос, Джо.

– Волос? – спрашиваю я. – Какой волос?

– Вы что, в самом деле не знаете подробностей дела? – раздраженно бурчит Билл. – Волос был одной из улик, позволивших обвинить Террела. Его нашли на той грязной куртке.

Грязная куртка. Окровавленная перчатка. Внезапно я вновь оказываюсь в Оу-Джей-лэнде.

– Я сознательно почти ничего не читала про дело, – выдавливаю я. Мне неприятно его разочарование. – Это было очень давно. Я давала показания только на одном судебном заседании и ничего не знаю про волос.

Джо внимательно смотрит на меня. Ручка не двигается.

– Волос был рыжий.

Мой волос.

– Эту улику подняли в последний момент. Эксперт со стороны обвинения изучил волос под микроскопом и подтвердил, что он принадлежит вам. Сказал, что уверен на сто процентов. Тогда в такие околонаучные бредни еще кто-то верил. Невозможно определить, кому принадлежит волос, с помощью простого микроскопа. Единственный способ – анализ ДНК. Этим мы сейчас и занялись.

Всего у двух процентов населения земного шара – рыжий цвет волос. Бабушка вбила этот факт мне в голову. Первый раз – в четыре года, когда я обкорнала себя ножницами, и потом – когда я пыталась стать блондинкой: выдавила на себя сок тринадцати лимонов и села мариноваться под жаркое техасское солнышко.

Рыжие волосы были моим талисманом. Они приносили удачу. Делали меня особенной.

– Про куртку я, разумеется, слышала, – уверенно говорю я. – Еще я знаю, что был свидетель… видевший, как Террел ловит попутку на дороге. Я только про волос ничего не знала. – Или забыла.

Билл резко встает.

– Вероятно, вы также не знали, что семьдесят процентов несправедливых приговоров, отмененных по результатам ДНК-экспертизы, изначально вынесены исходя из ложных показаний очевидцев? И что куртка, найденная на дороге, оказалась мала Террелу? И что рыжий волос на куртке был совершенно прямой? Если ваши школьные фотографии не врут, у вас была копна кудряшек. Как у пуделя, черт побери!

Пудели действительно кудрявые, а вот рыжих, кажется, не бывает. Впрочем, выкрасила же тетя Хильда своего пса в голубой цвет.

Хотя мне понятен его гнев. Желание выговориться.

И я отлично знаю, о чем он думает. Террел Дарси Гудвин потерял семнадцать лет жизни вовсе не из-за рыжего волоса, не из-за выброшенной кем-то куртки и не из-за женщины с ночным зрением, которая проносилась мимо на своем «Мерседесе».

Террел Дарси Гудвин сидит в камере смертников потому, что одна из Чернооких Сюзанн, напуганная до чертиков, семнадцать лет назад дала показания в суде.

Тесси, 1995

Не терпится все ему рассказать.

– Знаю, на прошлой неделе тебе тяжело пришлось, – начинает он. – Однако до начала суда осталась всего пара месяцев. Это очень мало, чтобы определиться в своих показаниях и как следует подготовиться.

Пятьдесят девять дней, если точнее.

– На твоем месте я бы еще раз подумал о легком гипнозе. Я знаю, ты против, но в темноте твоей памяти что-то сокрыто. И оно лежит почти на поверхности, Тесси. Почти.

Мы ведь договорились. Никаких лекарств. Никакого гипноза.

Сердце бешено колотится в груди, дышу часто и мелко – как собака в жаркий день. Как в августе, когда я пробежала три мили – и Лидии пришлось вытаскивать из рюкзака взятый на всякий случай бумажный пакет.

Лидия. Всегда рядом. Всегда спокойна. Дыши. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Пакет надувается и сдувается. Треск бумаги.

– Ну что скажешь? Я уже обсудил это с твоим отцом.

Тишина между его угрозой и следующим предложением просто убийственна. Я пытаюсь вспомнить, на каком месте обычно фокусирую внутреннее зрение. Ниже? Выше? Там, откуда звучит его голос? Это важно.

– Твой отец говорит, что согласится на гипноз только при условии, что ты согласишься, – наконец произносит врач. – Так что решение за нами с тобой.

Никогда не любила папу так, как в этот момент. Меня переполняют радость и облегчение. Отец принял такое простое – и такое благородное – решение, особенно для человека, чья ненаглядная огненно-рыжая дочка на его глазах превратилась в кожу, кости и злость. Он гордо держит в руках мое будущее, словно помятый кубок, словно что-то очень ценное и важное – пусть оно и становится тяжелее с каждым днем.

Сейчас папа сидит за дверью и бьется за меня. Каждый божий день – бьется за меня. Выбежать бы сейчас в коридор и крепко его обнять. Извиниться за все мои истерики, за ужины в полной тишине – с любовью приготовленные им ужины, – за все молча отвергнутые предложения: покататься вместе на качелях, прогуляться или заглянуть в «Дейри куин» за мороженым.

– Мы с тобой хотим одного и того же, Тесси, – говорит врач. – Чтобы ты излечилась. А поимка преступника – это просто приятный бонус.

Я не сказала ни слова с тех пор, как вошла в кабинет. А ведь хотела сказать так много. В глазах стоят слезы. Почему – не знаю. Я сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не разрыдаться.

– Тесси.

Последний удар. Мое имя превращается в инструмент управления, в приказ. Он словно бы говорит: «Мне лучше знать».

– К тебе может вернуться зрение.

Ой.

Хочется захохотать.

Он ведь еще не знает – и никто пока не знает. Оно уже ко мне вернулось.

Тесса сегодня

Вообще-то я давно свыклась и неплохо жила с этой мыслью: «Больше никогда». Больше никогда не сяду на кушетку в кабинете психоаналитика. Больше никогда не буду вспоминать свои липовые рисунки с изображением девушки без рта, бегущей сквозь песчаную бурю. Больше никогда не позволю чужому человеку вооружиться ножом и медленно вырезать из меня все сокровенное.

Доктор Нэнси Джайлс немедленно выдворила Билла из кабинета – чтобы не мешался. Прозвучало это не слишком вежливо, но ее неземная красота смягчила удар. Судя по детскому бурчанию Билла, они знакомы уже очень давно и близко (хотя по дороге сюда он почему-то об этом умолчал).

Дедушка как-то говорил, что Господь нарочно разбросал детали мозаики в самых неподходящих местах, чтобы мы не сидели без дела, и в самых подходящих – чтобы мы не забывали о его существовании. Помню, в тот день мы с дедом попали в отдаленный уголок Биг-Бенда, похожий на диковинную луну.

Лицо доктора Джайлс я бы сравнила с этим великолепным лунным пейзажем. Бархатная коричневая кожа с огромными мерцающими озерами глаз. Нос, губы, скулы – словно выточены талантливейшим ангелом. Она знает, что красива, и не увлекается украшениями. Стрижка боб, простой синий костюм с юбкой до колена, в ушах – золотые цепочки с жемчужинами на концах. Жемчужины пускаются в веселый танец всякий раз, когда она поворачивает голову. Думаю, ей под семьдесят.

Ее кабинет, однако, напоминает добродушного дядюшку, который носит гавайские рубашки и в любой момент может выудить из кармана помятый «твинки». Стены цвета яичного желтка. Красный велюровый диван, в углу вместо подушки – плюшевый слоненок. Два удобных кресла в клеточку. Низкие книжные полки, на которых царит буйство красок («Гарри Поттер», «Лемони Сникет», куклы «Американ герл» всех национальностей, пластмассовые инструменты, грузовики, мистер и миссис Картофельная Голова). Поднос с фломастерами и восковыми мелками. На детском столе – «мак». Дверь холодильника испещрена неумелыми каракулями. Рядом стоит корзинка с запретными полиненасыщенными вкуснятинами – да, и ни одной строгой мамы в поле зрения.

Я невольно впиваюсь взглядом в репродукции на стенах. Это не бездушные абстракции, какими обычно украшают врачебные кабинеты, а волшебные музыкальные звери Шагала – и его невероятный синий цвет. Паровоз Магритта, выезжающий из камина, огромное зеленое яблоко и господа в котелках, парящие в небе, словно Мэри Поппинс.

В точку, думаю я. Что может быть сюрреалистичнее детства?

– Мой обычный клиент – несколько моложе, – с улыбкой говорит доктор Джайлс. Она неправильно истолковала мой блуждающий взгляд – я ищу свои собственные мрачные работы. Нервная система бунтует. Ладошки у меня наверняка мокрее, чем у пятилетки, которая только что выскочила из кабинета с капающим зеленым мороженым на палочке.

– Вряд ли мы сможем оправдать ожидания Вильяма, как считаете?

Доктор Джайлс садится на другой конец дивана, и подол синей юбки слегка ползет вверх.

Она ведет себя непринужденно. Раскованно.

Или это такой ход? Отработанный прием?

– Вильям всегда ставил перед собой почти недостижимые цели, даже в детстве, – продолжает доктор Джайлс. – А мои цели, чем старше я становлюсь – и чем больше ужасов вижу, – становятся все менее четкими. Более гибкими. Я стала терпимее – надеюсь, это признак мудрости, а не усталости.

– Однако же он привел меня к вам, – говорю я. – И даже назначил крайний срок.

– Однако же он привел вас ко мне. – Доктор Джайлс вновь улыбается. Я представляю, как легко ее улыбка растапливает лед детских сердец. Но я уже давно не ребенок.

– То есть вы предлагаете не пересматривать рисунки?

– Вы мне сами скажите – они нам нужны? Вильям расстроится, но я уверена на сто процентов, что среди волн мы имя убийцы не увидим. Так ведь?

– Так. – Я откашливаюсь.

Тогда, в 95-м, я вовсе не была в этом уверена. Как только ко мне вернулось зрение, я внимательно изучила каждый мазок кисти, каждый завиток – просто на всякий случай. «Мало ли на что способно наше подсознание?» – не без пафоса спросила тогда Лидия.

– Я считаю, что рисунки людей, перенесших подобную травму, часто истолковываются неправильно. – Доктор Джайлс убирает из-за спины плюшевого слона, который мешает ей откинуться на спинку дивана. – Много значения придают выбору цвета, движениям руки. Но ребенок может нарисовать кроваво-красную картину просто потому, что это его любимый цвет! И потом, на рисунок выплескиваются только сиюминутные чувства и переживания. Порой мы все ненавидим своих родителей, правда? Страшное изображение отца вовсе не означает, что он мучитель и насильник. Я бы никогда не сделала такого вывода. Поэтому технику терапевтического рисунка я использую только для того, чтобы дети могли выплеснуть свои эмоции, не вариться в них. Выразить наболевшее словами гораздо, гораздо труднее. Впрочем, что я вам говорю, вы это знаете лучше меня.

– Доктор Джайлс…

– Пожалуйста – Нэнси.

– Хорошо, Нэнси. Не хочу показаться грубой… но почему вы решили помочь Биллу? Раз сами признаете, что говорить нам не о чем.

Знает ли она, что больше половины рисунков – подделка? Сказать ей – или не надо?

Леденящая душу, отстраненная лекция Джо о человеческих останках, это чертово сердце в стеклянном ящике, розовый слон, который слышал бог знает сколько страшных и правдивых историй о людских пороках – пожалуй, на сегодня мне хватит общения с реальным миром.

Через полтора часа я буду сидеть на трибунах и болеть за Чарли – в окружении таких же уставших и орущих во все горло мам. И главное, что меня будет волновать, – не надвигающийся Армагеддон на Ближнем Востоке, не судьба ста пятидесяти миллионов сирот, не таяние ледников и не отмена смертной казни в штате Техас.

Меня будет волновать лишь одно: коснется ли мяч земли.

Потом я вытащу из холодильника пакет морковных палочек, заброшу в микроволновку четыре готовых сэндвича с сыром и ветчиной (один для меня, три для Чарли), запущу стирку и подошью к лавандовой юбке белый фатин. Эти маленькие лучики света помогают мне не терять голову, оставаться более-менее нормальной и более-менее счастливой – изо дня в день.

– Поймите меня правильно, – отвечает Нэнси. – Я отнюдь не считаю, что ваши рисунки абсолютно лишены смысла. Ваш случай весьма… сложный. Я очень признательна, что вы позволили мне взглянуть на заметки врачей. Впрочем, ваш последний психотерапевт почти не оставил записей. Вы ведь рисовали вслепую, верно? Он был совершенно уверен, что большую часть рисунков вы подделали. Придумали. – Значит, она в курсе. Хорошо. – Он также считает, что вы с ним всесторонне обсудили рисунки с изображением занавески. Те, что были нарисованы спонтанно и от всего сердца.

На поясе Нэнси начинает пищать пейджер. Она проверяет номер звонившего и отключает звук.

– Словом, у нас есть все основания вообще не брать в расчет ваши рисунки. Так, по крайней мере, полагал ваш врач. Вы согласны?

– Да. – У меня пересыхает в горле. Куда она клонит? И случайная мысль: может, мне тоже стоило почитать заметки врача?

Тут же вмешивается одна из Сюзанн: Вот еще! Тебе совсем неинтересно, что он думал.

– Впрочем, рисунки – вещь тонкая. Никогда не знаешь, где выдумка, а где просочилась истина. Меня, безусловно, манит эта занавеска. Она напоминает об одном известном случае. Не знаю, ирония судьбы это или знак свыше (если вы вообще верите в знаки свыше), но главную героиню этой истории тоже зовут Тесса. Возможно, имя изменено, да и история у нее совсем другая. В детстве Тесса стала жертвой сексуального насилия в семье, однако психологическая травма оказалась настолько серьезной, что девочка не могла назвать имя преступника. Тесса нарисовала свой дом в разрезе, чтобы врач мог заглянуть внутрь. На верхнем этаже – несколько кроватей, по одной на каждого члена многочисленной семьи. Внизу располагалась гостиная и кухня с огромным чайником на плите. Вместо того чтобы спросить про кровати, психиатр спросил ее о чайнике – почему он настолько важен? Тесса ответила, что каждое утро все ее родственники, которые уходят в школу или на работу, наливают себе горячей воды и делают растворимый кофе. С помощью чайника врач сумел вывести девочку на рассказ о том страшном дне. Она стала перечислять, кто наливал себе воду. Единственный человек, который не воспользовался чайником, потому что остался с ней дома, и был насильник. После этого Тесса смогла рассказать историю целиком. – Доктор Джайлс меня словно загипнотизировала. – Ваша занавеска, – тихо произносит она, – такая простая и обыкновенная вещь, тоже может оказаться мощным инструментом психоанализа. Вы ведь не просто так ее нарисовали. Что находится вокруг нее? Если хотите, можем сделать несколько упражнений.

В голове свербит. Я хочу согласиться, но не уверена в своих силах. Все, абсолютно все в этом мире может обернуться для меня злом.

Она осторожно истолковывает мое молчание.

– Не сегодня… Но скоро?

– Да, да. Скоро.

– Можно дать вам домашнее задание? Нарисуйте, пожалуйста, эту занавеску еще раз – по памяти. Потом звоните, я выкрою для вас время. – Она гладит меня по колену. – Я сейчас вернусь.

Доктор Джайлс подходит к закрытой двери (подмечаю легкую хромоту артритика) и скрывается в своем убежище. Я успеваю заметить теплый свет и большой антикварный стол.

Она тут же возвращается и дает мне визитку. Больше у нее в руках ничего нет. Рисунки останутся у нее – подглядывать запрещается.

– Внизу я написала мобильный, – говорит она. – Напоследок хочу задать вам еще один вопрос, если можно.

– Конечно.

– Цветочное поле. Гигантские цветы злобно скалятся двум девочкам.

Девочкам? Их там две?!

– Да ерунда это. Рисунок не мой, а подруги. Мы всегда рисовали вместе. Она была в курсе моего… обмана. Сообщница, можно сказать. – Я неловко смеюсь.

Нэнси бросает на меня встревоженный взгляд.

– У вашей подруги все хорошо?

Странный вопрос. С тех пор прошла целая вечность. Какое это может иметь значение?

– Мы давно не виделись. Она уехала сразу после суда, незадолго до выпускного.

Просто исчезла. Испарилась.

– Наверное, вы очень переживали. Потерять близкую подругу сразу после такой травмы…

– Да. – И мне совсем не хочется вдаваться в подробности. Я начинаю пятиться к двери. Вот уж о ком я не настроена сегодня разговаривать, так это о Лидии.

Однако доктор Джайлс неумолима.

– Тесса, я совершенно уверена, что ваша подруга Лидия, автор этого рисунка, была до смерти напугана.

– Вы говорили, что на рисунке… две девочки. А я всегда думала, что одна. Истекающая кровью.

Крошечное красное торнадо.

– Мне сначала тоже так показалось. Силуэты не очень четкие. Но если приглядеться, можно рассмотреть четыре руки. Две головы. По-моему, одна из девочек как бы защищает вторую, закрывает ее своим телом. И красное пятно – не кровь. Просто у защитницы рыжие волосы.

Тесси, 1995

Притворяться слепой очень трудно. Прошло уже два дня. Я знаю, что не смогу долго выкручиваться, особенно с папой. Но мне нужно понаблюдать за окружающими, за языком их тела. Что они чувствуют, когда я не смотрю – не вижу?

Врач сидит за столом и что-то строчит. Царапанье ручки по бумаге сводит меня с ума, хочется закричать.

Он поднимает голову и окидывает меня беспокойным взглядом – не передумала ли? Может, все-таки заговорит? Или хотя бы позу поменяет? Я скрестила руки на груди и смотрю прямо перед собой. Сегодня я вошла в кабинет и сразу заявила, что с меня хватит. Хватит, хватит, хватит!

Мы же договорились, напомнила ему я.

Никакого гипноза! Я отказываюсь выдавать свои тайны чужому человеку. И ведь я на первой же встрече обозначила все правила, благо их немного. Если он так легко их забыл, на что еще он способен? Глядишь, предложит мне веселые таблеточки? Я читала «Нацию прозака». Но там у героини все совсем плохо. Сплошные тараканы в голове. Я не такая.

Не желаю уподобляться ей или Рэнди, парню из школы, который не вылезает из футболки с группой «Элис ин чейнс», глотает «ксанакс» на переменах и потом спит на уроках. Я слышала, что у его матери – рак груди, и всегда стараюсь ему улыбаться, когда мы встречаемся возле шкафчиков (его шкафчик – рядом с моим). Рэнди прислал мне очень милую открытку в больницу. Кот с градусником во рту и подпись: «Иногда судьба так жестока». Интересно, долго он искал эту цитату? На дверце моего шкафчика висит фото Аланис, так что он, конечно, знал… Наверное, «Элис ин чейнс» поют только о том, чтобы пойти застрелиться или вроде того.

Лидия сразу догадалась. По всяким крошечным приметам. Библия на комоде была раскрыта на Исайе, а не на Матвее. Телик чуть развернут к кровати. Розово-зеленая футболка и легинсы в тон, коричнево-розовые тени «Мэйбеллин», которыми я уже год не пользовалась… Все вместе, сказала Лидия, выдало тебя с головой.

Повсюду меня поджидают сюрпризы. Самый главный – мое лицо в зеркале. Я стала какая-то угловатая. Нос похож на стрелку дедушкиных солнечных часов. Шрам-полумесяц под глазом бледнеет, он уже скорее розовый, чем красный, и больше не бросается в глаза. Папа осторожно предложил мне сходить к пластическому хирургу, но одна мысль о том, что я буду лежать на кушетке без сознания, а во мне будет ковыряться человек с ножом… Ну уж нет. Ни за что. Пусть лучше все смотрят.

Оскар оказался даже белее, чем я представляла – хотя поначалу, конечно, все выглядело ослепительно-ярко. Он был первым, кого я увидела утром, открыв глаза: ворох голубиных перьев с ушами. Я тихонько позвала его, и он тут же принялся лизать мой нос. Так я поняла, что это не сон.

Прозрела я совершенно обычно. Легла спать, утром проснулась – и все увидела. Мир вновь оказался в мучительном фокусе.

Врач продолжает что-то царапать у себя в блокноте. Я едва заметно кошусь на часы. Осталось девять минут. Оскар спит у моих ног, слегка подергивая ушами. Может, ему снится злая белка. Я скидываю один кед и босой ногой глажу его по теплой спинке.

Врач замечает мое движение, теряется, откладывает ручку. Медленно подходит к стулу напротив. Я снова дивлюсь тому, как точно Лидия описала его внешность.

– Тесси, я хочу извиниться. Мне очень стыдно, я нарушил наш уговор. Пытался склонить тебя к гипнозу. Я делал все, что врачу делать нельзя – ни при каких обстоятельствах.

Я молчу, не сводя взгляда с его плеча. Еще чуть-чуть – и зареву.

Потому что вокруг полно такого, чего мне лучше не видеть. Лицо моего брата после разговора с отцом – о плохих оценках (раньше он учился на одни пятерки). Разбросанные по столу бланки медицинской страховки – словно кто-то проиграл в покер и раскидал карты. Пустой, печальный холодильник, заросшая сорняками лужайка, глубокие морщины вокруг папиного рта.

Все это – по моей вине.

Я не должна сдаваться. Я хочу стать прежней. Я уже вижу, разве это не прогресс?

И разве я не должна сказать «спасибо» человеку, который сейчас просит у меня прощения? Пусть уж порадуется своей победе. В конце концов, мы все иногда совершаем ошибки.

– Что я могу сказать или сделать, Тесси, чтобы вернуть твое доверие?

По-моему, он уже догадался, что я прозрела.

– Расскажите про вашу дочь. Которую вы потеряли.

Тесса сегодня

Юбка-пачка готова.

Я аккуратно ее отпариваю, хотя необходимости в этом нет. Чарли вечно хихикает надо мной и моим отпаривателем для одежды «Ровента IS6300». Но «Ровента», пожалуй, была и остается моим самым лучшим и самым верным психоаналитиком. Она вылезает из шкафа примерно раз в месяц и не задает ни единого вопроса. У нее нет разума. Прямо волшебство какое-то. Я беру в руки паровую головку – и все складки исчезают. Результат мгновенен и всегда предсказуем.

Только не сегодня.

Сегодня у меня в голове кто-то включил детский мобиль. Движущиеся картинки завораживают: на одной лицо Лидии, на другой – Террела. Они танцуют среди желтых цветов, черных глаз, ржавых лопат и пластиковых сердец. Все это нанизано на хрупкие кости.

Прошло два дня с тех пор, как доктор Нэнси Джайлс из Оксфорда/Гарварда/Вандербильта истолковала для меня рисунок Лидии – сразу после признания в том, что не особо верит во всякую фрейдистскую чепуху.

Доктор Джайлс считает, что проблемы были у Лидии. Лидия видела защитника во мне. Но этого просто не может быть. Я никому не рассказывала про стихотворение, которое нашла под дубом во дворе. К тому же Лидия нарисовала поле рудбекий до того, как убийца подбросил мне записку. Если бы не Лидия, я бы умерла. Не наоборот.

Черт, надо еще раз взглянуть на этот рисунок. Почему доктор Джайлс не дала мне посмотреть? Думает, я вру? Умалчиваю что-то? Ну все как обычно: стоит мне выйти из кабинета психотерапевта, как в голову забираются черви сомнений.

«Скучаю», – написала Лидия на открытке, вложенной в букет цветов. Или цветы послала вовсе не она? А мой монстр, например? Вдруг мое молчание погубило Лидию? Я не предупредила ее – и он исполнил поэтичную угрозу, спрятанную под домиком на дереве? «Коль тайна станет явной, быть Лидии Сюзанной». Неужели жертвой моих страхов и глупости стали двое – Лидия и Террел?

Террел. Теперь он не идет у меня из головы. Я гадаю, ненавидит ли он меня, есть ли у него мозоли на руках от отжиманий, придумал ли он, что закажет на последнюю трапезу. Ах да, последние трапезы отменили. За это надо сказать «спасибо» одному из негодяев, что приковали к машине Джеймса Берда-младшего и возили его за собой, пока он не умер. Убийца запросил два куска курицы, фунт жаренного на гриле мяса, тройной чизбургер с беконом, пиццу с мясом, омлет, порцию окры, пинту мороженого «Блу белл», арахисовый фадж с кусочками арахиса и три бутылки корневого пива. Все это ему привезли. Но есть он отказался. После этого власти Техаса решили: хватит.

Понимаете, да? Я помню наизусть последний обед этой расистской сволочи, но начисто забыла день, когда моя нормальная жизнь закончилась. И я ничем не могу помочь Террелу.

Смотрю на окно своей мастерской, разместившейся над гаражом в дальнем углу двора. Пора мне пойти туда, задернуть шторы, достать карандаши – и нарисовать чертову занавеску. Приступить, наконец, к домашнему заданию.

Мы отремонтировали гараж два года назад. Он так обветшал, что буквально разваливался на части. Эффи одобрила наш проект с архитектурно-исторической точки зрения; голубые оконные рамы и чахлая герань – для нее, Интернет и сигнализация – для меня.

Жизнерадостно. Безопасно.

Внизу, где когда-то стоял синий «Додж» прежнего владельца дома, теперь живут циркулярка и ламельный фрезер, сверлильно-пазовальный станок, пневматический молоток, шлифовальная машина, вакуум-пресс и сварочный аппарат. Инструменты для того, чтобы гнуть дерево и превращать лестницы в головокружительные спирали. Машины, от которых у меня ноют мышцы – и которые помогают мне верить, что при желании я одолею любого маньяка.

Второй этаж гаража я полностью переделала под себя. Мое личное пространство. Для тихого творчества. Мне казалось, это важно: настоящий дом для стола, мольбертов, красок, кисточек и швейных машин. Я раскошелилась на диван из «Поттери барн», чаеварку «Бревилль» и деревянное панорамное окно, чтобы подглядывать за жизнью на верхних этажах нашего дуба.

Через неделю после того как закончились работы и я сидела в новенькой мастерской, потягивала чай и наслаждалась великолепной белизной свежеотремонтированной комнаты, до меня внезапно дошло: мне не нужно личное пространство. Я не хочу отгораживаться от Чарли и не видеть, как она распахивает дверь, возвращаясь из школы. Поэтому тихим творчеством я занимаюсь в гостиной, а в мастерской работает мой младший брат (писатель), когда приезжает в гости из Лос-Анджелеса. Еще там прячется Чарли, когда каждое мое слово действует ей на нервы. «Не знаю почему, мам. Меня злит не то, что ты говоришь, а что ты вообще разговариваешь».

И именно поэтому наша гостиная завалена парчой, бисером, выкройками – и шлепками Чарли, учебниками, одинокими серьгами и крошечными резинками для брекетов. Мы с ней договорились не обращать внимания на бардак в нашей общей комнате (хлебные крошки и муравьи – исключение). Дважды в месяц мы вместе наводим здесь порядок и чистоту. Это место счастья, место, где мы творим, спорим и оттачиваем свою любовь.

В мастерской полно народу. Сюзанны въехали сразу же – стоило последнему слою краски «белый лен» лечь на стены. Здесь им комфортно, и они могут болтать без умолку – порой совсем как глупые школьницы на девичнике.

Пора уже подняться к ним. Поздороваться.

Нарисовать занавеску. Узнать, не висит ли она на окне их спальни. Пусть уже помогут.

Но нет, пока нет. Надо копать.

Я вновь смотрю в зияющую дыру. На сей раз это бассейн с шоколадным месивом прелой листвы и дождевой воды на дне.

Какая глупость. Какое разочарование. Я натягиваю капюшон армейской толстовки дочки. На часах 17.27. Холод ужасный. Я не была здесь с тех пор, как мы с Чарли переехали (ей было два годика). По дороге сюда – один раз я свернула не туда, куда нужно, – мне пришло эсэмэс от дочери: «Есть хочется». А через двадцать минут: «Крутая пачка!», и еще минуту спустя: «?????»

Я пыталась перезвонить, но она не сняла трубку. Телефон у меня в кармане снова жужжит. Солнце опускается все ниже: большой оранжевый мяч решил поиграть в другом месте. Окна квартиры пылают закатным огнем, поэтому я не вижу, что внутри. Надеюсь, никто не смотрит на женщину в капюшоне и с ржавой лопатой в руках.

– Почему ты не у Анны? – выпаливаю я в трубку вместо приветствия. – Ты же собиралась к ней в гости! – Как будто мои слова все исправят.

– У нее мама заболела. Нас забрал из школы ее отец, и я сказала, что меня можно отвезти домой. Где ты? Почему не отвечала на сообщения?

– Я пыталась позвонить. Я была за рулем и немного заблудилась. А сейчас я уже в Далласе… по работе. Дверь заперла?

– Мам. Мне бы поесть.

– Закажи пиццу в «Сладкой маме». Деньги в конверте под телефоном. Попроси, чтобы доставил Пол. И не забудь посмотреть в глазок! Когда он уйдет, сразу же запри дверь и включи сигнализацию, вбей пароль.

– Номер подскажешь?

– Чарли. Ты же его знаешь.

– Да не пароль, а телефон «Сладкой мамы»!

Странный вопрос от девушки, которая только вчера нашла в «Гугле», кто такой Саймон Коуэлл – молодой помощник режиссера, полировавший топор Джека Николсона в «Сиянии».

– Чарли, ты чего? Я скоро вернусь. Задержалась, потому что… забыла дорогу.

– А почему говоришь шепотом?

– Пицца, Чарли. Глазок. Пароль. Не забудь. – Но она уже повесила трубку.

Все с ней будет хорошо. Это я сказала – или Сюзанна? Кому из нас лучше знать?

– Эй!

Ко мне быстро приближается человек с триммером в руках. Черт, засекли! Я прислоняю лопату к дереву. Поздно. Даже издалека человек кажется мне смутно знакомым.

– Это частная территория! Что вы тут делаете во время ужина – да еще с лопатой?!

Характерная гнусавость мешается с угрозой и недовольством: я нарушила этикет – осмелилась потревожить кого-то во время ужина. Фирменный техасский коктейль.

Просто я боюсь темноты. И еще я точно знаю, что в округе найдется немало людей, у которых руки чешутся пострелять – и в кладовке у них непременно припрятано ружье или пистолет. Такие уж тут места. У меня пистолет тоже был.

– Я здесь раньше жила.

– А лопата зачем?

Я вдруг поняла, кто это, – и, признаться, очень удивлена. Местный рабочий, мастер на все руки. Он здесь работал больше десяти лет назад – и каждый день грозился уволиться. Насколько я помню, он был дальним родственником брюзгливой хозяйки дома, обновленного викторианского «четырехквартирного особняка с характером». Читай: с резного конька прямо тебе на голову сыпется белая краска (похоже на перхоть), окна может открыть только Геркулес, а горячий душ длится ровно две с половиной минуты – и то если повезет опередить раннюю пташку с первого этажа, повернутую на спорте и утренних пробежках.

Именно из-за окон я и снимала здесь квартиру. Никто просто так не проберется. Да, и еще в объявлении было написано «Только для дам».

– Когда это хозяйка убрала отсюда парковочные места и выкопала бассейн… Марвин? Вас ведь Марвин зовут?

– А-а, помните старика Марвина, стало быть… Оно и понятно: девчонки меня не забывают. Бассейн появился года три назад. Раньше тут была парковка – да вы это и сами знаете. А теперь все жалуются, мол, машину некуда приткнуть. Воду в бассейн Герти наливать перестала. Говорит, только зря потратила на него деньги: старик Марвин все равно не выгребает листья. Старик Марвин, между прочим, работает как лошадь! Когда, говорите, вы тут жили?

– Десять лет назад. Примерно.

Я и забыла про эту привычку Марвина – говорить о себе в третьем лице. Отчасти это объясняет, почему он так и не нашел другую работу.

– Эх, славное было времечко! Никаких тебе студентов-нытиков, что звонят в два часа ночи и спрашивают, почему их «эпплы» не подсоединяются к Вселенной.

Я с трудом сдерживаю смех и немного стаскиваю капюшон, чтобы получше рассмотреть Марвина. Зачем?! Пытаюсь прикрыть волосами шрам под глазом, но это только пробуждает новый интерес в старикане, хоть я и одета в мешковатые черные штаны и кроссовки, а на лице – ни грамма косметики. Должно быть, сегодня был тихий день в доме «для дам» – а именно дамы не дают ему уволиться.

– Вот интересно… Когда рыли бассейн, ничего примечательного не нашли?

– Вроде трупа?.. Ого, вы бы видели свое лицо! Никаких трупов, милая. А вам что, нужен труп?

– Нет, нет, конечно, нет.

Марвин трясет головой.

– Стало быть, вы из этих проклятых сопляков… Или, может, задумали устроить тут очередной аттракцион с привидениями?

– Из каких сопляков?

– Да приезжают сюда всякие студенты… Каждую осень снимают крайнюю левую квартиру – думают, там привидения живут. Пугают новеньких до потери пульса: напялят на скелет прозрачную сорочку и давай его в окно пихать. Или созовут богатеньких дружков, жрут фасоль «черный глаз» и ведрами пьют пунш, блюют на крыльце – а Марвину потом отмывать. Герти с них вдвое больше дерет за эту квартиру – а Марвину, думаете, платят больше? Нет. Марвин все стерпит и все говно уберет.

– А почему… почему они думают, что здесь водятся привидения? – Зачем спросила? Сама ведь знаю ответ.

– Да из-за девицы, что жила здесь давным-давно. Та, что чудом сбежала от убийцы Чернооких Сюзанн. Мы поначалу и ведать не ведали, что это она, – только через полтора года узнали. Хорошая была девчушка, кстати. Работала дизайнером. Жаловалась, что мы ей не разрешаем поставить воротца на лестнице – чтобы дочка ее не расшиблась. Но Герти считала, что это уничтожит обаяние до… – Внезапно он замирает на полуслове. – Ох ты ж… Вы и есть та девица, верно? Сюзанна, что тут жила!

– Меня зовут не Сюзанна.

– Как же это я по рыжим волосам вас не признал? Черт, да мне никто и не поверит! Можно с вами сфотографироваться? Вы ж настоящая, да? Не призрак? – Он как будто всерьез в этом сомневается.

Не успеваю я опомниться, как он уже выхватывает из кармана телефон и щелкает меня на камеру. Я запечатлена в вечности, со вспышкой, чтобы отныне и во веки веков гулять по «Фейсбуку», «Твиттеру» и «Инстаграму».

– Отлично, – говорит Марвин, глядя на экран. – Даже лопата попала в кадр.

Если мой убийца еще не знал, то теперь точно узнает.

Я вышла на охоту.

Около семи вечера я подъезжаю к дому. Свет горит во всех окнах. Напоминаю себе: Чарли не страшно, просто она вечно забывает гасить за собой свет.

Мы говорили с ней по телефону около получаса назад. Пицца с канадским беконом и оливками была съедена и признана «зачетной». На другом конце провода все казалось совершенно нормальным. Не то что у меня. Я так перенервничала, что решила сначала заехать в супермаркет и закупить все, что Чарли просила при случае захватить к ужину: «сыр, шварцвальдская ветчина, белый хлеб мистера Би, виноград, хумус, претцели, пончеги».

– Я дома! – кричу я, пинком закрывая за собой дверь. Сигнализация включена – ставлю «галочку». Чарли даже убрала коробку из-под пиццы с журнального столика перед телевизором, по которому наверняка тайком смотрела сериалы из маминого списка «не одобряю просмотр этой гадости».

Вот только самой Чарли нигде нет. И рюкзака нет. Телевизор еще теплый. Я прохожу сквозь гостиную и ставлю на барную стойку пакет с продуктами, туда же бросаю ключи.

– Чарли!

Наверное, сидит у себя в комнате, напялив наушники «Bose», и без особого энтузиазма топчется по Англии девятнадцатого века в компании Джейн Остен.

Я стучу – потому что тетя Хильда никогда не стучала. Нет ответа. Приоткрываю, затем распахиваю настежь дверь. Кровать расправлена. На закрытом томике «Гордости и предубеждения» – бутылка с водой. Всюду валяется одежда. Ящик с бельем вытряхнут на кровать. На полу – полоска грязи.

Утром комната была примерно в таком же состоянии. Но самой Чарли нет.

Весь дом я оббегаю примерно за минуту – времени предостаточно, чтобы искупаться в тошнотворных волнах паники. Распахиваю дверь на задний двор и во все горло ору ее имя. Чарли нет и в гамаке, который мы повесили между нашим виргинским дубом и старинным столбиком для привязывания лошадей (Эффи чудом спасла его от топора местного плотника). Окна мастерской сверкают черным; двери гаража наглухо закрыты.

Телефон. Мне нужен телефон.

Я бросаюсь обратно в дом и судорожно ищу в сумочке мобильник. Неуклюже вбиваю новый пароль (пришлось поменять после вчерашнего обновления софта). Неверный код. Черт, черт, черт. Снова набираю четыре цифры – на сей раз медленно и вдумчиво. Обещаю себе больше никогда, никогда не обновлять программное обеспечение на телефоне. Жму нужную иконку.

И вот они, два коротких слова, божья милость:

У Эффи.

Через несколько секунд я уже барабаню в дверь Эффи. Та плетется целую вечность. На ней длинная белая сорочка с высоким горлом; седые волосы, обычно заплетенные в косу и убранные в пучок, свободно спадают с плеч до самой талии. Ну прямо беглянка из Пемберли – особенно если бы у нее в руках была свеча, а не гигантская ламинированная таблица Менделеева.

– Что стряслось, силы небесные? – вопрошает Эффи.

Спокойно, спокойно, спокойно.

– Чарли здесь?

– Конечно!

Эффи делает шаг в сторону, и вот она, моя девочка, самое прекрасное создание в мире, сидит по-турецки на полу и что-то строчит в блокноте. Я отмечаю каждую крохотную подробность: волосы перехвачены дешевым «крабом», а кончики торчат веером во все стороны, словно хвост у индюшки; на ногах только волейбольные шорты, хотя на улице всего десять градусов; пушистые тапочки-свинки; обкусанный лак с золотистыми блестками на ногтях. Чарли молча двигает губами, не произнося ни звука, как актриса немого кино: «Спаси меня».

– Я хотела немножко посидеть на крыльце перед сном и увидела, что по нашим дворам бродит какой-то незнакомый тип, – начала Эффи.

«Доставщик пиццы», – одними губами говорит Чарли. При этом она закатывает глаза, а Эффи все что-то лепечет, но у меня в голове оглушительно стучит одна мысль: «Жива! Жива и здорова!»

– Я заметила, что твоей машины нет, а свет в доме горит… Заволновалась. Позвонила – Чарли взяла трубку. Я тут же пошла и забрала ее к себе. Вот, помогаю теперь подготовиться к химии.

Чарли показывает пальцем на блюдо, где то ли шоколадными, то ли сгоревшими печеньями выложен смайлик – явно работа дочки. Чарли прикладывает к глазам два черных кругляша. Ну да, точно подгорели.

Выходки Чарли, искренность Эффи, несъедобное печенье. Скоро нам с дочерью придется еще раз обсудить одно из моих железных правил: два цифровых слова не отменяют необходимости оставить старую добрую записку от руки. Да, пожалуй, я и сама недавно сбежала из Пемберли.

– Спасибо вам за заботу, Эффи! – говорю я от всего сердца.

– Чарли думает, что это был доставщик пиццы, однако тип какой-то подозрительный. Лучше перестраховаться, верно?

Мой разум нежится в теплом коконе облегчения. Не намекает ли Эффи на то, о чем мы с ней никогда не говорили? Неужели и она поджидает моего монстра?

– Знаешь, кто это мог быть? – спрашивает Эффи. Я трясу головой, заранее сокрушаясь, что Чарли приходится это слушать. – По-моему, – шепчет Эффи, – это был похититель совков!

Тесси, 1995

Теперь я кое-что знаю о дочери психотерапевта. Ее звали Ребекка. Ей было шестнадцать лет. Нет, он мне не рассказал. Просто Лидия умеет копать.

Ребекка исчезла в том же году, когда безумец лишил мира Джона Леннона, а Альфред Хичкок умер куда более спокойной смертью, чем заслуживал. Мы с Лидией узнали это в библиотеке, куда приехали за подшивкой местной газеты на микрофишах. Там мы и наткнулись на статью двухлетней давности о моем враче. Он тогда как раз получил престижную международную премию за исследование нормальности и паранойи.

«Да кто вообще нормальный-то?» – пробормотала Лидия. А потом прокрутила несколько страниц вперед и зачитала некролог Хичкока. Лидию необычайно восхищал тот факт, что во время съемок одного из ее любимых фильмов («Незнакомцы в поезде») Хичкок пытал свою дочь: застопорил колесо обозрения, когда она была на вершине, затем вырубил свет на съемочной площадке и бросил ее одну в темноте. Через некоторое время бьющуюся в истерике Патрицию спустил один из работников. Лидия нажала кнопку на аппарате и скопировала себе интервью моего врача и некролог Хичкока (и то и другое заслуживало помещения в ее коробку странностей, которую она хранила под кроватью).

Как ни странно, по дороге домой Лидия больше сетовала на судьбу дочери известного кинорежиссера, нежели на то, как мало нам удалось узнать о Ребекке. «Вот садист!» – громко заявила она, пока другие пассажиры автобуса пялились на мой шрам в форме полумесяца.

История Ребекки заняла одно-единственное предложение в статье о моем докторе, и почему-то мне от этого невероятно грустно. Дайте угадаю: он сразу сказал репортеру, что обсуждать исчезновение дочери не намерен.

По крайней мере, на нашей последней встрече он ясно дал мне это понять. Когда я задала вопрос о Ребекке, он долго молчал. Тогда я заявила, что мне нравится репродукция «Жнеца» у него над столом.

– Дедушка одно время увлекался пшеничными пейзажами Уинслоу Хомера. – Ах да, и я больше не слепая.

Не знаю, искренним ли было его удивление. Доктор засмеялся и сказал, что это «огромный, огромный прорыв». Провел дурацкий старинный тест с карандашом и моим собственным носом. Попросил закрыть глаза и как можно подробней описать его лицо.

Затем добавил, что обсуждать это не намерен, однако его дочь не имеет никакого отношения к делу Чернооких Сюзанн. Вообще я про это не спрашивала. Даже если она имеет отношение ко мне, я не очень-то хочу знать.

Сложно совсем уж не радоваться происходящему. За пять дней я поправилась на три фунта. Папа и брат, узнав, что я прозрела, набросились на меня с такими крепкими объятьями, что сердце едва не выскочило у меня из груди. Тетя Хильда испекла трехслойный шоколадный торт, покрытый ее знаменитой липкой кокосово-пекановой глазурью. По-моему, ничего вкуснее я в жизни не ела.

Прошлой ночью на моей тумбочке появился новенький «Заклинатель лошадей» в переплете (у нас принято дожидаться, пока книга выйдет в бумажной обложке).

До суда осталось пятьдесят два дня. Значит – около двенадцати приемов у психотерапевта, включая пару после. Конец близок. Я больше не хочу отвлекаться на что бы то ни было, даже на Ребекку, – подло было с моей стороны ее вспоминать.

Увы, Ребекка стала для Лидии очередной идеей фикс. Она твердо вознамерилась нарыть как можно больше информации о пропавшей девушке – в других газетах. Даже если ты что-то найдешь, говорю я, это не будет иметь никакого смысла. «Ребекка была очень привлекательной и имела много друзей», «Родом из хорошей семьи», «Милая добрая девушка» и т. д., и т. п. Самим можно догадаться. Не хочу показаться бесчувственной, но ведь так и есть.

Я это знаю, потому что прочла вагон и маленькую тележку статей о своей жизни. Я ведь теперь – Черноокая Сюзанна. Моя мать умерла «при подозрительных обстоятельствах», дедушка построил нам с братом пряничный домик, а сама я – практически совершенство. Хотите правду? С мамой случился какой-то редкий удар, бабушка у меня была сумасшедшая, а я никогда не была и не стану героиней сказки. Хотя они все тоже поначалу были жертвами: Белоснежку отравили, Золушку держали в рабстве, Рапунцель – взаперти. Тесси закопали живьем вместе с трупами других девушек.

Чья-то безумная фантазия.

Ручаюсь, доктор был бы рад это обсудить.

Он садится на стул.

– Ну, вперед, Тесси.

На прошлой неделе он разрешил мне провести следующую встречу так, как я сама захочу. Еще он пообещал не рассказывать папе про мое чудесное прозрение – и пока не нарушил обещания. Интересно, он со всеми своими пациентами заключает такие сделки? Это вообще профессионально?

Неважно. Сегодня я готова на откровенный разговор.

– Каждый раз, когда гаснет свет, мне становится страшно: слепота возвращается. Например, недавно мы с семьей ходили в ресторан «Олив гарден», и официантка решила для создания атмосферы приглушить свет. Или вот на днях брат задернул шторы, чтобы лучше видеть телевизор.

– Когда это происходит, попробуй громко говорить про себя, что не слепнешь, просто вокруг стало темно.

– Вы серьезно? И папа вам за это платит? Ай-яй-яй.

– Ты ведь хочешь видеть, Тесси. У тебя внутри нет злобного гоблина, который держит палец на выключателе. Все в твоей власти. Между прочим, по статистике, такое происходит крайне редко. Шансы прозреть в подобных случаях равны практически нулю.

А вот это уже полезно знать. И приятно. Правда, тогда получается, что у меня с самого начала были нулевые шансы.

– Хорошо, что еще тут творится? – Он постукивает себя пальцем по голове.

– Я переживаю… из-за Оу Джея Симпсона.

– Что именно тебя волнует?

– Что ему удастся запудрить присяжным мозги и выйти на свободу.

Я умалчиваю о последнем эксперименте Лидии: она замочила свою красную кожаную перчатку в апельсиновом соке, высушила ее на солнце и попыталась натянуть. Вышло то же самое, что у Оу Джея.

Доктор кладет одну ногу на другую. Одевается он куда консервативнее, чем я себе представляла. Накрахмаленная белая рубашка, черные брюки со стрелкой, синий галстук (узел чуть расслаблен) с вышитыми красными бриллиантами, натертые до блеска черные туфли. Обручального кольца нет.

– Полагаю, вероятность такого исхода стремится к нулю. А ты на самом деле волнуешься, как бы не оправдали напавшего на тебя человека. Кстати, прямо перед твоим приходом звонил прокурор. Хочет поговорить с тобой наедине. Если тебе так будет спокойней, я попрошу присутствовать при ваших разговорах. Первую встречу он назначил на следующий четверг. Можем даже провести ее прямо здесь, вместо нашего сеанса. – Он подается ближе. Нутро у меня невольно сворачивается в твердый шар, как напуганная мокрица. – Прозрение – огромный шаг вперед. Встреча с прокурором и преодоление страха перед судом станет следующим таким шагом. Возможно, ты даже сможешь… что-то вспомнить. Представь, что твой разум – это сито или дуршлаг. Поначалу сквозь отверстия проходят только самые мелкие частицы.

Я почти не слушаю его психологическую белиберду о кухонной утвари.

Осталось семь дней.

– Надеюсь, ты не против, что я рассказал ему хорошие новости.

– Нет, конечно, – вру я.

А сама думаю о небольшой сумке с самым необходимым, которую собрала несколько месяцев назад и запихнула в дальний угол кладовки.

Бежать уже поздно – или еще нет?

Тесса сегодня

Мы с Чарли сидим на крыльце и играем в давнюю игру. Мягко покачиваются качели, по крыше монотонно барабанит дождь.

Мы представляем себя куколками в кукольном доме. Маленькая девочка, наша хозяйка, толкает качели пальцем. Своего рыжего кота она заперла в спальне, чтобы он до нас не добрался. В кукольной печке девочка испекла крошечный пластиковый торт, заправила все кроватки и красиво расставила в шкафу посудку. Зубной щеткой подмела коврик. Никаких монстров в кладовке – потому что в нашем домике нет кладовок.

В это мгновение – пусть оно одно-единственное – в мире все прекрасно. Идеально. Никто не может причинить нам боль. Мы в кукольном домике.

Голова дочери покоится на моих коленях. Она лежит на боку, подобрав ноги, потому что ей уже не три года, и места остается не так много. Я прикрыла ее голые ноги своей курткой: берегу от порывов ветра, который иногда влетает меж кирпичных колонн и осыпает нас брызгами дождя.

Чарли устраивается поудобнее и поднимает взгляд на меня. Ее фиолетовые глаза подведены черным карандашом, отчего стали еще больше и красивей – и намного, намного циничней. В каждом ухе по два серебряных гвоздика, один чуть поменьше другого.

Косметику можно смыть, лишние дырки в ушах зарастут. Я стараюсь не слишком переживать из-за такой ерунды. Начну пилить – она покажет мне мою собственную татуировку на правом бедре. Бабочку среди паутины шрамов.

Через три месяца ей снимать брекеты – вот когда можно начать волноваться.

– Мам, вчера вечером, у Эффи… На тебя прямо что-то нашло. Я понимаю, ты боишься, но все-таки. Никогда тебя такой не видела. Это из-за того, что ты не можешь повлиять на судьбу Террела?

– Отчасти. – Я тереблю прядку ее волос, и она не возражает. – Чарли, мы с тобой почти не говорили о том, что со мной произошло.

– Ты же сама не хочешь. – Не упрек, констатация факта.

– Я просто не хочу тебя тревожить. – Не хочу волновать ее невинную душу чем-либо, кроме простых фактов – да и то в урезанном виде.

– Ты все еще думаешь о тех… девочках? – осторожно спрашивает она. – Однажды мне приснилась одна из них. Мерри. Классное имя. На мой велик кто-то приклеил вырезку статьи из «Пипл», там рассказывалось про ее маму. Она говорит, что хочет сидеть в первом ряду, когда будут казнить Террела Гудвина. Ты точно знаешь, что он не виноват?

Усилием воли заставляю себя оставаться на месте. Не вскакивай, сиди спокойно! Какой-то урод оставил Чарли подарочек. Теперь одна из Сюзанн пробралась и в ее голову. А самое ужасное: она рассказывает мне об этом только сейчас. Мне не нравится думать, что Чарли носит эти тайны в себе только потому, что боится заговаривать о них со мной. Но это так.

– Да. Конечно, я все еще думаю о тех девочках. О том, как они умерли, и о тех, кто по ним скорбит. Особенно сейчас. Ученая-криминалист, о которой я тебе рассказывала, сумела извлечь ДНК из останков. Если нам очень повезет и если семьи пропавших девушек еще разыскивают их, мы сможем установить личности Сюзанн.

– Ты бы точно не бросила поиски. Искала бы меня.

Я смаргиваю слезы.

– Конечно. До последнего. Расскажешь свой сон? Про Сю… про Мерри?

– Мы гуляли по красивому острову. Она молчала. Было хорошо, ни капли не страшно.

Спасибо, Мерри.

– Так ты уверена, что Террел невиновен?

– Да. Полностью. Никаких прямых улик нет. – Я ничего не говорю про семнадцатилетний след из рудбекий. Про голоса у меня в голове, которые все множат и множат сомнения.

– Убийца не вернется, мам. Кем бы он ни был! – с жаром говорит Чарли. – Раз уж ему удалось скрыться от полиции, теперь он не станет рисковать. А может, он уже сидит в тюрьме за другие преступления. Я слышала, такое часто случается.

Моя дочь явно много об этом думает. Какая же я дура – конечно, ее юный мозг заточен точь-в-точь как наш с Лидией в ее возрасте. Лучше не буду говорить ей о шокирующих цифрах (любезно предоставленных Джо): из трехсот серийных убийц, разгуливающих по Америке, большинство останется на свободе.

– Послушай меня, Чарли. Больше всего на свете я хочу, чтобы у тебя была нормальная жизнь. Жить в страхе – это ужасно, но сейчас ты должна быть начеку. Из-за этой казни столько всего завертелось… а ведь моя главная задача – защищать тебя. Поэтому хотя бы на время позволь мне это делать.

Чарли приподнимается.

– Знаешь, у нас семья нормальнее, чем у половины моих знакомых. Правда! Однажды мама Мелиссы Чайлдерс посадила в машину свою дочку и других болельщиц, и они стали ездить по округе и запихивать куски сырой курицы в почтовые ящики девчонок, которые им не нравятся. А мама Анны тогда не заболела, она валялась пьяная дома. Анна говорит, она себе подливает водку в стакан колы, который держит в машине, и пьет прямо за рулем. Дети много чего знают, мам. От нас все не спрячешь.

Редкий, свободный, ничем не сдерживаемый поток информации.

– А с мамой Анны я больше никуда не поеду, – заявляет Чарли.

Качели действуют гипнотически. Говори, говори.

Вдруг начинает звонить ее телефон. Рингтон незнакомый. Чарли тянется за трубкой.

– Можно я переночую у Марли?

Она уже слезает с качелей. Уходит от меня.

– Нет ничего лучше, чем субботний вечер в «Летучей рыбе»!

Джо подносит к губам огромную запотевшую кружку пива. На ней старые «левайсы», красная футболка «Оклахома сунерс» и золотая цепочка со спиралью ДНК, которая хорошо смотрится с любым нарядом.

Билл только что вернулся от барной стойки с полной корзинкой жареных устриц и кукурузных крокетов – на всех. Он одет в потертые джинсы, футболка выправлена, волосы слегка растрепаны (надо бы ему постричься). Никогда не видела его таким расслабленным. Он протягивает мне кружку «Сент-Поли герл» – и удерживает мою руку чуть дольше необходимого. Я списываю это на пиво. Кружки тут просто гигантские. Потом непросто будет добраться до дома.

– Один размер на всех, – с ухмылкой произносит он и садится рядом с Джо, напротив меня, прямо под доску объявлений с фотографией рыбака, поймавшего рыбу на стероидах.

– Она настоящая? – Я показываю пальцем на морское чудище размером с Чарли.

– Это Стена Лжецов. – Билл, не глядя на снимок, закидывает в рот крокет. – Я уже несколько лет пашу на одного из них в прокуратуре.

– А вот это несправедливо, – хмурится Джо. – За последние десять лет Далласский округ превратился буквально в машину для освобождения заключенных по результатам ДНК-экспертиз. – Что-то подобное я уже слышала от Чарли.

– Эх, Джо, все-таки ты неисправимый оптимист. Вот добьюсь нового слушания по делу Террела – тогда поговорим.

В ресторане шумно и многолюдно. Мимо нас к барной стойке тянется длинная очередь – люди в ковбойских шляпах и бейсболках с техасской любовью ко всему жареному во фритюре. Коллективный оргазм случается с техасцами на ярмарках, где в жаровни с кипящим маслом кидают даже «Нутеллу», «Твинкис» и сливочное масло.

Как только Чарли убежала ночевать к подружке, мне пришло сообщение от Билла: не хочу ли я выпить пива с ним и Джо? По какому поводу – неясно.

Я немного помедлила (совсем немного) и согласилась. Лучше вечер в пабе, чем в компании Сюзанн и бутылочки мерло, когда за окном грохочет гром, а вспышки молний превращают любой куст в силуэт человека. Я быстро собрала в хвост распушенные от влажности волосы, накинула старую джинсовую куртку и примчалась сюда на своем «Джипе». Дворники на лобовом стекле всю дорогу работали не переставая.

Билл и Джо выпили уже минимум по одной кружке и пылко обсуждали нового квотербека «Сунерс», когда в бар вошла я – мокрая до нитки, словно только что целовалась с кем-то под водопадом. Джо кинула мне рулон бумажных полотенец со стола – высушить волосы и убрать следы от растекшейся туши под левым глазом. Мы заговорили не о Терреле, а о новом деле Джо – недавно в огайском поле были обнаружены останки трех– или четырехлетней девочки. Затем Билл переключился на меня.

– Так чем вы занимаетесь? – спросил он.

– Даже не знаю, как это назвать… Мастер на все руки, наверное. Делаю все, что взбредет людям в голову. Заказы бывают совсем маленькие – например, свадебная диадема с бриллиантами из бабушкиного кольца, – а бывают большие. Я построила парящую лестницу для отеля в Санта-Фе, и про нее написали в «Сандей морнинг». У них была серия статей о женщинах-ремесленниках, и мне это здорово помогло. Спасибо, что они не упомянули историю с Черноокими Сюзаннами… Теперь у меня целая очередь из клиентов. Я могу выбирать. И заламывать цену.

– Лестница в Санта-Фе – ваш любимый проект?

– Нет. Если честно, моя любимая штука – катапульта для метания тыкв для прошлогоднего конкурса в дочкиной школе. Мы побили существующий рекорд на шесть футов! – Я отхлебываю пиво. – Мой отец по второй специальности физик, он и меня кое-чему научил.

Эх, надо было съесть на ужин что-то посущественней, чем два крекера с сыром пименто. Билл выглядит совсем молодо в мягкой серой футболке, льнущей к тугим мышцам. Интересно, он уже закрутил роман с той шведкой – или еще нет?

Я решаю сменить тему и отвести луч прожектора в сторону: мне под ним всегда слишком жарко и слишком светло. Может, прямо спросить их, зачем они меня спаивают? Хотят сообщить плохую весть? Я не свожу глаз с Джо. Сегодня она могла бы быть кем угодно: домохозяйкой, учительницей первых классов, банковским служащим. За футболкой «Сунерс» и ясными голубыми глазами (сразу видно, что человек высыпается) не разглядеть ежедневного общения с ужасным. Так сразу и не скажешь, что эта женщина стояла на дымящихся руинах башен-близнецов и решала в уме математические уравнения среди сущего ада.

– Джо, как вам удается изо дня в день заниматься своим делом? – спрашиваю я. – Не принимать страшное близко к сердцу…

Она ставит кружку на стол.

– Дар от Бога. Я умею смотреть на всякие ужасы и не испытывать отвращения. Отрезанный палец. Кишки. Но я не стану врать, что дома, перед сном, не думаю о пятнах спермы на платьице с русалочкой. Или о пуле в челюстной кости военнопленного, которая не убила беднягу – его потом еще долго пытали. Меня часто посещают мысли вроде: «Эта молодая мать умерла во время авиакатастрофы или сразу после?» Я думаю о том, кто эти люди и что с ними стало. Когда я перестану думать – пора увольняться.

Последние слова смахивают на пьяный треп, хотя ничего искреннее я еще не слышала.

– Да и потом, я больше ничего не умею. Я криминалист. Это моя работа.

– Ты такая славная, – заявляет Билл и чокается с ней. – Я вот большую часть дня хочу разукрасить кому-нибудь морду.

Она улыбается и поднимает кружку.

– Я же из Оклахомы! Мы – самые славные люди на свете. И, кстати, любим разукрашивать морды. Но иногда у меня бывают хорошие дни, как сегодня, например.

– Если вы еще не заметили, мы с Джо празднуем, – говорит мне Билл. – Просто хотели, чтобы вы сперва выпили «штрафную».

– И?..

Билл вопросительно смотрит на Джо, та кивает. Валяй.

– Поиск по базе ДНК-данных дал результат.

Я не сразу перевариваю его слова. Он ведь не Сюзанн имеет в виду? Так быстро?..

– Одна из Чернооких Сюзанн была объявлена в национальный розыск, – непринужденно подтверждает Джо. – Мы нашли ее в базе.

– Все нормально, Тесси? – На лице Билла – беспокойство. Он хоть сам понял, что натворил? Назвал меня Тесси. В этот раз он без малейшего стеснения накрывает мою руку ладонью. В груди сразу что-то екает – но сейчас я не готова к подобным чувствам. Отдергиваю руку и прячу за ухо мокрую прядь.

– Да… Все хорошо. Просто я потрясена. После стольких разговоров о мрачной статистике я никак не ожидала… Кто она?

Мне надо знать ее имя.

– Ханна, – отвечает Джо. – Ханна Штайн. Двадцать лет. Четверть века назад она работала официанткой в Джорджтауне. Ее брат сейчас – хьюстонский коп. Нам повезло. Совсем недавно он прошел курсы по поиску без вести пропавших и настоял, чтобы семья внесла ДНК в базу. Митохондриальная ДНК Ханны совпадает с ДНК ее матери и сестры.

– Если я смогу доказать, что Террела не было в окрестностях Джорджтауна в день ее исчезновения… скажем так: это очень поможет делу. – В голосе Билла слышится неприкрытое ликование.

– И еще кое-что… Мать Ханны хочет, чтобы вы присутствовали.

– Присутствовала где?

Эта Сюзанна – больше не безымянная груда костей и зубов с замогильным голосом. Ее зовут Ханна. Свет молнии озаряет ее силуэт, и я вот-вот увижу лицо.

– Мать и сын приедут сюда из Остина. Миссис Штайн настоятельно просила, чтобы на встречу с полицией позвали и вас. Она подозревает, что один из ее двоюродных братьев мог быть причастен к исчезновению Ханны. Она… мы… копы… В общем, вы можете его опознать – или не опознать.

– Штука в том, – добавляет Билл, – что он уже умер.

Тесси, 1995

Двое входят в кабинет врача. Мужчина и женщина.

Мужчина – прокурор. Мистер Вега. Невысокий, крепкий, лет сорока. Твердое рукопожатие, смотрит прямо в глаза. Эдакий итальянский мачо. Он напоминает мне тренера по футболу, который в прошлом году загнал полшколы в спортзал из-за угрозы торнадо. Когда он идет по коридору, его видно издалека.

Женщина – скорее, девушка – запросто сошла бы за старшеклассницу. Чопорный костюм «Энн Тейлор» ей не к лицу. Я сижу на диване, а она на месте врача. Тихонько притоптывает левой ногой, нервничает. Вероятно, я – ее первое большое дело. Бенита якобы защищает интересы детей, но я совершенно уверена, что она здесь просто в роли дуэньи. Будет смотреть в оба и следить, как бы я не обвинила дядю-прокурора в чем-нибудь нехорошем.

Если честно, мне на них плевать – что само по себе большая редкость, – ведь час назад я приняла две таблетки «бенадрила». Обычно я так не делаю, но Лидия, узнав про мою первую встречу с прокурором, предложила на всякий случай закинуться успокаивающими. Когда у ее родителей случается очередной трехдневный кризис (дома стоит жуткий ор), она таскает у них таблетки. И вновь Лидия оказалась права. Обстановка гнетущая и неприятная, а я знай себе нежусь в приятном мягком пузыре.

Мой врач недоволен. Я даже не стала умолять его остаться. Просто мне сейчас все по барабану, и любое усилие кажется ненужным. Мистер Вега так и норовит избавиться от доктора. Удивительно, как быстро тот оказался за дверью собственного кабинета – ведь он и сам не дурак по части манипулирования людьми.

Они напряженно переговариваются. Мне немного жаль Бениту, потому что я слышу каждое слово. Неловкая ситуация. Она не знает, как поступить, ведь сама же с порога объявила, что я ничего не обязана делать. Мне искренне ее жаль.

– Классная прическа, – говорю я ей. И не вру. В черных блестящих волосах проглядывают рыжие пряди. Интересно, она сама так красится?

– А у тебя классные сапоги.

Впрочем, этот короткий обмен любезностями не мешает нам слушать разговор врача и прокурора.

– Не задавайте ей вопросы, которые начинаются с «почему», – наставляет мой доктор.

– Сэр, да мы полчасика поболтаем – и все. Не волнуйтесь!

Ага, такое вот «сэр» прокурор обычно приберегает для судей и свидетелей со стороны обвиняемого. Я к этому времени уже насмотрелась на Кристофера Дардена и Джонни Кокрана.

Мне немного жаль врача – его вышвыривают из собственного кабинета.

От «бенадрила» я такая добренькая, аж страшно.

Пока у дверей кабинета идет потасовка, я решаю устроить Бените первое испытание. Она сама сказала, что приехала только ради меня и я могу задавать любые вопросы. Или не задавать. Как пожелаю. Конечно, меня уже тошнит от этих слов – столько раз я их слышала. Это, наверное, первый пункт во всех учебниках по общению с неадекватными свидетелями/жертвами.

– Почему мне нельзя задавать вопросы, начинающиеся с «почему»?

Бенита бросает взгляд на прокурора, который не обращает на нас никакого внимания. Наверняка она гадает, можно ли выдавать инсайдерскую информацию полубезумному подростку. В учебниках про такое вряд ли напишут.

– Потому что такие вопросы подразумевают, что ты в чем-то виновата. Ну, вроде «почему ты сделала то-то и то-то»? Или: «Как думаешь, почему это с тобой случилось»? Не бойся, мистер Вега не будет задавать тебе таких вопросов. Ты ни в чем не виновата.

Это интересно. Я пытаюсь вспомнить, задавал ли подобные вопросы мой врач. Кажется, не задавал.

Дверь закрывается с громким щелчком, и мой психотерапевт остается по другую сторону. Прокурор подкатывает стул поближе и внимательно смотрит на меня.

– Так, Тесси, прости за эти разговоры. Я вовсе не намерен обсуждать с тобой дело, не переживай. И в следующий раз можем не обсуждать. – Он кивает Бените. – Мы оба убеждены, что не имеем права задавать тебе вопросы о столь травмирующем и глубоко личном опыте, пока не познакомились с тобой поближе. Поэтому сначала нам бы хотелось познакомиться. И еще: даже если ты ничего не вспомнишь, это совсем не мешает тебе давать свидетельские показания.

Странно, доктор описывал мне этого человека совсем иначе. «Внешне мягкий, но своего добьется любой ценой». Такое впечатление, что порой доктор нарочно пытается сбить меня с толку.

Ну вот, теперь придется гадать, кто из них говорит правду. От этих загадок начинает болеть голова. Что ж, попробую сама задать мистеру Веге вопрос – ему это явно придется не по нутру.

Под «бенадрилом» я такая смелая. Плевать на все!

– Почему, – спрашиваю я, – вы так уверены, что этот человек – убийца?

Тесса сегодня

Я вновь не могу отвести взгляда от дурацкого пластмассового сердца – как будто оно вот-вот начнет биться.

В кабинете, кроме меня и Джо, никого нет. Я приехала первой, несмотря на двухчасовые метания по поводу своего внешнего вида: что надеть на встречу с безутешной матерью Ханны, которая наверняка думает, что душа ее дочери отчасти переселилась в меня? Оказывается, она действительно переселилась в меня, однако об этом никто не должен знать. А идеальный наряд для такого случая – вязаный свитер, коричневая кожаная юбка, сапоги и жемчужные бусы моей мамы, которые я надеваю впервые.

– Оно прохладное, потрогайте, – говорит Джо, тут же достает сердце из ящика и вручает мне, словно какую-нибудь собачью игрушку. На ощупь оно такое и есть. Я машинально беру сердце в руки, как будто мне бросили его с другого конца комнаты. Затем осторожно возвращаю.

– Оно настоящее?

– Да. Забальзамировано методом пластинации. Я сама бальзамировала.

Значит, тут моя догадка верна. Но почему же Джо, мой герой, мой рыцарь без страха и упрека, столь бесцеремонно обращается с человеческим сердцем?

– Хотите, расскажу про него?

Я мотаю головой, но она в это время как раз убирает сердце обратно в ящик, явно сделанный на заказ.

– Мы с бабушкой как-то ехали к тете в гости, праздновать День благодарения. Было очень темно, в Оклахоме не все дороги хорошо освещены. Нам под колеса бросился олень, и затормозить я не успела.

Олень, стало быть. Хорошо. Уже легче.

– Звук был ужасный, – продолжает Джо. – Мы с бабушкой остались целы и невредимы, но я не захотела просто уезжать – надо было добить беднягу. Не оставлять же его умирать на обочине. Когда я подошла, стало ясно, что дело уже сделано. Тут же возле нас остановились три грузовика – оклахомцы не дадут пропасть добру. Я заметила на поясе у одного из дальнобойщиков острый нож.

Какой неприятный поворот. Сердце снова под вопросом.

– Я сказала, что отдам ему тушу оленя, если он даст мне свой ножик. Он дал, а я взяла и вырезала сердце.

Сказка братьев Гримм в оклахомском стиле. Я чувствую тошноту и облегчение одновременно.

– А эти дальнобойщики… они знали, что вы криминалист? – вставляю я. – Знали, зачем вам нужно сердце?

А сами-то вы знали, зачем вам сердце?

– Не помню, если честно. Им очень хотелось свежей оленины.

– И вы… забрали сердце, отнесли в бабушкину машину и положили… куда?

– В автомобильный холодильник.

– А потом привезли его на праздник? – Я не стала спрашивать, пришлось ли тыквенному пирогу и взбитым сливкам потесниться.

– Тетя, конечно, очень испугалась, когда увидела помятый бампер и брызги крови на моей одежде. Мы потом так хохотали – есть что вспомнить.

Мне не дает покоя еще кое-что.

– Как вы собирались убить оленя?

– Понятия не имею. Да хоть шнурками задушить – лишь бы не мучился больше.

Вот эту Джо я знаю. А другую – нет.

Раздается стук в дверь, и в кабинет заглядывает студентка.

– Доктор Джо, полицейские приехали, я их отвела в конференц-зал. Семья тоже поднимается. Билл позвонил сказать, что семья Штайн официально отказала ему в присутствии, но они просили передать, что взяли с собой экстрасенса.

Услышанное как будто нимало не смущает Джо. В конце концов, встретив трех дальнобойщиков на глухой оклахомской дороге, один из которых был вооружен острым ножом, она первым делом подумала о том, как бы ей вырезать оленье сердце.

– Готовы? – спрашивает меня Джо.

Два следователя, брат-полицейский, мать и экстрасенс – все молча сидят вокруг конференц-стола в тесной комнатушке (кошмар клаустрофоба), которую украшают лишь кофеварка, упаковка одноразовых стаканчиков и пачка бумажных салфеток. Все это стоит, никем не тронутое, посреди стола. От запаха свежей краски сразу начинает щипать горло. Если не считать брата (трогательно юного, в полном полицейском обмундировании), я бы ни за что не разобралась, кто есть кто. Никаких заплаканных глаз, хрустальных шаров или просторных льняных рубах.

Мужчина в джинсах и галстуке мгновенно встает и пожимает руку Джо, то же самое делает пожилая женщина лет пятидесяти с добрым материнским лицом. Следователь № 1 и Следователь № 2.

Я переключаю внимание на даму, которая сидит напротив меня, и та сразу же накрывает ладонями мои руки. Ее волосы стоят колом от лака; вытравленные добела пряди ничуть ей не к лицу. Глаза – прозрачные, небесно-голубые. В жизни таких не видела. По нахмуренным бровям Следователя № 2 я понимаю, что это вовсе не Рейчел Штайн.

– Мэм, вас попросили не принимать участия в беседе, пока к вам не обратятся напрямую. Мы позволили вам присутствовать исключительно из уважения к семье.

Она неохотно отнимает руки и подмигивает мне – как будто мы в одной команде. Сразу становится противно. Я хочу забрать то, что она якобы взяла своими влажными ясновидящими лапами.

Следователь продолжает монотонно представлять собравшихся, а мой взгляд уже прикован к матери Ханны – бледной женщине с заостренными чертами лица, лет шестидесяти. Джо мне как-то говорила, что она работает учителем английского. Сразу видно: с ней шутки плохи. Вот только она зачем-то привела с собой экстрасенса.

На долю секунды наши взгляды пересекаются, и я замечаю в ее глазах безотчетный ужас; как будто я – потусторонняя тварь, только что выползшая из могилы ее дочери.

Штайны уже встретились сегодня с коронером и получили официальное уведомление об обнаружении останков. Задача Джо – убедить их, что ошибки быть не может. Она проводит короткий ликбез по митохондриальной ДНК и рассказывает о кропотливом труде лаборантов. На все про все уходит десять минут.

– Миссис Штайн, хочу вас заверить, что с останками вашей дочери обращались крайне бережно, – наконец заключает Джо. – Примите, пожалуйста, мои соболезнования.

– Спасибо. Мы очень благодарны вам за труд. Я не сомневаюсь, что это действительно Ханна. – Мать смотрит только на полицейских и Джо, старательно отводя взгляд от меня.

– Тесса, – заговаривает Следователь № 2 (я слышала ее имя, но не запомнила), – можно вас так называть?

– Конечно, – хрипло отвечаю я и откашливаюсь.

– Поскольку в прессе упоминаются некоторые… сомнения… по поводу справедливости приговора, Штайны хотели бы показать вам фотографию одного человека, который проявлял интерес к их дочери. В то время он был подозреваемым по делу, но его больше нет в живых, поэтому вам совершенно нечего бояться. Родственники просто надеются обрести покой. Никто не намерен отправлять на казнь невиновного.

Она говорит беззлобно, однако кто знает, что творится у нее в голове?

Мне вдруг нестерпимо хочется увидеть Билла. Пусть снова сожмет мою руку…

– Хорошо.

– Вы напоминаете мне дочь, – вдруг произносит миссис Штайн. – Не рыжими волосами, разумеется. В вас чувствуется такой же… свободный дух.

Следователь кладет передо мной две фотографии. К ним тут же наклоняется брат, до сих пор хранивший невозмутимое молчание. Меня осеняет: его даже не было на свете, когда исчезла Ханна. Его родили взамен.

– Он был ужасным человеком, – с надломом произносит миссис Штайн. На столе передо мной плывут двенадцать мужчин. Лысых, белокожих, среднего возраста.

– Это Господь послал ему под колеса оленя, не иначе, – вдруг вставляет брат. Его первые слова подобны ледяной пощечине. – После аварии он впал в кому, и врачи позволили нам отключить аппаратуру жизнеобеспечения. А то бы я сам пустил ему пулю в лоб.

Я потрясена. Серьезно? Опять олень? Меня тянет взглянуть на Джо, но я этого не делаю. Слишком много оленьих метафор для одного дня. Слишком много совпадений. Слишком неизбежен и ужасен гнев Господень.

– Извините, – наконец выдавливаю я. – Я ничего не знаю и почти ничего не помню. – Тут до меня доходит, что я начинаю что-то вспоминать. Какую-то ткань. С узором. Я знаю, откуда этот узор, но почему вижу его сейчас?..

Повинуясь странному внутреннему импульсу, я протягиваю руки экстрасенсу.

– Можно? – спрашиваю я женщину-следователя.

– Конечно, если вам так угодно. – Она явно озадачена.

Миссис Штайн радостно кивает – словно ожившая марионетка. Ее сын бросает на меня испепеляющий взгляд.

Я знаю, что должна это сделать. Ради Ханны. Ради ее снедаемой горем матери. Ради ее брата, не случайно ставшего полицейским – быть может, совсем не потому, зачем люди выбирают себе этот путь. Ради ее отца, которого здесь почему-то нет.

– Ко мне возвращается образ. – Тут я не вру, все так и есть. – Я вижу занавеску. Поможете разглядеть, что находится за ней?

Потная хватка экстрасенса усиливается, в мою кожу впиваются острые когти. Меня словно пожирает мокрая акула.

– Конечно! – Ее глаза блестят, как льдинки. Готова поклясться, именно они внушают людям доверие, кажутся отметиной потусторонних сил. – За занавеской стоит… чернокожий мужчина, – говорит она.

Я осторожно отнимаю руки и поворачиваюсь к матери Ханны. Глаза Рейчел Штайн не блестят. Ее глаза – разверстая черная трясина, и я очень боюсь оступиться.

– Миссис Штайн, я лежала в одной могиле с вашей дочерью. Ханна навеки стала частью меня, почти на генном уровне. Ее убийца – мой убийца. И я знаю, что сейчас сказала бы ваша дочь: она любит вас. А эта женщина только напрасно бередит ваши раны. Ее слова – наглое вранье.

Тесси, 1995

– Ты готова вывести убийцу на чистую воду, Тесси? – Мистер Вега рыщет по кабинету. – Тебе надо быть очень сильной. Морально подготовленной. Адвокат Гудвина попытается сбить тебя с толку. Ты должна быть готова к его дешевым цирковым трюкам.

Врач ловит мой взгляд и одобрительно кивает. Сегодня ему удалось остаться в своем кабинете. Я встречалась с мистером Вегой и Бенитой уже дважды: один раз на боулинге, второй – в «Старбаксе». Мистер Вега угостил меня фрапучино и хот-догом с жареными перчиками халапеньо. Он спрашивал, почему я люблю бегать, и почему люблю рисовать, и почему так ненавижу «Янкиз». Я не стала противиться этому «знакомству поближе» с прокурором, ведь мучительные беседы с доктором причиняли куда больше боли. Как говорит папа – все эти люди просто делают свою работу.

Судьбоносный момент случился со мной на дорожке для диско-боулинга № 16, когда всюду мелькали психоделические огни, грохотали кегли, а песня «Систер Следж» вдруг умолкла. Мы с мистером Вегой играли один на один. Бенита вела счет и орала какие-то безумные речовки на испанском. Мистер Вега ни капельки не поддавался, хотя и знал, что я выпросила у хирурга разрешение снять гипс на время игры. Человек, которому предстояло отправить на казнь моего убийцу, в самом конце выбил решающий страйк, даже видя мою хромоту (прихрамывать я стала нарочно, признаюсь).

Так что он вполне мог быть манипулятором и вполне мог быть искренним человеком, а еще он мог быть и тем и другим. Так или иначе, сегодня я пришла к психотерапевту с четкой установкой. Теперь я в команде доктора Веги – но не потому, что не в силах ему противиться. Просто мне нужна победа.

– Я знаю все его грязные фокусы. – Мистер Вега меряет шагами комнату, как будто он уже в суде. – Этот адвокатишка любит затаскивать детей на поезд «Да-Нет». Помни: чем менее развернуты твои ответы, тем меньше присяжные чувствуют твою боль. Он станет задавать тебе вопросы, на которые можно ответить только «Да». Да-да-да-да-да. А потом вставит вопрос, на который ты бы в нормальной ситуации ответила «Нет», но ведь ты на всех парах мчишь на поезде и привыкла к этому ритму, «да-да-да». На автомате согласишься, потом тут же выпалишь «Нет!» – и тут он тебя подловит. С таких мелочей все начинается. – Я киваю. Эта уловка со мной не пройдет. – Он забросает тебя датами и цифрами. Каждый раз, когда тебе будет что-то непонятно, проси его объясниться. Каждый. Раз. Тогда присяжным он покажется задирой и грубияном.

Вега подходит ко мне, и его лицо вдруг меняется.

– Если четыре умножить на шесть, будет двадцать четыре, а двадцать четыре помножить на два – сорок восемь, сколько будет сорок восемь умножить на пятьдесят и прибавить шесть?

Я ошалело смотрю на него и начинаю умножать.

Он тычет пальцем в воздух.

– Живо, Тесси. Отвечай.

– Не могу.

– Ладно. Как тебе это ощущение – в голове пусто, на душе легкая паника? Вот. Так ты и будешь себя чувствовать на суде. Только в пять раз хуже. Привыкай.

Он вновь принимается рыскать по кабинету. Слава богу, Оскара тут нет – он бы уже с ума сошел.

– Тут начнется самое неприятное. Он станет намекать, будто ты что-то скрываешь. Почему ты помнишь, как покупала тампоны в день своего исчезновения, но не помнишь лицо похитителя? Почему ты дружила с этим безумным бродягой? Почему каждое утро бегала одна?

– Да просто за мной никто не может угнаться! – начинаю возражать я. – И Рузвельт не такой уж псих.

– Нет, Тесси. Не надо реагировать. Сперва подумай. «Я всегда бегаю утром, по двум одобренным папой маршрутам. Рузвельт сидит на одном и том же углу вот уже десять лет и дружит со всеми местными, включая полицейских». Спокойно, непринужденно. Ничего не принимая близко к сердцу. Ты ни в чем не виновата.

– А он действительно расскажет всем про… тампоны?

– Даже не сомневайся. Все средства хороши, чтобы выбить тебя из колеи. Присяжные не замечают таких приемчиков, тампоны для них – обыденность. Это тебе, подростку, они кажутся чем-то личным и неприкосновенным. Поверь мне, Дик просто зверь, даже когда речь идет о несовершеннолетних жертвах сексуального насилия.

Вега опять сверлит меня взглядом.

– Почему в прошлом году тебе запретили участвовать в двух соревнованиях?

Мой врач явно хочет вмешаться, но Вега, почувствовав это, жестом затыкает ему рот.

Не пойму, он притворяется – или это настоящий он? Как бы то ни было, его вопрос задевает меня за живое. От ярости у меня сначала начинает пощипывать кожу головы, а потом – словно кипятком окатывают.

– На предварительных региональных соревнованиях девчонка из другой команды столкнула мою подругу Дениз с препятствия. Никто не заметил – такое трудно заметить невооруженным глазом. Но есть маленькие хитрости, о которых знают только барьеристы. В общем, я потом подошла к ней и сказала, что меня не обманешь. Она меня толкнула. Когда подбежали тренеры, она наврала, что я первая начала драку. Тогда нас обеих отстранили от соревнований. – Я выпрямляюсь. Смотрю прямо ему в глаза. Пусть знает, что я злюсь, но держу себя в руках. – Оно того стоило, – говорю я. – Теперь за ней наблюдают, и она больше не посмеет жульничать.

Тишина. Интересно, мне поверили? Все мои знакомые поверили безоговорочно. Лидия даже написала негодующее письмо в совет Школьной спортивной лиги. Подписалась так: «Искренне ваша, мисс Лидия Фрэнсис Белл».

– Отлично! Развернуто. Спокойно. Лучше не придумаешь.

Он кладет руку мне на плечо.

Это приятно. Вот только я до сих пор не могу понять, действительно он мне нравится – или же я просто получаю удовольствие от того, что он мне дает. Ощущение власти, контроля над ситуацией. Все то, что мой монстр отнял и швырнул в придорожную канаву неподалеку от «Уолгринс».

Мистер Вега убирает руку с моего плеча. Берет портфель, стоящий на полу рядом с Бенитой.

– Сегодня быстро управились. Пока хватит. Бенита на днях покажет тебе зал судебных заседаний. Советую посидеть на всех местах: на скамье присяжных, за кафедрой судьи – это мое любимое место. Ближе ко дню «икс» пройдемся по твоим показаниям. Как знать, может, за это время вы с доком что-нибудь раскопаете.

Все, кроме меня, встают. Я остаюсь на диване.

– Две тысячи четыреста шесть.

Мистер Вега замирает в дверях.

– Молодчина! Правильный ответ всегда найдется – надо только придержать лошадей и подумать.

Тесса сегодня

Конечно, это мучает меня с той минуты, когда я узнала ее имя.

Рейчел Штайн, мать Ханны – ее имя не начинается с «Л», «У» или «Ч». Мое мнемоническое правило не сработало. Л-У-Ч. Слово, которое Мерри придумала, чтобы я не забыла имена матерей и потом сумела их отыскать.

С тех пор как обнаружились останки еще одного человека, я полагала, что действительно разговаривала с Мерри, а не галлюцинировала. Ведь в могиле действительно оказались три девушки, как и говорила Мерри, а не две, как считала полиция. Таких совпадений не бывает!

И все же, и все же… Водительское удостоверение на имя Рейчел Штайн и генетика заставляют меня усомниться в собственном психическом здоровье. Я с трудом сдерживаюсь, чтобы не засыпать миссис Штайн вопросами: «А может, Рейчел – ваше прозвище? Или среднее имя? Или вы меняли имя?»

Нет, надо поберечь голову и психику бедной старушки. Хватит с нее и экстрасенса. Мать Ханны вышла из конференц-зала в куда более растрепанных чувствах, чем она была в начале встречи. «Примирения с утратой не бывает, это миф, – однажды сказала мне Джо. – Но знать – уже ценно». Сыну миссис Штайн пришлось держать ее под руку, когда она выходила. Она ковыляла, как столетняя старуха.

Мы с братом Ханны молча решили, что должны отправить экстрасенса восвояси – пусть убирается в ту измененную вселенную, откуда пришла. Из кабинета она чуть не бежала, наступая на пятки миссис Штайн и ее сыну. Как только слова про наглое вранье слетели с моих губ, он вскинул голову и посмотрел на меня с такой благодарностью, что у меня чуть сердце не разорвалось. А экстрасенс… что ж, если до сих пор меня никто не проклинал, то она уж точно исправила эту недоработку. Мои шрамы потом еще целый час покалывало.

Мама варит земляничный морс, а юный сын уже не плачет.

С того момента, как я вышла за дверь кабинета, не могу выбросить из головы эту фразу. Так и вижу: Мерри сидит у музыкального автомата и снова и снова бьет по одной кнопке, все сильнее и злее. Не забывай. Помни.

Каблуки сапог отбивают ритм – я поднимаюсь по лестнице. Первая ступенька. Мама. Вторая. Варит. Третья. Земляничный. Четвертая. Морс. Добравшись до мастерской, я распахиваю дверь. Изнутри вырывается теплый спертый воздух. Я открываю панорамное окно и жадно пью уличную прохладу – она похожа на ледяной шот текилы. С ветки на меня храбро смотрит голубая сойка. Я не выдерживаю ее взгляда и моргаю первой.

Беру несколько листов бумаги с пыльной деревянной столешницы – остатки очередного проекта моего братца, приезжавшего недавно на выходные. Мой милый несчастный Бобби. Пишет сценарии для фильмов, практикует холотропное дыхание и всюду таскает за собой сексапильную ассистентку с сережкой в носу. Он уехал учиться в Калифорнию и с тех пор возвращается лишь на праздники и похороны. Наверное, мне следовало поступить так же. Он даже фамилию сменил, обрезал: теперь он – Бобби Райт.

Пальцем вывожу в пыли сердечки. Затем выбираю в шкафчике белый чай и включаю чаеварку. Прислушиваюсь к ее мирному сопению. Замечаю, что запах старого меда напоминает запах пива, и наблюдаю, как два кубика сахара в моей чашке превращаются в песок. Мерри напоследок еще раз жмет кнопку музыкального автомата.

Я всегда любила эту комнату, просто не хотела делить ее с Сюзаннами. А сегодня, по всей видимости, и не придется. Я протираю кульман бумажным полотенцем и с громким щелчком (сойка испуганно вспархивает с ветки и улетает) закрепляю на нем лист бумаги. Начинаю набрасывать складки ткани – карандаш тихо царапает бумагу, словно где-то под полом скребется крыса. Скорее бы приступить к самому главному и сложному. Я вспомнила какой-то узор, когда смотрела на простую хлопковую блузку миссис Штайн, на дряблую обвисшую грудь.

Сюрприз! Я рисую цветы – и не боюсь их. Проходит час. Потом еще один. Надо вывести безумное количество лепестков, да еще этот извивающийся плющ, который объединяет все бутоны – словно какое-то безумное генеалогическое древо. Наконец я наполняю водой бумажный стаканчик и открываю коробку с акварелью. Голубой, розовый, зеленый.

Эти цветы – не рудбекии, нет.

А складки ткани – вовсе не занавеска. И никогда не были занавеской.

Я рисую мамин фартук. Меня не видно, но я там, прячусь под ним. Ткань щекочет мне нос и щеки. Здесь темно и ничуть не страшно: сквозь тонкий хлопок просачивается немного света. За моей спиной – теплое мамино тело.

Я не вижу, что снаружи. Как будто снова ослепла.

Доктор Джайлс осторожно берет мой рисунок за углы – краски еще не успели высохнуть.

Ей пора закрывать кабинет. Все игрушки и книги убраны по местам, настольные лампы горят, но верхний свет уже погашен. Слоник улегся спать в кукольную кроватку и по самые уши накрылся одеялом.

– Ну, что думаете? – говорю я. – Фартук – и есть та занавеска? Значит, она не имеет ничего общего с моим пребыванием в могиле? Значит, все это не имеет никакого смысла?

Мне стыдно за свой нетерпеливый тон.

– Все имеет какой-то смысл, – отвечает доктор Джайлс. – Вероятно, фартук олицетворяет для вас душевное благополучие. Ничего удивительного, что вы подсознательно связали свою первую травму – смерть матери – со второй. Тесса, самое главное сейчас – уничтожить все неизвестные, а это может быть страшно. Если бы вы пришли сюда и объявили, что за занавеской прятался ваш убийца, как волшебник страны Оз… ну, сами скажите, вы ведь не этого ждали?

Именно этого. Я выросла в стране Оз.

Однако про это ей знать не нужно. Как и про то, что от маминого фартука у меня на душе муторно. Ничем не лучше, чем от таинственной занавески.

Тесси, 1995

– Нравятся тебе мистер Вега и Бенита?

Хм, мне кажется – или врач немного ревнует?

– Он ничего, – осторожно отвечаю я. – Они оба ничего.

Взрослые так все усложняют, просто жуть. Что прикажете ему отвечать? Что мистер Вега в подметки ему не годится? Это какое-то соревнование, что ли?

– Если у тебя есть вопросы или сомнения, не держи их в себе. Аль Вега бывает излишне напористым.

А вы, конечно, не бываете!

– Да пока все хорошо. Если меня что-то начнет волновать – обязательно расскажу. – В последнее время мне все чаще хочется успокоить и подбодрить врача и все реже – довести его до белого каления. – Но у меня есть другой вопрос… – Лидия говорит, глупо носить страх в себе – он пожирает изнутри. Впрочем, на ее взгляд, мои заскоки – «это даже круто». – Со мной разговаривала не только Мерри.

– В смысле? Кто еще с тобой разговаривает?

– Остальные Сюзанны… иногда. Те, что лежали в могиле. Я не каждый день их слышу и большого значения этому не придаю… Но Лидия считает, что я должна вам об этом сказать.

– Лидия, похоже, – очень чуткая девушка.

– Да.

– Что ж, начнем вот с чего. Когда впервые с тобой заговорила… одна из Сюзанн? Что она сказала?

– Это случилось в больнице. Как только я очнулась. Одна из них сказала, что клубничное желе – мерзость. Потом я узнала, что так и есть. В него даже сахар не добавляют.

– Понятно, а что еще они говорят?

– В основном предостерегают. Типа, осторожно, будь внимательней. В таком духе.

Мы ведь запрещали тебе читать открытку со свиньей и маргариткой.

– Они пытаются тебя контролировать? Заставляют что-то делать?

– Нет, нет! Они вроде как помочь пытаются. А я обещала помочь им. У нас такой… уговор.

Ох, ну и бред, особенно когда вслух это говоришь. Внезапно меня окатывает волной ужаса: а вдруг он убедит папу сдать меня в психушку? Теперь я на сто процентов уверена, что Лидия зря подбила меня на эту авантюру.

– То есть ты с ними беседуешь?

– Нет. Обычно нет. Просто слушаю.

Осторожней.

– Они никогда не просят тебя сделать что-то опасное для жизни?

– Шутите? Да вы чего вообще? Думаете, я самоубийца? Или одержимая? – Я приставляю ко лбу пальцы и верчу ими в разные стороны, изображая рога.

– Прости, Тесси. Я должен был спросить.

– Я ни разу не думала о самоубийстве. – Ну вот, опять я защищаюсь. И вру. – А вот его регулярно хочу убить.

– Это нормально. Я бы и сам не прочь.

Ого, разве психологам положено такое говорить? Но сейчас я вовсе не хочу испытывать к нему прилив нежности и благодарности, я хочу разобраться в себе.

– Так что думаете про эти голоса? Это шизофрения? Или что-то вроде?

Хм, выходит, я считаю, что лучше быть шизофреничкой, чем одержимой. Лидия наотрез отказалась помогать с поиском информации о шизофрении. Все, что мне известно об этом душевном расстройстве, почерпнуто из книг Стивена Кинга.

Так что мы с Оскаром отправились в местную библиотеку. За стойкой дежурила восьмидесятипятилетняя, почти слепая волонтерша, поэтому я осмелилась попросить ее о помощи. Она не признала во мне «девчонку Картрайт», как меня называли старики.

Пятнадцать минут спустя (у стойки уже выстроилась очередь из восьми человек) она принесла мне «Расколотое “Я”» Лэнга, «Пролетая над гнездом кукушки» и любовный роман под названием «Кейт из Желтого дома». Все книги вышли в 60-х. Суть труда экзистенциального психолога была в том, что надо оставить сумасшедших в покое, нечего их лечить – пусть живут как хотят. Я поставила эту книгу обратно на полку, а «Кукушку» и «Кейт» решила взять. Мы с Лидией теперь по очереди зачитываем друг другу самые яркие пассажи.

Врач смотрит на меня удивительно ласково и спокойно, однако тишину не нарушает. Возможно, пытается придумать, как лучше сообщить плохую новость девочке, которой предстоит пускать слюни среди умалишенных шахматистов.

– У тебя не шизофрения, Тесси. Психологи в этом вопросе разделились на два лагеря: одни считают уже сам факт появления голосов в голове признаком безумия, но я не отношусь к их числу. Многие слышат голоса. Когда у человека умирает супруг или ребенок, он нередко беседует с погибшим – и слышит его ответы. До конца жизни. Это не делает людей психически больными или неадекватными. Напротив, многие утверждают, что с голосами им живется намного лучше.

Обожаю этого человека. Обожаю. Он не бросит меня в психушку! Ура!

– С Сюзаннами мне не лучше. По-моему, они – призраки.

– Как мы уже говорили, паранормальные явления – нормальная временная реакция на травму.

Ох, до него никак не дойдет.

– Как мне от них избавиться?!

Надеюсь, они не разозлятся.

– А ты сама как думаешь?

– Отправить убийцу в тюрьму, – мгновенно отвечаю я.

– Ты уже почти у цели.

– И установить их личности. Узнать их имена.

– А если это невозможно?

– Тогда они никогда не оставят меня в покое.

– Тесси, а мама после смерти с тобой разговаривала? Как сейчас – Сюзанны?

– Нет.

– Я спрашиваю лишь потому, что ты перенесла две тяжелые травмы – тем более в столь юном возрасте. Смерть матери и ужас этой могилы. По-моему, ты все еще горюешь по маме. Что ты делала на поминках, помнишь?

Опять про маму!.. Я пожимаю плечами.

– Мы ели то, что нам приносили соседи, а потом во дворе играли с братом в баскетбол.

Я поддалась и позволила ему победить. Счет был 10:2.

– Дети часто играют в день похорон. Со стороны это может показаться равнодушием, но на самом деле они горюют куда дольше и острее, чем взрослые.

– Вряд ли.

Я помню, как плакали папа и тетя. Словно с меня сдирали кожу.

– Взрослые поначалу испытывают более сильные чувства, но потом справляются с горем. Дети нередко застревают в своих переживаниях – гнев, отрицание – и живут так годами. Этим могут быть обусловлены другие твои симптомы: потеря памяти, слепота, голоса Сюзанн, мнемоническое правило, которое ты сочинила в могиле…

– Нигде я не застряла. Мы с Мерри ничего не сочиняли, просто взяли первые буквы имен и составили из них слово. И я не хочу говорить про маму. Она умерла. Моя проблема – это призраки.

Тесса сегодня

Он находится всего в тринадцати кварталах от нашего нынешнего дома.

Старый дом Лидии.

Я не была тут очень много лет – как будто уехала за сто миль. Здесь убийца оставил мне рудбекии во второй раз, и тогда я впервые развернулась и убежала.

Лидия всегда говорила, что ее дом похож на магазинный свадебный торт – квадратная бежевая коробка с поспешно налепленными белыми фестонами. Со времен нашего детства многое изменилось. Глазурь осыпается. Идеальная зеленая лужайка превратилась в заросший сорняками пустырь. Из земли больше не торчит столб с табличкой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ» и нарисованным подсолнухом. Лидия рассказывала, что ее папа вырвал столб за день до моего возвращения из больницы.

– Привет!

Я не слышала, как Билл подъехал. Он уже стремительно шагает ко мне; такое чувство, что он стал выше и худощавее. Наверное, это из-за черных шорт «Найк» и дорогих кроссовок. Он весь мокрый: волосы, лицо, шея, руки. На красной гарвардской футболке – заношенной практически до дыр – проступают пятна пота. Он наконец-то постригся, но стрижка слишком короткая – уши торчат. Мне хочется, чтобы он ушел. И остался.

– Я же запретила вам приходить! Вы собирались играть в баскетбол.

О своем звонке я пожалела почти сразу. Билл часто дышал в трубку – уж не занимался ли сексом с какой-нибудь столь же самоотверженной коллегой? Сказал, что встретился с друзьями побросать мяч.

– Уже доиграли. Нас с коллегами размазали по стенке старшеклассники. Ваш звонок – радостный повод не ехать на семейный обед в Вестовер-Хиллз. Если вы, конечно, не хотите составить мне компанию. Так в чем дело? Что случилось?

Внезапно я начинаю рыдать.

Для Билла, судя по его лицу, это тоже неожиданность. Но слезы хлещут у меня из глаз, как четыре года назад, когда от рака поджелудочной умер отец. Билл неловко обнимает меня – а что ему еще остается? – и от этого хочется зарыдать еще горше.

– Ох, черт! Я весь потный. Давайте лучше сядем.

Он усаживает меня на бордюр и приобнимает за плечи. Мускулистые руки, его доброта – от всего этого у меня внутри начинается гормональная буря. Надо поскорее вырваться из его хватки. Пока не поздно. Вместо этого моя голова сваливается ему на грудь, как валун с утеса, а плечи начинают неистово дрожать.

– Уф, я вам не советую совать нос в эту… подмышку, – говорит Билл. Но, увидев, что успокоиться я не в силах, прижимает к себе еще крепче.

Через несколько секунд я поднимаю голову и хватаю губами воздух.

– Все. Я успокоилась.

– Ну-ну, вижу.

Он снова меня обнимает, однако прежде я успеваю заметить его совсем не благородный, а очень даже плотоядный взгляд.

Я поднимаю подбородок. Между нашими губами – каких-то два дюйма.

Билл отстраняется.

– Вы вся красная. Как слива.

Смеюсь и икаю одновременно. Икающая хихикающая слива – прекрасно! Поправляю задравшуюся юбку. Билл стыдливо отводит взгляд и показывает пальцем на дом за нашими спинами, адрес которого он двадцать минут назад вбил в свой навигатор.

– Так что это за дом? Кто здесь живет?

Резкая смена темы.

Господи, какой стыд. Я поднимаюсь.

– Вам бы… э-э, вытереть нос.

Полное, абсолютное унижение. Я вытираю нос свитером – теперь уже все равно.

– Сначала выслушайте меня, – выдавливаю я. – По-моему, убийца Чернооких Сюзанн оставлял мне цветы все эти годы, а не только в последний раз, когда я вам рассказала.

– Что? И сколько таких подарочков вы находили?

– Шесть. Включая последний.

– А вы уверены, что…

– Что они не по божьей воле вырастают под моими окнами, а я – не сумасшедшая? Конечно, не уверена. Поэтому я и сказала «по-моему». В первый раз мне было семнадцать. Это случилось сразу после суда. Убийца оставил мне записку в пузырьке из-под лекарств. Я выкопала клумбу с рудбекиями и нашла ее под землей, на заднем дворе вон того дома. – Я показываю на желтую двухэтажку в четырех домах от нас, через дорогу. – Это был мой дом. Через три дня после суда он посадил рудбекии под моим шалашом на дереве. – Я вижу, как до Билла начинает доходить. – Верно, это случилось после того, как Террела бросили в камеру смертников.

– Продолжайте.

– Монс… человек, который посадил цветы, оставил мне своеобразную угрозу, переделав стихотворение поэта восемнадцатого века Джона Гея. Суть его сводилась к тому, что Лидия умрет, если я не буду держать язык за зубами. – Лицо Билла мрачнеет. То ли он не знает, кто такой Джон Гей, то ли пытается обуздать свою ярость. – Я и сама узнала про Джона Гея только лет десять назад. Он прославился «Оперой нищего», слышали про такую? Капитан Макхит? Полли Пичем? Нет? В общем, он еще написал стихотворение про черноокую девушку по имени Сюзанна, суженый которой уходит в море. Есть легенда, что именно в честь этой девушки и назвали цветок…

Я начинаю тихо зачитывать стихотворение под рев газонокосилки на чьей-то лужайке.

О, Сюзан, Сюзан ты моя,

Прекрасней тебя нет.

Позволь, слезинку с щек сотру

И повторю обет:

Коль тайна станет явной,

Быть Лидии Сюзанной.

– Господи, Тесса!.. Как отреагировал ваш отец?

– Никак. Я ему не сказала. Вы вообще первый человек, который об этом знает – после Энджи. Я просто не могла… не могла больше тревожить отца.

– А Лидия?

– Мы к тому времени уже не разговаривали. – Билл смотрит на меня с нескрываемым любопытством. – Я рассказала Энджи перед самой ее смертью. Она волновалась за нас с Чарли и в самом конце уже решила обойтись без моих показаний…

– Почему же…

– Почему она вам не сказала? Защищала меня. Напрасно. Я не смогу жить с мыслью, что по моей вине погубили невинного человека. В семнадцать мне было проще принять такое решение. Суд закончился. Я хотела, чтобы моя жизнь вернулась в нормальное русло. И убедила себя, что это дело рук какого-нибудь психа. Таких было много. Аль Вега, прокурор, был полностью уверен в виновности Террела. А Лидия… да, я на нее злилась, но не хотела, чтобы ей всю жизнь грозила смертельная опасность.

– Подождите, ладно?

Билл вскакивает и бежит к машине, маленькому черному «БМВ» – эти три буквы превращают хороших людей в автомобильных дьяволов. Билл так надолго исчезает в чреве своей дорогой машины, что я начинаю гадать: уж не врубил ли он Баха и не помышляет ли о побеге?

Наконец он выходит, держа в руках блокнот и ручку. Снова садится рядом на тротуар. Он уже сделал какие-то заметки, и я успеваю разглядеть несколько слов: «Джон Гей. 1995».

– Продолжайте, – приказывает он.

– В последнее время я заново посещаю места, где убийца – вероятно, – оставлял для меня цветы. В случайном порядке.

– Ого. Стоп, стоп. Зачем вы это делаете?!

– Знаю, это безумие. Видите ли, после того, как я обнаружила первое послание, больше я их не искала – в смысле, записки. Не хотела делать ему приятно. И убеждала себя, что это чей-то дурацкий розыгрыш или проделки местного сумасшедшего. Про нас много писали в газетах, даже про Лидию.

Она всегда с удовольствием показывала мне в статьях свое имя. Слова про «соседку и закадычную подругу мисс Картрайт» в «Нью-Йорк таймс» привели ее в неописуемый восторг.

– Я жила этим отрицанием, – продолжаю я. – И да, я понимаю, что в земле уже вряд ли что-нибудь осталось, если и было. Но вдруг? Тогда я смогу помочь Террелу…

И я пообещала Сюзаннам.

– Так вы ведете раскопки? В одиночку? Кому-нибудь еще говорили?

– Никому. С одной стороны, это благо, с другой – совсем нет.

– Почему мы сидим здесь, если дом вашего детства – там?

– Это дом Лидии. Ну, раньше был. Через несколько недель после суда я нашла здесь рудбекии.

Надо ли вдаваться в подробности? В пятницу днем я принесла Лидии ее вещи – хотела попрощаться раз и навсегда. Наша дружба не выдержала испытания судом. Лидия полторы недели не появлялась в школе. В коробке были две видеокассеты («Последний из могикан» и «Мыс страха»), запасной набор косметики, который всегда хранился у меня в ванной, и пижама с Микки-Маусом.

Однако дом стоял пустой и сонный. В три часа дня? Ни одной машины на подъездной дорожке, шторы задернуты – такого вообще никогда не бывало. Я могла бы оставить коробку на крыльце и убежать, но вместо этого отперла калитку и с любопытством заглянула на задний двор. Сразу заметила маленькое море желтых цветов и разозлилась еще больше: как она могла их оставить?! Я тут же бросилась прочь, а спустя две недели на лужайке появилась табличка «Продается». Беллы исчезли, ни с кем не попрощавшись.

«Отпусти ее», – посоветовал отец.

– Я пошла вернуть ей кое-какие вещи и заметила рудбекии, – говорю я Биллу, одновременно растирая виски кончиками пальцев. – Можете считать меня ненормальной – разрешаю. Поехали отсюда. Простите, что зря побеспокоила.

Он встает и рывком поднимает меня на ноги, после чего говорит то, чего я никак не ждала:

– Ну, раз уж мы все равно приехали – давайте проверим.

На третий стук к двери подходит тучная тетка с короткими всклокоченными волосами. Она подозрительно косится на нас в щель, как на техасских либералов, а затем тычет пальцем в табличку под почтовым ящиком: «Мы нищие. Мы не ходим на выборы. Мы уже нашли Иисуса в своем сердце. И зарядили винтовку».

Билл, не обратив никакого внимания на табличку, протягивает руку хозяйке дома:

– Здравствуйте, мэм. Меня зовут Вильям Хастингс, а это – Тесса. В вашем доме раньше жила ее близкая подруга. Они очень любили играть на заднем дворе, и сейчас Тесса хотела бы туда заглянуть – поностальгировать немножко. Вы позволите?

Дверь открывается чуть шире, но это явно не приглашение войти. Хозяйка поддает ногой жирного рыжего кота, который никак не может решить, выходить ему на улицу или нет. Женщине около сорока пяти лет, узкие джинсовые шорты малы ей на пару размеров, но ноги на удивление тощие. Наверняка именно худые ноги позволяют ей без зазрения совести каждый вечер надираться пивом.

Она стоит босиком. Большие пальцы ног заклеены пластырями. Груди – длинные плоские блины – заправлены в короткую майку. На левом плече красуется татуировка с алыми розами. Большая. Чтобы такую набить, нужно много времени и терпения.

– Не-а, не позволю.

Протянутую руку она не пожимает, зато косится на шрам у меня под глазом. Во взгляде мелькает тень уважения – наверно, приняла меня за свою.

– Вот интересно, миссис?..

– Гибсон. Хотя вам незачем знать мое имя.

Билл показывает свое адвокатское удостоверение.

– Интересно, миссис Гибсон, не пренебрегаете ли вы своим гражданским долгом – на суде в качестве присяжной давно были? У меня есть друзья, которые с удовольствием посмотрят, когда вы там последний раз появлялись.

– Сукин сын, – злобно бормочет она. – Пять минут, ясно? Вон там калитка во двор, только потом закрыть не забудьте. У меня собака.

– Отлично сработано, – восхищенно говорю я Биллу.

– Мне не впервой.

Тот же старый забор из сетки-рабицы окружает задний двор – впрочем, он теперь покрыт плотным слоем ржавчины. Амбарный замок открывается далеко не с первого раза (я вспоминаю, как мистер Белл любовно смазывал его машинным маслом).

Дворик совсем крохотный и битком забит пластиковыми сооружениями. В правом углу – сарай с искусственной черепицей (версия «люкс» с пластиковой клумбой, про которую явно никто не вспоминал много лет). На бетонной плите заднего крыльца стоит грязная белая конура с красной крышей.

На столике для пикников, который раньше помещался прямо под красным дубом, теперь громоздится статуэтка белоголового орлана с расправленными крыльями. Трава высокая и щекочет мне ноги, словно десяток пауков-сенокосцев. Может, это они и есть. Я спотыкаюсь о пластмассовую пожарную машину, превратившуюся в горшок для сорняков.

Билл наступает в огромную собачью какашку и громко чертыхается.

Мы останавливаемся и с опаской смотрим на собачью будку – в такой без труда поместился бы двухлетний ребенок. Билл присвистывает. Собака поднимает нешуточный гам в доме. Как знать, может, миссис Гибсон уже заряжает дробовик.

– Ну, где искать?

По тону Билла ясно, что пылу у него поубавилось. Зря, зря я ему позвонила!

Показываю пальцем на дальний левый угол двора. Хоть он и зарос сорняками, как облезлым ковром, маленький холмик все еще видно. Мистер Белл его называл Травянистым Холмиком в честь места, с которого, предположительно, в Кеннеди стрелял второй убийца. Лидия, кстати, унаследовала его привычку всему и вся давать прозвища.

Билл идет следом за мной, приволакивая левую ногу и пытаясь соскрести с подошвы собачью какашку. Я резко останавливаюсь и начинаю дергать траву.

– Вы что творите? – Билл оглядывается на дом. Прополка обнажила небольшую металлическую дверь в склоне холмика.

Ржавый замок на ней наверняка развалится на части от легчайшего пинка. Меня так и подмывает проверить.

– Это старое штормовое убежище, построенное в 30-х – вместе с домом. Семья Лидии никогда им не пользовалась. Миссис Белл считала, что торнадо лучше пережидать, сидя в горячей ванне, а не в темной яме с ядовитыми пауками.

– А цветы где росли?

– Прямо на холме. Бетон всегда был прикрыт слоем земли, на котором раньше росла трава.

– Лопату вы, конечно, не захватили, – бурчит себе под нос Билл. Он пытается сложить в голове кусочки головоломки, но самый большой я припрятала. – Думаете, убийца оставил вам что-то… в убежище?

Я представляю, как Чарли сейчас трясется в автобусе с командой визжащих волейболисток – они едут на матч в Вако.

Ради визита сюда я пропустила ее игру.

– Да. – Я кладу два пальца на запястье и проверяю пульс, как всегда делала моя подруга. Сердце бешено стучит. – Прошлой ночью мне приснилось, что внутри – Лидия. Что цветами поросла ее могила.

Тесси, 1995

– Тебе снятся кошмары?

Сегодняшний настрой врача – серьезный и сдержанный – свидетельствует о том, что он вновь принялся за свое. Я так и представляю, как незадолго до моего прихода он тыкал пальцем наугад в свою Книгу Психологических Фокусов. Она, наверное, толщиной с буханку хлеба, в потертом бархатном переплете и с пожелтевшими от времени страницами. Внутри – десятки тысяч бесполезных заклинаний.

– Дайте-ка подумать, – говорю я. Новая фразочка в моем арсенале «конечно» и «почему бы и нет», призванном как можно скорее избавить меня от этих разговоров на диване.

Я могла бы сказать, что минувшей ночью видела сон – не страшный, зато с участием его дочери, Ребекки. В этом сне я, как обычно, лежала в могиле с Сюзаннами, а Ребекка смотрела на нас сверху, бледная и красивая, в цветастом платье моей мамы. Потом она упала на колени и протянула мне руку. Ее волосы со старомодными тугими локонами пощекотали мое лицо. Пальцы были раскалены добела. Я проснулась от чувства жжения в руке и еще долго не могла отдышаться.

Я могла бы рассказать ему свой сон, но не стала. Потому что в последнее время я пытаюсь стать добрее.

– Ну, мне часто снится могила. – Я впервые открыто в этом признаюсь. – Сон всегда один и тот же, но заканчивается по-разному.

– Ты лежишь в могиле или стоишь, паришь над ней?

– Обычно лежу. И жду.

– Когда тебя спасут?

– Нас никто никогда не спасает.

– Слышны ли какие-нибудь звуки?

Рев двигателя. Гром. Треск костей, похожий на треск костра. Чей-то недовольный голос.

– Смотря чем закончится.

– Расскажи, пожалуйста, про концовки.

– Например, начинается ливень, и мы тонем в грязной воде. Или нас заметает снегом, и мы перестаем видеть. – И дышать. Я делаю глоток воды из кувшина, который для меня всегда приносит секретарша. Вода немного пахнет озером.

– На всякий случай уточню: «мы» – это… Мерри и… кости?..

– «Мы» – это Сюзанны.

– Какие еще бывают концовки?

– Фермер, не заметив нас, опрокидывает в могилу ковш земли. Кто-то зажигает спичку и бросает в яму. Огромный черный медведь принимает могилу за берлогу и укладывается спать прямо на нас. Это, кстати, хороший конец. Мы просто засыпаем все вместе, он так мирно храпит. В общем, суть вы поняли.

– Это все?

– Ну, иногда он возвращается и хоронит нас уже по-настоящему. – Заваливает тонной навоза.

– Он… то есть убийца? – Я опять-таки не отвечаю, потому что ответ очевиден. – Ты когда-нибудь видела его лицо?

Да брось, неужели ты думаешь, что я бы до сих пор молчала? И все же его вопрос заставляет меня задуматься. Лицо Ребекки – единственное лицо, которое я видела в своих снах. Вчера она появилась впервые и была прекрасна: большие невинные глаза, темные кудри, кожа как шелк цвета слоновой кости.

И она была очень похожа на Лиллиан Гиш. Возможно, потому что мы с Лидией недавно брали в прокат фильм «Рождение нации».

Лидия говорит, Гиш любила играть замученных, истерзанных персонажей: «чтобы назло всем как-то сгладить свою сокрушительную красоту». Лидия знает это, потому что ее отец души не чает в актрисе. Притом что Лиллиан Гиш давно умерла. Особенно ему нравится конец «Пути на восток», где главная героиня плывет навстречу бурлящему водопаду, лежа без чувств на огромной льдине, а ее длинные волосы извиваются в воде, словно змеи. Сказав это, Лидия тут же захлопнула рот и извинилась. «В твоем состоянии это может спровоцировать кошмары».

Я сразу вышла из себя. Обычно она такого не говорит. Выходит, по мнению окружающих, мое «состояние» ухудшается? Но ведь я заметно повеселела, да и вообще мне уже лучше…

Так или иначе, вряд ли стоит рассказывать врачу о его дочери, которая во сне была похожа на актрису немого кино в цветастом платье моей мамы. Да, сон странный, и что с того? Сны всегда странные.

– Нет, – говорю я. – Лица не видно.

Тесса сегодня

И снова я стою в тени и наблюдаю.

Я спряталась под свесом крыши и прижалась спиной к холодной грязной стене – будем надеяться, что так я не попаду в кадр (у тротуара припаркован фургон телевизионщиков).

Пытаюсь успокоить нервы, представляя, каким двор Лидии был раньше: аккуратная зеленая лужайка, два огромных вазона с пушистым бальзамином на бетонном заднем крыльце. Бальзамин всегда красно-белый, как и рождественская гирлянда, которую мистер Белл натягивал вдоль карниза (и в которой из года в год не хватало десяти лампочек, по поводу чего мой отец не уставал возмущаться каждый раз, когда мы проезжали мимо).

Здесь, во дворе, раньше жили Люси и Этель, охотничьи собаки мистера Белла. Когда он не успевал запереть собак в сарае, их когти оставляли на моих икрах маленькие белые полоски. В дальнем углу двора на бетонных блоках терпеливо дожидалась 4 июля старая моторная лодка. Когда родителей Лидии не было дома, мы снимали с нее брезент и усаживались на носу, чтобы одновременно делать домашку и загорать.

Сегодня здесь собрался цирк. И в ответе за это я. Под ложечкой неприятно сосет: на кону стоит репутация Билла и Джо.

Биллу понадобилось трое суток, чтобы выбить у судьи разрешение на обыск заднего двора Лидии, и еще двадцать четыре часа, чтобы назначить время начала раскопок: два часа дня. У нас еще четырнадцать минут. Окружной прокурор оказался на диво сговорчив – все-таки не зря пресса устраивала разнос полиции. В местной газете недавно писали, что власти продемонстрировали «позорный для техасских правоохранительных органов непрофессионализм в попытках установить личности Чернооких Сюзанн и помочь обрести покой семьям погибших девочек».

Не то чтобы статья была хорошо написана, скорее – броско и едко, как умеют южане, когда надо в спокойное время высосать из пальца скандал. И все-таки статья проняла судью Гарольда Уотерса, который по сей день читал газеты и работал над делом Чернооких Сюзанн с самого начала. Ордер он подписывал, сидя верхом на своей любимой лошади по кличке Сэл.

Я плохо помню, что из себя представлял Уотерс в суде. Аль Вега все переживал, что он не слишком-то щедр на смертные приговоры. Несколько лет назад я видела судью на Си-эн-эн, где тот рассказывал о своей встрече с НЛО над Стивенвиллем: «Как будто в небе застыл круглосуточный «Супер-Уолмарт».

Билл считает, нам с судьей даже повезло.

Подумать только, мы все собрались здесь, потому что я увидела во сне Лидию и потому что судья верит в летающие тарелки.

Два полицейских в форме обносят двор желтой лентой. Джо стоит на Травянистом Холмике с тем же следователем, которая присутствовала на встрече с семьей Ханны. К ним подходит профессор геологии. Он катит за собой тележку с суперсовременным рентгеновским устройством, которое ни за что не пролезет в люк убежища. Оно и через калитку-то с трудом проехало. По хмурому лицу профессора ясно, что он тоже это понял.

Джо сказала, георадар не несет большой практической пользы в деле поиска старых костей, но они с Биллом подумали, что для антуража стоит привлечь и геологов. Окружной прокурор дал согласие. Чую, он будет очень зол.

Профессор – признанный специалист в сложном деле чтения изображений с георадара. Но все же земля – не плоть и не материнская утроба, череп сквозь нее не увидишь. Профессор будет искать следы потревоженной почвы и, возможно, сумеет различить силуэт скелета, но это вряд ли. По большому счету он здесь просто для красоты.

Во дворе стоит гул разговоров – вечеринка на заднем дворе в разгаре. Билл глазеет на хорошенькую помощницу окружного прокурора, которой велели следить за ходом этого безумного дела. Ее настоящее лицо погребено под толстым слоем косметики. Я прикидываю расстояние между ними. Два фута. Один.

Мистер и миссис Гибсон возлежат на шезлонгах в своих лучших футболках «Далласских ковбоев» и смолят одну за другой. Похоже, они единственные, кто получает удовольствие от происходящего. По такому случаю они даже скосили сорняки.

Профессор внезапно срезает угол и направляется прямиком к ним. Пожимает им руки. Судя по его жестам, он просит разрешения пройтись со своим устройством и по заднему, и по переднему двору. Гибсоны оживленно кивают.

Мечтают попасть в телевизор, как пить дать. Надеются, что скоро про меня снимут кино. Не поэтому ли миссис Гибсон вымыла голову, надела шлепки и залепила мозоли свежими пластырями? Хочет прибить под почтовый ящик еще одну табличку: «Исторический памятник», как на доме Лиззи Борден?

У меня за спиной хлопает калитка, и во дворе внезапно воцаряется тишина. Входят еще четыре человека. Двое полицейских в джинсах с лопатами и металлоискателем и две женщины в защитных костюмах с фонарем и большим фотоаппаратом. Их прибытие отмечает собой конец моего мучительного ожидания.

В дальнем углу двора один из полицейских в форме уже срезает замок с люка, затем дергает его на себя – дверь легко открывается. Полицейский тут же отскакивает и зажимает рукой рот и нос – то же самое делают все окружающие, даже Джо. А ведь она, по ее собственным словам, на руинах Международного торгового центра нанюхалась запахов, которые не забудет до конца жизни.

Дальше все происходит очень быстро. Присутствующим деловито раздают маски, а один из полицейских в джинсах, словно юркая змея, прыгает в чрево убежища. Ему спускают лопату и фонарь. Следом отправляется женщина в защитном костюме. Видимо, места там немного: все остальные ждут снаружи и о чем-то оживленно переговариваются с теми, кто внутри.

Мистер Белл никогда не разрешал нам открывать люк. «Там такая мерзость, девочки. Нечего туда соваться».

В убежище скидывают пустые полиэтиленовые пакеты для вещественных доказательств. Через пятнадцать минут два переполненных пакета поднимаются на поверхность. Их ставят к забору.

Женщина в защитном костюме подзывает полицейского с металлоискателем. Будут искать драгоценности? Я могла бы сказать им, что Лидия всегда носила на пальце тонкий бабушкин перстенек с крошечным рубином. В сотый раз я задумываюсь о том, почему полицейским так и не удалось найти семью Беллов после их поспешного отъезда. Они словно исчезли с лица земли.

Джо протягивает руку покрытой грязью женщине и помогает ей выбраться. Ее место занимает полицейский с металлоискателем. Гибсоны жуют картофельные чипсы, передавая друг другу миску с соусом. Геолог методично обходит владения с георадаром, время от времени останавливаясь и изучая картинку на экране.

Цирк, ей-богу.

Из убежища поднимают еще один пакет с вещдоками. Потом еще и еще. Все они выстраиваются в ряд вдоль забора. В конце поднимают шесть плотных черных пакетиков, похожих на туловища пауков без лапок. Следом выходят два полицейских с черными по колено ногами. Они сдирают с себя перчатки и собираются на короткое совещание.

Джо оборачивается и начинает искать меня взглядом, находит и с тревожным лицом идет ко мне. Самые длинные двадцать ярдов в моей жизни.

Как же я могла так долго держать там Лидию? Почему не сообразила раньше?!

Джо кладет руку мне на плечо.

– Мы ничего не нашли, Тесса. Копнем поглубже, но ребята уже вырыли яму в три фута и наткнулись на слой глины и известняка. Чтобы что-то спрятать в таком грунте, убийце понадобилась бы вечность. Вряд ли он стал бы этим заниматься.

– А что тогда… в пакетах?

– Раньше в подвале хранили картошку и консервы. Там по колено битого стекла, гнилых фруктов и овощей. И пара дохлых кротов. Влаги предостаточно, чтобы все это гнило и плесневело годами. Бетонный пол весь в трещинах.

– Ох… получается, я столько народу на уши подняла – и зря! Простите.

В действительности я ничуть не раскаиваюсь. Наоборот, мне на удивление радостно. Лидия может быть жива! Значит, она вполне могла прислать мне те цветы.

– Мы на всякий случай изучим содержимое пакетов. Не переживайте, Тесса, мы все понимали, что вряд ли найдем что-то существенное. Но решили перестраховаться.

За ее спиной профессор проходит с георадаром прямо под входом в подвал. Вокруг собирается небольшая толпа – включая Гибсонов, которые проникли за желтую ленту. И тут из середины толпы раздается крик. Полицейские в форме разгоняют собравшихся, чтобы пропустить людей с лопатами.

Они что-то обсуждают с профессором, и тот наконец принимает решение. Показывает полицейским, какого размера яму надо копать.

Тесси, 1995

Врач рассказывает мне историю из своего детства.

Ему тогда было двенадцать.

Я уверена, что рассказывает он не просто так, а с каким-то умыслом, но, боже мой, когда же он перейдет к делу? Последнее время он частенько растекается мыслью по древу.

Сегодня меня все раздражает, даже жирное пятно на его очках. Лидия смыла в унитаз весь мой «бенадрил». «Прости», – сказала она, спуская воду. Однако у нее явно есть другой повод для тревоги, кроме этих розовых таблеточек. Что-то с ней неладно. Последние две недели она часто опаздывает на наши встречи или вовсе их отменяет; придумывает какие-то нелепые оправдания, пачкает зубы розовым блеском, а еще то и дело краснеет. Лидия совершенно не умеет врать. В конце концов она все мне расскажет, поэтому я не пристаю к ней с расспросами.

Конечно, стоит доктору начать рассказ, как я тут же начинаю подозревать его во вранье. Он говорит, что в детстве был пухляком. Сейчас-то у него под рубашкой (белый накрахмаленный воротничок расправил идеально ровные крылья, точно приколотая к картону бабочка) прямо-таки стальные мышцы. Недавно я случайно задела его руку. Она была совершенно твердая и напряженная – как будто из плеч у него росли ноги бегуна.

– Каждый день я возвращался из школы в пустой дом, – говорит мой врач.

Почему-то мне становится страшно за этого мальчика, который день за днем оказывался в пустом доме, хотя он и сидит сейчас передо мной, целый и вроде бы невредимый.

– Тесси, мне продолжать? Или тебе неприятно это слушать?

– М-м, нет, нормально. Рассказывайте.

– Зимой дома всегда было темно и холодно. Поэтому первым делом, открыв ключом дверь, я подходил к котлу и включал отопление. Даже не сняв портфель и куртку. По сей день для меня гудение печки, запах исходящего от нее жара… это запах одиночества. Тесси, ты слушаешь?

– Да. Я просто не пойму, как это относится к делу. Вы вроде про что-то страшное хотели рассказать.

Я чувствую разочарование. И облегчение. И еще – легкий интерес.

Мне приходит в голову, что я, наоборот, обожаю запахи, связанные с теплом. Запах дыма из труб прохладным вечером, когда бежишь по улицам, ароматы барбекю воскресным днем. Шипящий на углях жир, крем от загара «Банана боут», горячие полотенца из нашей старой сушилки. Я как будто не могу согреться, особенно после смерти мамы. Однажды я включила электрическое одеяло на полную мощность, и нагревательные элементы оставили черные пятна на голубой ткани. Папа его забрал. Я до сих пор люблю укладываться рядом с решеткой обогревателя в полу маминого гардероба и читать. Не знаю, как бы я пережила минувший год, если бы у меня не было возможности ежедневно выходить на задний двор, ложиться на шезлонг и поджаривать на солнце все свои черные мысли, пока они не сгорают дотла.

– Запахи очень тесно связаны с памятью. Ты знаешь, кто такой Марсель Пруст?

– Если я отвечу «нет», то провалю какой-нибудь тест?

Мне прямо не терпится сказать Лидии, что сегодня его козырь – депрессивный французский философ с гусарскими усами. Какой прогресс! Мою последнюю врачиху Лидия окрестила Цыпой после того, как та предложила мне почитать «Куриный бульон для души».

– Это не тест. В моем кабинете ничего нельзя «провалить», Тесси. – Он говорит предсказуемо-терпеливым и, подозреваю, немного усталым тоном. – Один из персонажей Пруста вспоминает забытое событие из своего детства после того, как вдыхает запах намокшего в чае печенья. Ученые давно гоняются за теорией о том, что запахи способны освежать воспоминания. Обонятельная луковица находится рядом с той частью нашего мозга, где хранится прошлое.

– Выходит, это все-таки тест. Вы хотите, чтобы я попыталась освежить память с помощью запахов.

– Можно попробовать. Есть ли такие запахи, которые стали тебе… неприятны после случившегося?

Арахисовое масло, арахисовое масло, арахисовое масло! На прошлой неделе папа устроил нам с Бобби допрос о том, как целая банка «Джифа» попала в мусорное ведро. Бобби меня не сдал.

Мои ноги внезапно сводит судорогой.

– Тесси, что происходит?

Я не могу дышать. Подтянув колени к подбородку, затыкаю пальцами уши.

– Почему я ничего не помню? Почему я не помню?!!

Он обнимает меня и что-то говорит. Я кладу голову ему на плечо. Он слегка каменеет, потом расслабляется. Его тело – горячее, как грелка, как папа. Не знаю – и, если честно, знать не хочу, – положено ли психотерапевту так себя вести с пациентами.

Он – это тепло.

Тесса сегодня

Я провожу в душе сорок пять минут, но легче не становится. Обойдя весь дом, я открываю холодильник, достаю апельсиновый сок и захлопываю дверцу. Беру со стойки телефон. Позвонить Чарли? Биллу? Джо? Нет, нет, нельзя.

Захожу на «Фейсбук». Подключаю к колонкам старый айпод Чарли и врубаю музыку на полную громкость: гулкое вибрато Келли Кларксон мягко массирует мой мозг. Привожу в порядок кухонную утварь, журналы, почту, разбросанную бумагу и блокноты дочери. Несколько раз раскладываю и складываю оставшийся отрез сатина. Словом, наполняю прямыми и четкими линиями наш дом, в котором вещи обычно беспорядочно катаются по воле бурливых волн.

Я хочу, я должна знать, что хранится в коробке, которую семь часов назад нашли рядом с штормовым убежищем Лидии. Со своего наблюдательного пункта под свесом крыши я только разглядела, что коробка была металлическая, около двенадцати дюймов в ширину, и легкая – криминалистка без труда подняла ее руками в голубых латексных перчатках. А потом полицейские стали очищать двор от посторонних людей вроде меня. В поднявшемся гаме и суете Джо на меня даже не взглянула. Билл и помощница окружного прокурора стояли сбоку от люка и, скрестив на груди руки, наблюдали за происходящим.

Стук в дверь – быстрый, тройной – возвращает меня к реальности. Я окидываю себя беглым взглядом – одета хоть? Не совсем. Ноги голые. На мне только старая армейская футболка Лукаса, которая заканчивается примерно в четырех дюймах от кружевной полоски, которую в «Виктория сикрет» называют нижним бельем. Лифчика под футболкой нет. Я быстро хватаю шорты из стопки чистой одежды на диване и запрыгиваю в них.

Снова стук. И опять.

Шорты – дочкины, и они полностью закрыты футболкой, как будто их и нет. Ладно, годится.

Я смотрю в глазок. Билл.

Его лицо идеально помещается в овал глазка – похоже на крошечный портрет в старинном медальоне. Волосы влажные и зализаны назад. Я прямо-таки чувствую исходящий от него запах мыла.

Я знаю, он пришел не о Лидии разговаривать. Мы едва не поцеловались на том тротуаре. Безмолвная беседа шла между нами с тех пор, как он врезался головой в мою люстру из галвестонского морского стекла.

Я открываю дверь. На нем потертые «левайсы» и легкая вопросительная улыбка на лице, которая сегодня вечером сулит мне одни неприятности. Я не могу оторвать взгляда от его губ. В каждой руке по бутылке вина. Красное и белое. Как предусмотрительно – он ведь не знает моих предпочтений. Я не хочу ни того ни другого. В такие вечера я пью пиво и только пиво. Температура воздуха между нами ощутимо растет, кожей чувствую. Притворство, здравомыслие, отрицание, моя четырнадцатилетняя дочь и тот факт, что у него наверняка просят удостоверение личности при покупке алкоголя, – все это куда-то исчезло после того, как я разрыдалась в его объятьях. С тех пор Билл почти ни словом со мной не обмолвился, просто не было нужды.

Сейчас мы с ним – те же, кем были до разговора на тротуаре. И одновременно – совсем другие люди.

– Плохая идея, – говорю я.

– Нет, – говорит он, и я открываю дверь чуть шире.

У меня есть три важных правила секса.

Никаких случайных связей, у нас должны быть серьезные отношения.

Никакого секса в моем доме, на моей кровати.

Свет должен быть выключен.

Билл оставляет вино на стойке и пинком закрывает дверь. Молча. Прижимает меня к стене. Его тело еще хранит прохладу ночного воздуха, но губы и пальцы подобны блуждающим огням. Я обвиваю руками его шею, поднимаю голову, прижимаюсь всем телом. Уже очень, очень давно я не чувствовала такой уверенности в том, что мне стоит жить. От этого голова слегка идет кругом.

Он обхватывает пальцами мой подбородок и смотрит мне в глаза – долго, решительно, давая понять, что абсолютно уверен в своих действиях. А я думаю: если сейчас отвернуться, уйти, все еще будет нормально, как будто между нами ничего не произошло. Но он вновь наклоняется меня поцеловать, и я исчезаю. Хоть бы этот запретный танец в коридоре длился вечно. Руки Билла уже скользнули под мою футболку и гладят спину.

Я не возражаю, когда он поднимает меня на руки и несет по коридору в спальню. Только обхватываю ногами его талию и прижимаюсь губами к его губам.

В спальне он опускает меня на кровать и головой снова задевает люстру, которая тут же принимается тихонько журчать. Снимает футболку с меня, потом раздевается сам. Мы падаем на мою мягкую, неубранную постель и тут же сплетаемся в одно целое, как будто занимались любовью уже тысячу раз. Я закрываю глаза и ухожу на дно реки.

– Тесса, какая ты красивая, – стонет он, горячо дыша мне в шею. – Просто с ума схожу.

«С ума схожу».

Заученная фразочка? Или последняя надежда остановиться, образумиться?

Я слегка отстраняюсь, но так, чтобы Билл не увидел шрам у меня под ключицей. Пока он был слишком занят и ничего не заметил. Я всегда за этим слежу, сколько бы ни выпила, как бы ни была влюблена. Я протягиваю руку к выключателю – и замираю. Свет настольной лампы освещает только половину его лица, вторая остается в тени. На ум приходят все существующие клише: свет и тьма, жизнь и смерть, правда и ложь, комедия и трагедия, добро и зло, инь и ян.

Золотой мальчик-адвокат и девушка с клеймом дьявола.

Одной рукой я выдергиваю шпильки и распускаю волосы – прекрасно зная, что делаю. Его взгляд я не забуду никогда, что бы ни случилось потом.

Даже если мы не спасем Террела.

Даже если мой монстр сожрет живьем нас обоих.

Я протягиваю руку и выключаю свет.

Это единственное правило, которое я сегодня не нарушу.

Лишь во время секса я поклоняюсь тьме.

– А этот? – Он проводит пальцем по тонкой линии на моей лодыжке, и я вздрагиваю.

– От операции. Я ведь сломала лодыжку… в тот вечер. Прошу, иди ко мне. – Я слегка потягиваю его за волосы, но он не слушается.

– А это что? – Билл давит пальцем маленькую бабочку чуть выше моего правого бедра.

– Перед судом набила… Захотелось вдруг.

Меня внезапно охватывает та острая, необычайная боль. Когда я вижу людей в татуировках, рассказывающих о своих планах наколоть еще парочку, я их понимаю. Это затягивает.

Я хочу только одного – свободы. Бабочки свободны!

В ушах звенит голос Лидии. Она цитирует эту строчку из «Холодного дома» татуировщице на ярмарке, лежа лицом вниз на чистом полотенце. Шатер закрыт, и внутри настоящая парилка. Джинсы Лидии расстегнуты и приспущены, так что видно гладкое белое бедро. Я, как ни странно, пошла первая, откуда только храбрости набралась? Крылышки моей бабочки теперь пощипывают, особенно когда я смотрю на точно такую же татуировку, которую незнакомый человек выводит на теле моей лучшей подруги.

Пальцы Билла заставляют меня вернуться в настоящее. Он медленно продвигается вверх по моему телу, словно собирая вещдоки для суда. За последние полтора часа это первое свидетельство того, что мой мозг еще работает.

Трехдюймовый шрам над левой ключицей прикрыт распущенными волосами. Он убирает их в сторону. Он знает.

– Расскажи про этот.

Этого шрама я особенно стыжусь. Мне всегда кажется, что его тоже оставил мой монстр: он словно вытатуировал его своими руками. На самом деле руки убийцы не оставили на моем теле ни единого шрама.

– Врачи «Скорой» немного запаниковали… ну, когда меня нашли. Фельдшер с криками вбежал в отделение неотложной помощи, неся меня на руках. Кардиолог потом долго негодовал: как так можно, мол, в конце концов мне бы действительно понадобился кардиостимулятор, но не в тот вечер, не сразу. Провода было трудно извлечь, поэтому их оставили внутри. – Я слегка напрягаюсь, когда он прижимается носом к моей шее. Вряд ли он ничего не знал. «Бедная девочка с кардиостимулятором» – этой фразой, помнится, Аль Вега окончательно продавил присяжных. – Ты вроде читал протокол судебного заседания?

– Да, но я хотел услышать это от тебя.

Ага, значит, Билл все-таки на рабочем месте. Любовные чары вмиг развеиваются, как пыль.

– Может, позвоним Джо и спросим, что в коробке? – Меняю тему. Чтобы не заметил мою боль.

– Она сама позвонит, гарантирую. Постарайся об этом не думать. И кстати, где отец Чарли? Я хочу знать, есть ли у меня соперник.

Его вопрос кажется надуманным и неискренним.

– Лукас сказал бы, что соперничать с ним бесполезно. Он обычно довольно высокого о себе мнения. Что поделаешь – военный. Без эго им не выжить. – Я глажу Билла по щеке. – Мы расстались много лет назад. Сейчас просто дружим.

Между нами с Биллом все случилось слишком быстро, и теперь мы катимся назад. Это плохо. Все-таки правила секса лучше не нарушать. Наклоняясь за футболкой, я придумываю еще одно: никогда не надевай армейскую футболку одного мужчины сразу после секса с другим.

– Не уходи, – тихо говорит Билл. – Я больше не буду задавать вопросов. Останься. – Он затягивает меня обратно в постель, прижимается к моей спине и укрывает нас одеялом. Перед жаром его тела я беззащитна.

Сон не приходит.

Я устраиваюсь поудобнее в объятьях Билла. Закрываю глаза… и уплываю.

Мы с Лидией снова в шатре. У ее бабочки понемногу появляются крылья. Татуировщица не такая уж и старая, лет двадцати пяти. На ней сине-бело-красный топ с открытым животом и плечами. На спине – кружево белых шрамов, возможно, от ремня.

Прямо на шрамы набита татуировка из четырех слов:

Я все еще здесь.

Тесси, 1995

– Тесси, ты слушаешь?

Вечно его волнует, слушаю ли я.

Я не отрываю губ от полосатой соломинки из «Дейри куин», через которую пью «Доктор Пеппер». Листья на ветках, что стучат в окна кабинета, за последнюю неделю превратились в ярко-красные. Никогда не видела, чтобы дерево так краснело в августе: его словно разукрасил Моне. Быть может, так Бог напоминает мне: цени свое зрение. Радуйся, что прозрела. Впрочем, если бы этому Богу можно было доверять, я бы вообще не ослепла.

Я вытираю с глаз растекшуюся от пота тушь. Лидия в последнее время постоянно покупает и пробует новую косметику, а я, наоборот, пытаюсь превратиться в незаметное пятно. Она долго билась над моим шрамом и в итоге сумела его замазать: «Мэйбеллин фэйр стик № 10», «Кавер герл ньютралайзер 730» плюс тюбик с какой-то зеленой гадостью. Она записала на бумажке, в каком порядке надо наносить эти средства, а затем быстренько накрасилась сама. Получилось шикарно. Мой папа как-то сказал – любя, – что у Лидии отбоя не было бы от парней, научись она держать рот на замке. Добавляя последний слой прозрачной туши на ресницы и розового блеска на губы, она рассказала мне про Эрику Йонг и секс нараспашку. Я впервые услышала от нее это слово – Лидия словно выпустила пулю в лоб нашему детству.

– Секс нараспашку – это секс с незнакомцем, – пояснила Лидия. – Никаких обязательств, никаких угрызений совести.

Я все больше чувствую себя колесом, увязшим в грязи, при этом Лидия давит и давит на газ.

Врач прерывает мои размышления.

– Тесси, что с тобой такое? О чем ты думаешь?

О сексе нараспашку. И о том, как замазывать шрамы.

– Мне жарко. И скучно.

– Хорошо, тогда такой вопрос: какое чувство ты испытывала наиболее часто за последние два дня?

С тех пор, как вы обняли меня на диване и выдали в себе человека?

– Не знаю. – Я пытаюсь увильнуть от ответа. Что за дурацкая привычка: задавать личные вопросы, стоя в пяти футах от собеседника?

– Мне кажется, ты испытываешь чувство вины. Почти постоянно после того события. И мы никак не можем это обсудить.

Я медленно потягиваю газировку из картонного стакана и смотрю на него. Событие, мать его! Да, меня до сих пор бесит это слово.

– И в чем я себя виню?

– В том, что не смогла предотвратить случившееся и помочь Мерри.

– Мне было шестнадцать лет. Я спортсменка. Пусть я до сих пор не знаю, что именно со мной случилось, я почти наверняка могла это предотвратить. Если бы была чуть внимательней. Я не двухлетка какая-нибудь, меня так просто в машину не запихнешь.

Он наконец садится напротив.

– Вот именно. Тебе не два, не четыре и не десять, Тесси. Ты подросток и считаешь себя очень умной. Более наблюдательной и восприимчивой, чем взрослые. Чем отец и учителя. Чем я. Не хочу тебя расстраивать, но человек больше никогда не чувствует себя таким умным, как в твоем возрасте.

Лидия ненавидит, когда мужчины носят мокасины на босу ногу – и я теперь тоже ненавижу. Я глазею на его торчащую жемчужную лодыжку и думаю о том, что все люди – просто груда безобразных органов и частей. Меня буквально разрывает от противоречивых чувств, которые я испытываю к этому человеку. К мужчинам вообще. Вот об этом я бы сейчас поговорила, да только ему нет дела.

– Ребекка тоже считала себя самой умной, – говорит он.

Имя его дочери взрывает влажный воздух, как граната. Надо отдать врачу должное: мне больше не скучно.

– Твоим угрызениям совести есть объяснение, – продолжает он. – Как ни крути, ты – очень осторожная девочка. Если ты возьмешь вину на себя – решишь, что сама допустила роковой промах, – то получается, что это была не случайность. И что ты по-прежнему имеешь власть над миром, контролируешь его. Но это не так. И никогда не будет так.

– А вы? – огрызаюсь я. – Зуб даю, вы до сих пор верите, что ваша дочка жива, а не гниет на дне какой-нибудь реки или ее не доедают койоты. Так я вас обрадую: Ребекка умерла.

Тесса сегодня

Восход солнца окрашивает стены моей спальни в розовый. Лучшее время дня для разговоров с ангелами и фотографирования – по мнению моего покойного деда. Для наблюдения за облаками, что плывут по небу подобно розовым перьям гигантского фламинго – по словам сэра Артура Конан Дойла. Для упрятывания ночных монстров обратно в кладовку.

Билл натягивает джинсы на свои длинные тощие ноги. Спина у него голая, широкая, мускулистая. Давненько я не просыпалась в одной постели с бодрым и ухоженным мужчиной – обычно они похмельные и заросшие щетиной. Пытаюсь понять, что творится у меня на душе по этому поводу. Страх есть, куда без него. И… надежда?

Чарли еще в дороге и вернется часа через два, но во время третьего – спокойного и размеренного – секса мне пришло от нее несколько сообщений. Когда мы заканчиваем, я прислоняюсь к изголовью кровати, стыдливо прикрывшись простыней, и листаю их.

Третье место Тренера прогнали взашей ☺

Совсем забыла мне нужен голубой укладочный гель для лабораторки по био в пнд сорриииии.

Что на ужин?

На тумбочке звонит телефон Билла, а я тем временем соображаю, где купить голубой гель для волос, не возвращаясь в 1965-й. Схватив телефон, я кидаю его Биллу, но успеваю заметить имя звонящего.

«Спец по костям».

Я не добрасываю, но Билл успевает наклониться над кроватью и поймать телефон. Подмигивает.

Я почему-то вспоминаю, как мне впервые подмигнул мужчина. Лидия задувала одиннадцать свечек на торте (одна лишняя, «на вырост»), а ее папа хитро мне подмигнул. Помню его рваную бровь, которую он повредил во время несчастного случая в автомастерской.

«Спец по костям». Джо. Звонит открыть Биллу тайны коробки? Я уже несколько часов мысленно открываю и закрываю металлическую крышку (иногда, впрочем, отвлекаясь на губы и язык Билла).

Коробка наполнена шелковистым сыпучим песком, который водопадом убегает сквозь мои пальцы.

Коробка битком набита девичьими челюстями.

Или внутри оказывается черная мишура из волос Лидии.

– Привет, – тихо произносит Билл в трубку, а потом минуту-другую молча слушает. – Ага, я передам Тессе.

В этот момент он застегивает ширинку, плечом прижимая телефон к уху.

На одном из сеансов психотерапевт рассказал мне простую истину: ты можешь прождать пять лет, прежде чем переспать с человеком, но так и не узнать о нем всей правды. Он считал, что самые страшные людские изъяны и самые главные добродетели спрятаны глубоко в подсознании. Они выходят на поверхность лишь в тяжелые времена или не выходят вообще. Помню, я тогда шла домой с мыслью о том, как это грустно: простые, заурядные люди умирают, так и не узнав, что в душе они – настоящие герои. И все потому, что какая-нибудь девчонка не ушла под воду у них на глазах или не вспыхнул синим пламенем соседский дом.

– Будем через час, – говорит Билл в трубку.

* * *

Мы впятером сидим в крошечной каморке. Вид у всех помятый и сонный.

Джо в беговых шортах и потрепанной футболке с надписью «Помолись за Мура, ок?», Билл во вчерашней одежде. Элис Финкель, кокетливая помощница окружного прокурора, прячется под маской из косметики «Мэри Кей». Она так отчаянно пытается закадрить Билла, что смотреть больно. Лейтенант Эллен Майрон в джинсах и с пистолетом на поясе.

Я сосредотачиваюсь на трех полиэтиленовых пакетах, лежащих рядком на столе.

Пальцы так и чешутся: скорей бы разорвать их и начать уже эту зловещую вечеринку.

Лейтенант Майрон откашливается.

– Тесса, – говорит она, – в коробке, обнаруженной во дворе дома Лидии Белл, найдено три предмета. Мы надеемся, вы сможете их опознать.

– То есть… костей вы не нашли?

Да говорите уже. Скажите, что нашли кусок Лидии.

– Нет. Ничего даже близко похожего на человеческие останки. – Лейтенант Майрон открывает первый пакет. Я мгновенно узнаю эту маленькую книжку – потрепанный золотистый переплет, желтые цветы с зелеными побегами, обвивающими заголовок. «Рассказы и стихи Эдгара Аллана По».

– Можно ее взять?

– Нет, не трогайте. Я вам покажу.

– Это книга Лидии, – говорю я. – Мы вместе ее купили, когда ее отец возил нас в Арчер-Сити, в книжный магазин Ларри Макмертри.

Зачем Лидия закопала этот томик? После моего исчезновения она, должно быть, уничтожила все, на чем были изображены желтые цветы. Но эту драгоценную книгу она выбросить не могла. Конечно, это вполне в духе романтичной Лидии – заключить сокровище во временную капсулу и зарыть в землю, чтобы однажды выкопать.

Вот только за книгой она не вернулась.

Лейтенант Майрон откладывает томик в сторону и показывает мне пакет с еще одной находкой.

Я прищуриваюсь.

– Ключ? С ключами у меня плохо. Я не могу запомнить даже те, что лежат в моем ящике для мелочей.

– То есть вы не знаете, что это?

– Не знаю.

– Ладно, попытка не пытка.

Лейтенант Майрон тянется за третьим пакетом, поднимает его и подносит поближе.

Присутствующие молча ждут.

Тик-так, тик-так.

Интересно, все слышат это тиканье? Не знаю, то ли это мой кардиостимулятор, который вообще-то не издает ни звука, то ли оленье сердце в прозрачном ящике.

В десять лет я знала наизусть рассказ По «Сердце-обличитель». Лидия, конечно, рассказывала еще лучше. Однажды она спрятала у меня под подушкой громкие часы.

– Тесса!

Билл хватает меня за плечи. Я пошатываюсь. Тиканье становится громче. Черт подери, это же его часы – тикают мне прямо в ухо. Тик-так.

– Я думала, что потеряла!.. – Голос рассвирепевшего подростка. – Выходит, это она его взяла.

– Кто взял? – резко уточняет лейтенант Майрон.

– Лидия. Лидия его украла!

Тесси, 1995

Доктор уже сидит на своем стуле рядом с диваном и не встает, чтобы поздороваться. По его лицу не поймешь, сердится ли он из-за моей последней выходки – когда я съязвила, что его дочь гниет на дне реки или ее труп доедают койоты. Во всяком случае, он не попытался меня остановить, когда я встала и вышла за дверь.

Бросив сумку на пол, я плюхаюсь на диван и закидываю ногу на ногу так, чтобы ему наверняка было все видно. Он даже бровью не поводит. Как будто смотрит на свою восьмидесятилетнюю тетушку. Мое лицо полыхает от ярости, сама не знаю почему. Я исступленно кручу кольцо на пальце, представляя, что это его шея.

– Вернемся к разговору о твоей маме, – говорит он. – Это ведь ты нашла ее труп.

Расплата за потревоженный призрак дочери. Сегодня мой мучитель достал из арсенала самый острый нож. И вскрыл ровно то место, где хранится мое самое болезненное воспоминание о матери. Хочется завизжать, расколоть вдребезги приятную профессиональную маску, которая держится на его лице с помощью невидимой резинки. Иногда мне кажется, что я умерла в той могиле. Что эта комната – чистилище, а все остальные – папа, Бобби, Лидия, монстр Оу Джей – персонажи моих снов (в перерывах между пытками дьявол дает мне поспать). И этот судья в полосатой рубашке решает, бросить меня на чердак с хихикающими Сюзаннами или освободить, отправить на вечные поиски нашего убийцы.

– Все, с меня хватит, – говорю я, не вставая с дивана. – Надоели ваши тупые игры.

– Решать тебе, Тесси.

Я была в доме на дереве.

Она позвала меня из кухни. Я подумала, она хочет запрячь меня мыть посуду после готовки. Мама всегда устраивала жуткий бардак, пока готовила. Всюду жир, мука. Грязные пригоревшие сковородки. В раковине куча немытых тарелок. Папа говорил, такова цена рассыпчатого печенья, нежнейшей глазури из молочного ириса и рагу из жареной окры, картошки и помидоров, которое мы трескали, как попкорн, прямо из холодильника.

Я сидела в домике на дереве. И не пришла на зов.

– Ты нашла ее на полу кухни, так?

Сердце рвется из груди.

– Тебе было восемь лет.

У нее синее лицо.

– С твоей мамой случился удар.

Я задираю мамин фартук и прикрываю ей лицо.

– Ты до сих пор злишься, что ее нет? Что она тебя бросила?

Я сидела в доме на дереве.

И не пришла на ее зов.

Моя совесть сорвалась с цепи и разгуливает на свободе. Это невыносимо.

– Да, – выдыхаю я.

Тесса сегодня

В третьем полиэтиленовом пакетике на столе Джо лежит крошечный предмет, который никому не был дорог, кроме меня да его первой хозяйки, маленькой девочки в пышной юбке с рюшами, давно мертвой и всеми забытой.

Когда мне было пятнадцать, я нашла его в антикварной лавке, на дне корзины со всяким барахлом. Оно было такое грязное, что крошечную жемчужину, похожую на микроскопическое паучье яйцо, я увидела только дома. Колечко идеально село на мой мизинец. Хозяйка магазина сказала, что это кольцо Викторианской эпохи, из 1800-х, скорее всего, из накатанного золота, поэтому стоит не меньше тридцати пяти долларов – и уж за десять она мне его точно не отдаст. Лидия тут же встряла и заявила, что та вообще не догадывалась о существовании кольца, пока мы не выудили его из корзины. «Да Тесси могла запросто сунуть его в карман и уйти!» – негодующе воскликнула Лидия, а я в этот момент положила на прилавок еще двадцать пять долларов из своих рождественских денег, схватила кольцо и потащила подругу прочь.

Не прошли мы и половины квартала, как Лидия решила, что мы купили кольцо вопреки воле Вселенной и должны немедленно его вернуть. «Носить кольцо незнакомой покойницы – плохая примета. Откуда ты знаешь, что случилось с его прежней хозяйкой? В викторианские времена детей воспитывали жестокие няни, а родителей они видели раз в день по расписанию. Уинстон Черчилль рассказывал, что мог бы по пальцам сосчитать те разы, когда его обнимала мама».

На автобусной остановке Лидия разбушевалась не на шутку – я редко такой ее видела. Замызганное колечко на моем мизинце почему-то натолкнуло ее на мысли об алмазе Хоупа. «Миллион лет он рос в земле, а потом выскочил оттуда и нес погибель всем, кто к нему прикасался. Марии Антуанетте отрубили голову, а ее подружку закололи копьями и изрубили топорами. Досталось даже невинному почтальону, принесшему его в Смитсоновский музей. Все родные почтальона умерли, ему самому раздавило ногу, а его дом сгорел дотла!»

Думайте что хотите о Лидии Фрэнсис Белл и ее нелепой болтовне, но некоторые ее слова я не забуду никогда.

Лейтенант держит пакет так, что жемчужина смотрит на меня подобно слепому глазу. Все тактично молчат. Меня вот-вот раздавит грузом их ожиданий.

– Да, кольцо мое, – подтверждаю я. – Оно пропало незадолго до суда. Лидия считала, что оно принесет мне несчастье, и просила его не надевать.

– Почему?

«Жемчуг приносит слезы. Самоубийства и безумие, смерти и аварии».

– Она говорила, нельзя носить украшения покойников, которых ты не знал. Лидия вообще придавала большое значение истории. – И не зря, шепчет мне на ухо одна из Сюзанн.

Это правда. Кольцо было на мне, когда убийца бросил меня в могилу. Все остальное, что было на мне – любимые черные легинсы, папина футболка, цепочка с крестиком, подаренная тетей Хильдой на крещение, – исчезло. Врачи «Скорой» срезали с меня, что могли, и отдали полиции.

Ночная сиделка первой заметила на моем пальце колечко – через пару часов после установки кардиостимулятора. Я почувствовала, как она пытается его скрутить – пальцы касались моей руки легко, словно перышки. «Ш-ш-ш». Когда я очнулась, на месте кольца была лишь белая полоска незагоревшей кожи. Месяц спустя, уже дома, я обнаружила в кармане своего чемодана больничную Библию. На странице с двадцать третьим псалмом был конверт, а в конверте – мое колечко.

* * *

Услышав стук, я первым делом в ужасе думаю: Чарли вывалилась из кроватки. Секундой позже до меня доходит, что Чарли уже тринадцать лет не спит в кроватке. Сейчас она мирно посапывает рядом, закутавшись в одеяло. Рыжие волосы разметались по подушке цвета морской волны: она словно плавает в океане. Я вспоминаю, как мы устроили сериальный марафон и посмотрели несколько серий «Ходячих мертвецов» подряд, закусывая попкорном и сырными чипсами. Лучшее противоядие, когда находишь загадочные предметы во дворе бывшей лучшей подруги.

Телевизор в спальне я выключила после полуночи. Это могло случиться и полчаса, и четыре часа назад. За окном – непроглядная тьма. Я трогаю голое плечо дочки: не снится ли мне все это? Оно бархатистое и прохладное, но я не спешу прикрыть его одеялом, как обычно.

Тихая болтовня в голове: Сюзанны собрались на совещание. Я нащупываю в кровати телефон и смотрю на время: 3.33. Чарли дышит ровно, лучше пока ее не будить. Пока.

Снова этот звук. Что-то падает и захлопывается: дверца багажника? Звук доносится снаружи, со стороны комнаты Чарли. Я тихонько пробираюсь к двери в кладовку, опускаюсь на колени и ощупью нахожу в кармане обувного органайзера (второй ряд, четвертый карман слева) пистолет двадцать второго калибра. Три года после суда я носила его за поясом, пряча под одеждой. Подумывала купить что-нибудь покрупнее, но тогда его точно стало бы видно на моем костлявом бедре. А уж папа тем более бы увидел. Стрелять меня научил Лукас – в перерывах между тайными ласками, во время которых мы случайно заделали Чарли. Впервые вложив пистолет мне в ладонь, он настоятельно попросил ходить в тир хотя бы пятьдесят два раза в год. Как в церковь.

С тех пор я надеюсь, что это не грех – стрелять чаще, чем молиться. Потому что только так у меня и получается. Лукас давно уговаривает купить оружие посерьезней, но я не могу расстаться с этим пистолетом.

Трясу Чарли за плечо. Она стонет.

– Уже утро?! Не может быть!..

– Я услышала какие-то странные звуки во дворе, – шепчу я. – Надень тапочки. И это. – Я бросаю ей свитер, свисающий из моей корзины для грязного белья.

– Ты серьезно?

– Серьезно. Вставай.

– Почему ты не звонишь в полицию? – Пока она натягивает через голову капюшон, снаружи продолжает доноситься приглушенный стук.

– Не хочу попасть в вечерние новости.

– Пистолет?! Мам!

– Прошу тебя, Чарли, просто делай, что я говорю. Мы выскочим через черный ход.

– Бред. Этот… этот человек снаружи. Разве не для таких случаев у нас суперчувствительная сигнализация, которая не дает мне даже «Вампайр викэнд» включить на полную катушку? Давай хотя бы выглянем в окно и посмотрим, что это – может, мусор забирают?

В таких случаях я обычно жалею, что моя дочь закована в крепкую броню собственной красоты, ума и атлетической грации. Она точь-в-точь как прежняя Тесси. Обе считали, что странные звуки с улицы – это местная шпана с мылом и тухлыми яйцами, а не убийцы с ржавыми лопатами и пистолетами. И они почти всегда оказывались правы. Почти.

– Чарли, не спорь. Иди за мной.

Что-то громыхнуло, потом снова раздался стук.

– Так, ладно, я тоже слышу… И правда странно.

Чарли за моей спиной прибавляет шагу: мы идем по темному коридору в гостиную. Шторы, как всегда, задернуты, но фонарик я не включаю.

– Действуй по плану пожарной тревоги, – говорю я. – Беги к мисс Эффи, постучись со двора. Если не откроет – позвони ей по телефону. Вот мой мобильник. Если через пять минут я не приду, звони в полицию.

– Оставь телефон себе. Я взяла свой. Что ты собралась делать?

– Не волнуйся, Чарли, просто иди. Марш!

Выталкиваю ее на улицу, в кромешную тьму. Напоследок успеваю разглядеть ускользающее светлое пятно среди сосен на границе нашего участка – ее бело-розовые пижамные штаны в горошек.

Перебегая от одного куста фотинии к другому, я продвигаюсь в сторону двора. Стук не прекращается, теперь он звучит у меня в груди. В руке – заряженный пистолет с взведенным курком. Я должна с этим покончить. Сегодня. Раз и навсегда. Выглядываю из-за ветвей.

Это еще что такое?! Посреди моего двора – четыре серых квадрата, похожие на могильные плиты. Рядом замер чей-то небольшой силуэт. Викторианская девочка вернулась за кольцом? Часто-часто моргаю, надеясь, что она исчезнет. Но силуэт не исчезает, а распрямляется – девочка-призрак оказывается мужчиной в блестящей нейлоновой куртке и с фонариком.

– Эй! – Мой неосмотрительный крик вспарывает тишину.

Я успеваю разглядеть эмблему «Найк», черные волосы и редкую бороденку – незнакомец выключает фонарик и бросается наутек.

Что ж, я тоже умею бегать. Несусь через двор, потом по улице. Нет, он бежит очень быстро – мой монстр так не смог бы. Слишком молодой. Ноги крепкие, как у марафонца. Я начинаю отставать, в шлепках особо не побегаешь.

Вдруг он останавливается. Целится?! Я уже вскидываю пистолет, когда он нажимает кнопку – и фары его седана вспыхивают в темноте. В следующую секунду он прыгает за руль и трогается. Я даже номер разглядеть не успеваю.

Оборачиваюсь. Нет, он не устроил на моем дворе кладбище. Четыре фанерных щита с надписями, источающими злобу:

ЧЕРНООКАЯ ТВАРЬ

НЕ УБИЙ

ПОКАЙСЯ!!!

КРОВЬ ТЕРРЕЛА НА ТВОЕЙ СОВЕСТИ

Стало быть, очередной псих. Но мне почему-то не легче.

Я отчетливо чувствую, что за мной следят.

Чарли.

В соседнем доме до сих пор темно.

Я со всех ног бросаюсь к Эффи. Барабаню в ее дверь с такой силой, что внутри что-то падает на пол. Нет ответа.

Я сбрасываю шлепки и бегу на задний двор. Представляю, как убийца стоит под моим окном. А моя дочь в розовой пижаме…

Обрушиваю кулаки на заднюю дверь дома соседки. Вновь удушающая тишина. Я окидываю взглядом двор, открываю рот, но не могу выкрикнуть имя дочери…

Мой обезумевший взгляд падает на шаткий сарайчик для инструментов. Несколько секунд спустя я уже дергаю на себя дверь, срывая ее с ржавых петель. В углу, рядом с мешками компоста, сидит моя Чарли, прижимая к щеке телефон.

– Мама!

Она бросается в мои объятья. Тут же к дому подъезжает машина, затем еще одна. Вспыхивают проблесковые маячки.

К нам приближается крупный силуэт мужчины.

– Полиция. Это вы звонили в 911?

– Да. Я Чарли. Это моя мама. С нами все хорошо.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Из палисадника Эффи доносятся чьи-то грубые голоса.

Полицейский светит на нас фонариком. Убедившись, что мы целы и невредимы, он переводит луч на стены сарая.

И не замечает ничего странного. Но я-то вижу.

Бред какой-то. Бред сумасшедшего.

Стены сарая сплошь увешаны совками.

Ряд за рядом. Сотни совков всех мастей и расцветок.

Тесси, 1995

– Ты веришь в дьявола, Тесси? – Отлично. Лучше не придумаешь. Как будто мне не хватает тети Хильды. – Я не в прямом смысле, в метафорическом. Сегодня я хотел бы поговорить об убийце Чернооких Сюзанн. Думаю, тебе это поможет дать показания в суде – понять его, узнать чуть получше. Убедиться, что он не какое-то мифическое чудовище, Синяя Борода или тролль под мостом, а простой человек из плоти и крови.

Сердце начинает колотиться в груди. Я инстинктивно дотрагиваюсь до бугорка над левой грудью – эта железка под кожей заставляет мое сердце биться со скоростью шестьдесят ударов в минуту минимум. С тревогой провожу пальцем по прямому шраму длиной в три дюйма. Лидия уже подыскивает мне купальник, который его закроет.

– Мы ничего не знаем про негодяя, – выдавливаю я. – И никогда не узнаем. Сам он молчит. Родные говорят, что он нормальный.

Я не осмеливаюсь произнести вслух его имя. Террел Дарси Гудвин.

– Однажды мне довелось работать с серийным убийцей, – говорит мой врач. – Такого умного и расчетливого человека я еще не встречал. Он запросто мог очаровать какую-нибудь старушку и выудить у нее миллион долларов – чем, собственно, и промышлял. Умел влиться в любое общество – и при этом стать его душой. Он втирался в доверие жертвам, узнавал о них самое сокровенное, а потом пугал их до полусмерти.

– Как открытка со свиньей и маргариткой. – Так, это еще откуда взялось?

– Думаешь, ее прислал убийца?

– Да. Из-за нее я ослепла.

– Вот и хорошо, Тесси. Это большой шаг вперед. Неважно, кто на самом деле прислал открытку, но она действительно запустила какой-то процесс. Твой разум и психика – в твоей власти, Тесси. Никогда об этом не забывай.

Я киваю. Его комплимент вгоняет меня в краску – самую малость.

– Мой пациент знал, что хорошо, а что плохо, просто ему было плевать, – продолжает врач. – Убийца тщательно изучал людей, их поведение, умел великолепно изобразить искреннее сочувствие, потому что подолгу сидел в больничных вестибюлях и наблюдал там за посетителями. Целый год он продавал костюмы в «Брукс бразерс», чтобы научиться манерам и искусству одеваться. И он никогда не задерживался на одном месте, все время переезжал. В газетах печатали его липовые биографии. Однако серийные убийцы тоже ошибаются. По крайней мере, этот ошибся. Останки жертв он возил в багажнике своей машины – просто ничего не мог с собой поделать. Суть в том, что убийцы считают себя выше людей, а на самом деле они – такие же люди.

– Я никак не пойму… почему?!

– Мы не знаем. И, вероятно, никогда не узнаем. Некоторое время ученые всерьез увлекались френологией. Они считали, что преступное поведение зависит от формы черепа и количества бугров на нем. Мой пациент оказался не оригинален: он во всем винил мать.

– Почему?..

– Это не относится к делу.

– А вы пытались его излечить? – не унимаюсь я. Или вы хотели узнать, не он ли убил вашу дочь?

– Да, вопреки здравому смыслу и законам психиатрии, я пытался это сделать. Но ничего хорошего у меня не вышло. Он психопат, Тесси. И полностью собой доволен.

Тесса сегодня

Джо попросила меня о встрече в Тринити-парке, неподалеку от одной из беговых дорожек в полумиле от пруда с утками. Как странно. Очень уж близко к мосту. Совпадение? Или меня видел не только тот подросток с металлоискателем? Или Билл доносит Джо все, что обо мне узнает?

Сюзанны этим утром молчат. Порой такое случается: когда паранойя достигает поистине ураганной силы, и они не успевают даже дух перевести.

Мое тело так и дрожит с той субботы, когда я схватила пистолет и навела его на призрачный силуэт в нашем дворе. В воскресенье я попыталась загладить вину перед дочкой и вернуть ее жизнь в нормальное русло. Позвонила Биллу и попросила больше не появляться на моем пороге с алкогольными напитками. Сказала, что мы совершили ошибку – наверное, оба перенервничали и потому не совладали с собой. Ученая из Швеции или помощница окружного прокурора подходят ему куда лучше, чем я.

Несколько секунд Билл сурово молчит в трубку.

– Вообще-то до вина дело не дошло, – наконец произносит он. – И ты подходишь мне как нельзя лучше.

Потом мы с Чарли перерыли весь «Уолмарт» в поисках голубого геля, перца горошком, лакрицы и лимской фасоли – все для ее проекта по биологии, трехмерной модели животной клетки. Дочь не умолкая трещала о том, как сделать тельца Гольджи из рулетиков фруктовой пастилы, а я слушала ее болтовню и успокаивающие обрывки разговоров – они парили в флуоресцентном свете супермаркета, словно кантри-песня. «Мой братец лишился дома» – в отделе заморозки. «Пути Господни неисповедимы» – рядом с чипсами. «Папа его убьет» – возле вина в больших картонных коробках. Успокаивали они меня потому, что покупатели «Уолмарта» не притворяются, будто у них все хорошо. И при этом никто не строит трагедию из того, что все откровенно плохо. Я толкала тележку через море людского недовольства, ежедневной борьбы и старого доброго стоицизма. В «Уолмарте» всем плевать, кто я такая. Я вернулась домой с картошкой за 1,99 доллара и приготовила кукурузно-картофельную похлебку по маминому рецепту. Мои усилия принесли плоды: ночью Чарли улеглась под пушистое одеялко, полная крахмала, жареного бекона и непоколебимой уверенности в том, что наш злодей – просто безграмотный трус и хулиган.

Сейчас понедельник, и мне очень хочется отказаться от встречи с Джо, но нельзя. Как только Чарли уходит в школу, я надеваю «асиксы» и убираю волосы в хвост. Мои движения резкие и полны злобы. Я проснулась с глубоким, непреодолимым желанием хорошенько побегать. Чтобы весь яд вышел из меня с потом. Бег – единственный прием, который работает безотказно. Я по-прежнему могу пробежать четыре мили – до первых болей в лодыжке, и потом еще две – назло ему. Но сперва надо встретиться с Джо.

На южной стороне парка почти безлюдно, когда я припарковываю свой «Джип» рядом с блестящим серебристым «БМВ». Это единственная машина на парковке, обслуживающей небольшую полянку для пикников. Я заглядываю в салон «БМВ» и замечаю на полу пакет из «Тако белл» и пустую банку «Доктора Пеппера». На полке валяется горстка мелочи и билет в кино. Ничего эдакого. Обойдя машину спереди, я смотрю на номер. «DNА 4n6».

4n6 читается как «форейн секс» – секс с иностранцами?! Хм, это вряд ли. Но я, по крайней мере, на мгновение забываю о пистолете у себя за поясом и о том, что может храниться в багажнике криминалиста.

На горизонте появляется ровная черная полоса – предсказанный синоптиками холодный фронт и резкое похолодание на десять градусов. Мимо проходит старушка в розовых кроссовках для спортивной ходьбы. Она усиленно работает руками и явно торопится домой. Я останавливаюсь возле спящего на бетонной плите бродяги. Рядом с ним стоит тележка из супермаркета, доверху набитая всяким полезным мусором. Засовываю десять баксов в пустой стаканчик, который он сжимает в руке. Ноль реакции.

Я делаю что могу. Ради Рузвельта. Когда меня нашли, я попросила Лидию его навестить – знала, что он волнуется. Однако лично попрощаться с ним не успела. За неделю до суда его труп нашли у дерева – как будто он присел вздремнуть и не проснулся.

DNA 4n6. Не «форейн секс», а «форенсикс». Криминалистика. Вот я балда!

Завидев Джо – она ждет меня там, где и обещала, под древним дубом, на котором якобы часто вешались самоубийцы, – я прибавляю шагу. Она сидит, скрестив ноги, на скамейке и что-то пьет из бутылки в ядовито-зеленом неопреновом чехле с алым символом биологической опасности. На ее черной ветровке «Норт фейс» я замечаю эмблему криминалистической экспертизы штата Техас. Наверное, чехол для бутылки – дорогой подарок с какой-нибудь конференции криминалистов.

– Спасибо, что согласились на встречу. – Она выпрямляется и жестом приглашает сесть рядом. – Я всю неделю проработала в лаборатории и хотела немного подышать. Слышала, что случилось у вас дома. Преступника нашли?

– Нет. Я не успела его разглядеть. Мое имя упоминается с завидной частотой на одном форуме для борцов со смертной казнью, поэтому полицейские начали проверять базу форумчан. Их модератор опубликовала мой домашний адрес в последнем злобном посте о предстоящей казни Террела. Но вряд ли полиции удастся кого-то найти. Я через это уже проходила.

– Странно и страшно… что эти люди ополчились на вас. – Она не договаривает, но я мысленно заканчиваю предложение: «На жертву».

Пожимаю плечами.

– Суд над Террелом разозлил многих. А старшина присяжных в своей итоговой речи зачем-то подчеркнул, что дело решили мои показания.

Хотя я всего лишь добавила красок чужой картине.

Джо понимающе кивает. Я не настроена обсуждать воскресные неприятности, в голове и без того постоянно вспыхивают одни и те же картины. Чарли скорчилась на полу под внушительной коллекцией совков. Полицейские выбивают дверь Эффи – оказывается, она уснула в шумоподавляющих наушниках «La-Z-Boy», которые заказала на «ибэе». «Чтобы как-то приглушить голоса, знаешь ли», – заговорщицки прошептала она мне, пока полицейские обыскивали ее дом. На секунду я даже подумала, что она имеет в виду и мои голоса, но в этот момент взгляд у нее был, как у одичавшей кошки. По всей видимости, похититель совков живет с ней под одной крышей. Я не сказала об этом копам и пока не знаю, как поведать об этом самой Эффи.

– Я подумала, вам приятно будет узнать хорошую новость, – говорит Джо. – Тот рыжий волос, что нашли на брошенной куртке?.. Анализ митохондриальной ДНК показал, что он на 99,75 % не ваш. И на куртке нет ДНК самого Террела.

– Этого достаточно, чтобы назначить новое слушание по делу?

– Может быть. А может, и нет. В Техасе появился относительно новый закон, разрешающий заключенным подавать апелляцию в том случае, если научный и технологический прогресс позволяет получить новые улики. Но сегодня утром я поговорила с Биллом. Террел – не первый его клиент из камеры смертников. Он считает, что одного только рыжего волоса и недобросовестного криминалиста может быть недостаточно для отмены приговора. Увы, алиби Террела на тот вечер, когда исчезла Ханна Штайн, могут подтвердить лишь его мама и сестра. Полиции не удалось найти связь между Мерри Салливан и Ханной. Не то чтобы копы были на стороне Террела – они больше хотят поскорей опознать все останки и избавиться от надоедливой прессы. А прессу на них натравливает окружной прокурор, которого хлебом не корми – дай попасть в телевизор. Вы случайно не смотрели его последнюю пресс-конференцию по поводу опознания Ханны? – Она явно не ждет от меня положительного ответа и тут же цитирует прокурора: – «Вычислить настоящего убийцу будет лишь приятным бонусом».

Неподдельная горечь в ее голосе меня удивляет.

– Извините. – Она морщится. – Обычно я сама верю и другим говорю, что все стараются выполнять свою работу максимально хорошо. Жаль, Билл и Энджи раньше ко мне не обратились. – Тут ее лицо становится внимательней и задумчивей. – Чтобы опознать других двух девушек, я хочу кое-что испытать… Но не знаю, есть ли у меня время.

Несмотря на мое решение не лезть в это дело, я чувствую внутри нестерпимую тягу. «Все ответы – у меня», шептала в лаборатории одна из Сюзанн. Та ли, которой принадлежал череп? Или новенькая, потерянная и найденная среди груды костей?

– Мой знакомый геолог-криминалист из Галвестона сейчас изучает останки, – продолжает Джо. – Если нам очень-очень повезет, ему удастся определить, где жили эти девушки. Тогда мы сможем значительно сузить поиск по базе без вести пропавших.

– Я видела в Интернете сайты, предлагающие по образцу ДНК полностью расписать твою генеалогию. Что-то вроде того?

– Даже близко нет. Мой геолог использует метод изотопного анализа для соотнесения химических элементов костей с определенным регионом. Данный метод еще почти не применялся в криминалистике; впервые его применили чуть больше десяти лет назад, когда в Темзе было найдено тело неизвестного мальчика. Ученые смогли определить, что он родом из Нигерии.

– Это помогло установить его личность? Поймать убийцу?

– Нет. Пока нет. Процесс непростой и небыстрый. Когда пытаешься внедрить новую технологию, каждый случай – это единственный шаг на многокилометровом пути. – Джо немного смягчается. – Тесса, все мы – часть земли, часть нашей планеты и ее древнего прошлого. В наших костях содержатся изотопы стронция – в том же соотношении, что и в камнях, и в почве, и в воде, и в растениях, и в животных, которыми мы питаемся. Животные едят растения и пьют воду. Люди едят животных, растения и пьют воду. Стронций передается от одного к другому и хранится в наших костях в определенном соотношении. У каждого региона – свое.

Меня всегда поражает то, как легко и просто она раскладывает по полочкам даже такие непростые вещи. Наверное, Джо – очень хороший преподаватель.

– Загвоздка в том, что наш мир очень велик. А база маркеров геологических регионов пока относительно мала. И растет очень медленно.

Джо умолкает. Мне по-прежнему не очень понятно, зачем она пригласила меня в парк.

– Объясните еще раз, как вы держитесь – почему не сдаетесь? Столько нераскрытых дел… Это как биться в закрытую дверь. Неужели вы никогда не думаете: все, с меня хватит?

– Могу задать вам тот же вопрос.

– Да, но вы-то сами выбирали призвание.

– Я бы сказала, это оно меня выбрало. Когда мне было четырнадцать. Поэтому, если мне какой-нибудь мальчуган говорит, что станет третьим бейсменом «Янкиз», я ему верю. Вы что-нибудь слышали про убийство герлскаутов в Оклахоме?

– Нет, – отвечаю я, хотя смутно припоминаю что-то такое. Лидия уж точно слышала бы.

– У каждого ученого есть нераскрытое дело, которое годами не дает ему покоя. Убийство герлскаутов – мое. Я училась в старших классах, когда неподалеку от Талсы убили трех девочек. Посреди ночи их вытащили из палатки, жестоко изнасиловали, зарезали и оставили у всех на виду. Обвинили местного парня – всеобщего любимчика и футболиста школьной команды. Но присяжные решили, что он невиновен. В то время у подозреваемых уже брали ДНК, однако технологий для должного изучения данных попросту не было. Предупреждая ваш вопрос, скажу: взятые тогда образцы абсолютно бесполезны. ДНК из них не извлечь. Я воспользовалась своими связями и изучила все фотографии с места преступления, прочитала все материалы по делу – полицейские отчеты, результаты вскрытий. Если бы я смогла перенестись в 1977-й, родители девочек получили бы какие-то ответы. И все благодаря тому, что некоторые ученые не сдаются и продолжают биться в закрытые двери. Я работаю не только на настоящее, но и на будущее.

– Понимаю, – говорю я. – Мое дело может оставаться без ответов годами. Но зачем вы пригласили меня в парк? Просто чтобы сообщить новость? – Получается как-то грубо, хотя я и не думала грубить, просто очень, очень устала.

– Нет. Я хотела сказать… Вы всегда можете ко мне обратиться. Звоните, приходите – вы не одна. Я готова помогать.

Ясно. Ее слова следует истолковать так: не копайте без меня. Ни в этом парке, ни где-либо еще.

– Тесса, а вам не приходило в голову, что вы мне тоже нужны? Что и мне бывает плохо? – Первые вестники холодного фронта уже перешептываются в верхушках деревьев. – Лори, Дорис, Мишель, – тихо произносит она. – Имена убитых герлскаутов. Моих Сюзанн.

Тесси, 1995

– Кажется, я не хочу давать показания в суде.

В этих словах было куда больше вызова, когда я репетировала их утром перед зеркалом: с зубной щеткой в руке и пеной у рта.

Я не стану давать показания, мистер Вега.

Вот. Так уже лучше.

Я открываю рот, чтобы сказать погромче и повыразительней, но окружной прокурор снова рыщет по комнате, и его ничуть не интересует, что мне там кажется. Мой врач склонился над грудой бумаг, однако наверняка внимательно слушает. Он это отлично умеет – сидеть неподвижно и слушать.

– Вы меня слышали? Мне нечего добавить к материалам дела. Совершенно н-нечего…

Я начинаю заикаться.

Бенита сочувственно улыбается – дает понять, что мне конец. Они с мистером Вегой пришли почитать мои показания. Впервые они хотят обсудить – и отрепетировать – все жуткие подробности. Мистер Вега ждал так долго, потому что моя речь на суде должна звучать как можно более естественно и спонтанно. До суда осталось меньше двух недель – куда уж спонтаннее.

– Тесси, я понимаю, как тебе трудно, – говорит мистер Вега. – Но мы должны добиться эффекта присутствия. Пусть присяжные окажутся с тобой в одной могиле. Даже если ты ничего не помнишь про убийцу, ты можешь предоставить контекст. Добавить красок и жизни. Например: чем там пахло?

Мой рвотный рефлекс так силен, что даже он, матерый прокурорище, удивляется. Я по-прежнему считаю его хорошим человеком… просто я передумала. Я не хочу давать показания. Не могу – и не буду – сидеть в одной комнате с моим убийцей, прямо напротив него.

– Хорошо, мы к этому еще вернемся. Закрой глаза. Ты в могиле. Поверни голову налево. Что ты видишь?

Я неохотно поворачиваю голову – и вижу ее.

– Мерри.

– Она мертва?

Я открываю глаза и с надеждой смотрю на доктора, но он лишь деловито печатает что-то за компьютером. Соврать? Или признаться прокурору, что я разговаривала с покойницей? Это, безусловно, не сделает мои показания весомей.

Если я вообще буду их давать. А я не буду.

– Не знаю. – Чистая правда. – У нее голубовато-серые губы, но многие девчонки так красятся. Готы. – Понятия не имею, зачем я это сказала. Кларнетистка Мерри, каждое воскресенье ходившая в церковь, и близко не была готом – разве что когда лежала рядом со мной в могиле, точно реквизит для фильма ужасов.

– Так, что еще?

– У нее открыты глаза. – Иногда ее ели черви, а иногда нет.

– Чем пахнет?

Я проглатываю ком в горле.

– Тухлятиной.

– Тебе тяжело дышать?

– Да. Как будто я засунула голову в переносной туалет.

– Тебе холодно? Жарко? Отвечай как можно подробней.

– Я потею. Очень болит лодыжка. Я гадаю, не отрубили ли мне ногу. Посмотреть не могу: стоит приподнять голову, как в голове что-то взрывается. Боюсь потерять сознание.

– Ты зовешь на помощь?

– Нет. Рот забит землей.

– Не открывай глаза. Посмотри направо. Что ты видишь?

Это сложнее и больнее, чем смотреть налево, но дышать там легче.

– Вижу кости. Мой бальзам для губ «Розовый лимонад». Крышечка куда-то потерялась. «Сникерс». Четвертак семьдесят восьмого года выпуска. Три цента.

Неподвижная фотография внезапно оживает. Муравьи, обезумев от сахара, ползают по блеску для губ. Рука тянется к «Сникерсу». Моя рука – розоватые веснушки, подстриженные ногти с голубым лаком «Леденцовое небо». Цвет почти такой же, как губы у Мерри. Во рту вкус крови, земли, арахисового масла и рвоты (я зубами разрываю обертку шоколадного батончика). Кости Сюзанн оживленно меня подбадривают. Молодец, тебе нужны силы! Ешь!

– Я помню, как съела батончик. Мне не хотелось есть. – Но Сюзанны заставили.

– Раньше ты про это не говорила. К тебе возвращается память? Больше ничего не вспомнила? Его лицо, цвет волос? Любую мелочь?

Почему я вспоминаю это сейчас? Никто меня не просит, но я снова закрываю глаза, смотрю на звездное небо. Нет там никаких звезд, светит солнце. Я больше не в могиле. Вокруг светло, рядом Мерри и другие Сюзанны. Мерри спит, остальные весело перешептываются, составляя план. Одна склоняется надо мной. На кости ее пальца висит колечко с выпавшим камнем. Она берет его и золотыми крючками вырезает полумесяц у меня на щеке. Совсем не больно. Крови нет.

Найди его, говорит она. И никогда нас не забывай.

Я знаю, что все это не на самом деле, но на кольце одной из Сюзанн действительно была обнаружена моя кровь. Решили (вполне логично), что я упала на кольцо, когда меня сбрасывали в могилу.

– Я не буду давать показания. Ни для вас. Ни для них.

Мистер Вега склоняет голову набок, готовясь задать очередной вопрос.

– Вы слышали Тесси. – Мой врач поднимает голову от стола. – Встреча закончена.

Тесса сегодня

Я проводила Джо взглядом – та ушла по тропинке в лес – и побежала мимо бродяги, спавшего спиной к ледяному ветру. Прыгнула в свой «Джип», заперла дверь изнутри и неожиданно для самой себя разрыдалась. Вот что делают со мной доброта, сочувствие и предложения помощи.

К врачу я приехала на автопилоте – утром даже представить не могла, что окажусь здесь. В крошечном вестибюле с белыми стенами светло и прохладно. Напротив сидит женщина лет тридцати с небольшим; ей явно не терпится завести со мной беседу и она только ждет, когда я перестану делать вид, будто читаю журнал.

– Это так тяжело, правда? Когда твоему ребенку плохо. Моя дочка сейчас на приеме. – Женщине явно что-то от меня надо. Я неохотно отрываю взгляд от журнала и наблюдаю, как она меня разглядывает. Мои красные опухшие глаза. Шрам. Я понимающе киваю – может, отвяжется? – и возвращаюсь к заголовку статьи: «Стоит ли платить детям, чтобы они ели овощи». – Доктор Джайлс просто чудо… Вы ведь насчет ребенка пришли проконсультироваться? Лили к ней ходит уже полгода. Очень, очень рекомендую!

Я аккуратно закрываю журнал и возвращаю его в стопку на столике.

– Ребенок – это я.

Она делает недоуменное лицо.

Из кабинета выскакивает девочка – видимо, Лили – в одежде всех цветов радуги. Правая сторона ее головы приделана к огромному блестящему банту – именно так, а не наоборот. Несмотря на все отвлекающие факторы, я невольно отмечаю невинные карие глаза.

И улыбку. О да, эту улыбку я знаю: в ней задействованы тринадцать лицевых мышц, и она точь-в-точь такая же, как у всех присутствующих. С такой улыбкой ты выглядишь нормальной и довольной жизнью. Но я-то знаю: Лили в ужасе.

Доктор Джайлс выходит в вестибюль вслед за девочкой и, надо отдать ей должное, даже виду не подает, что удивлена.

– Здравствуйте, Тесса, подождете секундочку? До следующего пациента у меня будет еще минут двадцать.

– Да-да, конечно…

Я краснею. Это совсем не в моем духе: вламываться к занятым людям без предупреждения. К тому же я еще ни цента ей не заплатила.

Доктор Джайлс протягивает руку маме Лили.

– Мисс Тэнджер, сегодня мы с Лили необычайно хорошо поговорили. Лили, ты ведь нарисуешь мне картинку?

Девочка с серьезным видом кивает, а ее мама и доктор переглядываются. Такой же взгляд был у моего отца: надежда, тревога, надежда, тревога, надежда, тревога.

Доктор Джайлс вводит меня в теплые джунгли своего кабинета. Я падаю в мягкое кресло. Свою речь я не репетировала. Сперва мне показалось, что встреча с Лили высосала из меня всю эгоистичную, жаркую ярость, но это не так. Руки начинают трястись, как только я заговариваю.

– Я хочу закрыть тему. Покончить с этим раз и навсегда. – Каждое слово – по нарастающей. Требование, а не просьба. Как будто доктор Джайлс в чем-то виновата.

– Не получится. Так не бывает. В лучшем случае вы смиритесь и поймете, что назад дороги нет. Вам откроется истина: в этой жизни все случайно. Большинство людей этого не знает. – Она подается вперед. – Возможно, вы до сих пор его не простили. Другие врачи наверняка вам говорили: прощение нужно не ему, а вам.

С тем же успехом она могла бы царапать ногтями по меловой доске, которая висит у нее за спиной. Мне не дает покоя полустертый рисунок: схематичный человечек, улыбчивое солнце, цветок с глазом посередине.

– Я никогда не смогу его простить. – Мой взгляд все еще прикован к цветку. Хочется взять тряпку и начисто вымыть доску.

– Тогда давайте представим, что вы действительно можете закрыть тему, обрести покой. Что для этого нужно? Что, если… э-э, как вы его называете?

– Мой монстр, – отвечаю я едва слышно, пристыженно. Ну какая взрослая, психически здоровая женщина говорит о монстрах?

– Хорошо. Представьте, что ваш монстр сейчас откроет эту дверь и войдет в кабинет. Сядет. Признается во всем. Вы увидите его лицо, узнаете его имя и как он рос, как звали его маму, любила ли она его, и как его бил отец, какие у него были отношения со сверстниками, любил он свою собаку или убил. Представьте, что он сидит прямо напротив вас, в этом кресле, и готов ответить на любые ваши вопросы. Неужели вам станет от этого легче? Разве что-то изменится?

Я смотрю на пустое кресло.

Пистолет вгрызается в кожу на моем животе, словно стальная формочка для печенья. Мне хочется выхватить его и пустить пулю в мягкую спинку кресла. Увидеть, как взлетают в воздух белые клочья набивки.

Я не хочу беседовать со своим монстром. Я просто хочу, чтобы он сдох.

Тесси, 1995

– Я нервничаю. – Голос Бениты дрожит.

У нас с ней срочная встреча. Бениту подослали ко мне одну – выполнять самую грязную работу. С того момента, как я отказалась выступать в суде, еще и суток не прошло.

Глаза у нее не накрашены: стало быть, что-то стряслось. Она все равно очень красивая, просто теперь больше похожа на первую красавицу средних классов, а не старших. Мне вовсе не хочется быть человеком, из-за которого Бените так страшно. Она всегда была ко мне очень добра. Даже ее имя означает «благословенная».

Бенита резко замирает у окна.

– Я должна уговорить тебя дать показания в суде. Мистер Вега и врач считают, что между нами установилась некая духовная связь – мы же девочки. Честно говоря, я вовсе не уверена, что тебе стоит давать показания. А сама я подумываю устроиться в дядину компанию по производству шкафов.

Ух ты. Кто бы мог подумать, что мой отказ приведет к такому…

– Меня просили спросить, чего ты больше всего боишься. – Она плюхается в кресло врача и впервые заглядывает мне в глаза. – Велели сесть в это кресло. И сказать, что ты никогда не пожалеешь о своем решении дать показания, как бы трудно тебе ни пришлось на суде. В общем, если ты мне скажешь, почему боишься суда, я буду рада. Тогда они подумают, что я хотя бы попыталась тебя переубедить.

В ее нежных глазах стоят слезы. Наверное, уже не первый раз за утро. Мне хочется ее обнять, но это будет очередное нарушение профессиональной этики, а сегодня Бенита и так нарушила немало правил.

– Я слышала, что адвокат обвиняемого «рвет свидетелей в клочья», – медленно произношу я. – Лидия зачитывала мне статью в газете про Ричарда Линкольна. И еще она подслушала разговор своих родителей. Папа говорил маме, что за глаза его называют Отпетой Сволочью. Он убедит присяжных, что я это все заслужила. Или что я все сочиняю.

– Да, адвокат подсудимого – сволочь та еще, – кивает Бенита. Она прикладывает пальцы под глаза, чтобы удержать слезы.

Я не глядя достаю салфетку и протягиваю ей. Коробка «клинексов» привычно ждет меня на тумбочке у дивана, прямо под рукой. Всегда на одном и том же месте.

– И еще я не хочу сидеть в одной комнате с тем… кто это сделал, – продолжаю я. – Он будет всю дорогу на меня пялиться… Хуже не придумаешь. Не хочу, чтобы он снова почувствовал власть надо мной.

Бенита промакивает глаза салфеткой.

– Я бы тоже не хотела. Это ужасно.

– На суде будет мой папа. Я не хочу, чтобы он знал все эти жуткие подробности, понимаешь? От одних только мыслей и разговоров об этом меня тошнит. Так и вижу, как блюю со свидетельской трибуны.

Бенита делает глубокий вдох.

– В прошлом году, когда я проходила практику, мне досталось одно жуткое дело. Шестидесятипятилетняя тетушка, прикованная к инвалидному креслу, насиловала двенадцатилетнюю девочку. Ты бы это слышала. Даже семья разделилась: кто-то поверил девочке, а кто-то нет. – Она с трудом переводит взгляд на меня. – Вот, ты тоже в шоке. Мистер Вега был прокурором. Он суперумный, правда. Попросил девочку рассказать во всех подробностях, как она двигалась вокруг инвалидного кресла во время… актов. Когда она сошла с трибуны, никто не сомневался в ее словах.

– Присяжные вынесли обвинительный приговор?

– Да. Техас не прощает растления несовершеннолетних. Старуха умрет в тюрьме.

– Та девочка не пожалела, что дала показания?

– Не знаю. После суда она была не в себе. – Бенита слабо улыбается. – В общем, я подумала, что продавать шкафы куда проще, понимаешь? Они открываются. Закрываются. И все.

– Ага, – отвечаю я. – Но у тебя дар к тому, чем ты занимаешься сейчас. Серьезно.

Тесса сегодня

– Зачем Обаме знать размер моей талии?!

Эффи в пижамных штанах «Техас рейнджерс» и бледно-розовой шелковой блузке с рюшами семенит по лужайке, крича и размахивая листком бумаги. Мы с Чарли вернулись домой пораньше – после раннего ужина в «Ол саут панкейк хаус». Иногда я гадаю, сколько времени Эффи проводит у окна, высматривая нашу машину на подъездной дорожке. Часы? Надеюсь, что нет.

Наверняка мы обе сегодня провели весь день в попытках встряхнуть память. Не уверена, что сейчас готова общаться с Эффи. Голова раскалывается, несмотря на сладкий пир. Соседка поджидает нас на крыльце, тяжело отдуваясь и тыча пальцем в напечатанное на пишущей машинке письмо.

– Здесь написано, ему надо знать мой вес, размер одежды, пью я и курю ли. С какой стати? Нам с ним детей не рожать!.. Впрочем, признаюсь: время от времени я позволяю себе пропустить стаканчик виски и покурить в компании красивых чернокожих мужчин.

Зеленые тени для век, щеки – два нарумяненных кругляша и большие клипсы «под жемчуг» – верный признак того, что сегодня Эффи выбиралась из дома. Клипсы эти мы видим каждое воскресенье, когда старушка идет в церковь, но зеленые мерцающие тени означают, что она встречалась со своими подругами из исторического общества. Эффи называет их «старыми перечницами».

Я придерживаю для нее дверь. Чарли проходит в дом, аккуратно неся перед собой прозрачный пластиковый контейнер с синим гелем для волос, в море которого плавают разнообразные продукты.

Эффи основательно принюхивается.

– Это моя трехмерная модель животной клетки, – поясняет Чарли. – Уже протухла.

– Тогда поставь ее на стойку – и давай посмотрим!

Слова «трехмерная» и «животная клетка» заставляют Эффи забыть о вони. Она с любопытством снимает крышку с контейнера, а Чарли тем временем выхватывает у нее из рук обидное письмо.

– Мисс Эффи, это письмо от вашей страховой компании, – говорит она, просматривая текст. – Они готовы сделать вам скидку в сто долларов и подарить сертификат на двадцать пять долларов для покупок на «Амазоне», если вы заполните эту форму. Еще они хотят знать, какой у вас холестерин.

– Чертовы шпионы! – Эффи засовывает палец в голубой отстойник. – Непременно прочитай книгу «1984», Чарли. Ее автор как в воду глядел. Талия у меня раньше была девятнадцать дюймов. Может, я напишу эту цифру в их табличке. И пусть только попробуют прислать ко мне человека с портновским метром – по судам затаскаю за сексуальные домогательства! – Она продолжает ковыряться пальцем в контейнере. – Укладочный гель – это цитоплазма, да? Умно! Что тебе поставили?

– Пять с минусом. И это очень круто, потому что учитель биологии обычно всем подряд лепит трояки.

– Должна сказать, что учитель у вас неважный. За что минус?

– За ядро. Я взяла прозрачную рождественскую игрушку из «Хобби лобби».

– А мембрана ядра – не твердая. Точно. Что ж, тут он прав.

– Мам, вытряхнуть это все в компост? На банке геля было написано, что он 100 % натуральный.

– Сейчас это больше похоже на биологическое оружие. Оставляю решение за тобой и нашей местной ученой, а сама пойду переоденусь. – И проглочу пару таблеток аспирина.

Я иду по темному коридору, захожу в спальню и включаю свет. В моей кровати спит мужчина, спиной ко мне и лицом к окну. Однако реакция у него лучше, чем у меня: я еще шарю рукой за поясом в поисках пистолета, а он уже одолел шестифутовую кровать и прикрывает мне рот ладонью, заглушая крик.

Я начинаю драться, но другой рукой он крепко припечатывает меня к каменной груди. Чарли дома!

– Тихо. Ладно?

Перестаю бороться. Киваю. Он разжимает руки, и я отскакиваю назад, в ужасе и ярости глядя на отца Чарли.

– Господи, Лукас! – шепчу я. – Да я же чуть не умерла от страха! Откуда ты взялся? Почему нельзя просто позвонить, как делают все нормальные люди?

Он закрывает дверь.

– Извини. Я хотел написать, как только приеду. Ну и полет, скажу я тебе… Двадцать девять часов турбулентности в компании военного летчика, которому это даже нравилось. Я приехал на такси пару часов назад. У тебя такая удобная кровать – я сразу отключился. Наверное, натащил песку в постель… – Его лицо оказывается чересчур близко к моему. – От тебя пахнет блинчиками с клубничным сиропом. – На секунду я вспоминаю, каково это: быть завернутой в буррито железных армейских мышц. И тут же вижу перед собой Билла. Он сегодня уже дважды мне писал: «Как дела?», а потом, два часа спустя: «Ну брось, леди с бабочкой, поговори со мной».

– Еще раз: что ты тут делаешь? – Не так-то просто заговорить мне зубы.

– Мне не понравился разговор с Чарли по скайпу. После вашей встречи с доморощенным террористом.

– Вот как. – Я сажусь на край кровати. Она не говорила, что рассказала все отцу. Почему, интересно?

Лукас плюхается рядом со мной и приобнимает меня за плечо.

– Я решил, что нужен вам, а ты просто не хочешь навязываться. Но я уважаю твои границы. Если мешаю – так и скажи, я уеду. Чарли можно и не говорить, я незаметно выйду – как вошел.

– Через парадную дверь, если не ошибаюсь?

– Ага. У тебя паранойя по малейшему поводу, но пароль от входной двери надо менять чаще, чем раз в пять лет.

– Нет.

– Что нет?

– Нет, я не хочу, чтобы ты удирал. Чарли должна знать. – Что ты рядом, когда это действительно нужно.

Все эти вежливые фразы про незаметное исчезновение – только ради красного словца. Лукас преодолел океан ради встречи с дочкой и просто так не уйдет.

Он опускает руку ниже и поглаживает мою талию. Отвлекает внимание. Приподняв футболку, шустро достает из-за моего пояса пистолет.

– Тебе надо быстрее выхватывать оружие, потренируйся. Какой смысл носить с собой пистолет, если не можешь достать его из штанов? – Я судорожно пытаюсь придумать, как ему возразить, но без толку. – Если хочешь, завтра потренируемся, – предлагает он.

Голова вдруг перестает болеть. Если бы я еще верила в такие штуки, то сказала бы, что этот человек – дар свыше.

Лукас вкладывает пистолет мне в руку.

– Спрячь пока.

– Завтра утром мне понадобится твоя помощь, – говорю я.

– Что будем делать?

– Копать.

У меня в спальне темно, лишь тускло светится экран айпада. Я сижу в кровати, подложив под спину несколько подушек. На тумбочке стоит полный бокал вина. Лукас растянулся на диване и храпит; содержимое его баула ровным слоем разбросано по полу гостиной. Чарли с кем-то переписывается под одеялом. Их вечерний сеанс игры в «Ассасинс крид» носил – на мой вкус – чересчур образовательный характер. Рано еще Чарли такому учиться. Поэтому я мысленно порадовалась, когда Лукас, выключив игру, впервые за много месяцев поцеловал своего подростка на ночь и уложил в кроватку. Она притворилась, что уже взрослая для таких поцелуев, но мы-то лучше знаем.

Темнота вокруг меня в кои-то веки не несет никакой опасности. Человек, спящий на диване, тщательно отфильтровал ее, а все неприятные находки засунул себе под подушку.

И все же мне нет покоя. Пора совершить небольшое путешествие в прошлое.

Я подношу фотографию девушки к свету, отчего ее глаза словно бы начинают танцевать. По черным волосам, спадая на плечи, струится испанское кружево. На короткой цепочке – крошечный медальон. Современная девушка в образе прекрасной невесты из прошлого.

Давным-давно, примерно через два года после суда, я вырезала из газеты свадебную фотографию Бениты. На снимке она улыбается очень белому мужчине с очень белым именем. Родители невесты: мистер и миссис Мартин Альварес, родители жениха: мистер и миссис Джозеф-Смит.

Так, стало быть, она теперь Бенита Джо-Смит. Я набираю «Бенита Смит» в строке поиска и жму «Картинки». Первые двадцать пять лиц не имеют никакого отношения к моей Бените. На двадцать шестой фотографии – красный «Мерседес», затем рождественская елка из универмага, жемчужный браслет и ножка младенца. Дальше – кухонные шкафы с красными петухами на ручках. Может, она теперь действительно торгует дядиными шкафами? Кликаю на картинку – нет, не то. Пролистав множество ненужных Бенит Смит, я перехожу на «Фейсбук» и ищу там Бениту Альварес Смит. Ничего. Убираю «Альварес» и получаю несколько сотен результатов.

Отчасти я не очень хочу углубляться в поиски. Ну что она может знать о Терреле?.. А вдруг… вдруг она что-то подслушала или заподозрила?

Семнадцать лет назад Бенита исчезла из моей жизни, и на то, конечно, были веские причины. После суда мы еще несколько месяцев встречались и пили кофе по вторникам. В последний раз она окончательно отвергла формальности и пришла на встречу в узких черных джинсах и футболке «Помним о Селене», да еще прихватила с собой шестилетнюю сестру. Фотография Селены тогда появилась вместо моей на обложке ежемесячного журнала «Техас мансли», и про меня, о счастье, наконец-то забыли.

Убийцу Селены приговорили и посадили вскоре после Террела. Из-за бесконечных угроз ей пришлось сутками торчать в крошечной камере под присмотром полиции. Пока мы с Бенитой шепотом обсуждали эту историю, ее сестра нанизывала на шнурок пластиковые бусины. Готовый браслет, похожий на желто-фиолетового червяка, она повязала мне на запястье.

Сомневаюсь, что в официальном досье по делу Чернооких Сюзанн всюду написано имя Бениты Альварес. Если оно там и значится, Билл и Энджи наверняка не обратили на него никакого внимания. Пресса обошла Бениту стороной, она не давала показаний в суде и присутствовала только на тех слушаниях, куда меня приглашали в качестве свидетеля. Ее полностью затмил собой звездный прокурор по имени Аль Вега – или Альфонсо, как он себя теперь называет. Стопроцентный итальянец мистер Вега добавил это «-фонсо» во время первой предвыборной гонки за должность генерального прокурора штата Техас (в которой он одержал победу), чтобы его имя приобрело испанское звучание.

Когда его просят прокомментировать дело Террела Дарси Гудвина, он «с полной уверенностью» заявляет, что спустя семнадцать лет его мнение осталось неизменным. Он прислал мне две открытки, одну с поздравлениями – на восемнадцатилетие, одну с соболезнованиями – на смерть отца. Обе были подписаны одинаково: «Помни, я всегда с тобой». Циник во мне то и дело гадает, пишет ли он так всем чудом уцелевшим жертвам, которых загнал на свидетельскую трибуну. А Тесси? Тесси всем сердцем верит, что может позвонить ему в любую минуту – и он тут же примчится на помощь.

Я очищаю строку поиска. Секунду медлю, потом набираю текст. Мой подростковый гнев на врача давно угас. Я потрясенно взираю на десятки статей, которые он писал для блогов и журналов по психиатрии. Со времен моего последнего поиска появилась одна новая: «Всенародный любимчик Стивен Кольбер: почему мы видим себя в вымышленном французском консерваторе-нарциссисте».

Вновь очищаю строку поиска и с еще большей неохотой вбиваю следующее имя. Перехожу по первой же ссылке.

Передо мной блог Ричарда Линкольна по прозвищу Отпетая Сволочь. Я уже жалею о содеянном: теперь у его сайта на одного посетителя больше. Пусть крошечный, но стимул продолжать. Сегодняшний пост называется «Глотая воздух». Ладно, раз уж я здесь – прочитаю. Энджи всегда хотела, чтобы я с ним поговорила. Возможно, эта беседа что-нибудь стронула бы у меня в голове. «Он теперь другой человек», – говорила она.

Вот уж что я точно не буду читать, так это его биографию. «Ричард Линкольн, всемирно известный борец за отмену смертной казни. Автор книги «Черное око», бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс».

«Черное око». Его публичное раскаяние в содеянном. Книга вышла через год после суда над Террелом. Всякий раз, оказываясь в книжном магазине, я переворачиваю обложку – хотя и знаю, что Линкольн жертвует половину выручки детям заключенных. Раз ты такой добренький, почему не пожертвуешь все?

Справа от последнего поста – ссылка на ютьюб, которую мои пальцы кликают по собственной воле. Тут же тишину дома пронзает отвратительный голос, голос проповедника. От него у меня до сих пор мороз по коже. Я быстро убавляю громкость. Линкольн напоминает таракана, разгуливающего на двух ножках по огромной сцене. «Я не уберег Террела, – говорит он. – Я уничтожил бедную девочку. Дело Чернооких Сюзанн стало переломным моментом в моей жизни».

Не могу больше это слушать.

Он уничтожил не только меня, но и моих бабушку с дедушкой. Полиция и Отпетая Сволочь почему-то оказались в сговоре. Копы перевернули их дом вверх дном и увезли дедушкин пикап – в качестве улики. В Техасе никто не смеет забирать у человека машину, если не уверен в его виновности на сто процентов. Поэтому даже самые лучшие, преданные дедушкины друзья заподозрили неладное. Плевать, что за несколько месяцев до суда копы признали, что облапошились. «Упс, виноваты», – сказали они, возвращая пикап, вот только Линкольну не было до этого никакого дела. На суде он спустил на моего деда всех собак. «Убийцей окажется любимый дедушка?» – кричал заголовок местного таблоида. Нет, я никогда не прощу Отпетую Сволочь – пусть с тех пор он и освободил трех несправедливо приговоренных к смертной казни людей.

Выключаю айпад. Сбрасываю пару лишних подушек на пол и зарываюсь поглубже в одеяло, присыпанное песком с зоны военных действий. Зажмуриваюсь. Представляю своего врача: он сидит в пижаме перед телевизором и смотрит шоу Кольбера. Надеюсь, что жизнь Бениты прекрасна и ярка, как тот браслет из фиолетово-желтых бусин.

Я уже парю где-то на краю сна, когда в мой разум просачивается Лидия. Конечно, я сотни раз искала ее в Интернете. И ее родителей, мистера и миссис Белл. Безрезультатно. Такое ощущение, что они намазали подошвы невидимыми чернилами и ходят по миру на цыпочках, пока все остальные пляшут босиком в лужах ядовито-неоновых красок. Я смутно припоминаю дальнего родственника мистера Белла, который однажды прислал ему на Рождество горшок с пуансеттией. Но как же целая семья могла просто взять и исчезнуть? Почему их никто не ищет?

За семнадцать лет я придумала массу безумных теорий касательно их исчезновения. Возможно, их убил мой монстр – потому что Лидия что-то о нем пронюхала. Она выреза́ла из газет все статьи о деле Чернооких Сюзанн и вклеивала их в альбом, который держала от меня в секрете. Умным, мелким, неразборчивым почерком писала на полях свои соображения. И пусть мой монстр не превратил штормовое убежище Беллов в мавзолей, он запросто мог рассыпать их кости по техасской пустыне.

Или их тела сейчас лежат среди прочего мусора на дне океанской впадины. Вся семья могла отправиться в морское путешествие на яхте и утонуть где-нибудь в Бермудском треугольнике. Он вечно забывал купить разрешение на выход в море. Без документов, никем не замеченные, они запросто могли затеряться в волнах.

Самая разумная и логичная из моих теорий была связана с программой защиты свидетелей. Кто-то же должен был выставить табличку, что дом продается. Мистер Белл тайком возил автозапчасти для мексиканской мафии, это мы знали наверняка. Он то и дело куда-то срывался по ночам. Лидия показывала мне ящик его комода, доверху набитый сотенными купюрами.

Одно я знаю точно. Если бы чья-то семья в нашем городе бесследно исчезла сразу после суда, Лидия решила бы, что убийца Чернооких Сюзанн – отец сбежавшего семейства. А жена и дочь ему помогали. Мое чудесное спасение спугнуло маньяков с насиженного места, и теперь они ездят по городам и весям, меняя фамилии и убивая девочек.

Такую историю могла сочинить Лидия, если бы мы с ней сидели ночью под одеялом с фонариками – и она бы в очередной раз задумала напугать меня до полусмерти.

Тесси, 1995

Третье октября тысяча девятьсот девяносто пятого года, час дня.

Оу Джей Симпсон только что вышел на свободу, и теперь меня тошнит.

Через считаные минуты я тоже буду свободна – если сама все не испорчу.

Это наша последняя встреча. Доктор рекомендует в течение двух лет повторять сеансы. И, разумеется, если я почувствую себя неважно, то могу смело ему звонить. Сам он берет творческий отпуск и на год уезжает в Китай, но подберет для меня отличного специалиста. У него даже есть один на уме. Надо будет заполнить кое-какие бумаги, но он непременно обо всем позаботится до отъезда. «Какая удача, – сказал он, – что слушания по делу заняли всего месяц». И присяжным понадобился всего один день, чтобы вынести вердикт.

Все радостно улыбаются. Врач. Мой папа. И я – чтобы не взорваться от нетерпения.

Почти свободна, почти свободна, почти…

– Еще раз хочу отметить, что ты очень смелая девушка. Молодец, что согласилась свидетельствовать. Ты добилась своего. Благодаря твоим показаниям убийца сидит в камере смертников.

– Да. Это большое облегчение. – Вранье. Единственное, что приносит мне облегчение, – новость о его отъезде в Китай.

Он сидит напротив, весь такой важный и гордый собой. Нет, нельзя так просто его отпустить. Я себя не прощу, если не выскажу все, что думаю.

– Пап, можно нам остаться наедине – попрощаться?

– Да-да, конечно. – Он целует меня в макушку и пожимает доктору руку.

– Почему вы никогда не говорите о Ребекке? – спрашиваю я, не успевает он и сесть.

– Тесси, мне больно. Ты как никто должна это понимать. И это было бы непрофессионально с моей стороны. Я и так сказал лишнего. Пожалуйста, забудь о Ребекке. Она не может быть частью наших профессиональных отношений.

– Которые заканчиваются. Вот прямо сейчас.

– Неважно. Ты мой пациент – до тех пор, пока не выйдешь за дверь кабинета.

– Я видела вас с ней.

– Тесси, я начинаю беспокоиться. – Лицо у него действительно встревоженное. – Ты правильно тогда сказала: моя дочь скорей всего мертва. Она ведь не… разговаривает с тобой? Как Сюзанны?

– Я сейчас не про вашу дочь.

– Тогда я понятия не имею, что ты имеешь в виду.

Мы оба знаем, что он врет.

Но вслух я ничего не говорю: какой смысл?

– До свиданья, – бросаю я и выхожу за дверь.

Часть II. Обратный отсчет

«Согласно «Лос-Анджелес таймс», генеральный прокурор США Джон Эшкрофт собирается занять «более жесткую позицию» относительно смертной казни. Как это понимать? Мы уже решили убить этого несчастного. Как можно занять еще более жесткую позицию? Что он предлагает – сначала его пощекотать? Положить канцелярскую кнопку на электрический стул?» Джей Лено

Тесса смотрит ток-шоу «Сегодня вечером», лежа в постели, 2004 год

Сентябрь, 1995

Мистер Вега: Знаю, ты очень устала давать показания, Тесси. Я глубоко признателен тебе за готовность свидетельствовать от имени всех погибших девушек – и присяжные тоже признательны, поверь. У меня остался один вопрос. Когда ты лежала в могиле, что мучило тебя больше всего? Что было самое ужасное?

Мисс Картрайт: Понимание, что если я не выживу, мой отец и брат так и не узнают правды. Они станут представлять себе всякие ужасы, хотя на самом деле все было не так уж скверно.

Мистер Вега: Ты лежала в могиле в полукоматозном состоянии, с раздавленной лодыжкой, рядом с трупом девушки и останками других жертв – разве это «не так уж скверно»?

Мисс Картрайт: Конечно, скверно. Но гадать, что же случилось на самом деле, гораздо хуже. Придумывать миллионы историй, подробностей… Я очень переживала из-за этого. Что им придется додумывать. И когда меня спасли, я испытала огромное облегчение: теперь я могу сказать папе, что все было не так уж скверно.

29 дней до казни

Через месяц гроб с Террелом, черный и сверкающий, как новенький «Мустанг», закинут в прицеп трактора «Джон Дир». Он упокоится под землей с тысячами других насильников и убийц, что гниют на кладбище капитана Джо Бирда. Эти люди в большинстве своем жили скверной жизнью, полной насилия, но и для них отведено уютное местечко на востоке Техаса, какими, наверное, грезил Джон Уитман. Здесь лежат трупы тех, кто никому не нужен. Родственники Террела любят его и рады бы забрать, но у них нет денег на похороны. Власти Техаса похоронят убийцу сами, причем весьма достойно – потратив две тысячи долларов из карманов налогоплательщиков.

На тракторе вместе с ним поедут другие заключенные. Они понесут гроб и почтительно склонят головы у могилы. Нанесут надпись на могильный камень, через трафарет проставят номер. Возможно, напишут имя с ошибкой.

У них будут такие же лопаты, как у меня.

В животе крутит при мысли о Терреле, когда я смотрю на клочок черной земли, которую возделывал мой дед – сразу за пряничным домиком. Именно здесь двенадцать лет назад, жарким июльским днем я нашла подозрительную клумбу с рудбекиями. Это последнее место, где я хотела бы искать подарочки от монстра, потому я так долго тянула. Откладывала до последнего. В тот день, помню, живот у меня тоже был не на месте.

Мне было двадцать два. Мы с тетей Хильдой водрузили табличку «Продается» на газоне перед домом. Бабушка умерла восемь месяцев назад. Ее похоронили рядом с дочерью и мужем на маленьком деревенском кладбище в восьми милях от их фантастического дома.

В тот день я вышла на улицу подышать – после того, как открыла ящик бабушкиного сундучка с украшениями и вдохнула могучий запах ее «церковных» духов. Чарли было почти три года, и она выскочила на задний двор за несколько минут до меня, хлопнув за собой москитной сеткой. Когда я вышла следом, она с довольным и гордым личиком сунула мне в руки букет рудбекий, которые крепко сжимала в потной ладошке. Их сестры плясали на клумбе в броских желтых юбках – маленькие забияки, быстро разросшиеся и едва не задушившие чахлую фасоль и фиговое дерево а-ля бонсай.

Отправив Чарли на крыльцо, я вылила на них ведро кипятка. Тетя выглянула из окна и недоуменно спросила, что это я делаю. «Заливаю рыжих муравьев – не хочу, чтобы Чарли покусали». Конечно, метила я не в муравьев, а в цветы. Несчастные букашки уже растаскивали покойников на своих спинах.

Херб Вермут хлопает той же москитной сеткой – знакомый звук возвращает меня в настоящее. Он отдается эхом где-то в глубине моего подсознания. Теперь, спустя десять с лишним лет, это уже его замок, а не дедушкин. Херб ушел в дом, оставив нас с Лукасом на неискреннем и обманчивом зимнем солнце. «Вообще Бесси дважды в год перелопачивает землю культиватором. Так что удачи в поисках». Херб четко дал понять, что не возражает против поисков – главное, чтобы мы искали не труп и не вовлекали в это дело прессу. Еще он попросил закончить до возвращения жены – та через пару часов вернется из спортивного клуба, где у нее новый личный тренер.

Поначалу, когда мы только появились на его крыльце, Херб был не слишком приветлив.

– Я смотрю новости, – мрачно произнес он. – Спустя столько лет вы начали сомневаться, того ли человека бросили за решетку. И теперь вы заодно с его адвокатом. – Он покосился на лопату у меня в руках. – Неужели и впрямь думаете, что убийца закопал здесь одну из своих жертв?

– Нет-нет, что вы! – поспешила заверить его я, внутренне сжавшись от формулировки «своих жертв». Как будто мы его собственность. Как будто я – его собственность. – Без полиции бы тогда не обошлось. Просто мне всегда казалось, что монс… убийца мог что-то оставить… зарыть для меня в саду.

Все мысли Херба – как на ладони: девчонка Картрайт точно малость того.

– Обещайте мне: никакой прессы, – твердо повторил он. – Только вчера я спровадил отсюда фотографа из какой-то газетенки. Недоносок хотел снять комнату, где спала Черноокая Сюзанна. А недавно мне звонили из «Техас мансли»: мол, им надо сфотографировать вас на фоне дома, но вы не берете трубку. В общем, нам с Бесси это страсть как надоело, и мы уезжаем во Флориду. Будем снимать там квартиру, пока вся эта шумиха с казнью не уляжется.

– Никакой прессы, – уверенно отвечает Лукас. – Тесса просто хочет убедиться, что здесь ничего не осталось. Успокоить душу.

Снисходительный тон. По моему загривку тут же заструился ручеек раздражения, но его слова сделали свое дело. Херб даже выдал Лукасу новенькую блестящую лопату.

Итак, мы остались одни, однако уже пару минут стоим неподвижно. Лукас внимательно разглядывает сад и сказочный домик моего деда. Он никогда здесь не был, хотя от Форт-Уэрта сюда всего час езды. К тому времени, когда мы с ним прочно обосновались на задних сиденьях машин, дедушка наполовину ослеп и был прикован к постели.

Приятно сознавать, что Лукас так сосредоточен. Стоит на моей защите несмотря ни на что – хотя сам всегда считал, что монстры живут исключительно у меня в голове.

Дом отбрасывает прохладную длинную тень на мое плечо – словно руку положил. Я знаю его досконально, как свои пять пальцев, а он знает меня. Каждый укромный уголок, каждый кривой зуб, каждый ложный фасад. Каждую затею, выдуманную моим дедом-фантазером.

Я слегка вздрагиваю, когда Лукас, вооружившись лопатой, подходит ко мне вплотную. Пора приниматься за дело.

Сюзанны тянут с напутствиями и предупреждениями до последнего. Когда я с хлюпаньем наступаю в мокрую землю, одна из них робко замечает:

Может, он и впрямь закопал тут одну из наших сестричек.

Если бы не фиговое дерево, стоящее неподалеку подобно скрученной артритом старушке, я бы и не знала, где копать. Сад увеличился вдвое с тех пор, как моя бабушка разбила здесь аккуратные грядки с помидорами «Ранняя пташка», фасолью «Чудо Кентукки» и оранжевыми перцами хабанеро, которые она превращала в огненный соус. Сейчас тут ничего нет, если не считать фигового дерева: просто бурый прямоугольник голой земли.

Помню, как стояла посреди этого огорода и фантазировала. Скворцы в небе – на самом деле злые ведьмы на метлах. Далекие пшеничные поля – белокурая челка спящего великана. Черные горы туч на горизонте вот-вот подхватят меня и увлекут в страну Оз. Исключением были знойные летние дни, когда все вокруг замирало. Никаких движений, никаких красок. Ничто, столь безбрежное и тусклое, что у меня сжималось сердце. В такие дни – до встречи с монстром – мне обычно было жутко, а не скучно.

– Весь огород как на ладони, Тесса, – отмечает Лукас. – Если бы кто-то принялся сажать тут цветы, его бы сразу увидели из окна. Разве человек, сумевший всех одурачить, стал бы так рисковать? – Он прикрывает глаза ладонью. – Там что, голая тетка на крыше? Ха, точно! Так и есть.

– Это копия Русалочки из Копенгагена. Андерсеновской, конечно, не диснеевской.

– Понял уже. Она явно не для аудитории от нуля и старше.

– Мой дедушка сам ее отлил. А потом нанял подъемный кран, чтобы водрузить ее на крышу. – Я делаю три шага к северу от фигового дерева. – Копаем тут.

Решительным движением Лукас втыкает сверкающую лопату Херба в землю. Свою лопату я пока прислонила к дереву. У меня с собой стопка газет, старое железное сито и пара перчаток. Падаю на колени и начинаю просеивать первые комья перевернутой земли. В голове звучит голос Джо. «Так не пойдет», – говорит она.

Очень скоро Лукас стягивает с себя футболку. Я продолжаю работу, стараясь не смотреть на игру его крепких мышц.

– Расскажи какую-нибудь историю, – говорит он.

– Что? Сейчас?

Черный жук ползет по моим джинсам. Моргаю – и он исчезает.

– Ну да. Соскучился по твоим рассказам. Давай про эту девчонку на крыше с клевыми сиськами.

Я вытаскиваю из земли какую-то железку. Раздумываю, сколько слоев этой многослойной притчи стоит открыть Лукасу. Запас внимания у него не слишком большой, да и неинтересно ему: он просто пытается отвлечь меня от невеселых мыслей.

– Жила-была русалка. Однажды она спасла принца, который едва не утонул в кораблекрушении, и безумно в него влюбилась. Но они были из разных миров.

– Так, я уже чую плохой конец. Вид у бедняги одинокий.

– Принц не знал, что его спасла русалка. – Я на мгновение отвлекаюсь от кома земли. – Она поцеловала его, положила на берег и уплыла обратно в море. Но ей отчаянно хотелось быть рядом с ним, поэтому она выпила колдовское зелье, которое выжгло ее прекрасный певучий голос – и подарило прекрасные стройные ножки. Ведьма сказала русалке, что с ней не сравнится ни одна танцовщица, однако ступать она будет как по острым ножам. Русалочку это не напугало. Она нашла принца и стала для него танцевать, молча, не в силах рассказать о своей любви. Он был заворожен. А она все танцевала и танцевала, хотя это и причиняло ей страшную боль.

– Ужасная история.

– Очень красивая – когда читаешь вслух. В моем пересказе она много теряет. – Я поднимаю взгляд на башенку, в которой когда-то помещалась моя спальня. Жалюзи опущены только наполовину, отчего окно кажется полуоткрытым глазом. Я невольно представляю, как по ту сторону витража мой дедушка тихо читает сказку: «В открытом море вода совсем синяя, как лепестки хорошеньких васильков, и прозрачная, как хрусталь… Ледяные горы – ни дать ни взять жемчужины…»

– Ну и что, этот придурок принц ее полюбил?

– Нет. А значит, русалке было суждено умереть, если она не пронзит ножом сердце принца. Как только его кровь брызнула бы ей на ноги, они бы срослись обратно в хвост.

Тут я умолкаю. Лукас уже вырыл приличную яму размером и глубиной с детский надувной бассейн. Мне еще просеивать и просеивать. Все мои находки – несколько камней, железяка да две пластмассовые таблички для грядок.

Лукас бросает лопату и опускается на колени.

– Помочь?

Знаю я его фокусы: таким образом он пытается сказать, что мы зря тратим силы и время. Я и сама склоняюсь к этой мысли.

Раздается скрип двери, громко хлопает москитка. К нам идет Бесси Вермут в алом обтягивающем костюме, который подчеркивает все жировые складки на ее талии. В руке – два высоких желтых стакана с янтарной жидкостью и льдом.

– Доброе утро, Тесса! – Она широко улыбается. – Я так рада видеть вас и вашего… друга.

– Меня зовут Лукас, мэм. Давайте-ка сюда ваши стаканы.

Он берет один и залпом отпивает половину.

– Превосходный чай! Спасибо большое.

Бесси не сводит глаз с его татуировки в виде змеи, которая обвивает хвостом пупок и спускается в джинсы.

– Что-нибудь нашли? – спрашивает она, с трудом отрываясь от пряжки ремня.

– Пару камней да ржавую железяку.

Бесси и не смотрит на мои находки.

– Я хотела вам рассказать про свою коробку. Херб ведь ничего вам не говорил?

– Что за коробка? – Первый тревожный звоночек.

– Да просто груда хлама, по сути. Я на ней даже написала: «Хлам, который никому не нужен, кроме мамы». Чтобы детям не пришлось в нем копаться, когда я умру. А вам, глядишь, на что-то сгодится.

Меня прошибает холодный пот. Да что же это со мной? Подумаешь – какой-то хлам!

– Я пойду принесу коробку, а то руки были чаем заняты. Встретимся за столиком для пикников.

– Ты как? На тебе прямо лица нет, – замечает Лукас. – Вот и передохнем заодно.

– Ага. Давай.

Вслух я ничего не говорю. Бесси дважды в год перекапывает эту землю – кто знает, что она могла найти?

Одолев ярдов тридцать, мы садимся за старый стол, небрежно покрашенный зеленой краской.

Лукас кивает на дом.

– Идет уже.

Бесси, решительно отдуваясь, тащит на себе старую картонную коробку. Лукас вскакивает, подбегает и забирает у нее тяжелую ношу. Он ставит коробку передо мной, но открывать ее я не спешу. Жирным печатным шрифтом на коробке написано ровно то, что сказала Бесси – а значит, именно эти вещи ее скорбящие, наверняка сентиментальные дети никогда и ни при каких обстоятельствах не выбросят.

– Здесь хранится всякая всячина, которую я нахожу вокруг дома. – Бесси сама открывает коробку. – Бесполезный хлам, конечно. Кроме старых бутылок – их я выставляю на кухонный подоконник. Но все, что нахожу в земле – если оно не извивается и не кусается, – я складываю сюда. Без разбору, как попало. Поэтому я понятия не имею, что выкопала культиватором, а что попало под нож газонокосилки.

Лукас склоняется над коробкой и начинает в ней рыться.

– Да вы просто вывалите все на стол, – говорит Бесси. – Там ничего ценного. Тогда и Тесса посмотрит как следует.

Не успеваю я морально подготовиться, как все содержимое коробки уже разлетается по столу. Пружины и ржавые гвозди, старая смятая банка «Доктора Пеппера» в желто-красную полоску, синяя машинка без колес. Крошечная склянка из-под байеровского аспирина, изжеванная собакой мозговая кость, большой белый камень с золотистыми прожилками, сломанный наконечник стрелы, ископаемые моллюски с щупальцами и глазами, похожими на объективы камер.

Лукас роется в битом красном стекле. Находит и откладывает в сторону крошечный коричневый предмет с заостренным кончиком.

– Это зуб, – говорит он.

– Я тоже так подумала! – восклицает Бесси. – А Херб говорит, засохший попкорн.

Но я смотрю на другой предмет, лежащий на краю стола.

– Кажется, это Лидии. – Слова застревают у меня в горле.

– У-у, жуть! – Бесси берет в руки маленькую розовую заколку и хмуро ее разглядывает. Я стягиваю перчатки и дрожащими пальцами подношу ее к глазам.

– Как думаете, что это может значить? – спрашивает Бесси. – По-вашему, это ключ к разгадке?

Интересно, почему она не дышит? Потому что старая – или потому что рядом полуголый вспотевший Лукас? Бесси явно прочитала все, что когда-либо было напечатано по делу Чернооких Сюзанн. Как же я сразу не поняла? Она и дедушкин дом наверняка купила из-за этого. Вряд ли ей нужно объяснять, кто такая Лидия.

Лукас кладет руку мне на плечо.

– Мы возьмем зуб и эту… штуку для волос, если можно, – говорит он Бесси.

– Конечно, конечно! Мы с Хербом всегда рады помочь.

Я потираю пальцем желтый смайлик, вырезанный на розовом пластике. Ничего это не значит, ругаю я себя. Просто заколка зацепилась за кукурузный стебель, пока мы играли в прятки – сто лет тому назад, когда все монстры жили только в сказках и под кроватью.

И все-таки… Розовая заколка с желтым смайликом. Кольцо Викторианской эпохи, книга По, ключ. Почему у меня такое чувство, что Лидия играет со мной в игру – тщательно спланированную, хитрую игру?

Лукас изучает мое лицо – и вопрос, надо ли просеивать остальную землю, отпадает сам собой.

Я поднимаю взгляд. На крыше мельком замечаю двух девочек, у одной – огненно-рыжие волосы. Я моргаю – и они исчезают.

Заколка Лидии лежит у меня в сумочке, завернутая в салфетку. Зуб – в кармане у Лукаса. Когда мы проезжаем миль пятнадцать, он откашливается и робко спрашивает:

– Ты мне расскажешь, чем закончилось дело с той русалкой?

В моем пассажирском окне – разводы голубого и коричневого: техасское небо, подобное огромному стеклянному куполу, и холмистые пастбища, некогда лежавшие под толщами воды.

Я унимаю дедушкин голос в голове. Кладу руки на горячие щеки. Поворачиваюсь к Лукасу – моей каменной стене.

– Русалочка не убила принца, – говорю я. – Она бросилась в море, пожертвовав собой, и превратилась в морскую пену. Но случилось чудо: ее дух взлетел над водой. Теперь она – дочь воздуха. Однажды она сможет обрести бессмертную душу и войдет в Божье царство.

Дочери воздуха. Как мы, как мы, как мы, вторят у меня в голове Сюзанны.

– Твой дед-баптист, наверное, очень любил эту сказку, – говорит Лукас.

– Не совсем так. Баптисты не верят, что рай можно заслужить. Единственный способ спасти свою душу – покаяться. Вот тогда пожалуйста, путь на небо открыт – даже если ты всю жизнь превращал русалочек в морскую пену.

Или девушек – в кости.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Тесси, ты любишь своего дедушку?

Мисс Картрайт: Конечно.

Мистер Линкольн: И ты не можешь думать о нем плохо, правда?

Мистер Вега: Протестую.

Судья Уотерс: Так и быть, предоставлю вам небольшую свободу действий, мистер Линкольн, – но совсем небольшую.

Мистер Линкольн: Правда ли, что на следующий день после того, как вас нашли, полиция обыскала дом вашего дедушки?

Мисс Картрайт: Да. Он сам им разрешил.

Мистер Линкольн: Они что-нибудь забрали?

Мисс Картрайт: Кое-какие его работы. Лопату. Пикап. Но потом все вернули.

Мистер Линкольн: И лопата была только что вымыта, верно?

Мисс Картрайт: Да, бабушка за день до того мыла ее из шланга.

Мистер Линкольн: А где сейчас твой дед?

Мисс Картрайт: Дома, с бабушкой. Он болен. Недавно у него был удар.

Мистер Линкольн: Удар с ним случился через две недели после того, как тебя нашли, верно?

Мисс Картрайт: Да, он был очень подавлен… происшедшим. Хотел найти маньяка и убить своими руками. Еще он говорил, что смертного приговора этому гаду недостаточно.

Мистер Линкольн: Так тебе и сказал?

Мисс Картрайт: Не мне, бабушке. Я подслушала их разговор.

Мистер Линкольн: Интересно.

Мисс Картрайт: Почему-то слепых все считают еще и глухими.

Мистер Линкольн: Я бы хотел вернуться к этому эпизоду со слепотой чуть позже. Дедушка никогда не казался тебе немного странным?

Мистер Вега: Протестую. На скамье подсудимых сегодня не дедушка Тесси.

Судья Уотерс: Можете ответить на вопрос, мисс Картрайт.

Мисс Картрайт: Я не совсем понимаю, что он имеет в виду.

Мистер Линкольн: Твой дедушка рисовал довольно жуткие картины, не так ли?

Мисс Картрайт: Ну да, когда подражал Сальвадору Дали или Пикассо. Он же художник. Постоянно экспериментирует, ищет что-то новое.

Мистер Линкольн: И страшилки тебе рассказывал, да?

Мисс Картрайт: В детстве он читал мне сказки.

Мистер Линкольн: Про Роббера Брайдгрума, который похитил девушку, изрубил ее на куски и приготовил из нее рагу? Про Безрукую девочку – руки ей отрубил родной отец?

Мистер Вега: Да ладно, Ваша честь!

Мисс Картрайт: Они отросли. Через семь лет руки у нее отросли.

26 дней до казни

Складывая выстиранное, еще теплое после сушки белье, я гадаю, чем сейчас занята Джо. Соскребает эмаль с похожего на попкорн зуба? А что делает Террел? Сидит на жесткой тюремной койке, сочиняет речь, пьет воду с привкусом сырой репы? Я тем временем потягиваю «пино» за двенадцать баксов и решаю выбросить розовые носки Чарли с дыркой на левой пятке. Что делает Лидия? Потешается надо мной, или тоскует, или уже в раю, досаждает мертвым писателям, пока ее тело гниет в очередной могиле, вырытой моим монстром? Может ли зуб с дедушкиного огорода принадлежать ей?

Три дня я раздумывала, отдавать зуб Джо или нет. Лукасу свои сомнения я объяснить так и не смогла. Конечно, разумно перевернуть все камни, проверить все версии, ничего не утаивая от полиции и криминалистов, – но что, если на самом деле я ничего не хочу знать? Несколько часов назад Джо встретилась с нами на парковке Северно-техасского центра медицинских наук; она вышла прямо в белых бахилах и молча выслушала мой треп про коробку Бесси с ненужным хламом. Розовую заколку Лидии я не упомянула. Джо взяла у Лукаса зуб и, почти ничего не сказав, ушла.

Простит ли она, что и на сей раз я не взяла ее на раскопки? Впрочем, теперь мне это безразлично, как и все остальное. Тело окутывает приятное онемение, от которого Сюзанны всегда засыпают, но при этом мои руки продолжают строить аккуратные башни из чистого белья. Эта одежда стиралась вместе: армейское белье Лукаса, фланелевая пижама Чарли с розовыми ватными овечками, мои неоновые шорты для бега.

Лукас сидит на диване, потягивая пиво, смотрит Си-эн-эн и одновременно скатывает свои трусы в маленькие рулончики (так заведено в армии), после чего бросает их в меня, целясь то в голову, то в зад. Мы изо всех сил притворяемся, что все нормально – пока можем. Драгоценное время идет. Что со мной станет, когда Террела казнят?

Складывай, складывай. Ни о чем не думай.

Звонок в дверь. Лукас тут же встает и открывает. Наверное, Эффи решила сбросить на наш дом очередную съедобную бомбу. Я бросаю взгляд на часы: 16.22. Через пару часов пора забирать Чарли с тренировки.

– Здравствуйте, Тесса дома? – Знакомый мужской голос пробивает меня насквозь.

Лукас решительно расставляет ноги и упирает руки в боки, загораживая мне обзор.

– Смотря что вам нужно.

Он растягивает слова, как истинный техасец. Словно в замедленной съемке Лукас непринужденно кладет левую руку на грудь, а пальцы правой при этом сжимаются: в такой позе проще и быстрее выхватить из кармана пистолет. Меньше часа назад он сам мне это показывал – на заднем дворе.

– Лукас! – Я вскакиваю с дивана, обрушивая три стопки белья. – Это Билл, адвокат Террела, о котором я тебе рассказывала. Друг Энджи.

За широкой спиной Лукаса мне видно только кончик красной бейсболки «Ред сокс». Я принимаюсь тщетно биться в стену из железных мышц, потом ощупываю талию Лукаса – пистолета нет. Значит, на изготовку он встал просто по привычке. И хотя Билл сейчас не видит моего лица, уж руку-то, любовно обвитую вокруг мускулистого торса, он наверняка заметил.

Знакомая волна ярости поднимается в моей груди. Идиотская самцовая агрессия Лукаса – главная причина, по которой нас притянуло друг к другу много лет назад, когда я была напуганной восемнадцатилеткой во власти бушующих гормонов. И по этой же причине мы расстались. Лукас был родом из семьи, где несколько поколений мужчин заставляли сердца окружающих в ужасе колотиться от стука армейских сапог. Где привыкли жить так, словно все вокруг готовы быстро выхватить из-за пояса пистолет. Лукас с готовностью вскакивает с постели от малейшего шума: кошачьих криков, автомобильных выхлопов, стука в дверь. Он хороший человек и великолепный солдат, самый лучший, но в повседневной жизни у меня от него волосы дыбом встают.

– Лукас, уйди. – Я пихаю его в спину еще сильнее.

Он делает шаг в сторону, чтобы я могла протиснуться и встать рядом.

– Билл, Лукас, – знакомлю я их. – Лукас, Билл.

Билл протягивает руку. Лукас ее не берет.

– Ну привет, Билл. Давно хотел с тобой потолковать. Все думаю спросить: зачем ты втянул во все это Тессу, да еще в последний момент? Садись в свой «БМВ» и вали куда подальше, а Тессу и мою дочь оставь в покое – они его заслужили.

На миг теряю дар речи. Надо же, я и не догадывалась, что в голове Лукаса варятся такие мысли!

С решительным видом выхожу на крыльцо.

– Лукас. Уйди, ладно? Я все делаю по собственной воле, Билл меня не заставляет.

Я хлопаю дверью прямо перед его носом – уже не впервые.

– Можешь стереть с лица это выражение, Билл.

М-да, это не совсем то, что я хотела сказать. Не «Как же я соскучилась!».

– Стало быть, вот он какой – твой солдат.

– Если ты про отца Чарли – да, это он.

– С тобой живет?

– Приехал ненадолго. Долгая история… В общем, Чарли перепугалась после той встречи с… вандалом. Позвонила Лукасу по скайпу и все ему рассказала, вот он и примчался. Шеф у него понимающий, да к тому же он давным-давно не видел Чарли. Я его не приглашала, но совсем не жалею, что он приехал… А спит он на диване.

– Не такая уж долгая история, – непринужденно замечает Билл. – Если ты все еще его любишь, так и скажи.

Я скрещиваю руки на груди. Приглашать Билла в дом и выступать в роли рефери не входило в мои планы.

– Не о чем говорить. Мы с тобой не можем… быть вместе. Мы переспали по чистой случайности. Обычно я более осмотрительна. Я не такая.

– Ты не ответила на вопрос.

Я смотрю ему в глаза. Вздрагиваю. В воздухе стоит почти невыносимое напряжение. Лукас никогда так на меня не смотрел. Лукас – это гормоны, замешанные на инстинктах.

– Я его не люблю. Он хороший человек, просто ты попал ему под горячую руку.

Сама я уже гадаю: этот лазерный взгляд – настоящий? Или очередной инструмент, который включается и выключается по щелчку? А что, очень полезно для запугивания свидетелей или раздевания девиц до шрамов.

Лидия всегда клялась, что ее влагалище никто не увидит, кроме Пола Ньюмана, «хоть он и древний». Просто она не была знакома с Биллом. Впрочем, я бы их и не познакомила. Никому не позволю испохабить это, во что бы оно ни вылилось.

При чем тут вообще Лидия? Почему я опять о ней думаю?

Билл плюхается на качели и уходить явно не намерен. Я неохотно сажусь рядом и впервые замечаю у него в руке большой конверт толщиной в пару дюймов.

– Что это?

– Принес тебе кое-что. Читала когда-нибудь расшифровку своих показаний в суде?

– Как-то не приходило в голову.

Ложь. Очень даже приходило. Судья глазел на меня, как на инопланетянку, а художник длинными быстрыми штрихами выводил мои волосы. Отец сидел в первом ряду забитого битком зала, потрясенный, а Террел в дешевом синем галстуке с золотыми полосками не отрывал взгляда от пустого белого листка, предназначенного для заметок. Он ни разу не посмотрел на меня и не сделал ни единой заметки. Судья списал это на чувство вины.

Я тоже.

– Вот, выбрал несколько фрагментов и принес тебе, – говорит Билл.

– Зачем?

– Ты так коришь себя за показания… – Билл резко останавливает качели и постукивает пальцем по конверту, который теперь лежит между нами. – Пожалуйста, прочитай. Тебе станет легче. Террел сидит в тюрьме вовсе не из-за тебя.

Я скрещиваю руки на груди.

– А может, ты просто думаешь, что я могу что-то вспомнить, если вернусь в прошлое, и тем самым помочь Террелу?

– Это плохо?

Мое сердце начинает колотиться. Какой кошмар.

– Нет. Конечно, нет.

Он быстро встает, и качели возмущенно вздрагивают.

– Это было на последнем месте. Главное – чтобы ты перестала мучиться угрызениями совести. Как Джо… злится?

– Спроси ее сам.

Он уходит, разочарованный. Жизнью. Мной. Я хватаю с качелей конверт и провожаю Билла до ступенек.

– Ответь честно: есть хоть малая надежда, что Террела оправдают?

Он резко разворачивается на лестнице и едва не сбивает меня с ног.

– Надо подать еще пару апелляций. На следующей неделе я еду в Хантсвилл на последнюю встречу с ним.

Я хватаю Билла за руку.

– Последнюю? Ну и формулировка. Ты скажешь Террелу, что я до сих пор не сдаюсь – что я пытаюсь вспомнить?

Глаза Билла прикованы к моим ногтям, впившимся в его свитер. Они всегда коротко подстрижены и не отполированы, а сейчас под ними все еще чернеет земля с дедушкиного огорода.

– Может, скажешь ему сама?

– Да я последний человек, которого он захочет увидеть!

Билл решительно убирает мою руку. Практически отталкивает.

– Это не я придумал. Он сам предложил.

– Разве Террел… не ненавидит меня?

– Террел не озлобился. Я таких людей в жизни не встречал. Он искренне считает, что тебе досталось больше всех. Долгое время он слышал по ночам твои рыдания. Перед сном он всегда молится за тебя Господу. И он просил не настаивать на встрече – только предложить.

Террел слышал мои рыдания в камере смертников. Я не даю ему спать. В его голове тоже живет Сюзанна.

– Почему ты раньше не сказал?!

– Ему запрещены любые физические контакты с другими людьми. Можешь себе это представить? Двадцать три часа в сутки в крошечной камере с узкой щелью для подноса с едой. Плексигласовое окошко под потолком. Чтобы выглянуть наружу, приходится сворачивать матрас, но там все равно ничего не видно. Один час в день ему позволяют ходить по кругу по другой камере, немногим больше его собственной. Все время, каждую секунду жизни он думает о смерти. А знаешь, что самое ужасное? Хуже, чем крики людей, которые пытаются себя задушить или спорят с воображаемыми собеседниками или непрерывно печатают на воображаемых клавиатурах? Запах. Вонь страха и безнадеги от пятисот человек. В камере смертников Террел никогда не дышит полной грудью. Ему кажется, если сделать глубокий вдох, он сойдет с ума или задохнется. А я, когда делаю глубокий вдох, всякий раз думаю о Терреле. Почему я раньше этого не говорил? Потому что у тебя и так жизнь не сахар, Тесса. – Он снова стучит по конверту. – Прочитай.

Уезжая, Билл не машет мне на прощание.

Когда я вхожу в дом, Лукас сидит на полу лицом к двери, прислонившись к спинке дивана, и пьет пиво. Ждет меня.

– Что случилось?

Он уже сложил белье заново – извинение в духе Лукаса.

– Чего он хотел?

– Ничего особенного. Пойду полежу часик перед тем, как забирать Чарли.

– Ты с ним спишь. – Констатация факта, не вопрос.

– Пойду вздремну.

Я прохожу мимо него в коридор, а оттуда – в спальню.

– Он же тебя использует, Тесс! Как пить дать!

Закрываю дверь и съезжаю по ней на пол. Лукас все еще что-то кричит мне вдогонку. Глаза начинает щипать от слез.

Я вскрываю конверт ногтем и достаю аккуратную стопку судебных документов.

Пусть Билл и не считает Тесси виноватой, но я-то лучше знаю.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Тесси, можно ли сказать, что в детстве ты играла в необычные игры?

Мисс Картрайт: В смысле?

Мистер Линкольн: Позволь перефразирую. У тебя богатое воображение, не так ли?

Мисс Картрайт: Наверное, да.

Мистер Линкольн: Ты когда-нибудь играла в Анну Болейн?

Мисс Картрайт: Да.

Мистер Линкольн: А в Марию-Антуанетту? Когда кладешь голову на пенек, а кто-нибудь ее «отрубает»?

Мистер Вега: Ваша честь, еще раз: вопросы мистера Линкольна призваны отвлечь присяжных от главного – и от человека, который сидит на скамье подсудимых.

Мистер Линкольн: Напротив, Ваша честь, я пытаюсь показать присяжным среду, в которой выросла Тесса. На мой взгляд, это очень важно.

Мистер Вега: В таком случае внесите, пожалуйста, в протокол, что Тесса также играла в шашки, куклы, чаепития, жмурки и «море волнуется».

Судья Уотерс: Мистер Вега, сядьте. Вы мне надоели. Вы, мистер Линкольн, тоже к этому близки, но пока можете продолжать.

Мистер Линкольн: Спасибо, Ваша честь. Тесса, может, ты хочешь попить воды?

Мисс Картрайт: Нет.

Мистер Линкольн: Ты когда-нибудь играла в закопанные сокровища?

Мисс Картрайт: Да.

Мистер Линкольн: А в Джека-потрошителя?

Мистер Вега: Ваша честь…

Мисс Картрайт: Да. Нет. Мы начали, но мне не понравилось.

Мистер Линкольн: Мы – это ты и вышеупомянутая Лидия Белл?

Мисс Картрайт: Да. И еще мой брат. И другие дети. День был ужасно жаркий, все скучали. Но никому из девочек не захотелось стать жертвой после того, как один мальчишка вынес бутылку кетчупа. А может, его вынесла Лидия. Мы решили продавать лимонад.

Мистер Вега: Ваша честь, я в шестилетнем возрасте препарировал лягушек на берегу пруда. И о чем это говорит? Хотелось бы напомнить мистеру Линкольну и присяжным, что Тесса – жертва. Нашей свидетельнице и так нелегко сегодня пришлось.

Мистер Линкольн: Мистер Вега, у меня есть хороший ответ на ваш вопрос про лягушек. Но сейчас я хочу лишь отметить, что Тесси в детстве увлекалась играми, в которых было место насилию, похищениям и закапыванию предметов. Ее игры оказались своего рода пророческими. С чего бы это?

Мистер Вега: Силы небесные, кто тут дает показания – вы или Тесса? Хотите сказать, она себе «напророчила» такое будущее? Может, приплетете сюда карму и еще какую-нибудь чушь собачью? Вот сукин сын!

Судья Уотерс: Спокойно, мальчики.

19 дней до казни

Мы с Террелом дышим разным воздухом. Это первая мысль, которая приходит мне в голову. Потом я начинаю гадать, сколько матерей и жен прикладывались губами к разделяющему нас мутному стеклу.

Первое, что я чувствую, – стыд. До этой минуты я ни разу толком не рассматривала его лицо. Ни в зале суда, когда он сидел в двадцати футах от меня, ни по телевизору, где о нашем деле трезвонили как о каком-нибудь звездном браке, ни на зернистых фотографиях в газете.

Его глаза – налитые кровью дыры. Кожа – блестящая черная краска. С глубокими оспинами. По подбородку, словно молоко, стекает шрам от ножевого ранения. Я смотрю на его шрам, а он смотрит на мой. Проходит больше минуты, и наконец Террел снимает трубку. Жестом просит меня сделать то же самое.

Я снимаю ее и крепко прижимаю к уху, чтобы Террел Дарси Гудвин не заметил моих трясущихся рук. Он сидит в крошечной каморке по ту сторону стекла. Небольшой кондиционер у меня над головой накачивает комнату холодным воздухом, и кажется, что мне в горло набили колючей бумаги.

– Билли сказал, что вы придете.

– Билли? – невольно переспрашиваю я.

– Ага. Знаю, он терпеть не может, когда его так называют. Но кто-то же должен действовать ему на нервы, правда?

Террел пытается поднять мне настроение. Я натянуто улыбаюсь.

– Откуда ваш?.. – Я скребу ногтем по своему подбородку: будто убийца дразнит, царапает кожу кончиком ножа перед тем, как нанести удар.

– Да ерунда. Попал в дурную компанию, когда мне было тринадцать, – непринужденно отвечает Террел. – Видите, я рано сбился с пути истинного. И вот как кончил. – Не прошло и двух минут, а мы уже говорим о Боге. – Вы веруете в спасителя нашего Иисуса Христа? – спрашивает он.

– Иногда.

– А я вот всегда верю. Мы с Иисусом успели тут здорово подружиться. У нас полно времени: можно хоть весь день напролет беседовать о том, как я просрал свою жизнь. И жизнь своих родных. Мои дочери, сын, жена – все теперь расплачиваются за один-единственный вечер, когда я опять накурился и ничего не соображал. – Он почти касается лбом стекла. – Слушайте, вы очень смелая, раз приехали сюда. Времени у нас немного. Я хочу вам кое-что сказать. Хочу вычеркнуть вас из списка людей, с которыми надо непременно поговорить перед смертью. Вы ни в чем не виноваты. Я не желаю умирать, зная, что становлюсь чьим-то бременем, понимаете?

– Я не должна была давать показания, – возражаю я. – Я же ничего не помнила! Они нарочно все подстроили. Присяжные, сами того не сознавая, увидели во мне своих дочерей.

– А во мне – большое черное чудовище, которое слопало невинных девочек. – Как ни странно, он говорит это без злобы или ехидства. – Я уже давным-давно примирился с этими мыслями. Иначе они сожрали бы меня изнутри. Каждый вечер я слышу крики сошедших с ума. Они разговаривают с людьми, которых здесь нет. Или молчат сутками, неделями напролет, словно от них осталась пустая оболочка, а вместо души или мозгов – большая черная дыра. Я понял, что не хочу так. Я медитирую. Читаю Библию и мистера Мартина Лютера Кинга. Много играю в шахматы – мысленно. Работаю над своим делом. Пишу письма детям.

Он пытается успокоить меня.

– Террел, я давно поняла, что вы ни в чем не виноваты. Но я палец о палец не ударила, чтобы вас спасти. Вы имеете полное право меня ненавидеть.

– Раз вы ничего не помните, почему так уверены в моей невиновности?

– Убийца продолжает дарить мне рудбекии. Разбивает клумбы под моими окнами. Первый раз он их посадил через три дня после вынесения приговора. – Я натянуто улыбаюсь Террелу. – Можете считать меня сумасшедшей. Я бы так и подумала. Так и думаю.

– А я нет. Зло крадется на мягких лапах. «Молча смотрит на город и гавань». Знаю, в стихотворении по-другому. Там крадется туман. Туман, а не зло. Но ко злу это тоже относится. Фары встречной машины видишь, когда уже слишком поздно.

Я пытаюсь выбросить из головы образ чернокожего великана, который сидит на тюремной койке и читает вслух Карла Сэндберга. А за стенами скребутся, точно кошки, спятившие заключенные.

– Когда я впервые вас увидел, – говорит Террел, – вы сидели на трибуне в красивом синем платье и так дрожали, словно вот-вот развалитесь на куски. Я представил, как на вашем месте сидят мои дочки.

– Вот почему вы на меня не смотрели, – медленно произношу я.

Ох, сколько было разговоров об этом Синем Платье. Все хотели высказать свое мнение. Мистер Вега, Бенита, врач, Лидия, даже тетя Хильда. От кружев у меня все чесалось, однако я молча терпела. На суде мне приходилось то и дело непринужденно «смахивать пылинки» с плеч и шеи, чтобы присутствующим не показалось, что меня кусают блохи. Настоящая Тесси никогда бы не надела Синее Платье. «Юбка должна заканчиваться чуть выше колен, чтобы присяжные хорошо видели гипс. Но все прилично, никаких фривольностей. Гипс ведь еще не снимут, так? Можно немного присобрать платье на талии – подчеркнуть худобу. Синий цвет желтит кожу, но это даже хорошо».

– Вам и так было тяжко – я не хотел умножать ваши мучения. – Голос Террела возвращает меня к реальности. – Вид у меня всегда был жуткий.

Надзиратель трясет решетку за спиной Террела.

– Пора! Сегодня рано закрываемся.

– Точно. Будет казнь, – непринужденно отмечает Террел. – В камере смертников всегда муторно, когда кого-нибудь казнят. За этот месяц уже второго порешат. – Террел встает, продолжая говорить в трубку. – Вы большая молодчина, Тесси. Очень храбрая. Я знаю, вас мучает совесть. Помните мои слова: не изводите себя, когда я умру.

Внутри все сжимается от страха. Это все. Конец.

Слова выплескиваются наружу бурным потоком:

– Я снова дам показания, если вам назначат повторное слушание! Билл превосходный адвокат. Он действительно верит, что… у вас есть надежда. Особенно теперь, когда пришли результаты экспертизы рыжего волоса… Он не мой, разумеется!.. – Я убираю за ухо выбившуюся медную прядь.

Террел все это прекрасно знает. Билл только что провел с ним час. Он неподалеку – заканчивает текст заявки на «хабеас корпус». Все остальные ходатайства и просьбы о пересмотре дела суд отклонил.

– Ага, Билли – славный парень. Никогда не встречал более добродетельного, божьего человека, который бы при этом не верил в Бога. Но я не теряю надежды его обратить. Время есть. – Террел подмигивает. – Берегите себя, Тесси. Не мучьтесь.

Он вешает трубку.

Я прилипла к пластиковому стулу. Щелчок в трубке словно решает наши судьбы. Судьбу Террела. И мою.

Он наклоняется и проводит пальцем по стеклу – а на самом деле, по моему шраму. Щека тут же начинает пульсировать. И Сюзанна шепчет мне на ухо: «Он слишком хороший, слишком добренький».

Его губы шевелятся. Я в панике: через стекло ничего не слышно!

Он повторяет, тщательно артикулируя каждый звук:

«Вы знаете, кто это сделал».

Билл не хотел брать меня с собой; я настояла. Мы находимся всего в нескольких сотнях ярдов от печально известного здания для исполнения смертных приговоров, где сегодня должны казнить человека, – так называемых Стен. Такое впечатление, что эта величественная старинная постройка вот-вот развалится. Уже больше века Стены становятся свидетелем смертных казней: через повешение, электрический стул, расстрел или инъекцию.

Рядом стоит обыкновенный жилой дом с аккуратно прикрытым грилем на крылечке. По другую сторону – церковь.

Террел сейчас лежит на койке в своей камере (тюрьма расположена в нескольких милях отсюда). Скоро он отложит книгу. Билл говорит, что заключенные первыми узнают о свершившейся казни – даже если тюрьма закрыта и электричество выключено.

В ответ на мой недоуменный вопрос – «Откуда?» – Билл только пожимает плечами. У смертников свои каналы связи.

На мою куртку обрушиваются крошечные ледяные иглы. Я натягиваю на голову капюшон. Внутрь нас не пустят. Мы просто зеваки.

В могиле мне доводилось вдыхать пыль и вонь разложения, но здесь дышать гораздо тяжелее, словно Стены извергают смерть, выплевывают клубы горя и несчастья, надежды и полной безысходности. Именно надежда заставляет коктейль шипеть и пузыриться. Смогу ли я когда-нибудь убежать от этого ядовитого облака? И где оно заканчивается? В двух кварталах от Стен? В миле? Если посмотреть из космоса, не покажется ли, что облако накрыло весь город?

Хантсвилл – мифический городок, который я представляла себе совершенно иначе. В моем воображении Хантсвилл был сплошной комнатой ужасов. Эдакий бетонный барак посреди небытия, куда власти Техаса ссылают то, что надо предать смерти и забыть. Где творится такое, что ни один нормальный человек не захочет увидеть воочию – максимум на большом экране и с Томом Хэнксом в главной роли.

Так говорил нам папа Лидии, большой ценитель Тома Хэнкса и мстительной философии «Второзакония».

Меня жестоко дезинформировали. Хантсвилл – не просто какая-нибудь тюрьма в богом забытой глуши, а целых семь тюрем. «Душегубка», которая высится перед нами в лучах заходящего солнца, расположена вовсе не в глуши. Это стопятидесятилетнее здание из красного кирпича с часовой башней, только время тут в прямом смысле слова остановилось. Оно находится в двух кварталах от причудливого старинного здания суда, в центре города. Люди едят стейки, жареного цыпленка и клубничные пирожные в лучшем местном ресторанчике, из окон которого открывается вид на Стены.

Полицейские деловито оцепляют вход в тюрьму желтой лентой. Мы находимся на расстоянии крика от безоконной стены здания, где будет происходить казнь.

Я пытаюсь не подать виду, как меня коробит их непринужденная деловитость. С самого начала коробила, когда Билл запросто припарковался у Стен и спросил охранника на крыше, можно ли бросить здесь машину. «Конечно», – ответил тот, словно мы возле школьного стадиона остановились.

Близкие человека, которого сегодня казнят, и родственники жертвы послушно занимают места в противоположных концах здания. Их разделяет четыреста футов – борцы на ринге, которым не суждено встретиться.

Так цивилизованно. Так нецивилизованно. Так запросто.

Несколько техасских рейнджеров праздно наблюдают за собирающейся толпой. Они явно не ждут ни от кого неприятностей. Телевизионщики от двух испанских каналов готовятся к репортажам в прямом эфире, а вся остальная пресса собралась в ярко освещенном здании напротив тюрьмы. Две или три мексиканки стоят на коленях возле увеличенного портрета приговоренного и что-то поют. Львиная доля тех, кто пришел выступить за отмену смертной казни, – мексиканцы. Остальные – белые, пожилые, тихие люди.

Сегодня казнят мексиканца, который пустил три пули в лоб хьюстонскому копу. А через девятнадцать дней убьют Террела. Следом придет очередь парня, который забил бейсбольной битой доставщицу пиццы, и негодяя, который участвовал в групповом изнасиловании и убийстве умственно отсталой девушки. И так далее, и тому подобное.

Время от времени мимо проезжают Синие Рыцари на «Харлеях». Это бывшие копы, которые мстят за своего – дай им волю, они бы сами нажали на поршень шприца. Я наблюдаю, как они занимают места у дальнего конца тюрьмы, рядом с комнатой для исполнения приговоров. Полиция и охранники оживились и показывают им, где лучше припарковаться.

– Ты точно не хочешь уехать? – снова спрашивает Билл. Мы с ним стоим посередине, где-то между сторонниками отмены смертной казни и ее поборниками. – Не вижу смысла тебе здесь находиться.

Смысл есть, уж поверь мне. Я ведь до сих пор не знаю, во что верю. Я только знаю, во что хочу верить.

Вслух я ничего не говорю: чем меньше эмоций, тем лучше. Мы с Биллом заключили мир, как только я позвонила и сказала, что хочу поехать в Хантсвилл на встречу с Террелом. Я пообещала не падать в обморок.

Мой блуждающий взгляд натыкается на человека с рождественской свечой на батарейках. Он прислоняется спиной к щиту с надписью, призывающей только что освобожденных заключенных обналичивать чеки здесь. Рядом стоят две женщины с умиротворенными монашескими лицами и двое мужчин – всем за шестьдесят.

– Это Деннис, – говорит Билл, проследив за моим взглядом. – Он присутствует на всех казнях без исключения, иногда совсем один.

– Я думала, больше народу соберется. Где же все громкоголосые фейсбучники?

– На диване, где же еще. Голосят в виртуальном пространстве.

– Когда начнется?

– Казнь? – Билл смотрит на часы. – Сейчас восемь. Думаю, в течение пятнадцати минут начнут. Обычно казнь назначают на шесть – и к семи все заканчивается. Сегодня задержались, потому что федеральный суд в последний момент получил очередную апелляцию: якобы приговоренный – умственно отсталый. – Он показывает обратно на Денниса. – Этот парень и его приятели всегда остаются до конца. Иногда апелляции рассматривают до полуночи – а он все равно ждет. Дожидается, когда из здания выйдут родственники казненного преступника. Чтобы они знали: кому-то не все равно.

Я представляю себе ночь и этого худощавого старого Санту с рождественской свечой, одиноко замершего под дорожным щитом.

– Женщина с рупором – Глория. – Билл переводит мое внимание на протестующих с транспарантами – на удивление безмолвных и спокойных. – Она тоже завсегдатай. Верит, что практически каждый заключенный камеры смертников невиновен. Это, конечно, не так. Почти все они виноваты. Однако Глорию ценят за упорство. Скоро она начнет обратный отсчет.

– А где сейчас родственники?

– Родные жертвы, если кто-то из них захочет явиться, уже внутри. Семья приговоренного – в здании через дорогу. Я слышал, Гутьеррес просил, чтобы мать не присутствовала. Если кто-то из его близких захочет присутствовать, им надо будет перейти через дорогу, как только последняя апелляция будет рассмотрена. А вот и сигнал. – Билл указывает взглядом на лестницу под часовой башней.

Справа от меня появляется молодой репортер в новеньком синем костюме и ярком галстуке лавандового цвета. Он сует микрофон в лицо женщине с транспарантом «Губернатор – серийный убийца». Камера отбрасывает на них жутковатый свет.

Плечи протестующих горбятся, образуя артритическую гору. Женщина растягивает слова на техасский манер и говорит с легким сарказмом – словно перевидала сотни репортеров на своем веку. «Да, раньше свет во всем городе начинал мигать, когда на электрическом стуле казнили заключенного. Да, такая толпа собирается почти всегда. Да, во время казни Карлы Фэй Такер тут было не протолкнуться – все-таки женщин раньше не казнили. Один из торговцев на площади даже позволил себе каламбур на вывеске: «Убийственные цены».

Вдруг репортер жестом просит ее остановиться.

Билл пихает меня в плечо. Глория поднимает рупор.

Через дорогу переходит несколько темных силуэтов. Ледяные иглы продолжают падать с неба.

Воздух внезапно взрывается ревом сотни злобных тигров; яростный и оглушительный, он отзывается у меня в мозгу, в пятках, в животе.

Грохот перекрывает крики Глории и пение женщин, которые продолжают открывать и закрывать рты, словно голодные птенцы.

Синие Рыцари газуют в унисон – чтобы он услышал.

Кончайте его.

Сентябрь, 1995

Мистер Вега: Назовите, пожалуйста, ваше полное имя.

Мистер Бойд: Юрал Рассел Бойд.

Мистер Вега: Как лучше к вам обращаться?

Мистер Бойд: Юрал – нормально. Я… это… малость нервничаю.

Мистер Вега: Не нужно нервничать, все хорошо. Правда ли, что вам принадлежит четыреста акров земли примерно в пятнадцати милях к северо-западу от Форт-Уэрта?

Мистер Бойд: Да, сэр. Эти земли в собственности моей семьи уже больше шестидесяти лет. Но все по старинке называют их «полем Дженкинса».

Мистер Вега: Расскажете нам, что случилось 23 июня 1994 года?

Мистер Бойд: Да, сэр. У меня пропал пес. Мы должны были идти на охоту с утра пораньше, но я его не нашел и отправился в путь с Рамоной.

Мистер Линкольн: Рамона?..

Мистер Бойд: Лошадь моей дочери. В то утро она больше остальных хотела прогуляться.

Мистер Линкольн: И что случилось потом?

Мистер Бойд: Почти сразу же я услышал вой Харли – неподалеку от западного пастбища. Подумал, что он повстречался со змеей – последнее время щитомордников много развелось…

Мистер Вега: И вы пошли на вой?

Мистер Бойд: Ну да. Он уж так заходился – прямо без умолку выл. Я решил, что он почувствовал топот Рамоны и понял, что мы где-то рядом. Такой он у меня умница.

Мистер Линкольн: Во сколько это произошло?

Мистер Бойд: Под утро, в начале пятого.

Мистер Линкольн: И быстро вы нашли Харли?

Мистер Бойд: Минут через десять. Еще темно было. Он оказался на дальнем конце пастбища, в полумиле от шоссе. Караулил.

Мистер Вега: Кого караулил?

Мистер Бойд: Двух мертвых девочек. Я тогда не знал, что одна из них жива – на вид была совсем мертвой.

Мистер Вега: Опишите, пожалуйста, подробнее, что вы увидели.

Мистер Бойд: Сперва я посветил фонариком на Харли. Он лежал в канаве среди цветов и не шевелился. Руку я сразу не заметил, потому что он положил на нее морду. А потом я сразу понял, что это рука девочки – на ногтях был голубой лак. Сэр… дайте мне минутку.

Мистер Вега: Конечно.

Мистер Бойд: (Неразборчиво).

Мистер Вега: Не торопитесь.

Мистер Бойд: Очень скверный был момент. Понимаете, моя дочка любит собирать эти цветы. А я перед уходом не проверил, дома ли она.

18 дней до казни

Пока мы с Биллом ждали, когда умрет Мануэль Абель Гутьеррес, холодный моросящий дождь превратил шоссе в блестящую ледяную ленту. Над подобными бурями янки смеются на «Фейсбуке», выкладывая фото с изображением разлитой колы со льдом или единственной снежинки, из-за которых закрывают школы, а на дорогах сваливаются в одну кучу десятки машин и грузовиков. Это было бы смешно, не будь в Техасе губителен лед толщиной даже в одну десятую дюйма.

Спустя шесть минут после нашего выезда на шоссе I-45 Билл объявил, что не намерен четыре часа подряд кататься по льду. Поэтому мы застряли в викторианском замке в двух кварталах от Стен и окружающего их ядовитого облака. Нам очень повезло, что миссис Мансон, восьмидесятисемилетняя хозяйка мини-отеля, в половину двенадцатого ночи сняла трубку телефона. Все остальные отели на шоссе были полностью забиты, как и парковки перед ними: машины стояли скованные льдом, точно под толстой сахарной глазурью.

Билл в ванной, через щель под дверью доносится звук льющейся воды. Пока мы поднимались в номер, миссис Мансон трижды прокричала, что в доме поменяли все трубы и установили центральное отопление – видимо, чтобы мы не удивлялись стоимости номера (300 долларов за ночь, на минуточку). Я слегка подпрыгиваю на кровати и глажу расшитое желто-красными тюльпанами стеганое одеяло. Мне хочется сказать миссис Мансон, что ее номер стоит каждого цента.

Лидия пришла бы в восторг от этой комнаты с веселыми лимонными стенами и мрачными лицами покойников, взирающих на гостей с фотографий на комоде. От кованой лампы, сияющей на столе подобно маленькому костру. От крошечных сосулек, бьющих в стекло – как будто стучат чьи-то зубы.

Она бы улеглась в кровать и стала сочинять жуткую романтическую историю про старинное свадебное платье, что висит в полуоткрытом шкафу – и еще более жуткую про дверь в параллельный мир, которая таится за платьем. А может, объединила бы эти истории в одну. Ночь – чудесное захватывающее приключение – пролетела бы за минуту, а мы бы вновь превратились в девочек, которые знай себе сочиняют сказки, еще не догадываясь о существовании монстров и опустошительных слов.

Раздается стук в смежную дверь.

– Входи, Билл, – тут же отзываюсь я.

Он медлит на пороге, одетый в джинсы и футболку, которая, по-видимому, была у него под рубашкой.

– В моем шкафчике в ванной нашлись две новые зубные щетки. Хочешь одну?

Я спрыгиваю с кровати, подхожу и выбираю синюю щетку – ему остается желтая.

– Спасибо. Я бы сейчас не отказалась от вина. Или даже от текилы.

– Вряд ли в моей ванной это есть. Я видел в коридоре маленький холодильник с водой – принести тебе бутылку?

– Давай.

Он скрывается в своем номере, прежде чем я успеваю предложить ему воспользоваться моей дверью. Какие мы вежливые. Сегодня вечером, перед тем как отправиться на казнь, Билл успел подать официальную заявку на «хабеас корпус» в федеральный суд. Основной упор в ходатайстве сделан на «недобросовестную экспертизу» рыжего волоса, тревожную статистику, касающуюся ложных показаний очевидцев – и на мое заявление. Чудом уцелевшая жертва убийцы Чернооких Сюзанн подозревает, что преступник до сих пор на свободе, и готова дать в суде соответствующие показания.

Ни слова о таинственных клумбах с рудбекиями, о книжке Эдгара По на заднем дворе дома Лидии или о зубе из старой картонной коробки.

Я уже не раз жалела, что разорвала на куски то омерзительное послание от убийцы – и выкинула пузырек. Да, вряд ли спустя столько лет удалось бы получить образцы его ДНК или отпечатки пальцев, но по крайней мере эта бумажка доказывала, что я ничего не выдумала.

Изначально Билл хотел написать гораздо больше, но потом решил, что приведенных аргументов должно быть достаточно для назначения слушания по делу. Тем временем Джо закончит работать над эксгумированными останками и, возможно, сумеет добыть новые улики.

– Держи, – говорит Билл, вернувшись. – Смотрю, у тебя тоже есть телик. Правда, за этими толстенными стойками для балдахина его почти не видно. До Лукаса дозвонилась?

– Да, все хорошо. Чарли уже спит.

– Можно я присяду на минутку?

– Конечно.

Он берет стул с прямой спинкой и сиденьем, расшитым розами, и усаживается прямо на цветы. Я устраиваюсь на краю кровати.

– Ты недавно спрашивала, есть ли у Террела надежда. После того, что случилось сегодня… я подумал, лучше буду честен. Вполне вероятно, что Террел умрет. Надежды почти нет. Я знаю, тебе сегодня нелегко пришлось. Встреча с Террелом, эта казнь… Неважно, как ты относишься к высшей мере наказания. Пять лет назад я был всеми руками «за», но обстановка точно так же била по нервам. – Я потрясена его словами. Мне казалось, он абсолютно уверен в победе. – Два случая заставили меня поменять взгляды. Эдакое типичное адвокатское озарение: я вдруг осознал, что на этой кушетке никогда не оказывался богатый человек. И никогда не окажется. Окончательно меня добила встреча с Энджи. Она познакомила меня с парой смертников – виновных. Один, к примеру, на метамфетамине пробрался на чужой задний двор и пристрелил старушку в инвалидном кресле, чтобы войти в дом и украсть ее сумку. Энджи считала, я не справлюсь с работой, если не пойму одной простой истины: невиновность – еще не главное. Смертники, заключенные, с которыми я познакомился, уже совсем не те люди, что совершали преступления. Они больше не пьют и не употребляют наркотики. Они родились заново. Или окончательно спятили. – Билл откидывается на спинку стула. – А еще иногда они – невиновны.

Интересно, давно он приберегал для меня эту речь? И почему решил выступить именно сегодня?

– Я не знаю, как отношусь к смертной казни, – говорю я. – Пока… не определилась. – Сперва мне надо выполнить кое-какие обещания.

– А Террел?

– Не готова сейчас о нем говорить.

Билл кивает.

– Ладно, отдыхай.

Как только дверь за ним закрывается, накатывает непреодолимое желание смыть с себя минувший день. Захожу в ванную, оборудованную сразу и старомодной, и современной сантехникой, стаскиваю с себя одежду и кладу ее на шкафчик. С ужасом понимаю, что завтра мне придется надеть эти вещи, запятнанные смертью. Но больше я ничего с собой не взяла – только пару батончиков мюсли, бутылку с водой и катушку шелковых ниток с иголками для эксперимента по кружевоплетению. В последний момент я бросила в рюкзак свои показания – на тот случай, если Билл спросит, прочла ли я их. Не прочла. Я только открыла конверт, достала бумаги – и засунула их обратно.

Отодвигаю шторку и поворачиваю рукоятку смесителя. Тут же из душа начинает литься вода – горячая, шелковистая. Я трижды намыливаю и ополаскиваю все тело и только потом выхожу на скользкую белую плитку. С неохотой натягиваю прежнее белье и белую майку, которую – без особого толку – надела для тепла под кофту. Вытираю волосы полотенцем, так что на голове образуется гнездо из рыжих кудряшек – я слишком устала, чтобы сушить их дорогим гостиничным феном.

Залезаю в холодную постель и стараюсь не думать об убитой горем матери Гутьерреса, которая наверняка помчалась в морг сразу после казни: чтобы успеть впервые за долгие годы прикоснуться к еще не совсем остывшему телу сына.

В 4.02 я открываю глаза. Тяжело отдуваюсь, словно с моего лица только что сняли подушку.

Лидия.

В окно льется прохладный свет. Зимняя буря утихла. Но у меня в голове вертится ураган тревожных мыслей.

Мне тревожно за Чарли. Я представляю, как она спит, запутавшись в одеяле. Ее грудь мерно вздымается и опадает. Вдох, выдох. Стараюсь дышать вместе с ней. Представляю Лидию, которая после соревнований подносила к моему рту бумажный пакет: дыши. И я дышу. Вдох, выдох.

Лидия, Лидия, Лидия. Она повсюду, прямо в этой комнате. Прежняя Лидия, которая считала мой пульс, и другая, которая так хочет вылезти из конверта, что лежит в моем рюкзаке.

Неужели я сейчас упускаю важную подсказку? Или все мы висим на волоске – в одном предательстве, в одном неосторожном слове от ссоры, которая способна навек разлучить лучших друзей? Я всегда, всегда защищала свою лучшую подругу. Даже мой дедушка, знаток и ценитель ее буйного воображения, не был так в ней уверен, как я.

– Что ты нашла в Лидии? – однажды спросил он.

– Она ни на кого не похожа, – ответила я, слегка обидевшись, – и никогда меня не бросит.

За месяц до суда Лидия изменилась. Прежняя Лидия смеялась над лифчиками «вандербра» с эффектом «пуш-ап». Она брала свои груди в ладони и поигрывала ими, изображая Еву Герцигову с рекламных щитов. «Посмотри мне в глаза и скажи, что любишь». Потом она задирала колено, упирала руки в бока, выпячивала грудь и томно произносила: «И кого волнует моя прическа?»

Новая же Лидия купила себе «вандербра» – и стала его носить. Она жаловалась, что старшеклассникам лишь бы писюлёк куда-нибудь воткнуть. У пятерок в ее дневнике появились минусы. Она перестала пить «Доктор Пеппер» и есть жареный сыр, а самое ужасное – прекратила без умолку трещать на смеси уличного и научного жаргона. Я понимала, что пора вмешаться и устроить ей допрос, но была слишком поглощена происходящим в собственной голове.

Прежняя Лидия хранила мои тайны.

Новая Лидия растрезвонила их всему свету.

Я стою над его кроватью. Белое постельное белье напоминает сугробы – как будто снег падал прямо с потолка. Билл лежит ко мне спиной. Его тело вздымается и опадает, мерно и спокойно.

Это совсем не в моем духе, думаю я, снимая майку и бросая ее на пол. Я не играю в игры. Я не импульсивна. Я не такая. Приподнимаю стеганое одеяло и забираюсь в кровать. Прижимаюсь голым телом к его горячей спине. Он перестает дышать. Выжидает несколько секунд, затем разворачивается. Слегка отстранившись.

– Привет, – говорит он. В темноте не разглядеть его лица.

Зря я это сделала. Он уже остыл ко мне. Протягивает руку – чтобы оттолкнуть?

Но вместо этого его пальцы скользят по моей щеке – той, что без шрама. Я вдруг замечаю, что она мокрая.

– Ты как? – хрипло спрашивает Билл. Какое благородство – предлагать несчастной последний путь к отступлению, когда та уже забралась нагишом в его кровать.

– Я не такая.

Приникаю к нему. Скольжу языком по его уху.

– Слава богу, – отвечает он и прижимает меня к себе.

Испуганный птичий крик вспарывает тишину и выдергивает меня из сна. Пронзительный зов с ветки над нашим окном: почему мой мир обледенел? куда все исчезли?

Я выбираюсь из кровати, прочь от восхитительного жара. Билл мерно дышит.

Закрываю за собой дверь между комнатами. Заново переживаю нашу близость. Я могла поступить так только по одной причине: я влюблена. Но откуда мне знать, что его привлекла именно я, а не глянцевый блеск Черноокой Сюзанны?

С моей мокрой красной куртки, висящей на ручке двери, капает кровавая вода. В тонкой стеклянной вазе стоит одинокая белая орхидея – успокойся, никто не знал, что ты снимешь этот номер! С фотопортрета в старинной рамке на меня смотрит юная девушка. Холодно, как будто мне здесь не место.

Всего-навсего девица с фотографии. Примерно возраста Чарли. Вокруг головы уложена толстая тугая коса – от таких наверняка бывают жуткие мигрени. Я представляю, как она могла бы выглядеть с распущенными волосами и косметикой «Мак» на лице. А потом переворачиваю фотографию.

Мэри Джейн Уитфорд, родилась 6 мая 1918 года, погибла 16 марта 1934 года, когда сбежавший из тюрьмы заключенный выскочил на дорогу перед ее экипажем и напугал лошадь.

Понятно. Местная достопримечательность. Прямо как я.

Неудивительно, что Лидия явилась мне здесь, в этой комнате, расшитой, как нарядная салфетка на черной скатерти города. Где красивая девушка с косами словно напоминает мне: все предрешено.

* * *

Три часа назад я запросто могла погибнуть на шоссе I-45 между Хантсвиллом и Корсиканой. Какая ирония судьбы: чудом уцелевшая жертва серийного убийцы гибнет при столкновении с фурой, перевозившей сладкую выпечку. Дальнобойщик, ехавший по шоссе в ста футах впереди, не справился с управлением, и машину занесло. Будь заносы олимпийским видом спорта, он бы точно взял золото. В те шесть секунд, когда на нас неслось изображение огромного пончика, присыпанного розовым конфетти, у меня в голове стучалась одна мысль: неужели это конец?!

Но нет, не конец. Заодно я полностью пересмотрела свои взгляды на «БМВ». Их владельцы не зря чувствуют себя королями на дорогах.

Лукас встречает меня на пороге – хорошо, потому что я забыла новый пароль, установленный по его настоянию, и плохо, потому что Билл еще не уехал: ждет, пока я войду в дом. Оборачиваюсь, чтобы ему помахать, а он уже выезжает на улицу. Надеюсь, он поверил, что я не сплю с Лукасом.

Завтрак в отеле получился неловкий. Билл сидел напротив меня за весьма торжественным столом с хрустальными вазочками и серебряными приборами; миссис Мансон рассказывала, что тонкая резьба на буфете – дело рук местных заключенных. Перед кулинарным шедевром, приготовленным дочерью миссис Мансон (печеным голландским блинчиком с веером из свежей клубники и сахарной пудры наверху), устоять оказалось невозможно.

Наверное, Билл расстроился, что я ушла в свой номер. Всю дорогу до дома мы оба напряженно ждали, когда другой заговорит о тридцати минутах нашей ночной близости. Такое чувство, что это был сон, навеянный самим домом, вдруг заскучавшим по прежней насыщенной и шумной жизни: когда-то люди сочетались браком на его лужайке, рожали детей в его кроватях, лежали в гробах в гостиной на первом этаже. Я до сих пор чувствую руки Билла на своей коже.

После того как мы чудом избежали аварии, тишина стала еще более гнетущей. Билл словно устал спасать жизни.

Я настолько увлеклась девичьими романтическими переживаниями и ощущением, будто моя одежда пропахла смертью, что не сразу замечаю странное лицо Лукаса.

– С возвращением, – говорит он и стягивает с моих плеч рюкзак.

Я вхожу в гостиную. Лукас чем-то не на шутку обеспокоен.

– Что случилось?

– Кто-то слил в прессу твое… подозрение, что убийца Чернооких Сюзанн все эти годы сажал для тебя рудбекии. Псевдоэксперты по телику уже начали болтать о твоем психическом здоровье. В Сети гуляет размытая фотография: женщина с лопатой стоит возле старого викторианского дома, где ты раньше жила. Пишут, что это ты. То есть это действительно ты, но лицо плохо видно.

– Когда ты это узнал?

– Может, присядешь?

– Я уже насиделась в машине.

Лукас внимательно изучает мое лицо.

– Чарли мне написала. Это уже по всему «Твиттеру» и «Инстаграму» гуляет.

– Черт. Черт, черт, черт!

Он медлит.

– Мне пришлось выключить звук на телефоне. Кстати, зачем тебе вообще городской телефон?

– Давай обсудим это в другой раз! Какое это вообще имеет значение? Террел скоро умрет. Я не в состоянии защитить Чарли. – Я подхожу к кухонной стойке, на которую Лукас сложил всю почту. Он встает у меня за спиной и начинает массировать мне плечи. Добрый. По-настоящему волнуется за меня. Но от его массажа мне только хуже. Он втирает смерть в мою кожу.

Я пытаюсь незаметно ускользнуть.

– Что это такое?

Открываю пустую картонную коробку. Рядом лежит книга в бумажной обложке.

– Вчера посылка пришла. Чарли ее открыла, решив, что это «Поправка-22». Неделю назад она просила тебя ее заказать, помнишь?

– Забыла. Я никаких книг не заказывала.

– Посылка на твое имя. – Лукас разворачивает коробку, чтобы я могла убедиться.

– Где квитанция? – Я смотрю на обложку: из скалистого моря поднимается полупрозрачный призрак девушки. «Прекрасный призрак», автор Роуз Майлетт.

Роуз Майлетт. Имя будит в голове какие-то смутные – и неприятные – воспоминания.

Лукас засовывает руку в коробку.

– Вот квитанция. Похоже, это подарок. Есть записка: «Надеюсь, тебе понравится». Больше ни слова.

«Надеюсь, тебе понравится». Обычные слова пауками ползут по моей спине.

– Что с тобой?

– Ничего, – выдавливаю я. – Подумаешь, книжка. Мне надо переодеться.

– И последнее. Твоя подруга Джо забегала. Позвони ей. В город скоро приедет ее приятель геохимик, который работал над останками Сюзанн. Она хочет вас познакомить. Ах да, и тот зуб с дедушкиного огорода принадлежал койоту.

До возвращения Чарли из школы остается двадцать минут. Еще чуть позже Лукас вернется из книжного – кто-то же должен купить ребенку «Поправку-22», – и заодно из кофейни, где он встречается с «новой знакомой». Читай, с девушкой.

Времени сушить волосы уже нет. Я закутываюсь в халат, нахожу в комоде Чарли какие-то махровые носки и усаживаюсь на ее расправленную кровать с ноутбуком. В мое отсутствие он обрел новый уютный дом в постели дочки.

У меня прямо мания – подогретая горячим душем и уверенностью, что имя Роуз Майлетт неспроста кажется мне знакомым. Оно так и сверлит мой разум, заставляя первым делом обратиться к «Гуглу» – а не войти в «Твиттер» под ником Беспощадной Жницы и не позвонить Джо, которая хочет сообщить мне очередную весть о тщетной попытке извлечь имена Сюзанн из праха. Какие все же упрямые кости!..

Результаты не заставляют себя ждать. Первым делом я выясняю, что Роуз Майлетт – не настоящая писательница и не автор многочисленных детективов. На экране возникает вовсе не отретушированный портрет женщины, которая хочет выглядеть умной, красивой и на десять лет моложе своего возраста.

На экране – труп женщины. Убитой в 1888-м. Предполагаемая жертва Джека-потрошителя, проститутка с несколькими прозвищами: Катарина, Пьяная Лиззи и Милая Алиса. Ее нашли задушенной, со следом от струны на шее – в сиреневом фартучке, красной фланелевой юбке и гольфах в сине-красную полоску.

На секунду я вновь превращаюсь в школьницу – она сидит на второй парте, мажет губы бальзамом «Розовый лимонад» и слушает доклад Лидии о Джеке-потрошителе, от которого половине класса потом неделю снились кошмары.

Но мои пальцы остаются в настоящем и продолжают печатать. Открывают следующую страницу с результатами и четвертую ссылку сверху. «Роуз Майлетт, автор «Прекрасного призрака». Что Элизабет Бейтс хочет сказать о своем убийце пятьдесят лет спустя?» Такая же книга сейчас лежит на моей кухонной стойке. Я быстро просматриваю краткое содержание. Сюжет детектива мне совершенно не знаком: молодая английская аристократка бесследно исчезает на изломанном побережье Норт-Девона, где они с мужем решили провести медовый месяц. 184 отзыва, средняя оценка 4,6. Напечатано пять лет назад в Великобритании. Эти недостающие четыре десятых не дали бы покоя Лидии. Биографии автора нет, как и списка других книг того же автора. Сайт вежливо предлагает: «Если вам понравился этот автор, возможно, вас заинтересуют книги Энни Фармер и Элизабет Страйд». Я быстро забиваю имена в поиск, хотя и так знаю ответ. Еще две жертвы Джека-потрошителя. Умная, умная Лидия.

Это ведь она, правда? Больше некому. Шлет мне цветы, заказывает книги.

Стало быть, Лидия жива. И продолжает играть со злом. Крадет псевдонимы у жалких мертвых шлюх. Наживается на чужом безысходном горе. Почему-то решила надо мной поглумиться.

Зачем ты вернулась, Лидия?

Я захлопываю крышку ноутбука.

Моя дочь вот-вот придет домой.

Несколько бесценных секунд я наслаждаюсь богемным миром Чарли: черная меловая стена, которую она сама выкрасила прошлым летом (теперь она украшена цитатами из Стивена Кольбера и искусными граффити ее друзей), гирлянда из лун и звезд под потолком, расплавленные свечи на подоконнике. Призы и кубки, которые она запихнула на верхнюю полку в кладовке, потому что не хочет «выпендриваться».

Я торопливо насыпаю в машину стиральный порошок, когда щелкает замок входной двери.

– Мам!

– Я в ванной! – кричу в ответ. Три глухих удара об пол: рюкзак, первый ботинок, второй. Хорошие звуки.

Чарли обвивает меня сзади руками ровно в тот момент, когда я закрываю крышку стиралки. Эта одежда теперь всегда будет казаться мне грязной, сколько ни стирай.

– Почему на улице такая холодрыга?! – спрашивает Чарли. Не: «Почему ты не как все?! Почему я должна читать про тебя в «Твиттере»?» Я покрепче прижимаю к себе руки дочери. – Я соскучилась, – говорит она. – Что будем есть?

Высвободившись из ее объятий, я добавляю в лоток стиралки еще немного порошка.

– Я тоже очень скучала. Думаю приготовить яйцэндвичи.

Яйцэндвичи – наша любимая еда, когда срочно надо порадовать себя чем-нибудь вкусненьким. Варишь яйца вкрутую, рубишь белок в кашу, мажешь им хлеб, а сверху присыпаешь крошками желтка. Не жалеть соли и перца. Подавать с «Доктором Пеппером». Когда я ослепла, тетя Хильда готовила мне яйцэндвичи раз в неделю.

– Это ужасно… то, что происходит, – говорю я.

– Не парься. Мои друзья не верят во всякую чушь. Они даже решили устроить кампанию против этих придурков. Поджарь бекон, хорошо? Погоди-погоди, не запускай стиралку. У меня тонна одежды с тренировки. Народ вечно забывает всякую хер… фигню, а тренер за это заставляет нас бегать. У меня все провоняло. И еще у одного идиота какая-то болячка на ноге выскочила, и его мама всех просто достала! Люди в костюмах из «Звездных войн» продезинфицировали раздевалки, и теперь ото всех разит «лизолом». От парней разит «лизолом» и «аксом» – это жесть!

– М-да, неприятно. – Я закрываю крышку. – Ничего, я потом запущу вторую партию стирки.

– Да у тебя там почти пусто! – восклицает Чарли. – Подожди, я мигом сбегаю. Мне завтра ничего нельзя забывать, команда просто не выдержит очередной пробежки!

Она уже стянула с себя одежду и стоит в одном лифчике, трусах и гольфах – моя веселая, мелодраматичная юная американка до мозга костей. Четырнадцать лет назад она была очаровательным розовым свертком, который послали юной Тесси, чтобы та еще пожила на белом свете.

– Ничего страшного. Я все постираю. Не хочу, чтобы вещи полиняли.

Я вру – и одновременно нет.

Я уже надела пижаму – и тут вспоминаю, что надо позвонить Джо. Она сразу берет трубку.

– Тесса! – восклицает она.

– Простите, что так поздно звоню.

– Ничего. Билл рассказал про вашу поездку. Лед, горе и ни грамма текилы. Звучит ужасно. Можете заскочить завтра ко мне в офис?

– Да, конечно, – быстро отвечаю я, хотя самой больше всего на свете хочется запереть дверь и больше никогда не выползать из дома.

– Надо немного ввести вас в курс дела перед встречей, потому что это будет частью презентации, – тараторит Джо. – Я кое-что от вас утаила… боялась переборщить с информацией. Полторы недели назад один из моих практикантов заканчивал каталогизировать останки Сюзанн из двух гробов. Как вы понимаете, там было полно мусора: пыли, грязи, глины, осколков костей. Я хотела удостовериться, что мы отфильтровали абсолютно все. Умудрился же первый следователь упустить из виду третью правую бедренную кость. Кстати, мы подняли несколько его других дел – и тоже нашли ошибки.

– Не томите, Джо, – говорю я.

– Мой студент нашел подозрительный хрящик. Я подтвердила его догадки: хрящ принадлежал плоду. Одна из неопознанных жертв оказалась беременна девочкой. Мы только что сверили ДНК ребенка с ДНК Террела и можем с уверенностью сказать, что он – не отец. Мы добавим образцы ее ДНК в криминалистические базы данных – возможно, найдем еще одно совпадение. Новую зацепку.

Ну конечно, Террел – не отец!

Я мысленно начинаю считать. В могиле лежали шесть девочек: мы с Мерри, Ханна, две неопознанные жертвы и один ребенок. Кто-то из них вновь начинает зудеть у меня в голове – на всякий случай, вдруг я забыла?

Все ответы – у меня.

Сентябрь, 1995

Мистер Вега: Тесси, можешь нам немного рассказать про «пыльцу Чернооких Сюзанн»?

Мисс Картрайт: Это трудно объяснить. Термин придумала моя подруга Лидия.

Мистер Вега: Все же постарайся. Расскажи, например, про тот случай, когда ты вышла под проливной дождь – и отец не мог увести тебя обратно в дом.

Мисс Картрайт: Я думала, если постою под дождем подольше, он смоет с меня всю пыльцу.

Мистер Вега: Ее видно?

Мисс Картрайт: Нет.

Мистер Вега: А когда ты впервые ее заметила?

Мисс Картрайт: В день выписки из больницы. Еще раз: я ее не вижу. Какое-то время мне казалось, что дело в кондиционере для белья. В мыле. В стиральном порошке. Поэтому мне и не удается от нее избавиться, думала я.

Мистер Вега: Сейчас пыльца тоже есть?

Мисс Картрайт: Немного. Самое ужасное было, когда она попала в спагетти с тертым пармезаном. Я потом всю ночь блевала.

17 дней до казни

На огромном столе в конференц-зале нет никаких костей. Только одинокая коробка с салфетками «Клинекс». У меня такое чувство, что кто-то вбил гвоздь в мое сердце.

По всей видимости, на встречу, устроенную Джо, я пришла первой. В комнате никого, только стол и стулья – да остаточные флюиды боли после встречи с мамой и братом Ханны. Если бы существовал какой-нибудь УФ-фонарь для поиска следов горя и гнева, здесь все стены оказались бы испещрены жутким граффити в духе Дали. Сколько семей сидело за этим столом, ожидая, пока их любимых загонят в упрямые рамки криминалистической науки?

Дверь за моей спиной со щелчком закрывается. Флуоресцентный свет так палит с потолка, что почти останавливает ток крови в жилах. Я сажусь на стул, в котором совсем недавно сидел брат Ханны, и пытаюсь выключить мысли.

Дверь открывается, и в зал заходят сразу все участники встречи. Билл, лейтенант Майрон, Джо и ее русский друг Игорь Аристов, тот самый гений из Галвестона.

– Игорь – как Игорь Стравинский, – сказала мне Джо по телефону в тот вечер, зная, конечно, что я сразу представила себе горбуна из «Франкенштейна», а вовсе не автора «Весны священной».

Этот Игорь, однако, не горбун. У него нет черной накидки с капюшоном и жутких вытаращенных глаз. Он высокий и подтянутый, одет в штаны цвета хаки и красное «поло». Глаза теплые, карие. Из уголков глаз бегут морщинки – но почти сразу останавливаются. Едва заметная проседь на висках.

Игорь подходит ко мне и крепко пожимает мою руку.

– Вы, как я понимаю, Тесса. Очень рад знакомству.

У него сильный акцент, и большинство женщин на моем месте уже воображали бы, как он снова и снова произносит их имя в любовном пылу. Это не про меня. Я пришла сюда только потому, что хочу помириться с Джо. Все эти «если бы» да «кабы», которыми будет пестрить речь Игоря, мне неинтересны. Или этот гений сейчас сотворит чудо на моих изумленных глазах, или мне надо прислушаться к совету Билла: смириться с участью Террела.

Лейтенант Майрон садится первой. Интересно, я выгляжу такой же убитой, как она?

– Давайте все присядем, – говорит Джо. – Не будем тянуть время, у Эллен была тяжелая ночь.

– Полицейский застрелил свою молодую жену. По одной пуле за каждый месяц совместной жизни – всего шесть. Начинай, Джо.

Джо кивает. От волнения она никак не может унять свои руки: первый раз вижу ее в таком состоянии.

– Обычно я посылаю Игорю образцы стертых в порошок костей, а он изучает их и высылает мне готовые результаты исследований. Но это бумажки, переписка между двумя учеными. Я хочу, чтобы вы трое услышали все из первых уст: вдруг какая-нибудь мелочь поможет что-то вспомнить. – Она старательно прячет глаза от меня. Ясно, кому здесь больше всего требуется такая помощь.

Игорь устроился во главе стола.

– Я – геохимик. И геолог-криминалист. Основы изотопного анализа кто-нибудь изучал? – Игорь обводит нас взглядом. – Хорошо, тогда я попробую объяснить на пальцах. Жертв я буду называть «Сюзанна номер один» и «Сюзанна номер два». Я получил образцы бедренной кости Сюзанны номер один и образцы черепа и зубов Сюзанны номер два. Кроме того, Джо прислала мне образцы плода, принадлежавшего Сюзанне номер два. Я сумел установить, что одна женщина прожила большую часть жизни в Теннесси, а вторая – почти наверняка из Мексики.

– Что? – Билл своим удивлением взрывает напряженную обстановку в комнате. – Откуда вы можете это знать?

Игорь переводит на него спокойный взгляд.

– Кости человека поглощают определенные химические маркеры из почвы того региона, где он проживает. Соотношение элементов – кислорода, свинца, цинка и так далее – в почвах большинства регионов остается одинаковым на протяжении сотен тысяч лет, с тех пор, как формировались реки и горы. А есть и современные маркеры. Очень легко определить, что Сюзанна номер один – американка, а не европейка, потому что в Америке и Европе используются различные источники этилированного бензина.

– То есть наши кости впитывают всякую хрень из воздуха? – вдруг оживляется лейтенант Майрон. – Так ведь мы уже давно отказались от этилированного бензина!

– Неважно, – терпеливо отвечает Игорь. – Да, сейчас он запрещен, но его следы до сих пор обнаруживаются в почве и в нашей костной ткани. А маркеры Сюзанны номер один указывают на то, что она в течение многих лет проживала рядом с определенным набором шахт, скорей всего, неподалеку от Ноксвилля, Теннесси. Сколько именно лет – не знаю. И место ее смерти мне тоже неизвестно. Я, возможно, смог бы это сказать, будь у меня образец ее ребра. Ребра человека постоянно растут и меняются, поглощая вещества из окружающей среды. С их помощью можно установить место проживания человека в последние восемь-десять лет его жизни. Но скелеты жертв неполные: из могилы удалось извлечь лишь отдельные части головоломки.

– Мексика. Теннесси. – Билл не сводит взгляда с лейтенанта Майрон. – Ваш убийца, вероятно, кочует с места на место. А Террел ни разу не уезжал из дома.

– Он не мой убийца.

Билл оставляет сарказм лейтенанта Майрон без внимания и продолжает что-то строчить в телефоне.

– Перестаньте, пусть Игорь договорит, – призывает к порядку Джо.

– Ничего-ничего, – улыбается Игорь. – Я даже рад выбраться из лаборатории. И особенно – лично познакомиться с вами, Тесса. Подобные встречи вдыхают в мою науку… жизнь. А это дело представляет особый интерес. Мне удалось извлечь еще больше информации из останков Сюзанны номер два и ее нерожденной дочери. В них содержатся элементы вулканической почвы и маркеры, указывающие на то, что в рационе жертвы было много кукурузы. Я могу предположить, что она родилась в Мехико или где-то неподалеку. Мы с Джо считаем, что ей было около двадцати лет.

– Это еще не все? – спрашивает Билл.

Игорь кладет ладони на стол.

– В могиле был лишь один череп, который принадлежал Сюзанне номер два. Я попросил Джо прислать мне образцы определенных зубов, потому что зубы позволяют выстроить хронологию. – Если прежде он говорил монотонно, словно читал лекцию, то теперь его голос немного оживляется. – Эта наука открывает поразительные вещи! В детстве мы суем в рот все что ни попадя. Зубная эмаль поглощает пыль. Первый моляр формируется к трем годам – и как бы замораживает изотопный сигнал в этом периоде. Первый моляр Сюзанны номер два говорит нам, что она в раннем детстве жила в Мехико. Третий моляр заканчивает формироваться в подростковом возрасте – в случае Сюзанны номер два это по-прежнему был Мехико. А что потом – не знаю. Ближе к совершеннолетию она переехала или ее похитили.

– С ума сойти. – Лейтенант Майрон обводит взглядом присутствующих. – Правда?

Непонятно, действительно она восхищена, или голова у нее идет кругом от недосыпа и постоянного присутствия зверского насилия в рационе.

– А почему вы уверены, что она уехала из Мехико живой? – спрашивает Билл. – Известно, что убийца перемещал останки минимум дважды. Он не сразу закопал своих жертв в том поле рудбекий, где нашли Тессу. – Билл резко переводит взгляд на меня, словно только что вспомнил о моем присутствии. – Извини, Тесса. Я просто хочу сказать, что, возможно, через границу перевезли уже ее останки.

Лейтенант Майрон зарывает пальцы в волосы.

– Если жертву похитили или она была нелегалкой, установить ее личность практически невозможно. Родные не разместят в базе ДНК дочери-нелегалки. А если они подумали, что их дочь попала в руки торговцев наркотиками, то тем более не захотят поднимать шум – чтобы не нарваться на новые неприятности. Эти изверги вешают обезглавленных жертв на мостах. Родителям надо думать о безопасности остальных детей.

Джо кивает.

– Она права. Я работала над останками девушек и женщин, убитых и зарытых в пустыне неподалеку от Хуареса. Беседовала с их семьями. Все они запуганы до смерти. В этой пустыне погребены сотни девушек, и с каждом годом их все больше.

– Я могу лишь рассказать о том, что выяснил. – Игорь пожимает плечами. – Не буду скромничать, в таких старых делах криминалистам редко удается что-то узнать. Я занимаюсь передовой наукой. Нам повезло, что эти женщины жили в регионах, почвенные маркеры которых уже известны и изучены. Я мечтаю в ближайшие десять лет охватить большую часть мира, однако пока вся карта в белых пятнах.

По лицу Билла невозможно угадать, о чем он думает, но я-то знаю. Уже слишком поздно. Вероятно, когда-нибудь ученые смогут установить личности Сюзанн, но Террела это не спасет.

Тут лейтенант Майрон, оживившись, вскакивает и пихает Билла в плечо.

– Не унывайте! Вы же из тех техасцев, что верят в эволюцию, а? – Она поворачивается к остальным. – Мы займемся поиском по газетным архивам и базам пропавших без вести. Будем искать девушек в возрасте пятнадцати – двадцати пяти лет, которые пропали в районе Теннесси и Мехико. Особенно Теннесси внушает надежду. А вы молодец, доктор Франкенштейн. Это уже что-то, это реально. Вы думали, мне плевать? Нет, не плевать, просто мне нужны реальные зацепки.

Она бы сейчас точно не захотела оказаться в моей голове. Там творится страшное: я гадаю, почему ни одна из Сюзанн не говорит со мной по-испански.

Я тихо вхожу в дом и первым делом замечаю на кухонном стуле аккуратно сложенную одежду из моей поездки в Хантсвилл. Интересно, кто отделил эти вещи от остальных – Чарли или Лукас? Кто из них видит меня насквозь?

На журнальном столике – чистая волейбольная форма Чарли. Перед диваном валяется пылесос, проглотивший с пола все крошки попкорна. Лукас занимался приземленными (и очень важными) аспектами моей жизни, пока я пыталась осознать глубокую связь человека с землей и ветром, которые оставляют свой след в наших костях.

Я верю доктору Игорю. Конечно, это сложно назвать наукой, но одно время я была совершенно убеждена, что пыльца Чернооких Сюзанн передается от меня другим, стоит случайно задеть их плечом или пожать им руку. Все думали, я уклоняюсь от рукопожатий, потому что у меня невроз. А я просто пыталась защитить окружающих меня людей.

Теперь я взрослая. Мои рукопожатия тверды, как дедушкины, я дважды в день заключаю дочь в крепкие объятья и позволяю друзьям отпивать чай со льдом из моего стакана – даже бровью не повожу. Но я не перестала быть Черноокой Сюзанной. Это клеймо. Как «шизофреничка». «Жиртрест». «СДВГ».

Лукас приподнимается с дивана, видит меня, падает обратно и тут же засыпает. Солдат спит, пока может. Ладно, так и быть, не буду звать Чарли. Она наверняка у себя в комнате – исполняет привычный затейливый танец: Джейн Остен, алгебра, чат. Повторить.

В такие моменты мне сложно объяснить себе и Чарли, почему у нас с Лукасом не сложилось. Ну где еще встретишь подполковника армии США, который будет складывать твое нижнее белье? Я чувствую запах картофельного супа из мультиварки – традиционное и единственное блюдо из обеденного репертуара Лукаса. Картошка, лук, молоко, соль, перец, масло. Для Чарли – жареный бекон. Ах да, в случае острой необходимости ее папа может приготовить острющий сэндвич с горчицей и копченой колбасой.

Нормальное постоянно стучится в мою дверь и просит приютить, но я его гоню. Моя мама готовила брауни – а через секунду упала замертво на кафельный пол. Нормально? Поверьте – да. Потом стало хуже.

Я кладу сумку на кухонную стойку. «Прекрасный призрак» валяется в дальнем углу вместе с невскрытой почтой. Я хочу прочитать книгу, однако не в силах заставить себя даже прикоснуться к ней. Там могут оказаться такие сведения о Лидии, которые я вовсе не хочу знать. Или я порежу палец острым краем бумаги и усну мертвым сном.

Растерянно ощупываю завернутый в фольгу кирпичик, которого раньше здесь не было. Каракули на бумажном скотче гласят: «Финиковый сюрприз с кэробом от Эффи». Почти во всех названиях выпечки мисс Эффи фигурирует слово «сюрприз» – а если нет, то его там точно не хватает.

Интересно, ее дочь сейчас вежливо пытается жевать это произведение искусства? Возле дома Эффи я заметила «Форд Фокус» с нью-джерсийскими номерами. На прошлой неделе она взбудораженно объявила, что ее дочка наконец решила навестить родной юг. Я пропустила это мимо ушей, решив, что Эффи все перепутала: Сью, должно быть, давала ей такое обещание три года назад. Не знаю, что приезд дочки может значить для Эффи спустя столько лет разлуки; надеюсь, он пойдет ей на пользу. Быть может, нерадивая дочь тоже заметила похитителя садовых совков, который недавно поселился в голове у матери. Он, конечно, первоклассный воришка – но не тот, за кого его принимает Эффи. Бесконечные ряды совков на стене ее сарая до сих пор стоят у меня перед глазами – и, признаться, наводят жуть.

Я укрываю Лукаса шерстяным пледом и иду в комнату Чарли. Дверь плотно закрыта. Я стучу – нет ответа. Стучу еще раз и поворачиваю дверную ручку. Белая гирлянда под потолком мерцает. Стало быть, она планировала надолго разбить тут лагерь. Однако самой Чарли нигде нет.

Из моей комнаты доносится едва слышный звук. Она шмыгает носом? Заболела, что ли? Решила устроиться в моей кровати, пока я гуляю в поле с Сюзаннами? Меня охватывает чувство вины. Почему же Лукас не позвонил? Может, прививка от гриппа дала осложнения? Или аллергия вернулась? Или тренер ранил ее нежное девичье сердце небрежным замечанием?

Нет. Она не больна. Чарли сидит по-турецки на моей кровати, как Лидия, и внимательно читает. Всюду – на кровати, на антикварном коврике – валяются бумаги. Мой рюкзак лежит рядом с Чарли. Молния открыта. Мне хочется заорать «Не трожь!», но слишком поздно.

Щеки у Чарли мокрые.

– Я искала маркер…

Она показывает мне листок.

В тот же миг я понимаю, что наши отношения уже никогда не будут прежними.

– Ты поэтому не ешь «Сникерс»? – спрашивает дочь.

Не успеваю я ответить, как сзади подходит Лукас. Он протягивает мне телефон, который я оставила на кухонном столе.

– Это Джо. Хочет, чтобы ты срочно вернулась.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Лидия… Можно тебя так называть, да?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: Давно ли ты знакома с Тессой Картрайт?

Мисс Белл: Со второго класса. Ее парта была позади моей, по алфавиту. Тетя Тесси говорила, что такую схему посадки учеников придумали на небесах, не иначе.

Мистер Линкольн: Вы сразу стали лучшими подругами? То есть дружите уже десять лет?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: Когда Тесси пропала, ты, наверное, была в ужасе?

Мисс Белл: Меня с утра не покидало дурное предчувствие. У нас был такой тайный знак – если кто-то из нас не мог выйти на связь и поговорить по телефону, мы звонили друг дружке и ждали два гудка, потом вешали трубку. Спустя пять минут – еще звонок и два гудка. Глупая придумка, еще из детства. Я сидела дома и ждала ее звонка.

Мистер Линкольн: Тесси не позвонила? И ты ни разу не вышла из дома?

Мисс Белл: Только на десять минут – проверить домик на дереве.

Мистер Линкольн: Нет ли там… Тессы?

Мисс Белл: Не оставила ли она мне записку. Там была щелочка, в которой мы оставляли друг другу послания.

Мистер Линкольн: И записки не оказалось.

Мисс Белл: Нет.

Мистер Линкольн: Твои родители все это время были дома?

Мисс Белл: Да. Моя мама, у папы что-то стряслось на работе. Взорвался двигатель у машины или что-то такое. Он приехал позже.

Мистер Линкольн: Мы к этому еще вернемся. Чуть раньше ты говорила, что с тех пор, как Тессу похитили, тебе снятся кошмары. Это так?

Мисс Белл: Да. Но они не такие ужасные, как у Тесси.

Мистер Линкольн: Можешь описать пару своих?

Мисс Белл: Да это, по сути, один сон – снится мне почти каждую ночь. Я стою на дне озера. Клише. Фрейд бы не заинтересовался.

Мистер Линкольн: А Тесси там есть?

Мисс Белл: Нет. Я вижу свое лицо, но оно – не мое. На поверхности озера лодка, в ней – мой отец. Он протягивает мне руку. У него всегда паранойя на воде, боится, что кто-нибудь из нас утонет. В общем, с его пальца соскальзывает университетский перстень и уходит на дно. Этого он тоже всегда боится, поэтому оставляет перстень дома. Папа год учился в Университете Огайо и очень этим гордится. Обожает свое кольцо, хотя купил его на какой-то барахолке.

Мистер Линкольн: Я понимаю, что это трудно, но постарайся отвечать проще, ладно? Скажи: Тесса боялась твоего отца?

16 дней до казни

На сей раз я прихожу не первая. Уже за полночь. Коробку с «клинексами» посреди стола явно кто-то потревожил: она стоит в дальнем углу. Джо надевает латексные перчатки. По телефону она велела мне приехать сейчас же, но я не могла бросить Чарли в ворохе моих свидетельских показаний. Мы должны были поговорить. Чарли иногда – это маленькая Тесси. Уж очень она торопится заверить взрослых, что все хорошо.

Джо не сказала, зачем я должна приехать. Это сводит меня с ума. «Только не гони машину», – попросила она. Уложив Чарли, я помчалась к Джо со скоростью молнии – и не глядя на светофоры. Что ждет меня в лаборатории? Мой монстр в наручниках? Или новые скелеты Сюзанн будут мрачно скалиться мне со стерильных столов?

В конференц-зале, кроме Джо, только один человек. У окна сидит девушка, вполне живая. У нее шелковистые, собранные в хвост черные волосы. Она смотрит в окно на посеребренные лунным светом деревья, что растут перед музеем современного искусства через дорогу: два дерева из нержавеющей стали с затейливо переплетенными тонкими ветками. Они клонятся друг к другу, словно намагниченные. Такое же чувство у меня вызывает эта девочка: ну когда же она покажет лицо? Наконец она поворачивается… И я ее узнаю.

– Эта юная леди – Аврора Ли, – знакомит нас Джо. – Дочь Лидии Белл, как она говорит.

Именно так я и подумала – сразу же, с первой секунды. Волосы чуть темнее, кожа еще больше напоминает слоновую кость, но глаза… неповторимые, умные, мечтательные… такие могли быть только у дочки Лидии.

И имя. Аврора Ли. Героиня ее любимой поэмы.

– Здравствуй, Аврора. – Мысленно я пытаюсь заглушить Сюзанн, швыряющих в черноволосую девочку возмущенные крики: «Самозванка! Негодяйка! Обманщица!»

Джо принимается барабанить пальцами по столу, чем вновь привлекает мое внимание.

– Аврора сначала приехала в полицейский участок. Там позвонили лейтенанту Майрон, но у нее сегодня выходной. Лейтенант попросила их связаться со мной.

– Я устроила скандал. – Аврора плюхается на ближайший стул и бросает на стол ворох смятых салфеток. Нос у нее красный и блестящий, в одной ноздре сверкает крошечное серебряное колечко. Красивые глаза Авроры налиты кровью. – Простите. Я уже успокоилась.

– Вы тоже присядьте, Тесса. – Джо поворачивается к Авроре и трогает ее за плечо: – Хочешь, чтобы я все ей объяснила?

Та отдергивает руку.

– Нет. Все нормально. Я сама. Со мной уже все хорошо. Правда. Просто никто меня не слушал – а вы выслушали. И я успокоилась. – Она разворачивается ко мне и начинает тараторить: – По «Фоксу» показывали репортаж о выкопанной в саду жестяной коробке. Там вещи моей мамы. Они принадлежат мне.

– Я объяснила Авроре, что пока это улики. Возможно, ей выдадут их позже.

– А я не хочу позже! Я хочу посмотреть прямо сейчас! – Тон непринужденный и упрямый одновременно. Как же она напоминает мне Чарли! Да и разница в возрасте у них небольшая – она старше моей дочери от силы на пару лет. Шестнадцать? Максимум семнадцать.

– Я не знала, что у Лидии есть дочь. – Голос у меня на удивление спокойный. – Где сейчас твоя мама?

– Я ее никогда не видела. – Слова Авроры звучат как выпад. Упрек.

Джо надевает «профессиональную» маску.

– Аврора говорит, что с самого рождения воспитывалась бабушкой и дедушкой – мистером и миссис Белл. Правда, она только сейчас узнала, что это их настоящая фамилия. Они говорили, будто ее мама погибла, а про отца они ничего не знают. Конечно, Аврора им верила. Потом бабушка умерла, а у дедушки случился удар, и ему пришлось надолго лечь в больницу. С тех пор Аврора жила в приемной семье, во Флориде. Я уже позвонила им и сообщила, что с ней все в порядке.

– А дальше?..

– А дальше вот что. Месяц назад адвокат вскрыл ячейку в банке, которую завели бабушка с дедушкой. Там были всякие бумаги: свидетельства о рождении, налоговые документы. Все это Аврора привезла с собой. – Джо показывает на ее пухлую сумку с розовыми цветами.

– Они мне врали. Каждый божий день – нагло врали мне прямо в лицо! Меня зовут не Аврора Ли Грин. Я – Аврора Ли Белл. – Она достает из коробки чистую салфетку. – Я стала копить деньги на частного сыщика и одновременно гуглить информацию о своей семье. Пару раз всплывало имя Лидии Белл – в связи с жуткой историей про маньяка. Но я не знала, моя ли это мама. По правде говоря, мне не хотелось, чтобы это была она. А потом я увидела статью про раскопки во дворе того дома, где раньше жили бабушка с дедушкой. Репортер назвал их имена, и тогда я все поняла. Украла у приемной матери немного денег и села на автобус. – Ее снова начинают душить слезы. – Она меня убьет. И откажется от меня. Вообще-то она хорошая!..

– Не волнуйся, Аврора, она очень обрадовалась, что с тобой все в порядке. Я ведь с ней разговаривала. Она просила передать, чтобы ты не волновалась, помнишь? Значит, она не сердится. – Успокоив девочку, Джо обращается ко мне: – Аврора боится, что ее мама стала жертвой маньяка, и поэтому бабушка с дедушкой пустились в бега. Я объяснила, что никаких улик в пользу этого нет. И что именно вы можете рассказать ей про маму – какая она была и с кем встречалась.

Я открываю рот… и закрываю.

Насколько мне известно, Лидия ни с кем не спала. Только один раз дело дошло до «третьей базы» – орального секса – со звездным бейсболистом школьной команды, игроком этой самой третьей базы. Она была в восторге от каламбура. Даже заявила, что теперь хочет совершить соответствующие любовные подвиги с игроками первой и второй базы. Помню, меня это покоробило. Парням от Лидии нужно было только одно: бесплатно пощекотать нервы. Встретиться ночью с красивой сумасшедшей девчонкой и надеяться, что она не захватит на свидание топор.

Лицо Авроры дергается от нетерпения. Вот она, живая улика, о существовании которой я даже не догадывалась. Как же ей все объяснить, не причинив боли? Глаза Авроры – две сияющие пропасти. Они горят даже в ярком свете флуоресцентных ламп. Несмотря на кольцо в носу и хмурую мину, она – практически копия матери.

– Джо, почему вы в перчатках?

– Я хочу взять у Авроры образец ДНК. Выдать ей вещдоки я не могу, а вот поискать ее ДНК по всем базам – запросто.

– Чтобы найти моего отца. В свидетельстве о рождении про него ни слова. – Аврора так полна надежд. Так наивна. – Может, он просто не знал о моем существовании.

– Сколько тебе лет? – спрашиваю я.

– Шестнадцать.

Стало быть, Лидия сбежала из города уже беременной. Картина проясняется. Теперь мне понятно, почему Беллы решили скрыться. Миссис Белл считала, что невеста должна явиться к алтарю нетронутой и чистой – то бишь с целой девственной плевой. Сперматозоиды и яйцеклетки мгновенно превращаются в маленьких людей. Беременная дочь стала плевком ей в душу, об аборте и речи быть не могло. Но чтобы менять фамилию?..

– Джо говорит, она была вашей лучшей подругой. – В голосе Авроры слышится мольба. Вот только о чем?

Как своевременно она появилась на горизонте! Даже слишком.

Быть может, девочка говорит правду. А может, она – лишь пешка в маминой игре.

– Самой лучшей и верной, – вру я. – Вернее не бывает.

Сентябрь, 1995

Мисс Белл: Нет. Тесси не боится и никогда не боялась моего папы. После трех бутылок пива он иногда начинал буянить, но Тесси никогда не трогал. Она всегда была очень сильной. И храброй. Вступалась за всех. Однажды я ей призналась, что на ее месте давно бы слетела с катушек. Ну то есть Тессе тоже досталось, и в голове у нее черт знает что. Она уязвима, как и все мы. Но я бы просто свихнулась. И знаете, что она ответила? Что потому это и случилось с ней, а не со мной. Она не для красного словца так сказала, не затем, чтобы выставить себя эдакой мученицей или еще кем. Нет, она не выносила чужих страданий. Взаправду. Вы должны это понимать. Тесси – лучше всех.

Мистер Линкольн: Еще раз прошу, постарайся отвечать по делу. Наверняка и мистер Вега тебя об этом просил.

Мистер Вега: Я не протестую.

Мистер Линкольн: Лидия, позволь спросить: ты боишься своего отца?

Мисс Белл: Очень редко. Когда он напивается. Но сейчас он как раз от этого лечится.

Мистер Линкольн: Твой кошмар – очень жуткий. Ты тонешь, а помочь некому…

Мисс Белл: Нет, мой папа всегда за мной ныряет.

Мистер Линкольн: Любопытно. Раньше ты мне не говорила про такую концовку. Может, он не за тобой ныряет, а за кольцом?

Мистер Вега: Так, Ваша честь, вот теперь я протестую.

12 дней до казни

– Восстановить память о каких-то событиях бывает непросто, – говорит доктор Джайлс. – Это не какой-нибудь волшебный фокус. Да я и не специалист по гипнозу.

Я смотрю на то же пустое велюровое кресло, в котором на прошлой встрече она просила представить монстра – и завалить его вопросами. В уголке пристроилась лохматая белокурая Барби со вскинутыми вверх руками – словно рефери, подтверждающий факт тачдауна.

– Тогда как это сделать?! – умоляюще восклицаю я.

– Некоторые врачи используют прием веревки или лестницы. Или просят стать наблюдателем, увидеть событие со стороны. Есть знаменитая цитата: болезненное воспоминание часто сродни серии неподвижных кадров или немому кино. Наша задача – подобрать музыку и слова…

– Так давайте подберем музыку, – говорю я. – И сами кадры. Я выбираю… стороннее наблюдение. Давайте снимем кино.

Про Аврору я ей не рассказала. Девочка уже благополучно вернулась во Флориду к приемной маме.

Не говорю я доктору и о том, что хочу дать Лидии главную роль в сегодняшнем фильме. Она всегда этого хотела – а я раз за разом лишала ее этой возможности. Сначала я была маленькой девочкой, у которой умерла мама. Потом – Черноокой Сюзанной.

Надеюсь, в этом кресле сегодня появится Лидия и расскажет мне что-то новое, неизвестное. У нее всегда есть в запасе что-то такое.

– Если вы действительно хотите попробовать гипноз, я посоветую вам другого врача. Я этим не занимаюсь.

– Не хочу другого врача.

У меня на лбу выступает пот. Я свисаю с потолка, как летучая мышь в темноте.

Итак, вот она я. Стою на парковке. Завязываю розовые шнурки на кроссовках «адидас» (шнурки я нашла в рождественском чулочке над камином). Поднимаю голову. И вижу Мерри. У нее во рту кляп, и она прижалась лицом к окну фургона. Я бегу. Хватаю липкую трубку телефона-автомата. Молюсь, чтобы человек за рулем фургона, поворачивающий ключ в замке зажигания, меня не заметил. Внезапная, невыносимая боль в лодыжке. Падаю лицом в асфальт. Над головой возникает его лицо. Меня поднимают сильные руки. Черные.

– Тесса. Ты что-то видишь?

Не сейчас. Нельзя останавливать показ. Кино в самом разгаре. Еще! Закрываю глаза и вижу ослепительный свет. Лидия танцует с Сюзаннами, сталкивает их со сцены. Поет «Вог» вместе с Мадонной на моей кухне. Расчесывает мне волосы, пока кожу головы не начинает приятно покалывать. Изображает тренера Винкля с его похабной болтовней: «Всякий раз, когда будете этим заниматься, представляйте себе мою физиономию. Я ору: «Мандавошки! Мандавошки!»

В голове одновременно вспыхивают десятки образов. Рисунок Лидии с рыжеволосой девочкой и полем свирепых цветов. Пьяный мистер Белл. Собаки тявкают и бегают кругами, как ненормальные. Миссис Белл плачет. Мы с Лидией мчим на велосипедах, пригнувшись к рулям. «Форд Мустанг» мистера Белла сопит во дворе, как злой огнедышащий дракон, а мы прячемся в клумбе с цветами. Мой отец спокойно разговаривает с ним на крыльце, просит его ехать домой. Это было всего однажды – и сотни, сотни раз.

Я – защитница. К горлу подступают слезы.

Снято. Следующий дубль. А вот и любимый доктор – звали? Этот эпизод я уже видела. Лидия. А вон там под деревом – мы с Оскаром. Какой красивый университетский городок, как приятно по нему гулять. Если бы я пошла вслед за Оскаром, тянувшим меня в другую сторону, я бы никогда это не увидела.

Камера наезжает на Лидию, при желании я могу даже прочесть названия книг, которые она держит под мышкой. Притворяется студенткой. Заговаривает моему врачу зубы – говорит пылко и быстро, в своей фирменной манере. Врач куда-то спешит и дает ей вежливые односложные ответы: явно хочет поскорей убраться.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Ваша честь, прошу считать поведение свидетельницы враждебным и предубежденным. Я терпелив, но это уже выше моих сил. Она уклонилась от ответа на пять моих вопросов!

Судья Уотерс: Не вижу ничего враждебного в этой миниатюрной девице в очках – кроме того, что IQ у нее явно выше вашего.

Мистер Линкольн: Протестую… вам, Ваша честь.

Судья Уотерс: Мисс Белл, отвечайте: Тесси лгала относительно каких-либо аспектов этого дела?

Мисс Белл: Да, Ваша честь.

Мистер Линкольн: Ладно, обсудим этот момент еще раз. Она лгала насчет рисунков?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: И она лгала, что не видит, хотя на самом деле уже прозрела?

Мисс Белл: Да.

Мистер Линкольн: А до своего исчезновения она лгала касательно того, где будет бегать?

Мисс Белл: Ну да. Изредка.

Мистер Линкольн: И твой отец тоже иногда лгал насчет того, куда уходит?

Мистер Вега: Ваша честь, протестую.

9 дней до казни

До казни Террела осталось чуть больше недели, а я чищу морозильную камеру Эффи.

Пять дней назад судья отклонил ходатайство Билла на «хабеас корпус» – новость разъедает меня изнутри как щелочь. Билл сообщил мне ее по телефону. После слова «отклонил» я уже мало что слышала. Вроде бы судья говорил что-то про «непростое решение», однако найденные нами улики показались ему недостаточно убедительными для пересмотра дела.

Конечно, полиция продолжает изучать дело в свете новых теорий Игоря. У них есть список из шестидесяти восьми имен девушек, пропавших без вести в районе Мехико и Теннесси в середине 80-х – примерно так Джо оценила возраст останков.

Проблема в том, что у шестидесяти восьми девушек – сотни родственников, которые переехали, умерли, не берут трубку или попросту отказываются сдавать ДНК, чтобы помочь полиции установить личности Сюзанн. По меньшей мере пятнадцать человек из тех, с кем удалось выйти на связь, – подозреваемые по другим делам. Некоторые, возможно, убийцы, – но не тот, которого мы ищем. Одиннадцать девушек оказались беглянками, благополучно вернувшимися домой. Просто никто не удосужился убрать их из базы без вести пропавших. Словом, эта нудная и кропотливая работа может занять месяцы и даже годы. Невыполнимо. Безнадежно. Но кто-то этим занимается. А я не могу придумать, как вытащить примерзший фруктовый лед из морозилки Эффи.

– Эффи, оставляем или выбрасываем?

Хотя ответ я знаю, на всякий случай спрашиваю. У меня в руке полиэтиленовый пакет с потрепанным экземпляром «Одинокого голубя» в мягкой обложке. Гасс Маккри и Пи Ай Паркер годами мерзли рядом с какой-то едой, завернутой в фольгу и покрытой пушистыми ледяными кристаллами. Ее я решительно выбросила в мусорку, не спросив разрешения.

– Оставляем! – с укором в голосе отвечает Эффи. – Конечно, оставляем! «Одинокий голубь» – моя самая любимая книга на свете. Я ее нарочно туда положила, чтобы не потерять.

Ни за что не угадаешь, правдивы подобные объяснения, или Эффи только что придумала их в попытке оправдаться.

Через два дня после казни Террела она должна переехать жить к дочери. В Нью-Джерси. Как подумаю, что мне придется жить без нее, сразу становится нечем дышать. Однако же я согласилась помочь своей подруге погрузить в коробки всю жизнь. По крайней мере, такой у нас был план.

Пока что Эффи ни с чем не согласилась расстаться по доброй воле. Даже четыре совершенно одинаковые чугунные сковородки поедут с ней в Нью-Джерси. Отличаются они лишь воспоминаниями, навеки вжаренными в их черные души. На одной, к примеру, Эффи готовила мужу любимые оладушки («Черничный сюрприз») в день его смерти. Сковорода со слегка заржавевшей ручкой принадлежала ее матери; после похорон Эффи едва не рассорилась из-за нее с сестрой, которая «катастрофически не умела готовить». Две другие дают потрясающую «едва горелую» корочку на жареной окре и кукурузных оладьях. А окры всегда мало, и жарить ее надо сразу в двух сковородках.

Эффи весьма элегантно распростерлась на кухонном полу в своей красной пижаме. Она похожа на старую голливудскую диву, только обстановка подкачала: пожелтевший черно-белый линолеум и шестидесятилетняя коллекция кастрюль и горшков. Кухня, как и весь остальной дом, выглядит так, будто ее разбомбили. Последние три дня Эффи доставала из шкафчиков, кладовок и полок все вещи и бросала их на кровати, пол, столы и прочие доступные поверхности. Теперь дом напоминает антикварную лавку после торнадо.

– Сью, ты что-то притихла. Убиваешься из-за Террела Гудвина, будь он неладен? – Я тут же прекращаю скрести морозилку. Вытаскиваю голову. Эффи назвала меня Сью, именем дочери, при этом задав самый непростой и злободневный вопрос в наших отношениях. – А что ты удивляешься? Я еще не совсем свихнулась, голубушка. Думала, уж после той ночи, когда полицейские вломились в мой дом и содрали с меня наушники, мы с тобой наконец все обсудим. Но ты молчишь. Конечно, оно так спокойнее, понимаю. Я и не против. Эта история с маньяком – лишь малая толика того, кто ты на самом деле. И я буду страшно по тебе скучать. И по Чарли. Я должна увидеть, как эта девочка вырастет. Она обещала научить меня разговаривать по «скахайпу». Кстати, я говорила, что вчера наконец побеседовала с женихом Сью? Он нью-джерсийский итальянец в пятом поколении. Сказал, что в его семье всегда было принято – и считается большой честью – ухаживать за стариками. По крайней мере, так я услышала. Половины из того, что он сказал, я вообще не поняла – первые пятнадцать минут мне казалось, что у него какая-то проблема с дикцией.

Я смеюсь: помнится, однажды я слышала, как Эффи лопочет на французском (при этом по-техасски растягивая гласные). Поверьте, это звучало куда хуже, чем хобокенский акцент. Но смеюсь я не от души. Пооткровенничать на дорожку? Нет уж, увольте. Я не хочу сниться Эффи по ночам. Не хочу, чтобы она видела, как мои зрачки превращаются в черные дыры, или чтобы она гуляла во снах по бесконечным цветочным полям, пахнущим смертью. Не хочу, чтобы она просыпалась с этим запахом в носу.

Где-то неподалеку от стола с неразобранным хламом начинает трезвонить мой телефон, и я с облегчением кидаюсь его искать. Он оказывается между пожелтевшей инструкцией к кофеварке «Санбим» и рецептом салата доктора Гэя. Не помню, чтобы я накрывала чем-нибудь свой телефон; такое чувство, что кухня превращается в злостный сорняк, который моментально разрастается и душит все живое.

На экране горит имя Джо. Меня охватывает тревога, смешанная с надеждой.

– Алло.

– Привет, Тесса! Билл сказал, что ввел тебя в курс дела насчет решения судьи. Ужасно, что так получилось…

– Да, он звонил. – Эффи рядом, поэтому я не могу ничего толком сказать.

– Я немного волнуюсь за Билла. По-моему, он уже несколько суток не спал. Никогда не видела, чтобы он принимал работу так близко к сердцу. Наверное, дело в Энджи – он боится ее подвести. – Если я прямо сейчас позволю себе хоть намек на чувство – к Биллу или Террелу, – то точно расклеюсь. Горячие слезы уже и так подступают к моему горлу. – Но я звоню по другой причине, – продолжает Джо. – Полиция поймала вандала, который пробрался в ваш двор. На сей раз он облюбовал лужайку перед домом католического священника в Боерне, и его взяли с поличным. Я подумала, ты захочешь подать на него в суд. Сейчас его отпустили под залог. Негодяя зовут Джаред Лестер. Ему вряд ли дадут срок – скорее просто оштрафуют и заставят отрабатывать.

– Хорошо. Спасибо. Я подумаю.

Я подумаю о том, как бы мне залечь на дно и никого сейчас не злить.

– Еще кое-что. Он с гордостью утверждает, что несколько недель назад посадил рудбекии у тебя под окном. Я проверила: образцы почвы из его гаража и твоего двора совпадают. Вряд ли он врет. На допросе он сам об этом заговорил, никто его не спрашивал. Вот такие дела. Ему всего двадцать три.

Читай: не мой монстр. С арифметикой у меня все нормально. Ему было пять лет, когда меня швырнули в могилу.

Эффи разглядывает мое горло: там наверняка сейчас пульсирует жилка. Одна слеза скатывается на старинную инструкцию с рисованной кофеваркой на обложке. Я начинаю методично выстраивать баночки со специями в ровные ряды.

И давно Джо это знает? Полиция успела поймать его, допросить и отпустить под залог. А сама Джо успела исследовать образцы почв. Давно, стало быть.

Но я не должна на нее сердиться. Проводя анализ земли, она наверняка понимала, что результаты не сильно меня обнадежат.

Мой монстр все еще на свободе.

На сей раз, когда дверь открывается, это я стою на пороге и хочу войти в дом.

Внимательно разглядываю его лицо – и сердце сжимается.

Я молча умоляю его увидеть меня насквозь, всю, до конца. Черноокую Сюзанну, которая беседует с покойниками, и художницу, которая сутками терзает краски и ткани, пытаясь доказать себе, что внутри ее еще осталась красота. Мать, которая назвала дочь в честь любимого папиного питчера – и бегуна, который никогда не останавливался.

– Выглядишь ужасно, – говорю я.

– Зачем ты пришла? – Билл при этом обнимает меня за талию и притягивает к себе.

В последние несколько дней мы почти не созванивались и не переписывались. Похоже, Билл все это время даже душ не принимал. Мне все равно. От него пахнет жизнью. Его подбородок царапает мою щеку, как наждачка. Наши губы соприкасаются, и на одно-единственное мгновение в мире не остается больше никого и ничего.

– Плохая идея, – говорит он, отстраняясь.

– Мои слова.

– Серьезно. Я еле живой. Давай лучше угощу тебя пивом, и мы поговорим.

– Как ужасно… про Террела. Как все ужасно!

– Да. Согласен, – мрачно кивает он.

– Прости, что так сдержанно говорила по телефону. Просто я была… потрясена.

Он пожимает плечами.

– Следующая инстанция – Апелляционный суд США. Горстка идиотов и бюрократов. Если с «хабеас корпус» у нас был реальный шанс, то тут его почти нет. Садись, я принесу пиво.

Он исчезает в коридоре, а я остаюсь одна – разглядывать его жилище, в котором оказалась впервые. Картины на стенах я изучаю с той же дотошностью, с какой другие люди обычно смотрят на корешки книг или коллекции музыкальных дисков. Ну или раньше смотрели. У Билла на стенах висят неплохие современные принты в красных, зеленых и золотистых оттенках. Не слишком красноречиво – в душу хозяина через эти картины не заглянешь. Вот и славно, не хочу сейчас нарушать свой пузырь.

Я выбираю кожаное кресло сливочного цвета и принимаюсь гадать, что теперь будет с хорошенькой практиканткой по имени Кайли, которую я заставила выдать мне домашний адрес Билла. Когда я сегодня появилась в подвале Энджи, она тоже была на последнем издыхании. Последней каплей стали мои заплаканные глаза, водительское удостоверение и спутанная тирада о святом Стефане, которого до сих пор побивали камнями над бывшим столом Энджи. Кайли изо всех сил старалась не глазеть на мой шрам, но скрыть восторг от встречи с живой легендой не смогла.

Благодаря всему этому я сейчас нахожусь в переоборудованном гараже 60-х годов постройки, который, по моим прикидкам, стоит теперь не меньше шестисот тысяч долларов. Он угнездился среди ручьев и деревьев Тертл-Крика – знаменитого района Далласа, где раньше был лагерь индейцев. Игра света на деревянном полу, потрясающий камин из белого кирпича с закопченной решеткой, даже концентрические круги от кофе на журнальном столике рядом с ноутбуком – все это мне очень нравится. А вот картины не очень. Они явно подобраны в тон подушкам и шторам.

Билл возвращается с двумя бутылками «Сент-Поли герл». Приятно думать, что он запомнил мой любимый сорт пива и специально им запасся.

– На случай, если тебе интересно, – говорит он, обводя рукой комнату, – я здесь временно поселился. Мой отец на старости лет решил заняться недвижимостью. Наверное, это лучше, чем проматывать деньги в Чокто. А моя мама – декоратор. Меня попросили здесь пожить, чтобы у дома был «обжитой» вид. – Билл делает глоток пива и садится напротив. – Должен сознаться, Кайли позвонила и предупредила, что ты заглянешь.

– Чтобы ты успел приготовить ружье, – улыбаюсь я.

– Ну, мне не впервой.

Я меняю тему.

– Сколько раз тебе удавалось добиться отсрочки смертной казни?

– Отсрочки? Раз пять или шесть. Обычно это и есть главная цель. Продлить жизнь, насколько это возможно. Если уж ты загремел в камеру смертников в Техасе, от инъекции тебя вряд ли что-то спасет. Добиться оправдательного приговора мне удалось лишь однажды. Но главной в том деле была Энджи. У меня это не основная работа. Да ты и сама знаешь.

– В тот единственный раз… ты, наверное, был на седьмом небе… от счастья.

– Счастьем это трудно назвать. Жертва так или иначе погибла страшной смертью. Родственники жертвы почти всегда думают, что адвокаты отмазали настоящего убийцу. Поэтому правильней сказать, что я испытал большое, просто огромное облегчение. А уже в офисе мы с Энджи по-тихому отпраздновали победу. – Билл хлопает по дивану рядом с собой. – Иди сюда, что-то ты слишком далеко уселась.

Я медленно встаю. Он притягивает меня к себе и целует в губы.

– Ложись.

– Плохая идея.

– Идея прекрасная! Мы будем спать.

Настойчивый стук в дверь будит и заставляет подскочить нас обоих.

Билл вскакивает с дивана и оставляет меня одну, неуклюже растянувшуюся среди подушек. Не успеваю я встать, как он уже смотрит в глазок. Через секунду я оказываюсь рядом с ним.

– Спрячься на кухне, если не хочешь, чтобы про нас знали, – приказывает Билл.

Я не двигаюсь с места. Он поворачивает ручку.

Ядовито-салатовый цвет бьет в глаза. Лыжная куртка – улучшенной видимости, чтобы лыжника было хорошо видно на заснеженном склоне с вертолета. Из куртки торчит голова Джо. Она широко распахивает дверь и по-свойски заходит в дом.

Пытается сообразить, почему здесь я.

– Тесса?.. Что ты тут?.. – Трясет головой. – Ладно, неважно. Ты тоже должна знать.

– Что именно? – Я робко приглаживаю волосы.

– Про Аврору.

– Что-то стряслось? – Ее убили?

– Нет, нет. Насчет ее ДНК. Поиск по базам дал результат. Очень странный.

– Не тяни, Джо, что вы обнаружили? – нетерпеливо спрашивает Билл, при этом следя за моим лицом.

– ДНК Авроры совпала с ДНК плода, обнаруженного в могиле Чернооких Сюзанн. У них был один отец. Они – сводные сестры.

– У дочерей Сюзанны и Лидии одинаковые ДНК?.. – недоуменно уточняет Билл, пока я перевариваю услышанное. И силюсь прогнать из головы картинку, на которой Лидия и парень из старших классов сплелись в обнаженных объятьях.

Лидия спала с убийцей. Или ее изнасиловали.

Все ответы – у меня, шепчет одна из Сюзанн.

Внезапно начинает орать телефон Билла. Он с досадой вытаскивает мобильник из кармана и смотрит на экран. Его лицо тут же каменеет.

– Я должен снять трубку. – Он грозит пальцем нам с Джо. – Ничего не говорите, пока я не вернусь.

Джо подхватывает меня под локоть и ведет к дивану. В голове тихо гудят Сюзанны – словно ветер в моем домике на дереве.

Ночью Сюзанны приходят ко мне во сне. Они взбудоражены и носятся туда-сюда: только сверкают голые ноги и яркие пышные юбки. Такими живыми я их еще никогда не видела. Они ищут монстра в каждом закоулке и укромном уголке моего мозга, словно огромное имение, которое они там выстроили, вот-вот взорвется. Словно в последний раз.

Они орут и осыпают друг друга проклятиями. Меня тоже.

Просыпайся, Тесси! – визжат они. Лидия что-то знает! Они разбегаются по всему дому, как спецназ, хлопают дверцами шкафчиков, срывают постельное белье, смахивают паутину с люстр, выдирают с корнями сорняки в саду. Мерри, милая Мерри падает на колени и умоляет Господа смилостивиться.

Раздается чей-то крик. Сюда! Я нашла монстра! Голос велит мне поторапливаться – Живо! Живо! Живо! – потому что она больше не может его держать.

Я застыла на грани сознания. Сюзанна сидит на нем верхом, и ее красная юбка облепила его тело, словно кровь. Из последних сил Сюзанна поворачивает ко мне его голову, чтобы я увидела лицо. Изо рта монстра лезет червяк. На лице запеклась грязь.

Я просыпаюсь в слезах.

Мой монстр по-прежнему в маске. И Лидия знает, кто он такой.

Сентябрь, 1995

Мистер Линкольн: Что ж, я закончил, мисс Белл. Спасибо за ваши показания. У вас был трудный день, и я вам искренне сочувствую.

Мисс Белл: Да ничего трудного. Я еще кое-что хотела рассказать. Про дневник Тесси.

Мистер Линкольн: Я не знал, что она вела дневник.

Мистер Вега: Протестую. Мне ничего про это не известно. Дневника нет среди вещественных доказательств, и я не понимаю, какое он может иметь отношение к делу.

Судья Уотерс: Мистер Линкольн?

Мистер Линкольн: Я думаю.

Судья Уотерс: Что ж, пока вы думаете, я сам задам свидетельнице несколько вопросов.

Мистер Вега: Протестую. Ваша честь, это не в вашей компетенции. Свидетельница могла вообще выдумать этот дневник!

Мистер Линкольн: По всей видимости, я тоже протестую. Как и мистер Вега, я весьма насторожен таким поворотом дела, поскольку ничего не знаю о содержимом дневника.

Судья Уотерс: Спасибо вам обоим за столь похвальное стремление к истине, джентльмены. Мисс Белл, посмотрите на меня, пожалуйста. Говорите как можно более обобщенно, хорошо? Не вдаваясь в подробности. Вы упомянули дневник, поскольку считаете, что там содержится важная для присяжных информация?

Мисс Белл: По большей части это просто всякие личные штуки. Иногда Тесси зачитывала мне свои записи. Какие-нибудь сказочки. Или рисунки показывала. Или…

Судья Уотерс: Стойте, стойте, мисс Белл. Мисс Картрайт давала вам читать свой дневник?

Мисс Белл: Ну не совсем. Я сама читала, тайком, когда она странно себя вела. И вообще я регулярно рылась в ее вещах: а то мало ли, вдруг она «бенадрилом» запаслась или еще что выдумала. Лучшие подруги для этого и нужны.

Судья Уотерс: Мисс Белл, будьте так добры, отвечайте «да» или «нет». Этот дневник имеет непосредственное отношение к делу?

Мисс Белл: Трудно сказать, но… мало ли. Я его целиком не читала. Только по диагонали просматривала. Раньше мы вместе заполняли свои дневники, такое у нас было развлечение.

Судья Уотерс: Вы знаете, где он сейчас?

Мисс Белл: Да.

Судья Уотерс: И где же?

Мисс Белл: Я отдала его психотерапевту Тесси.

Судья Уотерс: Зачем?

Мисс Белл: Там был один рисунок… она его нарисовала, когда была слепая. Русалка с рыжими волосами спрыгивает с крыши дедушкиного дома. Ну, кончает жизнь самоубийством.

Часть III. Тесса и Лидия

На цветы приятно смотреть, они вселяют покой. У них нет никаких эмоций или внутренних конфликтов.

Пятнадцатилетняя Лидия цитирует Зигмунда Фрейда, загорая на палубе отцовской яхты, 1993 год

Тесса сегодня

1.46 утра

Эффи стоит на пороге моего дома. В руке у нее коричневый бумажный пакет; тонкий халат развевается за спиной. Все в округе давно спят – кроме нас двоих и пары уличных фонарей. Когда Эффи постучала в дверь, я не спала – пыталась читать «Щегла», но думала о Терреле.

Осталось три дня.

– Забыла тебе отдать. – Эффи сует пакет мне в руки. – Какая-то девчушка в фиолетовом платье оставила у тебя под дверью. Или красивый парень в деловом костюме? В общем, пакет принесли сегодня днем. Или вчера. Или неделю назад. Вот, решила занести.

– Спасибо, – рассеянно отвечаю я.

Спереди нацарапано от руки: «Для Тесси». Ни марки, ни обратного адреса. На ощупь пакет мягкий, а в середине – что-то твердое.

Не открывай, предупреждает одна из Сюзанн.

Я выглядываю на улицу. Внимательно осматриваю темную лужайку и силуэты кустов, растущих между нашими с Эффи дворами. На подъездной дорожке под неслышную музыку без мелодии и ритма танцуют тени.

Чарли ушла ночевать к подружке. Лукас остался спать у девушки. Билл по просьбе Террела уехал в Хантсвилл.

Эффи уже шлепает по тропинке домой.

Лидия, 16 лет

Через 43 часа после нападения на Тесси

Это не моя подруга.

Это какой-то манекен в клоунском парике и с дряблым лицом. Всюду трубки, трубки – безумный аквапарк, только вместо воды – красное и желтое.

Я держу Тесси за руку и стискиваю ее, все время глядя на часы. Так велела тетя Хильда. «Надо сжимать примерно раз в минуту, – сказала она. – Пусть Тесси знает, что мы рядом». Я стараюсь не задевать ту часть руки, где повязка слегка порозовела. Вчера подслушала сиделку – ногти у Тесси выдраны с корнем, как будто она пыталась вылезти из могилы. А еще врачи долго выковыривали желтые лепестки из рваной раны на ее голове.

– Ногти иногда отрастают по два года, – громко говорю я. Потому что тетя Хильда попросила больше с ней разговаривать, она ведь может все слышать; и потом, я уже заверила Тесси, что ее ногти отрастут за шесть месяцев.

Когда я узнала, что Тесси пропала, меня вырвало. Спустя двенадцать часов я поняла, что с ней случилась беда. И начала писать похоронную речь. Я написала, что больше никогда не почувствую, как она заплетает мне косу, никогда не увижу, как она за тридцать секунд рисует в тетради что-нибудь очень красивое, или как ее лицо звереет, когда она бежит. Люди рыдали бы, слушая мою речь.

Я хотела процитировать Чосера, Иисуса Христа и прилюдно поклясться, что посвящу всю жизнь поискам ее убийцы. Я уже представляла, как буду стоять за кафедрой баптистской церкви и грозить убийце пальцем – на случай, если он слушает, ведь они обычно слушают. Вместо «Упокой Господь ее душу» люди стали бы с опаской озираться по сторонам и бросать друг на друга подозрительные взгляды и гадать, не убийца ли их сосед. На каждой кухне есть нож, на каждой подушке – наволочка, в каждом гараже – антифриз. Орудия убийства повсюду, люди, и мы готовы нанести ответный удар. Такой был бы посыл.

Тесси считает, что люди в большинстве своем – хорошие. Я не согласна. Мне ужасно хочется спросить, что она теперь думает по этому поводу, но я не буду. Не хочу тыкать ее лицом в собственные ошибки.

Монитор над ее койкой в сотый раз начинает вопить, и я подскакиваю на месте. Тесси даже не вздрагивает. Ее рука на ощупь как моцарелла. Примерно в десятый раз меня посещает страшная мысль, что Тесси никогда не будет прежней. На ее лице повязка, которая что-то скрывает. Возможно, моя подруга больше не красотка. Или не юмористка. Возможно, она перестанет понимать мои литературные аллюзии. И быть единственным на свете человеком, который не считал меня упырихой. Даже родной отец иногда называет меня Мартишей Аддамс.

Монитор все вопит и вопит. Я снова жму кнопку вызова медсестры. Та влетает в палату и спрашивает, когда к пациенту придет кто-нибудь взрослый, – будто все проблемы из-за меня.

Я не хочу обратно в вестибюль. Там миллион посетителей, и тренер Тесси едва не свел меня с ума своей болтовней. Все твердил, как ей повезло, что доблестная полиция подоспела вовремя. Я снова рассказываю про это Тесси – второй раз за несколько минут.

Ее веки трепещут. Но тетя Хильда меня предупредила, что такое случается. Это еще не значит, что она приходит в себя.

Я сама выбрала Тесси, когда мы учились во втором классе. Стоило мне увидеть ее за партой, я сразу все поняла.

Стискиваю ее руку.

– Можешь возвращаться. Не бойся, я его к тебе не подпущу.

Тесса сегодня

1.51 утра

Закрываю дверь. Вбиваю пароль.

Разворачиваюсь – и перестаю дышать.

К зеркалу на стене изнутри прижато лицо Мерри.

Как в тот вечер, на парковке у аптеки. Сколько же сил ей понадобилось, чтобы подняться с заднего сиденья и приникнуть к окну – полумертвая, накачанная снотворным, полузадушенная синим шарфом, она все же надеялась, что кто-то вроде меня успеет ее спасти. Из всех Сюзанн, что живут в моей голове, Мерри – самая спокойная и нетребовательная. Самая виноватая.

Все хорошо, говорю я, медленно подходя к зеркалу. Ты ни в чем не виновата. Это ты меня прости – я не смогла тебя выручить.

Когда я прижимаю ладонь к стеклу, Мерри уже нет. Вместо нее в зеркале – бледная женщина с всклокоченными рыжими волосами, зелеными глазами и золотой спиралькой на шее. Зеркало запотевает от моего дыхания, и я тоже исчезаю.

Мерри показывалась мне уже дважды. В окне психотерапевтического кабинета, когда мне было семнадцать – через пять дней после того, как я прозрела. И четыре года назад. Она сидела в последнем ряду церковного хора на похоронах моего отца и пела «Я улечу».

Подхожу к кухонному шкафчику, достаю нож и вспарываю бумажный пакет.

В голове вновь поднимается оживленное гудение Сюзанн.

Лидия, 16 лет

За полгода до суда

Я барабаню в дверь и громко зову Тесси по имени.

Она заперлась от меня на балконе. Я застряла в ее дурацкой розовой спальне из детской сказки, которая годится разве что для десятилетки. Когда я проснулась, Тесси уже не было, а дверь на балкон не открывается. Конечно, я ей сто раз говорила, чтобы она не выходила туда одна: потому что она слепая и это опасно, потому что взрослые оставили меня за ней присматривать. Но на самом деле, конечно, причина другая: я боюсь, что она спрыгнет.

Сегодня у нее очередной Грустный день. Двадцать шестой подряд. Я обвожу смайликом те дни в календаре, когда она улыбнется хотя бы раз. Никто больше не рисует смайлики в календаре, но если сегодня Тесси покончит с собой, все шишки достанутся Лидии Фрэнсис Белл, кому же еще.

Лидия дурно на нее влияет. Лидия одержима смертью. Лидия даже могла ее подтолкнуть.

Я прижимаю ухо к двери. Пока жива. Наигрывает на флейте что-то заунывное. Чтобы извлечь из флейты звук, дуть надо довольно сильно. Не хотела бы я сейчас оказаться рядом и учуять ее дыхание: она уже шесть дней не чистила зубы. Один урок из всей этой истории с Тесси я извлекла: когда от человека воняет, любить его гораздо сложнее. Конечно, хорошее тоже есть. Приятно, когда журнал «Пипл» называет тебя ее «верным другом». И я почти всегда ощущаю это удивительное щекотание в груди: как если смотреть в океан и думать о том, какой он глубокий и темный, а на дне может прятаться кто угодно. Мне нравится жить в ужастике и каждый день просыпаться на новой странице – пусть люди и считают главной героиней Тесси.

Дверь немного поддается, и я пихаю ее бедром еще сильней. Это не я, а ее бабушка с дедушкой выдумали – привезти нас с Тесси сюда на выходные. Разумеется, они полуглухие и отключились в полдесятого вечера.

Ну не прыгнет же она с крыши из-за моих дурацких слов про Фриду Кало? Сегодня за ужином я такое ляпнула… бабулька меня чуть живьем не съела. А начал, между прочим, дедушка.

Он рассказывал Тесси про то, как Фрида Кало рисовала прямо в постели – после той аварии, когда ей переломало все кости и она целый год провалялась в гипсе. Мать Фриды сделала для нее специальный мольберт, чтобы рисовать лежа. И дедушка Тесси предложил соорудить что-то подобное. Он, конечно, хотел ее ободрить и вдохновить. А по мне, так тут один урок: один-единственный несчастный случай может исковеркать человеку всю жизнь, и так будет с Тесси. Но про это я умолчала, понятное дело. Сказала только, что даже хорошо, что Фрида покончила с собой, все равно она зарисовала бы себя до смерти. Мне это показалось смешным. Серьезно: сколько еще портретов Фриды Кало вынес бы наш мир?

Дверь внезапно поддается, и я вываливаюсь на балкон. Тесси сидит на перилах спиной ко мне, в белой дедушкиной футболке размера XL. Ну прямо Каспер, доброе привидение. Ночнушку она забыла дома, поэтому взяла футболку у деда.

Если хочешь уйти из жизни, есть способы и получше, думаю я. Да и одеться надо иначе.

Может, дать ей спрыгнуть – не мешать? Просто подумалось.

Нет, если она и сбросится с крыши, все равно не умрет – попадет в инвалидное кресло. Такая уж она везучая. Точнее, невезучая. Я столько стараюсь, чтобы вернуть Тесси к жизни, а она как пить дать жалеет, что не уснула в той могиле навсегда.

Сегодня я по-настоящему зла. Злее обычного. Я плачу от злости. Не знаю, сколько еще протяну. В газетах только переливают из пустого в порожнее, а правды – противной и вонючей – никто не напишет.

Тесси все играет на своей дебильной флейте. От этой музыки мне самой хочется сдохнуть.

– Пожалуйста, слезь с перил, – выдавливаю я. – Прошу тебя!

Тесса сегодня

1.54 утра

Засовываю руку в сверток и достаю полиэтиленовый пакет.

Внутри – футболка.

С запекшейся кровью.

Я ее узнаю.

Лидия, 17 лет

За 10 недель до суда

Сегодня можно нарисовать в календаре двадцать смайликов.

Мама только что купила нам ледяную колу, воткнула в банки соломинки и принесла на подносе вместе с большой миской чипсов. Сказала, что ей радостно слышать наш смех. После этого я заперла дверь. То была идея Тессы – вместе нарисовать картинки для нового врача. Честно говоря, я в шоке: обычно такие идеи приходят мне, а Тесси вообще врать не умеет. Но она говорит, что пока не готова пустить в душу этого психотерапевта. «Пустить в душу» – это она просто повторяет за своим прошлым врачом, редкостным идиотом. Тот посоветовал ей такой способ прозреть: забраться на вышку и спрыгнуть с нее в бассейн, а потом открыть глаза под водой. Я сказала про это отцу Тесси. В жизни не видела его таким злым! «Да он же чуть ее не угробил!»

На Тесси сейчас отстойная белая пижама с кружавчиками, которую ей дала тетя Хильда. Видела б ее Тесси, не надела бы под угрозой смертной казни. Но она не видит – и выглядит очень мило. Невинно и старомодно. Как будто мир и не думал рушиться.

– Черный фломастер дашь? – спрашивает Тесси.

– Ага. – Я подправляю оскал на цветке и отдаю ей маркер.

Впервые в жизни мне не стыдно рисовать рядом с Тесси. Надо же, для этого ей надо было ослепнуть. Все, что она рисует, – безупречно. И мне действительно нравится то, что получилось. Оказывается, я рисую гораздо лучше, когда ни с кем не надо соревноваться.

И все же это слишком буквально. Поле цветов-монстров. Скрюченная в три погибели девочка. Добавим-ка сюда драмы.

Я рисую поверх первой девочки вторую. Волосы пусть будут рыжими. Что же делают эти девочки – дерутся не на жизнь, а на смерть? Одна убивает вторую? Может, бедные цветочки просто волнуются и хотят это остановить?

Ха-ха. Пусть поломает голову.

Тесса сегодня

2.03 утра

Не могу оторвать взгляд от коричневого пятна на розовой футболке – моей футболке. Давным-давно она взяла ее поносить и так и не вернула.

Крови много.

Уже не впервые мне приходит в голову, что Лидию могли убить.

Лидия любила кетчуп, напоминаю я себе. А еще кукурузный сироп и красную краску, загадки и странные игры.

В свертке есть что-то еще.

Блокнот в линеечку. Его я тоже узнаю. Таких блокнотов у Лидии была целая коробка.

На обложке блокнота нацарапана дата. И имя.

Кончик «Л» закручен, как кошачий хвост. Я сотни раз видела, как она выводит эту «Л».

Моя рука невольно тянется к телефону и замирает.

Как же лучше сыграть?

Лидия, 17 лет

3 недели до суда

– Меня зовут Лидия Фрэнсис Белл, – представляюсь я, мгновенно успевая пожалеть, что назвала свое среднее имя. Да и первое тоже. Мне никогда не нравилась «Лидия». Я скорее Адриана, или Виолетта, или Далия. Надо было представиться чужим именем. Тесси скажет, что я дура. Разозлится. Я пообещала ей, что всего разок посижу на лекции врача и даже не буду поднимать руку. С тех пор я приходила уже дважды. Тесси сводит меня с ума, ей-богу. Вчера вечером она мне едва голову не оторвала – за то, что я сделала себе сэндвич с арахисовым маслом и принесла в ее комнату. Ну что за бред, а? Это же просто сэндвич!

Сегодня я впервые записалась на встречу с профессором. Подготовилась как могла, разнюхала про него все что можно. Прочитала серию лекций «От Мэрилин Монро до Евы Браун: самые влиятельные фифы в истории человечества». За один вечер проглотила психологическое исследование, посвященное той девочке, которую отчим закопал живьем в лесу. Из-за этого дела его, кстати, и выбрали. Он читал лекции аж в трех университетах Лиги плюща. Он никогда не использует в заголовках своих статей выраженьица вроде «ликбез» или «все, что вы хотели знать о том-то, но боялись спросить». Про его личную жизнь я почти ничего не нашла, увы, и совсем ничего – о пропавшей дочери. Наверное, он посвятил жизнь работе и не распространяется о таких вещах в прессе.

– Очень рад, что вы заглянули, Лидия, – говорит он. – Я не раз замечал вас на моих лекциях, всегда в первом ряду.

Его улыбка – это вытяжка из солнечного света. При виде его я начинаю думать строчками из Китса.

Я кладу на стол тетрадку с подробнейшим конспектом его последней лекции про темную триаду личностных черт – чтобы он сразу увидел, какая я прилежная студентка. Он спрашивает, согласна ли я с высказыванием Макиавелли, что мы не так уж беспомощны в руках злого рока. Вопрос явно риторический: он не дает мне ответить и продолжает говорить. Как прекрасен его голос, когда он произносит эти длинные научные слова. Он словно занимается сексом с моим мозгом.

У меня наготове десяток умнейших вопросов, а я до сих пор не задала ни единого.

Он подъехал ко мне на офисном стуле. Сильно прижался коленом к моему колену – восхитительная боль. Я едва могу думать, а он и виду не подает – болтает себе.

Знаю, я должна представиться ему по-хорошему. Сказать, что я лучшая подруга Тесси. Но это невозможно, когда он так на меня смотрит.

Как-нибудь в другой раз.

Тесса сегодня

2.24 утра

Я неистово листаю страницы. Какие жестокие слова. Режут меня, вспарывают кожу, бьют под дых. Иногда – застенчиво целуют. Любовь и злоба, зависть и презрение – все перемешалось на страницах этого дневника.

Совсем другая Лидия. Картина под картиной. Я мысленно возвращаюсь в ту ночь на балконе, когда мы – так я думала – обсудили все неприятные темы. Бросили друг в друга все камни и камешки обид. Вскрыли все скрытые опухоли, которые росли в нас с самого начала нашей дружбы – опухоли, что до поры до времени живут под кожей любых отношений.

Я ошибалась. Это было не все.

Как же увязать девочку с этих страниц и ту, что давала мне подышать в бумажный пакет? Которая обнимала меня ночами напролет, когда умерла моя мама, и расчесывала меня, когда я ослепла? Которая читала мне стихи – задыхаясь от восторга? Которая писала мне записки любимым шифром Эдгара По, невидимыми чернилами из лимонного сока, и прятала их в моем домике на дереве, чтобы я нашла утром. Чтобы показала ее слова солнцу.

Меня тошнит.

Звонок. Телефон. Я вскакиваю, опрокидывая бутылку с водой.

Чернила на страницах дневника начинают растекаться.

Я лихорадочно промакиваю блокнот тряпкой.

Телефон звонит снова. Настойчиво.

Я смотрю на экран.

«Аутлер, Евфимия».

Я прочитала три четверти дневника, осталась одна четверть. Я не знаю, чем закончится история Лидии. И когда мне придется расстаться с ее дневником. Я должна успеть. Скорей, скорей…

Снимаю трубку.

– Сью?! Сью?! – В голосе Эффи – нескрываемая паника.

Лидия, 17 лет

Через два дня после суда

Тесси орет на меня как резаная.

Ты отдала мой дневник врачу?! Ты роешься в моих вещах?!

– Да я просто хотела, чтобы у присяжных сложилась полная картина! – Вот тебе раз. Она взбесилась. А я-то думала, поймет. – Я дала ему дневник, чтобы защитить тебя. И все эти показания давала только затем, чтобы Террела уж наверняка приговорили к смертной казни!

– Ага, ну-ну. Для этого надо было сказать, что я не мылась неделями? Что у меня завелись вши? Что я таскала болеутоляющие из аптечки тети Хильды?

– Я только жалею, что рассказала про мальчишек, которые прозвали тебя «Лицом со шрамом». Зря. Плохой будет заголовок.

– Неужели они действительно так меня называют?! – Тесси вот-вот расплачется. Но я не могу уступить. – Нет, ты давала показания для себя. Чтобы главная роль наконец-то досталась тебе!

Мы стоим на балконе в доме ее дедушки, как стояли миллион раз до этого. Она вся трясется от злости. Я тоже начинаю сердиться. Неужели она не понимает, сколько я для нее сделала? Она орет – и я ору. Цапаемся, как кошки. Ссора века. Наконец-то ей нечего сказать. Она просто стоит и дрожит. Между нами только ночь и тишина. Мы обе тяжело дышим.

– Я видела тебя с врачом.

От ее тона у меня мороз по коже.

– В смысле? – Разумеется, я все поняла. Но что именно она видела? Что успела узнать? – Ты видела, как я отдавала ему твой дневник?

– Наверное. Я выгуливала Оскара в университетском городке. Чем ты думала, Лидия?! Убирайся отсюда!

Внезапно меня хватает за плечо ее бабушка. Она немного сипит, потому что долго поднималась по лестнице. Старуха никогда меня не любила.

– Девочки…

– Убирайся, Лидия! – рыдает Тесси. – Убирайсяубирайсяубирайся!..

Тесса сегодня

2.29 утра

Я бегу через двор. Босиком. Как во сне. Над головой – звездная ночь. Откуда-то доносится приторно-сладкий запах духов. Тошнотворный.

Тени свисают со всех деревьев, мечтая меня задушить. Я пытаюсь сосредоточиться на свете, сочащемся из окна кухни Эффи. На холодной стали в моей руке. На мысли, что Эффи сейчас наедине с монстром. Тем, который пожирает изнутри ее разум, который превращает девочек в кости, который раньше расчесывал мои волосы и тайно презирал мои слабости. Возможно – со всеми тремя одновременно.

Он поджидает меня. Использует Эффи как приманку.

Что это лежит на земле? Я наклоняюсь и провожу рукой по траве. Конфетти. Ими посыпана дорожка от моего дома к дому Эффи. Я растираю пальцами кусочки бумаги… Наблюдаю, как они слетают на землю и кувыркаются в воздухе подобно сияющим абстрактным мыслям.

Это не конфетти.

Трава припорошена лепестками рудбекий.

Кто-то ободрал цветы и обозначил мне путь.

Я глотаю ртом воздух, который стремительно испаряется.

Над головой вертится небо с картины Ван Гога. В голове взрываются сотни картинок, но перед глазами в итоге остается лишь одна.

Он наконец стер с лица маску из грязи.

Мой монстр. Убийца Чернооких Сюзанн.

Он опрятен и гладко выбрит. Улыбается.

Сюзанны взвизгивают от радости. Это он это он это он!

Я чувствую на плече его руку. Вдыхаю запах одеколона.

Слышу его ленивые, гундосые ободрения.

Будь у тебя три желания, Тесси, что бы ты загадала?

Лидия, 17 лет

3 дня после суда

Мы занимались любовью два раза подряд. Он уже сидит на краю кровати.

– Мне надо в душ, милая. А потом я побегу. Так что собирайся, хорошо?

«Милая». Будто я какая-нибудь потаскушка из 40-х. Почему бы тебе не вспомнить мифы? Назови меня Эвридикой. Или Изольдой. По-моему, Лидия Фрэнсис Белл заслуживает большего, чем колючие простыни, «собирайся» и «милая».

В ванной шумит вода.

Я вылезаю голой из кровати и дрожу от холода. У него в квартире почему-то всегда ледник. Ему, видите ли, не нравится звук, с которым включается и выключается отопление. Ой, да и хрен с тобой. Я хватаю с пола его рубашку, надеваю и хлопаю длинными рукавами, как крыльями. Сегодня у него последний рабочий день в университете, потом начинается творческий отпуск. Он говорит, Тесси не нужно знать, что мы переспали, – но разве о таком не рассказывают лучшим подругам? Думаю, скоро она забудет про мои показания. Максимум через месяц.

Повсюду эти чертовы картонные коробки.

Порыться в них, что ли? Найду себе какой-нибудь сувенир. Что-нибудь такое, чего он не хватится в ближайшее время.

Засовываю руки в карманы его стариковских брюк. Вот бы он разрешил мне выбирать ему одежду! Воротнички у него слишком накрахмалены, аж шею царапают…

Перебираю книжки – тоска смертная берет от одних названий. Копаюсь в ящике с трусами. Ничего интересного.

А он все плещется в душе.

Открываю и закрываю бесконечные ящики и шкафчики. Почти все уже пустые. Заглядываю в холодильник.

Просматриваю почту. Бог ты мой, даже Тесси оставляет мне больше сюрпризов.

В последний момент догадываюсь заглянуть под кухонную мойку.

Там-то я их и нахожу.

Куцые желтые цветы с черными «глазками». Сидят одни-одинешеньки в темноте.

Тесса сегодня

2.34 утра

Я стою на коленях. Гляжу на прилипший к пальцам лепесток. В груди пульсирует злость.

На него. На себя – ведь я с самого начала все понимала, просто боялась посмотреть правде в глаза.

На Лидию.

Не знаю, сколько прошло времени. Несколько секунд? Минут? Из кухонного окна Эффи по-прежнему льется уверенный свет.

Твой разум в твоей власти, Тесси. Врач. У меня в голове. Насмехается. Глумится.

Усилием воли заставляю себя подняться на ноги.

Лепестки повсюду. Они прилипли к моим коленям, к босым ступням.

Я нагибаюсь их стряхнуть.

Это не лепестки.

Крошечные обрывки салфеток «Клинекс» – постиранных в стиральной машине. Такие клочки всегда можно найти у Эффи в карманах свитеров и халатов.

Это ее след. Он ведет к входной двери, в десятках миль от того места, где нашли заснувшую в могиле Тесси.

Вот только Тесси уже просыпается. Та, прежняя Тесси, которая без труда обгоняла мальчишек, медленное сердце которой билось со скоростью тридцать ударов в минуту, которая не боялась царапин, ссадин и переломов, и которая никогда не проигрывала, потому что у финишной черты ее всегда поджидала покойная мать.

Тесси замерла на старте в ослепительном солнечном свете. Над дорожкой колеблется знойный воздух. Ее глаза прикрыты. Чтобы прийти к финишу первой, она должна провести в воздухе над препятствиями как можно меньше времени.

Пальцами она упирается в шершавую землю.

А я сжимаю и поворачиваю дверную ручку.

Мы обе наготове – ждем выстрела.

Лидия, 17 лет

10 дней после суда

Он словно эдакий мистер Дарси из фильма ужасов – протягивает мне руку, помогая забраться в покачивающуюся на волнах моторную лодку. От хижины сюда вела тонкая извилистая тропка. Это он придумал снять домик у озера – мол, устроим прощальный вечер. А потом он уедет в Китай – ну или куда там на самом деле, не знаю. Озеро находится в жуткой глуши. Интересно, он всех своих жертв сюда привозил? Или каждый раз выбирает новое местечко? Все кругом черное. Вода, небо, лес за нашими спинами. И брезент на дне лодки. Неужели он правда думает, что Лидия Фрэнсис Белл такая дура? Ну да, я залезаю в лодку к серийному убийце, но что поделать… Доказательств у меня нет, а это – мой последний шанс их добыть.

– Осторожно, – предупреждает он. – Хочешь за руль?

Пока я усаживаюсь, он несколько раз дергает шнур – мотор заводится далеко не сразу. Я могла бы дать полезный совет, однако оставляю его при себе.

– Нет, спасибо. Я боюсь. Лучше буду сидеть сзади и смотреть на луну, если найду ее. У меня с собой фонарик – хочешь, я тебе почитаю?

Показываю ему книжку – «Все стихи о любви под одной обложкой: от Браунинга до Йейтса». Вообще-то она мне не нужна, у меня фотографическая память, и я прочитала эту книгу раз пятьсот.

– Не думал, что тебя можно чем-то напугать, – дразнится он. Ну и ляпнула. Не надо было ничего про страхи говорить. – Вот увидишь, тебе очень понравится на темном озере. Это в твоем духе. Мы остановимся посередине, вырубим мотор, попьем вина.

Примерно в двух милях от берега он замедляет ход, а я включаю фонарик, раскрываю книгу и начинаю читать.

– «Любит. Не любит»…

Слова тонут в реве мотора.

– Что? Я же просил пока не читать. – Раздражен.

Я умолкаю. Это непросто.

Посреди озера он вырубает мотор.

Конечно, я подготовилась. Десять вопросов напечатаны жирным шрифтом у меня в голове, все пронумерованы. Я закрываю книгу.

Вопрос номер один:

– Это ты убивал девочек?

– Каких девочек, милая?

– Ты думал, если я узнаю, то разлюблю тебя? Что я кому-то расскажу?

– Лидия. Перестань.

– Ты сразу понял, что я – лучшая подруга Тессы?

Я хочу, чтобы он ответил «нет». Чтобы объяснился.

В темноте его лица почти не видно. Он совершенно спокоен, я чувствую.

– Милая, ну конечно, я сразу понял. Я все знаю про вас с Тесси. Вы очаровательные чокнутые девицы.

Я наблюдаю, как он теребит руками веревку.

Итак, факт установлен. Лидия Фрэнсис Белл влюбилась в маньяка.

Сердце колотится у меня в груди – ну разумеется. Я не свожу взгляда с веревки.

– Куда ты поедешь на самом деле?

– Брось, Лидия, у тебя должны быть вопросы получше. Впрочем… я сам пока не знаю.

– Я приготовила десять вопросов.

– Валяй.

– У тебя действительно была дочь по имени Ребекка?

– Нет. – Усмешка.

– Ни семьи, ни друзей?

– Это все лишнее, тебе так не кажется?

– Остальные три вопроса бессмысленны. – Я стискиваю рукоятку папиного пистолета. – Я беременна, – говорю я.

Дуло пистолета в моем кармане смотрит прямо ему в грудь.

Но кровь почему-то появляется на плече.

Я даже не услышала выстрела. Выстрел на озере звучит так, словно небо разверзается. Словно оно сейчас осыплется осколками. Так мне Тесси рассказывала.

Я прицеливаюсь получше.

– Подожди, милая. – Мольба в его голосе. – Давай поговорим. Мы же с тобой одинаковые!

Тесса сегодня

2.44 утра

В коридоре темно.

– Эффи? – зову я.

– На кухне, Сью! – доносится из соседней комнаты ее голос. Мелодичный. От паники не осталось и следа. Пахнет чем-то горелым.

Не порохом ли? Может, моя соседка уже застрелила похитителя совков из того крошечного револьвера с перламутровой ручкой, который – вопреки моим увещеваниям – хранит в тумбочке у кровати?

Соберись. У тебя все получится. Ради Чарли.

Я сворачиваю в кухню.

Перед глазами открывается обычная, уютная картина.

Леденящая душу картина.

За столом Эффи сидит гостья – живая-невредимая, белокурая Лидия.

Моя соседка улыбается до ушей и ставит перед ней фарфоровую тарелку в голубой цветочек.

– Вот, угощайтесь! – лопочет Эффи. – Ложная тревога! Это был никакой не похититель совков, а всего лишь Лиз. Чему я несказанно рада.

Лидия улыбается. Она не зарыта в лесу. Не покалечена. И не раскаивается. Она – часть всего происходящего.

Губы намазаны ярко-красной помадой. Я вижу крошечную черную родинку над ее верхней губой – один мальчишка как-то сказал, что это клещ. Лидия потом неделю прикрывала родинку ладонью.

Левая нога закинута на правую под слегка неестественным углом. Однажды летом она научилась так сидеть, чтобы прикрыть след от папиного ремня – и привыкла.

Я знаю все ее привычки. Тайны, от которых она готова была выть в голос. Я могу ее уничтожить.

Лидия внимательно смотрит на меня. И по-прежнему молчит.

Мой пистолет с грохотом падает на пол.

– Ты что-то обронила, голубушка, – щебечет Эффи. – Поднимешь? Я тебе рассказывала про Лиз. Она – ученая из национального исторического общества. Иногда ко мне приезжает. Недавно она привозила коробки с разными документами о Форт-Уэрте – оставила их в моем сарае, чтобы не возить туда-сюда. Лиз путешествует по всей стране!

Ну да, я помню. Плотно закрытые коробки. Чарли помогала Эффи и какой-то странной женщине перетащить их в сарай.

– Лиз проезжала мимо и решила кое-что забрать оттуда, а меня будить не хотела, – продолжает Эффи. – Я, конечно, уже объяснила ей, что в Техасе лучше так не делать. Большую часть времени она живет в цивилизованных городах вроде Вашингтона и Лондона, правда ведь?

Лидия – крашеная, улыбчивая Лидия – тайком втерлась в доверие к Эффи. Притворялась ученой. Шпионила – как всегда. Следила за мной. Следила за Чарли. Подкинула мне свой дневник и выпачканную кровью футболку. Играла в мерзкие игры.

– Где он? – шиплю я Лидии.

Именно она научила меня никогда не произносить его имя вслух. Чтобы не давать ему власти над своими мыслями и чувствами.

– Да не было никакого воришки! – пытается прояснить ситуацию Эффи. – Я же говорю, это Лиз пробралась на мой задний двор. Мы с ней как раз обсуждаем карлика по фамилии Маджетт, который пытался построить в городе пыточную для своих жертв. Лиз знает все про старый Форт-Уэрт. Я согласна с Лиз, что на месте того участка, где он планировал убивать девочек, надо установить памятную табличку.

– Не сомневаюсь, она знает все о серийных убийцах.

Я все смотрю на нее и не могу оторваться. Знакомые сверкающие глаза. Дорогие очки в черепаховой оправе. Волосы убраны в модный растрепанный узел. На тонком левом запястье массивные часы «Брайтлинг». На правом – простой широкий серебряный браслет.

– Он умер, Тесси. – Первые слова от Лидии за семнадцать лет. Она ликует. – Я его убила.

– Конечно, умер! – тараторит Эффи. – Мистер Маджетт умер в тюрьме в 1896 году. Его повесили в «Мойэменсинге», Лиз, ты же сама мне рассказала, что он дергался минут пятнадцать.

Лидия, 17 лет

Я жму на курок четыре раза.

Для чокнутой техасской девочки это не так уж и трудно.

Перебираюсь через него к рулю.

Ровно одиннадцать минут уходит на то, чтобы найти в темноте Дамбо, мой ориентир – большое дерево на западном берегу, одна ветка которого задрана в небо подобно слоновьему хоботу.

Самое жуткое место на озере. Опасный омут. Для рыбалки лучше места не придумать, но если здесь кто уйдет под воду, то на поверхность уже не всплывет. Мы с папой прекрасно проводили время на этом озере. Я потрошила рыбу и не блевала, а он цедил водку из баночек «колы» и блевал всегда.

У меня на душе удивительно тихо, спокойно. Не припомню такой тишины. Странно. Я заглушаю мотор. Секунду просто сижу. Нет, надо приниматься за дело. Не так уж трудно скинуть его за борт. Плюх. Он уходит под воду меньше чем за минуту. Я смотрю на это и ничего, ничего не чувствую. Бросаю следом книжку, которую нашла у него под раковиной рядом с рудбекиями и измельчителем отходов, – «Ребекку» Дафны Дюморье. Кровь впиталась в хрупкий переплет – не то бы я, конечно, оставила ее себе на память. Этой книге были посвящены мои вопросы № 8, 9 и 10, но он уже явно собирался накинуть на меня чертово лассо.

К хижине я возвращаюсь за считаные минуты. Быстро накрываю лодку и собираю наши вещи. «Вы должны съехать к 11 утра, – гласит записка на двери. – Убедитесь, что лодка пришвартована. Ключи оставьте на столе».

Зубы у меня стучат, руки и ноги немеют, когда я вставляю его ключ в замок зажигания. Но я горжусь собой, правда. И мне радостно. Я возвращаюсь к зоне для кемпинга национального парка озеро Техома и выбрасываю брезент и чемодан в огромные мусорные контейнеры.

На полпути к службе проката автомобилей у меня заканчивается бензин.

Тесси сегодня

2.52 утра

Мой монстр умер.

Моя лучшая подруга жива и на моих глазах аккуратно складывает треугольничком белую салфетку.

Так почему же мне так хочется сбежать?

И крикнуть Эффи:

БЕГИ.

Лидия, 17 лет

Я думала, папа меня убьет. Ему пришлось забирать меня из бургерной в Шермане. Я прошла пешком четыре мили. Моя одежда и лицо были перемазаны кровью. Женщине за прилавком я сказала, что у меня в руках лопнула упаковка кетчупа. И попросила воспользоваться их телефоном.

Папу, конечно, на мякине не проведешь.

Он быстро меня раскусил – сломал, как обычно. Я так устала. Пальцем не могла пошевелить. Больше всего хотелось позвонить Тесси…

По дороге домой папа много чего мне говорил. У тебя не было доказательств, что он – убийца. Какой еще аборт – Господи помилуй! Не может быть и речи. Господи, Лидия. Господи Иисусе.

Я подслушала, как он звонил своим приятелям со склада – просил их заправить арендованную доктором машину и вернуть ее.

Почему-то мне никак не согреться.

Кажется, это было миллион лет назад: я стояла за сараем и наблюдала, как он сажает рудбекии под домиком на дереве.

Сейчас мои родители сидят на диване в гостиной и составляют план. А я вышла на задний двор – надо кое-что закопать. Назовем это «Плохой коробкой». В ней ключ от хижины, который я забыла вернуть хозяевам. Кольцо Тесси – я его украла, потому что нельзя носить такие вещи. Дурная примета. И моя любимая книжка Эдгара По – сегодня вечером я слышала, как она тикает на книжной полке, а жить с этим всю жизнь я не намерена. Я никогда не слечу с катушек, как Тесси.

Тесса сегодня

2.53 утра

Она спятила. Лидия спятила.

Когда мне следовало догадаться? Уже во втором классе, когда она села ко мне за парту с карандашами – красными, блестящими, острыми, как сосульки?

Она уже вовсю тараторит – она всегда тараторит, если говорит правду, – про Китса и разверзшееся небо и как «напоследок я увидела его плешь, похожую на огромный комариный укус, а потом только тьма, тьма, тьма…»

Врач. Мой монстр. Ее любовник.

На дне озера. Того самого, где я учила Чарли кататься на водных лыжах. Она, наверное, каталась прямо над ним.

Все эти годы он был мертв.

Сначала меня захлестывает волной облегчения. Потом наступает страшная ясность.

Все эти годы он жил благодаря мне.

Моя лучшая подруга позволила этому случиться. Позволила мне страдать. Позволила Террелу отсидеть за преступление, которого он не совершал.

Лидия – жадный цветок. Вот уж кто действительно черноокая сюзанна, а вовсе не те бедные девочки, что лежали со мной в могиле. Агрессивная. Цветущая на любой, даже самой бедной почве.

– Через четыре часа после того, как мы занимались любовью в последний раз, я наблюдала, как он сажает рудбекии под твоим домиком на дереве, – вкрадчиво произносит Лидия. – Я нашла цветы в пластиковых горшочках под раковиной, а потом проследила за ним и смотрела, как он роет для них ямку. – Лидия хихикает.

Он никогда не тронет мою дочь.

Он превратился в кости.

Лидия его любила.

– Ты как-то странно выглядишь, милая, – лопочет Эффи. – Устала? Может, присядешь?

– Цветы… – выдавливаю я.

– Что? – Лидия чем-то раздражена. Ждет от меня… благодарности?!

Я с трудом подавляю в себе волну гнева и недоумения. Она семнадцать лет держала мой разум в заложниках – а теперь ждет, что я ее за это поблагодарю? Мне хочется только одного: схватить ее за блестящие обесцвеченные волосы и драть их, драть, пока хватит сил, и орать «Почему?», пока не задрожат стены этого дома.

Лидия уже беспокоится, а я должна успеть все узнать.

– Лидия, – снова начинаю я. – Если он умер… кто все эти годы сажал рудбекии под моими окнами?

– Ты меня, что ли, обвиняешь? – Она уверенно смотрит мне в глаза. – Понятия не имею. Это просто цветы, Тесси. Неужели ты и сэндвичи с арахисовым маслом до сих пор ненавидишь?

– Лиз не имеет никакого отношения к озеленению, – вмешивается Эффи. – За это отвечает Марджори Шваб из общества садоводов. Сэндвичи обычно приносит Бланш Как-бишь-ее. Или Глэдис? А мою гостью зовут Лиз, не Лидия.

– Понятно, – говорю я Эффи.

Лидия прикладывает к губам салфетку. Опять притворство. Она даже не притронулась к этому недоразумению на тарелке.

– Я знаю, ты злишься, Тесси. Но идеальные убийства не случаются сами собой. Тут важно подгадать время. И я сохранила футболку – прямо в духе Оу Джея, правда?

– Так это… его кровь на футболке, – медленно произношу я.

– Ты что, не дочитала дневник? – спрашивает Лидия. – Я дала тебе сорок пять минут!

Мой разум отгораживается от нее. Подобно лазерному лучу наводится на то единственное, что еще важно. Что еще можно исправить. Террел.

Кровь врача на розовой футболке. Плод в могиле. ДНК Авроры.

Все связано. Наука поможет освободить Террела. Если Лидия говорит правду, кровь на футболке все объединит. Врач был отцом не только дочки Лидии, но и ребенка убитой Сюзанны.

– Ты что же, не спросишь, зачем я приехала? – обижается Лидия, точь-в-точь как в десять, двенадцать и шестнадцать лет. – В сарае хранятся все мои исследования, связанные с твоим доктором. Я посвятила этому три года жизни. Узнала, где он раньше преподавал. И кто там исчезал без вести. Конечно, это не прямые доказательства, но картинка вырисовывается. И потом, полиция ведь прочешет озеро. Я разрешу им допросить меня, но буду слишком потрясена и раздавлена, чтобы выдать все. – Видно, что она прямо-таки упивается собой. – Я приехала не просто так, Тесси. Эффектное появление в последнюю минуту – отличная концовка для книги, не находишь? Роман будет про другую чудом уцелевшую Сюзанну. Про меня. Повествование в духе современной феминистской сказки. Тебе понравится. Смысл в том, что монстр получает по заслугам.

– Я начинаю подозревать, что вы не из исторического сообщества, – цедит Эффи сквозь зубы.

Лидия втыкает вилку в ее кекс. Почти доносит до рта.

Не стану ей мешать.

Впервые за долгое, долгое время во мне просыпается надежда. Словно прохладный ветер выдул из моей головы всю пыль и копоть.

Монстр, 1995

Третье октября, год тысяча девятьсот девяносто пятый, 13.00.

Да здравствует Оу Джей Симпсон, сегодня он вышел из здания суда свободным человеком.

У нас была последняя встреча. На щеках Тесси я заметил характерный румянец – она расстроена.

Ее крошечный шрамик светится на загорелом лице, словно луна среди россыпи звезд-веснушек. Сегодня она не потрудилась его замазать. Это хорошо: к ней возвращается уверенность. Глаза-изумруды смотрят ясно и решительно. Великолепная копна медных волос убрана в тугой пучок, словно перед соревнованиями. Мышцы лица подтянуты – не то что в наш первый день, когда она была похожа на дряблый мешок. Она все еще грызет ногти, однако сегодня накрасила их приятным лавандовым лаком.

Я столько всего хочу ей сказать.

Как я намеревался порвать ее на куски, но собирать ее по кусочкам было гораздо, гораздо интереснее.

Как Ребекка оказалась случайной ложью, которую я выдумал прямо во время интервью – и одновременно красивой метафорой моей жизни. Ребекка – призрак, что помог мне пережить худшую ночь в моей жизни. Воплощение всех жен и дочерей, которых у меня никогда не будет, и всех девушек, что сидели на моих лекциях, смотрели на меня во все глаза и не видели своей участи.

Я хочу сказать Тесси, что иногда – часто – мне бывает стыдно и больно.

Я хочу закончить ту историю про бедного мальчика, который возвращался из школы в пустой дом и включал отопление.

Тесси пожалела мальчугана, я сразу это понял. Когда ей грустно, лицо у нее так красиво морщится – складывается, точно бумажная модель оригами.

Мать того мальчика каждый день оставляла ему какой-нибудь страшный сюрприз. Мертвого птенца на подушке. Живую змею в унитазе. Кошачью какашку в коробке с «Твинкис». «Мои проделки», так она это называла.

Субботним вечером, когда он перемолол двадцать таблеток снотворного и подсыпал порошок в бутылку ее дешевого красного вина, она заснула на 136-й странице «Ребекки». Дафны Дюморье.

Он подложил подушку ей под голову, включил кондиционер на всю (была зима) и прочитал книгу от корки до корки, а потом позвонил в полицию и рассказал, что мама уже несколько месяцев помышляла о смерти.

– Я видела вас с ней, – дразнится Тесси.

Хочу положить руку ей на колено, чтобы оно перестало трястись.

Хочу подарить ей ту зачитанную книжку.

Хочу рассказать, что для Ребекки особое значение имели красные цветы, а не желтые.

Хочу пообещать, что очень, очень скоро поглажу эту чудесную бабочку на ее бедре. Точно такую же, как у Лидии.

Эпилог

Воображение, разумеется, способно открыть любую дверь – повернуть ключ и впустить в дом ужас.

Шестнадцатилетняя Лидия читает под мостом «Хладнокровное убийство», дожидаясь Тесси с пробежки за десять дней до ее исчезновения. 1994 год

Тесса

Потихоньку проявляются все фрагменты картины – словно застенчивые девочки выходят потанцевать.

Лидия призналась полиции в совершении хладнокровного убийства и в интрижке с моим врачом – но наотрез отказалась признавать, что это она сажала рудбекии на собственном заднем дворе, под окном моей прежней квартиры, среди пожухших томатов моей бабушки или под мостом, который ревел, словно океан.

Если верить ее словам, врач посадил для меня цветы один раз – самый первый. Обо всем остальном позаботились ветер и фанатичные борцы со смертной казнью. Адский садовник больше десяти лет жил в моей голове. Как братья Гримм, я наделила властью и могуществом безобидный и заурядный предмет. О, какой ад может таиться в простом зеркальце! В одной маленькой горошинке. В чернооком цветке.

Я вспомнила футболку, которая была на Мерри. В один прекрасный день я смотрела, как Чарли ест хлопья из желтой миски, и вдруг увидела: «Добро пожаловать в лагерь «Лучик солнца», гласила надпись на футболке, но видно было только начало названия – ЛУЧ, – а остальное скрылось под кровью и грязью. Мое мнемоническое правило для запоминания имен матерей оказалось игрой больного разума. Защитным механизмом, как говорит доктор Джайлс.

На каждой встрече доктор Джайлс пыталась убедить меня, что никаких Сюзанн в моей голове нет. Я не верю. Сюзанны самые что ни на есть настоящие. Помню, раньше я лежала по ночам в темноте и представляла, что мой разум – это дедушкин дом со множеством укромных уголков и темных комнат, в которых спят и бодрствуют Сюзанны. А теперь в окна льет яркий лунный свет, похожий на растопленное сливочное масло. Полы чисто выметены. Кровати застелены. Кладовки пусты.

Сюзанны покинули мою голову – но только потому, что я выполнила обещанное. Этот полезный совет дал мне еще дедушка: если ты попал в сказку и не можешь выбраться, сдерживай обещания. Те, кто их не сдерживает, кончают плохо.

Удалось установить личности двух других Сюзанн: Кармен Ривьера, мексиканка, приехавшая учиться в Техасский университет по обмену, и Грейс Нили, студентка Университета Вандербильта по специальности «когнитивистика». Благодаря дотошным изысканиям Лидии опознали трупы еще восьми девушек, покоившихся в моргах трех штатов.

К моему несказанному счастью, лицо Бениты Альварес Смит не засветилось ни в одной полицейской подборке фотопортретов. Лукас сумел ее отыскать. Она замужем, родила двух детей, и через месяц, когда она приедет в Форт-Уэрт к родителям, мы с ней будем пить кофе.

Но самая большая радость – это, конечно, Террел. Благодаря Лидии, которая провела поистине колоссальное расследование, его удалось освободить. И благодаря футболке с кровью. Судья счел футболку достаточным поводом для того, чтобы отложить исполнение приговора – а шесть недель спустя отпустить Террела на свободу. Я боялась, что за три дня мы не успеем остановить поезд техасского правосудия. Но Билл сразу мне сказал, что для камеры смертников трое суток – это очень много, целая вечность.

Теперь Террел разбивает сердца, выступая на всевозможных ток-шоу с речью о том, как важно иметь цель в жизни и идти к ней, любить Господа и уметь прощать. Редко можно услышать такое из уст человека, ставшего жертвой расистской системы правосудия. В обычной, непубличной жизни Террел живет взаперти, с наглухо задернутыми шторами, и спит крепче всего на диване, не в силах пока отвыкнуть от замкнутых пространств.

Скоро он получит от Техаса миллион долларов в качестве компенсации за несправедливое наказание и пожизненную ежегодную пенсию в размере 80 000 долларов. Кто бы мог подумать, что власти штата, в котором казнят больше всего заключенных, окажутся столь щедры в попытке загладить свою вину.

Мы с Чарли очень скучаем по Эффи. Она болтает с нами по скайпу в розовых бигуди и исправно шлет гостинцы, хотя это и дорого. Новые хозяева дома перекрасили его в чересчур современные цвета футбольной команды Университета Нотр-Дам – синий и золотой. Трое их детишек – маленькие исчадия ада – сровняли с землей все достижения Эффи в области ландшафтного дизайна. Чарли вежливо отказывается с ними сидеть, хотя ей каждый раз предлагают двадцатку в час.

Джо продолжает войну с неиссякаемым потоком монстров; каждый день она надевает белый халат и смалывает в порошок кости тех, кто пропал без вести. Мы стали вместе бегать по утрам – и не только. За день до эффектного появления Лидии она заехала ко мне в гости, обняла и повесила мне на шею свою золотую подвеску в виде спирали ДНК – как оберег.

Я провела куда больше времени, чем хотелось бы, в раздумьях о Лидии Фрэнсис Белл (она же – Элизабет Страйд и Роуз Майлетт). Живет она в Англии с двумя кошками, Пиппином и Зельдой. По крайней мере, так говорится в биографии автора на задней обложке ее бестселлера по версии «Нью-Йорк таймс» – романа «Неизвестная Сюзанна». Чарли тайком читает эту книгу. «Пусть читает», – настаивает доктор Джайлс.

Чарли и Аврора регулярно переписываются. Они подружились в «Фейсбуке» после того, как СМИ на два месяца швырнули все наши имена в кипящую кастрюлю. «У Авроры было ужасное детство, а у меня нет, – говорит Чарли, словно бы оправдываясь. – Она хочет стать медсестрой. Приемные родители только что купили ей подержанного желтого «жука». Она до сих пор надеется, что когда-нибудь настоящая мама ей позвонит».

Их дружба меня радует – и тревожит.

Я смотрю вдаль, на неспокойный мутный залив. Как бы его нарисовать? Темными, небрежными, абстрактными мазками? А сверху – черное небо с ослепительными порталами в рай, свет которых воскрешает все, что живет под водой.

Сегодня таких порталов на небе нет. Меньше часа назад на одного из купальщиков напала акула, поэтому на берегу пустынно, и в воде виднеется лишь несколько храбрых цветных пятен. Небо хмурится. Вода похожа на свинец, что в Галвестоне не редкость даже в солнечную погоду. На песке лежат водоросли; когда идешь по ним босиком, кажется, что шагаешь по тысяче змей.

Впервые мы с Чарли осторожно позвали компанию. На выходных к нам наверняка присоединится Билл. Я сижу на причале и смотрю, как Чарли носится по берегу со своей подругой Анной, чью маму – любительницу разбавлять диетическую колу водкой – недавно отправили в реабилитационный центр. Случайный прохожий ни за что бы не догадался, что у этих девочек не все благополучно. Они плещутся в волнах и смеются, их веселое чириканье сливается с криками чаек.

Как они напоминают мне других двух подружек…

Перед возвращением домой Лидия успела поведать полиции запутанную и весьма правдоподобную историю той ночи, когда она застрелила убийцу Чернооких Сюзанн. Самозащита. Изнасилование. Давление родителей. Полиция даже не подумала выдвинуть против нее обвинения. Когда они наткнулись на тот же психотерапевтический блог, который видела я, Лидия спокойно призналась, что сама вела его от имени доктора. «Почему-то я переставала чувствовать себя беззащитной жертвой, когда подписывалась его именем, – сказала она. – Не могу толком объяснить». Так что и это преступление ей простили.

Борцы со смертной казнью до сих пор пытаются уговорить Террела подать на нее в суд. Ведущие женских ток-шоу не одобряют вмешательства Лидии. Активистки из групп поддержки женщин, пострадавших от насилия, наоборот, всячески отстаивают ее правоту. Она была подростком, ею манипулировал сексуальный маньяк. Ну да, может, и так, – а может, наоборот. Много разговоров ведется о незаурядном уме доктора. О том, на какой риск он шел, чтобы помешать следствию и суду. Как он сумел одурачить окружного прокурора и моего любящего отца. Как ловко попал в список кандидатов и добился, чтобы я сама его выбрала.

Я заперла свой гнев в темной комнате, куда захожу все реже и реже. Между прочим, я вовсю пользуюсь приемчиками доктора. Когда он все же забирается в мою голову, то предстает совсем живым. Сидит, вытянув ноги, и поджидает меня под картиной Уинслоу Хомера. Копошится на дне черного озера. Кстати, Техому прочесали уже трижды – с использованием сверхсовременной техники – и даже нашли черепа неизвестной пятидесятилетней женщины и двухлетнего мальчика, утонувшего в прошлом году, но ни следа моего монстра.

Конечно, это заставляет задуматься.

Лидия ведь могла все сочинить.

И ее карманы битком набиты семенами цветов.

Действительно ли между нами все кончено?

На всякий случай я приберегла последнее оружие: ее дневник. Спрятала его в старом тайнике, в подвале дедушкиного дома. Если понадобится, я готова вскрыть эту могилу. Вынести на свет черное тщеславие Лидии. Пусть ее собственные слова возьмут над ней верх. Снимут многочисленные оборки и обнажат бледную странную девочку, с которой никто не хотел дружить, кроме меня.

Одно я знаю точно.

Где бы ни была сейчас Лидия, наедине с пером, на солнечном пляже или в цветочном поле, Сюзанны потихоньку строят дом у нее в голове. Кирпичик за кирпичиком.

Конец

Пойми, если ты пристрелила парня со спущенными штанами, в Техасе тебе лучше не появляться.

Четырнадцатилетние Лидия и Тесси смотрят «Тельму и Луизу» на заднем сиденье пикапа в автокинотеатре, 1992 год

От автора

Чтобы эта книга состоялась, мне помогала целая армия блестящих ученых, врачей и юристов. Они щедро делились со мной информацией о последних разработках в области ДНК-анализа, о влиянии психологических травм на подростков и о долгом пути к смертной казни в штате Техас.

Гений митохондриальной ДНК и оклахомка Ронда Роби консультировала меня в ходе работы над романом – по электронной почте, телефону и за пивом. Также она поделилась со мной огромным опытом в опознании жертв серийных убийц, войны во Вьетнаме, Пиночета, авиакатастроф и 11 сентября. Вместе с лучшими учеными мира она стояла на руинах Всемирного торгового центра и провела годы в беседах с семьями убитых. Ее характером, опытом и человечностью проникнуты все страницы этой книги. Кстати, безумная история с оленем – чистая правда! Ронда получила работу своей мечты – теперь она профессор в Институте Дж. Крейга Вентера.

Деятельность Центра опознания трупов Университета Северного Техаса в Форт-Уэрте описана с некоторыми отступлениями от истины – но незначительными. Его главная задача лежит за пределами человеческих возможностей: найти имена неопознанных лиц, когда все остальные сделать это уже отчаялись. Руководитель центра – Артур Айзенберг. Правоохранительные органы со всего света присылают ему данные по делам, которые никто не может раскрыть. И да, сотрудникам центра удалось опознать одну из жертв серийного убийцы Джона Уэйна Гейси через тридцать три года после того, как его останки были найдены под домом в Чикаго.

Джордж Димитров-Каменов, геохимик из Флоридского университета, поведал мне о чудесах изотопного анализа и его применении в раскрытии преступлений и опознании жертв. Он как никто другой помог мне понять, что все мы – часть земли. Благодаря ему я придумала один из самых интересных поворотов сюжета в этой книге.

Нэнси Джайлс, опытнейший детский психолог, подробно рассказала, как работают плохие и хорошие врачи, а также любезно предоставила список учебников по психиатрии («Разбитые иллюзии», «Слишком напугана, чтобы плакать», «Психологическая травма и излечение»), которые самым непосредственным образом повлияли на мой роман. Мне также помогал ее сын, Роберт Джайлс III, консультант по оказанию помощи детям военно-юридической службы морского флота США, и его жена Келли Джайлс, врач, посвятившая большую часть жизни помощи несовершеннолетним жертвам домашнего насилия. Муж Нэнси, редактор Боб Джайлс, дважды лауреат Пулитцеровской премии и мой прежний начальник, поддержал меня в самом начале писательского пути. Во многом именно благодаря ему я в итоге набралась сумасшедшей уверенности и написала книгу.

Дэвид Дау, известный техасский адвокат и борец с высшей мерой наказания, сразу же проникся сюжетом книги и рассказал, как бы он распутал этот клубок. Кроме того, его взгляды – неожиданно для меня самой – легли в основу философии одного из главных персонажей книги. Его мемуары «Автобиография одной казни» незабываемы, и прочитать их должен каждый.

Один из его бывших клиентов-смертников, Энтони Грейвс, уделил мне свое бесценное время – время свободы. Мы беседовали по телефону. От него я узнала о жизни невинного человека за решеткой (Энтони провел в тюрьме восемнадцать лет за убийство семьи из шестерых человек, которого он не совершал). Выйдя на свободу, он ведет поучительные беседы о своем опыте и говорит с такой одухотворенностью, что большинство людских проблем покажутся вам сущей ерундой. Ознакомиться с его неутомимой деятельностью можно на сайте фонда его имени anthonygravesfoundation.org.

Деннис Лонгмайр, профессор Государственного университета имени Сэма Хьюстона, уже многие годы подряд посещает все казни в Техасе. В руках у него всегда горит рождественская свеча на батарейках. Одним промозглым вечером перед техасским изолятором, где приводятся в исполнение смертные приговоры, он и его друзья рассказали мне суровую правду о казнях. Джон Моритц, бывший репортер «Форт-Уэрт стар-телеграм», ставший свидетелем более двенадцати казней, также предоставил немало подробностей.

Мэри и Мэри Клегг, мать и дочь, владельцы мини-отеля в нескольких кварталах от небезызвестных Стен, показали мне другую, более приятную сторону Хантсвилла, штат Техас. Я позволила себе небольшую литературную вольность с призраками их красивейшего старинного дома, но таких вкусных голландских блинчиков, как у них, я действительно никогда не пробовала. Если вы едете в Хантсвилл, непременно навестите двух Мэри.

Мне бы также хотелось рассказать про статью Кэйти А. Мальчиоди об анализе рисунков психически травмированных детей, где она рассказывала о случае с маленькой «Тессой» и кукольным доме, который я посчитала нужным включить в свою книгу.

Лаура Гэйдош Комбс поделилась со мной информацией об останках беременных женщин и их нерожденных детей.

«Янтарные цветы» – плод моего воображения, но я задалась целью как можно правдивей отразить в книге основы криминалистики, психотерапии и особенности правовой системы штата Техас. Если вы встретите какие-нибудь ошибки или натяжки, то виновата в них только я.

Также мне бы хотелось поблагодарить:

Кристофера Келли, феноменального друга и писателя, всегда готового предоставить как честную критику, так и жилетку для слез – смотря что мне нужно в данный момент.

Кирстин Эрреру, единственную мою подругу, которая может принять приглашение отправиться в техасскую тюрьму для смертников в день казни.

Кристину Коваль, за шутку про «Биг Мак» и за то, что отчасти стала прототипом Чарли. А также ее маму, мою любимую двоюродную сестру Мелиссу.

Сэма Касковича, моего сына, за усы на портрете Джейн Эйр, нежелание выставлять спортивные трофеи на всеобщее обозрение, удивительную доброту и веру в меня. Эту книгу я посвятила ему – от всей души.

Кэй Шнурман, которая творит волшебство из ниток и стали. Творческую сторону Тесси я списала с нее.

Чака и Сью Хиберлин, моих родителей, которые наверняка гадают, откуда у меня в голове столько зловещих фантазий – но все равно гордятся мной.

Целую кучу людей из издательства «Рэндом хаус»: Кейт Мисьяк, моего редактора, труженицу и поэта, которая делает лучшую правку в мире; Дженнифер Херши, продвигавшую мой роман еще до его создания; Либби Макгир; Рейчел Кайнд и ее команду по продаже авторских прав за рубежом; моего очумительного рекламного агента – Линдси Кеннеди. И людей, которые отлавливали мои ошибки и помогали сделать книгу красивой: редактора по производству Лорен Новик, корректора Пэм Файнштайн, начальника производственного отдела Анджелу Макнэлли, верстальщика Дану Ли Бланшетт и художников Ли Мотли и Белину Хьюи.

А также Кэйти Харрис – за самые первые правки.

Максин Хичкок из «Майкл Джозеф/Пенгуин Ю-Кей» – за душевную поддержку моего творчества.

Даниэллу Перес. Я не забуду. Никогда. Спасибо.

Стива Касковича, моего мужа, врача и первого читателя. Не передать словами, как мне повезло, когда этот человек бросил мне через всю редакцию разноцветные бусы, символ Марди Гра, а потом упорно водил на свидания, пока я не сказала «да».

Гарланда Э. Уилсона, художника, фотографа морга, певца и великолепного рассказчика. О таком дедушке можно только мечтать. Как я скучаю по твоему жуткому подвалу!

И, наконец, спасибо очень важному человеку, моему агенту – Пэм Эхерн, которая внимательно следила за каждым поворотом сюжета, всегда верила в меня и в мою работу. Я буду вечно ей признательна.

Сноски

1

Перевод В. Жуковского.

2

«Красные носки» (англ.).

Content

Джулия Хиберлин
Янтарные цветы

Пролог

Часть I. Тесса и Тесси

Часть II. Обратный отсчет

Часть III. Тесса и Лидия

Эпилог

Конец

От автора

Сноски