Алла Полянская

Вирус лжи

1

Программа, которую использовали для создания игры, оказалась логичной и простой, но Олег понимал, что за этой простотой стоят месяцы работы. Он по-доброму завидовал тому, кто написал эту программу для игры, понимая, что прямо сейчас ему некогда ею заняться, некогда искать баги и тестировать, потому что есть много срочной работы, но и оставить все как есть он тоже не может, потому что беспрестанно будет мысленно возвращаться к чудесной новой игрушке.

— Час, не больше.

Олег установил сигнал таймера на час и открыл ноутбук.

Игра оказалась интересной, хотя сюжет на любителя: очередной зомби-апокалипсис, но герои интересные, анимация на уровне и движок игры необычный. Именно движок Олег хотел протестировать, потому что программа, заложенная в основу игры, оказалась принципиально новой.

— В игрушки играешь?

В кабинет заглянул друг, партнер и подельник — Генка. Олег мельком взглянул на него и пожал плечами — ну, очевидно же, что — да, именно играет, в игрушки. Что ж теперь, расстрел за сараем?

— Сколько той жизни, Ген…

— Ага, а половой — еще меньше. — Генка хмыкнул и с интересом заглянул в игру. — Ого, что-то новое! Где добыл?

— Ты не поверишь. — Олег остановил игру и откинулся в кресле. — Какой-то чувак оставил ноут в маршрутке. Я вчера в налоговую ехал, а он рядом сидел, у окна. Вроде спал, а я в планшет втыкал. Потом он у моста вышел, я пересел на его место у окна, мне-то до конечной было, рядом тут же тетка уселась. А где-то через пару остановок чувствую — что-то под ногами, а это чемоданчик с ноутом. Я и взял — думал, найду координаты какие-то, верну хозяину, но там ничего, кроме ноута, не было, и в самом ноуте обнаружилась пока только эта игра, тут смотри, какой движок интересный, и…

— Олег, это ж чужая вещь!

— Ген, я еще вчера в Интернете объявление о находке разместил, не надо так перегреваться! — Олег пожал плечами. — Заглянул, конечно, но больше для того, чтоб удостовериться, настоящий ли хозяин придет за ноутом. А тут такое! Ген, я такую игру в первый раз вижу, а прога, которую здесь использовали, вообще за гранью, я тебе сейчас покажу.

— Давай потом. — Генка положил перед Олегом письмо на бланке какой-то юридической фирмы. — Похоже, у нас проблемы.

Олег прочитал письмо и удивленно уставился на приятеля.

— Глупость какая-то.

— Глупость не глупость, а если передачу здания с баланса завода той фирме, которая его впоследствии распродавала, признают незаконной, то все сделки по продаже площадей, в том числе и нашу, тоже автоматически признают незаконными. И денег нам, как ты понимаешь, никто не вернет.

Олег нахмурился и закрыл игру. Настроение пропало, игра никуда не денется — разве что в самое ближайшее время найдется хозяин ноута, бестолковый растеряха. Олег даже не запомнил, как выглядел тот парень. Просто парнишка в зеленой куртке с капюшоном, надвинутым так, что скрывал половину лица. Как он мог забыть свой ноутбук, непонятно. Может, нездоров был или пьян?

— Покажи это юристу, пусть она узнает, что и как. Мы с тобой в любом случае не сможем ничего толком выяснить.

— Покажу. — Генка забрал письмо и покачал головой. — Думаю, нам надо по-быстрому все продать, пока слухи не пошли.

— С юристом посоветуемся, тогда решим. — Олег потянулся к пачке с манговым нектаром. — Ладно, работать надо. В игрушки поиграем вечером.

— Протестируй вечером, и на выходных поиграем. — Генка ухмыльнулся. — Или по Острову погулять можем. Машку позовем.

Олег пожал плечами — Машку так Машку, не все ли равно. Генкин интерес к их секретарше он не понимал. Ну, красивая, и что? Сам Олег Машку не то чтоб недолюбливал, но относился к ней настороженно — черт ее знает, эту Машку, что у нее на уме. И вся она такая правильная, идеальная, как бильярдный шар, не за что зацепиться, и такая же холодная и безликая.

«Ну, это она для меня как шар, а Генка что-то в ней находит, — размышлял Олег, просматривая внутренности найденного ноутбука. — Может, красоты достаточно? Для Генки, наверное, достаточно, а мне вот — нет».

Олег отложил ноутбук и занялся работой. Сайт, который он сейчас разрабатывал, должен был стать одним из лучших, а для этого нужно нырнуть в вирт и уметь жить там, мыслить категориями вирта, знать, чего ждут от его работы люди, которые станут этим сайтом пользоваться. Олег умел это делать, он интуитивно находил решения, которые никому бы и в голову не пришли.

Он налил себе нектара и повернулся к оставленному ноутбуку. Программа, которую использовал кто-то в новой игре, понравилась ему, как и сама игра. Олег открыл ноутбук и зашел на первый уровень. Вот пещера с сокровищами, сундук просто трещит от золота. Но что-то его насторожило… Странно, а ведь содержимое сундука имеет отдельный вес. То есть в сундуке под видом золотых монет спрятано нечто, что к игре отношения не имеет.

Олег кликнул на одну из монет, игра остановилась, и высветилось окно с запросом пароля. Такого он никогда еще не видел. Нет, он знал, конечно, как прятать большие файлы под видом маленьких, как можно спрятать, например, кучу фотографий в одном небольшом безобидном снимке, но чтоб прямо посреди игры, да вот так…

— Ладно же.

Олег установил свою программу «Взломщик»: когда-то давно он взломал при помощи этой программы правительственный сайт Франции — просто так, чтобы попробовать, получится или нет, и дело получилось, конечно. Тогда это сошло ему с рук лишь потому, что он не попытался произвести никаких иных действий, кроме самого взлома, но программу эту они с Генкой держали в секрете — любой пароль она ломала в течение получаса и ловушки обходила легко, используя баги самой системы, встраиваясь в нее.

Программа, которую использовали для игры, явно была сделана совсем не для игры, и сделана хорошо, талантливо!

И Олег уже видел, как сможет усовершенствовать эту программу, которая, по сути, является шпионом: ставишь такую игру на компьютер, и она параллельно с игрой выполняет любую заданную функцию: скачивает файлы и сохраняет в таких вот «сундуках», а когда компьютер подключается к Интернету, передает по заданному адресу.

Или может просто стереть всю информацию, вот как здесь. Жесткий диск ноутбука был основательно почищен, но Олег знал: невозможно очистить жесткий диск так, чтоб совсем ничего не осталось. Он не понимал, зачем лезет в такие дебри — ну что ему чужой ноут, какая разница? Но азарт уже овладел им. На жестком диске хранились какие-то формулы, возможно, выглядящие как химические. Олег разочарованно хмыкнул — ерунда какая, ничего интересного. Оставив программу работать над паролем, он водрузил ноутбук на тумбочку у окна и со спокойной душой занялся работой.

— Обедать идем?

Это Генка снова сунул голову в дверь. Олег покачал головой — некогда. Он только-только поймал нужное вдохновение, появилась интересная идея, и он уже знал, что сегодня сделает всю работу, покажет Генке, и тот, наверное, что-то добавит или выдаст какую-то дополнительную идею, а может, просто скажет: старик, это отличный продукт! Олег будет ощущать полнейшее удовлетворение, и тогда они закроют офис и поедут ужинать, Генка попробует зазвать с ними Машку, а та, как обычно, откажется.

— Не хочется чего-то. — Олег кивнул на пакет с манговым нектаром. — Да и некогда. Принеси мне шаурму из ларька, потом съем.

— Нельзя жрать всякую дрянь. — Генка покачал головой. — Вся эта шаурма, что ты ешь, — холестериновая бомба для организма. Поедем в «Мелроуз», у них рыба, запеченная на углях, салатик свежий… Давай, чувак, едем!

— Да не голодный я. — Олег вздохнул. — Сегодня доделаю сайт для «Прод-Альянса», посмотришь. Кстати, я покопался с тем ноутом и нашел интересную штуку.

— Порнушку?

— Вот еще! — Олег фыркнул. — Нет, та игра… Вот, смотри сам.

Ноутбук пискнул, и Олег удовлетворенно хмыкнул — «Взломщик» сделал свою работу. Оттолкнувшись ногой, Олег заставил кресло послушно скользнуть по полу.

— Ты так, брат, скоро ходить разучишься.

— Зачем мне ходить? — Олег доехал до тумбочки и взял ноутбук. — Смотри, что я нашел. Видишь, встроенные накопители информации? Думаю, на каждом уровне есть нечто такое, я подобрал пароль к первому накопителю, можем посмотреть, что там.

— Хитро! — Генка сел рядом и заинтересованно уставился на экран. — Сама игра — шпион, даже если не играешь, она работает. А что там, в сундуке?

— Сейчас посмотрим…

Олег нажал на кнопку ввода пароля, и на экране замелькали колонки цифр, какие-то схемы, странные рисунки.

— Как в учебнике органической химии. — Генка поморщился, его школьные терзания с химией до сих пор вспоминались как весьма болезненный опыт. — Брось, фигня какая-то.

— На жестком диске похожие штуки были, потом кто-то удалил.

— Ну и хрен с ними! — Генка был ужасно голоден, и чужой ноутбук, наполненный неприятными формулами, его больше не интересовал. — Напишем похожую программу?

— Сегодня же наброски сделаю. — Олег закрыл игру и выключил ноутбук. — Надо ноут Машке отдать, я телефон приемной в объявлении давал.

— Я отдам. — Генка упаковал ноутбук в чемоданчик. — Едем обедать, чего ты.

Но Олег вдруг ощутил минутное головокружение — такое, которое бывает, когда он начинает заболевать. И в горле немного саднило, а ведь еще час назад ничего подобного не было! Олег откашлялся — точно, он заболевает, вот и холодно ему, впору бы куртку надеть. Да смешно же — куртку, когда послезавтра апрель начинается! И есть не хотелось.

— Ген, нектар сладкий, весь аппетит перебил мне. — Олег снова откашлялся. — Ты привези мне стейк и салат какой-нибудь, и хватит. А я поработаю, очень хочу сегодня закончить, отличная идея в голову пришла, не хочу расплескать.

— Понимаю, — улыбнулся Генка. Он и сам не любил отрываться от работы, когда появлялся кураж и ясность. — Ладно, привезу тебе мяса, куда ж деваться. А это я Машке отдам и предупрежу, чтобы возвращала только под расписку.

Олег кивнул, уже почти не слыша приятеля, — вот оно, решение, и всегда было здесь, и пусть сейчас разверзнется земля или небо расколется на части, но ему совершенно некогда заниматься разной ерундой, потому что он нашел! «Эврика!», конечно, кричать не будет, но ему нравится чувство, которое возникает от удачно сделанной работы. Олег не терпел у других и сам никогда не допускал халтуры, и когда приходилось делать что-то, что ему не слишком нравилось, часто просто откладывал проблему и ждал, когда снизойдет озарение. Вот и эту работу он отодвигал как мог — не любил делать сайты для фирм, торгующих продуктами питания… Ну что можно придумать для торговли кетчупами и зеленым горошком? А сегодня ему вдруг захотелось сделать нечто уютное и теплое, как старый магазин из детства, и решение пришло моментально. И сегодня он должен успеть сделать работу, потому что в горле какие-то нехорошие ощущения, и кто знает, что будет завтра.

Время перестало существовать, потому что вирт бесконечен, время здесь значения не имеет. Это как космос — беспредельный, непознанный, всегда удивляющий, подчиняющийся каким-то собственным законам. И кто постиг эту музыку хаоса, тот познал саму концепцию порядка.

— Олег, тут пришли за ноутбуком, по объявлению.

Машка заглянула в кабинет — в идеальном сером костюме, с идеальной прической, она казалась манекеном, который с какого-то перепугу сошел со своего места в магазине и решил устроиться на другую работу.

— Так отдай, только расписку возьми и паспортные данные перепиши, а лучше вообще сделай ксерокопию паспорта. — Олег долил себе нектара в стакан. — Я занят, Маш, так что изыми меня из уравнения, пожалуйста.

— Ладно.

Маша исчезла, а в приемной уже слышался голос Генки, и Олег с облегчением отключил себя от внешних звуков — уж Генка-то все сделает как надо. Кстати, надо поработать над новой программой — по образцу той, что он видел в чужом компьютере, но он напишет нечто гораздо большее, чем просто программа-шпион, надо только железа подкупить, и Олег сделает. В программе будет все, он в нее встроит «Взломщика» и еще кое-что… Но сейчас надо закончить с основной работой, заказчики ждут.

— Обед, Олег! — Генка поставил перед ним пластиковые контейнеры с едой, и от запаха жареного мяса Олега замутило. — Забрал тот парень свою игрушку. Странный какой-то…

— Забрал и забрал, недосуг мне, Ген. Я собираюсь сегодня это закончить, мне всего чуток и осталось, а потом домой поеду, что-то нездоровится. — Олег откашлялся, в горле образовался скользкий ком. — Я потом поем, а пока мне тут еще закончить надо…

— Ладно, заканчивай. — Генка вздохнул. — Где ты мог поймать вирус, я представить себе не могу. Может, в транспорте? Говорил же — бери мою машину, если надо куда-то ехать!

— Ген, ну что теперь толковать.

Генка вышел, а Олег открыл судок с обедом. Запеченные до коричневого цвета куски мяса в остром соусе пряно пахли. Олег наколол один кусок вилкой и откусил — соус обжег язык, горло саднило немилосердно. Олег через силу проглотил мясо, понимая, что больше не съест ни кусочка, его тошнило. Он снова налил себе нектар, понимая, что напиток на исходе и надо попросить Машку, чтобы принесла из холодильника новый пакет, но слабость вдруг навалилась на него непомерной тяжестью, собраться и вникнуть в работу стоило большого труда.

Впрочем, работа была уже сделана. То, что несколько недель никак не получалось, сегодня вдруг получилось само, словно кто-то на ухо шепнул как надо, и Олег этому порадовался. Он понял, что катастрофически заболевает и придется остаться дома на пару дней. Но отлеживаться он будет со спокойной душой, потому что именно этот сайт требовалось сделать срочно, клиенты напоминали о себе, и он тяготился мыслью, что люди ждут, а работа не движется. Но теперь все готово, отправлено заказчикам, остальное им Генка объяснит, если что.

Зазвонил телефон — неугомонный Генка увидел то, что ему прислал Олег.

— Отличная работа, старик! — Генка что-то жевал, но голос его звучал до невозможности бодро. — Рядовая, можно сказать, фирма, а ты им такой эксклюзив забабахал! Ну, ты в своем репертуаре — без шедевров не можешь. Как ты себя чувствуешь?

— Паршиво. — Олег вновь закашлялся. — Я домой поеду, Ген.

— На то ты и совладелец бизнеса, чтоб поехать домой, когда хочется. — Генка был уже серьезен. — Собирайся, отвезу тебя, что-то ты на глазах расклеился, я тоже заметил.

— Тогда уж давай прямо сейчас.

— Одевайся и выходи, я тебя в машине подожду.

Олег посмеивался над зависимостью Генки от автомобиля. Он и правда не понимал, как можно даже в супермаркет, который за углом, ездить на машине, а Генка ездил!

— Ты не понимаешь, чувак, — посмеивался он, когда Олег доказывал полезность пеших прогулок. — Да, идти в магазин можно и пешком, а если тепло, то это и вообще приятное занятие. А вот идти из магазина пешком — не так уж здорово, потому что ты тащишь покупки. Вот смотри: я заехал на стоянку, взял тележку и закупился на неделю, например. Во всяком случае, я купил все, что хотел, не думая о том, как я все донесу, поместятся ли покупки в мой пакет или придется покупать еще один и тащить ношу до дома, нагруженный как осел. Нет, машина — это вопрос комфорта, а погулять и просто так можно.

Только просто так Генке что-то не гулялось, но именно сейчас Олег был рад, что ему не придется идти два квартала до остановки, садиться в маршрутку, а потом идти от остановки несколько кварталов до дома, который и домом-то назвать нельзя. Можно было бы, конечно, вызвать такси, но таксисты неохотно ездили в его район.

Зябко поежившись, Олег достал из шкафа куртку и, подумав, закутал шею шарфом, который скучал в шкафу уже пару недель — а вот сейчас пригодился. Засунув в рюкзак судки с едой и пару пачек мангового нектара, Олег вышел из кабинета и запер дверь — он не любил, когда у него в кабинете кто-то находился, и отчего-то совершенно не хотел, чтобы туда без него заходила Машка. За полгода, что она у них работает, Олег так и не привык к ней, девушка казалась ему какой-то ненастоящей.

А Машка, просто как на грех, демонстрировала ему свое расположение. Вот и сейчас она восседала в приемной за своим идеально прибранным столом, глянцевая и безлико улыбчивая, и Олег, запирая кабинет, чувствовал спиной ее взгляд.

— Выздоравливай, Олег. — Машка поднялась и подошла к нему. — Ты и правда выглядишь неважно. Надеюсь, ничего серьезного.

— Ага.

Олег спустился вниз, где Генка уже ждал его. От весеннего ветра стало зябко и бросило в дрожь, он поспешно уселся в машину.

— Печку включи, что ли… холодно же!

— Да ты что, Олег! — Генка встревоженно посмотрел на приятеля. — За бортом шестнадцать градусов. Погоди, в аптеку заедем, надо что-то противовирусное купить.

— Не надо, у меня дома что-то должно быть.

— А вдруг не окажется? — Генка остановился у аптеки и заглушил двигатель. — Посиди, я быстро.

Олег поплотнее укутался в куртку, мечтая только об одном: поскорее оказаться в своей квартире, напиться горячего чая, принять горизонтальное положение и согреться, укутавшись в одеяло.

— Вот, какой-то растворимый препарат с запахом лимона. — Генка резво уселся за руль. — Что такое, утром же было все нормально!

— Сам не знаю, как-то моментально нахлынуло.

Олега сотряс кашель, в груди болело, и Генка нахмурился — выглядел приятель совсем плохо.

— Потерпи, мы уже почти на месте.

Машина притормозила у трехэтажного кирпичного дома, состоящего из одного подъезда. На первом этаже когда-то располагалась местная управляющая компания, но сейчас там шли ремонтные работы и этаж пустовал, а два других этажа занимали квартиры-«гостинки», расположенные друг напротив друга вдоль длинного коридора.

— Гадюшник этот…

Генка брезгливо поморщился от запаха перегара, мочи и еще чего-то мерзкого — этот запах был везде, лестничная клетка пропиталась им. Между этажами сидела стайка детей, передавая друг другу сигарету, как индейцы, курящие трубку мира. Генка бывал здесь и раньше, и жильцы этого дома всегда вызывали у него негодование и брезгливость. Он считал, что Олег ошибся, купив здесь квартиру, но переубедить приятеля до сих пор не смог — больше всего на свете Олег ценил личное пространство, а никакая съемная квартира не давала ему этого ощущения. И хотя в его доме постоянно происходили разные неприятные вещи, за бронированной дверью своей крохотной квартирки, за стенами со звукоизоляцией Олег все равно чувствовал свое личное пространство. И пусть звуки из коридора проникали к нему в дом, это было не так важно. Генка этого не понимал, но они с Олегом давно научились уважать причуды друг друга, а потому он промолчал даже тогда, когда в коридоре им встретился какой-то абсолютно пьяный мужик, попытавшийся зачем-то напасть на них, но не удержался на ногах и кубарем полетел с лестницы, а компания подростков хрипло загоготала. Генка не знал, что было хуже — вот эти пьяные поползновения или серые дети на грязной лестнице, передающие друг другу косячок. Дети, которые и детьми-то не выглядели.

— Хорошо хоть твоя квартира рядом с дверью на лестницу…

— Что? — Олег зашарил по карманам в поисках ключей. — Ага, нашел…

— Ничего. — Генка взял у него из рук ключи и отпер замки. — Заходи, не стой, вонища в коридоре ужасная. Хотел бы я знать, как можно находиться в твоем коридоре дольше минуты.

Олег словно и не слышал ничего. Аккуратно поставил ботинки в обувной шкафчик, куртку повесил на плечики — что-то поистине страшное должно было произойти, чтобы он просто разбросал свои вещи. И, видимо, этот день еще не настал.

В квартире было тихо и уютно. Конечно, мебель не годилась для такой маленькой комнаты, но Генка свое мнение не высказывал — другой мебели у Олега и быть не могло.

— Я поставлю еду в холодильник и сделаю тебе чай, а ты давай ныряй в постель, сейчас порошок выпьешь и завтра будешь как новый. — Генка включил чайник и распотрошил пакетик с лекарствами. — Ага, сто пятьдесят граммов теплой воды…

Олег запихнул одежду в стиральную машинку и включил программу с сушкой. Душ его не освежил. Он сделал воду погорячее, чтобы унять дрожь, сотрясающую его, но холод словно вырвался на свободу из многолетней тюрьмы, и Олег поспешно вытерся, надел чистую одежду и побрел в комнату, где беспощадный Генка уже ждал его со стаканом какого-то пойла, остро пахнущего лимоном.

— Пей лекарство, а это вот чай, выпьешь, когда остынет, а твой нектар поставлю на пол, он открыт, будешь себе наливать, тебе надо много пить, вот и пей. — Генка вздохнул. — Ладно, я в офис, но все равно на связи, звони, если что, и телефон держи рядом, я тоже буду звонить. Где запасные ключи?

— В серванте, в супнице, — ответил Олег, залпом выпив лекарство. — А зачем тебе?

— Вдруг приеду, а ты спишь, тебя не добудиться же. — Генка сунул связку ключей в карман. — Все, лежи, я сам за собой закрою.

Дверь закрылась, щелкнул замок, и Олег порадовался, что Генка взял ключи — двигаться не хотелось совсем, все тело одолела ломота. Олег плотно укутался в одеяло, но сон не шел. Перед глазами вдруг возникла та программа, которую он задумал написать, и она была такой логичной, такой совершенной, что Олегу захотелось поскорее записать ее.

И вот он уже внутри: исследует уровни, возможности, переходит от одного узла к другому. И понимает, что записывать ему не надо, он и есть эта самая программа, она внутри его… Или он внутри программы?

Да какая разница.

* * *

Диана пекла пироги.

Она любила печь, когда ей надо было что-то обдумать. На этот раз Диана размышляла об очень важном — она придумывала идеальное убийство. Такое убийство, чтобы никому и в голову не пришло заподозрить убийцу.

Но в любом убийстве всегда есть нюансы, а с появлением электронных девайсов граждане получили шпиона, следящего за ними день и ночь, и все эти моменты надо обойти и обставить дело как самоубийство или несчастный случай. Или просто — инфаркт у человека или прочая какая напасть, мало ли.

Диана добавила в тесто бренди и, помешивая, всыпала ванильный сахар. Корицу она не любила, по ее мнению, единственная выпечка, в которой корица была уместна, — это классический яблочный штрудель, а штрудель Диана не пекла — из-за корицы. И теперь, помешивая шоколадное тесто, она придумывала убийство, представляла до мелочей. Убитого было совсем не жаль — все знали, что он негодяй и мошенник, что расширяло круг подозреваемых многократно, и все равно хотелось все обставить так, чтобы об убийстве никто и не подумал.

Вообще-то большинство убийств не отличаются утонченностью. Обычно это результат эмоций, пьяных конфликтов — или обдуманное решение, но плохо обдуманное. Диане такие убийства не нравились — грубо, грязно, никакого полета фантазии.

— Или просто сшибу его угнанным грузовиком, до чего надоел мне этот мерзавец.

Жертва вызывала стойкую антипатию, и смерть в данном случае будет очень на пользу.

Зазвонил телефон, и Диана, наскоро сполоснув руки, схватила аппарат.

— Тетя Дина, есть вопрос.

Это Алинка, любимая племянница, а по сути — вторая дочь. Иногда Диане казалось, что взаимопонимание у них с Алиной идеальное, тогда как родная дочь Наташа зачастую относилась к затеям матери скептически.

— Давай.

— Скажи мне, тест на беременность — точная штука?

Сердце Дианы радостно екнуло.

— Достаточно точная, но лучше, конечно, УЗИ.

Алина помолчала, потом послышался вздох.

— За что я тебя ценю, так это за то, что ты никогда не взрываешься вопросами, но ответов ждешь обязательно. Две полоски, блин, — и я точно не бурундук, а значит…

— Ася, это не так плохо…

— Просто сейчас не планировали. — Алина снова вздохнула. — Даньке еще не говорила, по-тихому купила тест, и на тебе!

— Ася, это же здорово! — Диана вытерла руки и пошла в комнату — разговор лучше вести сидя в кресле, что ж стоять посреди засыпанной мукой кухни, когда такие новости. — Дети — это замечательно, а твой муж производит впечатление адекватного человека, так что ты вряд ли окажешься одна.

Она-то понимала, что дело не в этом, но хотела позволить племяннице самой сказать, что на самом деле ее тревожит.

— Тетя Дина, а что, если у меня не получится стать нормальной матерью? Если из меня выйдет такой же моральный урод, как твоя сестрица?

Диана засмеялась. Она знала племянницу и понимала ее тревоги. И была рада тому, что Алина обратилась к ней.

— Ты же моя девочка, при чем тут твоя мать? — Диана фыркнула. — Ты даже вишневый пирог печешь так, как я, так что и мать из тебя получится отличная, не переживай об этом.

— Мне надо было это услышать. — Алина засмеялась, как показалось Диане, сквозь слезы. — Тетя Дина, я тебя люблю, знаешь?

— И я люблю тебя, детка. — Диана почувствовала, как вдруг защипало в глазах. — Сходи на УЗИ и потом уже обрадуй Данилку. Вы будете прекрасными родителями, я в этом абсолютно уверена.

Алина шмыгнула носом — так и есть, плачет.

— Тетя Дина, мы к тебе в гости приедем.

— Обязательно приезжайте, что ж тут ехать-то, фигня.

Убийство сложилось в голове как пазл. Вот же он, идеальный способ устранения негодяя, и никто никогда не догадается! А въедливому сыщику можно дать щелчок в нос.

Поговорив с племянницей, Диана пошла на кухню печь пирог и продумывать детали. Кое-кому оставалось жить считаные часы, и это было отлично.

Потому что в издательстве уже ждали новую книгу.

2

Скандал разгорался все сильнее. Казалось, даже стены старого дома начинают вибрировать от голосов, звучащих на высокой истеричной ноте. Высокие потолки усиливали звук, и Олег поморщился — сегодня соседские склоки мешали ему особенно, потому что температура, терзавшая его всю ночь, к утру только усилилась, тело болело от ломоты — грипп, конечно, в этом Олег уже не сомневался. Сомневался он только в том, что сможет вылечиться в центре коллективного помешательства. Звукоизоляция, установленная прежним хозяином квартиры, обычно хорошо глушит звуки, но бывают дни, когда ее недостаточно.

И сегодня именно такой день.

Олега и раньше напрягали постоянные ссоры между соседями, напрягали настолько, что он предпочел не знакомиться ни с кем, тем более что приходил к себе только ночевать, но сегодня он остался дома, потому что поймал грипп, и звуки скандала доставляли ему физическую боль — в голове пульсировал каждый удар сердца, многократно усиленный звуками извне.

Вот что-то с грохотом ударилось о его дверь, крики стали истошными: вопили женщины, кричали мужчины, орали дети, и Олегу казалось, что за дверью бушует бестиарий и единственный островок чего-то нормального — его квартира.

Олег с тоской посмотрел на свою пол-литровую фарфоровую кружку, которую его приятели в шутку называли «сиротской». Еще час назад кружка была до краев наполнена зеленым чаем, но это было час назад, а сейчас она почти пуста, и этот факт не изменит ничего, даже оптимизм, которого осталось совсем мало. Олег понимал, что придется подняться и заварить новый чай или хотя бы воды налить, но проклятый грипп сделал его практически инвалидом. Он всегда очень тяжело переносил респираторные инфекции, даже те, которые остальное человечество почти не замечает, отделываясь легким насморком, валят его с ног, а грипп и вообще ставит на грань между реальностью и метафизикой. Заболев гриппом, Олег становится неспособным о себе позаботиться. Раньше его выхаживала мать, но теперь ее нет. И привычной жизни тоже нет — родительская квартира продана, деньги поделены между тремя наследниками, и его доли хватило только на эту комнату посреди сумасшедшего дома. Теперь Олег понимает, почему она стоила так мало.

Комната досталась ему случайно. После всех неприятностей, дележа и конфликтов на руках оставалась очень маленькая сумма, на которую, конечно же, нельзя было купить полноценную квартиру и даже «гостинку» нельзя было, а вариант коммуналки повергал его в отчаяние — общие «удобства», общая кухня… И тут вдруг приятельница, работающая риелтором в одном из агентств, позвонила ему: продавалась «гостинка», и не где-нибудь, а практически в центре города, мало того, это была хоть и маленькая, но почти отдельная квартира — с крохотным закутком под кухню, с ванной, в которой помещались толчок и душ, и даже маленький нелепый балкончик был.

— А почему так дешево?

— Соседи там… — Лина вздохнула. — Короче, этот дом — настоящая «воронья слободка». Соседи как на подбор — склочные, скандальные, агрессивные маргиналы. Ссоры, драки, поножовщина. Но дверь в квартиру бронированная, по периметру звукоизоляция, а это, ты же понимаешь, не просто так. Но цена, Олег, цена бросовая. Тем более ты днем на работе, а ночью они тихие — этажом ниже живет опер из ближайшего полицейского участка и его боятся все без исключения. Ну, так хозяин говорит. Я квартиру видела — длинный коридор, твоя дверь почти у входа с лестницы. То есть тебе не надо будет проходить мимо соседских дверей. Правда, комната крохотная, всего пятнадцать метров, но зато кухня есть и ванная, ремонтик неплохой и даже небольшой балкон. Этот дом строили когда-то для молодых специалистов сталеплавильного завода, еще в пятидесятые, потом, правда, заселили туда простых рабочих, потом вообще дом отдали на баланс города и поселили не пойми кого, но если тебе интересно…

Олегу было интересно. Склочные соседи? Да черт с ними, плевать, его и дома-то никогда не бывает.

Вот только все оказалось совсем не так просто, как он думал.

В первый же день, когда грузчики занесли в его новый дом ту немногую мебель, что Олег взял из родительской квартиры, в дверь постучали. Помня предупреждения Лины о том, что за соседи ему достались, Олег с опаской открыл бронированную дверь. За ней в полутемном коридоре переминался с ноги на ногу тощий мужичонка — небритый, в клетчатой замызганной рубашке и вытертых джинсах.

— Слышь, сосед, одолжи пару сотен.

У Олега после переезда оставалось не так много денег, и одалживать их непонятно кому он не собирался, но не хотел сразу же прослыть сквалыгой, а потому молча вытащил бумажник и протянул мужику две купюры. Тот радостно кивнул и, пробормотав что-то насчет «как-нибудь обязательно верну… на неделе, а уж через месяц точно…», испарился. Олег понимал, что плакали его денежки, но сумма была невелика, и он тут же забыл о незваном госте — надо было обустраиваться на новом месте. Он чувствовал себя Робинзоном, который по ошибке добрался не до того острова. Необитаемый оказался двумя милями дальше на зюйд-ост.

Но именно этот эпизод определил его отношения с соседями — никаких контактов, никаких разговоров и никогда не открывать дверь, кто бы ни стучал. Вникать, участвовать и просто смотреть на то, как местный бомонд ведет светскую жизнь, он не хотел.

В тот день он расставил мебель: свой диван, стол и шкаф, комод из маминой спальни, часть серванта с маминой хрустальной посудой и двумя сервизами — обеденным и чайным, повесил люстру, подвинул кресло в угол, втиснул небольшой книжный шкафчик со знакомыми книгами, на полу расстелил коврик, который мать ему купила два года назад. Места почти не осталось, но простор Олегу и не требовался, ему хотелось чувствовать себя спокойно, а знакомые вещи позволяли ощутить себя защищенным.

В кухоньку размером два на два встал стеклянный круглый столик из родительской кухни, три табуретки, тумбочка и навесной шкаф. Знакомые вещи, излучающие покой и напоминающие о другой, счастливой жизни, когда все было привычно, а мама была жива.

С соседями Олег все контакты прервал, ему хватило и того, самого первого, и дело, конечно же, не в двух сотнях, а просто в самой концепции. Эти люди не годились для какого-либо общения, они не стоили даже обычного приветствия, потому что были просто человеческим мусором, коего во все времена хватало. В дверь еще несколько раз стучали — видимо, слух об аттракционе невиданной щедрости нового соседа распространился среди обитателей коридора со скоростью света, но Олег предпочел не открывать.

Он специально окружил себя знакомыми предметами, даже тарелки и кастрюли были из их старой квартиры, те, которые помнят маму и спокойную жизнь. Расставил на комоде фотографии, повесил картину, которая висела у них в гостиной, — мать очень любила этот пейзаж с кораблями, залитыми закатным солнцем. Постельное белье в шкафу тоже было знакомым, как и полотенца.

Но все равно это была уже другая жизнь — другая квартира, другие соседи, другие запахи и звуки. И в этой жизни Олег был один. И на тебе, теперь еще и грипп.

Олег с трудом поднялся. Его тошнило, болела голова, сердце колотилось, выстукивая, как азбука Морзе, и он понимал, что пересечь комнату, дойти до кухни и налить себе чаю — задача для него сейчас практически непосильная. Болезнь навалилась внезапно, и никаких лекарств, кроме купленных Генкой порошков, конечно же, у него не оказалось, а порошки не слишком помогали. Приступ тошноты заставил его тащиться в ванную, и он умылся, вода немного освежала.

В дверь снова что-то тяжело ударило — драка, видимо, продолжалась. Вопила какая-то женщина — тонко, на одной ноте, истошно орал младенец в глубине коридора, мат и крики перешли в какое-то утробное рычание, и Олег мысленно порадовался, что дверь бронированная, прежний хозяин поставил ее совсем не зря. Тут впору минные поля по периметру расставлять, не то что дверь.

Напившись воды из-под крана и намочив горящую от температуры голову, Олег поплелся на кухню — раз уж встал, то теперь нужно сделать чаю, чтоб как можно дольше не вставать. Включив чайник, он достал эмалированную литровую кружку, поставил рядом с «сиротской», всыпал чай, залил кипятком — теперь не придется вставать часа полтора. При гриппе нужно много пить. Зацепить грипп, если бываешь только дома и на работе, где никто не болен, а в транспорте ездишь раз в месяц, — нужно уметь, и Олег сумел. И теперь он застрял в этой пока еще чужой квартире, за дверью которой беснуются орки, и температура снова накатила на него, придавив горячей душной тяжестью.

В дверь заколотили кулаками. Прожив здесь три месяца, Олег много раз убедился в правильности своего решения не открывать, что бы ни происходило снаружи. В любом случае дверь выбить невозможно, а ввязываться в вечные соседские склоки — бессмысленно и опасно. К вечеру орки в любом случае объявят перемирие, устроят совместную попойку, их дети будут с визгом и гиканьем носиться по коридору, а наутро, открыв дверь, он поморщится от запаха перегара и блевотины. Это если никто не нагадит. И так по кругу, изо дня в день.

— И-и-и, открой, открой, убили-и-и-и!

Женщина колотила в его дверь, и Олег потянулся за наушниками. Конечно, музыка не сделает ничего хорошего его пульсирующей болью голове, но это лучше, чем то, что происходит снаружи.

— Открой, открой, откро-о-о-ой!!!!

Удары в дверь и крики враз оборвались — голос Фрэнка Синатры запел о Нью-Йорке, который никогда не спит, и Олег откинулся на подушки, зябко укутавшись в одеяло. Его колотила дрожь — холод нарастал, и не было от него спасения. Привстать, чтобы напиться чаю, немыслимо — слишком холодно, и уснуть не получится.

Телефон ожил на тумбочке, и Олег, сняв наушники, принял звонок.

— Ну, ты где?

Это Генка Щелканов, его напарник и коллега. Олег не позвонил ему.

— Олег, ты что?

— Ген, у меня, похоже, грипп.

Генка знал, что такое грипп для приятеля, потому присвистнул от полноты чувств.

— Грипп… Вот незадача-то! Ты лекарство пьешь?

— Пил, закончилось, теперь пью чай.

— Так, понятно. — Генка вздохнул. — Олег, ты продержись пару часов, и я заеду, привезу всякого. А то Машку пришлю, хочешь?

— Жаропонижающего бы… — Олег прислушался к звукам за дверью. — Только тут у меня снова соседи каруселят…

— Угораздило же тебя.

Они оба знали, что выбора у Олега не было, но нравы «вороньей слободки» приводили интеллигентного Генку в ужас, он такое только в кино видел. Сам Генка устроился на даче их общего приятеля, он и Олега звал, но тот хотел иметь собственный угол, свое, только ему принадлежащее пространство. А поимел вечные проблемы.

— Ладно, я что-нибудь придумаю, — сказал Генка, энергичный и отвратительно здоровый. — Олег, продержись немного, пей там побольше, что ли, а я задачу понял.

Олег вернул телефон на тумбочку и снова прислушался. Боевые действия, видимо, прекратились, орки расползлись по норам, музыку можно было выключить и поспать. Холодная дрожь сменилась горячим сухим жаром, от которого, казалось, кровь скоро закипит, но Олег хотел спать. Ему снилось что-то серое, в отвратительную пеструю крапинку, какие-то бесконечные лабиринты, по которым он блуждал, не находя выхода, и только прикосновение чьих-то холодных рук вернуло его из тьмы.

— Хорошо, что я вчера ключи взял. — Генкин голос возник внезапно, из ниоткуда, и Олег не сразу понял, откуда он взялся, только через минуту с трудом осознав, что приятель открыл дверь ключами, которые взял в супнице, а еще через минуту до него дошло то, что он говорит. — Олег, да ты совсем плох, старик! Надо же такому случиться!

— Погоди.

Ему надо в ванную, и это всего шесть шагов — от дивана до двери. Квартира крохотная, но шесть шагов иногда — очень много. Сухой жар испепелил его, высушил, и Олег, глотнув остывшего чаю, с трудом поднялся. Шесть шагов.

— Брат, выглядишь ты жутко.

Генка забрал из прихожей шелестящие пакеты, а Олег молча вернулся на диван. Разговаривать не было сил.

— Вот, любуйся.

Олег даже глаза не открыл — что бы сейчас ни говорил Генка, это не имеет значения, потому что боль в голове не ушла от прохладной воды. Олега снова заколотило в ознобе, и это было еще хуже, чем прежде. И возможно, на этот раз болезнь доконает его.

— Температуру надо померить.

Женский голос, мягкий и тихий. Откуда здесь женщина? Олег открыл глаза.

— Это Наташа, сестра Гришки Макарова. Помнишь Гришку?

Гришку Олег помнил, когда-то вместе учились, а вот сестру его не видел никогда, а она, оказывается, была. Русоволосая, с коротким прямым носом, пухлыми губами и большими серыми глазами в длинных ресницах — ни макияжа, ни украшений, обычная девушка в синих джинсах и зеленом свитере, обтягивающем ее тонкую фигурку.

— Наташа только институт окончила, в больнице работает, интернатура у нее, понимаешь?.. В коридоре у тебя, кстати, полный трэш — кровища, валяется кто-то. Снова орки дрались?

— Градусник где?

Голос у девушки был мягкий, но тон вполне требовательный.

— Градусник? — Генка растерянно посмотрел на Олега. — А черт его знает, где градусник…

— На кухне, в шкафчике коробка. Там.

Генка ринулся на кухню, а девушка поставила в кресло свой рюкзачок и направилась в ванную мыть руки. Олег приподнялся и отпил из кружки — остывший чай немного освежил его. С чего это Генке вздумалось тащить сюда врача, хоть и сто раз Гришкину сестру, он никак не мог понять.

— Померим температуру. — Наташа сунула ему под мышку неприятно холодный градусник. — Гена, лампу подержи, я горло ему посмотрю.

Достав из рюкзачка металлический контейнер, она взяла из него нечто запаянное в бумагу, что оказалось одноразовым шпателем из тонкого пластика.

— Горло сегодня не болит. Вот вчера…

— Ничего, я все равно посмотрю. Рот открой и скажи «а-а-а».

Олег послушно открыл рот — ему было уже все равно. Появилось ощущение нереальности происходящего, а жар выжигал изнутри.

— Тридцать девять и девять десятых, — в голосе у девушки звучала тревога. — В больницу бы его…

— Нат, он всегда так болеет. — Генка вздохнул. — Как грипп — все, до смерти.

— Это ничего не значит. — Девушка достала телефон. — Сейчас, подожди… Здравствуй, Саш. Да, сменилась. Слушай, у меня тут больной — все признаки гриппа… Да, тридцать девять и девять, болеет первые сутки. Да, хорошо. Улица Яценко, семь, квартира… Ген, какая квартира?

— Восемнадцать.

— Квартира восемнадцать. Хорошо, спасибо.

Она отложила трубку и посмотрела на Олега.

— Что? — Олег обеспокоенно уставился на нее. — Я в больницу не поеду.

— Сейчас приедет доктор, привезет капельницу, будем лечиться. — Наташа собрала в контейнер свои инструменты. — Ген, мы тут…

В дверь требовательно постучали. Олег вдруг понял — стучат не соседи, и врач не мог так скоро приехать, а значит…

— Откройте, полиция!

Генка вопросительно посмотрел на Олега.

— Драка была недавно.

— Ну, я видел, но чтоб полиция…

Полиция сюда приезжала неохотно — смысла не было, местные дрались постоянно, и понять, кто прав, кто виноват, не представлялось возможным, а вникать никто не хотел. И если не случалось членовредительства, полицейские функции выполнял здесь опер, живущий внизу, но ни Генка, ни Олег его никогда не видели.

Генка ненавидел его соседей той ясной и чистой ненавистью, которой можно ненавидеть только тех, кто посягает на твой образ жизни и устои. Раньше, до того, как Олег поселился в этом доме, Генка себе и представить не мог, что почти в центре города может существовать такое жуткое днище. Его одинаково раздражали вечно пьяные мужики, шатающиеся по коридору в любое время суток, зачмоханные тетки без возраста, украшенные синяками и опухшие от пьянства, и вся эта братия нигде не работала и бог знает, на какие деньги жила и пила. Его бесили грязнолицые, дурно пахнущие дети разных возрастов, которые либо носились по коридору с жуткими воплями, либо серыми вонючими кучками заполняли собой лестницу, передавая друг другу сигарету, а то и косячок. И было уже совершенно ясно, что вырастут из этих детей точно такие же маргиналы, какими являются их родители. Генка искренне презирал подобных граждан, здраво полагая, что жизнь, которой они живут, — их собственный выбор.

— Лежи, я сам открою.

Генка решительно шагнул к двери. Олег мысленно улыбнулся: глядя на Генку, никто бы не сказал, что он может быть решительным. Тощий, высокий, подчеркнуто аккуратный, с длинными, до плеч, волосами, собранными на затылке в хвост, Генка выглядел типичным мальчиком из хорошей семьи, коим он, собственно, и являлся, но те, кто знал Генку, знали, каким он может быть жестким, упрямым и как непреклонно отстаивает то, что считает правильным.

Но полицейский, которому Генка открыл дверь, увидел перед собой типичного «ботана» — интеллигентного очкарика с прической, не подобающей настоящему мужчине. То есть существо бесконечно низменное, которое не грех и пнуть при случае, а уж презирать с первого взгляда — так вроде бы даже сам бог велел.

— Почему не открываем?!

— Открываем. — Генка не намерен был впускать стража порядка в квартиру. — Что-то случилось?

Такой наглости полицейский явно не ожидал. С другой стороны, вид квартиры не наводил на мысль, что здесь живет деклассированный элемент, да и Генка не выглядел пять раз судимым рецидивистом, и особо наглеть с ним, возможно, окажется себе дороже — кто его знает, этого «ботана», кто он и каких неприятностей можно себе нажить, начав с ходу обрабатывать его по-свойски.

— Вы хозяин?

— Нет. — Генка кивнул в сторону комнаты: — Хозяин болен, я врача привез, сейчас еще один приедет. Это не может подождать?

— Убийство случилось, что ж тут ждать-то. — Полицейский заглянул в комнату через Генкино плечо. — Что такое, перепил?

— Грипп. — Генка не намерен был отступать от двери. — Температура сорок.

— А…

Около минуты они молча смотрели друг на друга. В коридоре воняло мочой, блевотиной, табачным дымом и еще чем-то мерзким. Двери в соседние квартиры были открыты, где-то кричал младенец, слышались возбужденные женские голоса.

— С хозяином квартиры поговорить бы.

— Он ничего не видел.

Полицейский задумчиво почесал в затылке.

С одной стороны, Генкино упорное нежелание впустить его в квартиру вызывало в нем чувство уязвленной гордости, но, с другой стороны, заходить в квартиру, где свирепствует грипп, тоже радости мало.

— Разрешите.

Молодой врач в синей куртке, наброшенной поверх зеленой пижамы, отодвинул с дороги и полицейского, и Генку.

— Где больной?

— В комнате.

Врач кивнул и прошел мимо Генки, неся с собой стойку для капельницы.

— Что, совсем плохо дело? — Полицейского тоже, похоже, проняло. — Капельница…

— Он всегда тяжело переносит грипп. — Генка оглянулся, в комнате врачи суетились вокруг Олега. — Послушайте, он вам ничем не поможет. Он никогда не открывает дверь соседям, а сегодня и тем более. Что бы там ни происходило, он ничего не видел.

— Это он вам сказал?

— Он сказал, что была драка, он слышал. — Генка вздохнул. — Вы же видите здешний контингент, Олег живет в этой квартире всего четвертый месяц, с соседями по понятным причинам знакомства не заводил и уж точно никогда не открывает дверь на их стук.

— Да, контингент здесь трудный. Нормальному человеку якшаться с этими отбросами зазорно, конечно. — Полицейский еще раз посмотрел через плечо Генки, как врачи подсоединяют Олега к капельнице. — Гриппа сейчас много, конечно…

— В том-то и дело. — Генка тоже оглянулся. Приятель выглядит очень паршиво, и это его тревожило. — Он с детства так переносит вирусы, чуть зацепил — все, помирает. А кого убили?

— Из двадцать второй квартиры гражданина, — полицейский уже понял, что ему не светят свидетельские показания. — Оно, конечно, туда ему и дорога, всю жизнь в тюрьме, а чуть выйдет — пьет и дебоширит, да только убийство есть убийство. Что ж приятель ваш, совсем ничего не видел?

— Через закрытую дверь? — Генка вскинул брови. — Офицер, у него температура сорок, он и слышал не все, практически без сознания с ночи. Да и звукоизоляция здесь…

— Понимаю.

Двое санитаров, тяжело ступая, вынесли на лестницу носилки, на которых, проступая кровавыми пятнами через простыню, лежало тело убитого.

— Да, дела. — Полицейский вздохнул. — Я прежнего хозяина знал, тоже приличный был парень. Денег подкопил и съехал отсюда.

— Олег тоже не задержится. — Генка снова оглянулся на друга. — Мы бы рады помочь, офицер, но вы же сами видите.

— Вижу, — хмыкнул полицейский. — Трое в больнице, один в морге, что ж, тут все понятно — кроме того, кто же все-таки убил. Свалка была, в такой свалке выяснить, кто кого угостил сильнее, чем требовалось, практически невозможно. Ладно, выздоравливает пусть приятель ваш да съезжает отсюда, тут нормальному человеку делать нечего. Работает-то кем?

— У нас небольшая фирма по обслуживанию предприятий. Программирование, раскрутка сайтов, программные продукты. Два года как начали работать, развиваемся.

— А, компьютерщики. — Полицейский понимающе кивнул. — Тогда понятно.

Ему теперь стал понятен и сам Генка, и его внешний вид, и презрение к «ботану» сменилось уважением — все эти компьютерные гении знают нечто недоступное ему, но люди они в основном нормальные, хоть и немного чокнутые.

По коридору, пошатываясь, шаркала женщина, обряженная в грязный цветастый халат. Лицо ее распухло от побоев и пьянства, волосы, не мытые, кажется, несколько лет, грязным колтуном свисали набок. Остановившись у открытой двери, она попыталась заглянуть в комнату через плечо полицейского, но тот кивнул ей — проходи, мол, куда шла.

— А я к нему в дверь стучала, — проговорила женщина хрипловатым голосом, звучащим истерикой, заглядывая в квартиру с хищным интересом. — Я этому гаду стучала, руки отбила, просила открыть, открыл бы, глядишь, Вася живой бы остался.

— Не мели ерунды, дура. — Полицейский оттолкнул женщину. — Нормальный парень, с чего ему в ваши пьяные драки вмешиваться! Иди лучше, вымойся, вонючка, смотреть на тебя противно. Да если узнаю, что кто из вас к парнишке пристанет, в обезьянник отволоку, ясно?

— Ясно… Что ж неясного…

Женщина пошаркала по коридору дальше, а полицейский хитро взглянул на Генку.

— Значит, и правда, не видел ничего приятель ваш? Ну, если что не так, обращайтесь — я на втором этаже живу в десятой квартире, там у меня все по струнке ходят, не то что эти. Так что, если они будут приятелю вашему досаждать, пусть не стесняется, прямиком ко мне идет, я им тут живо объясню, почем дыни на базаре. Меня здесь все знают, я Семенов, Виталий Андреевич. А вы?

— Геннадий Щелканов, а живет здесь мой друг и партнер, Олег Горчинский.

— Фамилию-то его я знаю, видел в списках жильцов. Что ж, выздоравливайте, а я к приятелю вашему как-нибудь загляну — потом, как он поправится. Познакомимся, поговорим, жизнь так устроена, что люди друг другу нужны бывают иногда.

— Тут полностью согласен. Телефончик не оставите? Так, на всякий случай.

— Тоже верно. Мало ли что случится, а так мы и знакомы уже. Запиши.

Генка занес в телефон номер полицейского, взамен выдал ему свою визитку, они пожали друг другу руки — знакомство состоялось, и оно может быть полезным. Заперев дверь, Генка с тревогой заглянул в комнату.

— Ну, что?

— Ничего хорошего, интоксикация сильная. — Врач, который привез капельницу, угрюмо смотрел на градусник. — Температура сейчас начнет падать, но это ненадолго. Оставлять его одного нельзя, конечно, и потому я предлагаю перевезти пациента в больницу.

— Он ненавидит больницы. — Генка вздохнул. — У него мать полгода по больницам пролежала, насмотрелся.

— Понятно. А кто-то может остаться с ним? Родственникам позвонить?

— Нет у него никого. — Генка нахмурился. — Мать умерла около года назад, а больше никого. И мне, как на грех, надо в офис — Олег слег, мне за двоих справляться теперь, а у нас запара полнейшая. Может, сиделку нанять?

— Я останусь. — Наташа осторожно пощупала пульс больного. — Вот здесь, в кресле, устроюсь, оно раскладывается. У меня от гриппа прививка, заразиться от него не смогу. Я только с суток сменилась, время есть. Позвоню маме, попрошу, чтобы привезла мне во что переодеться и варенья малинового захватила, и останусь. Нельзя его бросать одного, тем более ночь впереди.

— Ну, договорились. — Врач уже надевал куртку. — Раствор вечером подвезу, или кто из наших будет рядом — закинут, но следи за пульсом, температуру тоже контролируй, и чуть что — вызывай машину и в больницу, шутки закончились. Давно я не видел такого тяжелого течения болезни, так что полагаюсь на тебя.

— Саш, спасибо.

— Да что тут — спасибо. — Врач взглянул на Генку. — Вовремя подсуетился, приятель твой и помереть вот так мог.

— Вы на машине?

— Нет, меня «Скорая» подвезла, по дороге на вызов. А что, можешь подбросить?

— Конечно. — Генка тоже взял куртку. — Едем. Наташ, спасибо тебе огромное, я там купил всякого, и если чего надо, звони.

Олег их не слышал. Его душа блуждала в сером лабиринте, голос матери звал его, и он шел к ней, а коридоры никак не заканчивались.

3

— Ужасное место.

Голос был незнакомый, Олег открыл глаза. И откуда в его квартире взялась эта высокая дама с копной светлых волос, держащаяся, как линкор среди шаланд? То, что это не соседка, он уверен, но…

— Тише, мама, он спит.

— Вот банка малины, и липовый цвет, и малиновые веточки, я летом на даче сушила. Заваривай и давай вместо чая, и…

— Мам, я знаю.

— Много ты знаешь, как же. — Дама хмыкнула и подошла к Олегу. — Бедный мальчик, надо же, так заболел!

Прохладная ладонь легла Олегу на лоб.

— Температура не меньше тридцати девяти, мне и градусник не нужен. Доча, в пакете твои вещи, и пирожков я нажарила — в судочке, поешь. Это ужасное место, ты видела этих людей? Гнездо разврата какое-то, в коридоре вонь…

— Мама, я не собираюсь выходить в коридор, но оставлять его одного было нельзя.

— Нельзя, конечно, нельзя, — вздохнула дама. — Что ж, Наташа, меня такси ждет, но если что-то будет нужно, немедленно звони, я тут же приеду.

— Спасибо, мамуль.

Наташа, сестра Гришки Макарова. Олег вспомнил — она была здесь… когда? Тысячу лет назад, еще до того, как он вошел в лабиринт. И она до сих пор здесь.

Он чувствовал, что температура немного схлынула, и ему хотелось пить. Щелкнул замок, Наташа вернулась в комнату.

— Пить?

Олег кивнул, и она, подняв его голову, напоила его восхитительно прохладным чаем.

— Как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

Наташа недоверчиво хмыкнула и принялась считать ему пульс.

— Я сегодня с тобой останусь на весь день и на ночь, если ты не против. — Она забрала опустевшую чашку. — Сейчас заварю нового чаю, а ты отдыхай. Лекарство поможет вывести токсины, если до ванной не дойдешь, я помогу. В общем, будем лечиться. Сейчас чай с малиной выпьешь, моя мама привезла целую банку малинового варенья.

Наташа скрылась в кухне, а Олег поплелся в ванную. Прохладная вода остудила его голову, он почувствовал облегчение, но боялся, что это ненадолго. И присутствие в его квартире этой незнакомой ясноглазой девушки отчего-то очень радовало. Он вернулся в постель и укрылся одеялом. Это одеяло когда-то давно купила ему мать, Олег его помнит с самого детства, и хотя можно было бы купить новое, он не понимал зачем. Ему нужно его одеяло, знакомое и привычное. И в этом чужом доме, наполненном какой-то чуждой, непонятной ему жизнью, в этой крохотной квартирке, которая тоже чужая, только знакомые с детства вещи наполняют его покоем, словно защищая его. И в этом он ни за что никому бы не признался, но сам-то знал, что дело обстоит именно таким образом.

В дверь постучали, и Олег напрягся — обычно именно так стучат соседи.

— Наташа, не открывай.

— Думаешь, это чужие?

— Генка всегда звонит, а теперь у него и ключи есть, а больше никто не ходит. — Олег поморщился. — Здесь одни алкаши живут, рвань такая, что смотреть противно. Вот утром устроили драку у меня под дверью, орали, выли, били в дверь ногами. И такое каждый день. Я им просто не открываю, пусть стучат сколько хотят.

— Может, случилось что-то?

— Когда случается что-то, вызывают полицию, врачей или службу спасения. А к соседям стучат, если надо на водку занять, и тут я пас. Эти граждане отлично обходятся и без моего финансирования.

— Убили кого-то утром.

— Убили и убили, для этих людей это лучший из возможных исходов.

Олег понимал, что выглядит сейчас бессердечным уродом, но других ответов у него не было, а лгать он не любит.

Стук повторился, уже настойчивей. Наташа, виновато взглянув на Олега, направилась к двери.

— Я просто посмотрю.

— Ну-ну.

За дверью стояла еще молодая, но уже испитая женщина в грязном халате и стоптанных шлепанцах. Наташа тут же пожалела, что открыла, — прав был Олег, не стоило.

— Слышь, соседка, сигареты есть?

— Нет.

Наташа закрыла дверь и посмотрела на Олега.

— Ну, я же тебе говорил.

— Кошмар какой-то.

Она вернулась в комнату и взяла пакет, привезенный матерью.

— Я, пожалуй, приму душ и переоденусь. — Наташа чувствовала себя неловко. — Пей чай, тебе нужно много пить.

Она скрылась в ванной, а Олег откинулся на подушки. Странное умиротворение снизошло на него — несмотря на температуру и болезнь, несмотря на этот чужой дом и тяжелые события последних лет, сейчас он ощущал покой. Он уснул, и на этот раз попал не в лабиринт, а в парк «Дубовая роща», куда они с Генкой сбегали иногда с занятий. Стояла осень, на парковых дорожках лежали желтые кленовые листья, а пруд холодно и гладко блестел, отражая остывшее октябрьское небо.

Парк был пуст, и Олег отчего-то радовался этому. И, усевшись на качели, замер, наслаждаясь холодной пустотой.

* * *

Маша торопилась закончить регистрацию почты. Нужно было еще сбегать в банк, потом заехать на фирму, предлагающую канцтовары по цене, ниже рыночной, и многое чего другого. И эти пару часов, когда она могла побыть вне дома и вне офиса, Маша ценила как драгоценный дар, потому что каждая минута, проведенная вне офиса и дома, приближала ее к свободе.

Она открыла дверь в приемную — так и есть, дверь в помещение программистов тоже открыта. Маша знала, почему она всегда открыта, и сейчас ей это было на руку.

— Геннадий Михайлович, нужно документы в банк отвезти. Вы отвезете?

— Маш, мне некогда. — Генка выглянул из кабинета, взъерошенный и деловитый. — Возьми такси и съезди, вот деньги. И по дороге купи мне в «Мелроуз» обед.

— Я хотела еще в «Ориентир» заехать за новыми бланками отчетности.

— Денег на такси тебе хватит. Давай, Маш, езжай, а мне сегодня недосуг.

Маша сокрушенно покачала головой, но внутри ликовала — два часа свободы! За это время она многое успеет, но самое главное — никто и не заподозрит неладное. А еще несколько месяцев — и она вот так же уйдет из офиса будто по делам и больше не вернется.

Маша взяла сумку и вышла на лестницу. Свобода имела запах табачного дыма и мокрых ступенек. Конечно, очень жаль будет бросать бестолкового Щелканова, который в жизни — что дитя малое, но есть вещи, которые важнее. Например, жизнь. Ее собственная жизнь, которая с легкой руки отца превратилась в непрекращающийся кошмар, о котором Генке Щелканову знать никак нельзя. И помощи ждать неоткуда, если она сама себе не поможет, то выход только один, и вот как раз в эту дверь она не торопится. Отец сломался, но она не такая, она выживет.

Нырнув в банк, Маша отдала менеджеру документы и направилась к терминалу. Номер карточки она помнила наизусть, давно научилась все запоминать — так отец ее учил: ничего не записывать, все записанное может быть прочитано. И она запоминала, и в голове теснились самые разные сведения, и об этом никто не знал. Но всякий раз, вспоминая об отце, Маша чувствовала ненависть к человеку, который ее предал. Он единственный, кому она доверяла, предал ее зло, цинично и безразлично, даже не поняв, что сотворил. Больше Машу не предавали — потому что больше она никому не доверяла, но своим безумием и предательством отец изъял ее из списка людей, превратив в вещь. Она и сейчас — просто вещь, но это скоро изменится.

Часть денег, выданных ей Генкой, отправилась в терминал — на карточку. Она и пешком побегает, ничего страшного, зато сегодня она еще на шаг ближе к свободе.

Маша вышла из банка и осторожно оглянулась. Слежки не обнаружилось, но Маша знала — это ничего не значит, она просто может не замечать следящего.

Ожил телефон, и Маша неохотно приняла вызов.

— Ты где?

— В банке. И еще нужно по разным делам, и обед ему принести.

— Ну-ну.

Голос в трубке бесцветный и ровный, но Маша знает, что обладатель этого голоса доставит ей столько неприятностей, сколько сможет, — вечером. Маша поморщилась — голова начала болеть, и она на ходу вытрясла из пузырька с лекарствами красно-белую капсулу. Головную боль терпеть ни к чему. Эти капсулы — единственная хорошая вещь, которую она взяла из прошлой жизни в эту, они унимали мигрень практически мгновенно и действовали долго.

Маша давно уже научилась не вспоминать прошлого и не думать о будущем, даже о сегодняшнем, например, вечере. Существует только этот момент, и она существует в нем, как в матрице, и ничего больше нет. Реальность может быть неоднозначной, ей ли не знать.

И где-то в своей матрице существует Генка Щелканов, отличный парень, который встречается, может быть, один раз в жизни — но именно ей он встретиться не должен был, потому что это опасно и для него, и для нее. А он сидит в своем кабинете, что-то делает в своем компьютере и понятия не имеет, какая опасность нависла над ним.

Но когда она исчезнет, Генка все узнает, Маша об этом позаботится.

* * *

Генка закончил переговоры с клиентом и устало откинулся в кресле. Отсутствие Олега сказывалось — он не успел ни пообедать, ни даже просто оторваться от работы хоть ненадолго, и теперь глаза покраснели и болели. Генка снял очки и закрыл глаза. Это был проверенный способ, и сейчас он не подвел — просто посидеть в кресле, закрыв глаза, погрузившись в спасительную тьму, и даже помедитировать немного. А теперь бы еще кофе выпить, и это совсем уж дзен, а после можно думать о предстоящем вечере.

— Маша!

Секретарша материализовалась, словно из-под земли выросла.

— Звали, Геннадий Михайлович?

Генка ухмыльнулся. Конечно, звал. Без очков он не видел Машу, но ему и очки не нужны, чтобы точно знать, как она выглядит: строгий серый костюм, собранные в пучок светлые волосы, стильные узкие очки и офисные туфли, тоже очень элегантные. Маша была бы уместна в офисе какой-нибудь пафосной компании с корпоративной культурой и мероприятиями, а не здесь, у них, но сама Маша так не считала. Сидя за столиком между кабинетами Генки и Олега, она олицетворяла собой покой, компетентность и стабильность.

Некоторые клиенты, пообщавшись с Машей, делали попытки переманить ее к себе, но эти попытки всегда были провальными. Вежливо улыбаясь, Маша неизменно заявляла, что вполне довольна своим местом, положением и зарплатой, и Генка всегда удивлялся этому, но удивлялся тихо, про себя, чтобы не спугнуть такое сокровище, как Маша. Она никогда не теряла документов, никогда ничего не забывала и никогда не проявляла никаких эмоций. Она была идеальна, и если бы вместо своего серого костюма она носила какую-нибудь сексуальную штуку вроде мини и декольте, то Генка считал бы себя счастливейшим из смертных.

А еще Маша варила прекрасный кофе.

— Кофе бы мне, Машута. — Генка уже представил, как пахнет кофе в чашке, а рядом красуется тарелочка с печеньем и ломтиками шоколада. — Юрист на месте?

— Да, как обычно в этот день. Сказать, чтобы пришла?

— Да, пусть зайдет.

Они не держали в штате юриста, это было ни к чему, да и не по карману, но три раза в неделю на пару часов к ним в офис приходила высокая полноватая дама — Анна Валентиновна, породистая ухоженная тетка сорока семи лет, с гладким кукольным лицом, светлыми локонами и аристократическими руками с тонкими запястьями. Приветливая, улыбчивая, она выглядела от силы лет на тридцать пять, излучала позитив и энергию, и их нехитрое делопроизводство в ее руках обрело четкий порядок и материальное выражение в виде аккуратных папок, выстроенных на полке и снабженных понятными ярлычками. Но, несмотря на свою безмятежную улыбчивость, примерно год назад она отвела от их фирмы серьезные неприятности, причем истцы даже не поняли, как это случилось — их молодой надменный адвокат, нанятый в столице у самого Малышева, вообще не воспринял всерьез Анну Валентиновну. И немудрено: корпоративная культура начисто отрицает существование, а уж тем более эффективность работников старше тридцати пяти лет, таких даже на работу никогда не нанимают, потому что после тридцати пяти, как говорит какой-то корпоративный гуру, усвоение новых знаний мозгом блокируется, да.

Адвокат четко знал, что Анна Валентиновна — просто тетка средних лет, провинциальный юрист, и вообще старая и толстая, и был очень уверен в себе. И проиграл, причем проиграл вчистую, и Анна Валентиновна, в присущей ей милой манере, утешила его: ну что вы, деточка, не надо так расстраиваться, еще научитесь! Генка с Олегом тогда долго смеялись, вспоминая ошеломленное лицо «деточки», но Анна Валентиновна оказалась им очень ко двору, потому что не было в ней ни капли той самой корпоративной культуры, зато имелись знания, и не только юриспруденции, но и вообще жизни в целом, а жизненный опыт — тоже не кот начихал. Порой случались спорные ситуации, и тогда Анна Валентиновна могла дать очень ценный совет, потому что смотрела на вещи под каким-то очень своеобразным углом и часто видела то, о чем они с Олегом и помыслить не могли, и всегда в итоге оказывалась права.

— Ваш кофе, Геннадий Михайлович.

Не открывая глаз, Генка потянулся к ароматно пахнущей чашке. Вот сейчас выпьет кофе, переговорит с юристом и поедет домой. По дороге к Олегу заглянет, и тогда уж…

— Спасибо, Маша.

Он отхлебнул кофе и счастливо вздохнул. Кофе Генка пил много в отличие от Олега, который не пил его совсем. Они с Анной Валентиновной дегустировали многочисленные соки и сладкие напитки, смешивали, снова дегустировали, пытаясь найти формулу Идеального Напитка, и в этой игре Генке было не место, сладких напитков он не пил совсем.

— Анна Валентиновна сейчас придет.

Генка кивнул и открыл глаза. Маша стояла у его стола, и он потянулся за очками, чтобы мир снова обрел четкость, и Маша тоже. Ну, вот, все на месте, и Маша все такая же обалденная, как бриллиант, отсвечивающий идеальными гранями, и все такая же бесстрастная и холодная. Робот, а не помощница.

— Добрый день, Геннадий Михайлович.

Анна Валентиновна вплыла в кабинет, и Генка невольно улыбнулся — его симпатия к этой женщине была всегда неизменной.

— Присаживайтесь, Анна Валентиновна. Кофе?

Он знал, что женщина откажется, но протокол должен быть соблюден, иначе невежливо. И Анна Валентиновна тоже понимала, что кофе ей предложен только протокола ради, но если бы кофе не был предложен, она бы удивилась.

— Нет, спасибо. Как там наш Олег Владимирович?

— Паршиво. Он всегда тяжело переносит грипп, а в этот раз, похоже, сам себя превзошел.

— Полно этой дряни, сама постоянно боюсь зацепить.

— В том-то и дело. — Генка вздохнул. — Но там с ним врач постоянно, так что мы не дадим ему спокойно умереть.

Анна Валентиновна согласно кивнула. Она всегда все правильно понимала, никогда ничему не удивлялась, и Генке было уютно в ее присутствии. Ей он мог рассказать о делах, совершенно не беспокоясь о том, как он при этом выглядит в ее глазах, и иногда думал, что Анна Валентиновна запросто могла бы работать психологом. Есть такие люди, располагающие к доверию сразу же, интуитивно чувствующие собеседника, умеющие каким-то непостижимым образом сразу увидеть и понять суть вещей, и Анна Валентиновна была из таких людей. По крайней мере, с Генкой она всегда была такой.

— Анна Валентиновна, мне очень нужен ваш совет.

— Слушаю вас, Геннадий Михайлович. — Анна Валентиновна удобно устроилась в кресле. — Что вас тревожит?

— Возник вопрос о недвижимости.

Когда Генка с Олегом два с половиной года назад организовали фирму и искали офис, идею аренды отмели сразу. Подсчитав, во сколько обойдется ежемесячная плата за помещение, они сочли это мертвыми активами и решили офис покупать. Гришка Макаров, работающий тогда в одном из банков, помог им получить шесть комнат в одном из бывших общежитий — завод разорился и распродавал имущество. По сравнению с обычными ценами на рынке цена за эти комнаты оказалась бросовой, но и она молодым предпринимателям была непосильной. В результате они оба продали свои квартиры, Олег переехал к матери, которая уже тогда начала болеть, а Генка стал жить на даче Макаровых, на Острове, — благо дом большую часть времени пустовал.

— А вопрос какого рода? — Анна Валентиновна знала историю приобретения офиса. — Насколько я помню, все документы на право собственности оформлены правильно.

— Бывшие жильцы общежития подают в суд на признание продажи здания недействительной. — Генка вздохнул. — Я не разбираюсь в этих тонкостях, Анна Валентиновна, но я бы хотел знать, что происходит и чем нам это грозит.

Две из шести комнат они с Олегом тут же сдали в аренду, и теперь там располагался небольшой салон красоты, что было очень удобно, если у девчонок, работающих у них, возникала необходимость в такого рода услугах. Оставшиеся четыре комнаты занимали они — две переоборудовали под свои кабинеты и приемную для Маши, а в двух других трудились трое девчонок и Петя Кротов, программист. Для юриста получился крохотный узкий кабинет с окном, но Анна Валентиновна не жаловалась. И пока они держались на плаву и даже купили новое оборудование, но прибыль была еще не такая, чтобы купить другой офис, а уж тем более — жилье.

— Я просто думаю о том, что, если будет суд, помещение могут арестовать, и все это затянется на годы, а если истцы выиграют, то…

— Я поняла, — кивнула Анна Валентиновна. — Я выясню это.

— И если иск готовится…

— То это совершенно не значит, что он будет удовлетворен. — Анна Валентиновна ободряюще улыбнулась Генке. — Я видела ваши правоустанавливающие документы, как и документы предыдущего собственника. Здание было продано некой фирме. И уже она распродавала и сдавала в аренду площади. И признать недействительной вашу сделку можно только через признание недействительной сделки с вашим продавцом, а это разорившееся предприятие по производству чего-то ненужного, еще советское. Конечно, дирекция нагрела руки на этой продаже, тут уж как водится, и жильцов выселили явно по беспределу, но чтобы разобраться в этих хитросплетениях, нужно и время, и документы, а те документы, что есть, не противоречат закону.

— Может, нам лучше все это продать и купить что-то другое, чтоб от греха подальше?

— Я выясню все завтра же, Геннадий Михайлович, и тогда будем думать, как поступить. Пока не стоит делать никаких резких движений.

Генка задумчиво кивнул — конечно, Анна Валентиновна права, чего заранее себя накручивать.

Вошла Маша — забрать чашку и опустевшее блюдце, и Генка с тоской подумал о том, что ему тащиться через весь город в дачный поселок, где большая часть домов пустует, и ночь будет темной и густой, как сливовое варенье Гришкиной матери.

Ожил телефон, звонила Наташа. Генка схватил трубку — Наташа просто так беспокоить не будет. Видимо, что-то нужно привезти либо с Олегом совсем плохо.

— Гена, ты можешь сейчас к нам приехать?

— Могу. — Генкино сердце сжалось. — Что случилось, Наташа?

— Здесь, похоже, снова кого-то убили, — ее голос дрожал. — В коридоре что-то жуткое происходит…

— Ты в полицию звонила?

— Нет, Олег не хочет. Говорит, что тогда придется с полицией объясняться.

— Ну, тоже верно.

Он выключил компьютер, схватил свою куртку и вышел из кабинета, на ходу попадая в рукава.

— Маша, я к Олегу и уже не приеду сегодня. Запрешь тут все…

Генка знал, что Маше не надо ни о чем напоминать, но нельзя же ему выглядеть таким никчемным начальником. Он тоже должен быть организованным и компетентным, но сейчас нужно что-то решать с тем, что происходит у Олега. И есть телефон полицейского, и если набрать его…

— Виталий Андреевич, это Щелканов, помните, сегодня утром знакомились?

— Помню. — Полицейский, видимо, был где-то в людном месте, слышались голоса. — Случилось что?

— Только что звонила врач, что сейчас находится у Олега. Говорит, в коридоре снова крики, словно кого-то убили.

Семенов замысловато выругался и поинтересовался:

— А ты там был?

— Еду.

— Ну, так подбери меня по дороге, я в райотделе на Дивногорской, ты знаешь, где это?

— Знаю, буду через пять минут.

Генка прыгнул в машину и вырулил со стоянки.

Дивногорская — это совсем недалеко, и то, что он поедет к Олегу вместе с Семеновым, показалось ему очень удачным решением, потому что он отлично понимал: что бы ни происходило в том месте, сам он ничего не сделает, слава Терминатора ему не светит, да и ни к чему. Семенов тоже не выглядит супергероем, но он облечен властью, а это совсем другое дело.

Полицейский его уже ждал. Рядом с ним топтался высокий плечистый мужик в короткой темной куртке.

— Это мой коллега, майор Реутов, — сказал Семенов, устроившись на переднем сиденье. — Едем, что ли.

Генка и Реутов кивнули друг другу, машина покатилась по бульвару, нырнула в поток на проспекте — Генка торопился, но как тут доехать скорее, когда столько людей пытаются добраться домой?

— Я оттуда скоро тоже съеду, — проговорил Семенов и показал на перекресток. — Ген, сворачивай направо, по Патриотической доедем скорее, и светофоров нет почти.

— А куда съедешь?

— Квартиру куплю, накопил почти, недостающее доберу ипотекой. Надоели эти алкаши, покоя от них нет. Я жениться собираюсь, и моей жене оставаться там на целый день одной вообще ни к чему. Они же смирные, только пока я дома, а что мне, увольняться после женитьбы? А если дети будут, разве им место в том доме, сам подумай? — Семенов оглянулся на Реутова. — Прикинь, что там будет, когда я съеду.

— А что будет? Поубивают друг друга, и все дела. Туда им и дорога.

Этот бессердечный комментарий как нельзя лучше отражал настроение и самого Генки. Он в толк взять не мог, как взрослые люди позволяют себе жить так, да еще и детей в этом плодят. И, конечно, Семенов прав: детям не место в таком доме, рядом с такими родителями. Но других-то нет.

Машина покатилась вниз, мимо трех девятиэтажек, стоящих вдоль трамвайного маршрута, въехала во дворы, и Генка притормозил у знакомого дома.

— Я все надеялся, что дом выкупят под офисы или снесут — пустырь в центре города, тут можно заправку сделать или супермаркет, но пока об этом и речи нет. — Семенов хмуро посмотрел на здание, стоящее в глубине двора. — Ну, что, идем. Посмотрим, что там происходит.

Они вышли из машины и направились к двери подъезда. Генка, если бы позволяли приличия, побежал: ведь кто знает, что там происходит, Наташа Макарова — девушка не из пугливых, и если уж она позвонила, то, стало быть, и правда что-то скверное случилось.

Реутов притормозил Генкин бег, тронув за плечо.

— Позади нас идешь. — Реутов прислушался. — И не суешься в драку, если что. Ишь ты, чисто бесы, воют… Магнитные бури сегодня, что ли?

Со второго этажа слышался многоголосый крик и звуки драки. На лестнице толпились дети, заинтересованно наблюдая за происходящим, их лица светились нездоровым возбуждением, только самые маленькие испуганно жались за спинами старших.

— Ну, охренеть! — Реутов заглянул в коридор и полез в карман за сотовым. — Я вызываю подкрепление и «Скорую». По-моему, здесь все убили всех.

Генка заглянул в коридор, и его замутило. Кровь была повсюду.

И на двери квартиры Олега тоже.

4

— Я никогда в жизни так не радовалась, что нахожусь в комнате с надежной дверью, как сегодня вечером.

Наташа смотрела на Генку испуганными глазами, и он видел, чего ей стоит не заплакать.

— Наташ, давай я тебя домой отвезу.

— Нет. — Она кивнула на Олега. — Уже тридцать девять и семь, дышит он очень нехорошо, пока поставлю капельницу, но в любом случае на ночь я его одного не оставлю, сегодняшняя ночь может его убить. Я о таких случаях только в учебниках читала, и мне кажется, что клиническая картина заболевания отличается от той, что я видела. Тяжелейшее течение болезни, нужен постоянный врачебный уход. Сейчас Саня приедет, осмотрит его, будем думать, как нам дальше поступить, но я склоняюсь к тому, что нужно везти Олега в стационар, как бы не пришлось его к аппарату подключать.

Генка кивнул, соглашаясь — конечно, Наташа права, но оставаться здесь на ночь после того, что произошло за дверью… Собственно, что именно там произошло, Генка не знал. Как только полицейские разогнали массовые беспорядки в коридоре, он вошел и открыл дверь. Позвав Наташу из прихожей, просто чтоб дать знать, что это он, а не кто-то чужой, он запер за собой дверь и взглянул на свои ботинки — в коридоре он мог запросто испачкать их в крови. И теперь они вдвоем с Наташей старались не прислушиваться к тому, что там происходит, но звуки все равно доносились: спокойные голоса полицейских, истеричные крики женщин, мат, и где-то заходится в крике младенец. Генка поежился — он никогда не видел подобного вблизи и считал, что вполне обошелся бы без этого знания.

— Какая-то женщина стучала, требовала открыть, — Наташа поила Генку чаем и шепотом пересказывала свои страхи. — Олег спал, но от этого проснулся… Потом снова крики, что-то билось в дверь, ужасно кричали, но Олег категорически запретил открывать…

— И правильно. Иначе вся эта свора дралась бы и здесь, и кто знает, чем бы это для тебя закончилось. Да и для него тоже.

— Но, может, эту женщину убили, потому что мы не впустили ее? — Наташа прижала ладошки к щекам. — Гена, ее убили?

— Там все убили всех, так говорит полиция. А я не присматривался, но крови много. — Генка просто повторил слова Реутова. — Но если бы эту тетку не убили сегодня — ее убили бы завтра. Наташа, эти люди сами выбрали себе такую жизнь. Им никто водку силком в пасти не заливает, понимаешь? Им нравится так жить. Вот дай ты им работу, пересели отсюда в хорошее место, но при этом поставь условие не пить и не вести себя как скоты — и они откажутся. Так что не надо переживать за них.

— А дети?..

— А детьми займется социальная служба. — Генка терпеть не мог ссылок на детей. — Это известная манипуляция, Наташа, если аргументов не остается, сразу на первый план выходят женщины, дети, старики. То есть три категории граждан, из-за которых, по мнению ссылающегося, можно простить другим нечто дурное, чтобы меньше пострадали женщины, дети, старики. Теоретически — меньше, на практике это не работает. Вот в твоем случае — «а дети?». Докладываю: дети эти вырастут точно такими же, как их родители. И тут, конечно, большая вина самих родителей, но дело в том, что дети эти — ну, кроме самых маленьких, — отлично понимают, что мамы и папы поступают дурно, ведя такую жизнь. И тем не менее жить по-другому эти дети не станут — просто не захотят. Так что давай без манипуляций. Во все времена, в любом обществе есть определенная прослойка маргиналов, и она практически никогда не уменьшается даже в самых благополучных обществах. Как ты думаешь, почему? Правильно, подрастают дети и тоже становятся маргиналами, рожают новых детей, и этот круговорот маргинальных элементов будет всегда. Нельзя спасти всех, особенно тех, кто не хочет спасения, а просто хочет выпить.

— Гена!

— Ну что — Гена? — Генка завелся, потому что эта тема была ему очень неприятна. — Все взрослые люди, все в курсе, что воровать, пить и вести асоциальный образ жизни — плохо. Но часть общества сознательно кладет болт на это сакральное знание и все равно ведет указанный образ жизни, при этом воруя и активно употребляя огненную воду. И попутно с радостью плодится, потому что секс — одно из немногих доступных им развлечений, о контрацепции никто не думает, естественно, особенно по пьяни, а эти люди всегда пьяны, так что именно за счет по пьянке сделанных детей поддерживается поголовье особей, составляющих постоянную прослойку граждан, ведущих асоциальный образ жизни. И ничего нельзя поделать, а вот Олегу надо съезжать с этих фавел. Как ты думаешь, если он поселится со мной на вашей даче, это не будет слишком большой наглостью с нашей стороны?

— Боже мой, конечно, нет! — Наташа вскинулась. — Я думаю, это с самого начала нужно было сделать. Я скажу маме, и можно завтра…

— Нельзя. — Генка вздохнул. — Посмотри вокруг. Что ты видишь?

— Ну… мебель.

— Да. — Генка покачал головой. — Это не просто мебель. Это вещи, которые дают Олегу ощущение защищенности. Мебель из квартиры его матери.

— Она умерла, я знаю.

— Около года назад умерла от рака. Замечательная была женщина, скажу я тебе. Одно в ней было плохо: двое детей от первого мужа, которые с самого детства жили с ним. Ну, вот так вышло, что при разводе муж отсудил у нее опеку. Был большой начальник, судья знакомый у него, понимаешь ведь, как это бывает. И после суда он сразу женился вторично, а родную мать к детям просто не пускал, и в какой-то момент она перестала бороться и смирилась. Не могла больше унижаться, нервничать, чувствовать себя третьесортной, и все равно эти ее действия ни к чему не приводили, это было как головой о каменную стену, дети просто повторяли ей то, что говорил им отец, — ну, маленькие, не понимали, да так и выросли чужими. Потому она уехала в Александровск, здесь снова вышла замуж, родила Олега и когда три года назад заболела, то, как и большинство наших граждан, даже не подумала о завещании — а ведь скольких проблем избежали бы миллионы семей, если бы люди, отказавшись от глупых предрассудков, делали распоряжения насчет своего имущества заранее! Мать Олега завещание писать не стала, а Олег даже намекнуть не посмел. И тут, не успел он ее похоронить, нарисовались Двое Из Ларца — старшенькие, да. За наследством. И от хорошей трехкомнатной квартиры, когда-то принадлежавшей отцу Олега, достались ему крохи, которых хватило на покупку вот этого ужаса.

— А снимать он не хотел…

— Нет, он считает, что это выброшенные деньги. К тому же Олегу важно иметь собственное жизненное пространство. — Генка нахмурился. — Он раньше жил в двушке у пассажирского порта, бабушка ему оставила, отцова мать. Но мы же собственный бизнес делать решили, так что продал он тогда эту квартиру, к матери переехал, и она была рада этому. Ну, а по итогу он снял гараж, перевез вещи из родительской квартиры туда, а сюда забрал вот эту мебель и посуду тоже — окружил себя знакомыми вещами, чтобы хоть как-то уравновесить то, что внутри. Олег никогда не жалуется и вообще не показывает эмоций, такой уж он человек, все переживает внутри, так что ты о нашем вот этом разговоре ему не рассказывай, он же думает, что никто не знает.

— Он, видимо, по матери скучает.

— И по матери скучает, и переживает, что все так вышло — эти двое вели себя с ним отвратительно.

— Как это?

— Да так. — Генка со злостью хлопнул ладонью по столу. — Явились сразу после похорон, ну и давай рассказывать, что наследство, дескать, нужно реализовать, они советовались с адвокатом, рухлядь выбросить, и… в общем, Олег в руинах, а тут эти, невесть откуда взялись. Напыщенные, наглые придурки, из тех, кто по жизни палец о палец не ударил, — папаша им карьеры обеспечил, да только, насколько я знаю, впрок им это не пошло, ни сестре, ни брату. Но раздел имущества сделать — на это их хватило. Может, если бы Олег боролся, нанял адвоката, как я советовал… Но он не стал. Не знаю почему, обычно он не сдается, а тут не стал спорить, вот и оказался здесь.

— Почему не стал спорить?

— Не знаю, Наташа. Я не лез ему в душу, если бы он хотел, то сказал бы мне, но он не сказал. Он был очень привязан к матери — отец у него давно умер, он еще в школу ходил, и они с матерью были очень близки. Не то что маменькин сынок, нет — но у них были по-настоящему дружеские отношения, очень теплые. И когда она умерла, его мир просто рухнул. Как-то вот так жили, вертелись, бизнес делали, а потом все стало неважно — для него. Я это вижу и знаю, что все пройдет, но…

В дверь постучали, Генка понял, что это полиция.

— Сиди, я с ними сам.

В дверях стоял Реутов. Раздраженный, хмурый, смотрел на Генку, но видел все: Олега под капельницей, Наташу на кухне, картину с кораблями на стене, тяжелые портьеры на окне.

— Мы сейчас этих уродов всех пакуем, а за детьми социальная служба приедет, — сказал Реутов, переминаясь с ноги на ногу. — Тут врач у тебя… хочу попросить, пусть осмотрит ребенка, сдается мне, пацану в больницу надо, а не в приют. Да и остальные выглядят не очень, но с мальцом совсем беда, похоже.

— Да, конечно, — Наташа разговор услышала. — Где он?

— А вот сержант проводит.

Из-за спины Реутова выглянул молодой полицейский и заинтересованно зыркнул на Наташу.

— Проведи доктора к ребенку и не отходи ни на шаг, а потом обратно приведешь. — Реутов посторонился, давая Наташе пройти. — Как приятель?

— Плохо. — Генка вздохнул. — Сейчас еще один врач будет, осмотрит его, и будут решать, что дальше. А тут что?

— Четыре трупа. — Реутов злобно посмотрел на свои ботинки, измазанные в крови. — Сели поминать убиенного еще в обед, а ближе к вечеру уже все готовые в грязь, и, как водится, по пьяни кому-то что-то показалось, и понеслась карусель — по новой. В ход пошли ножи, а одну из женщин соседка просто забила. Свалила с ног, села сверху и била головой о пол. Так что соседей у твоего приятеля станет меньше: кого-то зароют, кто-то сядет. Но, по-моему, виной всему водка, которую пила честная компания, забрали остатки на анализ. С водкой что-то нечисто.

— Кто-то подмешал вещество, усиливающее агрессию?!

— Похоже на то. — Реутов вздохнул. — Чаю дашь мне? Только сюда прямо вынеси, если можно. Ботинки в кровище, да и грипп там у вас, а у меня жена беременная, не дай бог, притащу вирус в дом.

— Погоди.

Генка вернулся на кухню и сделал Реутову чай.

— Тебе с сахаром?

— Три ложки, а если чашка большая, то пять. — Реутов заглянул в квартиру и кивнул Олегу, здороваясь. — Съезжать тебе надо, парень, тут покоя никогда не будет.

Олег кивнул, соглашаясь. Вид у него был очень бледный, и Генка обеспокоенно подумал о том, что лучше всего было бы отвезти приятеля в больницу.

— Спасибо. — Реутов взял у Генки из рук чашку и оперся о косяк, пробуя чай. — Ну, что там?

Это Наташа вернулась, сопровождаемая сержантом.

— Грипп, инфекция точно такая же, как у Олега, — обеспокоенно нахмурившись, ответила она. — Остальных детей тоже надо осмотреть, они все сильно кашляют, и очень похоже, что у всех то же самое начинается, развивается стремительно, просто этот самый маленький, вот он и заболел первым. Я вызываю неотложку, их всех нужно обследовать в больнице, а малыша срочно на аппарат, он почти не дышит. Очень странно все это, в городе сейчас совершенно другой штамм активен.

— Ну, охренеть! — Реутов допил чай и отдал чашку Генке. — Ладно, сейчас поставлю в известность социальную службу, чтоб не приезжали, только их тут не хватало. Какой такой «другой штамм», что это и откуда?

Наташа пожала плечами и ушла мыть руки, а Генка, пожав Реутову руку, забрал у него пустую чашку и закрыл дверь — но лишь затем, чтобы снова ее открыть, потому что снова постучали.

— Привет.

Знакомый врач, в той же зеленой пижаме, вошел в квартиру и удивленно посмотрел на Генку:

— Что это у вас тут в коридоре, именины Джека-потрошителя? Кровища по всему коридору, стены — просто смотреть страшно.

— Типа того. — Генка кивнул на Олега, лежащего под капельницей. — По-моему, от лекарств толку нет, ему стало хуже.

— Вижу. — Врач измерил давление больного, сосчитал пульс, взглянул на градусник. — Наташа, его немедленно нужно в стационар, интоксикация слишком сильная, легкие не справляются, я опасаюсь отека — это если раньше сердце не остановится, температура критическая.

— Я уже думала об этом.

— Тогда я вызываю машину. Соберите ему пока вещи.

Наташа кивнула и открыла шкаф. Генка посмотрел на Олега — конечно, он и сам заподозрил, что ему стало значительно хуже! А врач понял сразу.

— Ничего, брат, в больнице тебя живо починят. А дома — ну, что ж дома, тем более что Наташа не может сидеть тут постоянно, а одному тебе нельзя оставаться, один ты умрешь. И соседи твои, опять же…

Олег закрыл глаза и провалился в темноту.

Там, в сером лабиринте, было спокойно и тихо и необязательно было куда-то идти. Можно просто сесть и отдохнуть. Тем более кто-то играл на рояле, и он будет слушать эту музыку, слушать и сидеть у стены, ощущая ее тепло.

* * *

— Ну, слава богу, явилась. — Мать встретила Наташу в передней. — Как там твой пациент?

— Увезли в больницу. — Наташа переступила порог и только тут ощутила, как сильно устала. — Ген, давай пакет, я сама…

— Гена, ты у нас сегодня останешься, — решительно заявила Диана Викторовна и взяла у Генки из рук пакет с вещами дочери. — Поздно уже, и у меня еды полно.

— Но…

— Ступай в ванную, дам тебе Гришины вещи переодеться, а свои запихни в машинку.

Генка кивнул и подчинился. Диану Викторовну он знал столько, сколько знал Гришку Макарова, без малого десять лет. С того самого дня, как его новый приятель по институту притащил его к себе домой — обедать. Геннадий помнит, как его точно так же, как сегодня, оставили ночевать, накормили ужином, а потом и завтраком, и за полчаса Диана Викторовна подробно выяснила, что он за птица. Причем она не применяла для этого никаких иезуитских методов, а задавала прямые вопросы: как зовут, откуда приехал, кто родители, и Генка отвечал, а Диана Викторовна смотрела на него сквозь свои элегантные очки в тонкой оправе и доброжелательно кивала. С тех пор он стал в этом доме своим, и Диана Викторовна всегда принимала его как своего, но и за просчеты ему доставалось так же, как и Гришке. У Дианы Викторовны не было понятия «дети выросли» — если она считала, что дети делают глупости или ведут себя неподобающим образом, то детям это сообщалось тут же, не отходя от кассы, с требованием немедленно прекратить безобразие. И без разницы, что детям по двадцать семь лет. Какое это имеет значение, они же все равно еще дети, и кто им скажет правду, если не мать?

Но делалось это как-то необидно, и Генку такое внимание не тяготило, потому что своей матери он не помнил, как и отца, они погибли в один день — утонули на реке, когда Генке было три года.

Его вырастила сестра матери, тетя Оля, которая не особенно интересовалась племянником, она вообще ничем в жизни не интересовалась, просто не обращала внимания на многое из того, что могло ее огорчить или нагрузить проблемами. Генка вырос сам по себе — тетка кормила и одевала его, следила, чтобы он усвоил хорошие манеры и не связывался с плохими компаниями, но особой доверительности между ними не было, у тетки не имелось такой потребности, а Генка рано научился жить в вирте и доверять свои мысли и чувства виртуальным друзьям. И только иногда во сне он говорил с кем-то, о ком он знал, что это мама и папа, но, проснувшись, уже не помнил их голосов и лиц, просто знал, что они снова приходили к нему. Со временем эти сны случались все реже, и, ложась спать, Генка всякий раз надеялся увидеть их, даже если и не запомнит снова, просто знать, что они не забыли о нем. Но что-то давно родители не приходили к нему во сне.

А Диана Викторовна была не во сне. Сложно представить человека более реального: высокая, полноватая, с молодым приветливым лицом и светлыми волосами, собранными на макушке, она олицетворяла собой покой и стабильность. Когда ее супруг, отец Гришки и Наташи, принялся, как она выразилась, «фордыбачить», а именно — выпивать, шастать непонятно где и пропивать деньги, которые он должен был приносить в семью, для детей, она выбросила его из жизни одним пинком и обратно уже не впустила. Она не принадлежала к тому типу женщин, кто хватается за мужчину на любых условиях. Трезво рассудив, что никчемный отец подаст дурной пример детям, она не позволила бывшему мужу хоть как-то повлиять на мироощущение своих отпрысков. Он, правда, и не рвался особо, а со временем совсем спился и умер, но даже его смерть не заставила Диану Викторовну перестать презирать его. Именно от нее Генка узнал настоящий перевод латинской пословицы, гласящей: о мертвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды. Вот это уточнение — «кроме правды» — как-то затерялось в переводах, и, возможно, это уж христианство под себя адаптировало, но изначальный текст ему понравился больше: да, ничего, кроме правды. Смерть никоим образом не делает, например, из подлеца хорошего человека и не исправит то, что он сподличал. Смерть — это просто смерть, а не всемирная индульгенция.

— Как там твой друг?

Диана Викторовна не была знакома с Олегом. Как-то так вышло, что Генка был одинаково вхож в две компании. С одной стороны — Гришка Макаров и его сестра Наташа, моложе их на два года. Их дом, который твердой рукой вела Диана Викторовна, и другие ребята, с кем они собирались здесь, потому что «вот совсем не дело — шататься детям по улицам, впроголодь и по холоду».

И был Олег, очень закрытый, очень своеобразный, углубленный сам в себя, постоянно изобретающий новые программы, ищущий каких-то невероятных горизонтов, с которым можно было часами молчать, делая одно дело, и как раз Олег показал ему огромную вселенную мира программирования и возможности, открывающиеся перед человеком, который живет в цифровом формате. А вместе они хорошо дополняли друг друга, оттого и работа ладилась у них.

Но Олег не был человеком, который пришелся бы ко двору в их компании беззаботных балбесов — или, скорее всего, компания не заинтересовала бы его. И Генка любил приходить к нему домой, где они, наскоро перекусив, принимались «летать» — так это называл сам Генка, а для Олега это было его обычное состояние. Но в обычной жизни Олег был закрытым и очень уязвимым, и Генка это отлично знал, а потому даже не пытался ввести его в ту, другую компанию.

И теперь Олег в больнице, а он, Генка, здесь, в доме Макаровых, сидит на кухне в Гришкиной рубашке и шортах и рассказывает Диане Викторовне о событиях прошедшего дня.

— Ужас какой! — Диана Викторовна вздохнула. — Ну, даст бог, мальчик поправится, завтра надо будет его обязательно навестить, я бульон ему сварю, съездим, Гена. Что ж он там один лежит, это совсем не дело. А потом, конечно, пусть переезжает к нам на дачу, освободим ему угловую комнату, если нужно мебель поставить. Совершенно не годится — жить в таком доме, я же видела эту клоаку, просто предместье Мордора, и это практически центр города, ужас!

— Это еще хорошо, что дверь крепкая оказалась. — Наташа, с влажными после душа волосами, вошла в кухню. — Мам, я поем — и спать, устала ужасно.

— Да, хорошо, что дверь там такая. Садись, доча, и ты, Геннадий, придвигайся ближе к столу, будем ужинать.

Она расставила тарелки, достала из холодильника миску с салатом, поставила на стол форму, наполненную ароматным мясом, запеченным в каком-то фирменном соусе, и большой кувшин свежеотжатого сока.

— Мясо берите, салат очень легкий, а сок из апельсинов, яблок и киви. Ужинайте, дети, а мне надо позвонить.

Диана Викторовна выплыла из кухни и направилась в свою спальню. Рассказ Геннадия очень обеспокоил ее, и зародившиеся подозрения заставили ее обратиться к человеку, который, она знала, и без нее очень занят, но по-другому она не умела.

— Здравствуй, Андрей Михайлович.

— Дина, солнышко, рад слышать.

Конечно, не надо было звонить — ведь знала же, что он будет рад и что это снова даст ему какую-то надежду, но если дети в опасности… Ну и что, что это уже практически взрослые дети и даже не все ее собственные, какая разница?

— Ты меня просто послушай, Андрей, — может, я фантазирую, но все это кажется мне странным донельзя.

Она обстоятельно рассказывает то, чему была свидетелем сама и что узнала от дочери и Генки. То, что они не поняли, а ее опытный и цепкий ум ухватил сразу.

— Очень это странно, Андрюша, — Диана Викторовна взволнованно ходит по комнате, прижимая сотовый к уху. — Грипп, да еще такой тяжелый, — при том, что Наташа уверена, этого штамма в городе не было, другая клиническая картина. Я своей дочери полностью доверяю, она профессионал. Так откуда там взялся другой штамм, только там и больше нигде в городе? Только в одном отдельно взятом доме? Наташа говорит, что дети там, скорее всего, тоже все больны — на момент осмотра они все уже покашливали. И за сутки — столько убийств. Что-то здесь ненормальное, Андрей, вот как хочешь, но что-то в этом есть подозрительное.

— Согласен. — На другом конце провода Диана Викторовна услышала вздох. — Я этим делом займусь прямо сейчас — хорошо, что еще в кабинете сижу, спешить-то мне некуда. Как, ты говоришь, фамилия того, кто там командовал сегодня?

— По-моему, Реутов.

— Ага, Реутов. Знаю такого, сейчас позвоню ему. Спасибо, Дина. Я с тобой согласен: в этой истории есть нечто очень странное. Как выясню, перезвоню, хорошо?

— Конечно, Андрюша, буду ждать. А то приезжай ужинать, у меня запеченное мясо и салат.

— Поздно уже. Давай я тебя завтра наберу, и встретимся.

— С удовольствием.

Диана Викторовна отложила трубку и задумалась. Нужно выяснить, как там этот мальчик, Олег. Много раз она слышала о нем от Геннадия, но не знала его до сегодняшнего утра, когда она вошла в ту квартирку и увидела его, лежащего в горячке, среди осколков прежней жизни. Полированный комод и шкаф были явно из спальни — видимо, принадлежали матери, как и столик, и кресло, и картина с морским пейзажем на стене. И тяжелые шторы, которыми он отгородился от всего мира, тоже были из той, прежней, его жизни. И все эти вещи, которыми он себя окружил, помогали ему удержать равновесие, не упасть. Потому что из его жизни ушли все, кого он любил, так рано ушли. И пусть он триста раз взрослый — ну, какой он взрослый, двадцать семь лет, мальчишка еще! Нервный, закрытый, как многие талантливые люди, и оставшийся совершенно один. Он тосковал по умершей матери, но не мог это выразить иначе, нежели окружить себя ее вещами, и боль его все не унималась.

А теперь он сгорает в больнице, и кто знает, чем все для него закончится.

— Ну уж нет!

Она знает, что завтра сварит крепкий бульон с кореньями и поедет в больницу, и пусть она будет выглядеть назойливой, выжившей из ума старухой, но бульон этот заставит парня выпить во что бы то ни стало. Он же не виноват, что у него больше нет матери, которая позаботилась бы о нем. И девушки, видимо, тоже нет. Ну, это понятно — они с Геннадием так заняты, что им не до девушек.

На столике в гостиной зазвонил телефон — это Наташа оставила трубку. Дочь о чем-то болтала с Геннадием, а позвонил ей коллега из больницы. Диана Викторовна отнесла ей сотовый, и Наташа, взглянув на экран, сразу же схватила телефон.

— Да, Саша. Что?!

Лицо ее побледнело, глаза стали несчастными, и Диана Викторовна поняла, что стряслось нечто очень плохое. Генка не видит Наташиного лица, а она видит. Неужели…

— Что, Наташа?

Она обернулась и посмотрела на Генку испуганными глазами.

— У него сердце остановилось. — Наташа положила сотовый и села на табурет, глядя на Генку и мать немного растерянно. — Полчаса назад остановилось сердце, и…

— Он умер?!

Генка беспомощно опустил руки. Умер Олег. Умер весной, от гриппа, и…

— Нет. — Наташа вздохнула. — Сердце запустили, но Саша говорит, что шансов у него мало.

— Но они есть! — Диана Викторовна не намерена была сдаваться. — И это же хорошо, что его вовремя отвезли в больницу, там врачи сразу бросились на помощь, запустили сердце, а если бы это случилось дома, он бы сейчас уже был мертв, а так его вытащат, вот увидите. Завтра поедем к нему, и…

— Мама, Саша говорит, шансов практически нет.

— Вот когда он скажет, что нет совсем, тогда и будем впадать в уныние, а если есть хоть один, значит, он его использует. Судя по тому, что я поняла об этом парне, он не сдастся. Такие тихие — они упрямые и никогда не сдаются.

Диана Викторовна принялась собирать посуду со стола, всем своим видом показывая, что аудиенция закончена и делать детям на кухне больше нечего.

— Гена, я тебе в гостевой спальне постелила, как обычно. Ложитесь оба спать, утро вечера мудренее.

Генка с Наташей переглянулись и сочли за благо ретироваться.

— Что она уже задумала? — спросил Генка. — Это «ж-ж-ж» явно неспроста…

— А то ты ее не знаешь! — Наташа фыркнула. — Мирный атом, а не мать. Что бы она ни задумала, помешать мы ей по-любому не сможем, а возглавить безобразие она нам не позволит, все свои безобразия она всегда возглавляет сама. Лично я собираюсь лечь спать, устала зверски. И тебе советую.

Генка поплелся в комнату, которая раньше была спальней его приятеля. Но после того, как Гришка женился и уехал жить в далекую Канаду, получив там работу, Диана Викторовна переделала спальню сына в гостевую комнату. Здесь уже ждала Генку тахта, застланная чистым бельем, и он, не раздумывая, нырнул под одеяло и свернулся калачиком. В этом доме ему всегда было хорошо и уютно.

Краем сознания он подумал об одежде, засунутой в стиральную машинку, но ни на что большее мыслей у него уже не хватило.

5

Полковник Бережной часто ночевал в кабинете — работы было много, а жил он один, притом далеко, так что в шкафу у него имелись постельные принадлежности, свежие рубашки, носки и белье. Но сегодня он почти собрался домой, а после звонка Дианы снял пиджак и снова сел в кресло. Если сейчас заниматься вопросом, то домой он попадет хорошо если к полуночи, и смысла ехать через весь город, чтобы просто переночевать в своей кровати, он не видел.

Сделав несколько звонков, Бережной озадаченно уставился в темное окно. Похоже, что Диана права, дело очень странное. Набрав номер дежурного, он попросил послать кого-нибудь за кофе и бутербродами в круглосуточный магазин, а сам позвонил майору Реутову. Он понимал, что Диана вполне может нафантазировать, чего и в природе нет, со свойственной ей эмоциональностью, но он все равно доверял ее чутью и всегда удивлялся, потому что ее догадки, как правило, оказывались верными.

— Вот так рождается человек сыщиком от бога, а занимается черт знает чем. — Бережной с улыбкой взглянул на книгу в ящике стола. — «Слезы ангелов», надо же. Ну, однако ж, и детективы надо кому-то писать.

Он перевернул книгу — на обратной стороне обложки было фото Дианы, ее большие глаза смотрели весело и чуть насмешливо. Конечно, фотография была парадная и нравилась полковнику очень, но Диана, живая Диана нравилась ему гораздо больше. И не просто нравилась. Много лет они были вместе — как говорила Диана, «дружили», хотя полковник считал, что это отношения. Но Диана отношений боялась и всеми силами избегала подобных определений, как боялась и вообще всего окончательного, что не подлежит изменениям.

— Реутов.

— Здравствуй, Денис Петрович. Ты еще на работе?

— На работе. — Реутов явно был озадачен. — Андрей Михайлович, что-то случилось?

Бережной понимал, что сейчас топтаться по лужайке Реутова нехорошо, но все же номинально, как старший следователь по важным делам и как заместитель начальника, он имеет право запрашивать материалы. И он не хочет делать этого официально, потому и звонит. И Реутов понимает это, потому и озадачен.

— Зайдешь ко мне? — Бережной кивнул сержанту, который принес термос с кофе и бутерброды. — Кофе у меня тут, и еды принесли. Поговорить надо о твоем сегодняшнем деле.

— Сейчас зайду.

Реутов отсоединился, а Бережной достал большую тарелку и выложил в нее бутерброды из пластикового контейнера. Если Реутов на работе, значит, перекусить не откажется, а совместная трапеза настраивает на диалог. А Бережному сейчас очень нужно прощупать дело, которое взял сегодня Реутов. Возможно, Диана права и за всей той поножовщиной кроется совсем другое что-то. И если так, то нужно не дать Диане влезть в дело и распугать всех злодеев, а потом попасть в неприятности.

Реутов вошел в кабинет, и Бережной кивнул на свободное кресло — садись, мол.

— Чай или кофе?

— Я бы чаю выпил, Андрей Михайлович. — Реутов плотоядно посмотрел на тарелку с бутербродами: есть он хотел немилосердно, пообедать не успел. — Я все-таки домой хочу сегодня попасть, а после кофе спать не смогу.

— Тогда налей себе сам, чайник только что вскипел. — Бережной подвинул коллеге тарелку с бутербродами. — Угощайся, Денис Петрович, тут хватит на двоих. Они хоть и покупные, но делают их неплохо, в том магазинчике свой отдел кулинарии.

— Мы обычно в «Восторг» за едой ездим, а сегодня…

— До «Восторга» от нас далеко, так что не обессудь. — Бережной налил в чашку кофе и подождал, пока Реутов соорудит себе чай. — Хочу прояснить ситуацию. Твое сегодняшнее дело немного затрагивает одну мою очень хорошую приятельницу. С ее дочерью ты сегодня познакомился на месте преступления.

Реутов прикинул в уме, кто же в том хаосе мог оказаться дочерью приятельницы Бережного, и вариантов не оказалось.

— Докторша? — Реутов отпил чай и взял бутерброд. — Хорошая девушка, но было видно, что в подобную ситуацию попала впервые.

— А откуда ей попасть в такую ситуацию? — Бережной отпил кофе и тоже взял бутерброд. — Благополучная семья, институт, работа в больнице, впереди отличное будущее. Наташа — славная девочка, но Диана, ее мать, слишком опекала своих детей и сейчас опекает. Конечно, девушка напугана.

— Ну, так она даже как свидетельница по делу не пойдет. — Реутов мысленно выругался — времени на такой разговор у него не было. — Скажите своей приятельнице, что дочку никуда вызывать не будут, и я…

— Ты не понял, Денис Петрович. — Полковник ухмыльнулся. — Ты решил, что Диана просила меня, чтобы я уломал тебя не упоминать в деле о ее дочери? Нет, конечно, ничего подобного. Диане такое и в голову не пришло. Но пришло нечто другое, и тут я хочу услышать твое мнение, потому что идея, конечно, целиком достойная заговора рептилоидов, но иногда самые на первый взгляд бредовые версии оказываются правильными. Расскажи мне, что там сегодня случилось.

— Я дело захватил, с фотографиями. — Реутов подвинул Бережному папку. — Экспертизы еще не готовы, но вы почитайте, а потом я отвечу на вопросы.

Бережной кивнул и открыл дело. За годы работы он видал всякое, и кровавая каша на снимках особого впечатления на него не произвела. Ну, массовая резня в маргинальном сообществе, такое случается, и нередко. Правда, с годами разборки становились все более жестокими, и он это замечал, но ведь и жизнь стала более жестокой, что ж удивляться всеобщему озверению?

— За сутки пять трупов. — Бережной покачал головой. — Многовато, да…

— Первого убили утром. — Реутов проглотил остатки бутерброда и почувствовал себя значительно лучше. — Там в восемнадцатой квартире парнишка живет, программист, вот он слышал звуки драки, но не видел — благоразумно отсиделся за закрытой дверью. Семенов утром туда выезжал, разговаривал с приятелем этого парнишки. А вечером звонит Семенову этот самый приятель — прямо при мне звонок был. Его Геннадием зовут, парня этого, и он сообщил Семенову, что, дескать, звонила врач и сказала, что снова драка и смертоубийство. Ну, мы решили просто посмотреть поехать, а там… В общем, массовое помешательство, причем уровень агрессии был такой, что даже баб пришлось заковать и вытаскивать в машины разве что не волоком. Нам это странным показалось — Семенов говорит, что и раньше дрались жильцы, как без этого? Сплошная пьянь там, но чтоб до такого доходило — никогда. Так что мы велели экспертам собрать все емкости из-под спиртного, кровь на анализ взяли — отчего-то мне кажется, что в водку, которую пили тамошние жильцы, что-то было подмешано. Ну, никак иначе не объяснить такой резкий всплеск агрессии.

— Умысел?

— Похоже на то. — Реутов взял еще один бутерброд и отхлебнул из кружки. — Семенов говорит, что если драки и случались, то максимум это были фингалы и расквашенные носы, даже без поножовщины. Мол, расквасят носы друг другу, а потом снова вместе бухают, а тут остервенение такое… Нет, не верю, что это просто так. Эксперты завтра днем обещают токсикологический анализ, и то подгоняю в хвост и в гриву, но вы же знаете, как у нас…

— Знаю. — Бережной кивнул на тарелку. — Ты ешь, Денис Петрович, не стесняйся. Ну, с водкой, скорее всего, ты прав. И нужно будет обязательно выяснить у выживших, кто ее принес, откуда она вообще взялась. Вряд ли это напиток из супермаркета, у тамошних обитателей денег на такую роскошь нет, скорее всего, пойло от одного из местных самогонщиков. Но я вот что хочу у тебя выяснить…

Бережной понимал, что, озвучив версию Дианы, он будет выглядеть в глазах молодого коллеги старым параноиком, но отчего-то эта версия не казалась ему безумной. За два с половиной десятка лет работы он убедился, что нет ничего, что бы люди не сотворили друг с другом, нет такого вреда, который бы люди не причинили ближним, или такой жестокости, на которую люди не были бы способны, и потому возможно все, просто нужно выяснить мотив, и тогда станет понятно, кто преступник.

— Я слушаю вас, Андрей Михайлович.

Реутов всегда уважал полковника, считая его одним из тех немногих настоящих следователей, для которых истина важнее собственных преференций. А мастерство Бережного как следователя было притчей во языцех, и Реутов не прочь был разделить ношу этого непростого дела с полковником, осознавая, что им с напарником будет чему поучиться у такого человека. Да и перед начальством он, если что, сможет их прикрыть.

— Я звонил в больницу, куда доставили Олега Горчинского, того самого парня из восемнадцатой квартиры. — Бережной вздохнул. — Собственно, там как раз все плохо, у парня остановилось сердце, его реанимировали — тяжелейшая форма гриппа. И на первый взгляд — ничего особенного, в городе эпидемия. Но дело в том, Денис Петрович, что именно этот штамм гриппа в городе не был замечен, а вдобавок все дети, которые жили в том коридоре, тоже больны. У большинства из них болезнь в начальной стадии, а вот полугодовалый младенец умер в машине «Скорой», не довезли. И все заболели внезапно, Горчинский заболел вчера, дети слегли с температурой, как только попали в больницу. Сейчас нужно изолировать взрослых, задержанных там, иначе у нас все КПЗ переболеет, и мы не уйдем от того же. И в связи с этим у меня возникает закономерный вопрос: откуда взялся такой вирус? Как возможно, что повально заболели все, кто жил в том коридоре? А жильцы этажом ниже здоровы. Ну, по крайней мере, пока здоровы, а там видно будет. Но ты понимаешь, Денис Петрович, что это может значить?

— Да ну… — Реутов покачал головой. — Кому нужна кучка маргиналов, чтоб специально заражать их?

— Надо пробы взять со стен, дверей и пробы воды. — Полковник вздохнул. — Понимаешь, Денис Петрович, нужно сейчас взять все пробы, сегодня же. Об этом я уже распорядился через твою голову, ты уж меня прости, но мешкать нечего. У нас мертвый ребенок и полтора десятка заболевших детей, не говоря уже об Олеге Горчинском, который на грани жизни и смерти.

— Вы хотите сказать, что некто достал вирус и распылил его в том коридоре?

— А ты видишь другое объяснение? — Бережной поднялся и жестом приказал коллеге сидеть. — Мне лучше думается, когда я хожу. Да, Денис Петрович, я вполне способен предположить, что некто достал вирус и намеренно заразил жильцов. Зачем? Да я тебе прямо сейчас назову причину, навскидку. Дом принадлежал абразивному заводу, потом был передан на баланс города. Место там неплохое, застройщикам снести эти трущобы и построить многоэтажку — милое дело, но куда девать маргиналов? Их же расселять надо, а иметь с ними дело — хуже некуда, потому что по-трезвому это одни люди, а как напьются — совершенно другие. К тому же это очень дорого — расселить их, учитывая, что там несовершеннолетние, а это значит, что купить каждому из алкашей по комнате в коммуналке не выйдет, детям нужны условия не хуже и право собственности на определенные квадратные метры, иначе социальная служба опротестует расселение. А так — смотри, как чудесно: маргиналам подбросить водку, в которую нужно просто добавить нечто, заставившее их убивать друг друга, а для остальных, чтоб совсем уж наверняка, распылить вирус, от которого они гарантированно склеят ласты. Расчет был как раз на то, что когда дети заболеют, их родители в пьяном угаре этого не заметят, а когда заметят, будет поздно. Вот тебе причина.

— Да ну, Андрей Михайлович. — Реутов озадаченно посмотрел на полковника. — Это… совсем уж.

— Да? — Бережной хмыкнул. — Это просто версия, и она имеет право на жизнь, если подсчитать, во что встанет расселить это отребье, а так — все упрощается, и намного. Но эта версия озвучена для того, чтобы показать тебе: причина может быть настолько невероятна, что нормальному человеку и в голову не придет. А потому я послал туда экспертов, и дай бог, чтобы я ошибался. Тогда вы между собой посмеетесь над старым параноиком и решите, что пора Бережному на пенсию.

— Что вы, Андрей Михайлович, мы к вам всегда с огромным уважением, вы же знаете!

— Да это я так, Денис Петрович. — Бережной долил себе кофе. — Вот, смотри.

Он достал из ящика книгу и пододвинул Реутову. Тот взял ее в руки, с удивлением обнаружив, что книга — какой-то женский детектив, а на обложке обнаружилась фотография автора — моложавой блондинки с приветливой улыбкой и большими голубыми глазами. Диана Макарова. Он и раньше слышал это имя, и книги ему попадались, у Сони на полке точно стоят… А ведь Соня может знать эту Диану. А девушку-врача зовут Наташа Макарова — и она, стало быть, дочь этой дамы. Хорошей знакомой полковника Бережного. Только автору дурацких детективных романов могла прийти в голову версия с распылением вируса, а Бережной, похоже, имеет на эту тетку виды, раз не поленился вникнуть в дело, да как! Экспертов послал и его, подчиненного, самолично бутербродами угощает! Зацепила она его, видать, знатно.

Все знали, что полковник давно разведен и живет один. Высокий, плотный, с густыми, коротко стриженными темными волосами, с тяжелой челюстью, смуглый, со светлыми глазами и прямым аристократичным носом, он был похож не на следователя, а скорее на гангстера из американских фильмов о бандитах Чикаго. Реутов знал, что полковник пользуется успехом у женщин, как и то, что он не заводит романов на работе, и теперь Реутов понимает почему. Зачем полковнику дамы в погонах, когда где-то там есть Диана Макарова с такими шикарными глазами, что… В общем, Реутов решил, что своими открытиями делиться ни с кем не станет, потому что его уважение к Бережному самое искреннее, но в данном случае полковник, пожалуй, хватил через край. Ну, кому в здравом уме придет в голову такая нелепость — заражать гриппом кучку алкоголиков?

— У моей жены есть ее книги. — Реутов вернул полковнику томик. — Может, они знакомы, Соня у меня…

— Знаю, как не знать, — Бережной засмеялся. — Твою знаменитую жену все знают. Как она себя чувствует? Когда пополнение намечается?

Реутов про себя удивился, что Бережной знает такие подробности, но виду не подал.

— В июле родит, девочка будет, если верить ультразвуковому исследованию.

— Ну, это отлично. — Бережной кивнул. — Девочка — это очень хорошо. Да, писатели, брат, это особые люди. Хотя Диана сердится, когда слышит о том, что вот, дескать, творческому человеку необходимы особые условия и какие-то особые мерки к его поступкам — тут она прямо из себя выходит. Она одна двоих детей подняла, выучила и всегда считала себя такой же, как все, хотя, безусловно, она не как все, но с ней спорить сложно. И вот эта идея с вирусом — ее. Но сразу тебе говорю, вначале она показалась мне бредовой, вот как тебе, но потом я позвонил в больницу, доктора послушал…

Зазвонил телефон, и Бережной поднял трубку.

— Да, Миша. — Он нахмурился. — Вызывай, конечно. Задокументируйте там все как положено и возвращайтесь.

Полковник положил трубку и посмотрел на Реутова.

— Иногда я думаю, что Диана — ведьма. — Бережной вздохнул. — Эксперты считают, что вирус был распылен на стены коридора и, скорее всего, на ручки дверей. Нашли остатки вещества, которое связывало вирус. Сейчас вызвали специальную службу, и я думаю, остальных жильцов отселят в течение часа-двух. Денис Петрович, распорядись, чтобы задержанных с сегодняшней драки отсадили от остальных, и запереть бы их… Черт, а куда их запереть?

— Думаю, за ними приедет та самая служба. — Реутов удивленно посмотрел на Бережного. — Нет, я понимаю, как к такому выводу пришли вы. Позвонили в больницу, выяснили факты, сопоставили. Но как к этому выводу пришла ваша приятельница Диана Макарова?

— В том-то и дело, что я понятия не имею. — Бережной устало потер виски. — Как она видит сразу то, что я вижу только со временем, выяснив факты… Все-таки писатели — люди особенные. А уж Диана — и вовсе.

Реутов кивнул и поднялся.

— Как теперь с этим делом?

— Я могу забрать его себе. — Полковник кивнул на папку. — А можем работать совместно.

— Совместно, — ответил Реутов, прикинув варианты. — Я с удовольствием поработаю с вами, Андрей Михайлович.

— Я рад. — Бережной почувствовал, что очень устал. — Так ты распорядись там. Я сегодня на работе ночую, так что если понадоблюсь — смело приходи. Но, думаю, мешать специалистам нам ни к чему, а эксперты уже взяли все пробы, которые были нужны для дела.

— Отдыхайте, Андрей Михайлович. — Реутов посмотрел на папку с делом. — Пусть сегодня у вас останется?

— Да, я просмотрю еще раз. А ты езжай домой, Денис Петрович. Завтра к двенадцати соберем совещание и решим, как быть, тем более и остальные результаты экспертиз будут готовы, надеюсь.

Реутов мысленно ухмыльнулся. Конечно, результаты будут готовы, раз уж сам Бережной работает над делом. Полковник слыл человеком безжалостным к любому разгильдяйству и необязательности, и экспертам этот факт был отлично известен. А потому Реутов поспешил к себе в кабинет, наскоро соображая, куда же ему отсадить теоретически зараженных арестантов.

* * *

— Ночь была тяжелой.

Диана Викторовна кивнула — понятно, что если ночь тяжелая, то и утро не лучше, но главное, мальчик жив.

— Но если он пережил ночь, то шансы его увеличились. — Врач устало потер небритую щеку. — Нет, есть он еще не может, спит и будет спать весь день, но если там ваш бульон, то я бы выпил чашку, устал зверски и есть хочу. А еще у нас тут лежит парнишка, которому чашка бульона тоже была бы очень кстати.

— Конечно, забирай. — Диана Викторовна достала термос из сумки. — Что это за вирус такой ужасный?

— В том-то и дело, что такой штамм в городе не ходил. Спасибо, Диана, обожаю я ваш бульончик. Увидеть Олега вы не сможете, он в отдельном боксе. И, судя по всему, заболел он не один — просто у него быстро развилась болезнь, потому что иммунитет ни к черту. Мы сейчас освободили несколько боксов в правом крыле и свезли туда подростков из его дома, у них у всех тот же вирус, и мы уже интенсивно лечим их, но я в толк взять не могу, как такое могло произойти.

— Ну, это вирус, он не спрашивает.

— Диана, эпидемия давно закончилась, и этого штамма гриппа в городе не было. Начинается все с воспаления в горле, которое, впрочем, быстро проходит — зато появляется сильный кашель, и выглядит все вначале как бронхит, но через сутки начинает проявляться и остальное. И течение болезни настолько тяжелое, что лично я подобное вижу впервые за всю мою практику. Причем заболела только эта группа людей, больше нигде в городе не зафиксированы случаи заболевания. Я уже позвонил в санстанцию, чтобы взяли пробы. Откуда-то же взялся вирус, и я хочу знать, откуда?

Диана Викторовна кивнула, словно слова врача подтверждали какую-то ее догадку, а за ее спиной переглянулись Генка и Наташа. Конечно, все это более чем странно.

У Дианы Викторовны зазвонил телефон, и она, отдав Наташе сумку, отошла к окну — этого звонка она ждала все утро.

6

— По словам арестованных, водка обнаружилась на общей кухне. — Реутов прикрепил к доске фотографии с места преступления. — На этаже половина квартир без выделенной кухни, на восемь комнат одна большая кухня, зато сами квартиры типа двухкомнатные, там семьи с детьми и жили. Водка обнаружилась накануне утром, и мужики, которые нашли ее, тут же распили бутылку, после чего и случилось первое убийство. Остальные бутылки в общей суматохе припрятала сожительница убитого — дабы не изъяла полиция, ну и помянуть же надо было, вот она и унесла. А вечером это стадо село поминать свежеубиенного, и уже через час они самозабвенно дрались в общем коридоре. Эксперты провели токсикологический анализ крови всех участников событий, у всех в крови обнаружилось то же психотропное вещество, что и на стенках бутылок и стаканов. Отпечатки принадлежат только жильцам, как и во всем коридоре, подсобных помещениях и квартирах.

— Если человек додумался до такого паскудства, то уж не оставить отпечатков — тем более ума хватило. — Бережной рассматривал новые фотографии. — Что говорят эксперты по поводу вируса?

— Только то, что вирус был распылен в общем коридоре и на ручки дверей, — вздохнул Реутов. — Андрей Михайлович, наши эксперты никогда не сталкивались ни с чем подобным, как и я. Это же… ну, совсем уж. Биологическое оружие какое-то! Кто и зачем это затеял, непонятно. Кстати, я проверил вашу версию — нет никаких свидетельств того, что застройщики вообще интересуются этим домом, и это неудивительно, уж больно место неподходящее. Вроде бы и центр города, но под мостом, в распадке…

— Я думал об этом. — Бережной посмотрел на Реутова. — Напарник твой до сих пор в отпуске?

— В отпуске, Андрей Михайлович, укатил с семьей на теплые моря. — Реутов нахмурился — ему тоже хотелось на моря. — Я могу Семенова подключить, он толковый.

— Отлично, привлекай его к делу, — кивнул Бережной. — Звонил в больницу — все дети, поступившие вчера, в тяжелом состоянии, несмотря на то что лечение было начато вовремя. И парень этот, Олег Горчинский, пока в очень тяжелом состоянии, и выживет ли, до сих пор неизвестно. Сегодня его подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, а это не шутки. Очень тяжелая форма гриппа, как говорит врач. А младенец умер, да…

— Я в толк взять не могу, почему первым заболел именно Горчинский, а не дети? — Реутов задумался. — Эксперты говорят, что вирус был распылен по всему коридору. Сейчас там люди из МЧС работают, остальных жильцов отселили и поместили в карантин, но пока никто не заболел. А Горчинский домой приходил только ночевать — в отличие от остальных жильцов, которые буквально жили в том коридоре. Не стыкуется тут что-то…

— Да, не стыкуется, а надо сделать так, чтоб стыковалось. И прививки надо сделать, раз уж мы работаем над таким делом. — Бережной покачал головой. — Слышишь, Денис Петрович? И нам с тобой, и Семенову, причем сегодня же. Но я об этом уже позаботился, врач приедет прямо сюда, будет у меня с минуты на минуту.

Реутов поморщился — уколов он не любил, но дома ждала беременная Соня, и не хватало только принести тяжелейший вирус и заразить жену. Конечно, полковник прав, обязательно нужна прививка.

— Если намеревались убить Горчинского, то это весьма экзотический способ. — Реутов снова перечитывает заключение экспертов. — Перезаразить всех местных алкашей, и пойди пойми, кто там первым заболел, а даже если выяснить, кто первым, то намеренное заражение как докажешь? Хорошо, что у вас подруга с таким мышлением креативным, а мне бы вот и в голову не пришло.

— Диана — женщина необычная. — Бережной улыбнулся. — Детективы пишет. И мыслит соответственно.

Зазвонил телефон, Бережной снял трубку.

— Да, проведите. — Оглянулся на Реутова: — Зови Семенова, приехал врач, сейчас прививки от этого штамма гриппа нам сделает.

Реутов достал телефон и набрал номер Семенова, а в кабинет заглянул дежурный.

— Привел, Андрей Михайлович.

— Так пусть входит, что ж ты доктора в коридоре маринуешь? — Бережной собрал со стола бумаги и фотографии. — И вот, возьми деньги, пусть кто-нибудь сбегает в магазин и бутербродов купит, а то и пиццу.

Дежурный пропустил в кабинет мужчину лет пятидесяти, которого сопровождал совсем молодой парень с блестящим контейнером в руках.

— Здравствуй, Андрей.

— Давно не виделись, Дмитрий Дмитриевич. — Бережной вышел из-за стола и пожал руку вошедшему. — Знакомься, майор Реутов, мой коллега, вместе работаем над этим делом. Майор, это Дмитрий Дмитриевич Озарянский, мой давний друг, врач-вирусолог. Специально к нам из Питера приехал.

— А это мой сын Стас. — Озарянский повернулся к сопровождавшему его парню. — Стас, поставь контейнер на стол, что ты замер? Андрей, я приехал сразу же, как получил твое сообщение. Коллеги из МЧС согласились на мое участие в расследовании, и я привез вакцину от этого штамма. Я вас обоих сейчас осмотрю… Погоди, ты говорил, вас трое?

— Семенов уже идет. — Реутов покосился на дверь. — Доктор, у меня есть к вам вопрос. Как могло случиться, что вирус был распылен в общем коридоре, а первым заболел здоровый молодой парень, практически не бывающий дома, тогда как дети, постоянно находящиеся в зараженном помещении, слегли через сутки-полтора после него?

— Никак. — Озарянский уже снял пальто, под которым оказался аккуратный серый костюм. — Андрей, где руки помыть?

— А вот, моя комната для отдыха. — Бережной открыл дверь в маленькую комнату, вмещавшую диван, небольшой шкаф и умывальник. — Но дело в том, Дима, что майор задал тебе абсолютно резонный вопрос. Первым заболел Олег Горчинский, двадцать семь лет, программист, который практически не бывал в общем коридоре и вообще домой приходил только ночевать. Но как раз он слег первым, а дети заболели позже, как и взрослые.

— Насколько позже?

— На сутки-полтора. Если он всех заразил, то зачем было распылять вирус в коридоре? А если он заразился от распыленного вируса, то почему остальные заболели позже? Разве такое возможно?

— Нет. — Озарянский вымыл руки и уступил место около умывальника своему сыну. — Инкубационный период этого штамма — двое суток. Если только человеку не ввели вирус прямо в кровь или не скормили вместе с едой или питьем. И если допустить, что ваш парень заболел и заразил остальных, то заболеть они должны были только сегодня и не так тяжко, как сейчас, а первые симптомы.

— Ерунда какая-то получается. — Реутов пожал плечами. — А если, например, допустить, что Горчинского кто-то накормил вирусом намеренно, как быстро он должен был заболеть?

— Через пять-шесть часов. — Озарянский открыл контейнер и достал оттуда еще один, поменьше. — То есть если он заболел вчера, то остальные должны были бы заболеть только сегодня к вечеру, а то и завтра, и не все.

— А это вполне может значить, что Горчинский получил вирус не дома. — Бережной с опаской следил за приготовлениями врачей. — А где? И как?

— Самое главное — кто и как достал этот вирус. — Озарянский надел перчатки. — Андрей, сними пиджак и расстегни рубашку, я тебя послушаю. Вы тоже, молодой человек.

— Зачем это?

— Затем, Андрей, что если у кого-то из вас хотя бы насморк есть, прививку делать нельзя. Стас, дай майору градусник. Андрей, ты тоже держи, нужно температуру измерить.

— Но…

— Потом разговоры, а сейчас я послушаю вас.

В кабинет вошел Семенов и, увидев происходящее, инстинктивно попятился.

— Входи, Виталий. — Бережной кивнул, приглашая коллегу. — Это нужно сделать.

Врачи работали сноровисто. Измерили температуру, давление, Озарянский тщательно прослушал всех троих полицейских.

— Андрей, в сердце шумы, бросай курить, сколько раз говорено! — Озарянский сложил стетоскоп и поднялся. — Так вот, что касается этого вируса. Вирус, которым больны ваши пострадавшие, — в чистом виде штамм гриппа-испанки, который в начале прошлого века выкосил миллионы людей по всему миру. И я хотел бы знать, откуда он взялся, его сто лет не было. И если парень заболел, минуя инкубационный период, а остальные — в течение суток после него, то это означает, что парень этот вирус получил не так, как остальные, и где-то в другом месте, не в том коридоре.

— Но штамм вируса один?

— Из тех документов, которые я сегодня успел просмотреть, следует, что — да, вирус один и тот же, причем даже из одной пробирки, так сказать. Генетические маркеры вируса из разных партий всегда отличаются. Инкубационный период не врет, вирус был распылен в коридоре того дома максимум двое суток назад, и если это так — а это так, то вполне очевидно, что парень, заболевший раньше, чем прошло двое суток, заразился не дома.

— То есть ему где-то намеренно скормили вирус?

— Да, Андрей, намеренно. В надежде, что вирус его убьет, и вероятность этого сохраняется, кстати. — Озарянский вздохнул. — И остальные, возможно, были заражены, чтобы скрыть покушение на этого парня, как его… Олега Горчинского. Мелодрама какая-то, ей-богу. Давай-ка бицепс, Андрей. С этим штаммом гриппа шутки плохи, от него смертность очень высокая.

— Черт подери, а наши эксперты! И ребята-опера! — Реутов даже подскочил. — Пока не знали, что там вирус, вполне могли заразиться!

— Это проблема. — Озарянский кивнул. — Но сюда уже едет бригада медиков из МЧС, ваши сотрудники будут осмотрены и привиты, а те, кто контактировал с вирусом непосредственно, помещены в карантин. К сожалению, это не исключает заражения — все сотрудники после смены уже побывали в транспорте, дома… В общем, вполне можно ждать эпидемии.

Полицейские переглянулись. Представив, как вирус, словно снежный ком, обрастает все новыми жертвами, они понимали и то, что опасность принес некто извне, намеренно, и опасность — вот она.

— Велю Соне собираться. — Реутов взялся за телефон. — Позвоню тестю, чтоб забрал ее на дачу, нечего ей в городе сидеть.

— Правильно. — Бережной подумал о Диане. — Дмитрий, а есть еще сыворотка?

— Есть. — Озарянский ухмыльнулся. — Диана сейчас подъедет, я ей позвонил, и привезет приятеля заболевшего парнишки — надеюсь, их прививать еще не поздно.

Бережной застегнул рубашку и отвернулся к окну. То, что Диана сюда приедет…

Они не виделись уже месяц, с того последнего разговора, когда он предложил ей выйти за него, а Диана отказала ему — в присущей ей милой манере, но отказала.

— Андрюша, ты же понимаешь, что я не люблю что-то менять в своей жизни.

Он знал, что Диана не любит перемен, но надеялся, что… В общем, он надеялся — и проиграл. Свою размеренную устоявшуюся жизнь Диана ценила больше, чем их многолетние отношения, и она искренне не понимала, зачем ему понадобилось что-то менять.

И между ними возникло… нет, не напряжение, но какая-то неловкость, и они какое-то время перестали созваниваться и видеться. Вернее, это Диана перестала, а он подчинился. И когда она вчера вечером позвонила, был очень рад. Он собирался вернуть ее, так или иначе, а вопрос о браке на время отложить. Пусть Диана свыкнется с мыслью, что он отступать не намерен, но и давить на нее не станет.

— Пока все выглядит так, словно покушались на Горчинского. — Семенов наконец осмелился подать голос. Бережного он побаивался. — Но я не понимаю, зачем надо было такую сложную схему проворачивать? Можно было просто убить его, стукнув чем-то по голове, например. Да мало ли простых и надежных способов? А тут драма какая — вирус, зачем это нужно?

— Может быть, затем, чтобы никому в голову не пришла мысль об убийстве? — Бережной думал о Диане, и вопросы Семенова ему сейчас мешали. — А списать смерть Горчинского на болезнь, особенно если кто-то в той клоаке тоже заболеет… Расчет был на то, что мы не станем копать.

— Если они не хотели, чтобы мы копали, не надо было подбрасывать маргиналам отравленную водку, а так — порезали они друг друга, мы приехали, и тут уж за странности с этим вирусом зацепились.

— Возможно, водку подбросил кто-то другой. — Реутов понимал, куда клонит Семенов. — Кто-то тихо-мирно скормил Горчинскому вирус и перезаразил соседей, а кто-то принес заряженную психотропом водку. И если бы не эта водка, то смертность от вируса нас бы не заинтересовала, это даже в поле зрения не попало бы, перемерли б они там по-тихому, и все. Тот, кто подбросил водку, спутал карты тому, кто позабавился с вирусом.

Они замолчали, слышно было только позвякивание инструментов, которые укладывал в контейнер молчаливый Стас. Доктор Озарянский тоже призадумался, постукивая пальцами по столу.

— Что, Дима? — Бережной знал приятеля тридцать лет и понял, что тому пришла в голову какая-то мысль. — Что ты думаешь обо всем этом?

— Я, безусловно, не сыщик, а только скромный врач, — Озарянский нахмурился, — но из всего произошедшего я сделал очевидный вывод, который вы, граждане сыщики, упускаете из виду. А именно: и человек, который распространил вирус, и человек, который, как я понял из вашего разговора, напичкал кому-то водку психотропным средством — если это не один и тот же человек, а два разных, — но оба они имеют отношение к медицине, так или иначе. Потому что вирус этот в аптеке не купишь, его можно взять в считаных лабораториях, и список этих лабораторий я вам составлю. Одна из них, кстати, находится в Александровске. Пробирки с вирусами — это вещества строгого учета, и отследить ту или иную партию достаточно просто.

— Зачем вообще держать у себя такую гадость? — Семенов представил себе холодильник, наполненный бутылочками с разными смертоносными болезнями, и внутренне содрогнулся. — Это же опасно!

— Не опаснее протухшей ветчины в холодильнике любого из граждан. — Озарянский покачал головой. — Эти вирусы нужны для производства сывороток — вот этих самых, что я сегодня вам вколол. Вирус гриппа мутирует достаточно быстро, появляются все новые штаммы, и прививка против гриппа-испанки бессильна в случае, например, калифорнийского гриппа. Она, конечно, ослабит течение болезни, но заражения не избежать. А вот выяснить, откуда взялся вирус, как и вещество, которым опоили алкоголиков, вам еще предстоит. Как и то, кто и зачем все это сотворил.

У Бережного вновь ожил телефон, и он, глянув на номер, нахмурился — звонил врач, с которым он говорил утром. Полковник понимал, что дело есть дело, но если звонит врач, значит, новости плохие.

— Бережной. — Он слушал, не перебивая, потом посмотрел на собравшихся. — Врач звонил, из той больницы, где зараженные лежат. Умерли еще двое: мальчик семи лет и пятилетняя девочка.

— Речь уже идет о массовом убийстве. — Реутов представил, как Соня собирается на дачу под пристальным наблюдением тестя, и порадовался. — А Горчинский?

— Пока жив. — Бережной покосился на врачей. — Дима, ты…

Дверь открылась, и в комнату вошла Диана Макарова, за ней шагнул Геннадий с какой-то большой сумкой в руках.

— Добрый день, ребята. — Диана улыбнулась всем, и Озарянский заулыбался в ответ. — Дима, давно не виделись. О, да это же Стасик! Боже мой, какая громадина!

— Здравствуйте, тетя Дина, — Стас впервые за все время подал голос. — Вот, приехал с папой…

— Молодчина какой. — Диана кивнула Геннадию, и тот поставил сумку в кресло. — Обязательно в гости приходи. Дима, слышишь? Где вы остановились?

— Пока нигде, но…

— Ну и отлично. У меня свободна гостевая спальня, остановитесь у меня. — Диана открыла сумку и стала выгружать на стол термос и судки. — Обедать, мальчики. Руки мыли?

— Дина…

— Андрей, ты же не выгонишь своих сотрудников, чтобы самому стрескать все? — Диана засмеялась. — Стасик, не стой, достань тарелки, они в сумке. Я тут приготовила того-сего, потому что знаю я вас, снова сухомятка целый день.

Бережной смотрел на Диану, на сотрудников и Стаса, которые вдруг словно обрели цель и очень слаженно накрывали на стол, а Озарянский толкнул его в бок.

— Говорил с ней?

— Ну, да.

— И что?

— И ничего.

— А я тебя предупреждал. — Озарянский хмыкнул. — Ничего, не отступай, Андрей. Диана — это тебе не что попало, это…

Бережной кивнул. Диана — это Диана, и чтоб получить ее, нужно… Он не знал, что нужно. Он любил эту женщину, как умел, и, как умел, показывал это, но что можно сделать, если женщина такая, как Диана? И что можно сделать, если она одна такая на свете?

Вот только как убедить ее, что он сам нужен ей, Бережной не знал.

7

Олег вынырнул из жаркой тьмы утром. Узкий бокс, в котором он находился, был освещен солнцем, льющимся из половинки окна. Вторая половина окна была, видимо, в соседнем боксе — фанерная стенка делила полноценную палату на несколько отдельных помещений, и Олег какое-то время лежал и просто смотрел в окно, щурясь от яркого света. Там, откуда он вернулся, были горячий вязкий полумрак в красноватых сполохах и теплые каменные плиты пола, по которым он шел и шел, поворачивая из одного коридора в другой. Невнятный шепот, доносившийся отовсюду, пугал его до одури — сердце стучало, угрожая вырваться из груди и закатиться… Но там и закатиться ему некуда было, пустой коридор, куда тут закатишься?

Олег смутно помнил, как его везли в машине, потом — как суетились врачи и кто-то светил небольшим, но язвительным фонариком ему в глаза. Но сейчас он чувствовал, что болезнь отступила, жар, сжигающий его, схлынул, и остался он сам — словно выпотрошенная рыба, без сил и внятной перспективы. Болело горло — когда вставляли дыхательную трубку, он не помнит, но когда вынимали, он все ощутил.

Дверь открылась, вошла девушка, которая показалась ему знакомой. Рыжеватые волосы, белая кожа, большие серо-голубые глаза в пушистых ресницах. Девушка была одета в зеленую пижамку, на груди у нее висит стетоскоп, и всем своим видом она давала понять, что шутки в сторону и она врач.

— Ты вернулся. — Девушка улыбнулась и села на стул около его кровати. — Я знала, что ты не подведешь меня, выдержишь.

Олег вспомнил: девушку привел Генка, она — сестра Гришки Макарова, и зовут ее Наташа. Память возвращалась к нему, и он вспоминал звуки ужасной драки за дверью, и кто-то колотил кулаками в металлическую панель, требуя открыть и впустить, и глаза Наташи, такие испуганные, и как он велел ей даже близко не подходить к двери, не то чтоб открыть… А она бы открыла, та тетка орала просто ужасно. Но он нашел в себе силы вернуться из лабиринта и запретить.

— Пить хочешь?

И вот когда она спросила, Олег вдруг понял:

конечно, он хочет пить. Воды, а лучше — свежевыжатого апельсинового сока или грейпфрутового, а лучше смешать и то и другое… Но где тут свежевыжатый сок, тут и вода, наверное, нефильтрованная.

— Хочу.

— Погоди, я сейчас…

Но никакого «сейчас» она сделать не успела, потому что дверь снова открылась и в бокс втиснулась высокая дама в синем платье. Волосы дамы были сколоты на затылке, серо-голубые большие глаза смотрели на Олега встревоженно и сочувствующе.

— Ведь просила сказать, когда он очнется. — Дама достала из пакета, принесенного с собой, термос. — Я тут сока ему свеженького сделала, надо бы его как-то напоить.

— Мама…

— Наташа, очевидно же, что мальчик хочет пить. Так, вот чашка… Помоги ему присесть, а я налью.

Запах свежевыжатого сока был восхитительным, и Олег выпил целую чашку, почти не ощущая вкуса, но упиваясь запахом свежих цитрусов. Это была сбывшаяся мечта, и он прикинул, сможет ли претендовать на вторую чашку напитка, но дама уже все решила за него — в руки Олегу снова легла полная чашка сока.

— Не торопись, его много. — Дама достала второй термос. — А здесь бульон с кореньями, кушать тебе пока нельзя, но бульон — просто необходим, а бульон у меня из домашней курочки, и остальное, что полагается, тоже там. Я своих детей всегда таким бульоном на ноги поднимала.

Это Гришкина мать, сообразил наконец Олег. Он вроде бы помнил ее откуда-то — не то была она в его квартире, не то раньше видел… Нет, все-таки была, говорила с Наташей, жалела его, но все вспоминалось, будто сквозь мутную воду. Кажется, что прошла целая вечность с того момента, как он лежал в своей квартире и понимал, что вот и все, это уже последний уровень и он выбывает.

— Спасибо, сок очень вкусный. — Олег вернул даме пустую чашку, лихорадочно соображая, знает ли он, как ее зовут. — Я…

— Ты отдыхай и поправляйся, я тебя живо на ноги поставлю. — Дама вымыла чашку под краном и поставила на тумбочку. — Мы тут с ребятами подумали и решили, что тебе в той квартире оставаться больше нельзя. И потому переедешь к нам на дачу, освободим для тебя комнату, и твоя мебель туда поместится, вам с Геннадием вдвоем там веселее будет. А квартиру просто запри, вряд ли ты этот ужас сможешь сдать, несмотря на то что все удобства.

— Мам, Олегу надо отдыхать.

— Безусловно. — Дама неожиданно наклонилась к Олегу и погладила его по голове. — Бедный мальчик, какой кошмар. Ну, ничего, макушку в подушку, и спать. А проснешься — бульона выпьешь и сразу станешь лучше себя чувствовать.

Олег хотел ей сказать, что по сравнению с давешним так он уже очень неплохо себя чувствует, но на него вдруг напала такая дремота, что сопротивляться он был не в состоянии. Сон накрыл Олега, и он уснул моментально, будто провалился — но на этот раз уже не в лабиринт. Он сидел на качелях в парке вместе с Генкой, они зачем-то удрали с занятий в «Дубовую рощу» — а вокруг бушевала осень, и Олег смотрел, как сыплются на парковые дорожки, вымощенные плиткой, кленовые листья, и слушал Генку, но отчего-то не понимал ни слова. Но точно знал, что сейчас придет домой, а дома его ждет мама.

* * *

— Ребята, вы совсем ничего не едите — Диана подвинула в центр стола миску с пирожками. — Дима, немедленно ешь, что это за показательное выступление узника совести!

— Дина, ты меня так раскормишь, что на мне брюки не застегнутся.

— Я сошью тебе килт, не плачь.

Они захохотали, повалившись друг на друга, словно не были они взрослыми, умудренными жизнью людьми, словно не было лет, когда росли дети и приходилось пробиваться в жизни, — а они снова молоды, свободны и беспечны.

— Могу себе представить, что скажет Юлька, когда я вернусь домой в килте.

Диана хмыкнула — тоже мне, откровение. Она точно знала, что скажет Юлька Озарянская, профессор Озарянская, — ничего. Она даже вряд ли заметит, что с ее мужем произошли такие метаморфозы.

— Да плюнь на Юльку, пусть что хочет, то и говорит.

На кухню вошел Стас с пустой тарелкой.

— Тетя Дина, я еще пирожков возьму. А Наташа когда придет?

— Конечно, бери, Стасик. Не знаю когда, она сейчас живет на работе. Много людей нуждаются в ней. — Диана сама наполнила тарелку Стаса свежей выпечкой. — Вот, Дмитрий, бери пример со своего сына, мне таки нравится, как кушает этот ребенок!

Озарянский фыркнул — непередаваемый одесский акцент получился у Дианы так естественно и органично, словно она всю жизнь прожила в этом благословенном городе.

— В нем все сгорает немедленно, метаболизм такой, а я…

Стас по приходе в дом тут же нырнул в Интернет и вычеркнул себя из списка людей, находящихся в сознании. И только запах лакомства ненадолго возвращал его в реал — ровно настолько, чтобы пополнить запасы на тарелке.

— Вкусные пирожки, тетя Дина, мать так не умеет.

— Что она вообще умеет!

Стас вышел, а Диана с Дмитрием переглянулись.

Ничего не было сказано, да и не нужно, потому что взгляды их говорили красноречивее слов.

«Что, брат, твоя жена по-прежнему косорукая неумеха, помешанная на науке?»

«Что делать, Дина, после стольких лет не разводиться же!»

— Как Алинка замуж вышла, пришлось нанять женщину, чтобы готовила и по хозяйству управлялась.

— Так это понятно…

Юлия Озарянская приходилась Диане Викторовне кузиной. Старше Дианы на пять лет, с детства демонстрировала способности к науке, на нее возлагались огромные надежды, ею гордились, ее ставили в пример Диане, вечно витающей в облаках. Но все сходились во мнении, что замуж выйти Юля вряд ли сможет, настолько она была поглощена учебой.

Между сестрами никогда не было дружбы — разница в возрасте, и более того — сестры были настолько разными, что дружить им было просто не о чем. Но приличия они соблюдали: поздравляли друг друга с праздниками и днями рождения детей, так было заведено в их семье, и Юлия, несмотря на прогрессирующее расчеловечивание, тем не менее не могла переступить через семейные традиции, а традиции требовали соблюдать приличия.

Но вне круга приличий сестры были совершенно чужими людьми и откровенно друг друга недолюбливали. И если Диана при упоминании о Юлии только хмыкала, закатывая глаза — ай, не говорите мне за эту женщину! — то Юлия Озарянская называла кузину не иначе как «глупая корова». Но когда Юлия, к немалому удивлению всего семейства, все-таки собралась замуж, Диану пригласили на свадьбу, ведь приличия надо соблюдать, а не пригласить на свадьбу единственную сестру, пусть даже и двоюродную, пусть даже она и «глупая корова», неприлично.

Вот там-то Диана и познакомилась с Дмитрием, женихом Юлии.

Неизвестно, как вышло, или так расположились звезды, но с того дня между ними завязалась крепкая дружба, которой не понимали ни родственники, ни ближайшие знакомые. Дмитрий считал Диану своим парнем, отличным другом, а Юлия сначала злилась, но потом смирилась — ну не разводиться же, в самом деле, если муж предпочитает болтать по телефону с «глупой коровой», не знающей даже формулы серной кислоты.

Озарянские фанатично занимались наукой, и как при этом умудрились родить двоих детей, оставалось загадкой. И пока была жива мать Юлии, в их доме был порядок: все ухожены, обстираны и накормлены, но когда она умерла, в квартире Озарянских образовался филиал ада. Юлия была совершенно не способна вести хозяйство или готовить, хотя она пыталась. Но за полгода вся семья обзавелась гастритом, и Юлия просто уехала в длительную командировку. Она предпочитала не вникать в домашние проблемы, считая, что это глупости и вообще само рассосется.

И тогда тринадцатилетняя Алина решила взять ситуацию под контроль. У Дианы телефон звонил постоянно: Алина консультировалась по самым разным вопросам, и Диана обстоятельно объясняла племяннице премудрости ведения домашнего хозяйства. Пыль в квартире Озарянских исчезла, на кухне запахло едой, которую можно было есть без риска для жизни, а маленький Стасик помогал сестре чем мог.

И они часто звонили Диане, потому что с ней могли поговорить о своих делах, она никогда не отмахивалась от племянников, слушая очень внимательно. Дошло до того, что Стас даже уроки делал, повиснув на телефоне. И когда после школы Алина собралась вдруг в Литературный институт, Юлия Озарянская устроила скандал — но битва была проиграна, едва начавшись. Голосом, абсолютно похожим на голос Дианы, Алина заявила, что хочет, кроме карьеры, быть еще женой и матерью, а не бездушным биороботом, лишенным всяких человеческих проявлений. Это был прямой намек на мать, и профессор Озарянский увел взбешенную жену в спальню, где сказал ей то, что давно уже собирался.

— Чего ты хотела, Юля? Наши дети росли без нас, и это хорошо, что ими занималась Дина, а не уличные приятели. И, конечно же, теперь они эмоционально гораздо ближе к Диане, и мы с тобой сделали все, чтобы так оно и было. Родителей из нас не получилось, надо признать, мы ничего не дали своим детям из того, что положено давать родителям, и это целиком наша вина.

Алина поступила в Литературный институт, окончила его, попутно выскочив замуж, и они с мужем организовали небольшое издательство. Наблюдая за дочерью, Озарянские понимали: Диана вырастила их девочку так, как считала нужным, и та получилась просто копия тетушки — такая же милая, хозяйственная и лишенная всяческих склонностей к точным наукам. Но хуже было то, что никакой эмоциональной связи с родителями она не чувствовала и уже не почувствует, они упустили этот момент. Зато тетю Алина очень любила и считала самым близким человеком. Дмитрия это задевало, но он понимал, что они с Юлией все сделали, чтоб вышло так, как вышло. Но Юлия, похоже, оказалась уязвлена — она подобного не ожидала и, может, была бы рада, если бы Алина попала под влияние кого-то другого, кого угодно, только не Дианы, которая… В общем, ей было невыносимо слышать в голосе Алины интонации, в точности повторяющие интонации бестолковой писательницы женских романов.

Со временем страсти поутихли, но осадок у Юлии остался. Правда, урок она так и не извлекла, просто еще сильнее отдалилась, и теперь Дмитрий даже не знал, над чем она работает и где пропадает, в их общей квартире Юлия появлялась нечасто. И если в молодости у них были точки соприкосновения в науке, то позже сам Озарянский занялся практической медициной, вирусологией, а Юлия занималась химией. И теперь они не могли обсуждать даже работу.

Но урок Дмитрий извлек. Погоняемый Дианой, Дмитрий решил, что со Стасом он должен наверстать упущенное, и это ему удалось, со временем отец и сын стали добрыми друзьями, и Дмитрий очень гордился, что мальчик решил продолжить семейную профессию. Стас поступил в медицинский, где с успехом учится, и с отцом они теперь стали по-настоящему близкими людьми, чему оба очень рады — так же, как рада Диана.

«Странно это. Юля — профессор, химия ее стихия, она создает сложнейшие вещества, а приготовить что-то съедобное не способна в принципе.

А Диана и правда не знает ни одной формулы, зато на кухне создает шедевры. Без всякой химии, хотя это тоже химия. Как такое вышло, я не знаю», — думал иногда профессор Озарянский и задавался вопросом, а что было бы, если в день знакомства с кузиной Юли он плюнул бы на приличия, расторг помолвку и женился на Диане. Какой была бы тогда его жизнь? Сытой, упорядоченной и спокойной.

«При моей склонности к полноте я стал бы похож на шарик с ножками. — Озарянский представил это себе и мысленно захохотал. — Жевал бы сутки напролет».

— Дина, что у тебя с Андреем?

— Дружим.

Диана не хочет поднимать эту скользкую тему, потому что она пока не решила, что думает по поводу возможных изменений, но то, что они ей не нравятся, это однозначно.

— Он же сделал тебе предложение.

— И что? — Диана фыркнула. — Годами были вместе, и вдруг — нате вам, давай оформим отношения! Зачем, с какого перепугу ему вдруг стукнуло такое в голову, чего ему не хватало?

— Определенности, может?

— Не смеши. — Диана включила чайник. — Мне сорок шесть лет, с чего бы я стала вдруг что-то менять в своей жизни? Тем более что Наташа пока со мной. И где бы мы вместе жили? Он на работе, а я дома? К нему я не хочу, я люблю свою квартиру, а он ко мне… Ну, смешно же, Дима.

— То есть годами… э-э-э… иметь с ним отношения — это не смешно, а замуж — смешно?

— Секс и брак — это далеко не одно и то же, тебе ли не знать.

— Но вам же хорошо вместе!

— И что? Пока хорошо, потому что видимся не каждый день, а если поженимся… Да кто знает, как оно будет!

— Трусиха.

— Лучше расскажи, что там с этим вирусом? — Диана разлила чай по чашкам. — Какая ужасная история, Дима!

— С вирусом все очень странно. — Озарянский отхлебнул чай и вздохнул. — Пытаюсь выяснить, кто мог все это проделать и откуда вирус вообще взялся, но пока ответа нет. Такое впечатление, что он из воздуха соткался! А ведь его кто-то заполучил, и похоже, что модифицировал, есть у меня догадки, сейчас проверяем, и если они верны, то в нашей стране такое умеют считаные люди в нескольких лабораториях. И всех этих людей я знаю лично и за любого могу поручиться!

— Никогда нельзя поручиться за другого человека, потому что и сам иной раз делаешь что-то, чего и в голову не придет, и потом сам удивляешься, а уж другой человек — и подавно, чужая душа — потемки. Модифицировал — что это?

— Придал вирусу определенные свойства, не будем вдаваться, это пока мои догадки, не больше. Я понимаю, Дина, но дело в том, что подобные разработки если и ведутся, то в засекреченных лабораториях, и работают над такими проектами, мягко говоря, не любители. И это пугает меня, понимаешь? Я склоняюсь к мысли, что вся эта история — просто что-то вроде испытаний, кто-то хотел посмотреть на эффективность созданного ими вируса. Вирус гриппа очень подвижный, подверженный мутациям, и его очень легко превратить в оружие. Конкретно этот рассчитан на людей с третьей положительной группой крови, их он просто убивает, без вариантов — если вовремя не сгенерировать антидот против токсинов, выделяемых вирусом. На этот раз мы успели разработать противовирусный препарат, и несколько заболевших полицейских выжили, но смерть жатву свою собрала, ты же знаешь. А ведь любой вирус можно модифицировать многократно, а дальше случится так, что он сам начнет мутировать — и я не берусь тебе предсказать, как именно, и никто этого не спрогнозирует. И начнется такая беда, что… В общем, это очень опасные игры, и кто-то сделал их возможными.

Диана молчала, задумавшись. Странная история не выходила у нее из головы. Что-то не увязывалось. Если бы не заболел Олег, все выглядело бы логично, а вот из-за Олега все построения рушатся. Ведь получается, что его заразили на работе, а Диана знает всех сотрудников фирмы Генки и Олега — ни один из них не обладает нужными навыками. Или просто никто об этих навыках не догадывается?

— Что это у тебя?

Озарянский держал в руках небольшой красочный буклет. Глянцевая книжечка с отличной полиграфией и красивыми картинками.

— Это? Бросили в почтовый ящик, я вместе с почтой принесла. Смотри, какой котик милый!

Буклет был отпечатан на отличной глянцевой бумаге, и симпатичный полосатый кот с абсолютно круглой мордочкой и оранжевыми глазами лениво смотрел на них, лежа на каком-то древнеегипетском троне, украшенном иероглифами.

— Нефертум. — Озарянский вскинул брови. — Какая-то школа самосовершенствования, что ли?

— Да бог с ними, я просто выбросить не успела, да и кот — красавец, куда же выбрасывать. Хотя я всех этих школ и прочих семинаров не понимаю вовсе, но, может быть, кому-то они приносят пользу.

Кот с буклета лениво смотрел с картинки непроницаемыми хищными глазами.

— Секта какая-то. — Озарянский презрительно сощурился на кота. — Никогда не понимал этого. Зачем люди сбиваются в стаи, чтобы… Что они там делают, молятся?

— Как правило, молятся. — Диана состроила гримаску. — Я думаю, это от пустоты внутри, а больше — от страха. Христианство — религия запугивания, по сути.

— Что?

— Ну, сам подумай, Дима, живет себе человек — ест, пьет, совокупляется, ходит на работу, растит детей. А потом в какой-то момент просто идет в секту и меняется непоправимо, и ему уже не нужны ни друзья, ни близкие, ни имущество — вообще ничего. Он превращается в раба и только в секте чувствует себя спокойно и уверенно. Как можно перепрограммировать взрослого человека? Очень просто. Если нет собственных мыслей, если человек просто живет по принципу «у меня голова, и я в нее ем», то такую особь развернуть в любую сторону очень просто, а ты посмотри — с каждым годом все больше недоучек и откровенных невежд. А манеры наших граждан? Все эти ролики в Интернете, где они снимают, например, свое скотское поведение за границей и выкладывают на всеобщее обозрение — они же реально этим гордятся! Гордятся тем, что от них все шарахаются, ты это себе можешь представить? Ну, и религия, которая утверждает, что любой наш шаг — это грех. У людей в головах жуткая мешанина каких-то суеверий дичайших, а впереди всех ждет смерть — люди боятся, а тут некто предлагает ответ и спасение не путем ношения вериг и власяницы, а наоборот — живи, радуйся, пой молитвы и прочее. Ну, вот так потихоньку и затягивают. А часто в секты идут люди, которые находятся в беде, сектанты протягивают им руку помощи, а потом уж… А все оттого, я думаю, что граждане наши большей частью пустоголовые потребители, все время ищущие, кого бы объегорить, хотя бы даже и Бога — так, как они его понимают. В последние годы столько этой дряни возникло — и посмотри на этот буклет, это же тиражи огромные, а полиграфия какая… Ты можешь себе представить, сколько это стоит? Кто все это финансирует и зачем?

— Ну, это как раз просто. — Дмитрий засмеялся. — Самый прибыльный бизнес всегда делался на религии, потому что это еще и власть. Обладание властью над людьми — это больше, чем деньги. Но и деньги тоже. Возьми официальные конфессии — торговля в храмах, толстые священники на дорогих машинах, откуда дровишки? От дураков, которые сами тащат дармоедам последнее, еще и руки им целуют. Огромная индустрия, которая не платит налогов: торгуют надеждой, фактически индульгенцией, поставил свечку подороже — вот боженька тебя лучше слышит. Мракобесие, Дина, и мы совсем недалеко утопали от средневекового гражданина, просто лучше научились утилизировать нечистоты и обрели бытовую химию вкупе с моющими средствами. Но глупость, темнота, предрассудки — все это расцвело буйным цветом, и, кого ни возьми, все веруют, крестятся — только ни молитв своих не знают, ни постулатов веры, так только, руками машут. А тут секты, где все такие милые и где реально могут помочь. Помнишь ту жуткую секту «Путь вечности»?

— Там, где при задержании верующие совершили массовое самоубийство?

— Именно. — Дмитрий налил себе чаю. — Так там реально помогали своим адептам, потому за короткое время эта секта настолько разрослась. Человеку надо знать, что он не один, человек — существо стайное, а там люди чувствовали себя защищенными — а ведь их одурманивали всякими веществами, зомбировали, их дочерей использовали для ритуального секса, а по итогу они умереть были готовы за свое верование и ведь умерли! Я тогда, помню, все удивлялся — столько народу, что они там нашли? А Юлька сказала: расходный материал, не о чем жалеть, и, может, она права, если отбросить сантименты. Но это все еще даст о себе знать, ведь главарей-то не схватили, даже не узнали, кто на самом деле всем заправлял! А может, не захотели узнать, ведь сектанты эти проникли во все сферы жизни, как оказалось.

— Там какие-то уровни у них были, и схватили самых низших, они и не знали, кто ими командовал. Главари прятали свои лица под масками — вроде как для ритуала, но я думаю, что просто светиться не хотели.

— Думаю, ты права, но я отчего-то уверен, что даже если б эти бедолаги знали, кто входил во внутренний круг, как они его называли, — они не сказали бы, Дина! Им так мозги промыли, что не сказали бы. А сколько их просто уползло по норам, им только свистни, и они снова готовы делать то, что делали… Дай мне пирожок, сил нет терпеть!

Диана с усмешкой подала Дмитрию пирожок, думая о том, что приятель понятия не имеет, что скоро станет дедом — судя по всему, Алина ему сообщать не стала. Но Диана не посчитала себя вправе выдать ее секрет, с чего бы?

— Тему такую завели… — Диана тронула пальцем брошюру. — А кот — красавец, скажи?

— Ну, так на это и расчет — посмотришь на этого красавца и не выбросишь, потом почитаешь и, возможно, придешь.

— Когда ад замерзнет. — Диана презрительно фыркнула. — Я все это просто презираю.

— Дина, согласно Данте, ад и так замерзший.

8

— Геннадий Михайлович, нужно подписать бумаги.

Маша внесла в кабинет папку с документами, и Генка с трудом оторвался от работы. Иногда что-то настолько захватывало его, что он просто забывал обо всем, словно летая где-то в самых высоких небесах. И тут Машка со своими бумажками.

Ему было сложно без Олега. Вот только сейчас Генка понял, как много значил в их бизнесе его друг и партнер. Нет, он и раньше знал, но за время, что они вместе тянули свое общее дело, он не то чтоб позабыл, а привык, что есть Олег, который всегда что-нибудь придумает, что-то такое, что никому другому и в голову не придет, и они будут вместе этому радоваться и бросятся осуществлять задуманное, на ходу улучшая, додумывая новое, и получится отличный продукт, который клиенты с руками оторвут.

Без Олега стало совсем не так. А мысль, что Олег тяжело болен, угнетала Генку — накануне он был в больнице, но к Олегу его не пустили, его и вообще не пустили в крыло, где поместили всех заболевших. И пока он препирался с врачом, которого уже знал, дверь открылась и вывезли каталку с накрытым простыней маленьким телом, а врач, вздохнув, сказал:

— Это четвертый уже. Дети, понимаешь, ослаблены — ни питания не получали нормального, ни прочих условий, что значит — пьющие родители. Эти дети курили, нюхали клей, пили алкоголь, плохо питались, вот инфекция их и косит одного за другим. Младенец сразу умер, потом еще двое ребятишек, а этот сейчас, и сделать ничего нельзя, слишком тяжелая интоксикация, а организмы не борются, нет ресурса.

— А Олег?..

— Пока держится, а там поглядим. — Врач похлопал Генку по плечу. — Он боец, да и всяко покрепче этих будет: молодой, здоровый, непьющий, не курил никогда, ходил в спортзал, принимал витамины, нормально питался… Ведь так?

— Точно так.

— Ну, вот. Значит, сдюжит, никуда не денется. Тут, брат, за него идет война нешуточная, Наташка ему помереть не даст, не думай даже. А ребятишки мрут, жаль. Уж мы как стараемся, все тут торчим безвылазно, и другая смена подтянулась, но что мы сделаем, когда ресурса нет у пациентов, запаса прочности, так сказать?

— И что, они все умрут?

— Кто знает? Может, и все. — Врач вздохнул. — Родители тоже все больны, и все здесь. Кое-кто в наручниках, полиция дежурит. Мы это крыло освободили, чтоб ремонт делать, уже строители и леса завезли, а тут все это стряслось, и мы их сюда. В обычную инфекционную больницу нельзя: перезаразят там остальных, очень агрессивный вирус, а тут важно локализировать очаг. Ну, а это крыло как раз пустое было, и мы все меры безопасности предприняли и новых больных, не дай бог объявятся, сюда готовы принимать, но пока все тихо. Правда, и времени же немного прошло. Но у нас теперь под особым наблюдением, конечно, жильцы нижнего этажа и полицейские, приезжавшие в тот день на вызовы, а также члены их семей. Кому смогли, тем прививки сделали, но я уже ко всему готов. Тебя привили?

— Ага.

— Ну, значит, хорошо. — Врач снова вздохнул. — Не надо сюда шастать, Гена, не ровен час. Прививка прививкой, а поберечься стоит. Наталья тебе сообщит, когда Олег придет в себя. А мы со своей стороны все сделаем, чтоб вытащить его. Тут, брат, такие светила приехали… Сам профессор Озарянский, тут уж никак ему не помереть — Олегу то есть.

— А дети?..

— А дети эти, кого ни возьми, — в чем только душа держится, трое старших уже алкоголики, остальные от клея совсем одурели, а тут болезнь такая. Я…

Дверь снова открылась, и врача позвали, и он, кивнув Генке на прощание, ушел туда — спасать жизни, а Генка остался и так расстроился, что на работу попал только после обеда. Он сидел в кафе, пил чай с пирожными и думал о том, как могло такое случиться — весной, когда солнце уже на все небо, когда жить только и радоваться, что зима позади. И на тебе.

А на работе нужно было срочно доделать то, что они с Олегом начали, и одному это было непросто. Хотелось спрятаться в работу, чтобы мысли не донимали, и он спрятался, и все получилось — если бы не Машка со своими бумагами, как будто бумажки не подождут!

— Давай.

Конечно, Машка не виновата. Наоборот, она ведет их небольшой корабль сквозь мелководья и рифы, как умелый штурман. До нее пришлось переменить троих секретарш, и все они были безмозглыми и неаккуратными, с какими-то невероятными запросами. И все принимались флиртовать с Олегом, который этих поползновений вообще не замечал. И когда на очередное собеседование пришла Машка, то для них это был уже акт отчаяния. Но именно Маша за короткое время вдруг оказалась незаменимой, и вообще непонятно, как они раньше обходились без нее. И один бог знает, как ей при этом удается так отлично выглядеть, а выглядит она и правда отлично — длинноногая, подтянутая, в стильном сером костюме и туфельках на каблучках, с элегантными очками на точеном носике… Вот почему она не носит линзы, непонятно, ведь глаза у Машки потрясающей синевы. И если бы Генка был понахальнее, а она не была таким компетентным сухарем…

Генка всегда внимательно просматривал все бумаги, которые должен подписывать. Это ему вбила в голову Анна Валентиновна, которая строго-настрого запретила подмахивать подозрительные документы.

— Не знаете, что это, Геннадий Михайлович, — отложите в сторонку и дождитесь меня, дорогой. Но упаси вас боги поставить свою подпись под текстом, смысл которого вам не до конца ясен.

Генка был из тех, кто следует хорошим советам и категорически против того, чтобы учиться на своих ошибках. Для приобретения должной сноровки человечество накопило достаточное количество ошибок, совершенных кем-то и когда-то, и Генке их было достаточно для того, чтобы не повторять. И он взял за правило подписывать только те бумаги, на которых уже стояли подписи юриста, и если нужно, то и бухгалтера. И сейчас одно письмо отложил в сторону.

— Анна Валентиновна пришла?

— Нет пока. — Маша поправила очки. — Это же просто…

— Неважно. Оставь мне бумаги, и как только появится Анна Валентиновна, пусть тут же зайдет ко мне, даже если я буду кричать, что занят.

— Понятно. — Маша положила папку с бумагами на край Генкиного стола. — Как там Олег, что слышно?

Она всегда их так называла — Олега только по имени, а вот Генку — подчеркнуто по имени-отчеству. Кто знает, отчего все так сложилось в ее голове, но Геннадия такая несправедливость иной раз смешила, но больше раздражала. Этим Машка словно щелкала его по носу, давая понять, что между ними не просто расстояние, а целая пропасть.

— Пока неважно. Был сегодня в больнице, но к нему никого не пускают. Маш, ты найди, пожалуйста, грузчиков и транспорт. Нужно перевезти вещи Олега из той квартиры в Островной поселок.

— А он?..

— А с ним я потом все решу сам, но в той квартире ему находиться больше нельзя.

Генка с удивлением отметил тень неудовольствия на Машкином идеальном лице. Впервые за все время она выказала какие-то эмоции. Геннадий пожал плечами — с чего бы ей быть недовольной переездом Олега? Ей-то что за дело?

Но через минуту он уже забыл и о Машке с ее недовольной миной, и о бумагах на краешке его стола — есть вещи, которые умеют поглощать, и если хобби становится работой, то это как раз то, что поглощает без остатка.

В дверь снова заглянула Маша, и Геннадий уже готов был запустить в нее чем-то тяжелым, до того она ему мешала сейчас.

— Геннадий Михайлович, тут к вам полиция.

В кабинет вошел Реутов, и Геннадий почувствовал тревогу. Что такого могло случиться, если уж Реутов не поленился приехать к нему? Неужели с Олегом все плохо? Но тогда позвонили бы из больницы, а если никто не позвонил, значит…

— Чего ты дергаешься, Ген? — Реутов, похоже, правильно истолковал напряжение хозяина кабинета. — Я не с плохими новостями, я просто поговорить пришел.

Геннадий откинулся в кресле, чувствуя облегчение. Он и сам не думал, что ситуация настолько напрягает его, и, чтобы скрыть неловкость, пригласил Реутова сесть.

— Кофе, чай? Может, перекусить хочешь? У меня еда какая-то есть.

— Не откажусь. — Реутов оглянулся вокруг. — Тесновато.

— Мне хватает. — Геннадий поднялся и открыл холодильник. — Сейчас, погоди, перекусим.

Диана Викторовна упаковала ему два больших пластиковых контейнера с обедом. Геннадий открыл их, с удовольствием обнаружив жареную печень, аккуратные куски хлеба, бутерброды с курицей и грибами.

— Маша, чаю нам принеси. — Геннадий подумал, что надо бы завести в кабинете электрический чайник. — Угощайся, Дэн.

Реутов взял бутерброд, мельком взглянув на Машу, которая внесла поднос с чашками.

А Геннадий снова подумал о том, что надо бы завести в кабинете чайник и не привлекать Машу к приготовлению чая или кофе.

— Анна Валентиновна пришла.

— Зови. — Геннадий посмотрел на Реутова. — Это юрист, я все равно ей все расскажу, так что лучше ей быть здесь. Если это не противоречит каким-то там вашим правилам.

— Не противоречит.

Реутов хмыкнул, оглядел бутерброд и потянулся за чаем.

* * *

Маша притаилась за своим столом, ощущая, как внутри превращается в комок испуганного льда. Она ненавидела это чувство — холод внутри от ожидания беды. Она точно помнит, когда этот холод посетил ее впервые, и с тех пор он так и не ушел. Она жила посреди беды, и кто-то сделал все, чтобы иного выбора у нее не было, но Маша точно знает, что выбор есть. Нужно просто немного подождать.

И вот, наверное, ждать больше некуда.

То, что красавец полицейский, возникший у нее в приемной, улыбался ей, как кинозвезда, ничего не значило. За многие годы жизни посреди беды, чтобы выжить, учишься видеть суть человека под маской, которую он на себя натягивает. Вот и сейчас за голливудской улыбкой и яркими зелеными глазами Маша рассмотрела умного и опасного противника, который уже оценил ее, сформулировал вопросы и задаст их непременно. И сразу поймет, когда она солжет.

А потом дело за малым: просто взять ее отпечатки пальцев и прогнать по базе — и сразу то, что она так тщательно скрывала ото всех, и особенно от Генки, всплывет, как масло на воде, а этого Маша допустить не может. Пусть лучше Генка запомнит ее такой, какой она позволила ему себя узнать, чем правда рухнет ему на голову. Он этой правды не выдержит, Генка Щелканов — сущее дитя, даром что умеет всякие компьютерные штучки проделывать.

Маша прислушалась — нет, не слышно, о чем говорят. Юриста позвали, а ее — нет. Ну, это понятно, она секретарша, ей не по рангу. Но как узнать, что они там обсуждают? Зайти, словно невзначай? Нет, не годится, потому что там Анна Валентиновна.

Эта тетка с приветливыми ямочками на щеках видела Машу насквозь и даже не скрывала, что не доверяет ей. Возможно, она и вовсе никому не доверяет, но вот ведь — к Олегу и Генке она относится с неизменной доброжелательностью, на них она никогда не смотрит холодным отчужденным взглядом, наоборот: Маша понимает, что любой человек, зачем-то решивший навредить парням, будет иметь дело с Анной Валентиновной.

Маша хмыкнула — даже проницательная дама-юрист не знает, что опасаться стоит совсем не Маши.

Чувство вины может быть очень неприятным, а Маша знает, что виновата. И полицейский скоро поймет, но хуже всего, что узнает Генка.

Телефон на столе завибрировал, и не принять звонок она не может.

— Слышно, что говорят?

— Нет.

— Ну, смотри.

Маша молча отключилась. Сил продолжать этот разговор нет, а к собеседнику она чувствует такое отвращение, что иногда ее даже поташнивает при одной мысли о нем. Маша сжала ладони и заставляет себя успокоиться. Нужно просто мысленно вернуться туда, где было все хорошо и где противный холодный комок внутри еще не терзал ее.

Ей двенадцать лет, мама испекла торт, на столе коробки с подарками, вокруг шумят подружки, и отец поджигает свечи. Двенадцать свечей, мама смеется — боже мой, как быстро девочка выросла! А отец говорит: ну что же ты, задуй их и загадай желание!

При одном вспоминании об отце Маша сжимается от ненависти.

И она точно знает, что желания никогда не сбываются.

* * *

— Я не могу дозвониться до Дмитрия.

Голос в трубке Диану раздражает, но она отлично играет в эти игры с приличиями.

— Юля, я понятия не имею, чем он занят. Я покормила Диму и Стаса завтраком, упаковала с собой обед, и они оба ушли восвояси, но обещали вечером вернуться, у меня же пирог из ревеня.

Она знает, чем поддеть кузину, не нарушая приличий, и Юлия знает, что Диана именно что поддевает ее сейчас, но приличия не нарушены.

— Конечно, ты не знаешь, даже если бы он тебе объяснил, ты бы не поняла.

— Это мелко, Хоботов. — Диана цитирует бессмертный фильм «Покровские ворота» и хохочет. — Конечно, не поняла бы, я никогда и не спорила по этому поводу.

Юлия осознала, что уязвить сестру ей не удалось, но как, спрашивается, можно уязвить человека, который сам сознается в своем полном невежестве?

— Передай Дмитрию, пусть немедленно свяжется со мной. — Голос Юлии стал совсем холодным. — Не забудешь?

— Напишу на ладони «ку-ку» — точно не забуду.

Юлия в ярости бросила трубку, а Диана рассмеялась.

Но на самом деле она понимала, что это с ее стороны немного нехорошо — постоянно напоминать Юлии о том, что она плохая жена и мать. Но и не напоминать Диана тоже не могла. Она отлично помнила тот день, когда ей позвонила племянница. Она была дома одна, и на ее руках оставался пятилетний Стасик. Алина была в отчаянии, и ей пришлось позвонить тетке, которую она едва знала. Сначала девочка держалась и старалась говорить так, как Юлия, — спокойно и слегка чопорно, а потом, услышав «бедная моя детка!», вдруг расплакалась, и Стасик тоже заплакал рядом. Потому что дома после смерти бабушки не осталось ничего, что напоминало бы дом. Просто стены, пыльные и немые, и какая-то жуткая прокисшая баланда в холодильнике. А мама уехала на два месяцы в столицу, какие-то лекции читать, а папа укатил на симпозиум, и вот… Что — «вот», Диана поняла сразу. И к возвращению отца Алина уже могла сказать, что справилась с ролью хозяйки и старшей сестры.

Она знать не знала, как отругала отца ее тетка, которая две недели была с ней всякий раз, когда была нужна, хотя у нее были двое своих детей, беспокойных и вечно чем-то громыхающих. Но когда Алина поняла, что она не одна, что тетка не оставит ее наедине с жизнью и пустым холодильником, то окончательно успокоилась — и словно отделила себя от родителей, так поступивших с ними. Она приросла к семье, где была всегда спокойная и улыбчивая Диана, хохочущие дети, роняющие что-то с ужасным грохотом, и как-то сразу для себя все решила.

А Юлия с этим так и не смирилась.

И хуже всего было то, что не смирилась она не потому, что так уж дорожила дочерью или сыном. Дело было не в этом. Дети просто принадлежали ей, вот как ежедневник или часы — принадлежали, и вдруг оказалось, что это не так. Алина решила строить свою жизнь по-своему, Стас тоже смотрел как чужой, и у нее не было над ними никакой власти, она ее упустила, потому что считала: если что-то принадлежит ей, оно уже никуда не денется.

И Диана знала это и не могла сдержаться, чтобы не уколоть Юлию. Потому что если бы могла, она бы ее не просто уколола — за то, что та сделала с детьми. И с Дмитрием.

9

— Так, значит, все необычное, что произошло в тот день, — это найденный Олегом ноутбук? — Реутов откинулся в кресле и уставился в окно. — А что было в ноутбуке?

— Я не знаю. — Генка пожал плечами, озадаченно глядя на Реутова. — Я занят был, особо не вникал. Игра какая-то, с интересной программой. Олег показывал, но я торопился. А, вспомнил! Формулы были какие-то.

— Какие формулы?

— Не знаю. Мне показалось, что химические. И что любопытно: эти формулы лежали в сундуках на каждом уровне. Слушайте, столько всего произошло, у меня ощущение, что сто лет миновало с тех пор.

— Ну, это стресс. — Реутов побарабанил пальцами о крышку стола. — Ген, я ваши компьютерные примочки не понимаю, объясни по-людски.

— Так я и объясняю по-людски, Дэн. — Геннадий вздохнул. Необходимость переводить в простые слова понятия, для которых есть четкие определения, раздражала его. — В конце каждого уровня есть приз — проходишь уровень и получаешь сундук с золотом, например. И на него покупаешь оружие и прочие штуки, чтобы пройти следующий уровень, либо оставляешь как залог, ранили тебя — снимается сумма, играешь дальше. Ну, обычная игра, простенькая, по сути, но графика там очень красивая и тема отличная. Так вот в сундуках этих были монеты, нажимаешь на любую из них — выстраивается цепочка по номерам, и надо ввести пароль, чтоб открыть. Это как раз было очень необычно. А у нас есть «Взломщик», такая программа, Олег когда-то написал, ломает любой пароль. Ну, Олег пароль взломал, а там тоже какие-то формулы. Я сам не видел, Олег рассказывал по дороге домой, еще хотел попробовать написать подобную программу. Но специально мы в эту тему не успели нырнуть — дел и без того хватало. Олег плохо себя чувствовал — начал заболевать уже, так что он спешил закончить срочный заказ, и у меня тоже было полно работы, и за всеми делами мы не успели присмотреться, а просто отдали ноут парню, который за ним пришел…

— Погоди. — Реутов встал и прошелся по тесному кабинету. — Как у вас так быстро могли забрать ноутбук?

— Олег сразу объявление дал о том, что нашел. В Интернете, Дэн, это секунду занимает. — Геннадий хмыкнул. — А хозяин, видимо, искал потерю, так что после обеда пришел к нам и забрал ноут.

— И вы вот так отдали? — Реутов вскинул брови. — А ты уверен, что это был именно хозяин ноута?

— Он сказал, что там было — игра, да. Ну, и мы же не отдали просто так, Машка его паспорт отксерила.

— Что?!

— Ну, чего ты, Дэн? Мы же не простаки какие-то, чтоб вот так отдать ценную вещь первому встречному. А вдруг это не его ноутбук или придет еще кто-то, претендующий на имущество? А так — вот паспорт, вот расписка, иди, ищи гражданина и разбирайся с ним, а мы уже не при делах.

— Ну, тоже верно. — Реутов покачал головой, отдавая должное предусмотрительности Геннадия. — Это вы их так вышколили?

Анна Валентиновна, молчавшая все время, улыбнулась, и что могла значить эта улыбка, Реутов так и не понял. Дама напрягала его — ее доброжелательная улыбка на приятном лице не вязалась с непроницаемым взглядом голубых глаз, абсолютно холодных, цепких и безжалостных. Реутов ощущал себя под этим взглядом как лягушка на прозекторском столе, и его немало удивляло, что Генка чувствовал себя в присутствии этой женщины уверенно и комфортно, что было очень заметно, как и то, что и сама Анна Валентиновна явно благоволила своему шефу.

Но вот она, похоже, решила, что Реутов Генке не враг, а скорее наоборот, и глаза ее заискрились неподдельным теплом, Реутов кожей ощутил, как напряжение схлынуло.

— Ну, «вышколить» — это не совсем то слово, Денис Петрович. — Анна Валентиновна покачала головой, и голос ее оказался мягким и мелодичным. — Но, безусловно, я всегда рекомендовала Геннадию Михайловичу быть осмотрительным в подобных случаях. Мне вот что непонятно, ребята. Зачем кому-то засовывать формулы в игру, а уж тем более — в запароленные сундуки с монетами?

— Это очень просто. — Генка одним махом прикончил остывший кофе и принялся объяснять: — Эта игра — на самом деле никакая не игра, а программа-шпион, если ее скачать в свой комп и играть, она копирует все, что есть в компе, и передает.

— Куда?

— Ну, дорожка, скорее всего, прописана. — Генка вздохнул. — Не успели мы вникнуть, кто ж знал, что такое выйдет.

— Может, Олег скопировал куда-то? — Анна Валентиновна отняла у Генки пустую чашку, которую он задумчиво крутил в руках, и отставила ее на тумбочку. — Если его заинтересовал движок игры и программа, он вполне мог…

— А вы, похоже, тоже разбираетесь?

— Денис Петрович, юрист должен разбираться в сфере деятельности клиента, если не в основах, то хотя бы в приложении. — Анна Валентиновна доброжелательно улыбнулась. — И, зная характер Олега, я могу предположить, что он должен был поступить таким образом.

— Это у Олега надо спросить. — Генка запустил пальцы в волосы. — А как спросить, если он…

— Может, в компьютере посмотреть?

— Дэн, он меня убьет, если я без него сунусь в его комп. — Генка округлил глаза. — Олег люто блюдет свое личное пространство, но что касается компа, то это вообще из разряда табу. Там и пароли, и защита… Нет, общий доступ к документам, которые нужны нам обоим, есть в папке на сервере — но вряд ли он скопировал игру на сервер. Хотя — погоди, я сейчас погляжу… Ага, вот какие-то файлы. Ййййееесс! Это формулы — но не знаю, те ли, что были в хранилищах программы-шпиона… Нет, похоже, что эти Олег вытащил с жесткого диска. Куда тебе скинуть их?

— На почту можно.

— Тут вес файлов большой… Так, погоди, где-то была у меня… ага, вот.

Генка суетился, роясь в столе, что-то бормотал, и Реутов с Анной Валентиновной переглянулись и понимающе улыбнулись друг другу: компьютерный гений, что с него взять, все у них с ног на голову, где уж простым смертным понять…

— Вот, скинул сюда. — Генка протянул Реутову флешку. — Там разберетесь, что это, а когда Олег придет в себя, то спросим насчет остального.

— Хорошо. — Реутов поднялся. — Ген, покажи мне кабинет Олега.

— Идем. — Генка выбрался из-за стола. — Анна Валентиновна, вы мне еще будете нужны.

— Я посижу здесь, подожду.

Генка достал из сейфа ключи и направился к двери.

— Идем.

Миновав секретаршу, Генка открыл кабинет Олега.

— Запираете все?

— Олег запирает, и без него сюда могу заходить только я, да и то в случае крайней необходимости. — Генка вздохнул. — Ну, пунктик такой у него, даже убирают здесь только в его присутствии.

— То есть здесь все осталось так, как было в тот день, когда Олег ушел?

— Конечно. Вот, видишь: пачка нектара недопитая, чашка не вымыта — это он уж очень хреново себя чувствовал, что оставил, обычно Олег очень аккуратный.

— Вижу.

Реутов обвел глазами небольшой кабинет, точно такой же, как тот, в котором они только что сидели. Но если Генкин кабинет был типичным кабинетом человека, не слишком приверженного порядку, то кабинет Олега выглядел как на картинке об образцовом офисном работнике: все вещи строго на своих местах, папки подписаны, никаких разбросанных карандашей и наклеенных где попало стикеров, и только пачка нектара из манго и белая керамическая чашка выдавали то, что хозяин кабинета ушел отсюда, пребывая в полнейшем расстройстве сил и чувств.

— Он что-то ел в тот день, когда заболел?

— Нет, он никогда не завтракает. До обеда пил вот этот нектар, а после обеда уже чувствовал себя больным. Я привез ему из «Мелроуз» обед, но он есть не стал. А вот этот нектар за пару дней до всего Анна Валентиновна принесла в офис и угостила Олега, они кофе-то не пьют оба, а любят всякие сладкие напитки, для них это как игра — находить новые и дегустировать. Анна Валентиновна принесла такой пакет, и они с Олегом сошлись во мнениях, что напиток хороший. Олег купил целый пак, и два дня пил только этот нектар.

— А где он его держал?

— В холодильнике стояло несколько пачек, остальное — вот здесь, в шкафу. Олег любил пить охлажденные напитки.

— И эта пачка была из холодильника?

— Не знаю я. Ну, наверное. Надо у Машки спросить.

— А еще в холодильнике есть этот нектар?

— Я погляжу. А что? — Генка в недоумении уставился на Реутова. — Что не так?

— Ничего. Ты проверь в холодильнике, а я заберу этот пакет и чашку для экспертизы. — Реутов достал из папки лист бумаги и сел заполнять протокол изъятия. — Кстати, тетка эта… ну, юрист… ей, похоже, пальца в рот не клади.

— Анна Валентиновна — милейшая дама. — Генка улыбнулся. — Но, конечно, беспощадна к врагам Рейха, тут не отнять. Она клиентов может выбирать, и за нее еще и драться будут, а выбирает она тех, чей бизнес считает абсолютно честным. Такой у нее принцип, понимаешь? Так что ее здесь присутствие — это большой комплимент нам с Олегом. Ну, и в плане юридической защиты мы за ней как за каменной стеной, сам понимаешь.

— Ага, я заметил.

Реутов поежился, вспоминая холодный изучающий взгляд на фоне доброжелательной улыбки. Бывают же такие люди, что в их присутствии ощущаешь себя не взрослым, облеченным властью мужиком, а нашкодившим школяром в кабинете директора школы. Реутов не мог объяснить, как это получается, видимо, такой талант надо в себе развивать, а у него подобного таланта не было.

— Так иди, глянь в холодильник, а я изыму и пойду работать.

— А изымаешь зачем?

— Надо.

Реутов решил не говорить Генке о своих умозаключениях.

— В холодильнике еще один пакет был, вот. Нераспечатанный. — Генка вернулся в кабинет с пакетом нектара. — И его будешь изымать?

— Ага, и его. И те пакеты, что в шкафу, тоже давай.

— Да там всего-то три осталось, в паке было десять, два здесь, два Олег забрал домой, а три выпил за пару дней. А дома-то…

— И из дома надо изымать, но пока не поедем.

Реутов не хотел говорить Генке о подробностях расследования — незачем это, а потому молча упаковал улики в пакет и спрятал протокол. Он был почти уверен, что вирус Горчинский получил здесь, в офисе, в тот день, когда заболел, — а это значит, что некто добавил его в пакет с этим самым нектаром. Анну Валентиновну Реутов исключил сразу, в тот день в офисе ее не было. Генку, поколебавшись, тоже исключил — нет, не тот человек, чтоб строить такую схему. Заразить комп каким-то компьютерным вирусом или метнуть в голову пустую чашку — это да, может, а достать настоящий вирус, а тем более влить его в сок напарнику — нет, не тот человек.

А вот красотка-секретарша вполне могла, наверное. Уж очень она здесь не на месте, и это сразу бросается в глаза. Небольшая фирма, четверо сотрудников, из них трое девчонок и очкастый толстый парнишка, весь какой-то мокрый, скользкий, с маленькими беспокойными глазками за толстыми стеклами очков, и Генка с Олегом, тоже люди без фанаберий, а в приемной такая жар-птица расфуфыренная да вышколенная, не подступиться. Не соответствует она этому месту, никак.

— Темное и неприятное дело, Ген. Ты был бы осторожен.

— Я и так осторожен. — Генка озадаченно покосился на полицейского. — И бываю я только здесь и дома, ну еще обедать езжу, конечно. Некогда вести светскую жизнь, бизнес отнимает все время.

— А секретарша твоя? Расскажи-ка мне о ней.

— Машка? — Генка пожал плечами. — Работает у нас полгода, очень аккуратная, исполнительная и компетентная.

— А живет где?

— Живет? — Генка растерянно развел руками. — Где-то в Заводском районе, на Алмазной… Но я там не был. Личные дела она сама ведет, а прописку я не смотрел.

— Ну, резюме-то она тебе выдала при приеме на работу?

— Да. Но я не помню, что там было. Могу посмотреть, папки все на сервере, у меня есть доступ.

— Сбрось мне личные дела всех сотрудников.

— Идем ко мне, я со своего компа могу только. Флешку давай… Или тебе распечатать?

— Будь добр, распечатай. — Реутов взял пакет с уликами и еще раз осмотрел кабинет. — Уютно здесь.

— Олег страшный педант.

— Вижу.

Генка расстроился. Только сейчас он осознал, что ничего не знает ни о Машке, ни о своих сотрудниках — где живут, как живут, есть ли у них семьи. А ведь он считал себя демократичным руководителем и все переговоры с сотрудниками вел сам, понимая, что Олег в принципе не способен контактировать с социумом. Но, как оказалось, он и сам недалеко от него ушел, потому что все его разговоры с сотрудниками касались только работы.

— Держи. — Отдав Реутову пачку теплой еще бумаги, Генка вопросительно посмотрел на полицейского. — Что-то еще?

— Дай мне расписки и копию паспорта того парня, что пришел за ноутбуком. Они у тебя или у секретарши?

— У меня в сейфе, я сразу запер их, чтоб под рукой были, если что. Вот, погоди… Нашел. Сейчас сделаю ксерокопию.

— Ксерокопию себе оставь, а оригиналы я заберу, внесу в протокол изъятия. Кстати, Ген, если есть бумага, то дай мне пачку. И файлов бы.

— Это можно.

Снабдив Реутова канцтоварами, Генка проводил его к двери офиса, где они по-приятельски пожали друг другу руки.

— Если что станет известно, я сообщу. — Реутов хлопнул Генку по плечу. — Ничего, все выясним, а ты покуда будь осторожен и не болтай лишнего. И чуть что покажется странным или необычным — тут же мне звони. Даже если потом выяснится, что ничего особенного, неважно. В любое время суток, понял?

— Да, понял…

— Ну и хорошо, если понял.

Реутов подхватил пакет с уликами и раздобытыми канцтоварами и вышел, а Генка вернулся в офис, где его терпеливо ждала Анна Валентиновна. Требовалось решить кучу самых разных вопросов, и работа была срочная, но он расстроился больше прежнего — и из-за Олега, и вообще из-за ситуации, которой не понимал. Он чувствовал себя неуверенно и вообще не в своей тарелке.

Маши в приемной не оказалось. Генка удивился — Маша никогда не позволяла себе отлучаться надолго, а ее не было и тогда, когда они с Реутовым брали в шкафу канцтовары, и сейчас вид ее необитаемого стола вогнал Генку в полнейший раздрай и тоску. Ему захотелось запереться в кабинете и работать, не всплывая на поверхность, сколько хватит сил.

Но Анна Валентиновна ждала, и он приободрился. Она не даст ему пропасть окончательно, на Анну Валентиновну можно рассчитывать в трудную минуту.

— Извините, Анна Валентиновна, что пришлось подождать, сами понимаете — полиция.

— Понимаю. — Анна Валентиновна достала из папки какие-то документы. — Геннадий Михайлович, у меня новости достаточно тревожные. Жильцы этого общежития подали в суд на предыдущего собственника здания, требуя признать выселение и последующую продажу недействительными.

— Этого нам еще не хватало… — Генка беспомощно взглянул на Анну Валентиновну. — А делать теперь что?

— Пока ничего. — Юрист вздохнула. — Тут самое удивительное другое: их интересы в суде представляет сам Олег Малышев, партнер столичного адвокатского бюро «Зевс». Ну, чтоб вы понимали, Геннадий Михайлович, Малышевы в адвокатуре — это как Кличко в боксе, как Брюс Уиллис в аэропорту, как…

— Я понял. — Геннадий измученно глянул на Анну Валентиновну. — Делать-то что теперь?

— Я подумаю. Но тут другое интересно: почему Малышев? У него запредельные гонорары, кучка нищих и бездомных работяг не может позволить себе нанять его, разве что продадут на органы самих себя. Какой тут у Малышева интерес может быть? И кому могло понадобиться это здание, чтоб воевать за него в суде настолько всерьез?

— Анна Валентиновна, у меня сейчас лопнет мозг. Я не понимаю, что происходит, у меня куча работы, а тут еще и это!

— Геннадий Михайлович, деточка, не надо так расстраиваться. Ничего плохого пока не случилось, и я подумаю, как нам быть, и я что-нибудь придумаю, вот посмотрите!

— Анна Валентиновна, у меня голова кругом от всего этого.

— Ничего, мы вместе все победим, вот увидите. А сейчас я к себе, есть чем заняться, если понадоблюсь, я пока в офисе.

Генка кивнул, не в силах произнести ни слова. Какая-то чертовщина происходит, и он совершенно не готов отражать такие удары судьбы.

— Маша, сделай мне кофе!

Но из приемной не последовало никакого ответа, хотя обычно секретарша материализовывалась по первому зову.

Геннадий встал и выглянул из кабинета — Маши на месте не было.

* * *

Маша бежала по лестнице, сняв туфли: бежать на каблуках тяжело и шумно, а так ступни легко касались холодных ступенек, и Маша сбежала вниз, досадуя, что нет у нее удобной обуви, потому что бежать — это был сейчас для нее единственный выход.

Никто не поверит.

Когда она увидела, как полицейский забирает чашку Олега и его сок, то тут же поняла: надо бежать, спасаться. Никто не поверит, что она не виновата. Да она и виновата, конечно, — пусть не так ужасно, как могут истолковать, но виновата.

Каблуки стучали по тротуару, а Маше сейчас больше, чем обычно, хотелось стать невидимкой. Она бежала просто в пространство, прекрасно понимая, что деваться ей совершенно некуда и бежать некуда — при себе нет ни денег, ни вещей для побега, и документов тоже нет, до всего этого нужно как-то добраться еще. Но не сегодня — потому что когда поймут, что она сбежала, а поймут очень скоро, то станут искать, и подумать страшно, что будет, когда найдут. Но сидеть на месте и ждать она не могла. Если полицейский приходил, то очень скоро он узнает то, что она так тщательно скрывала от всех.

И от Геннадия Щелканова — особенно.

Маша побежала по зебре, с опаской поглядывая на мигающий зеленый свет, но тротуар уже близко, она прошмыгнула в арку и побежала через двор. В следующем дворе остановилась отдышаться. Никакого внятного плана у нее не было, да что себе врать — вообще не было плана, просто ничего другого она не придумала, тело ее побежало само, и мысли, теснившиеся в голове, отошли на задний план.

А теперь вернулись.

Маша села на скамейку, спрятанную в зарослях ивняка и сирени. Наверное, это излюбленное место подростков из окрестных домов. Маша любила старый центр именно за эти уютные дворики, заросшие кустами и огромными деревьями, — она и сама выросла в таком дворике, и в детстве ей даже в голову не приходило, что настанет момент, и она будет сидеть в зарослях сирени и понимать, что идти ей некуда. Ну, то есть вообще.

Зазвонил телефон, и Маша вздрогнула — она ждала звонка и боялась его, но это звонил Генка, и Маша выключила телефон, спрятала в сумочку и беззвучно заплакала. То, что вернуться она не может, означало еще и то, что Генку она больше никогда не увидит.

В сумочке звякнула связка ключей, и Маша сжала ее в руке. Эту связку она обычно держала в сейфе, а уходя, зачем-то бросила в сумку, здесь были запасные ключи от офиса, от кабинетов, от сейфа. А еще здесь были ключи от квартиры Олега: она и сама толком не знала, зачем сделала себе дубликат, стащив на днях связку у Щелканова, — просто по старой привычке быть готовой ко всему на свете.

У Олега дома она была всего один раз — когда тот переезжал, и даже ее покоробило от вида убогого грязного коридора и толпы жутких маргиналов, слоняющихся вокруг. А сейчас Олег в больнице, и кто знает, сколько времени он там пробудет еще.

Решение пришло мгновенно. У Олега ее искать никто не станет. Она пересидит в его квартире и подумает, как ей быть. Зная характер Олега, Маша знала: голодная смерть ей там не грозит. А там, глядишь, она придумает, что делать дальше — тем более что именно на такой вот экстренный случай у нее есть план, но чтобы его осуществить, надо пару дней где-то отсидеться. Теперь уже возвращаться ей нельзя ни за что, совершенно очевидно, как и то, что обвинение в отравлении Олега будет в случае возвращения самой малой из ее проблем.

Маша пересчитала наличность — перед уходом она взяла из своего сейфа деньги, которые ей выделялись на оплату доставки воды и канцтовары. Наличности было немного, но это лучше, чем ничего, ведь обычно в ее кошельке денег было только на проезд. Маша почувствовала укол совести — брать деньги Геннадия было нехорошо, но тем не менее иного выхода все равно не было. И пусть денег мало, но на самое необходимое должно хватить, главное — добраться до безопасного места. Тем более что в ушах у нее небольшие золотые серьги, на пальцах три кольца, есть цепочка с подвеской и тонкий браслетик, все это можно обратить в деньги, как и дорогой телефон. А документы… Маша мысленно улыбнулась: работая с хакерами, такому-то пустяку нельзя не научиться.

Маша поднялась и направилась в сторону парка — там затеряться проще, а старыми дворами пройти центр города будет достаточно легко — плохо только, что каблуки мешают.

10

Реутов был вне себя. Ни одной приемлемой версии у него пока не нашлось. Предположение о происках застройщиков, высказанное полковником Бережным, не подтвердилось никакими фактами, Реутов сделал запросы по инстанциям — нет, не подавалась заявка на выделение земли, никто не интересовался. А ведь очень все было бы складно, если бы полковник оказался прав.

Осталась надежда на разговор с Генкой Щелкановым, но и тут не удалось ничего выудить, Щелканов не знал, у кого мог быть зуб на Олега. А то, что Олег был заражен первым и вирус получил с едой или питьем, подтверждала и экспертиза профессора Озарянского. Кто-то намеренно заразил Олега, вирус оказался в остатках мангового нектара, который Реутов изъял из его кабинета, и на стенках его чашки. Кто-то при помощи шприца добавил в пакет с нектаром вирус. Зараженным оказался и пакет, изъятый из холодильника, где сотрудники фирмы держали свои обеды. Остальные пакеты оказались чистыми. А это значит, что вирус в сок добавила либо секретарша, либо кто-то из сотрудников. Трое девчонок и программист, очкастый толстяк, который Реутову не понравился сразу, с первого взгляда. И то, что у него есть личные дела сотрудников, очень кстати, как и то, что есть данные паспорта парня, потерявшего ноутбук со странной игрой, которая совсем и не игра, как ему объяснили.

Реутов не играл в компьютерные игры и презирал тех, кто убивает время таким образом. Но теперь ему, похоже, придется вникнуть в эти вопросы, и Реутов мысленно порадовался, что теперь он знаком с Генкой Щелкановым, хорошим парнем, который сможет ему помочь в этом вопросе.

Запрос, поданный полковником Бережным относительно происхождения вируса, остался пока без ответа. Полковник пояснил, что сейчас идет комплексная проверка всех лабораторий, которые имеют отношение к производству сывороток или имеют в своих хранилищах какие-либо вирусы и оборудование, пригодное для синтеза.

Вполне вероятно, что маргиналов, проживающих в одном коридоре с Горчинским, заразили для того, чтобы скрыть преступление. Потому что единичный случай смерти от гриппа, да еще от штамма, которого не было в городе, да и вообще в мире уже много десятилетий, мог привлечь внимание, а так — вот они, все заболевшие, и поди узнай, кто там кого первым заразил. Да и разбираться ни к чему, кому интересна кучка алкашей и рецидивистов?

И ведь не стали бы разбираться.

Да, если бы не приятельница полковника Диана Макарова, приятная во всех отношениях тетка, которой ни за что не дашь ее сорока шести лет, тридцать семь — не больше, а она мать двоих вполне взрослых детей. Ну, это, конечно, наша старая традиция — выходить замуж очень рано, сейчас-то уже не так, но когда Диана была молода, это еще было актуально. Рано вышла замуж, рано родила детей — и вот дети уже взрослые, а она сама тетка вполне ничего, понятно, отчего полковник голову потерял. И она отлично готовит, ко всему.

Реутов ухмыльнулся: видеть Бережного в роли влюбленного очень странно, полковник — человек достаточно закрытый, о нем никто ничего толком не знал. Но когда рядом оказалась Диана Макарова, грозный полковник стал выглядеть как влюбленный школьник. И это было очень трогательно и необычно, и конечно же, Реутов рассказал об этом жене, но больше никому. Его уважение к Бережному было безграничным, и трепаться о его личной жизни было немыслимо.

А Диана сразу вызвала у Реутова симпатию и уважение. Есть такие женщины, при одном взгляде на которых начинаешь понимать, что — вот она, идеальная жена и мать, без грязи в прошлом и настоящем. К такой женщине относишься с почтением и считаешься с ее мнением. Реутов и сам женился на женщине примерно такого склада, но его Соня была другой — возвышенной, словно не от мира сего, а Диана Макарова твердо стояла на земле, и все, что она делала, было направлено на благо ее семьи — в том составе, как она ее понимала. А то, что частью своей семьи она считала и Генку Щелканова, немало удивило Реутова.

И это Диана из разрозненных фактов сразу смогла собрать тот пазл, который они с полковником собрали из фактов, подтвержденных результатами многочисленных экспертиз. Реутов понятия не имел, как Диана смогла понять то, что нормальному человеку даже в голову бы не пришло, но если бы не ее звонок полковнику, то и дела бы не было. Не стали бы они расследовать вспышку гриппа. Да и с чего бы?

А теперь совершенно ясно, что преступник именно на это и рассчитывал. И целью был Олег Горчинский, но, видимо, мысль о сокрытии деяния пришла преступнику только на следующий день, потому такой разрыв между острой стадией заболевания у Олега и остальных. Но как Реутов ни выспрашивал Генку, тот лишь руками разводил: никому Олег не мешал и врагов у него не было. Разве что сводные брат и сестра, дети его матери от первого брака, но они получили все, что хотели, и им ни к чему было городить такой огород, да и не те люди, чтобы построить подобную схему.

На всякий случай Реутов запросил данные на родственников Олега, но Щелканов, похоже, оказался абсолютно прав насчет них: убогие людишки с огромным самомнением и еще большей жадностью. Такие могут мышьяка в чай подсыпать, но вирус — нет, вирус им и взять негде, и навыков обращения с ним у данных граждан нет, как и доступа.

— Денис Петрович, зайди ко мне.

Это Бережной вызывает, и Реутов мысленно чертыхнулся: ему стыдно перед полковником, что он ничего не нарыл. Полковник был строг, но никогда не взыскивал зря, при этом он отлично знал свое дело и охотно делился опытом с молодыми коллегами. А голова у полковника варила намного лучше, чем у остальных, при этом Бережной практически жил в своем кабинете, работая над самыми сложными делами, не считаясь с личным временем. Он часто брался за самые безнадежные случаи, привлекая в свою следственную группу самых разных сотрудников, и когда Реутов понял, что на этот раз работать с Бережным будет он, то обрадовался.

Но сейчас ему нечего было рассказать полковнику, все ниточки, за которые он тянул, оказались дорогой в никуда, а в больнице умерло уже трое взрослых из того злополучного коридора. К тому же заболел подозреваемый в убийстве, которого арестовали утром того же дня, и пока надзиратели СИЗО это обнаружили, пока тюремный врач счел нужным доложить, пришлось изолировать около сотни заключенных и весь персонал, работающий на этаже, где находилась камера. Вирус собирал обильную жатву, но пока его удавалось сдерживать — на улице вовсю зеленела весна.

И тем не менее доложить об успехах майор Реутов не мог — не было их, этих успехов. Может, Семенов что-то выяснит о парне с ноутбуком да эксперты разберутся с формулами, которые скопировал Горчинский? Потому что сам Олег ничего им сейчас не скажет, он отчаянно борется за жизнь, а большего и ждать не приходится. Реутов покачал головой, вспоминая, каким он увидел Олега в тот день, когда все случилось, и в сотый раз порадовался, что тесть увез беременную Соню из города.

— Разрешите?

Реутов заглянул в кабинет полковника, Бережной, стоя к нему вполоборота, махнул рукой — заходи, мол, к чему церемонии. Он заваривал чай, и Реутов почувствовал, что чаю ему очень хочется, он устал, и расстроен, и раздражен.

— Достань-ка из холодильника коробку с бутербродами, Денис Петрович. — Бережной закончил с чаем и поставил на стол банку с джемом и сахарницу. — Сейчас еще Виталий придет, попьем чайку и поговорим о делах. Докладывай, что у тебя.

Это не было похоже на обычное совещание, но было именно оно. Реутов достал коробку с бутербродами, выложил их на большую тарелку, а сам рассказывал полковнику о том, что ему удалось узнать и что докладывать ему пока нечего. Не было уже ни злости, ни раздражения, а появилось ощущение, что носился он весь день по разным надобностям не совсем впустую — потому что в результате его неудач отработанные версии больше не будут путаться под ногами, а добытые факты и улики можно пристроить к делу, главное — понять, как.

— Ну, что ж, отрицательный результат — тоже результат. Тем более что формулы, которые ты отдал экспертам, могут оказаться полезной ниточкой. — Бережной положил себе на тарелку бутерброд и вздохнул. — Вот только смертей многовато в деле. Особенно детей жаль, они-то, бедолаги, ни в чем не виноваты. А мы…

Дверь открылась, и вошел Семенов. Реутов заметил, что опер заметно осунулся и выглядит больным.

— Разрешите…

Бережной кивнул на свободный стул и налил Семенову чаю. От него не укрылась ни бледность коллеги, ни сухой блеск в его глазах. Когда Семенов принялся жадно пить чай, Бережной, переглянувшись с Реутовым, вышел из-за стола и скрылся в маленькой комнате, служившей ему для отдыха.

— Ты что, Виталь?

— Да что-то мне паршиво, Дэн. — Семенов протянул ему опустевшую чашку. — Плесни-ка еще… Вот спасибо. Нет, есть не буду, не хочется совсем.

Полковник через минуту уже присоединился к ним, и они снова переглянулись с Реутовым.

— Докладывай, капитан. — Бережной бросил в чашку Семенова дольку лимона. — Да пей чай-то, тебе сейчас много пить надо.

— Спасибо, Андрей Михайлович. — Семенов зябко поежился. — Что-то замерз я, это да. По вашему приказанию я съездил в лабораторию кафедры микробиологии. В нашем медицинском институте, оказывается, огромные лаборатории, и там такое в загашниках есть, что атомную бомбу, наверное, можно собрать! Так вот, данного штамма вируса у них нет — тут они категорически заявляют. Я скопировал все записи, которые мне позволили скопировать, не имея ордера. На флешку перебросил. Все вещества, что у них в наличии, а также журналы с записями, кто и сколько расходовал, а главное — зачем. Также я показал им результаты нашей экспертизы по психотропному веществу, обнаруженному в водке, которую пили жильцы того дома, такого вещества у них тоже нет. Но профессор Головин сказал, что его и вовсе в природе не существует, надо отдельно синтезировать, и синтезировать его они теоретически могут. Сейчас проверяют расходники, чтобы выяснить, не у них ли синтезировали. Кстати, оборудование лаборатории позволяет это сделать, но составляющих у них нет… Вернее, они есть, но не все. Вот тут все записано, под протокол.

— Значит, вирус вышел не из их лаборатории. — Бережной нахмурился. — Боюсь, ребята, как бы у нас это дело не забрала совсем другая служба, ведь тут не просто массовое убийство, а биологическим оружием попахивает.

Он листал записи Семенова, молча кивая время от времени, словно факты подтверждали какие-то его догадки. Реутов успел прикончить пару вкуснейших бутербродов, когда дверь кабинета открылась, вошел профессор Озарянский, а следом за ним втиснулись двое дюжих молодцев.

— Добрый день. — Профессор подошел к Семенову и взял его за руку. — Пульс частит, температура…

— Что за дела? — Семенов дернулся. — Прививку сделали, и…

— Какая у вас группа крови, молодой человек? — Профессор Озарянский запрокинул голову Семенова и посветил ему фонариком в глаза. — Третья положительная?

— Да. А откуда вы…

— Знаю. — Озарянский вздохнул и отпустил его. — Сейчас наденете специальный костюм и выйдете с ребятами, вас поместят в больницу.

— Но прививка…

— Прививка вам не помогла, такое бывает. — Озарянский нахмурился. — Давайте, капитан, не будем усугублять ситуацию, вам необходимо срочно начать лечение.

Семенов дернулся, протестуя, но полковник Бережной тронул его за плечо.

— Давай, сынок, слушаться врачей. — Полковник потрепал Семенова по плечу. — Ты хорошо поработал, записи твои мы тщательно изучим, но сейчас нужно лечиться. А потому сиди смирно, пусть доктора сделают свою работу. А твое дело — выжить. Приказываю тебе выжить, капитан Семенов, и поскорее вернуться в строй. Приказ ясен?

— Ясен. — Семенов бледно улыбнулся. — Что-то все кружится только…

Санитары ловко обрядили Семенова в зеленый полиэтиленовый костюм, надели ему на голову шлем и вывели.

— Дойдет ли… — Реутов с сожалением посмотрел на флешку и папку для бумаг, оставленные капитаном. — Похоже, совсем плохо ему.

— У нас там носилки. — Профессор Озарянский присел на свободный стул. — Плохо дело, ребята.

— Это мы и сами понимаем. — Бережной покачал головой. — Плохо, а может стать хуже.

— Может, и станет. — Озарянский поднял на полицейских усталый взгляд. — Дело в том, что обнаружилась интересная вещь. Но, боюсь, это значит, что дело усложнилось. Я тут кое-что сопоставил, и ошибки нет: все, кто умер от этого вируса, имели третью положительную группу крови.

— То есть что ты нам сейчас хочешь сказать, Дмитрий? — Бережной удивленно поднял бровь. — Что вирус распознает группу крови и убивает носителя только этой группы?

— Именно! — Озарянский вскочил и прошелся по кабинету из угла в угол. — Именно так и обстоят дела. Этот вирус был модифицирован таким образом, что смертелен только для обладателей определенного резуса и группы крови. Им не помогают даже прививки.

— Ты хочешь сказать, что мой капитан умрет?

— Андрей, я только хочу сказать, что пока это мои предварительные выводы, а для твоего капитана я сделаю все, что возможно. Вот только факты — вещь упрямая. Все, кто умер от этого вируса, имели указанную группу крови.

— А какая группа крови у Олега Горчинского?

— А вот это интересно. — Озарянский остановил свой бег по кабинету. — У этого молодого человека первая группа крови. Первая! А это значит, что если бы штамм был один и тот же, мы бы точно знали, что он выживет.

— А разве это не один штамм?

— Штамм один, просто Горчинский получил его немодифицированную версию. — Озарянский устало опустился на стул. — Но то, что и вирус, убивающий Горчинского, и вирус, которым заразили жильцов того дома, имеют сходную ДНК, то есть набор генетических маркеров, означает лишь одно: данный вирус и тот, что был распылен в доме, — из одной партии. Но кто-то поработал над ним, модифицировал.

— Фантастика! — Бережной покачал головой. — Да разве такое возможно?

— Андрей, сегодня все возможно. — Озарянский вновь вскочил и принялся кружить по кабинету полковника. — Можно добиться мутаций, которые будут убивать только людей с определенным генотипом, например. Вот если мы захотим извести представителей какой-то национальности, достаточно просто модифицировать некий вирус, который будет практически безвреден для всех, кроме носителей генотипа какой-то этнической или расовой группы. Я не шучу, такие разработки есть.

— Тогда почему никто не применил их?

— Андрей, ты подумай сам: этого джинна можно выпустить из бутылки, но вот загнать обратно будет невозможно. Применение такого рода оружия будет означать конец человечества. И если некто решится на подобное, он будет моментально вычислен и уничтожен, уж ты мне поверь, ради такого дела объединятся самые непримиримые враги. И тот, кто сделал это здесь, либо глупец, либо просто не осознает последствий своих действий. Но необходимые знания у него есть, как и доступ к оборудованию и веществам. Таких лабораторий в стране по пальцам пересчитать, но я отследил партию, из которой был взят вирус, использованный нашими злоумышленниками в данном случае.

— Ты — что сделал?!

— Не кипятись, Андрей. Пока ты получишь разрешение, пока организуешь проверку, след может и остыть, а мне достаточно просто войти в базу и сделать запрос, причем совершенно законно, у меня есть доступ к подобной информации. Эта партия вируса была поставлена в частную лабораторию «Атлантис» и, судя по их документам, уничтожена еще в прошлом году.

— Значит, не была уничтожена. — Реутов понимал, что информация, добытая Озарянским, превращает их дело в катастрофу, но отдавал должное энергии профессора. — Кто и как утилизирует подобные вещества?

— Я вам все предоставлю. Моя жена работает с этой лабораторией и, я думаю, не откажется помочь. — Озарянский нервно побарабанил пальцами по столу. — Вы оба здоровы, не чувствуете недомогания, головокружения?

— Здоров, как ножка стола! — Бережной включил остывший чайник. — И майор вроде бы не жалуется на здоровье.

— Никак нет, не жалуюсь. — Реутов вздохнул. — Что ж теперь будет-то?

— А что будет… — Бережной пожал плечами. — Хочешь не хочешь, а надо идти к руководству и докладывать о сложившейся ситуации. Если дело оставят нам, нужно будет организовать следственную группу. Список я составлю, но сверюсь с медицинскими данными, а тебе, Денис Петрович, сразу говорю: отпуск майору Васильеву я прикажу продлить. Я изучал его личное дело, у него тоже третья положительная группа крови, незачем ему мелькать рядом с вирусом, который его почти наверняка убьет.

Он осекся, встревоженно посмотрел на Озарянского.

— Что, Андрей?

— Диана! — Бережной потянулся за телефоном. — У нее же третья группа!

— Отрицательная. — Озарянский нахмурился. — Правда, среди заболевших я не видел никого с отрицательной группой, но немедленно проверим. Вот дьявол, это же совсем паршиво, Андрюша!

— Диана контактировала с Олегом Горчинским, приходила в больницу…

— Знаю. И если она до сих пор не заболела, то возможно, что и не заболеет уже. — Озарянский поднялся. — Ладно, мне пора к моим пробиркам, а ты, пожалуйста, сделай свою работу. Со своей стороны я обещаю полнейшее во всем содействие. И берегите себя, оба.

— Формулы…

Реутов вопросительно посмотрел на полковника, и тот согласно кивнул.

— Дима, ты не мог бы нам помочь еще с одним делом?

— Конечно. — Профессор Озарянский снова уселся рядом с полковником. — Что конкретно от меня требуется?

— Майор Реутов кое-что обнаружил, и мне кажется, это по твоей части.

Бережной подвинул приятелю пачку листов с распечатанными формулами, и профессор начал бегло просматривать их. Его брови удивленно поднялись, очки съехали на кончик носа, и сам он выглядел обескураженно.

— Где вы это взяли?

— Это выудил Олег Горчинский из случайно найденного ноутбука, — ответил Реутов, с тревогой глядя на профессора. — А что?

— А то, молодой человек, что это — секретная разработка одной интересной лаборатории, и я к этой разработке тоже причастен. Но если это у вас, то я боюсь даже думать, что еще может оказаться вот так небрежно распечатанным с незащищенного оборудования. — Озарянский озадаченно смотрел на листы, усыпанные формулами. — Где ноутбук, из которого это было взято?

— Геннадий Щелканов сказал, что его уже вернули хозяину. — Реутов открыл свою папку. — Вот, я изъял расписку, по которой ноутбук вернули, и копию паспорта, которую сделала секретарша Щелканова, отдавая имущество хозяину.

Он подал полковнику файл с протоколом изъятия и документами.

— Собирался отдать экспертам на предмет отпечатков пальцев, да не успел.

— Сделай это. — Полковник взял в руки файл. — Долгашевский Иван Леонидович, тридцать лет, проживает на бульваре Центральном. А ты, Денис Петрович, сейчас возьми оперативную группу и отправляйся к господину Долгашевскому на домашний адрес, пригласи его к нам на беседу.

— Будет сделано.

Реутов кивнул профессору и вышел. Друзья остались в кабинете вдвоем, и Озарянский достал из своего чемоданчика тонометр.

— Давай-ка давление измерим, Андрей.

— Да ты что, я здоров, как…

— Ну да, как ножка стула, я слышал. — Озарянский хмыкнул. — Запутанное дело какое… Ага, так я и думал, давление-то за сто шестьдесят перевалило. Иди приляг, сейчас уколю тебя, так ведь и до инсульта недалеко, а ты жениться собрался. Какой же из тебя жених будет — с таким давлением! И прекрати питаться всухомятку, что за манера? Неужели так тяжело выделить себе полчаса, спуститься в столовую и пообедать хотя бы супом каким-нибудь?

— Дима, не занудствуй. — Полковник снял пиджак и прилег на диван. — Работы много, а теперь видишь, что происходит. Надо очень быстро вычислить этих маньяков, иначе у нас весь город переболеет, народу помрет немерено, а фактор паники?

Как только начнутся первые смерти и это попадет в прессу, люди бросятся бежать вон из города, и ты просто представь масштабы бедствия, если вирус пойдет гулять по стране!

— Да уж я-то как раз отлично себе это представляю, но это же не повод заработать инсульт. — Озарянский пощупал пульс приятеля и снова надел ему тонометр. — Ну вот, уже лучше. С твоего позволения, эти формулы я заберу с собой, нужно досконально изучить. Кто еще знает о них?

— Наши эксперты в лаборатории.

— Думаю, нужно изъять их оттуда, это секретная разработка, которую нельзя вот так просто показывать всем подряд.

— Я распоряжусь. Хотя, насколько я понимаю, эта разработка теперь — секрет Полишинеля.

— Распорядись. — Озарянский поднялся. — А я тем временем свяжусь с людьми, которые занимались разработкой, и попытаюсь выяснить, откуда данные могли всплыть в широком доступе.

— Буду признателен.

Озарянский поднялся и стремительно вышел, помахав рукой на прощание, а Бережной остался лежать на диване, ощущая, как боль, с утра пульсирующая в голове, постепенно уходит. Ему очень хотелось позвонить Диане, но папка с записями Семенова лежала на столе и нужно было обязательно вникнуть в его записи, а потом позвонить и справиться о самочувствии капитана.

Зазвонил телефон — это Реутов. Видимо, что-то пошло не так.

— Андрей Михайлович, мы на квартире Долгашевского. Хозяин мертв, и очень похоже, что убил его тот же вирус, что и остальных. Я изолировал группу и вызвал специалистов из МЧС. Ноутбука в квартире не обнаружили, но он тут явно был — остался кабель, на столе след среди пыли. Похоже на то, что кто-то здесь побывал до нас, квартиру обыскивали, забрали всю электронику.

— Понятно.

Что ж, и эта ниточка оборвалась. Бережной никак не мог собрать целостную картину, и это его раздражало.

— Я вызвал наших экспертов, они будут в защитных костюмах, так что снимут отпечатки и соберут улики до приезда людей из МЧС, но есть еще плохие новости. — Реутов вздохнул. — Только что звонил Геннадий Щелканов. Пропала его секретарша, Мария Гранишевская. А ведь она вполне могла заразить напиток Горчинского, у нее была такая возможность. И я собирался допросить ее, когда эксперты подтвердили наличие вируса в напитке. А Гранишевская бросилась в бега не дожидаясь.

— Объяви ее в розыск. И возвращайся, надо поработать. И в первую очередь дактилоскопируйте труп Долгашевского, возможно, он есть в нашей базе.

Дело запутывалось еще больше, и полковник понял, что и сегодня домой он тоже не попадает.

Бережной встал и вернулся за стол, открыл папку, оставленную Семеновым. Мысль о том, что они что-то упускают, не давала ему покоя, но что именно — не мог понять. Что-то, что уже было у него в голове, но не находило выхода, и полковник знал, что нужно дать время оформиться мысли.

Только времени у него не оставалось.

11

Диана Викторовна торопилась. Сроки поджимали, в издательстве ждали новый текст, а у нее, как на грех, совершенно пропало вдохновение. Она начала писать несколько разных романов, но все они остались на стадии первых пяти глав, дальше дело не пошло, хоть убей. И хотя люди, о которых она писала, толпились у нее в голове, что-то говорили и требовали, она понимала: нет, не то. Хорошие люди, и ситуации интересные, но нет пока того, что отличает хороший детектив от плохого: нет остроты, нет перчинки, нет интриги, которая станет держать читателя в напряжении, а личная жизнь героев пока всего лишь их личная жизнь, а не повод для убийства. А убийство — вещь серьезная, тут обязательно нужен повод, хоть и не очевидный. Диана отлично знала, как часто бывает, что очевидные на первый взгляд вещи далеко не так очевидны, как кажется, а люди в многообразии своих психотравм, нереализованных желаний и страстей поступают иной раз иррационально. Но хуже всего то, что многие и вовсе не отдают отчета ни в своих действиях, ни в последствиях этих действий, умудряясь таким образом прожить всю жизнь.

Диана уже пару лет как не включала телевизор — новости она смотрела в Интернете, равно как и хорошее кино, а ток-шоу и прочие «битвы экстрасенсов» ее раздражали. Она терпеть не могла грязи и тупости, а с экранов обильно лилось и то и другое. Какие-то женщины, дерущиеся прямо в студии, — рано постаревшие, отвратительно одетые, беззубые, они рассказывали совершенно немыслимые вещи об инцесте, пьянстве, жестокости, каких-то абсолютно невероятных мерзостях, а часто и дрались на виду у всей страны, под одобрительный гул зрителей в студии, дрались под наблюдением приглашенных «знаменитостей», а потом все присутствующие дико орали, что-то доказывая, стараясь перекричать друг друга, и Диана предполагала, что всем этим людям и в головы не приходит, до чего жалко и недостойно все они выглядят — и ведущие, и гости, и участники подобных программ.

Конечно, она понимала, что часть подобных программ — просто постановки, но «знаменитости»-то были настоящие и частенько выставляли на погляд и свое бельишко, чего Диана в принципе не могла понять, да и не хотела. Немолодые люди непринужденно болтали о своих интимных похождениях. Манерные мальчики в цветных штанах и с дредами, измазанные автозагаром, чтоб сойти за мулатов, бешеными собаками бросались на женщин в студии, избивая их на глазах у всех под одобрительные кивки «знаменитостей», — и весь этот бестиарий орал, визжал и глумился над самим понятием здравого смысла.

Вернее, такое поведение эти люди, равно как и создатели подобных передач, считали оправданным — удержать зрителя, чтобы получить деньги от рекламщиков, чтобы рекламщики получили свои деньги от производителей, а производители получили свои деньги за мыло, пиво и прокладки. И если для увеличения продаж нужно превратить в агрессивное стадо население целой страны, то так тому и быть. Люди, которые не понимают, что хорошая репутация значит гораздо больше денег и прочих ценностей, в силу общей нищеты и беспросветности бытия, совершают все более мерзкие деяния, а другие люди, чтобы удержать зрителей у экранов, прививают мысль, что эти мерзкие деяния надо смаковать на всю страну, — получается замкнутый круг. И Диана понимала, что — да, вот она, умная и образованная тетка, отлично знает, зачем все это делается, но ведь большинство-то не понимают! Они приникают к экранам, чтобы понаблюдать за тем, как незнакомые им люди рвут друг друга у всех на виду, а потом другие люди, деятели искусств, юристы и прочие интеллигенты, которых они часто видят по телевизору, перекрикивают друг друга, считая, что крик — это лучший способ быть услышанными.

И градус агрессии в обществе накаляется, и уже никто ни с кем не разговаривает, ведь проще кричать, бить, рвать — кусок мыла важнее репутации, да и что такое вообще — репутация? Репутацию на хлеб не намажешь, и вот это извечное «на хлеб не намажешь» оказалось отчего-то важнее совести, например, — ее ведь тоже на хлеб не намажешь, или порядочности. И только то, что можно, фигурально выражаясь, намазать на хлеб, — только это и имеет какую-то ценность в глазах подавляющего большинства сограждан. Это многовековая нищета говорит и бесправие, когда закон выживания важнее всего остального. Ведь граждане страны много веков озабочены чисто физическим выживанием, а потому вопрос репутации для них вторичен, к сожалению. Но то, что это примет такие уродливые формы, Диана и подумать не могла и очень болезненно воспринимала явное оскотинивание сограждан, возведенное к тому же в некую доблесть.

— Страшная вещь — подмена ценностей…

Когда война — это мир, ложь — это правда, а зло — это добро и благо. Но именно это и происходит вокруг, и Диана все чаще вспоминала некогда прочитанный роман Оруэлла «1984». Роман произвел на нее тягостное впечатление, и тем страшнее оказалось жить посреди ожившей серой фантасмагории, описанной почти век назад.

Диана держала в доме телевизор, но где от него антенна и пульт, понятия не имела. Если ей требовалось отвлечься, она ехала на дачу — там можно было побродить по лесу или пострелять по тарелкам. Этой забаве когда-то научил ее отец. Он считал, оружие — важная часть культуры любого народа, и нужно уметь с ним обращаться. На даче был сейф, где стояли отцовские огнестрельные игрушки, и Диана частенько приезжала туда именно пострелять — особенно зимой, чтобы не беспокоить соседей. Иногда они приезжали вместе с Андреем, и она всегда радовалась тому, что стреляет лучше его. Андрей же отшучивался тем, что куда ему, смертному, равняться с Дианой — земной ипостасью самой богини охоты, и ей нравилось это сравнение, она не подавала виду, но нравилось.

Но когда Диана работала, развлечения отходили на второй план. Нужно же иметь стимул — и стимулом была неделя на даче, свободная от готовки и наполненная прогулками, хорошими книгами и стрельбой.

Вот и сейчас она работала, едва успевая по следам убийцы, запутывая следствие, стараясь не оставить следов — сейчас она именно этот убийца. Диана понимала его мотивы, она сейчас и есть он, и, конечно же, он прав, у него нет выбора, его заставили так поступить, потому что он не нашел ни правосудия, ни сочувствия, ни истины, и ему тоже проще убить — где молчит правосудие, так говорит мистер Линч.

Звонок отвлек ее — звонил Андрей. Диана ощущала некую неловкость, потому что они так и не выяснили отношения до конца, а это значит, что есть еще простор для маневра, и Диане это не нравится, она во всем предпочитала определенность и внятность. Полутонов ей хватает в книгах, которые она пишет.

— Дина, я звоню узнать, как ты себя чувствуешь. — Бережной такой же, как всегда, и Диане стало легче на душе. — Не приболела?

— Нет, Андрюша, я в полном порядке. — Диана улыбнулась, хотя собеседник и не видел ее. — Что-то нехорошее случилось?

Они так много лет знакомы, что Диана умеет слышать его, и никаким нейтральным тоном ее не обманешь.

— Да, Дина, дела у нас так себе. Скажи, какая группа крови у Наташи?

— Вторая положительная. — Диана вздохнула, вспомнив свои проблемы из-за отрицательной группы. — А что стряслось, Андрей?

— Не телефонный разговор, Дина. — Бережной никогда не лжет ей, смысла не видит. — Я приеду и расскажу, а пока тебе достаточно просто сидеть дома, а не носиться по городу.

— Я и так никуда не собиралась, у меня сроки горят.

— Ну, и отлично. Я заеду, возможно, вечером. — Бережной был уверен, что заедет непременно. — Можешь сбросить мне эсэмэской список покупок.

— Хорошо.

Диана отложила трубку и вздохнула — нет, у Андрея до сих пор бродят в голове эти мысли насчет брака, а она-то надеялась, что он все понял. Вот и сейчас Бережной ведет себя как заботливый муж, а не как давний друг. Видали такое — список покупок! Но Диане все равно нравится это, просто вообразить, что она замужем за человеком, который станет заботиться о ней, которому можно вот так запросто послать список покупок, и он придет вечером в их общий дом и привезет пакет с продуктами, съест ужин, они о чем-нибудь поговорят, что-то обсудят, а потом лягут спать.

И вот на стадии «лягут спать» Диана пугалась и отступала. Опыта успешных отношений у нее не было совсем, и представить себе, что можно вот так идеально изо дня в день жить рядом с кем-то… Ложиться с ним спать и просыпаться тоже с ним, и ладно бы это был какой-то чужой человек, с которым не жаль расстаться, если что, а тут Андрей, с которым съеден не один пуд соли, и их отношения, как их жизни, уже устоялись… И после стольких лет вдруг надо полностью ломать устоявшийся уклад — эмоции, быт, это не так просто в их возрасте, и ведь неизвестно, выйдет ли что-то путное, а если не выйдет, то дружба врозь, так, что ли?

— Нет, Андрюша, плохого мужа я могу найти хоть сегодня, а хорошего друга — никогда. — Диана сделала себе чай и задумалась. — Блин, до чего же неприятная ситуация!

Неприятная ситуация с Андреем и с этим мальчиком, Олегом Горчинским, и у Геннадия происходит что-то не то, и Наташа может быть в опасности, и вообще — неприятная ситуация. А самое главное, что неприятности эти пришли откуда-то извне, и она сама, и ее близкие люди оказались втянуты в них просто случайно.

— А случайно ли?

Диана начала прокручивать в голове известные ей факты.

— Нет, не случайно! — Она поднялась и пошла на кухню. — Испеку пирог, что ли.

Когда Диана была в смятении или хотела над чем-то серьезно подумать, она знала: лучшее средство освободить мысли — это что-то испечь. И пока готовилось тесто, Диана размышляла над ситуацией.

Пирог в духовке зарумянился пышными боками, а Диана пришла к выводу, что Олега кто-то специально отравил и нужно трясти сотрудников его офиса. О чем она сегодня же намерена сообщить Андрею.

Диана знала: нет на свете такой беды, которая не может стать намного хуже всех самых худших прогнозов.

* * *

Наташа закончила писанину ближе к полуночи. Работа врача состоит из многих вещей, но написание историй болезни занимает особое место. И отбирает массу времени. Наташа никогда не накапливала такую работу, ежедневно выделяя для нее полтора часа, и по итогу в карточках ее пациентов все было в порядке, причем написано четким, абсолютно читабельным почерком.

Подобный педантизм вкупе с перфекционизмом Наташа Макарова унаследовала от матери и всегда считала, что дисциплина и самоорганизация — основные качества, позволяющие развивать все, что заложено в человеке природой, и будь гражданин хоть семи пядей во лбу, без жесткой дисциплины он успеха не добьется. А Наташа Макарова привыкла добиваться всего, чего она хотела, при этом ей и в голову не приходило, что она не сможет достичь поставленной цели. Просто для достижения некоторых целей нужно приложить больше усилий, и все.

Но сегодняшнее дежурство было уже свыше всех норм: врач из другой смены заболел, и Наташа вызвалась заменить его. Она отлично отдавала себе отчет, что торчит в больнице из-за Олега Горчинского, но принимала данное обстоятельство как данность: ну, вот так случилось, что ж теперь руки заламывать?

Олега она знала давно, как знала и то, что он ее не помнит. Как-то раз ее брат и Геннадий привели его в общую компанию, и Наташа весь вечер глаз отвести не могла от пшеничных волос Олега, его четкого профиля и голубых глаз в темных ресницах. От нее не укрылось, что парень молчаливый, замкнутый, поддерживает только те беседы, которые ему интересны, но даже тогда говорит, лишь когда к нему обращаются. Тем не менее он умный, толковый — и какой-то особенно мило рассеянный, как бывают рассеянны очень талантливые люди, живущие только интересами дела, которому они себя посвятили.

Это произошло шесть лет назад, и уже тогда Наташа решила: именно за этого парня она выйдет замуж. Конечно, не сейчас, когда им обоим еще долго учиться и становиться на ноги, но потом, позже — обязательно. Она мысленно уже обустроила их быт, осознавая, что как раз в бытовых вопросах от Олега, возможно, совсем не будет толку, но Наташу это не пугало: мать вырастила их с братом одна и с бытовыми вопросами отлично справлялась сама. Вот только от отца не было никакого проку вообще нигде, а Олег обещал стать толковым специалистом. И ему нужна будет умная и практичная жена, и именно такой женой Наташа и станет Олегу. Потом, в будущем.

За шесть лет Наташа прошла большой путь, и случалось, что сама над собой посмеивалась, вспоминая тот вечер, когда увидела Олега и мысленно пообещала стать его женой. Но когда Геннадий позвонил ей и сбивчиво рассказал, что Олег болен, что он совсем один и что для него это очень опасно, сердце Наташи забилось чаще: она не забыла Олега, хоть и старалась. Конечно, она пришла к нему в квартиру, оказавшуюся крохотной каморкой с малюсенькой кухонькой, тесной прихожей и ванной, где помещались душевая кабинка, унитаз, умывальник и стиральная машинка. В квартиру были втиснуты вещи, рассчитанные на гораздо большую комнату, но Наташа уже знала от Генки, что это вещи из дома матери Олега и дороги ему.

День, проведенный в той квартире, больше похожей на тесную коробку, и ужас, который Наташа пережила, слушая звуки, доносящиеся снаружи, из общего коридора, и тяжелое состояние Олега — все это непостижимым образом укрепило ее в уверенности, что судьба на ее стороне, и главное сейчас — позвать на помощь и дождаться этой помощи. А судьба столкнула их, чтобы они больше уж не расставались. Наташу не смутило, что Олега заново знакомили с ней, каким-то чисто женским чутьем она умела отличать важное от пустого, и то, что Олег ее напрочь не помнит, не имело значения.

Главное, чтобы он выжил, и тогда у них будет и время, и возможность познакомиться ближе.

А то, что Олег борется со смертью, было очевидно. Угроза новой остановки сердца повергла Наташу в панику. Она не привыкла выказывать свои эмоции, но ее коллега, доктор Дятлов, искоса взглянув на ее побледневшее лицо, тихо приказал:

— Выйди, подыши.

И она вышла, не в силах смотреть, как умирает Олег, но стояла рядом с палатой, вцепившись пальцами в подоконник. Именно тогда она поняла истину, которую многие понимают лишь в конце жизни: нельзя ничего откладывать на потом. Ни любовь, ни осуществление планов, ни какие-то нужные шаги — ничего нельзя откладывать, ведь оказалось, что жизнь такая паршивая штука, которая за секунду, за долю секунды делает финт хвостом, и все твои планы летят кувырком, и оказывается, что в какой-то момент «завтра» может и не наступить. И то, что было отложено на это «завтра», не осуществится никогда.

Но Олег боролся, и теперь уже было понятно, что он выживет.

Наташа никогда до этого не встречала такого тяжелого течения болезни. Гриппом она и сама болела много раз и как медик знала, что это опасное заболевание, в свое время унесшее миллионы жизней, но одно дело — знать в теории, и совершенно другое — увидеть, как на твоих глазах сгорает человек, с которым собиралась скоротать вечность. И очень страшно было видеть, как из спешно созданного отделения вывозят тела, накрытые простынями.

Смертей Наташа еще не видела. Она совсем недолго работала в больнице, и многое из того, что она знала в теории, к чему вроде бы была готова, показалось ей страшным и непоправимым, и она иногда думала о том, что вряд ли ей удастся когда-нибудь нарастить достаточно крепкий панцирь, чтобы ее не трогали такие вещи. Хотя доктор Дятлов убеждал, что к некоторым аспектам их работы привыкнуть невозможно.

Дятлов был всего на три года старше Наташи, но работал в этой больнице давно: еще студентом начал с санитара, потом подрабатывал медбратом и наконец стал настоящим врачом, и когда Наташа пришла работать в больницу, он многому смог научить ее и стал ей хорошим другом. Но все равно Наташе иногда казалось, что Саша Дятлов намного взрослее ее самой.

Это оттого, конечно, что мать старалась оградить их с Гришкой от многого, что, по ее мнению, могло бы им помешать или взволновать. И Наташа понимала, что, когда у нее будут собственные дети, она поступит с ними точно так же, но теперь она семимильными шагами бежала за доктором Дятловым, а догнать пока не смогла. И только со вспыхнувшей эпидемией расстояние между ними сократилось. Дятлов переселился в свой кабинет и перестал уходить домой, и Наташа решила сделать то же самое — хотя понимала, что делает это не из-за всех больных, а из-за Олега, но от этого ее работа не стала хуже. И, дежуря сутками около людей, мечущихся в горячке, Наташа окончательно осознала, какую тяжелую профессию выбрала себе, но ни на миг не усомнилась, что это именно ее путь, то дело, которому она будет служить всю жизнь.

Наташа отложила последнюю карточку и поднялась. Пора заглянуть к Олегу и проверить, не поднялась ли температура. Ну, и по отделению пройтись, конечно. Больных стало много, сестры с трудом справлялись, а к ним привозили самых тяжелых. Детские боксы Наташа решила проинспектировать первыми: дети, лежащие там, оказались совсем одни. Это именно те дети, которых Наташа видела в коридоре дома, где жил Олег, и тогда они вызывали у нее только страх и омерзение. А сейчас это были просто дети — исхудавшие, измученные и впервые в жизни лежащие в чистой комнате на чистых постелях.

По коридору, шатаясь, брела почти прозрачная девчушка, стриженная наголо.

— Тетя Наташа, я хочу водички…

— Иди ложись немедленно, я принесу тебе.

Это Аленка, Наташа знала, что ей десять лет и что до того, как она попала в руки врачей, девочка подвергалась насилию. Это выяснилось при санитарной обработке, когда ребенка принимали в больницу, и врачи, конечно же, немедленно сообщили в полицию и социальные службы. Но опросить Аленку пока не удалось, она слишком слаба, ее нельзя волновать. И сейчас, глядя на прозрачные руки девочки, Наташа чувствовала такую невероятную жалость к этому истерзанному ребенку, что невольно рука потянулась погладить ее по голове. Волосы девочки остригли, так как в них кишели вши и не было ни времени, ни возможности вывести их, проще и безопасней — остричь, и сейчас головка ребенка с отросшим ежиком рыжеватых волос смешно колючая.

— Как ты, детка?

— Хорошо…

Эти дети не жаловались. Они болели молча, безропотно, как маленькие старички, — они просто не верили, что на их жалобы кто-то обратит внимание. Наташа вернулась в ординаторскую, налила в Аленкину чашку сока из своего термоса — этот сок приготовила мама, она каждый день давала Наташе с собой целый термос свежеотжатого сока, и сейчас Наташа делилась им с Аленкой.

— Вкусно…

— Спи, Аленка. Завтра будет лучше, вот увидишь.

— Мне уже лучше.

Наташа даже не сразу поняла, что Аленка имеет в виду. Но через секунду внутренне содрогнулась: поистине страшной должна быть жизнь у ребенка, если ему в больнице, среди чужих людей лучше, чем дома. Наташа знает, что мать Аленки была одной из убитых в коридоре, а отец умер вчера, прикованный наручниками к кровати, — он подозревался в убийстве. Что теперь будет с девочкой, неизвестно, а она не интересуется, но Наташа понимает, что хуже, чем дома, ей уже не будет.

Кто-то из медсестер принес Аленке красивую Барби с набором одежек, и девочка из рук не выпускала это обретенное сокровище. Она и до больницы была истощена, а болезнь превратила Аленку в тень, но уже второй день она демонстрировала тенденцию к выздоровлению и постоянно играла своей новой куклой — первой в ее жизни.

На тумбочке у кровати лежал красивый буклет: глянцевые страницы, яркие картинки, а на обложке — роскошный полосатый кот. «Школа самосовершенствования „Нефертум“». Наташа пролистала буклет — ничего особенного, те же принципы, что у свидетелей Иеговы: обещания, яркие картинки, исполнение желаний, и лучшее, что было в этом буклете, это кот — удивительный, с шелковистой шубкой, которую так хотелось потрогать.

— Это мне Марина принесла, картинки красивые. — Аленка посмотрела на буклет. — Я тоже котиков люблю, они ласковые.

— Да, и красивые. — Наташа отложила буклет. — Отличные платья у твоей куколки. Надо ей кроватку и шкафчик купить, по-моему, я где-то видела такое, принесу тебе, хочешь?

Конечно, Аленка хотела, ее обычно колючие настороженные глаза на остреньком личике на миг стали совсем детскими, счастливыми.

— Тетя Наташа, мне очень хочется такого зайчика… Знаете, мягкого, маленького… Когда-то я видела у мальчика на улице.

— Погоди немного.

Наташа вышла из отделения и спустилась на первый этаж больницы, где располагались небольшие ларьки, работающие круглосуточно. Здесь продавали лекарства, средства гигиены, бахилы, соки и печенье и недорогие игрушки. Наташа купила у сонной продавщицы пакет яблочного сока и небольшого мягкого зайца, отчего-то розового. Подумав, присовокупила к игрушке блестящий браслетик из стекляруса. Положительные эмоции для пациентов важны не меньше, чем правильное лечение, но Наташа делает это не для успеха лечения, хотя и сама боится себе в этом признаться. Мысль о том, что будет с Аленкой дальше, очень тревожила ее.

Аленка ждала, укутавшись в одеяло. Наташа поставила сок на тумбочку и положила девочке на колени зайца и браслетик, и Аленкины глаза снова вспыхнули радостью.

— Спасибо…

— А теперь спи. — Наташа вновь погладила Аленку по стриженой голове. — Я тебе пакет сока открою, захочешь пить — наливай и пей, а сейчас засыпай, тебе нужно много спать.

Но Аленка уже надела браслетик и любовалась, вытянув перед собой ручонку, похожую на прутик.

— Блестит! — Она счастливо улыбнулась. — Тетя Наташа, а теперь ты будешь моей мамой?

Вопрос застал Наташу врасплох, она совершенно не ожидала такого поворота дела.

— Вряд ли мне позволят это. — Наташа укутала девочку и положила руку ей на голову. — Но я всегда буду помнить о тебе и постараюсь сделать так, чтобы тебе было хорошо.

Аленка кивнула и прижала к груди зайца, а Наташа вышла из палаты, пребывая в полнейшем смятении. Аленкин вопрос оказался неожиданным, она никогда не думала, что девочка может воспринять ее внимание таким образом, и что теперь с этим делать, Наташа не знала.

Олег спал. Наташа тихо вошла в бокс и села у его кровати, нащупала пульс, проверила температуру. Пациент явно шел на поправку, Наташа слушала его спокойное дыхание, а свет, льющийся сквозь стекло в двери из коридора, выхватил из темноты его светлые волосы. Наташе очень захотелось прикоснуться к ним, но она понимала: нельзя. Олег может проснуться, и кто знает, как он воспримет…

Ладонь Олега легла на ее пальцы.

12

— Боюсь, Геннадий Михайлович, нам с вами придется обратиться к вашему приятелю из полиции, этому красивому молодому человеку. — Анна Валентиновна ошарашила Генку перед самым своим уходом. — И будет лучше, если мы это сделаем если не сегодня, то завтра.

— Что случилось?!

Генка едва смог оторваться от работы — без Олега его накрыл жесточайший цейтнот.

— Анна Валентиновна, еще порцию скверных новостей я не вынесу, а теперь еще Маша запропала…

— Когда речь идет о недвижимости, Маша подождет. — Анна Валентиновна безжалостно припечатала Генку к стулу. — Как я вам и говорила, предыдущую сделку по этому зданию пытаются признать недействительной. И я только что узнала, что иск подан, но пока не принят судьей к производству, но дело даже не в этом. Дело в том, что я набралась наглости и позвонила в контору Малышева — там меня отчего-то еще помнят, и мне удалось пообщаться с Малышевым-старшим. Он был крайне удивлен, что его сын Олег представляет истца, ведь это очень большие деньги, как я уже вам говорила, а тут младший Малышев взял дело, а папаша об этом ничего не знает! Что-то здесь нечисто, понимаете? Малышев-старший попросил у меня номер скайпа и позвонил, попутно позвав в кабинет своего сына. Ему требовалось, чтобы молодой человек ответил на его вопросы, а тут я — живой, так сказать, свидетель. Сын начал мямлить что-то невразумительное, и вдруг Малышев-старший изменился в лице и сказал: «Анна Валентиновна, передайте своему клиенту мои искренние извинения, а что касается иска, то он будет немедленно отозван». И отключился, но я услышала напоследок, как он кричит сыну: «Я не позволю тебе снова влезть в это болото!» Так что происходит нечто нехорошее, и нужно обязательно выяснить, что именно.

— Хорошо, Анна Валентиновна, я сейчас позвоню майору Реутову, и он, возможно, уделит вам время, а я никак, у меня…

— Не нервничайте, Геннадий Михайлович, я справлюсь без вас. Но одной головной болью у нас стало меньше, если Малышев сказал, что иск будет отозван, — значит, так оно и произойдет. Он большой негодяй, этот Малышев, но на его слово можно положиться как на каменную гору. Он был испуган и зол, а это нетипично для такого человека, а потому я еду в полицию, а вы позвоните своему приятелю и скажите, что я в пути и пусть он меня дождется.

Генка кивнул — на большее его не хватило. Нужно было звонить Реутову, и он с опаской набрал знакомый номер, и разговор его не утешил.

* * *

— То есть вы утверждаете, что есть некая связь между иском, поданным на вашего клиента, и отравлением в доме Горчинского? Кстати, как вы об этом узнали?

Бережной с удивлением рассматривал ухоженную моложавую женщину, дородную, отлично одетую — она чем-то неуловимо напоминала ему Диану, только у Дианы нет такого цепкого взгляда, холодного и оценивающего.

— Вы же понимаете, Андрей Михайлович, что мальчики эти — программисты, в смысле — просто дети, у которых очень легко отобрать все, что они имеют, а они даже не заметят. Но тут дело вот в чем. У меня есть знакомый директор риелторской конторы, и когда я задала ему нужные вопросы, он вспомнил, как несколько месяцев назад к нему обращался некий господин Марконов. — Анна Валентиновна сделала рукой какой-то неопределенный витиеватый жест. — Да, тот самый Марконов, который олигарх, меценат и прочая, прочая, прочая. Конечно, он не сам лично обращался, но его люди. Марконов хочет построить в нашем городе ожоговый центр и многоярусную парковку. И для ожогового центра он искал здания в центре, что-то типа старых хрущевок, коих почти что и не осталось именно в центре — только те, что на бульваре Центральном и на площади Профсоюзов, но там они густо натыканы, а Марконов хотел больше маневра и меньше расселения. И тут я подумала: а здание, в котором офис моих ребяток, — как раз то что надо! Рядом два таких же, но они пока заселены рабочими одного умершего завода. Наше здание тоже принадлежало данному заводу, жильцов выселили и строение продали, а потом уже новый собственник распродавал площади под офисы, но даже сейчас оно пустует наполовину, верхние этажи никому не нужны — но место, место! Если все сломать, то там можно строить, очень даже можно! А под парковку искали кусок земли — тоже в центре, но далеко от теплотрасс и прочих коммуникаций, и тот дом, где живет Олег, как раз тупик в ветке, дальше нет ничего, я планы проверяла сама, у меня знакомый в архитектурном управлении города. Но официальный запрос отчего-то не подавался, и я не думаю, что господин Марконов знает эти подробности, а вот человек, который обращался к моему приятелю от его имени, должен объяснить, почему решил не идти обычным путем.

— И везде-то у вас знакомые…

— Без этого никак. — Анна Валентиновна покачала головой. — Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю. — Бережной кивнул. — Есть люди, которые взялись за эту работу, но решили сэкономить — возможно, на покупку просто выделен бюджет, и разницу они планируют положить в карман.

— А это значит, что поножовщина может повториться, а может, и вирус.

— Это закрытая информация.

— Я знаю.

Бережной поежился под взглядом Анны Валентиновны. Нет, она совсем не похожа на Диану. Это опасная, очень умная женщина, достигшая в своей профессии именно того, чего хотела, и знающая, что может достичь бесконечно большего, просто ей это пока не нужно.

— Я знаю, о чем вы думаете.

— Не сомневаюсь. — Бережной вздохнул. — Я рад только, что не женат на вас.

— Вы умеете сказать даме комплимент. — Неожиданно глаза Анны Валентиновны заискрились, и лицо ее стало милым и приятным, метаморфоза была такой неожиданной и мгновенной, что Бережной опешил. — Этот вариант вас меньше напрягает?

Бережной только и смог, что кивнуть, чувствуя себя полным дураком.

— Люди не понимают, что под любой маской все равно один и тот же человек. — Женщина достала свой блокнот. — Но я вижу, что иногда раздражаю людей. И я решила подсластить вам пилюлю: я узнала фамилии риелторов, которые приняли заказ Марконова. Вот они, агентство недвижимости «Милый дом», и риелторы — Павлов, Долгашевский и Солонцова. Очень оригинально, да — дом, милый дом. Но если эти говнюки собирались навредить моим клиентам, потрудитесь размазать их по стенке, дорогой полковник.

— Благодарю вас. — Бережной встал, прощаясь. — Я постараюсь держать вас в курсе, но вы же и так все узнаете?

— Конечно. — Анна Валентиновна протянула ему руку, прощаясь, глаза ее смеялись, ямочки на щеках делали женщину похожей на образцовую домохозяйку, мать семейства. — Но лучше вы сами мне расскажете, когда посчитаете нужным.

Бережной подождал, когда за посетительницей закроется дверь, и со вздохом облегчения опустился в кресло. Эта женщина ошеломила его и отчасти озадачила, а его непросто было озадачить.

Но она принесла бесценную и давно ожидаемую ниточку — услышав фамилию Долгашевского, полковник едва не пустился в пляс. Вряд ли в городе много людей с такой фамилией, и шансы на то, что сразу двое Долгашевских имели отношение к его расследованию, но незнакомы между собой, равны нулю.

* * *

Дом казался брошенным. Дверь в подъезд была опечатана, и Маша обошла дом в поисках другого входа. Конечно же, он нашелся: окно цокольного этажа оказалось выбито начисто, и Маша, морщась от отвращения, толкнула внутрь пыльную раму и ступила на грязный подоконник.

По дороге сюда Маша зашла в небольшой магазинчик и купила зубную щетку, пакетик прокладок, краску для волос и дешевые матерчатые балетки. Это был тот необходимый минимум, без которого она совсем не могла обойтись, а потому скрепя сердце все равно истратила почти всю имеющуюся наличность. Ей необходимо спрятаться, вот она и спрячется, но чтобы исчезнуть, ей надо выбраться из города.

Она сняла туфли на каблуках в каком-то парке, спрятавшись за деревьями, упаковала их в коробку из-под балеток и всю дорогу к дому Олега благословляла свою предусмотрительность. Полуподвальное окно оказалось высоко над полом, и, по-хорошему, на него надо было сесть и прыгнуть вниз, но подоконник ужасающе грязный, он покрыт слоем пыли и пятнами самого подозрительного происхождения, а потому Маша сочла меньшим злом опасность сломать лодыжку, нежели сесть на подоконник и дотронуться руками и прочими частями тела такой жуткой грязи.

Прыгнув на пол и чудом удержавшись на ногах, Маша оказалась в полуподвальном помещении, где стояла невероятная вонь, смешанная с резким запахом дезинфекта. Дом подвергался тотальной дезинфекции, но даже это не перебило запаха нечистот, слоями громоздившихся на полу. Ступая осторожно, как по минному полю, Маша добралась до двери и вышла к лестнице, ведущей наверх. От запахов, царящих в подъезде, у нее мигом разболелась голова, — но спасительный пузырек с таблетками всегда при ней. Нашарив в сумочке ключи, девушка зашла в злополучный коридор, где, как она уже знала, произошли убийства.

Коридор был пуст. Геннадий говорил, что жильцов отселили, но Маша все равно тревожно прислушалась — а вдруг кто-то влез сюда, вот как она сейчас? Но вокруг было тихо, и Маша, открыв дверь квартиры Олега, юркнула внутрь и заперлась на все замки. Никто не станет искать ее здесь, и она сможет передохнуть и решить, что же делать дальше. О том, чтобы вернуться, речи быть уже не может. Она сумела вырваться из ужаса, наполнявшего ее жизнь многие годы, и только теперь поняла: все, больше она никому не позволит вертеть своей жизнью!

Она стояла в квартире Олега и чувствовала, как горят уставшие ноги. А на каблуках она бы и вовсе не доковыляла сюда.

— Ну, ничего.

Маша прошла в ванную и вымыла руки. После пересечения грязного подвала она ощущала необходимость принять душ и постирать одежду. Голова болела все сильнее, но эта боль вполне привычная, за последние годы голова болела часто, дело поправимое, нужно просто выпить таблетку. Вот он, пузырек с лекарством, — красно-белые капсулы, которые гарантированно избавляют от любой боли, кроме душевной. В кулере на кухне есть вода, так что скоро о боли можно будет забыть.

В квартире полумрак от плотных штор, и Маша чувствовала себя в безопасности. Она открыла шкаф в поисках какой-то одежды. Рубашки Олега, чистые и отглаженные, выстроились аккуратным рядом, Маша взяла одну из них, чтобы переодеться. Ее не пугала перспектива заражения вирусом — гораздо больше она боялась оказаться снова там, откуда бежала.

Впервые за много месяцев она была свободна и предоставлена сама себе.

Маша приняла душ, постирала одежду и, обрядившись в рубашку Олега, сварила себе спагетти. В квартиру проникал запах дезинфекта из коридора, что создавало впечатление заброшенности, несмотря на теснившуюся мебель и плотные шторы.

Маша поела, ощущая, как тепло возвращается в ее тело, вымыла посуду и достала из шкафа свежие простыни. Ей отчего-то хотелось спать — ощущение опасности отступило, в этой квартире она впервые за долгие годы почувствовала себя спокойно и уверенно. Голова болеть почти перестала, но в сон клонило, что и неудивительно после таких стрессов.

Маша завернулась в плед и уснула — тяжело, каменно, без снов, как может спать только до крайности уставший человек. Конечно, она знала, что нужно бежать, спасаться, — но сон одолел ее, и Маша решила поспать, а потом уж что-то решать. Порция спагетти с соусом «болоньез» и тишина в пустом доме расслабили ее, и она уснула.

Усталость иногда играет с людьми странные шутки. Маша всегда была начеку, всегда готова к отражению очередной напасти, но сейчас уснула накрепко, и все тревожные мысли словно растворились в пространстве или остались снаружи, не сумев просочиться сквозь крепкую дверь квартиры.

И звук поворачивающегося ключа в замке Маша тоже не услышала.

13

У Бережного выдался тяжелый день. Конечно, ему пришлось доложить о ситуации наверх, и генерал Потапов, с которым Бережной дружил уже много лет, слушал его, все больше хмурясь.

— Почему сразу не доложил?

— Перепроверяли все, Константин Дмитрич. — Бережной покачал головой. — Тут ведь история, сам видишь, не рядовая, хотя все и началось с обычной поножовщины. Но сейчас факты таковы: некто завладел вирусом, модифицировал его и заразил группу людей, уж не знаю, с какой целью. Землишка там ничего не стоит, хоть и в центре — считай, овраг под мостом, под окнами трамвайные пути, над головой — поток машин, да и не интересовался никто землей, перепроверили неоднократно. А вирус…

— Придется и мне доложить куда следует. Следственная группа создана?

Бережной кивнул:

— Создадим. Я уже подобрал сотрудников, все надежные люди, ну и группу крови пришлось проверить, конечно.

— Фантасмагория, — генерал Потапов развел руками. — Ладно, Андрей Михалыч, я твой доклад принял, иди, работай, а я подумаю, чем помочь. И вот еще что. Информация эта не должна просочиться в прессу, во избежание паники. Это же, понимаешь, биологическая война, не что иное! Версии у тебя есть?

— Несколько есть, но пока говорить о чем-то определенном преждевременно. — Бережной отчаянно хотел курить, но знал, что Потапов не терпит табачного дыма. — Я пользуюсь помощью профессора Озарянского, он мой давний друг и человек очень надежный. Доктора и ученые делают все, чтобы остановить распространение вируса, а мы со своей стороны должны как можно скорее вычислить и арестовать преступника.

— Вот и займись этим, а я займусь начальством. — Потапов поднялся и подошел к окну. — Стало быть, вирус он раздобыл и модифицировал… А ведь не так много лабораторий, где есть оборудование для таких дел, и еще меньше людей, у которых есть нужные знания и навыки, а главное — доступ к вирусам и оборудованию. И что самое плохое, у него ведь может оказаться туз в рукаве: чума какая-нибудь или холера. Тут уж…

— Типун тебе на язык…

— Да уж типун, конечно, а только сбрасывать со счетов эту возможность нельзя, Андрей. Ладно, ступай, вижу ведь, что рвешься в бой. — Потапов невесело улыбнулся. — Вот уйдем мы, и все, сыск на нас и закончится.

— Уж будто бы…

— Посмотришь. — Потапов покачал головой. — Молодые уже не те — и не потому, что я старый, а они молодые, а потому, что вот ты костюм свой семь лет носишь, и я свой — пять, и машина служебная, а молодые приезжают на таких машинах, что с зарплатой они несопоставимы никак. Мы с тобой динозавры, Андрей, но скоро нас на свалку, и на наше место придут те, кто ездит на этих дорогих машинах. А их сыск не интересует, у них другие приоритеты, созвучные времени, так сказать.

— Я на свое место готовлю майора Реутова. — Бережной не любил этих разговоров, но понимал, что Потапов прав. — Толковый парень, светлая голова и за дело радеет. Есть в нем сыскная наша жилка, есть желание добраться до истины, и я думаю, что он в моем кабинете будет очень на месте — годика через два-три. Всю систему нам с тобой не победить, но что-то от нас все-таки зависит, вот этим мы и воспользуемся.

— Ну, поглядим… — Потапов вздохнул. — Ладно, долгий это разговор. Теперь что касается версии о сговоре риелторов. Версия фантастическая, но я позвоню Марконову, он свяжется с тобой и ответит на вопросы. Марконов неплохой мужик и не станет строить из себя невесть что. А ты пробей этих риелторов, тем более что один из них мертв — Долгашевский, да? Это не может быть простым совпадением, что умер он от того же вируса, что был обнаружен в этом чумном доме. Поглядим, что выстрелит, чем черт не шутит.

Бережной вышел из кабинета генерала в самом скверном расположении духа. Секретарша что-то говорила по телефону, а взгляд полковника упал на красочный буклет, лежащий около клавиатуры, — в основном из-за красивого кота на обложке. Мысленно усмехнувшись, Бережной прошел мимо секретарши, удивляясь тому, до чего многие дамы падки на красивые картинки. Небось какие-то сектанты всучили ей эту брошюрку, и не выброшена она, скорее всего, именно из-за кота.

Бережной торопился, хотел еще раз изучить дело. То, что у них не было рабочих версий, означало, что следствие зашло в тупик. Сев в машину, Бережной приказал водителю ехать обратно в управление, а сам открыл папку с материалами дела. Фотографии с места драки, фотографии коридора, протоколы допросов, отчеты экспертов. Ничего, никакой зацепки.

— Разве что вирус привезли откуда-то уже в таком виде. — Бережной закрыл папку, сопоставляя в уме факты. — Но как же вышло, что Горчинскому дали обычный штамм, а остальных заразили модифицированным? Зачем его модифицировали, ведь могли бы догадаться, что экспертиза выявит разницу. Разве что…

Мысль, мелькнувшая в голове Бережного, заставила его воспрянуть духом. Все очевидно, все настолько очевидно, что другого и быть не может!

— Сережа, поворачивай в сторону пятой горбольницы. — Бережной мысленно улыбнулся, радуясь, что часть головоломки решена. — Останови-ка здесь, куплю апельсинов, что ли.

И вышел из машины и направился к уличному лотку, на котором громоздились ящики с апельсинами и бананами.

Больница встретила его запахом лекарств и дезинфекта, грохотом металлических контейнеров и каталок, лязгом допотопного лифта. К нему вышел молодой усталый врач, мельком взглянул на удостоверение, сразу запротестовал — отделение закрытое, болезнь опасная, больные очень слабы.

— Мне нужно задать всего один вопрос Олегу Горчинскому. — Бережной понимал, что ссориться с врачом не нужно, да и незачем. — Это не продлится долго, а от гриппа у меня прививка.

— Прививка… — Врач недовольно поморщился. — Ладно, купите в ларьке маску и бахилы, халат я вам выдам, и сможете поговорить с Олегом. Но недолго, он только пришел в себя. Пакет-то у вас…

— Это фрукты. — Бережной вдруг смутился. — Тут детишки лежат у вас, это для них.

— Вот за это спасибо! — Врач сразу посветлел лицом. — Погодите, не надо никуда ходить, я все вам выдам. Детям этим витамины нужны позарез, знаете ли. Они поступили уже очень истощенными, а сейчас… Вот, надевайте.

Бережной отдал пакет с фруктами врачу, надел бахилы и халат, приспособил маску. Отделение блестело чистотой — видимо, мыли здесь день и ночь, запах дезинфекта царил вокруг.

— Кварцуем все палаты и коридоры, моем, дезинфицируем, персонал постоянный — чтобы предотвратить распространение вируса. Очень помогает то, что уже весна, а грипп, знаете ли, солнца не любит. — Врач провел Бережного по своим владениям. — Вот детские боксы, можете заглянуть.

Бережной заглянул сквозь стекло — на кроватях лежали дети, похожие на узников концлагеря. Серые личики, стриженые головы, старенькие растянутые пижамы. Дети не шалили, не смеялись, не шумели. Они лежали на кроватях, и у Бережного сжалось сердце — эти дети не выглядели детьми. Это были смертельно усталые маленькие старички.

И только малышка в крайнем боксе сидела на кровати и, качая стриженой головенкой, листала какую-то книжку. На тумбочке у нее устроилась кукла в ярком платье, а на подушке лежал небольшой розовый заяц со смешной мордой и клетчатым бантом на шее.

— Это Аленка, ей уже получше. — Врач открыл дверь в палату. — Алена, как дела?

— Спасибо, хорошо, Александр Николаевич. — Девчушка улыбнулась. — Мне тетя Лиза вот какую книжку принесла, смотрите!

— Отличная книжка, молодец наша тетя Лиза. А вот пришел Андрей Михайлович и принес тебе — смотри, каких фруктов! — Врач положил девочке на тумбочку два спелых банана и столько же апельсинов. — Кушай и зайца угощай.

— Спасибо! — Девочка потянулась за бананом и посмотрела на Бережного. — Это все мне?

— Тебе, конечно. — Бережной вдруг почувствовал ком в горле. — Кушай и выздоравливай.

Доктор погладил девочку по стриженой головке, и они с Бережным вышли, а девочка вернулась к своей книжке.

— Это дети из того дома. — Доктор сокрушенно покачал головой. — Девочка теперь круглая сирота, мать ее убили в тот день, когда они все к нам попали, а отец умер от вируса. Стриженые все — вши на них пешком ходили, пижамы сотрудники собрали, тапочки тоже, чашки… Ну, а теперь вот Аленку баловать принялись, она первая на поправку пошла. Мы ее пока подержим у себя, немного откормим, а дальше приют, никто ее не возьмет в семью, большая уже. И остальных родителей будут лишать родительских прав, и тоже в приюты пойдут дети, но если учесть, какой была их жизнь, то приют для них не такой уж плохой вариант, там они, по крайней мере, будут учиться. Вот, здесь Олег лежит. Вы обещали, что недолго.

— Я помню.

Бережной вошел в бокс вслед за врачом.

— Олег, тут к тебе пришли. — Врач кивнул Бережному, указывая на стул. — Вы обещали, Андрей Михайлович, недолго.

— Я хотел задать всего пару вопросов. — Он присел, услышав, как за спиной закрылась дверь бокса. — Я полковник Бережной, занимаюсь расследованием того, что произошло в вашем доме. Олег, скажи, есть ли какое-то определенное место, где ты всегда пьешь кофе, чай или иные напитки? И где ты обедаешь?

Олег удивленно поднял брови.

— А какое это имеет отношение к пьяной поножовщине в коридоре моего дома?

— Я потом все объясню, а сейчас просто ответь, я обещал врачу, что не буду мучить тебя вопросами. Но именно этот вопрос мне необходимо выяснить. Итак, есть место, куда ты обычно ходишь обедать, завтракать или ужинать?

— Нет. — Олег пожал плечами. — Я не завтракаю, утром никогда не могу ничего в себя впихнуть. А обед… Геннадий обычно ходит в «Мелроуз», а я не всегда. Чаще всего он мне что-то привозит, а так я, знаете ли, люблю экспериментировать, и если обедаю вне офиса, то стараюсь попробовать какой-то новый ресторан. А вечером мы с Генкой иногда заезжаем на мак-драйв, а иногда заказываем в офис пиццу и везем домой, но в последние недели полторы было некогда, и я брал еду из дома — бутеры делал, а Генка салаты рубил, обедали в кабинете.

— Полторы недели ты не ел и не пил ничего, что не было приготовлено тобой или Геннадием, так?

— Ну, так. — Олег смотрел на полковника с удивлением. — Нет, погодите, напитки нам всегда приносит Маша, наша секретарша и администратор. У нас в кабинете даже чайника нет, он стоит у ребят, и кофеварка там же, Маша готовит для нас чай или кофе и приносит. Я кофе не пью и вообще больше люблю сок, держу его в общем холодильнике.

— И еду вы там держите, когда приносите из дому?

— Да. — Олег кивнул. — Мы с Генкой занимаем верхнюю полку, сотрудники — остальные.

— И много у вас сотрудников?

— Трое девчонок и парень. Ну, и Маша тоже. А почему вы спрашиваете?

— Я объясню тебе позже. — Бережной понимал, что ступает на тонкий лед. — Скажи, Олег, что ты пил в последние сутки перед тем, как заболеть?

— Ну, это я вам скажу совершенно точно! — Олег улыбнулся. — Я подсел на манговый нектар. У меня это бывает — вот понравится мне что-то, и я его ем или пью несколько дней, иной раз и неделю. Так вот, аккурат перед болезнью я пил только этот манговый нектар, выпил несколько пачек.

— Кто тебе его наливал?

— Никто. — Олег пожал плечами. — Я в холодильник поставил несколько литровых пачек и просто брал в кабинет пакет, открывал и сам наливал себе.

— Нектар был в тетрапаке, и ты купил упаковку из десяти штук?

— Да, купил в супермаркете, мы с Геннадием за ним специально заезжали, я поставил упаковку в шкаф и просто брал оттуда пакеты и ставил в холодильник. И домой взял… ну, когда заболел.

— То есть пакеты эти ты всегда открывал сам? — Бережной затаил дыхание. — Кто-то еще, кроме тебя, пил из этого пакета?

Олег задумался.

— Минутку… Самый первый Машка открыла при мне, налила в чашку. Потом я открывал уже сам, и никто этот нектар не пил. Вернее, в тот первый раз Генка его попробовал и сказал, что ему слишком сладко…

— Погоди. То есть первый пакет, открытый секретаршей, ты дегустировал накануне, вместе с Геннадием?

— Да. — Олег был озадачен. — Я же говорю: мы ездили в супермаркет, потому что я хотел купить пак этого нектара. Ну, чтоб не бегать за ним постоянно. Я купил, мы привезли, занесли в кабинет, Машка открыла пакет и налила в чашку, а Генка говорит — дай-ка я попробую, что за восторги такие. Ну, и отпил… А потом говорит — нет, слишком сладко.

— Щелканов выпил из твоей чашки, а больше никто?

— Нет, конечно. — Олег вздохнул. — Открытый пакет я в холодильник не ставил, там стояли только запаянные, чтоб пить холодный. Я, знаете ли, предпочитаю охлажденные напитки. Так что — нет, никто его не пил, Генке нектар не понравился, Анны Валентиновны, нашего юриста, в тот день в офисе не было — а она бы точно составила мне компанию, тоже любит соки. Это же она меня манговым нектаром и угостила, кстати — дня за два до этого. А к чему вы клоните?

— Пока не могу сказать, нужно все проверить, но я обязательно расскажу потом. — Бережной поднялся. — Спасибо, Олег, ты мне очень помог. Выздоравливай, весна-то какая на улице! Грешно болеть.

Бережной вышел из больницы и направился к машине. Ему предстояло еще кое-что выяснить, прежде чем собирать свою группу и начинать активные поиски тех, кто пытался устроить апокалипсис в его городе.

14

— Докладывай.

Реутов открыл свой блокнот. Много фактов и фактиков собралось, но как увязать их в единое целое, он пока не очень представлял.

— Начну с того, что нарыл в офисе программистов. — Реутов откашлялся. — Три девчонки, которые занимаются раскруткой сайтов, по моему мнению, интереса не представляют: живут по месту прописки, прежние работодатели в наличии и девчонок этих припоминают. То есть, по моему мнению, тратить на них время нет смысла, никакого второго дна. Но есть и хорошие новости. Там же, в офисе у парней, имеется нанятый программист — Сергей Кротов, тридцать два года, неженат, живет на Алмазной. Я просмотрел резюме, предоставленное им при приеме на работу, — все фирмы, которые он там указал, не существуют. Только по одному телефону мне ответили, организация называется «Нефертум», это какая-то группа личностного роста или школа самосовершенствования, и наш парнишка якобы работал там, но говорить со мной тамошние деятели не пожелали. Сказали только — да, работал, были им довольны, на более детальные вопросы не ответили.

— «Нефертум»? — Бережной покачал головой. — Странное название. Нефертум — это из египетского пантеона, бог растительности, возрождения и исцеления. Личностное развитие, говоришь? Где-то я это уже слышал…

— Ну да. — Реутов пожал плечами. — Я этого не понимаю, потом надо будет вникнуть, если что. Но тут другое интересно: господин Кротов по месту регистрации не проживает. Мало того: и адреса такого нет. Вернее, он есть, но это нежилое помещение.

— О как!

— Да. А самое главное, что на этот адрес зарегистрированы десятки других граждан, и кто они, где — никому не ведомо.

— Интересно, только что нам это дает? — Бережной нетерпеливо побарабанил пальцами по столу. — Конечно, присмотреться к парню надо, но многие покупают прописку, это не такая уж редкая практика. Отпечатки пальцев есть?

— Нет, пока не взял.

— Обязательно сними у всех сотрудников отпечатки. К чему ты клонишь, Денис Петрович?

— А вы послушайте, Андрей Михайлович. Пропавшая Мария Гранишевская тоже зарегистрирована по тому же адресу. И с ее резюме такая же точно история — несуществующие организации, трудовая книжка якобы утеряна, здесь ей завели новую. Я пробил ее по отпечаткам пальцев — взял у нее со стола линейку, так вот в нашей базе она имеется.

— Вот как? И в связи с чем?

— Помните, лет шесть назад было неприятное дело с сектой «Путь вечности»?

— Да, в столице тогда вспыхнул громкий скандал, этот «Путь вечности» оказался замешан в отъеме недвижимости, массовом гипнозе с применением психотропных веществ, ритуальных убийствах, но хуже всего, что функционеры этой секты проникли во власть и начали влиять на внутреннюю политику, но их вовремя выявили. Оказалось, что в списках этой секты значились очень высокопоставленные чиновники и их дети, а также известные бизнесмены, а вещественные доказательства и записи были уничтожены пожаром, возникшим на складе улик. Там целая система рангов и уровней была, я помню, изучал тогда из интереса. А в итоге мелкие сошки пошли как свидетели и многого не сказали, потому что были не в своем уме, и к суду удалось привлечь кое-кого из верхушки секты — всего лишь за мошенничество, но в тюрьму никто не сел, к сожалению. Защищали их адвокаты из конторы самого Малышева, так что особых шансов не было.

— Но вот эта самая Мария Гранишевская проходила по делу «Пути вечности» — была одной из наложниц основателя секты Ивана Домбровского, — сказал Реутов, — и звали ее тогда Мария Богданова. Свою нынешнюю фамилию девица обрела, взяв после суда фамилию матери. К суду она не привлекалась, по делу проходила как свидетельница и на суде давала свидетельские показания, но ее пальчики в нашей базе имеются, как и досье. А вот папаша ее, который тоже в той секте был не последним человеком, наложил на себя руки в СИЗО, и на него тогда многое списали — отчасти потому никто из крупной рыбы так и не сел. Хотя, по-моему, этот Богданов как раз и сам искренне верил во всю ту чепуху, которую проповедовал, даже дочь не пожалел для общего, так сказать, дела — потому и убил себя, когда понял, что сотворил. Повесился в камере, и все. Может, сам повесился, а может, и помог кто. — Реутов вздохнул. — Я тоже тогда внимательно следил за расследованием того дела, мне было интересно. Конечно, само дело я не читал, но расследованием интересовался — в пределах своих возможностей — и отлично помню, что полного списка членов секты так и не нашли, а ведь там вполне мог быть и следователь по делу, и прокурор, и судья — кто угодно там мог быть, если депутаты засветились и миллионеры. Да только пойди найди теперь, кто там был и кто чем замазан, дело-то прикрыли уж больно резво. А Богданов все знал, конечно, может, оттого и прожил после ареста недолго. Разные слухи ходили среди наших тогда, но из того, что я слышал, было понятно, что Богданов был идеалист — слабое звено, так сказать, и все бы рассказал, конечно. Так что я не исключаю, что ему могли помочь умереть.

— Все может быть. — Полковник задумался. — А дочурка, значит, нырнула, и нет ее, и где она была все эти годы, неизвестно, зато вынырнула полтора года назад у нас в Александровске, устроившись на работу в фирму Щелканова и Горчинского секретаршей. Ловко, ничего не скажешь.

— Ну, ее можно понять, после того, что с ней было, не слишком-то захочешь светить свое прошлое. Конечно, вины ее нет никакой, она стала жертвой своего пришибленного папаши, которого не смутило даже то, что лидер секты забрал его дочь в свой гарем. Естественно, резюме ее тоже всецело фальшивое, но дело в том, что эти чокнутые компьютерщики вообще не проверяли достоверность резюме. Как пояснил Щелканов, ему важно, чтобы человек знал свое дело, и Кротова они проверили на предмет профессиональных навыков, а его резюме никто не рассматривал. Ну, а в случае с Гранишевской, я думаю, решающую роль сыграла ее внешность. — Реутов улыбнулся, вспомнив немного нескладного и рассеянного Генку. — Геннадий парень хороший, да только вряд ли с барышнями у него есть какой-то существенный опыт, а тут такая птица.

— А что, хороша?

— И весьма. — Реутов вздохнул, вспомнив Соню. — Но, похоже, среагировал на ее немыслимые достоинства именно Щелканов.

— Ну, неважно. А ты вспомни, Денис Петрович, в деле с сектой «Путь вечности» была статья обвинений насчет использования психотропных веществ с целью заставить адептов секты безоговорочно подчиняться. Многие по сей день в психушках, а многие в момент штурма здания, где располагалась секта, совершили самоубийство. Знаешь, что я думаю? Нам нужно поднять то старое дело. Я запрошу его из архива, там много томов, но нам важны фигуранты и характеристики веществ, которые они использовали. Что слышно о Семенове?

— Я звонил ему. Он молодец, держится, находится в сознании, даже шутит, хоть и плохо ему. Врачи, говорит, умереть спокойно не дают. Все-таки прививка свое дело сделала, выкарабкается. — Реутов сделал пометки в своем блокноте. — А девицу я объявлю в розыск.

— Ну, объяви. — Бережной ухмыльнулся. — Только дамам спрятаться гораздо проще, чем мужчинам. Перекрасила волосы, по-другому уложила, нанесла тональный крем другого цвета — и все, ищи-свищи. А конкретно эта барышня, похоже, привыкла прятаться. Но ты объяви, конечно, мало ли.

Реутов понимал, что полковник прав, но в то же время он чувствовал, как что-то ускользает от них в этом деле. Что-то, что лежит практически на поверхности.

— Что касается Долгашевского. — Он вздохнул и открыл следующую папку. — Пальцев его в базе нет, и вот что любопытно: человек такой был, да. Но он умер, имеется запись о смерти — в городе Торинске, работал на цементном заводе.

— То есть документы поддельные.

— Не только документы, Андрей Михайлович. — Реутов подал полковнику протокол вскрытия. — Сама личность этого гражданина поддельная, эксперт говорит, что лицо его, по крайней мере, два раза переделывал очень хороший пластический хирург.

— Вот как… — Бережной пробежал глазами протокол. — Удовольствие не из дешевых, но это в какой-то мере зацепка, можно найти хирурга. Правда, займет время, а его-то как раз и нет. Тут ведь дело вот в чем, Денис Петрович. Следственной группы не будет. Дело засекретили, так что придется нам с тобой вдвоем его вытянуть. Ну, может, кого-то одного еще привлечем, но это все, что нам разрешили.

— Не вытянем вдвоем-то. — Реутов принялся складывать бумаги в папку. — Много ниточек, успеем ли за все потянуть?..

Бережной поднялся и подошел к окну.

— По расследованию убийств мы будем работать сами, а по вирусу параллельно с нами будет работать некая контора сродни Интерполу, но покруче. Конечно, убийства и вопрос с вирусом связаны неразрывно, и спецам из той конторы не понравилось, что мы с тобой станем путаться у них под ногами, но генерал наш не из тех, кто позволяет отодвинуть своих людей. Контакты у меня есть, с руководителем группы, работающей по этому делу, меня познакомили, но парень мне активно не понравился — психопат какой-то, ей-богу. А потому нам бы лучше самим все раскрутить по-быстрому.

— Я думаю надавить на Кротова, что-то он знает.

— И то. Ладно, Денис Петрович, ты ступай, работай, и мне тоже надо кое-чем заняться. Связь по телефону, по необходимости, а завтра в это же время встретимся здесь, сверим часы, так сказать. А я прямо сейчас запрошу из архива старое дело, поглядим, что выстрелит.

Реутов кивнул и ушел к себе — нужно было многое успеть сделать и при этом не забыть позвонить жене. То, что Соня живет на даче, это к лучшему, так безопаснее. Но приходить в пустую квартиру стало невыносимо, и он подумал, что было бы неплохо ночевать в кабинете, как Бережной.

— Принесу раскладушку, и…

Зазвонил телефон. Реутов выудил аппарат из кармана — высветился номер Генки Щелканова, и Реутов даже гадать не хотел, что у него снова стряслось, а ведь если стряслось, то, возможно, в деле есть подвижка.

Или очередной тупик.

* * *

Павлов оказался худым высоким парнем с лицом, изрытым следами от прыщей. О таком лице говорят, что черти на нем горох молотили, и Бережной, глядя на покрывшегося испариной парня, поморщился от отвращения.

— Рассказывай.

Солонцову схватить не удалось, ни в офисе, ни по адресу ее не было, и Бережной объявил ее в розыск, но Павлов скрыться не успел, и теперь обильно потел в кресле напротив. Руки его, скованные наручниками, мелко дрожали, и хотя он сцепил пальцы, чтобы унять дрожь, но бесполезно — дрожь не унималась.

— У меня к тебе только один вопрос: где вы взяли психотропное вещество, которое подмешали в водку?

В офисе Павлова, находящемся в небольшой комнате офисного центра, обнаружили ящик водки, аналогичной той, что была найдена полицией в доме, где проживал Олег Горчинский.

— Ванька принес откуда-то.

— Рассказывай дальше.

— Ванька узнал, что Марконов ищет помещения… Не знаю откуда. — Павлов шмыгнул носом. — Мы район изучили отлично, и эти помещения идеально подходили, но расселить жильцов… Там общаги, с ними проще, а одно здание под офисы продали, тамошние могли и не захотеть съезжать.

— Как вышли на Марконова?

— У Ваньки знакомый был, он ему озвучил размер бюджета и договорился о доле, чем больше сэкономим, тем больше получим. — Павлов замотал головой, предваряя вопрос Бережного. — Я не видел никогда его… Ну, того чувака, что у Марконова, и как зовут, не знаю. Ирка… она спала с Ванькой, быстро снюхались, вот она, может, и знает, а я нет.

— Так, значит, психотропное вещество, заставляющее людей впадать в неконтролируемую ярость и убивать всех вокруг, принес Иван Долгашевский?

— Да. — Павлов закивал. — Мы смекнули: если тамошние жильцы друг друга поубивают, то и расселять не надо, даже если половина — и то хорошо. Что в них проку, в этих алкашах, зачем они?

— А кто ты такой, чтоб решать, кому жить, а кому не надо?

— Да какая польза от этих алкоголиков? Вы их видели? Пьют, воруют и плодятся — вся их жизненная программа, и дети такие же. Так зачем они нужны? А может, если таких вот убирать, очищать общество от них, то и само общество оздоровится и на нужные вещи деньги пойдут, а не на лечение и пособия этим уродам?

— Отличный план, а главное — идея новая совершенно. — Бережной насмешливо прищурился. — Понимаешь, фишка в чем. Вот все эти любители планирования очищения посредством убийства миллионов ненужных особей отчего-то считают, что именно они сами нужны и не повымрут. Но, как показывает история, они обычно сильно ошибаются. Кто побывал в квартире Долгашевского и унес оттуда его компьютер?

— Да он потерял ноут в маршрутке, кто там его уносил! — Павлов дернулся, наручники впились в запястья. — А потом звонит и говорит: я заболел, справляйтесь без меня, и я слышу — да, кашляет, явно заболел. Так он сам обещал позвонить… Спросите у него, где он ту бодягу взял, он-то знает!

«Значит, о смерти Долгашевского Павлов не знает. — Бережной наблюдал за арестованным, размышляя, что либо он гениальный актер, либо говорит правду. — Можно на этом сыграть».

— А нанять Малышева чья была идея?

— Адвокат, что ли? Тут я не в курсе, говорил с ним тот человек, что от Марконова. Так Ванька сказал — типа, порешают через суд, как только иск всплывет, собственники, боясь ареста имущества, продадут свои офисы за бесценок.

Бережной кивнул — скорее всего, так бы оно и было: испуганные перспективой лишиться имущества вообще, а если бы предыдущую сделку признали недействительной, то и последующие тоже, владельцы офисов постарались бы спасти хоть часть своих активов и продали бы помещения по цене, которую предложили им, не торгуясь. Имя Олега Малышева, иск в суде — да никто бы не сомневался, что совершил выгодную сделку, продав имущество за полцены, а то и меньше.

— Лихо. — Бережной вздохнул. — Могло получиться, да.

— Получилось бы, как пить дать! — Павлов гордо выпятил грудь. — Мы бы хорошо заработали.

Бережной смотрел на Павлова с брезгливым интересом. Он никогда не мог понять, откуда берутся такие вот люди, лишенные любых моральных ориентиров. Ходят в школы, растут в семьях — а потом выскакивает в жизнь особь абсолютно без тормозов, без понимания разницы между хорошо и плохо, эдакие люди-желудки, все побуждения которых вертятся вокруг поесть и потрахаться. Полковник подобного и понимать не хотел, а его миссия заключается в том, чтобы как можно большее количество таких вот профессиональных недоумков изолировать от общества.

— Вирус кто распылял, ты или Долгашевский?

— Вирус?!

Удивление Павлова было таким искренним, что явно о вирусе он ничего не знал. Что ж, еще одна попытка, вопросов много, а Павлову торопиться уже некуда.

— В секте «Путь вечности» на каком ты был уровне?

Павлов замер с открытым ртом, глаза его испуганно округлились, и полковник понял, что попал в десятку.

— Я и так знаю — на первом. А Долгашевский, скорее всего, входил во внутренний круг. А Солонцова?

— На четвертом…

— И как же вы все вместе снюхались снова?

Павлова затрясло, слезы покатились по его щекам.

— Вы ничего не понимаете. — Он зарыдал, а потом продолжил почему-то шепотом: — Когда был смысл, когда знал, что ты не один, и неважно, хорош ты собой или так себе, и даже если ты не очень умный — тебе найдется место, а случись что, тебе помогут. Это ощущение, словно ты падал, а тебя подхватили и не дали погибнуть, — это стоит всего на свете, и плевать, что выше первого уровня не светит подняться, рядом братья и сестры, такие же, как ты сам, и ты теперь все можешь.

— Что можешь?

— Все, что угодно. — Павлов зло прищурился. — Есть работа, если заболел — тебя не оставят, и секс есть, он как часть программы, и есть понимание, что жизнь твоя имеет смысл, что ты не один…

— А цена за это?

— Ничего не жаль. И когда это исчезло, и я оказался там, где и был…

— Что ж ты не саморазвился?

— Не всякая душа готова к этому, нужно расти. — Павлов закачался, словно в такт какой-то мелодии. — Часть наших оставила тела, а я не успел, меня не было в храме в тот день. Но я смог выжить, работал — и все время помнил. И искал кого-то из наших, искал все время — и нашел. Вернее, меня нашли, и хотя мы не могли пока собираться, мы снова были одним целым.

— Кто вам приказывал?

— Ванька знает, но вряд ли скажет — они там, во внутреннем круге, все крепкие орешки, я бы сказал, если бы знал — Учитель был прав насчет меня, я сказал бы, а он нет. Ирка тоже не скажет, да и не найдете вы ее, раз сразу не взяли.

Голос Павлова звучал совсем тихо, но полковник слышал каждое слово.

— Есть хозяева — вот они решают, кому жить, кому умереть, несовершенные души надо отпускать, чтобы они перерождались. И мы хотели помочь им в этом.

— И попутно заработать?

— В этом нет ничего плохого. — Павлов посмотрел на полковника в упор. — Тем, кто ушел в путешествие, имущество больше не нужно.

Бережной пожал плечами и вызвал конвоира.

Один узелок развязался, но ниточка пока никуда не привела. Нужно говорить с Марконовым, но что, если и он тоже имеет отношение к секте?

«Нет, вряд ли. — Бережной вздохнул. — Потапов сказал, что Марконов — хороший мужик, да и ожоговую больницу строит, это не что попало! Но кто-то из его окружения — да, из секты. Видимо, гидру эту только загнали в подполье. А уж то, что молодой Малышев в секте состоял, ясно как день. Этим они его и взяли — напугали оглаской. Никто не доверит вести свои дела фирме, где один как минимум партнер — член секты, которая известна тем, что ее адепты полностью подчиняются верхушке. Кто знает, что и о ком такой адвокат выболтает, а ведь адвокаты многое знают! То-то старый Малышев поторопился свернуть разговор. Ну, дама эта, Анна Валентиновна, — тоже гестапо то еще, ей только попадись».

Бережной встал — отчаянно хотелось курить, и поесть бы не мешало, но дело усложнялось на глазах, и полковник понимал, что время играет против них, кто-то зачищает концы, и то, что Павлов у них в руках, — большая удача.

— Андрей Михалыч, у нас ЧП.

Дежурный сержант заскочил, даже не постучав, и Бережной понял, что случилось нечто неординарное.

— Говори.

— Посадили мы этого Павлова в обезьянник — честное слово, пальцем никто не тронул! А он сидел-сидел, а потом упал на пол, мы думали — симуляция, но я все же заглянул к нему. А он мертвый.

— Как — мертвый?

— Совсем, натурально — мертвый.

Бережной поднялся и вышел из-за стола.

— Там врача вызвали, Петрович из морга сейчас приедет. В общем, я думаю, это инфаркт у него, не иначе, потому что был он жив-здоров, и не били его — а он…

— А он умер. — Бережной нашарил в кармане ключ от кабинета. — Идем.

Теперь он был точно уверен: кто-то из его людей тоже может оказаться членом «Пути вечности», но как узнать, кто? Им может оказаться любой, совершенно любой человек, вот этот сержант, например. Или Реутов.

«Нет, Реутов не знает о задержании Павлова, и его не было здесь — слава богу, хоть ему я могу пока доверять. — Бережной торопился. — Но тут явно не в инфаркте дело».

У обезьянника столпились сотрудники, патологоанатом уже перевернул труп и что-то рассматривает — а это значит, что был он где-то рядом, но что он делал вне морга?

— Что, Петрович?

— Ну, это не инфаркт, тут я точно скажу. — Петрович поднял на Бережного взгляд. — И следов уколов, равно как иных повреждений, на теле нет. Похоже на мгновенный удар — разрыв аневризмы, возможно. Нужно вскрывать, тогда скажу точно.

— Ладно, оформляйте.

Бережной поспешил выйти из здания. Прохладный воздух остудил его, и он снова подумал о Диане.

15

Геннадий торопился. Внезапное исчезновение Маши поставило его в тупик. Множество вещей, оказывается, делала в их конторе именно Маша, а он не замечал, потому что вопросы решались сами собой. А теперь вот давай решай, у кого заказать бумагу, где поставщик питьевой воды, что от него хочет парень, который привез срочную почту. За полгода, что Маша работала у них, Генка отвык от этой рутины.

А еще неожиданные неприятности с иском, о котором говорила Анна Валентиновна… В полицию поехала зачем-то. Геннадий представить себе не мог, как работает голова этой женщины, но ее слова, что все утрясется, успокоили его, Анна Валентиновна никогда слов на ветер не бросает, если говорит, что утрясется — значит, так оно и будет, если скажет, что не выйдет — все, суши весла. А тут надежда есть, раз она пообещала, что уладит дело, и можно оставить это на нее и работать дальше.

Но беспокойство о Маше не давало Геннадию сосредоточиться на работе. Никто вот так просто не исчезает, а уж тем более — Маша. Всегда невозмутимая и здравомыслящая, вдруг исчезла внезапно, средь белого дня, ее телефон оказался выключен, Геннадий совсем уж было решил поехать к ней домой, но на карте города здание, где, согласно документам, жила Маша, оказалось каким-то складом.

А тут еще фирма, занимающаяся перевозками. Маша, как исполнительная секретарша, фирму нашла и о времени договорилась, да только Геннадий позабыл, а напомнить оказалось некому. И когда ему позвонили и сказали, что машина и грузчики находятся у офиса, сначала даже не понял, о чем идет речь. Но потом, конечно, вспомнил и, заперев кабинет, ринулся вниз по лестнице — дел было невпроворот, только и это откладывать было некуда, Диана Викторовна с Наташей уже освободили комнату на втором этаже дачи и ждали его приезда.

Фургон ехал за ним, а Геннадий все еще прокручивал в уме, как же ему извернуться так, чтобы все успеть. А еще ко всему и дом опечатан, а он сгоряча позабыл об этом. К тому же дом заражен вирусом… Или нет, там же все обработали. Но печать! И нужно снова позвонить Реутову, чтобы решить, как ему теперь быть. Черт подери, Реутов и так занят, но иначе совсем не выйдет, а грузчики — вот они, сидят, курят, искоса поглядывая на него.

— Чего тебе, Геныч? Я занят.

— Дэн, тут такое дело… Я хочу забрать из квартиры Олега его вещи и мебель, чтобы он…

— Ну, так забирай, я-то тебе зачем? Заразы там уже нет.

— Так ведь дом опечатан, как же…

— И то верно. Ладно, погоди, я сейчас подъеду. Будешь должен.

Геннадий с облегчением вздохнул. Одно дело — снять печать с двери, рискуя перед законом, который, вполне вероятно, очень косо смотрит на такое самоуправство, а совсем другое — когда эту же печать снимет майор Реутов.

— Хозяин, долго ждать еще?

Это старший среди грузчиков. Остальные курят, сидя на бордюре у дома, и весеннее солнце не оставляет места для иллюзий: все они с явными признаками алкоголизма, и Генка не может не думать, что сограждане спиваются устрашающими темпами.

«Ну, эти хотя бы работают. — Он покосился на опечатанный дом. — А те, что тут жили… Черт, где же Дэн? Стремно торчать здесь…»

— Скоро уже, человека ждем.

— Дом-то опечатан.

— Сейчас приедет человек, печать снимет.

Грузчики обеспокоенно переглянулись, но Геннадий этого уже не видел — на повороте показалась патрульная машина, она резво зарулила к подъезду и остановилась позади машины грузчиков. Из нее вышел Реутов и что-то сказал двоим патрульным в салоне. Те тоже открыли дверцы и выбрались наружу, закурили, а Реутов направился к Генке.

— Извини, Дэн, я знаю, что ты занят…

— Ладно уж. — Майор подошел к двери подъезда и потрогал печать. — Погоди, сейчас…

И тут произошло нечто, во что Генка ни за что бы не поверил, если бы не увидел собственными глазами. Один из грузчиков, сидевший дальше всех, сорвался с места и задал стрекача через пустырь.

— Чего это он?..

Но Реутов уже не слышал Генку, он выхватил пистолет и направил на грузчиков, а фургон вдруг начал сдавать назад, смяв капот патрульного седана. Полицейские тоже достали оружие, один из патрульных вызывал подмогу, а Генка пялится на весь этот цирк, не понимая, что вообще происходит.

Через несколько минут послышался вой сирен, и фургон окружили полицейские машины. Грузчики обреченно подняли руки вверх, их лихо заковали в наручники и увезли. Подъехал эвакуатор, погрузил поврежденную полицейскую машину, фургон тоже увезли, а Генка стоял у опечатанного подъезда и не верил собственным глазам, а самое главное — не понимал, что происходит.

— Ага, ты еще здесь. — Реутов наконец обернулся к нему. — Подбросишь меня до работы?

— А что?..

— А эти гаврики, чтоб ты знал, — разыскиваемые по всем ориентировкам преступники. У нас даже фоторобота не было толкового — так, описания вразнобой, и неудивительно: алкаши, рожи опухшие, что там их описывать? Система такая: нанимались перевозить мебель, а сами грабили квартиры, в двух случаях убили хозяев. Если бы тот дегенерат не бросился бежать при виде патрульных, они бы честь честью перевезли твой груз, потому что я же их видел, не рискнули бы тебя грабить. Но нервишки у парня сдали, знает же, что за мокрое дело спросится, вот и спалились всей компанией. А я зарегистрирую на себя задержание и раскрытие, вот удружил ты мне, брат, так удружил! Я твой должник. Ладно, мне в отдел надо, подвези меня.

— Да погоди, я хотя бы одежду Олега заберу, его же скоро отпустят из больницы!

— Ну, давай снимем печать, — покладисто согласился Реутов и поддел пальцем бумажку. — Черт, я пить хочу. Идем, дашь мне воды, что ли.

Они поднялись по лестнице на третий этаж и вошли в коридор. Густой запах дезинфекта перебил здесь все остальные запахи, коридор тщательно вымыли, оттерев кровь и многолетнюю грязь. Геннадий порылся в карманах и выудил связку ключей. Один за другим он открыл замки и вошел в квартиру. В комнате шторы были опущены, и Геннадий прямиком прошел на кухню, когда за его спиной прозвучал голос Реутова:

— Нашлась твоя пропажа.

Не понимая, о чем речь, Геннадий оглянулся — на кровати Олега, зарывшись в простыни, спала Маша. Ее костюм был аккуратно повешен на спинку стула, а блузка и белье болтались на балконе, выстиранные и волнующие воображение.

— Как она здесь оказалась? — Генка ошарашенно посмотрел на Машу, одетую в одну из рубашек Олега. — Откуда…

— Мне тоже любопытно, откуда у нее ключи и почему она сбежала из офиса, увидев меня. — Реутов тоже озадаченно смотрел на спящую девушку. — А ведь спит она нешуточно, так люди спят только после сильнейшего стресса.

— Разбудим?

— Погоди. — Реутов поискал глазами сумочку Маши. — Ага, нашел…

Он вытряхнул из сумочки нехитрые Машины пожитки, по-хозяйски порылся в них, Генка даже поморщился, настолько ему было неприятно, что они вот так роются в вещах девушки, когда она спит. Пакетик влажных салфеток, небольшой серый зонт в чехле, зарядное устройство для сотового телефона, серебристая косметичка, щетка для волос, белый пластиковый пузырек с каким-то лекарством в красно-белых капсулах — без опознавательных знаков, небольшой синий блокнот и ручка, связка ключей и тюбик крема. Обычная мелочовка, присутствующая в сумках практически всех женщин, — только у Маши в сумке идеальный порядок. Был — до того, как Реутов вытряхнул все на пол.

— Вот связка, смотри. — Реутов подбросил на ладони ключи. — Узнаешь?

Генка взял из рук майора связку и перебрал ключи.

— Вот эти два — от офиса, я их сам Маше дал, этот — от моего кабинета, эти два не знаю, от чего, а вот эти, похоже, от квартиры Олега. И тут я в тупике, у Маши их быть не должно. Ключ от его кабинета хранится в моем сейфе, и в отсутствие Олега туда запрещено входить всем, кроме меня, даже уборщица убирается, только если кто-то из нас находится в кабинете, а уж чтоб дать кому-то ключи от квартиры — об этом и речи не может быть. Когда он заболел, я сам взял запасную связку. Так что…

— Ясно. — Реутов прошел на кухню. — Ген, я пить хочу, дай мне воды, что ли.

Генка оглянулся на Машу, которая по-прежнему крепко спала, и ему стало жаль ее. Что-то напугало девушку, и если она пришла сюда, то ей уж точно больше идти было некуда.

«А ничего-то я о ней и не знаю! — Генка наполнил чашку водой из кулера. — И если бы не Дэн, я бы разбудил ее, вытряс из нее все беды, и мы бы тихонько вместе придумали, что делать, а теперь уж и не знаю, как быть».

То, что он в любом случае будет защищать Машу до последнего патрона, он знал точно.

— Давай разбудим барышню. — Реутов с видимым удовольствием опустошил чашку. — И по-тихому разберемся, что с ней случилось. Официально будем считать, что я ее не видел. Ген, в прошлом она была замешана в очень неприятных вещах.

— Что ты имеешь в виду?!

— Давай буди ее, некогда мне лясы точить. — Реутов вернулся на кухню и поставил чашку на стол. — Нужно очень быстро понять, с чего она подалась в бега и связано ли это с нашим делом. Если нет, то выяснить, от кого она сбежала, и придумать, как помочь. Барышня твоя в беде, похоже, и это хорошо, что мы сейчас нашли ее.

— Ничего не понимаю…

Генка растерянно смотрел на спящую Машу. Без своего костюма, обезличивающего ее до состояния полной стерильности, Маша выглядела измученной и беззащитной. И какие бы ни были неприятности в ее прошлом, для Геннадия они не значили ровным счетом ничего.

— Маша…

Он дотронулся до плеча спящей девушки, но она не отреагировала. Генка потряс ее — голова Маши откинулась назад, и рука безвольно свесилась с кровати.

— Дэн, она не просыпается!

Реутов наклонился к Маше и пощупал пульс.

— Давай-ка еще попробуем разбудить.

Но Маша не просыпалась, ужас сковал Геннадия — как же так, что человек спит и проснуться не может?

— В сумке таблетки были какие-то…

— Погоди, вызову неотложку. — Реутов с сожалением посмотрел на спящую девушку. — Таблетки не трогай, это улика.

— Что ты хочешь этим сказать?!

— Кто-то, наверное, подменил ей лекарство. Это капсулы, подменить их содержимое несложно. На вид такие же, иначе она бы заметила подмену, а внутри, видимо, какой-то сильный барбитурат[1].

— Может, она решила покончить с собой?

— Ген, когда решают сделать такое, то не покупают краску для волос — а в ванной она есть — и не развешивают стираное бельишко. Нет, брат, кто-то решил убрать эту барышню, но так, чтоб все выглядело как банальное самоубийство. Но я-то, брат, не пальцем деланный, меня не проведешь!

Реутов набрал номер «Скорой помощи» и, взглянув на Генку, вышел в ванную — в крохотной квартирке и поговорить спокойно нельзя, а надо еще Бережному доложить.

Маша продолжала спать, и Генка в отчаянии смотрел на нее, понимая, какой он был дурак. Он же ничего не успел сказать ей, все чего-то боялся или на потом откладывал. А ведь никакого «потом» у них может уже не быть.

* * *

Олег еще не вставал с кровати. Силы возвращались медленно, и все, что он мог, — это самостоятельно дойти до туалета, что уже считал огромным достижением. В своем коротком путешествии по коридору он старался не смотреть в сторону других боксов — в одних, прикованные наручниками, лежали его соседи, в других — дети, которых он раньше вообще старался не замечать. А теперь вся эта неприятная публика перекочевала сюда, и Олег был этому не рад.

А еще ему очень хотелось на работу. Идея новой программы овладела им, он уже знал, как напишет ее, и этот продукт клиенты с руками оторвут, потому что ее многофункциональность позволит расширить известные пределы… Олег даже представить себе не мог, как далеко. В своих блужданиях по серым лабиринтам, чтобы отвлечься от назойливого шепота, звучащего непонятно откуда, — неразборчивого, но пугающего, Олег создал свою реальность, и эта программа превратилась там в его личную игру, со своей графикой и уровнями, и подчас уходить не хотелось, но кто-то настойчиво звал его извне, он просыпался — и всегда видел рядом Наташу. Это ее голос разрушал серый лабиринт, а программа оставалась.

Но его ноутбук пока недоступен — Наташа настояла в категорической форме. Олег улыбнулся, вспомнив о Наташе. Она нравилась Олегу, и не просто нравилась. И как-то так вышло, что никакие ухаживания и долгие томления оказались не нужны, да и глупо начинать томиться, когда барышня уже видела тебя голым.

Это Олега смущало. Все его прежние отношения с девушками разбивались именно по причине его неумения ухаживать. Он забывал о свиданиях и памятных датах типа «неделя после первого поцелуя», он не понимал, что нужно несколько раз в день звонить и спрашивать, как дела, и присылать на вайбер селфи, а уж тем более — комментировать те, что присылаются ему. А вытянутые «уточкой» губы прекрасной дамы и нарочитая шепелявость вызывали в нем не желание, а смех. К тому же общих тем для разговоров не находилось и одолевала скука. Но самое главное — все девушки, с которыми он пытался встречаться, мгновенно нарушали его границы, да они просто понятия не имели ни о каких границах, как и о личном пространстве, а это для Олега было серьезнее, чем глупо вытянутые губы на каком-то селфи. Его личное пространство — только его, и впустить туда первую попавшуюся девицу только потому, что переспал с ней, — ну, нет, господа, так дело не пойдет.

С Наташей всего этого было не нужно.

Она интуитивно чувствовала границы, она не посягала на его личные воспоминания, переживания и просто жизненные позиции, но что касалось его здоровья — тут она требовала полного подчинения, обосновывая свои требования, и Олег находил их разумными.

А еще она никогда не вытягивала губы «уточкой», не делала селфи, не торчала в Инстаграмме. И прекрасно, волнующе пахла. Олега запах ее кожи просто с ума сводил, но он, сдержанный и закрытый от природы, изо всех сил пытался этого не показать, чтобы не нарушить ее личное пространство.

Возникший однажды шуточный разговор о женитьбе Олег воспринял совсем не в шутку. Он примирился с идеей переезда на дачу к Макаровым и раздумывал над тем, где же они с Наташей станут жить, когда поженятся, и по всему выходило, что придется снять квартиру.

«Продам свой клоповник, если найдется желающий, но теперь-то там поспокойней станет. — Олег смотрел в окно, за которым спускались сумерки. — Ничего, напишу программу, и через годик накопим на свою квартиру».

Он закрыл глаза и подумал, что неплохо было бы поспать, после сна он всегда чувствовал себя лучше. Закрыв глаза, он представлял программу — там все было понятно, четко и логично в отличие от реального мира.

Кто-то тронул его за руку. Олег вздрогнул — рядом, внимательно глядя на него, стояла маленькая девочка — с едва отросшим ежиком волос, в застиранной, когда-то розовой пижаме в сердечках, в руках она держала книжку в яркой обложке.

— Тебе чего?

Эта девочка — одна из тех детей, что населяли проклятый коридор. Олег не узнал ее, он вообще не помнил лиц тех детей, они все были одинаковыми — серыми, грязными, с настороженными глазами, он молча проходил мимо, всякий раз удивляясь, отчего социальная служба ничего не предпринимает по отношению к ним.

И вот теперь эта девочка в пижамке, в руках у нее книжка.

— Почитаешь мне?

Она произнесла это так, словно читать детям для Олега самая привычная вещь на свете.

— А разве ты сама не можешь?

— Я буквы знаю, но читать не могу. — Девочка вздохнула. — А там сказка с принцессой…

— Ладно. — Олег взял книжку. — Я тебе почитаю, но сначала ты почитаешь мне.

— Но я же не могу!

— Глупости, если ты знаешь буквы, то читать тоже умеешь, просто сама об этом не догадываешься. Могу доказать, спорим?

Он не знал, как разговаривать с детьми, и решил, что и пытаться не будет, а станет говорить с ней так, как просто с человеком. Ну, раз она уже буквы знает.

— Сколько тебе лет?

— Восемь. Меня зовут Алена.

Он ведь не спросил, как ее зовут, — непростительно, и Олег сам это знал. Оказывается, даже очень маленькие женщины не любят, когда кто-то пренебрегает ими.

— Ну, так ты умеешь читать, я уверен.

Он открыл тумбочку и достал свой блокнот, который передал ему Геннадий. Для его целей нужен был карандаш и лист бумаги.

— Вот, смотри.

Олег нарисовал слоги и картинки. Так когда-то его научила читать мама, и он помнил, что очень быстро все понял, потому что тоже знал все буквы. И девочка эта… Алена, да — она тоже все быстро поняла, и Олег вдруг почувствовал, словно мама сидит рядом и одобряет его. Он отложил карандаш и принялся читать какую-то совсем девчоночью сказку о принцессе.

— Ты теперь сама сможешь читать — сначала медленно, и тебе станет скучно. — Олег закрыл книгу. — Но ты не бросай, потому что любое новое дело сначала делаешь медленно, а потом учишься, и тогда все выходит лучше и лучше. Так и здесь: чем больше и чаще ты будешь читать, тем быстрее у тебя будет получаться, поняла?

— Ага. А ты можешь стать моим папой?

Олег ошарашенно посмотрел на девочку. Надо же — стать ее папой! И что это, спрашивается? Да ему такое и в голову не пришло, но глаза у девочки серьезные и вопрошающие.

— Ты не думай, у меня волосы отрастут, а я посуду мыть умею, сколько раз чашки мыла!

Олег смутился — такого он не ожидал.

— Ты понимаешь, я не могу вот так просто взять и сказать: это моя девочка. Кто же мне поверит? Тем более что лгать нехорошо. Но я уверен, что как-то все нормально сложится, главное то, что ты выздоровела.

— Ладно. Ну, я пойду…

Олег кивнул и посмотрел ей вслед — отчасти он был рад, что девочка ушла, ему хотелось спрятаться от этих детских глаз, и внутри словно неловкость поселилась. Что с ней теперь будет, ведь она должна попасть в приют?

— Если что, буду навещать ее там, — решил вдруг Олег и сам удивился такому решению, ну что ему эта девочка. Но уже знал, что, как бы ни сложилось, он будет навещать Аленку, обязательно — просто чтобы она знала, что не одна на свете. Вот и он после смерти матери остался бы один, если б не Генка… А теперь у него есть Наташа. Да, абсолютно точно — она у него есть, и они вдвоем придумают что-нибудь для этой девочки.

— Олег, нужно выпить таблетки.

В палату вошла Марина, молоденькая медсестра.

Олег немного стеснялся ее — сам не знал почему. Она обычно работала в детских палатах, но сейчас стояла перед ним со стаканчиком с двумя красно-белыми капсулами.

— Так меня уже сняли с препаратов.

— Это витамины, поддерживают сердце.

— Ладно, оставь, я потом выпью.

Он и сам не знал, почему не хочет немедленно принимать лекарство, но вот отчего-то не хочет, и все.

— Нет, надо сейчас.

И лицо у Марины какое-то напряженное. Олег почувствовал себя виноватым — персонал и так работает на износ, а тут еще он со своими капризами. Ну что ему стоит проглотить капсулы, он уже столько лекарств принял, что это ему вряд ли повредит.

— Погоди, я воды налью.

Воду ему принес Генка — он знает, что Олег не пьет обычной воды, только очищенную, и сейчас пятилитровая баклажка уже наполовину пуста. Олег выволок ее из-под кровати и пристроил к чашке.

— Давай свои витамины.

Марина подала стаканчик с капсулами, и Олег прикинул, сможет ли он проглотить обе или придется глотать по одной, по всему выходило, что лучше по одной.

— Пей, ну что же ты!

— Большие какие-то…

Олег высыпал капсулы на ладонь, дверь открылась, и возник доктор Дятлов. С ним у Олега сложились очень приятельские отношения, но сегодня он был не на дежурстве — и вот, извольте видеть. А все потому, что Олег упросил доктора принести ему планшет — надо же хотя бы книги читать, раз комп недоступен! И Дятлов слово сдержал, в руках у него был футляр с планшетом.

— А что это ты ему даешь, Марина?

Дятлов остановил руку Олега и воззрился на медсестру, удивленно вскинув брови. Без своей неизменной врачебной пижамы, просто в халате, надетом поверх джинсов и рубашки, Дятлов выглядел моложе, чем был, но все равно было видно, что это врач, что он точно знает, что делает, и сейчас он хочет знать, что происходит.

— Что это за препарат и кто его назначил пациенту?

Марина попятилась в угол, Дятлов загораживал дверь, и деваться ей оказалось совершенно некуда, а Олег с удивлением смотрел на капсулы в своей руке. Под действием влаги, попавшей на них, красно-белая оболочка вдруг стала истончаться с едва слышным шипением, и Дятлов, заметив это, скомандовал:

— Брось на пол, немедленно!

Олег стряхнул капсулы на пол, а Марина, воспользовавшись тем, что внимание Дятлова переключилось на пациента, вскочила на подоконник.

Старая рама треснула, зазвенело стекло, медсестра исчезла в проеме, и тут же внизу послышался сильный удар и испуганный женский крик, Дятлов с Олегом инстинктивно бросились к окну — тело Марины лежало внизу, халат распахнулся, кровь уже окрасила его, и какая-то женщина визжала, как пожарная сирена, прижав ладони к щекам.

— Вот черт! — Дятлов посмотрел на Олега. — Ты что-нибудь понимаешь?

— Полицию надо бы вызвать…

— Точно. — Дятлов вытащил телефон. — Вот планшет, кстати, пока не забыли. Давай-ка, брат, переведу тебя в другую палату, здесь сейчас будет жарко.

Олег кивнул и достал из тумбочки пакет со своими вещами. На полу валялись две красно-белые капсулы, из одной высыпался желтоватый порошок, и Олег старательно обошел их, словно капсулы могли даже на расстоянии нанести ему вред.

16

Реутов устал. Только-только успел привезти в больницу Машу, только-только успокоил Генку, который заламывал руки и посыпал голову пеплом, как новая напасть — медсестра, которая с чего-то решила дать Олегу Горчинскому неизвестное вещество, с перепугу выбросилась в окно, будучи застигнутой на месте преступления. И Реутову даже не пришлось куда-то ехать, он уже находился на месте, а потому он осматривал труп, в чем было еще полбеды, но вот разговоры со свидетелями добили его окончательно, особенно же постаралась визгливая толстуха, которую под конец беседы Реутову хотелось придушить.

Эксперты собрали вещество в палате Олега, а сам Олег, пребывая в совершенно меланхоличном настроении, не внес никакой ясности. Он понятия не имел, кто хотел его смерти и почему.

— Но ведь просто так она бы не пришла к тебе с этим, была же причина, подумай!

— Я не знаю, правда. — Олег нетерпеливо покосился на планшет, лежащий на кровати. — Я все вам рассказал, и я представить себе не могу, зачем эта девушка сделала то, что сделала, глупость какая-то.

— Тем не менее она убить тебя пыталась.

— Насколько я уже понял — не только она. — Олег вздохнул. — Я, знаете ли, и сам немало размышлял над этим вопросом, но ни к какому мнению не пришел. Единственное, что мне приходит в голову, это те формулы, которые были в ноуте, который я взломал. Но я ничего там не понял, совершенно не силен в химии, так что это просто нонсенс — столько усилий ради того, чтобы заставить меня молчать о том, чего я при всем желании не сумею рассказать и даже нарисовать.

Реутов кивнул и оставил Олега в покое. Горчинский и впрямь ничего не знал — просто жил в каком-то своем измерении, не особо интересуясь происходящим вокруг. Кому и зачем понадобилась его смерть, Реутов представить не мог.

Но Бережному надо доложить, тут по-другому никак. А уж что он скажет… Реутов понимал: нужна следственная группа, они с Бережным просто зашиваются, не поспевая за преступниками, а просто констатируя результаты их деяний. Что ж, возможно, теперь что-то изменится.

— Это вещи из стола медсестры. — Реутов поставил на стол полковника ящик. — Обычная женская мелочовка: ключи, косметика, пакетик кошачьего корма. Где она взяла капсулы и кто ей велел скормить их Горчинскому, а самое главное — зачем, я не знаю. Думаю, в окно она прыгнула сгоряча. Я пробил ее по базе: из неблагополучной семьи, были приводы, но лет в пятнадцать она ушла из семьи, примкнула к секте «Путь вечности», с их помощью окончила школу, потом медицинское училище, получила работу. Коллеги характеризуют ее положительно.

— А что по веществу?

— Наш эксперт говорит, что порошок — сильнодействующий яд растительного происхождения. Одна капсула оказалась с изъяном, начала таять от влаги на руках Горчинского, и если бы порошок попал на его кожу, это вызвало бы остановку дыхания примерно через час, а если бы он проглотил капсулы, то умер бы мгновенно.

Бережной покачал головой.

— А эксперты выяснили, что за вещество было в капсулах секретарши? Такие же красно-белые капсулы, кстати. — Бережной ходил по кабинету, так ему лучше думалось. — Денис Петрович, а сама девчонка проснулась?

— Нет, пока не проснулась. В крови обнаружен какой-то барбитурат, тот же, что и в пяти капсулах из ее пузырька, состав выясняют, остальные капсулы — лекарство от мигрени. Никто не может сказать, когда Гранишевская проснется, но врачи не теряют надежды — начали детоксикацию, чистят кровь. Это займет какое-то время, конечно, а все ж лучше, чем если б она осталась там одна. Не найди мы ее именно в то время, сейчас у нас был бы очередной труп на руках. И, думается мне, эта история как-то связана с нашим делом.

— Почему ты так решил? — Бережной заинтересованно посмотрел на молодого коллегу. Он и сам пришел к этому выводу, но хотел послушать соображения Реутова. — Там вполне может оказаться своя история.

— Нет, Андрей Михайлович, не согласен. — Реутов упрямо посмотрел на полковника. — Прежде всего девчонка пустилась в бега после моего визита, когда я изъял пакеты с соком. Это значит, что либо она сама добавила вирус в сок Горчинского, либо знала, кто это сделал, — а значит, через нее можно отследить, откуда этот вирус взялся. Так что причина убить ее у кого-то была очень веская, как и необходимость скрыть факт убийства, оставив ее смерть как суицид. Но все действия Гранишевской противоречат этой версии. Она не собиралась заезжать домой — где бы она ни проживала, потому что купила по дороге в квартиру Горчинского дешевую краску для волос, пакетик прокладок и зубную щетку. А также прикупила удобную обувку, но свои туфли не выбросила, а упаковала в коробку из-под новых туфель. Она забрала из сейфа на работе всю наличность — Геннадий ей выделял на оплату воды, канцтоваров, кофейный автомат у них стоит, тоже наликом платили, а деньги на расходы в сейфе секретаря лежали, вот их-то она и прихватила, убегая. Человек, который собирается покончить с собой, так не делает. Нет, Гранишевская не собиралась совершать самоубийство. Она хотела исчезнуть — покрасить волосы в квартире Горчинского, а возможно, изменить прическу, и дальше у нее был план побега, причем давнишний.

— С чего ты это взял?

— А с того, что в ее косметичке, за подкладкой, я нашел ключ от ячейки в камере хранения железнодорожного вокзала — каждые десять дней она продлевала срок хранения дорожной сумки, и сумка стояла там минимум полгода, но я думаю, что больше. Мария Гранишевская давно готовила побег.

— Поясни. — Бережной заинтересованно смотрел на Реутова.

— Сумку я изъял. В ней одежда, предметы гигиены, а в подкладке зашита банковская карточка, пополняемая ежемесячно через терминалы, скорее всего, самой девицей — сумма скопилась довольно крупная, и пополняли ее последние восемь месяцев. А значит, она давно собиралась бежать, готовилась к этому, и у меня вопрос: почему она готовила побег, от кого собиралась скрыться? Где она жила все это время? С кем общалась? Но самое главное — в бега она ударилась после моего визита, и это не был план, разработанный заранее, но то, что она либо точно знала, либо подозревала, кто угостил нашего гения вирусом, для меня очевидно. А может, она и сама это сделала — по чьему-то наущению или по принуждению. Но данная ситуация не может быть совпадением — как и то, что девушку собирались устранить, потому что в баночке с лекарством оказались и капсулы с лекарством от мигрени — внизу, а сверху положили капсулы с барбитуратом. Расчет был на то, что она выпьет отраву и умрет, концентрация барбитурата очень высокая, а все будет выглядеть как самоубийство — ведь если б она умерла, мы бы тут же выяснили, кто она такая.

— Ну, я тоже пришел примерно к таким же выводам. — Бережной задумчиво повернулся к окну. — Звонил Дмитрию — новых заболевших нет, распространение вируса удалось локализовать. Умерли еще четверо заключенных — из тех, кто контактировал с зараженными в СИЗО, а наш Семенов хорошо держится. И хотя мы знаем теперь, кто и зачем использовал психотроп, но пока не обнаружили ни лабораторию, в которой могли синтезировать вирус, ни то, откуда взялся психотроп, добавленный в водку. И смерть Павлова в нашем обезьяннике тоже не дает мне покоя. Патологоанатом определил причину смерти — паралич дыхательных путей вследствие отравления неизвестным веществом. Откуда он взялся? Кто и как успел передать его Павлову? А главное — зачем? Что он знал важного?

— Кто-то из наших, Андрей Михайлович. — Реутов вздохнул. — Больше некому. Знать бы кто…

— Вот и я думаю, что кто-то из наших… А это, сам понимаешь, и вовсе худо.

— А эти ребята, с которыми мы должны сотрудничать?

— От них ни слуху ни духу. — Бережной сердито нахмурился. — Да никто с нами сотрудничать не собирался, но и мы не будем ждать у моря погоды, а уж тем более — делиться с ними информацией. Сегодня из архива пришло дело, и нужно с ним разобраться. Но нам с тобой некогда ковыряться в бумажках, так что думай, кого мы привлечем еще?

Зазвонил телефон, и Бережной досадливо поморщился — не вовремя, но вызов принял.

— Андрей, я по делу. — Озарянский, судя по всему, куда-то спешил. — Юлия звонила. Она наводила справки в лаборатории «Атлантис» — утилизацией вируса занимался сотрудник, Иван Долгашевский, она обещала прислать его домашний адрес, но говорит, что он в лаборатории уже не работает.

— Понял. — Бережной задумался. — Спасибо, Анд рей. А ты сам-то знаешь, что это за лаборатория?

— Только со слов Юлии, я с частниками не работаю. Ладно, пора мне, увидимся.

Бережной посмотрел на Реутова.

— Слышал?

— Слышал, Андрей Михайлович. — Реутов задумчиво потер кончик носа. — Очень удобно — и очень странно получается. Наш пострел везде поспел, так, что ли?

— Да, странно. — Бережной побарабанил пальцами по столу и, не выдержав, закурил. — Ладно, придут документы из лаборатории, попытаемся разобраться.

— Я все-таки предлагаю привлечь к делу моего напарника, майора Васильева. — Реутов, предвидя возражения полковника, встал и подошел к Бережному. — Секты давно нет — а вроде бы и есть. Тут надо разобраться, и очень осторожно. Я ввел Васильева в курс дела, и он готов работать. Предварительно сделаем ему прививку, и пусть садится в нашем кабинете и роется в бумагах. Андрей Михайлович, майор Васильев — толковый следователь, очень внимательный и въедливый. И я полностью ему доверяю.

— А если обеспечить его достаточным количеством пива, то он и вовсе гений. — Бережной усмехнулся. — Я в курсе, что Васильев умный мужик, и не возражаю против его участия, но с предосторожностями, конечно. Группа крови у него неподходящая для нашего дела, вот что. Нужно опросить всех сотрудников Горчинского и Щелканова, особенно девчонок, не может быть, чтобы никто из них ничего не знал о Маше Гранишевской. Кротова пока особо не выделяй, если он виновен, можешь вспугнуть. Расспроси о нем у девушек, они сидят в одном кабинете, быть того не может, что коллегам о нем вот так совсем уж и нечего сказать. Это парни не вникали, все компьютерщики на один салтык, не от мира сего, но девчонки должны знать хоть что-то. А у Кротова для начала выясни, где он проживает и почему зарегистрирован по адресу, которого нет.

— А с Павловым что?

— Причина смерти — остановка сердца. — Бережной фыркнул. — Сейчас делают токсикологический анализ. В желудке у него обнаружили остатки капсулы, красно-белой, как и секретарши Щелканова, но вещество там явно было другое. А хуже всего знаешь что, Денис Петрович?

— Знаю. — Реутов взглянул в глаза полковника. — Мы не можем в этом деле доверять никому. Потому что яд Павлову могли дать только здесь. Кто-то из наших. А может, и не один.

— Именно. — Бережной поднялся и отошел к окну. — Любой может оказаться из этих. Кто угодно, понимаешь?

— Я — точно не из них, Андрей Михайлович, не знаю, как доказать вам это, — но я не один из них. И за майора Васильева тоже ручаюсь.

— Вот и ладно. Что ж, Денис Петрович, давай работать, покой нам только снится, а часики тикают.

Реутов кивнул и вышел из кабинета полковника. Ему было о чем подумать. И то, что его друг и бессменный напарник Витек сейчас не с ним, очень мешает — вдвоем они действовали намного эффективнее, и мысли у Витька всегда были дельными. Особенно если выпьет пива, тут полковник угодил прямо в точку.

— И все-то он знает. — Реутов хмыкнул. — Всегда все обо всех знает, старый лис.

Реутов покачал головой — как Бережному при его занятости удается быть в курсе всех дел сотрудников, он понять не мог. Надо будет узнать у него. Но сейчас необходимо вернуться в офис к Щелканову и опросить тамошнюю публику.

И нужно позвонить напарнику, хватит ему прохлаждаться. Тем более что дело приняло совсем уж катастрофический поворот.

«Секты нам еще не хватало! — Реутов выудил из внутреннего кармана свой телефон. — Как будто обычных преступников мало, так нате вам — недобитки какой-то секты, которую давно уже похоронили!»

— Привет, Витек, как отпуск?

— Издеваешься? — Виктор явно был не в настроении. — Я дома, занимаюсь хозяйством. Раиса на работе, дети в школе, а раз я дома — все на мне. Это каторга, а не отпуск!

— Тогда снимай фартук и мчись на работу. Бережной согласился на твое участие в деле.

— Правда, что ли? — Виктор чем-то зашуршал на своем конце провода. — Уже бегу. Что нужно будет делать?

— В кабинете гора папок со старым делом, прислали из архива. А в сейфе мои папки по текущему делу. Изучи как можно скорее и нарой мне что-нибудь, пока я не взбесился и сам себя не искусал!

— Ша, напарник, тихо. Пиво есть?

— Полный холодильник.

— Тогда считай, что дело в шляпе. — Виктор засмеялся. — Если там есть что-то, что можно откопать, я это откопаю.

Реутов довольно хохотнул и спрятал телефон в карман. В том, что Виктор нароет что-нибудь интересное, если только оно есть, он был уверен, Васильев отлично умел связывать разрозненные и на первый взгляд никак не связанные между собой факты и улики, и его цепкий ум сейчас очень пригодится в работе над этим делом.

Но теперь нужно ехать в офис Щелканова и трясти девиц и Кротова.

Реутов уже продумал, как будет строить допрос. И кандидатура Кротова казалась ему наиболее приемлемой на роль подозреваемого — Реутов привык доверять своему чутью, и Кротов не понравился ему сразу, с первого взгляда, а такое случалось с ним редко. То, что парень что-то скрывает, стало ясно еще на стадии проверки его резюме, но Бережной прав, тут надо действовать осторожно, и будет лучше, если никто в офисе не узнает о том, что версию о попытке самоубийства Маши они уже отмели как нежизнеспособную. Пусть думают, что полиция на это купилась — иногда в глазах подозреваемого выгодно выглядеть глупее, чем есть на самом деле, когда люди видят перед собой дурака, они расслабляются и перестают следить за мимикой и словами.

Роль тупого солдафона всегда удавалась Реутову с блеском, и сейчас он собирался продемонстрировать свои актерские способности Сергею Кротову. С девчонками он сыграет совсем другую игру. Реутов ухмыльнулся — он отлично знал, как действует на женщин. К тому же именно из-за его внешности женщины не видели в нем опасности и часто откровенничали с ним о чужих делах, желая произвести впечатление. Это очень помогало в работе, хотя иногда мешало в жизни. И если бы его жена хоть в небольшой степени понимала, что такое ревность, Реутов рисковал бы своим семейным счастьем. Но его Соня настолько далека от обычных социальных связей, что и обычные реакции для нее невозможны.

Реутов на ходу набрал номер Щелканова.

— Ген, твои сотрудники еще на местах?

— Да, мы ж до шести, а что?

— Я сейчас подъеду и опрошу их. — Реутов открыл кабинет и собрал необходимые бумаги в папку. — Версия такая: мы верим в попытку суицида Маши, без подробностей, и я просто опрашиваю всех, кто с ней контактировал.

— Хорошо, приезжай, сядешь в кабинете Анны Валентиновны, он небольшой, но тебе хватит.

— Да мне любой конуры хватит.

Реутову не терпелось начать потрошить Сергея Кротова, но он боялся себе сознаться, что толстяк — его единственная ниточка.

Если, конечно, можно сравнить бегемотоподобного мужика с ниточкой.

* * *

Маша открыла глаза и попыталась понять, где она находится. Хотелось пить, тошнило, тело сотрясала дрожь, но хуже всего, что она не узнавала места. Она помнила, что заснула в квартире Олега, заснула посреди белого дня, внезапно. А теперь к ее руке подсоединена трубка, тянущаяся к стойке с капельницей. Ужас заставил Машу сесть. Голова закружилась, комната поплыла перед глазами, желудок сдавил спазм, и запищал какой-то прибор, но Маше было не до этого.

То, что она оказалась в этой тесной комнатке, могло означать только одно: ее поймали, пока она спала.

Нужно бежать, спасаться, пока никого нет… Но уже поздно, в дверях показалась какая-то девушка, и Маша понимала — это конец. Она не слышала успокаивающего голоса, не замечала сочувствия на лице медсестры, она только ощущала иглу в своей руке и тесные стены, возникшие внезапно, тогда, когда она уже почти поверила, что сможет вырваться, убежать.

Но ее поймали, заперли и снова вливают ей какую-то дрянь, от которой весь мир превращается в сплошное серое пятно, а ее душа словно покидает тело, ставшее вдруг покорным и на все согласным. Так было раньше, когда она откуда-то из угла комнаты наблюдала, что проделывают с очень знакомой ей девушкой, и тихо радуясь, что уж ее-то эти игры не касаются, потому что с девушкой обходились по-свински. А потом приходил момент узнавания и паника, и она вновь оказывалась внутри этого тела и понимала, что это с ней все проделывали.

— Тише, тише, вам надо лежать!

Голос пробивается к сознанию Маши сквозь громовые удары сердца, ее тошнит, и девушка едва успела подать где-то заранее припасенный тазик. Видимо, она откуда-то знала, что Машу будет тошнить.

— Вот, видите, вам еще надо лежать, чтобы яд вышел из организма. — Медсестра забрала тазик. — Лежите спокойно, у вас стоит катетер, нужно лежать и просто ждать, и скоро все будет хорошо.

— Где я?

— Пятая городская больница, вас привезла «Скорая», которую вызвал ваш друг Геннадий Щелканов, с ним еще был полицейский, очень красивый мужчина. Надеюсь, он придет к вам еще.

— Я хочу пить.

— Я вам принесу сейчас, а вы лежите себе спокойненько, и больше никакой вашей заботы нет, врачи все сделают как положено, и все будет хорошо. Сейчас принесу вам воды, и врач придет, не пугайтесь его, вы здесь в полной безопасности. Мы очень ждали вашего пробуждения.

Девушка ушла, а Маша озадаченно смотрела в потолок. Яд должен выйти из организма. Какой яд? Маша отлично помнила, что не принимала никакого яда, она и вообще в тот день ела только то, что приготовила себе в квартире Олега. Неужели в соусе был яд? Маша стала вспоминать по минутам все, что она делала перед тем, как заснуть.

Вот двор, где она отключила телефон и пересчитала наличность. Вот магазин, где она купила краску, дешевые балетки, зубную щетку и прокладки. Вот подвал, загаженный маргиналами в три слоя. Квартира Олега — душ, спагетти, отличный соус.

Лекарство от головной боли. Маша вспомнила, как запах дезинфекта в опечатанном доме сделал ее мигрень невыносимой, и она по привычке проглотила капсулу с лекарством. Она знала, что именно это лекарство прекращает мигрень практически моментально, как только желудочный сок растворит капсулу, но на этот раз было не так, а она и не поняла. Ей захотелось спать, и она уснула, не задумавшись ни на секунду, отчего это голова не перестала болеть, списала сонливость на изрядную порцию спагетти с соусом — она уже очень давно не ела досыта.

Маша огляделась — вот на тумбочке ее телефон. Он выключен, но нужный номер Маша помнит наизусть.

Надо попросить у медсестры сотовый и позвонить Генке Щелканову. Единственному человеку, которому Маша доверяет.

* * *

— Я ничего не знаю.

Реутов смотрел на угрюмого Кротова и думал о том, что надо бы отвесить толстяку леща. Лоснящееся лицо Кротова его раздражало, но прикасаться к нему было противно. Реутов поднялся и подошел к толстяку поближе — хотя в тесном кабинете юриста уж ближе некуда, но Реутову удалось сократить и это расстояние.

— Я всего лишь спрашиваю, как так получилось, что вы зарегистрированы на старом складе, и просто интересуюсь, где же вы на самом деле проживаете? — Реутов продемонстрировал Кротову свою фирменную злодейскую улыбку. — Разве я спрашиваю у вас об убийстве Кеннеди или об обстоятельствах поджога храма Артемиды?

Вся продуманная роль тупого служаки пошла псу под хвост с самого начала разговора, потому что Кротов оказался хитрее, чем ему бы полагалось быть. И теперь Реутов демонстрировал другую роль — интеллектуала-социопата, и это было именно то, что нужно, потому что именно эту роль принялся играть толстяк, но его прыщавый второй подбородок и жирные ляжки не вязались с подобной ролью совершенно, а Реутову она подошла идеально. Лучше ему удавалась только роль уставшего от суеты и практически готового отойти от дел Казановы. «Да, вы же знаете, как сложно найти именно своего человека, мне так и не удалось», — но это действовало на барышень моложе двадцати семи лет, действовало как контрольный в голову, напрочь отшибая инстинкт самосохранения.

И тут жирная клякса-самец с очками на скользком носу, покрытом черными точками.

— Итак, где вы проживаете?

Человек-Клякса заворочался на стуле и сжал пухлые кулачки. Руки у него оказались маленькими, с жирными короткими пальцами, именно такие руки и должны быть у подобного субъекта, но глаза были цепкими и недобрыми.

— Я не понимаю, вы меня в чем-то обвиняете?

— Ни в коем случае. — Реутов тонко улыбнулся. — Просто заметил нестыковку, и это показалось мне странным. Развейте мои сомнения.

Из разговоров с девчонками Реутов выяснил, что Кротова они хором ненавидели, секретаршу Машу недолюбливали, считая зазнайкой, были влюблены в Олега Горчинского (вот просто до слез, а он же ну совершенно не реагирует! Как вы думаете, может, он голубой?) и считали Генку Щелканова отличным боссом. Но больше ничего они не знали, варились в собственных делах, на протяжении рабочего дня разговаривали между собой посредством электронных сообщений и понятия не имели, зачем бы Маше могло понадобиться убивать себя.

И лишь одна из девушек сказала, словно невзначай:

— Мне всегда казалось, что они с Кротовым слишком уж подчеркнуто избегают друг друга, потому что как только Маша уходила из офиса по делам — а нам же слышно, что она Геннадию Михайловичу говорит насчет того, куда ей надо по делам фирмы, — так вот, стоило ей выйти, Сережа хватал телефон и шел в коридор звонить, и что говорил, не слышно, я один раз даже специально подслушать хотела, хотя не разобрала ни слова, но тон его… Я от него такого тона не ожидала, и я думаю, это он Маше звонил всякий раз. Да это и проверить можно — возьмите распечатку у оператора.

Реутов сделал себе пометку насчет запроса телефонному оператору, а теперь смотрел, как Кротов плавился на стуле, изобретая способ не отвечать на вполне обычный с виду вопрос. Ну, а что может быть необычного в вопросе насчет «где ты живешь?», поставленного полицейским, уличившим тебя в поддельной прописке? Но именно на этот вопрос Кротов отвечать не желал, понимал, что выглядит при этом очень подозрительно, — и все равно отмалчивался.

— Если у вас больше нет вопросов и я не задержан, то мне пора идти.

Реутов кивнул — иди, мол.

Зазвонил телефон — это был Виктор, и Реутов порадовался, наверняка он что-то нашел, и это, возможно, станет точкой отсчета для раскрытия дела. Или же он проголодался и сейчас скажет: привези мне два гамбургера с острым соусом.

— Дэн, надо поговорить, я тут, по-моему, что-то нащупал.

— Сейчас буду.

Реутов наблюдал, как Кротов садится в небольшую голубую машинку и выезжает со стоянки.

«Ага, езжай, но никуда ты от меня не денешься, дружок, потому что на твою машину я маячок повесил. — Он спустился по лестнице и пошел к своей машине. — Видали мы таких, кто не желает отвечать на вопросы, во всех видах видали».

* * *

— Мы с мамой так решили, а с моей мамой спорить бесполезно.

Наташа смотрела на Олега. Она понимала, что поступает сейчас нечестно — Олег еще не оправился от болезни, а она его тяжелой артиллерией глушит, но если сейчас его не додавить, он снова вернется в ту квартиру, а этого Наташа не хочет. Воспоминания о том дне, когда за дверью квартиры люди рвали друг друга в клочья, еще совсем свежи в ее памяти, и Наташа не желает больше видеть ни тот дом, ни квартиру, ни уж тем более — коридор, где валялись тела и пол был залит кровью, как на скотобойне.

— Мы освободим тебе дедушкин кабинет, он просторный, есть балкон, все твои вещи туда отлично поместятся. — Наташа держала Олега за руку. — И Геннадию будет веселее, и ты больше не будешь запираться наглухо и слушать, как эти люди беснуются под дверью. Олег, ты же знаешь, что я права, да и временно это, пока не накопишь на приличное жилье. А твою квартиру можно сдавать, деньги откладывать…

— Туда и даром никто не поедет жить. — Олег смотрел на Наташу и радовался тому, до чего ему комфортно рядом с ней. — Что там сдавать…

— Ну, ты же поехал, — усмехнулась Наташа. — Олег, давай не будем спорить по этому вопросу, ты же понимаешь, что я предлагаю отличный выход.

— А по какому будем?

— Что?

— Ну, ты сказала: давай не будем спорить по этому вопросу. Значит, по какому-то другому вопросу мы спорить будем?

— Ага. — Наташа фыркнула. — Когда распишемся — в этом году или в следующем?

И, только осознав, что произнесла, замерла, прикрыв губы ладонью.

— В этом. — Олег улыбнулся. — В ноябре, а потом съездим в Дубаи, там отлично.

Наташа понимала, что это как-то неправильно — словно не он предложение делает, а она, и при этом они даже не целовались ни разу… Но вместе с тем произошло нечто очень правильное и нужное им обоим, и осознание этого делает ничтожной шелуху правил и условностей.

Потому что они знают друг о друге главное — то, что именно вот этот человек нужнее всего.

И на него можно положиться.

* * *

Сергей Кротов торопился. Подбежав к стоянке, где стояла его машина, он рывком распахнул дверцу и плюхнулся на сиденье, маленькая машина тяжело просела. Кротов бросил на пассажирское сиденье портфель и откинулся в кресле. Ну, то, что полиция пока не подозревает его, уже хорошо — но это пока. Конечно, он нигде не наследил, но Маша… Кулаки его сжались. Она могла догадаться, а может, и догадалась, просто молчала. И сейчас ему нужно успеть добраться до квартиры и перерыть все ее вещи, заново и тщательно, а потом выяснить, в какой больнице она лежит. Ярость переполняла его — мерзкая тварь решила ускользнуть, оставив его расхлебывать кашу самостоятельно. И теперь он должен найти ее и…

Он не знал, что сделает с Машей. Он только знал, что облажался — девчонка перехитрила его и пыталась спрыгнуть с трамвая, а он уже привык, что она в полном его подчинении. И ладно бы ей удалось, но дура и этого не могла сделать, а теперь полиция присмотрится к нему пристальнее. Полицейский уже начал задавать вопросы, и не похоже, что он готов отступать.

Кротов вздохнул, вспомнив полицейского. Он не питал ни малейших иллюзий насчет собственной внешности, и красивые люди вызывали в нем приступ ярости: ведь никакой их заслуги в этом нет, ну отчего-то именно так сгруппировались гены. А в его случае сгруппировались неудачно, просто лотерея, и все — но кто-то получает выигрышный билет и идет по жизни с гордо поднятой головой, получая всеобщее восхищение и половых партнеров, вот как этот сегодняшний полицейский. И как Олег Горчинский. И Маша. А кто-то вынужден смотреть на этот праздник жизни и плоти и понимать, что никогда… Кротов сжал руль так, что пальцы побелели. Никогда ни одна женщина не позволила ему прикоснуться к себе, ни разу. Даже Маша, которую он топтал как хотел, не позволила ему… А вот этому полицейскому бы позволила, шлюха проклятая! И Горчинскому сама предлагалась, просто он дурачок совсем, ему кусок пластика милее, но гипотетически… Как она вокруг Горчинского прыгала, гадина, разве что не раздевалась перед ним. Зато теперь лежит где-то, подыхает и, возможно, все-таки сдохнет.

Зазвонил телефон, и Кротов вздрогнул. Номер знакомый, и он ненавидел этот голос по телефону, диктующий ему и приказывающий, и боялся его, но ослушаться было немыслимо. Человек этот умел внушать ужас, и его приказы не обсуждались.

И он уже все знал.

— Я только хотел найти ее и…

— Не твоего ума дело! — Голос в трубке сухой и безжалостный. — Иди домой и сиди тихо. Ты уже достаточно напортил.

Кротов покрылся испариной — похоже, обладатель голоса знал, чтоон сделал. Но откуда?!

— Но полиция…

— Иди. Я сам разберусь.

Кротов закивал, словно собеседник мог его видеть, и спрятал замолчавший телефон в карман. Лоб покрылся испариной, он запустил двигатель и включил климат-контроль. Нужно успокоиться и ехать домой. Полиция ничего не знает, и если он не расколется, то и не узнает.

Он повернул с проспекта на дорогу, ведущую в промзону, — так было гораздо короче, а он торопился. Если полиция принялась задавать вопросы, то рано или поздно ему придется на них отвечать, и что тогда? Конечно, ТОТ сказал, что сам разберется, но если нет, что тогда?

Кротов нащупал на сиденье бутылку с водой и, на ходу отвинтив крышечку, отхлебнул. Проклятая вода нагрелась и оказалась теплой и какой-то горьковатой на вкус. Но когда он нервничает, у него обычно жутко пересыхает во рту, и жажда становилась невыносимой, а потому Кротов допил воду. Он не знал, что делать, и чувствовал, что сам себя загнал в ловушку, но злость на Машу оказалась сильнее. Мерзкая тварь! Проклятая шлюха, не заслуживающая ничего, кроме пинков, это она довела его, и он сделал ошибку, не смог сдержаться!

И она заплатит за это.

Кротов притормозил около дома и вышел из машины, хлопнув дверцей. Это старый дом-«хрущевка», здесь они с Машей занимали тесную трехкомнатную конуру с низкими потолками и обоями персикового цвета. Уже темнело, и во дворе зажглись фонари. У подъезда, как обычно, сидели старухи — одна другой гаже, и Кротов так ненавидел их, что готов был убить, всех до единой. Они всегда что-то говорят ему, что-то въедливое, хотя он всегда молча проходит мимо. А вот Маша всегда вежливо с ними здоровается, и это его бесило, потому что Маше они не говорили ничего неприятного. Это оттого, что Маша из этих, счастливчиков — таким никто никогда не говорит неприятных вещей, ими любуются и восхищаются.

Злость на Машу смешалась с ненавистью к этим уродливым обломкам, доживающим свой век на скамейках у подъезда и отравляющим жизнь всем, до кого дотянутся, словно злость от понимания того, что жизнь их угасает, заставляет их цепляться за окружающих и тащить за собой во тьму. Но его они не утащат! Кротов всегда молча проходил мимо, а может быть, зря? Может, им стоит преподать урок, чтобы они хотя бы на пороге смерти поняли, как бесполезно их существование и как легко его прервать?

Кротов ухмыльнулся, глядя на старух, повернувших к нему свои головы. Они сейчас похожи на змей, готовящихся к прыжку, хотя какие прыжки, учитывая то, что каждая вторая передвигается с клюкой? А может, они просто притворяются и имеет смысл это проверить?

А почему бы и нет? Кротову вдруг стало весело, и он открыл багажник, достал кусок арматуры. Кротов держал его так, на всякий случай, но ни разу не воспользовался, боялся, он всегда всего боялся, и ненависть, которая копилась в нем, разрывала изнутри, но страх был сильнее — а вот в эту минуту страх куда-то пропал, ярость сожрала его без остатка. Оказывается, чтобы избавиться от страха, нужно накопить достаточно ярости и просто дать ей выход! Как все просто, а ведь ему говорили, что это легко — достичь просветления, где нет ни страха, ни сомнений, и раньше это получалось, когда все они еще были вместе, а потом уже нет. И вот сейчас вдруг вернулась эта предельная ясность, и Кротов сжал кусок арматуры в пухлом кулаке. Старые хрычовки сейчас узнают, что такое гнев — может, это научит их держать за зубами свои гнилые языки.

— Что ж ты, сосед, сегодня один, а Маша где, никак загуляла?

Это Михайловна, сморщенная ехидная ведьма со второго этажа. Кротов всегда ненавидел ее, она шпыняла его всякий раз, когда видела — вроде бы в шутку, и вот теперь…

— А чего бы ей и не загулять, Михайловна? Девка молодая, красивая, нашла себе стройного красавца — богатого, значит, и…

Кротов резко взмахнул куском арматуры, и голова говорящей треснула, белый платок мгновенно намок красным, следующий удар обрушился на лицо Михайловны. Старухи заголосили, но убежать от него они не смогут — слишком старые, двигаются медленно, а он обрел яростную стремительность, и головы мерзких горгулий взрываются, на арматуру налипли седые и крашеные волосы, и кто-то кричит, пронзительно и яростно, и Кротов понимает, что крик рвется из его груди, и он такой всеобъемлющий, что сердце не может вместить его.

Арматура выпала из его руки, и он упал на дорожку у подъезда прежде, чем успел понять, что умер.

17

— Смотрите, что я нашел. — Виктор смотрел на Реутова и Бережного с торжеством. — Вот, смотрите, это буклет религиозной организации «Путь вечности». Можно взять в руки, их в деле уйма. Видите, как все продумано? Красивые картинки, обещание могущества и прочих ништяков, на которые так ведутся разные ущербные личности — а ущербной личностью может оказаться любой, это не зависит от социального положения. Но вот вам цветовая гамма — это цвета безопасности, пастельные, переходящие друг в друга, с яркими вкраплениями, насыщенные символами, действующими на подсознание. Так работают все секты, это принципы эффективной рекламы — красивая картинка, запоминающийся слоган и куча лжи, выдаваемой за правду. Так они завлекали адептов — раздавали эти буклеты на улицах, оставляли в транспорте, в поликлиниках, в общем, где только могли. Система была такая: приходили люди, делились проблемами, исповедовались, можно сказать. Их принимали очень доброжелательно, некоторым помогали найти работу, некоторым обеспечивали лечение, ну и так далее. Параллельно делили на группы с учетом социального положения и перспективности. Откровенный шлак фильтровали, но так, что без обид, — с ними занимались, им уделяли внимание, но выше первого уровня не пускали. Эти выполняли роль зазывал, такое сарафанное радио, типа: все честно, мне помогли и помогают, я теперь не один! И это работало, приток новых желающих только усиливался. Дальше по уровням шли члены секты, которые могли быть чем-то полезны: оставить недвижимость или же добыть информацию, да мало ли что. Поймали их на том, что они принялись за Министерство образования. То есть у ребят были далеко идущие планы, понимаете?

— Это известно. — Бережной побарабанил пальцами по столу. — Хотя я так и не вник как следует в дело и в толк взять не могу, как они все это провернули, а никто не сел?

— Доказательная база, несмотря на обилие материалов, была не та. — Виктор покачал головой. — И я подозреваю, что следователи, которые это дело вели, спустили все на тормозах не напрасно. Основные фигуранты, которых удалось установить — из тех, кто отделался условными сроками и остался на свободе, — в течение года погибли от несчастных случаев, их тела находили в разных частях страны, все они были опознаны, об их смерти писали в прессе. Создается впечатление, что некто приказал следствию притормозить, потому что имел на этих граждан собственные планы.

— Очень может быть. — Бережной с уважением посмотрел на Виктора. — Продолжай.

— Все известные руководители секты погибли. Борисов якобы повесился, хотя теперь уж я сомневаюсь. Домбровского зэки зарезали в камере — он обвинялся в череде изнасилований. До чего додумался, подлец, — ритуальный секс, это ж надо!

— Ну, секс издавна использовался в ритуалах, тут ничего принципиально нового Домбровский не изобрел. — Реутов взъерошил себе волосы. — И черные мессы, и более ранние культуры — секс как ритуал плодородия в древних культурах, ну и прочее.

— Ну, тогда это было можно, а сейчас нельзя, особенно с несовершеннолетними и особенно — с применением наркотических веществ, — Виктор начал сердиться. — Таких девчонок, как моя Светка, понимаешь? Промывал им мозги, одурманивал гадостью, а потом…

— И одна из них — дочь идеолога секты, Борисова. Маша Гранишевская. Как Борисов мог позволить использовать так свою дочь? — Реутов раздраженно прищурился. — Родную дочь отдать какому-то извращенцу…

— Борисов всю эту фигню воспринимал абсолютно всерьез. — Виктор хлопнул рукой по папке. — Вот тут я о нем собрал все — этот Борисов был псих, натуральный фрик. Когда-то работал на кафедре истории в заштатном институте, там же писал диссертацию по древним обрядам плодородия — и вдруг на него снизошло просветление: все древние ритуалы плодородия у разных культур и народов на самом деле как-то связаны между собой и построены на общении с духами из других измерений, и если правильно провести ритуал, то дух может иногда вселяться в человека и руководить им более мудро, чем сам человек мог бы. И тогда душа сливается с этим духом, и даже если тело умирает, душа находит новое тело и живет, полностью осознавая свою предыдущую ипостась. Короче, намешано там было очень много, и на вид его теория выглядит очень привлекательно. Вот представьте, что вы с этим багажом знаний получаете бесчисленные новые тела и новые знания, возможности — смерти нет, вы не умираете никогда, умирает тело, но оно ничего не значит, потому что через секунду у вас есть новое. Короче, такая вот штука, он учил своих приверженцев меняться телами, прикиньте! Для этого использовал какие-то травы, рецепт якобы взял из одного манускрипта, написанного на санскрите — из раннего буддизма. Да что ему была дочка, когда тут такие возможности!

— Ну, пока я тут вижу чудака и десяток таких же сумасшедших. — Бережной снова постучал пальцами по столу. — Как вышло, что секта разрослась до таких чудовищных размеров?

— Из материалов дела следует, что в один прекрасный день Борисов зазвал на свое сборище Домбровского, крутого бизнесмена, известного больше полукриминальным бизнесом и прочими неприятными вещами. Говорят, что Борисов занял у одного из ростовщиков Домбровского энную сумму, но отдать не смог, и Домбровский решил сам наказать должника, чтобы произвести впечатление на своих подчиненных бандитов, ну и ради назидания остальным. И вот тут-то Борисов принялся задвигать ему свои теории и о том найденном древнем веществе рассказал. Домбровский сразу подумал, что речь идет о какой-то неизвестной наркоте, и экзекуцию отложил. Поехали на квартиру Борисова, где тот сварил вещество, и уж что они там с Домбровским дальше терли, о том никто не знает, но Домбровский был так впечатлен, что перетащил Борисова в столицу, где построил что-то типа храма, профинансировал рекламу и маркетинг — и дело пошло! Когда Борисов понял, для чего его используют, было уже поздно давать задний ход, он уже ничего не решал. Ребята развернулись по принципу масонского ордена и зашли очень далеко, но в один момент все рухнуло: затащили в свои ряды дочь генерала спецслужб, а она оказалась слабоватой и от веществ, которыми ее вводили в транс, спятила. Папаша мигом провел расследование, обнаружил эти вот буклеты, страницу в соцсетях, внедрили туда своего человека, он побывал на их срамных камланиях, и повязали всех, кого успели — часть адептов, как вам известно, покинула свои тела. Но, как я уже сказал, попались не все, списка членов секты не нашли.

— Может, его и не существовало. — Реутов с сомнением покачал головой. — Зачем им список?

— Нет, эти ребята были методичными и въедливыми, и записи где-то должны храниться. Но хуже всего вот что. У них была своя химическая лаборатория, которая обеспечивала их различными веществами, и существование этой лаборатории все отрицали, но ответить, где брали вещества, не могли. У обычных толкачей такого товара не бывает, это сложные вещества с целым рядом побочных действий. И то, что повязали и уничтожили далеко не всех членов секты, теперь уже всем ясно, потому что, как видите, недобитки пакостят, а сама секта вернулась и легализовалась.

— Объяснись, — Бережной вскинул брови. — С чего ты это взял?

— А вот. Знакомьтесь, школа самосовершенствования «Нефертум».

Виктор выложил на стол яркий буклет, показавшийся полковнику смутно знакомым. Ну, так и есть, точно такой же он видел на столе у секретарши генерала Потапова — яркие краски и знатный котяра, надменно глядящий из зарослей тропических цветов.

— Видите? Тот же принцип подачи информации, что и в первом случае, красивые картинки, а кот на обложке — это символ существа, живущего в двух мирах, реальном и потустороннем. Путешествия по измерениям, но не для всех, а только для избранных, достигших просветления, понимаете? Я как только первый буклет нашел — ну, тот, что лежит в деле, — так сразу вспомнил, что нечто похожее видел дома. Позвонил своей дочке, и она мне его привезла — говорит, какая-то женщина дала ей на улице, и она не выбросила, потому что очень картинка понравилась. Коты многим нравятся, на это и расчет, но есть и второй слой мотивов: кошатники обычно более углубленные в себя люди, более склонны к различного рода самокопаниям и одновременно более жертвенны — кошки не дарят любовь так очевидно, как собаки, но требуют любви и обожания, и люди, которые любят кошек, больше склонны отдавать, нежели брать, и склонны познавать новое. Так что тут несколько слоев символики, затрагивающей подсознание. И люди, которые разрабатывали этот буклет, хотели, чтобы его сохранили, и это сработало. Ну, и снова-здорово, обращение к древним религиям как к первоисточнику истинных знаний. Но теперь эти ребята решили поиграть в бога. И то, что вирус — их рук дело, можете больше не сомневаться. Я нашел их сайт — домен и хостинг зарегистрированы в Южной Америке, так вот, смотрите, что они нам тут вещают.

Виктор раскрыл ноутбук, и все трое склонились к экрану.

— О как! — Бережной даже присвистнул от удивления. — Карающая Длань, нависшая над грешниками, и спасутся немногие, количество мест в спасательной шлюпке строго ограниченно. Ну, и это не ново — если не учитывать, что ребята создали и опробовали биологическое оружие. Вы понимаете, что это значит?

Реутов и Васильев кивнули — как раз они хорошо понимали.

— Что будем делать?

— Прежде всего я доложу начальству. — Бережной спрятал оба буклета в папку. — Виктор, ты продолжай копать. Денис, а ты расколи во что бы то ни стало Кротова, я же займусь Долгашевским — Юлия Озарянская прислала мне все его документы, что нашла в «Атлантисе». И тишина, ребята, — дело очень горячее, как бы нам самим не попасть под раздачу, ясно?

— Ясно, Андрей Михалыч. — Реутов раздраженно поморщился на телефонный звонок. — Я отвечу?

— Конечно. — Бережной поднялся и отвернулся к окну.

Весна шла по городу семимильными шагами — уже зацветали клены. Даже сейчас, когда почти стемнело, в свете фонарей темнели соцветия, и Бережной знал, что эти цветы такого яркого и не обычного цвета и так прекрасно пахнут, что сразу думается о чем-то хорошем. И сейчас ему хотелось плюнуть на все, забрать Диану и поехать на дачу, где они снова будут соревноваться в стрельбе, и она его в два счета победит, потому что, несмотря на очки, стреляет она как настоящий чемпион. А потом бы они нашли в лесу первоцветы, но не срывали бы, Диана никогда не рвала дикие цветы, а уж первоцветы — и подавно, говорила: подлость какая, они всю зиму ждали тепла, а их взять и убить? А потом пили бы на кухне чай с пирогом, а потом… Бережной вздохнул — неладно вышло с Дианой, но он не отступит.

— Андрей Михалыч, мне надо срочно ехать. — Реутов выглядел расстроенным. — Черт знает что…

— С женой что-то?

— Нет. — Реутов вздохнул. — Я на машину Кротова маячок приспособил — ну, отследить передвижения. И пока мы тут совещались, он приехал туда, где снимал квартиру, вышел из машины и устроил массовое убийство, по предварительным данным, шесть трупов.

— Что?!

— Да. Старухи у подъезда сидели, он достал из багажника кусок арматуры и всех порешил. А потом и сам помер.

— Езжай. — Бережной покачал головой. — И сразу доложишь.

— Есть — сразу доложить.

Реутов вышел, тихо прикрыв за собой дверь.

Полковник обернулся и посмотрел на Виктора.

— Давай, майор, продолжай копать, но в бой не рвись — кто знает, что там с этим вирусом, Семенова тоже прививали, а заболел же.

— Теперь врачи нашли какую-то сыворотку, и она помогает. — Виктор собрал папки. — Вы бы поели, Андрей Михалыч, поздно уже.

Он, пожалуй, и сам не ожидал, что скажет такое грозному полковнику, а потому, подхватив папки, исчез за дверью, а Бережной остался. Он думал о расследовании и наконец решил, что генералу доложит завтра, заодно и о сегодняшнем убийстве. Дело обрастало новыми подробностями и при этом еще больше запутывалось. А доверять оказалось почти что и некому.

И трупов становилось все больше.

Открыв ноутбук, Бережной нашел сайт «Нефертум» и принялся его изучать.

* * *

Место было оцеплено, и вокруг толпился народ. Реутов никогда не понимал, что интересного находят люди в картинах убийств. Какое нездоровое любопытство заставляет среднестатистического гражданина с горящими глазами рассматривать окровавленные тела и лужи крови?

А здесь были именно лужи. Пять неподвижных тел, застывших в нелепых позах, и кровь, в свете фонарей кажущаяся совсем черной.

— Убиты пять пожилых женщин, все жили в этом доме, а тут у них была точка сбора — удобные скамейки, а летом, видите, виноград вился, тень. Еще двоих увезла «Скорая», но шансов у них нет, я думаю. — Патрульный покосился на лежащие тела. — Одна из бабушек успела скрыться в подъезде, она сидела на той части скамейки, что ближе к двери, и когда все случилось, успела убежать. Она на первом этаже живет и, когда сюда выходит, дверь свою не запирает: говорит, что надо то воды вынести, то кому из товарок в туалет приспичит, так все к ней идут — рядом и первый этаж, это ж не то что ковылять куда-то да на этаж подниматься… Ну, в общем, дверь была открыта. Это ее и спасло. Она быстро сообразила, что сейчас случится нечто нехорошее, так что вовремя сбежала: заскочила в свою квартиру и заперлась на засов изнутри. Так вот она-то все видела, может рассказать.

— Это хорошо. — Реутов подошел к трупу Кротова. — Ишь, в арматурину вцепился как.

— Это орудие убийства. — Девушка-эксперт аккуратно надела пакет на руку трупа так, что и арматура, и рука оказались в пакете. — В морге пальцы разожмем и достанем. Не понимаю, от чего он умер, видимых повреждений нет, на кровоизлияние в мозг тоже не похоже.

— Проведите токсикологический анализ крови и тканей на наличие психотропных препаратов. Это его машина?

— Да. Володя изъял пластиковую бутылку с остатками воды, предположительно выпитой этим гражданином. — Девушка кивнула в сторону второго эксперта. — А так машина практически стерильная, но будем еще изучать.

Реутов кивнул и хмуро посмотрел на толпу за лентой, ограждающей место преступления. Его не интересовали убитые — старухи казались ему бесполезными и раздражающими. Один черт знает, отчего из некоторых теток получаются эти околоподъездные старушенции, присваивающие себе право судить всех вокруг.

— В какой квартире он жил?

— В двенадцатой. — Девушка-эксперт подала Реутову упакованные в пакетик ключи. — Туда пока не входили, ждали вас.

Реутов посмотрел на ключи и довольно хмыкнул. Точно такие же два ключа болтаются у него в кармане — на связке, найденной в сумочке Маши Гранишевской.

— Хорошо. А где свидетельница?

— Квартира номер один, у нее там врач сейчас.

Реутов кивнул и направился в подъезд. Нужно сначала поговорить со свидетельницей, а потом подняться в квартиру Кротова. Ему не хватало напарника, но хорошо уже то, что Витек сейчас сидит в их кабинете, зарывшись в папки со старым делом, и изучает документы. И если там есть что-то любопытное, Витек его обязательно найдет — нестыковки, белые пятна и откровенные провалы, Витек мастер на такие раскопки. Но и сейчас он очень бы пригодился, он умеет разговаривать с детьми и стариками, они ему отчего-то с первых слов начинают доверять.

В квартире старухи стоял запах какой-то выпечки, и Реутов вдруг вспомнил, что толком не пообедал, не успел. Но деваться некуда, нужно выяснить, что же произошло здесь.

— Давление в норме. — Голос врача и звяканье каких-то металлических предметов. — Вот, эту таблетку примете на ночь, и все будет хорошо. Если снова почувствуете себя плохо, немедленно вызывайте «Скорую». У вас есть кто-то, чтобы остаться с вами?

— Внучка уже едет…

— Ну и отлично.

Реутов вошел в комнату, где медсестра собирала чемоданчик, а врач дописывала какие-то бумаги.

— Добрый вечер.

— Добрый. — Врач хмыкнула, взглянув на Реутова, и снова обратилась к старухе: — Вот и полиция, так что бояться больше нечего.

— Внучка скоро подъедет…

— Ну, тем более. — Медсестра уже собрала чемоданчик, и врач поднялась, оставив на столе исписанный листок. — Завтра вас посетит участковый врач, отдадите эти записи, он вклеит их вам в карточку. Будьте здоровы.

Но старуха уже тревожно обернулась к Реутову. Она была невысокая, сухонькая и, видимо, достаточно подвижная. На смуглом сморщенном лице — неожиданно ясные, очень светлые глаза, а волосы собраны в кудрявый пучок.

Бригада «Скорой», собрав свои инструменты, попрощалась и ушла, а Реутов остался. Ему хотелось подняться в квартиру Кротова, но обязательно требовалось узнать у старухи, что она видела.

— Я майор Реутов, Денис Петрович.

Реутов не любил разговаривать с пожилыми людьми в отличие от Витька, у него это не очень получалось.

— А вы…

— Маргарита Сергеевна Стаховская. Присаживайтесь, молодой человек. Вы хотите узнать, что произошло, конечно же?

— Если можно, расскажите мне, а потом мой напарник придет к вам еще раз, и вы ему расскажете все уже под протокол.

Реутов решил, что сейчас квартира Кротова представляет больший интерес, с самим преступлением все более-менее ясно.

— Конечно. — Маргарита Сергеевна кивнула. — Видите ли, мы сегодня задержались — обычно расходимся, когда начинает темнеть, но погода уж больно хороша была, вот и сидели, пока фонари не начали гореть. Он-то, этот толстяк, всегда раньше приезжал — с Машей вместе, вот так подъедут…

— С Машей? — Реутов вскинул брови. — Описать ее можете?

— Девушка лет двадцати пяти, очень красивая, стройная, в аккуратном костюме, всегда приветливая и вежливая. Этот-то мимо проходит — ни вам «здрасте», ни нам «до свидания», а Маша — нет, всегда приветливо здоровается, улыбается… Но, знаете, мне всегда казалось, что она у него вроде пленницы и боится его. К ним никогда никто не ходил, но он иногда уезжал по ночам — мне ведь все видать: кто уезжает, кто приезжает, а он несколько раз в неделю уезжал после десяти вечера, а возвращался хорошо за полночь. А Маша без него вообще никогда не выходила…

— А уезжал сам?

— Всегда сам. Такие вот тихие — они всегда странные, от них ждать можно чего угодно. Я, знаете ли, почти сорок лет в школе проработала, а дети — они просто маленькие люди, но характер какой даден, тот и будет, корректируется очень малая часть изначального материала. И вот вспыльчивые люди — ну, рассердятся, накричат или даже и разобьют что, но это и все, а такие тихие — вот так сидит он себе, молчит, а потом что-нибудь как отчебучит, хоть святых выноси, смотришь на него и думаешь: это что ж у него в башке варилось, если он такое сотворил? Вот и этот тоже — тихий-тихий, а как сегодня вышел из машины, то лица на нем не было. Я сразу увидела, что с ним что-то не так, хоть и темнело уже. Оно, конечно, и Михайловну надо знать…

— Михайловну?

— Галина Михайловна из пятнадцатой квартиры. — Старуха вздохнула. — Зловредная была бабка, с очень ядовитым языком. Всех цепляла, каждому старалась пакость какую-нибудь сказать, и ведь я ей говорила — Михайловна, не трогай ты этого парня, Христа ради, ведь не знаешь, чего ждать. А он все молчал на ее слова, вот она и вовсе разошлась. Некоторых людей невозможно урезонить, и вежливое обращение они воспринимают как слабость, а Михайловна была уверена, что ее защищают пол и возраст — мол, да кто поднимет руку на старуху! Она этим пользовалась напропалую — такое иной раз людям говорила, что я диву давалась, а она такая была, знаете, скандалы любила. Сделает гадость, и если человек отреагирует — сразу в крик: люди, посмотрите, он на старуху-то как взъелся! Словно всю жизнь ждала, когда состарится, чтоб безнаказанно вытворять всякое, и ведь срабатывало до сегодняшнего дня, люди старались не связываться. А сегодня, видите, пришел конец ее привилегиям, и пусть бы он одну ее убил, тут я его даже где-то поняла бы, но вот так всех…

— А с чего он сорвался?

— Да он из машины уже такой вышел, что я предпочла уйти в дом, но слышала, как Михайловна, ни дна ей ни покрышки, старой ведьме, что-то ему сказала, но что именно — я не расслышала, я уже в подъезде была.

— То есть вы ушли, как только увидели вашего соседа?

— Нет, не так. — Старуха сжала сухонькие ладони. — Вот он вышел из машины — весь с лица на себя не похож, посмотрел на нас таким взглядом, что у меня мороз по коже, потом вернулся к машине и достал из багажника эту железку. И пошел к подъезду, а меня как что-то толкнуло: беги! Я бочком-бочком, и в подъезд, и слышу, что Михайловна что-то о Маше сказала, а я в квартиру — у меня, знаете ли, дверь не заперта, когда я с соседками у подъезда сижу, вот я заскочила — и сразу дверь-то на засов. И только крики слышала, пошла на кухню и посмотрела сквозь штору, а он стоит с этой железкой в руке, а потом зашатался и упал.

— То есть самого убийства вы не видели?

— Нет, не видела, все как-то очень быстро произошло, такая невероятная ярость! — Старуха перекрестилась. — Отвел Господь, не видела. Но и того, что я видела, мне до смертного часа хватит вспоминать. А Маша-то, Маша ничего же не знает!

— С Машей я разберусь.

— Вы только не думайте ничего дурного. — Старуха вздохнула. — Они квартиру вместе снимали, но я уверена, что ничего между ними не было — отчасти потому толстяк был постоянно злой. И она его опасалась, я видела. Не хотела, чтобы он даже случайно прикасался к ней. Я так и не поняла, зачем она жила с ним в одной квартире, но спрашивать не стала — терпеть не могу милую манеру наших людей лезть в чужие дела.

— Да, есть такое. — Реутов ухмыльнулся. — Но мне в моей работе это как раз очень полезно.

— Вам-то, конечно, полезно, а если подумать, то это просто гадость — постоянно совать нос в то, что тебя не касается. Нет, я-то все вижу — но не потому, что специально слежу, а потому, что окна мои так выходят. Михайловна все завидовала, ее-то окна во двор выходят, так она — вы не поверите! — жила около дверного глазка. Никогда не понимала этого.

— Но все-таки общались с ними всеми.

— Так ведь скучно — одной-то. — Маргарита Сергеевна покачала головой. — Пока работала — некогда было: заботы, дети, уроки, а как вышла на пенсию — все, хоть пропади, телевизор и телевизор, а там пошлятина и агрессия, смотреть нечего. А дети… Нет, они меня не бросают — и помогают, и навещают, да только у каждого своя жизнь.

Входная дверь открылась, и в комнату стремительно вошла маленькая стройная девушка — кудрявая, смуглая и светлоглазая. Реутов только головой покачал — вот так, видимо, выглядела эта старуха пятьдесят лет назад.

— Бабуля, ужас какой! — Девушка обняла бабушку и вздохнула. — Это же счастье, что ты не пострадала!

Девушка заинтересованно зыркнула на Реутова, мигом обнаружила на его пальце обручальное кольцо и сразу потеряла интерес.

— Ксюша, деточка, это майор Реутов, он посидел со мной, пока ты добиралась.

— Вот спасибо. Ужасно все это, конечно.

Реутов поднялся — пора было идти.

— Так через часик, а то и раньше, приедет мой напарник, расскажете ему все это под протокол, хорошо?

— Конечно. — Маргарита Сергеевна кивнула. — Я здесь буду, пусть приходит.

Реутов кивнул дамам и вышел, на ходу доставая телефон. Хватит Виктору прохлаждаться, без него совсем никак.

— Вить, ты в кабинете?

— Домой собираюсь. Что там у тебя на месте, жуть?

— Как обычно. Тащи свою задницу сюда, — усмехнулся Реутов. — Мне нужно, чтоб ты опросил свидетельницу, пока я осмотрю квартиру убийцы.

Он достал из кармана связку ключей, изъятую из сумочки Маши Гранишевской, и подошел к квартире с номером двенадцать. Металлическая дверь с двумя замками, оба ключа подошли. То ли они не опасались взлома, то ли считали, что их никто не найдет.

Квартира встретила темнотой и запахом тонких духов. Реутов щелкнул кнопкой выключателя, и что-то обрушилось ему на голову, и мир померк.

18

— Сотрясение мозга.

Голос достиг сознания, и Реутов попытался сесть, но чьи-то руки остановили его.

— Лежи спокойно, майор.

Реутов открыл глаза. Над ним склонился Петрович — патологоанатом из бюро судебно-медицинской экспертизы. Они были знакомы, и Реутов знал, что Петрович обладает своеобразным юмором.

— Нет, ты пока не мой клиент. — Петрович посветил Реутову в глаза фонариком и принялся ощупывать ему голову. — Череп цел, на предмет трещин я не уверен, приедем в морг, сделаем рентген. Грузите его на носилки.

— Может, лучше в больницу? — раздался голос Виктора, и Реутов обрадовался, что напарник здесь. — Что ж так сразу резко — в морг.

— В больнице его промаринуют час, сдерут денег, и по итогу он окажется на моем столе, а так сделаем рентген и решим, куда пациента дальше.

Голова болела, и Реутов чувствовал, как за воротник стекает кровь.

— Дайте мне полотенце, что ли. — Петрович приложил ткань к его голове. — Болеть это должно зверски. Чем хороши мои постоянные клиенты — у них уже ничего не болит, а тут… Поднимайте и грузите в машину.

Реутов открыл глаза и поискал взглядом Виктора.

— Вить, свидетельница…

— Там сам Бережной беседует. Эту квартиру потом осмотрим вместе с ним.

— Соня…

— Сейчас позвоню.

— Тестю позвони, Соне звонить не надо. — Реутов представил себе, как Виктор звонит беременной Соне и сообщает ей, что вот, дескать, муж твой в морге. — Тесть сам с ней поговорит…

Тесть Реутова, один из богатейших людей страны, к работе зятя всегда относился с уважением, но не оставлял надежды переманить его к себе. И вот теперь, Реутов знает, тесть снова осторожно заведет разговор о том, что надо бы двигаться дальше, и Соня, опять же… Но никем, кроме полицейского, Реутов быть не мог и знал это. Он любил свое дело и умел его делать, не торгуя совестью и не ломая ради карьеры чужие жизни. Но разговора с тестем не избежать, конечно.

Голова болела, и когда санитары подняли его и понесли в машину, Реутов вдруг подумал, что теперь точно знает, как ощущает себя труп — если он теоретически что-то ощущает.

— Как он?

Это голос Бережного, а что-то прохладное ложится на лоб Реутова. Он открыл глаза — давешняя свидетельница, Маргарита Сергеевна, принесла мокрое полотенце, и от ощущения прохладной влаги Реутов почувствовал себя лучше.

— Беда-то какая, деточка, как же ты не поостерегся так!

— Ничего, бабуля, сейчас мы его в морг отвезем, там разберемся, — пообещал Петрович, восстанавливая порядок шествия. — Жив и почти в порядке наш бравый майор, не беспокойтесь, Андрей Михайлович, череп цел, а это главное. Сделаю снимок, посмотрю.

— Как — в морг?! — Старушка вцепилась в край носилок. — Вы с ума сошли?

— Да успокойтесь, мамаша. У нас там рентгеновский аппарат хороший, в больнице такого нет. А лучший диагност — патологоанатом, это вам любой скажет. — Петрович фыркнул. — Вылечим, скоро будет лучше прежнего.

Реутова запихнули в труповозку и повезли, санитары молча сидели рядом — они не привыкли возить живых, так что обычные разговоры как-то не клеились. Реутов провалился в липкую тьму, где не было места ничему, кроме бесконечной россыпи звезд.

* * *

Маша ждала.

Она попросила у медсестры сотовый и дозвонилась Генке — и теперь ждала, потому что он просто спросил: «Ты в порядке?» И на ее объяснения коротко бросил: «Сейчас буду».

И теперь Маша ждала его, замирая от ужаса — что Генка выскажет ей за то, что она стащила деньги из сейфа и собиралась сбежать? Но самое главное — придется рассказать, почему она собиралась это сделать, а после этого Генка навсегда отвернется от нее, ни один нормальный человек не останется рядом, узнав такое.

Но рассказать придется.

Генка влетел в ее палату — взъерошенный, в развевающемся больничном халате, навечно заляпанном зеленкой. Маша вдруг подумала, что никогда не видела эти халаты чистыми — словно как только больница получает их, специально назначенный человек берет ведро зеленки, щетку и начинает заляпывать, стараясь попасть в самые невероятные места.

— Маша!

Генка обнял девушку и прижал к себе. Нет, он больше не будет откладывать на потом нужный разговор, он ничего больше не будет откладывать, потому что так можно и всю жизнь отложить, а работа все равно останется.

— Расскажи мне.

Маша кивнула, прижимаясь к нему все крепче.

Чувство безопасности оказалось таким ошеломляющим, что она замерла, стараясь запомнить его. Много лет она не чувствовала себя в безопасности.

— Доктор сказал, что я могу забрать тебя.

Не «выписали тебя — и иди куда хочешь», а именно — забрать. И Маша отлично поняла разницу.

— Гена, я должна тебе многое рассказать.

— Успеем. — Генка положил на кровать пакет. — Вот одежда — надеюсь, с размером я угадал. А туфли купил по размеру твоих балеток, должны быть впору.

Маша замученно улыбнулась и нерешительно взяла в руки пакет. Она никогда не прикоснется к вещам, которые были в той квартире, ни за что. И Генка это каким-то образом понял, потому что позаботился о новой одежде.

— Я отвернусь.

Генка ни за что на свете не вышел бы сейчас из палаты — чувство нависшей опасности не покидало его. Полчаса назад, позвонив Реутову, он узнал, что случилось на квартире Кротова и что сделал сам Кротов, и это было так дико и страшно, а еще оказалось, что Маша жила с Кротовым в одной квартире… Какая-то неведомая опасность нависла над ними всеми, он чувствовал это и был готов защищать Машу всеми силами, но желание и возможность — это не одно и то же.

Зазвонил телефон, и Геннадий выудил его из кармана — номер незнакомый. Маша за спиной шуршала пакетом, одеваясь, а Геннадий раздумывал, что это за новая напасть. Или просто новый клиент? Но их фирма сейчас в жестоком цейтноте, обязанности Кротова тоже пока будет выполнять он, Генка, — Олег еще слишком слаб, вот через недельку вернется в строй, но немного надо продержаться.

— Геннадий? — Голос в трубке был незнакомый. — Я полковник Бережной, и ваш номер мне дал майор Реутов. Насколько я знаю, вы сейчас в больнице у Маши Гранишевской?

— Да.

— Везите ее на дачу к Макаровым, я туда тоже сейчас подъеду. Только сразу туда, никуда не заезжайте.

— Ладно. А Дэн?..

— Майор Реутов пока выздоравливает. С ним все будет в порядке, но нужно время. Так вы поняли, что я вам сказал? Никуда не заезжайте, из больницы прямо домой. Я уже выслал к вам своего сотрудника, майора Васильева. Он сопроводит вас.

— А что случилось?

— Так надо, просто доверьтесь мне.

Генка спрятал телефон в карман — за спиной было тихо.

— Маш, можно уже поворачиваться?

— Да.

Он купил ей просто джинсы, тонкий синий свитерок и легкую курточку. В такой одежде Маша выглядела потерявшимся эльфом, и у Геннадия сжалось сердце. Что-то скверное случилось с Машей, и случилось давно, а он не видел, не замечал. Он только знал: что бы ни пришлось ему узнать о ней, это все в прошлом и не имеет значения.

— Едем домой.

Она не спросила, куда едем, молча поднялась и позволила взять себя за руку.

В дверях отделения их уже поджидал коренастый мужчина лет сорока.

— Геннадий? — Он протянул руку. — Майор Васильев. Можно называть меня Виктор, я не обижусь. Барышня, рад видеть вас в добром здравии, такая красивая девушка не должна болеть.

Он не отличался такой красотой, как Реутов, — просто обычный мужик, каких много ходит по улицам, но было в нем что-то сердечное и подкупающее, какая-то необидная простота обращения и доброжелательность. Маша несмело улыбнулась Виктору, и он радостно заулыбался в ответ, от чего его лицо стало молодым и веселым.

— Ну, что, двинули?

На столике у регистратуры разлетелись буклеты и аннотации к лекарствам — кто-то открыл форточку, и легкие бумажки разлетелись по всему вестибюлю.

И только аккуратная стопочка глянцевых брошюрок с отличной полиграфией осталась лежать на столе. Полосатый породистый кот высокомерно щурился с обложки.

Виктор взял одну брошюрку — «Школа самосовершенствования „Нефертум“».

Маша посмотрела на брошюрку в руках полицейского и осела на пол, Генка едва успел ее подхватить.

* * *

— Мама, это неудобно.

Наташа иногда готова была провалиться сквозь землю, потому что неуемная активность матери не воспринимала никаких полутонов. Вот и сейчас Диана разбирала вещи Олега, перевезенные из его квартиры, развешивала в шкафу одежду, а Наташу позвала на помощь.

Дача у них была большая, построенная после войны, ее выделили отцу Дианы Викторовны, который был научным сотрудником в одной из лабораторий при металлургическом институте. Дача была светлой и просторной, и всем там хватало места, для Олега освободили угловую комнату на втором этаже, расставив мебель точно так же, как она была расставлена в его комнате. И хотя Олег еще лежал в больнице, все они сообща приняли решение, что возвращаться в ту квартиру ему никак нельзя.

— Неудобно спать на потолке. — Диана Викторовна повесила в шкаф рубашки Олега и оглянулась на дочь. — Разбери его книги и остальное. В конце концов, мальчик сегодня приедет сюда, и он слишком слаб, чтобы заниматься всем этим.

— Но мы и так…

— Да, мы приняли решение за него. — Диана Викторовна улыбнулась. — Но вы с Геннадием не возражали. А потому — давай займись его вещами, а я пойду готовить ужин. А теперь, когда Андрей собирается заехать, надо поторопиться, он пирожки очень любит.

— Целая толпа сегодня у нас: и Геннадий с этой, как ее… Машей, и дядя Андрей приедет! Что ты ему скажешь? — Наташа принялась аккуратно ставить на полки книги из ящика. — Разве вы…

— Что?

— Ну, мне показалось, вы немного поссорились…

— Глупости какие. Ничего мы не поссорились, с чего ты взяла? — Диана Викторовна обернулась в дверях. — Да, я знаю, о чем ты хочешь меня спросить, и отвечаю: я отказалась стать его женой.

— Мама!

— А чего ты ждала? — Диана Викторовна сердито нахмурилась. — Мне сорок шесть лет. Практически всю свою жизнь я прожила одна, вырастила вас, устроила быт, привыкла зарабатывать деньги и принимать решения, не оглядываясь ни на чьи соображения. И теперь мне придется все это поменять? Ты думаешь, это так просто?

— Нет, но…

— Никаких «но». Это в молодости люди легко сходятся, легко расстаются — впереди вся жизнь, и если что не так, можно начать все сначала. А когда за плечами жизнь — какие-то события, отношения, трудности, пережитые в одиночку, привычки и налаженный быт, связи и переполненный шкаф, в котором нет места для еще чьей-то одежды, — тогда все не так просто. И когда люди нашего возраста сходятся, то это очень серьезное решение, потому что они понимают: если не сложится, еще одного шанса может и не быть, да и потрясения воспринимаются глубже, и отходишь от них дольше. Потому что за плечами жизнь, прожитая врозь, слишком мало того, что объединяет, общих детей тоже нет, и строить что-то вместе в нашем возрасте уже очень сложно. Это страх перед болью, потому что ранее уже переживалась такая боль, это и сомнения, вполне обоснованные, и многое из того, чего я тебе желаю не узнать никогда. Надеюсь, у тебя с этим мальчиком все сложится лучше, чем сложилось у нас с твоим отцом. Ладно, пойду-ка я пироги печь, а ты поторапливайся.

Наташа осталась ошарашенно смотреть на дверь, за которой скрылась мать. Она никогда не понимала, как ей удается понять в ее жизни то, чего она и сама не до конца понимала. Мать словно читает ее мысли. Наташу иногда немного раздражало то, что она совершенно ничего не способна от матери скрыть, но она понятия не имела, как мать всякий раз проделывает этот фокус, раскрывая самые потаенные ее надежды.

И об Олеге тоже догадалась. Интересно, когда, в какой момент? Они же никому ничего не говорили, просто было что-то, что невозможно объяснить, но это связывало их крепко-накрепко. А говорить об этом не хотелось, да и слов нужных не нашлось бы.

А мать как-то догадалась. Вот Алину, троюродную сестру, все это не раздражало и не удивляло нисколько. Наташа иной раз даже обижалась, когда они с матерью болтали, о чем-то шушукались, а она не умела этого. Иногда Наташе казалось, что Алина гораздо больше подходит матери на роль дочки, чем она, но Диана лишь смеялась, обнимала Наташу и говорила, что никогда один ребенок не заменит другого, и оттого, что один с таким характером, а другой — с эдаким, детей любить не перестаешь.

— Ты пойми, Натка, у Алины же никого, кроме нас, нет. — Мать обычно горестно вздыхала, говоря это. — Ну, ладно, Дмитрий. Он мужчина, что с него взять. Хорошо, что хоть со Стасиком не опоздал, успел стать ему настоящим отцом. Но Юлия…

При этом мать красноречиво морщилась, и тут Наташа с ней полностью соглашалась и немедленно прощала Алине то, что она пролезла в дочки к ее матери. Юлия Озарянская пугала Наташу. Всегда холодная, отстраненная, вечно чем-то занята, она была похожа скорее на макет человека, чем на живую женщину, — что-то было в ней такое жесткое, лишенное всяких проявлений человечности, что Наташа как-то раз решила для себя: больше она не будет ревновать Алину к матери, пусть мать будет и для Алины, что ж.

Сестры не особенно дружили, их разделяла пятилетняя разница в возрасте, но сейчас Наташа отчего-то подумала, что Алина ей и не может быть подругой, зато у них одна мать на двоих, а это что-то да значит! И то, что мать с Алиной отлично ладят, хорошо. А вот ей сложно иногда примириться с тем, что мать видит ее насквозь, но поскольку сделать с этим она ничего не может, то так тому и быть.

Наташа поставила на полку последнюю книгу и заглянула в ящик. На дне лежали три больших старых альбома с фотографиями, и Наташа, достав верхний из них, открыла наугад. Черно-белые старые фотографии, с которых смотрели какие-то люди — смеялись, или улыбались, или же позировали фотографу на фоне бархатных штор. Такие фотографии есть в каждой семье, и у них тоже хранились старые альбомы, где мама была маленькой, бабушка — молодой, красивой и очень живой, и сонм каких-то родственников, неуловимо похожих друг на друга, и все это означало одно: семью, некий клан, объединенный узами крови, общим прошлым. Наташа листала альбом Олега, вглядываясь в незнакомые лица, и понимала, что — да, они разные и сейчас еще практически чужие, но придет время, и общие дети свяжут кровными узами еще две семьи.

— Это если они будут…

Наташа вздохнула и закрыла альбом. Мечты могут остаться просто мечтами, потому что их с Олегом гляделки и касания рук могут вообще ничего не значить, а тот разговор — он был почти в шутку и тоже ничего, наверное, не значил. Мало ли что может быть, когда человек в горячке, а выздоровеет и уйдет своей дорогой.

Разложив вещи Олега по ящикам комода, Наташа застелила кровать и принялась вешать шторы. Комната должна быть привычной, она уже поняла, как много значит для Олега обстановка, в которой он живет. И она понимала, почему так, и жалела его безмерно.

— Ничего, солнце мое, мы построим что-то совсем новое. — Наташа слезла со стремянки и расправила шторы. — Ну, где-то так.

Она вытащила из комнаты стремянку и спустилась вниз. На кухне мать гремела посудой, оттуда пахло чем-то очень вкусным, мать мурлыкала знакомую песенку, и эти привычные звуки наполнили душу Наташи покоем. У нее есть дом, семья, работа, она сама хозяйка своей жизни, и все у нее получится.

Наташа вышла на веранду и уселась в кресло-качалку. Сегодня Саша Дятлов пинками выгнал ее из больницы — эпидемия пошла на спад, ее удалось локализовать, и те больные, которые выжили, показывали стойкую тенденцию к выздоровлению.

Наташа мысленно содрогнулась, вспоминая тот день, когда они с Олегом прятались за бронированной дверью его комнаты от того ужаса, который творился снаружи. Крики, звуки ударов, а потом кровь, повсюду кровь — и синюшное лицо младенца, натужно кашляющего. Наташа уже тогда понимала, что малыш вряд ли выживет, но такого кошмара она не предполагала. За несколько дней в их отделении умерло пятеро детей и семь взрослых, и они, врачи, совсем ничего не могли сделать. И ее дядя, профессор Озарянский, ничем не смог утешить — эпидемия унесла немало жизней, и сколько людей умерло в мобильном госпитале, который развернул институт микробиологии, Наташа не знала, но понимала: пока доктора не синтезировали сыворотку, смерть и там собрала обильную жатву.

Но Олег выжил.

Наташа поднялась и пошла по дорожке к калитке. Интересно, почему никто так долго не едет? Полковник сказал, что приедет Генка и привезет к ним на дачу ту девушку, которую пытались отравить. Наташа и представить себе не могла, как это, когда кто-то пытается убить тебя, но ощущение наверняка страшное.

Над головой шумели сосны, их розоватые стволы поскрипывали, одуряюще пахло смолой и хвоей, и Наташа подумала о том, что Олегу после болезни будет очень полезно побыть здесь. Вирус поражал прежде всего легкие, и все, кто выжил, будут нуждаться в дополнительной терапии, в том числе и в санаторном лечении, а тут у них круглосуточный санаторий.

Машина, вынырнувшая из-за поворота, оказалась Наташе знакомой — это не Генка едет, это машина полковника Бережного, тонированные стекла отражают небо и сосны. Наташа улыбнулась — полковника она очень уважала и любила, он был в их жизни всегда, потому что дружил с матерью многие годы, и Наташа с Гришкой только гадали, отчего мать не выходит за него замуж, но она все не выходила и не выходила, а потом на какое-то время полковник просто исчез из их жизни, и Наташу это расстраивало. Но сегодня все стало ясно, как и то, что полковник сдаваться не намерен.

— Здравствуйте, дядя Андрей.

— Здравствуйте, незнакомая красавица. — Бережной вышел из машины и протянул Наташе букет тюльпанов. — Наташенька, я ослеп, я уничтожен! Где мои семнадцать лет?!

— Если бы вам было семнадцать лет, дядя Андрей, я бы в вашу сторону и не глянула. — Наташа фыркнула. — Мне уже двадцать пять.

— Двадцать пять! — Полковник засмеялся. — Ты это произносишь как «сто двадцать пять». Ладно, старушка, отложи костыли — приехали гости. Олег, выходи, что ты там копаешься. Наташа, погоди, я пакет из багажника возьму.

— Олег?!

Он вышел из машины и сощурился от солнца.

Очень похудевший, бледный, с темными тенями под глазами, он стоял около машины, оглядываясь вокруг.

— Что все это значит, почему он не в больнице?!

— Видишь ли, Наташа, в больнице произошел небольшой инцидент, и я предпочел забрать Олега сюда, выздоравливать на стряпне твоей матери гораздо проще, чем в больнице.

— Инцидент?!

Наташа смотрела на Олега, одновременно слушая осторожные объяснения Бережного, и ушам своим не верила. Марина, с которой она работала столько времени, пыталась зачем-то убить Олега, скормив ему смертельный яд. А потом выбросилась из окна. Выбросилась! Из окна! Потому что посещала какую-то секту, где ей, скорее всего, и приказали сотворить все это.

— Наташа, все же обошлось.

— А если бы нет? — Наташа испуганно обернулась к полковнику. — Я ушла, и едва не случилась беда. Может, она как раз и ждала, когда ни меня, ни доктора Дятлова не будет в отделении. Болезнь пошла на спад, и мы вернулись к прежнему порядку пересменок.

— Вполне допускаю, что так оно и есть. — Бережной задумался. — Ладно, я подумаю над этим. Погоди, мне пакет с продуктами надо взять.

— Да мы сами принесем, дядя Андрей.

— Ну, тем лучше. Ладно, я в дом, а вы, уж будьте добры, принесите пакет из багажника, чтобы такой старик, как я, не напрягал лишний раз свои старческие кости.

Достав из машины большой букет желтых роз на коротких ножках, полковник направился к дому. Наташа и Олег остались одни. В больнице все было просто, а сейчас они чувствовали себя неловко, но Олег сделал шаг и взял Наташу за руку.

— Так странно быть на улице, клены цветут. Словно сто лет прошло.

— Когда болеешь, время тянется медленно. Идем, я покажу тебе комнату — мы постарались все расставить, как было у тебя. — Наташа оглянулась. — Нет, погоди, надо взять пакет из багажника.

Она решила не думать сейчас о случившемся в больнице, вот просто не думать, и все. Вот он, Олег, — там, где она и хотела, чтобы он был, и теперь все будет хорошо. А о Марине и капсулах с ядом она подумает, когда останется одна.

— Давай помогу.

— Да ты сам-то дойди, горюшко.

Они двинулись к дому, влекомые запахами свежих пирогов, на кухне звучали голоса, и они шагнули в дверь вместе как раз в тот момент, когда в окно влетела пуля, разбив кувшин с розами. Вторая пуля попала в столешницу и, отрикошетив, плюхнулась в сковородку с жареной капустой. Полковник толкнул Диану Викторовну на пол, а Олег с силой, невесть откуда взявшейся, вытолкнул Наташу обратно в переднюю, припечатав ее в угол.

В кухне вскрикнула Диана Викторовна, и Наташа, заглянув в дверь, поняла, что стрелок достал полковника Бережного.

— Дети, на пол!

Диана не раздумывала. Завернув за угол коридора, она бросилась в чулан, где хранился сейф с оружием. Ружья принадлежали еще ее отцу, и Диана отлично умела управляться с ними. Выхватив из сейфа винтовку, Диана зарядила ее и выглянула в узкое окно веранды — за забором метнулась тень, снова громыхнул выстрел, и Диана, прицелившись, нажала на курок. Приклад привычно толкнул ее в плечо — эта винтовка лягалась, как мустанг, но голова нападающего исчезла.

Сверху послышались шаги — на лестнице две пары ног, и Диана, прижавшись спиной к стене, ждала, когда чужаки спустятся. Но ее выстрел, видимо, заставил их задуматься, а вот Диана не задумывалась. На кухне ее дети и раненый Андрей, и чужаки войдут туда только через ее труп.

Винтовка снова громыхнула, послышался крик, и кто-то навалился на нее — одного она не увидела, пропустила, чужак вонял гнилыми зубами и нестираной одеждой, он вырывал у нее винтовку, и Диана поняла, что ей не выстоять. Но вдруг хватка ослабела, и одновременно на улице прогремел еще один выстрел.

За спиной Дианы стоял Олег с чугунным старинным утюгом в руках. Этот утюг Диана держала на кухне как предмет декора, но теперь это, похоже, орудие убийства — тупой тяжелый предмет.

— Наташа там с полковником, а тут этот…

Диана тяжело поднялась и подобрала винтовку.

— Иди на кухню. Ползком.

Где-то во дворе есть еще враги, и теперь она не позволит им застать себя врасплох.

Перезарядив винтовку, Диана обернулась к окну.

По дорожке шел круглолицый улыбчивый парень.

— Диана Викторовна, не подстрелите меня. Я майор Васильев, привез Геннадия и его пассию. И сразу, понимаете, на такую гулянку попал! Одного вы достали за забором, а одного я достал у окна ванной.

Диана вскинула винтовку — за спиной Васильева возник человек в темной куртке с капюшоном, и нож в его руке не похож был на перочинный. И время остановилось, превратившись в густой кисель, сквозь который не проникают звуки, и есть только звон в ушах и цель. И удивленное лицо Виктора — ему показалось, что Диана выстрелила в него.

Нож уже летел, когда выстрел отклонил его с курса, а пуля перебила пополам. Следующая пуля досталась человеку в капюшоне.

19

— Никакая больница не нужна, Наташа подлатает меня на месте, и все.

По двору бродили эксперты, собирая стреляные гильзы и фиксируя следы. Санитары грузили тела в машину, полицейские оцепили дачу, но напрасно: сейчас здесь никого чужого больше не было. Видимо, нападающие тоже это знали.

— Глупости, ранение навылет, и я не намерен…

— Ты будешь делать то, что велено, Андрей, иначе я за себя не ручаюсь.

Диана упрямо смотрела на полковника, и тот сдался. Когда у нее делается такой голос, спорить бессмысленно.

Бережной огляделся.

Диана передала экспертам свою винтовку, упаковали и утюг, и пистолет Васильева. Олег сидел на веранде, откинувшись в кресле, Наташа укутала его пледом — у парня совсем не осталось сил. На ступеньках сидели Геннадий и Маша, обнявшись так крепко, словно через секунду налетит цунами и разлучит их. А Васильев что-то говорил Реутову, который тоже тут как тут — с забинтованной головой, бледный, с темными кругами под глазами — но, безусловно, живой.

— Я слышу — пальба. Ну, пассажиров в машине оставил, и тут я сглупил, конечно, если бы этих было больше, они бы пассажиров моих уложили прямо в машине, но сразу как-то не подумал, бегу к дому, под забором труп, голова вдребезги. А еще один из маленького окна вылезает — видимо, когда наша дама одного в доме угостила, второй решил от греха подальше обойти ее. Кто ж знал, что их было больше — одного в доме Олег утюгом стукнул, а второго Диана у меня из-за спины сняла… Веришь, не забуду никогда: я ей кричу — не стреляйте, я свой! А она целится в меня и стреляет. Это я потом уже увидел того, в капюшоне, а так-то мне показалось, что дама с перепугу принялась палить во все, что движется, — бывает такое с новичками.

— С новичками, да… А ты тарелки за домом не видел разве? Дама развлекается весьма своеобразно, стрельбой по тарелкам. — Реутов поморщился — болела голова и подташнивало изрядно. — Андрей Михайлович, кое-что в деле начинает проясняться, и когда вы вернетесь, надо бы все свести в кучу.

— Я сегодня вернусь, часа через два. — Бережной поднялся и пошатнулся от нахлынувшей слабости. — Так что можете меня здесь подождать, а то и заночуем, места хватит.

Наташа вместе с полковником погрузилась в подъехавшую машину неотложки, они с Дианой здраво рассудили, что от Наташи в больнице будет гораздо больше проку.

— Молодой человек, пожалуйте в кресло. — Диана Викторовна вытащила на веранду еще одно плетеное кресло. — На вас лица нет, Денис, это же надо додуматься — с таким ранением примчаться к нам.

Реутов спорить не стал, за что был вознагражден теплым пледом и чашкой компота. Голова болела и кружилась, но когда ему сообщили о стрельбе, он приехал на место как только смог найти водителя — сам он сейчас машину вести бы не сумел. А потому он с благодарностью взглянул на Диану Викторовну и сделал изрядный глоток прохладного компота.

— Виктор, не стой, а принеси сюда еще кресла, они всегда на веранде стоят, мы только на зиму убирали их.

Васильев вздохнул и, покосившись на Диану, ушел за креслами. Сложно спорить с человеком, у которого в руках винтовка может делать такое.

Диана Викторовна вынесла и поставила на стол блюдо с пирожками — пока суд да дело, пока эксперты бродили по дому и участку, она успела испечь пирожки, к счастью, не пострадавшие от пуль нападающих. По периметру забора ходила охрана, и Диана радовалась, что соседей нет и никто не видит, до чего они все дошли.

— Негодяи какие, неслыханно! Эта ваза розового стекла еще моей бабушке принадлежала — и что теперь, вдребезги! А беспорядка сколько, и кровь отмывать не так просто, это же паркет, а не линолеум! Ешьте пирожки, дети, справа с яблоками, слева со сливовым повидлом, а по центру с творогом и изюмом. Сейчас еще компота принесу. Девушка, встаньте со ступенек и помогите мне на кухне.

Бывают люди, которые всегда и всеми командуют — просто назначают себя главными и отлично справляются с этой ролью, потому что командуют как-то необидно, попутно расширяя свой протекторат на всех, кто оказывается рядом.

— Ты же Маша, да?

— Да…

Маша с опаской смотрела на эту высокую властную женщину — но от нее исходила такая уверенность и доброта, что все опасения рассеиваются. Рядом с Дианой Маша ощущала себя спокойной и защищенной, словно часть силы и уверенности женщины переходила и к ней, Маше, — совсем чужой в этом большом доме.

— Спать будешь ложиться, спросишь у Наташи пижаму, у нее здесь много одежды, размер у вас примерно одинаковый. А зубную щетку я тебе выдам, у меня есть запас новых, как раз на такой вот случай. Держи кувшин, неси на веранду, а я чашки возьму.

И так просто это было сказано, словно Машино пребывание здесь — дело уже решенное и самое что ни на есть обычное. Ну, подумаешь, количество детей в доме слегка увеличилось, это же хорошо, лишь бы не уменьшилось, а так все в порядке.

Пирожки явно имели успех, а Виктору была вручена литровая бутылка пива и пакет чипсов, отчего он был в полнейшем восторге и даже сподобился поцеловать руку Диане, вызвав всеобщий смех. Это сразу разрядило обстановку, а совместное поедание свежей выпечки словно и правда сделало их чем-то вроде компании старых знакомцев, после длительной разлуки собравшихся наконец вместе и очень радующихся встрече.

— Нужно как-то выпутываться из этой странной истории. — Диана с опаской посмотрела на Олега, исхудавшего до состояния узника концлагеря. — Что-то происходит, но увязать концы я никак не могу. Вирус этот, откуда он взялся? Почему Олег заболел первым, а остальные потом? Почему Олег получил обычный вирус, а в том доме распылили уже модифицированный? Кто пытался отравить Машу? А это покушение на Олега? И что за люди ввалились сюда? И эта дикая бойня, которую устроил ваш, Геннадий, программист, — как вы могли принять на работу такого психопата, куда вы смотрели? Что все это значит? События не стыкуются между собой, они напоминают кучку кусочков разных пазлов, сложить из которых целостную картину невозможно. Но тем не менее я считаю, что началось все с того, что некто добавил в сок Олегу вирус. И я уверена — сделал это кто-то из офиса, да только зачем? Кому мог помешать такой милый мальчик, как Олег?

— Это я виновата…

Все повернулись к Маше. Она сидела рядом с Генкой, было видно, что слова даются ей с трудом.

— Маш, ну как ты можешь быть в этом виновата?

— Потому что я знаю, кто подлил Олегу вирус и почему.

— Маша…

— Нет, Гена, я должна сказать. Рассказать, как есть, — и тогда вы меня прогоните и будете правы, но вы должны знать. — Маша сжала тонкие пальцы, и лицо ее заострилось. — Пожалуйста, Гена, не трогай меня, я должна собраться с силами.

— Детка, здесь никто не будет пинать тебя. Что было — то прошло.

— Не прошло. — Маша взяла из рук Дианы чашку с компотом. — Ничего не прошло, вы просто не понимаете! Это никогда не пройдет!

— Так ты расскажи, и мы все поймем и решим, что делать. — Виктор присел около Маши, по другую сторону ступенек. — Давай расскажи нам, и увидишь — сразу станет легче. Ты же дочь Ильи Борисова, который основал «Путь вечности», я знаю.

— Когда-то я думала, что отец был увлеченным человеком, просто безобидным чудаком. Пока мама была жива, он был веселым, немного рассеянным и странным, но хорошим. А потом мама умерла.

Мне едва исполнилось тринадцать лет, а мамы не стало, просто инфаркт, и все, и нас это совершенно выбило из колеи, отец так и не пришел в себя. Он зарылся в книги, потом в нашей квартире начали появляться все эти люди: они вместе с папой произносили заклинания, что-то там пили — отец говорил, что это волшебный древний напиток, и… они много такого делали, что я просто запиралась у себя и ждала, когда все уйдут, но они все реже уходили. Наша квартира превратилась в подобие религиозной коммуны, отец перестал обращать на меня внимание. А я уже оканчивала школу — всегда хорошо училась и мечтала о том дне, когда уеду из дома, и пусть отец что хочет, то и делает. Сумку даже собрала. Всякому терпению есть предел. И если отцу хотелось вести такой образ жизни, запретить ему я не могла, но и видеть все это не хотела. Но потом в дом пришел тот человек.

— Домбровский?

— Да, он. Гена, это был страшный человек! О чем они с отцом говорили, я не знаю, но на следующий день приехали какие-то люди и просто перевезли нас в новый дом, в столице. Отец радовался, что его учение получило признание, он совсем сошел с ума — для ритуала перемещения всякий раз требовалась девственница якобы для закрытия круга и открытия портала, и первой их жертвой стала я. А мой отец смотрел на это. Мама была не права, он никогда не был безобидным чудаком. Он был опасным сумасшедшим, и его сумасшествие оказалось заразным.

Маша умолкла, собираясь с силами.

— Жаль, я не знала вашего папашу, девочка. Я бы с него шкуру содрала. — Диана кивнула Генке, и он обнял Машу за плечи.

— Я пыталась доказать отцу, что Домбровский просто использует его, что он наживается на адептах церкви и удовлетворяет свои извращенные фантазии, но отец меня не слышал. Он слышал только тех, кто ТАМ. В ином измерении — якобы они с ним говорят и диктуют ему. Тем временем в причастие начали добавлять какое-то вещество, совершенно лишающее воли… Там женщина была, во внутреннем круге, я ее лица не видела без маски никогда, вот она особо жестоко обращалась с низшими. И любила смотреть, как девушек насилуют в первый раз. Говорила, что самое настоящее — всегда в первый раз, а потом одно притворство.

— Гадость какая… — Диана содрогнулась. — Если тебе трудно это рассказывать…

— Нет, я должна. — Маша прижалась к Генке. — Меня заставили поступить в институт — мне к тому времени было уже все равно. Девушка, один раз отданная для ритуала, далее использовалась всеми, кто ее хотел, кроме тех, кого Домбровский держал в своем гареме. Меня тоже… Я ходила на занятия — да, мы все учились, потому что они, из внутреннего круга, хотели, чтобы мы потом, поступив на госслужбу или в частные фирмы, работали на них — приносили информацию или делали то, что скажут. Вот как Марина сегодня — просто делала, что велено.

— Значит, ядро секты осталось?

— Да, Витя, осталось, потому что их лиц никогда никто не видел. — Маша вздохнула. — Я сразу этого не поняла, думала, что просто все закончилось… Ведь когда все открылось, я решила, что свободна — уехала в Питер, работала там в хорошей фирме, коллектив прекрасный, и вся эта нормальная жизнь, понимаете? Пока полгода назад ко мне на работу не заявился Кротов. Просто пришел и сказал: идем. И я не могла ослушаться. Они бы разрушили мою жизнь, я же знаю. Нас поселили на той квартире, мы нашли работу. Кротов постоянно домогался меня, но я дала ему понять, что этого никогда не будет, я выше его по рангу. Он бесился и орал, что скоро войдет во внутренний круг, и тогда уж… И ревновал меня абсолютно ко всем. И когда я, чтобы он не понял, как я отношусь к Гене, начала… ну, как бы уделять внимание Олегу, он-то на это и внимания не обращал, а Кротов думал, что я в него влюблена.

— И из ревности влил вирус в нектар Олега. — Генка закрыл лицо ладонями. — Боже мой, просто чтобы он не тронул меня, ты подставила ему Олега! Почему ты мне не рассказала?

— Во-первых, откуда она могла знать, что Кротов такое сотворит? — Голос Олега был совершенно спокойным, но Генка знал, что за этим видимым спокойствием сейчас бушует ярость. Причем злится Олег отнюдь не на Машу. — Во-вторых, любовь, Геннадий, очень эгоистична. И перестань заламывать руки, от этого уже ничего не изменится.

Маша сидела, опустив голову. Конечно, она виновата, и понимала, что Геннадий ей этого никогда не простит, но теперь, когда правда прозвучала, ей стало легче.

— Ты собиралась сбежать. — Реутов понимающе кивнул. — Та сумка на вокзале — ты собиралась исчезнуть.

— Я думала, что, если я исчезну, у него не будет больше повода ревновать и мстить. И я хотела начать все сначала. Деньги он у меня почти все отнимал — или контролировал, куда я их трачу. Но я нашла в квартире на антресолях дорожную сумку, отвезла на вокзал и просто приносила туда вещи, одну за другой. И копила деньги. Гена давал мне на такси, а я пешком… Или обед не покупала. И на карточку — в банке-то я почти каждый день бывала.

— Где ты взяла таблетки? — Реутов взглянул на Машу с сочувствием. — В твоей сумочке были таблетки от мигрени — рядом с барбитуратом.

— Кротов принес. — Маша вздохнула. — Нам когда-то такие всем выдавали, мы все страдали мигренями, и кто-то из внутреннего круга приносил их и раздавал. Когда все закончилось, мигрени прошли, но потом вернулись, и он снова принес мне эти таблетки — мол, смотри, ничего не изменилось! Я принимала их, да. Я не знала, что там что-то другое намешано.

— Кто-то следил за тобой и понял, что ты собираешься бежать, — сказал Олег, о чем-то напряженно размышляя. — Ты же всегда по одному и тому же маршруту ходила, вот тебя около банкомата могли увидеть или на вокзале. Такое впечатление, что они повсюду.

— Может, это так и есть. — Реутов долил себе компота. — Маша, а теперь вспомни, Кротов что-нибудь говорил о том, куда он ездит по ночам?

— Нет. — Маша обхватила себя руками за плечи и сжалась, покачиваясь из стороны в сторону. — Несколько раз в неделю он просто уезжал ночью, возвращался когда в два, когда в три часа. Привозил продукты, таблетки для меня, иногда — кое-какие вещи, украшения. Мы должны были выглядеть презентабельно и заполучить запись в трудовой книжке о месте работы, которое можно проверить следующему работодателю.

— То есть для «легенды». — Виктор покрутил головой. — Лихо. У этих ребят далеко идущие планы, и они не торопятся. Ты работаешь на этой фирме год-полтора, увольняешься и идешь куда укажут. Тамошний работодатель пробивает предыдущее место работы — отличные рекомендации, восторженные! И ты работаешь, а потом в тебе возникает нужда — информация нужна или убрать мешающего человека, — и ты просто делаешь что велят. Интересно, сколько таких, как ты или эта Марина, есть у них. Это принцип спящих ячеек, и я думаю, что это самый большой гешефт, что я знаю, и за такой бизнес люди будут убивать направо и налево.

— Что ты имеешь в виду?

— Дэн, все просто. — Виктор откусил половину пирожка и блаженно застонал. — Представь себе, что у тебя есть армия роботов, которые по твоему приказу сотворят что угодно. И к тебе обращается некто: надо устранить человека. Платит, и ты посылаешь к нему, например, Машу — и велишь ей застрелить указанного гражданина, а потом застрелиться самой. Эти солдатики — одноразовые, платить им не надо, они полностью подчинены и сломлены, а значит, всегда сделают что велено, спорить и отлынивать не станут. А деньги очень большие, и солдатиков много. Кто заподозрит в промышленном шпионаже уборщицу тетю Клаву? А она «жучков» наставила или сунула в гнездо компа флешку с программой-шпионом. Дело одной минуты, кто обращает внимание на уборщицу? Или внедрить своего человека, например, к Марконову. Или нас всех тут накрыть, потому что мы что-то заподозрили, ну и что, подумаешь — пустили в расход посланников, завтра другие явятся, аналогичные.

Диана понимала, что Виктор прав, и ей стало по-настоящему страшно. Сегодня она защитила своих детей, а в следующий раз может и не успеть!

— Ну, ладно — нас. — Реутов кивнул, соглашаясь. — Но зачем убивать того же Павлова или Долгашевского? Подмешивать Кротову смертельную концентрацию психотропа? Травить Машу?

— Первых — за то, что решили заработать для себя. Неповиновение. И Малышева они за яйца держали, к гадалке не ходи, совсем не по уставу, им это не полагалось. И Кротову в воду подмешали психотроп, потому что, добавив Олегу в нектар вирус, он сделал это из ревности. Им надо держать свою паству в повиновении, и любое непослушание карается смертью. Нет, акционеры этого предприятия не отдадут свой куш без боя. Думаю, это исчезнувшая Солонцова потрудилась, и тебя она же угостила в квартире Кротова — отпечатки в том риелторском агентстве и те, что мы сняли в квартире и машине Кротова, совпадают — видимо, приказали проверить, нет ли в квартире остатков вируса. Домбровского заразила вирусом тоже Солонцова, сто пудов — в его квартире есть ее отпечатки. А вот Павлова угостил ядом кто-то из наших, и Павлов не просто узнал капсулы, но и проглотил их, хотя мог и не глотать, а указать на того, кто ему их дал, и был бы жив. Но в том и фишка, чтобы дать понять всем этим несчастным, что они никуда не скроются, братья и сестры повсюду, никому нельзя верить. Вот он и не верил, что даже если укажет нам на преступника, то останется в живых, и тут я его понимаю.

У меня тоже теперь паранойя — вот гляжу за забор и думаю: любой из тех охранников может оказаться наемником мертвых богов, так сказать. Павлов проглотил капсулы от безнадеги, я думаю.

— Ты прав. — Реутов вздохнул. — Бережной тоже говорил об этом. Маша, сколько у них может быть людей в подчинении?

— Думаю, много, — грустно проговорила Маша. — Кого-то держат страхом, кого-то шантажом, а многим и самим хочется вернуть старые времена.

Диана Викторовна огляделась — за забором маячила охрана, и если раньше она радовалась, то теперь задумалась о том, что неплохо было бы достать из сейфа ружье. Мало ли что.

— А эти, что сегодня, — тоже из ваших?

— Я не знаю, правда. — Маша замученно обвела всех взглядом. — Наверное.

Ей хотелось спрятаться и остаться одной. Конечно, Генка не простит ее никогда, и кто бы простил… Хотя Олег, похоже, совсем не злится, несмотря на то, что стал похож на призрака. Но ей надо уйти и подумать, что делать дальше.

— Интересно, зачем им понадобился вирус? — Реутов откинулся в кресле, у него адски болела голова. — И как его достал Кротов?

— Значит, ездил он на их сборища туда, где мог достать, и эти горе-риелторы могли, возможно. Психотроп-то они там взяли. — Виктору хотелось еще пива, но спросить у Дианы он не решался. — Бережной говорил, что у этой секты где-то была своя лаборатория, а это значит, что и встречались они там.

— Логично. — Реутов качнулся в кресле. — А потому нужно заново пробить все окрестные шарашки.

Он напряженно думал. Что-то они упускают. У него уже было это чувство, что они что-то не замечают прямо у себя под носом.

— Профессор Озарянский говорил, что вирус приехал на утилизацию в лабораторию «Атлантис». И что утилизировал вирус Долгашевский, судя по документам. Это странно… — Реутов поморщился от головной боли. — А поскольку нам не позволили создать следственную группу, то до проверки этой лаборатории у нас руки не дошли, а ведь Семенов был там буквально в тот день, что заболел!

Это казалось таким простым и логичным! Реутов понимал, что надо немедленно что-то делать, но как, если кто-то из сотрудников угостил Павлова ядом? Кому можно доверять, кроме присутствующих здесь? А больше, похоже, никому.

— Машина едет. — Маша оглянулась на звук. — Это кто?

В ее голосе звучит такая паника, что Генка, плюнув на обиды, обнял ее.

— Это машина Бережного, — сказал он, укачивая Машу, как маленькую. — Наташа везет полковника из больницы, где ему заштопали плечо, всего лишь.

Машина заехала в ворота и остановилась, из нее выскочила Наташа и открыла заднюю дверцу.

Полковник Бережной осторожно выбрался из салона, и Диана ахнула — пиджак и рубашка надеты лишь наполовину, плечо в бинтах.

— В больнице он оставаться не захотел. — Наташа сердито тряхнула волосами. — Просто безобразие!

— После того как ваша медсестра превратилась в безжалостного киллера, можно ли меня за это упрекать? — рассмеялся Бережной. — Да царапина, больше шума, чем проблемы. Давайте лучше сядем и сведем все воедино — я так понимаю, показания свидетельницы вы взяли. А потому предлагаю переместиться в дом, господа офицеры, и устроить совещание, а штатским пора отдыхать.

Диана даже зашипела, как рассерженная кошка.

— Кто еще тут штатский! — Она собрала чашки и направилась в дом. — Наташа, отведи Олега наверх и устрой его. Геннадий, веди Машу отдыхать, где пижама и зубная щетка, она уже знает. Андрей, немедленно прекрати паясничать и ступай в дом.

— Ишь ты, всем приказы отдала, генеральша. — Бережной влюбленно смотрел на Диану. — Тебе бы армией командовать, а ты на кухне пироги печешь.

— Когда я пеку пироги, это значит, что я обдумываю новое идеальное убийство. — Диана тряхнула чашками, они деловито зазвенели. — Вы тоже, молодые люди, ступайте в дом, нечего тут отсвечивать — не ровен час. Кстати, господа сыщики, вы забыли одну очень важную деталь.

— Какую же? — с любопытством спросил Бережной. — Просвети меня, прекрасная богиня охоты, и мы вместе поохотимся на злодеев.

— Буклет. — Диана, казалось, и вовсе не обратила внимания на шутовской тон полковника. — А ведь его где-то печатали.

— Фотографировали, разрабатывали дизайн, да.

Они гурьбой зашли в дом, и Диана с видимым удовольствием заперла дверь. И хотя она понимала, что непрошеных гостей двери не остановят, ей так спокойнее.

— Ничего не «да», Андрей. — Диана раздраженно фыркнула. — Фотографы и дизайнеры у них, возможно, свои — Маша рассказывала, что они посылали своих адептов учиться. Так что и фотограф, и дизайнер пока останутся неизвестны. А вот типография, которая это печатала, — нет. И хотя типография не указана, тем не менее узнать, откуда взялись эти буклеты, можно. Далеко не все типографии могут обеспечить такое качество печати, как и использовать подобную бумагу. И я потрудилась составить для вас их список.

— Дельно! — сказал Реутов с уважением. — Очень дельно. Мне приходило это в голову, но как-то вскользь.

— И еще один вопрос остается открытым. — Диана возмущенно громыхнула чайником. — Почему решили убрать Олега? Зачем подослали эту девицу с ядом?

— Тут как раз все просто, Дина. — Бережной устало опустился на стул и привалился к стене. — Формулы, которые Олег скачал из ноутбука Долгашевского. Где их взял сам Долгашевский, я не знаю, но, судя по тому, что говорит патологоанатом, он был не тем, за кого себя выдавал — имеется в виду, что он в разное время подвергался пластическим операциям. А Дмитрий Озарянский как-то сказал, что эти формулы — секретная разработка. Его разработка. Так как они оказались в компьютере Долгашевского? А Олег их видел.

— Он сам говорит, что ничего не понял.

— Дина, есть методики, при помощи которых из памяти человека можно извлечь абсолютно любые воспоминания. Мозг ничего не забывает, забывает человек, а мозг хранит абсолютно все, что человек даже мельком видел, и это можно получить. Нужно еще раз поговорить с Дмитрием, но я думаю, что Олега хотели убить из-за этих формул. — Полковник поморщился от боли. — Хотел бы я знать, куда запропала та пресловутая спецслужба, которая должна была расследовать это дело вместе с нами.

— Ладно, вы тут совещайтесь, а я пойду погляжу, как там дети устроились. — Диана вымыла чашки и поставила их в сушилку. — А вы кушайте что-нибудь, сегодня все наперекосяк, но еда есть.

Она вышла, и Бережной сдавленно зашипел от боли, прислонившись к прохладной стене.

— Больно, Андрей Михалыч? — Виктор с сочувствием посмотрел на полковника. — Может, вам лучше таблеточку выпить?

— Мне нужна ясная голова, а таблетка меня вырубит. Меня и шили без наркоза — думать надо, и быстро. — Бережной вздохнул. — Садитесь, ребята.

Они сели на стулья и по очереди ввели полковника в курс дела. Тот слушал, изредка задавая вопросы, и кивал. Было ясно, что он много думал над делом, изучил досконально улики и отбросил ненужное, и теперь то, что осталось, и есть правда.

— Хуже всего то, что не знаешь, кому можно верить. — Реутов сердито нахмурился. — Это уже паранойя какая-то, но ведь кто-то угостил Павлова ядом!

— Кто-то из наших. — Бережной кивнул, соглашаясь. — И Петрович как-то очень быстро появился, словно ждал, и сержант не зря зашел в клетку — проверить, что там с Павловым. И начальство запретило создавать следственную группу — может, специально запретили, думали — не докопаемся, утонем в разнородных уликах и событиях и не докопаемся. Ведь то старое дело явно развалили, я просматривал его. И когда мы свезли сюда из больницы пострадавших, всех решили скопом ликвидировать. Благо Диана далеко не беззащитна, хотя по ее виду этого ни за что не скажешь. Но недавно я встретил одну даму, которая испугала меня, правда. И вдруг за долю секунды — милейшая тетка, добрейшей души человек.

— Анна Валентиновна. — Реутов хохотнул. — Да, ей на пути встать — себе дороже, как каток асфальтный, а Генку и Олега защищает, как медведица медвежат.

— То-то. — Бережной кивнул, соглашаясь. — С женщинами никогда нельзя быть уверенными, что там, внутри. Для них актерство — самая их природа, а где она настоящая — иди знай. Вот и Диана не совсем то, чем выглядит.

Они помолчали, обдумывая общее дело. И Реутов вдруг подумал, что если они выберутся из этой передряги живыми, то никогда уже не забудут ни эти дни, когда расследование объединило их, ни то, что доверять они могли только друг другу, и это было здорово — знать, что можно доверять.

— Когда я изучал то старое дело, у меня такое же впечатление сложилось. — Виктор поудобнее устроился на стуле. — Вот как если бы приказ получили — спустить все на тормозах. Там еще работать и работать было, а они по верхам прошлись, и все.

— Именно. — Бережной обвел взглядом своих подчиненных. — Кто угодно мог оказаться из числа этих сектантов, вот хоть и следователь, который вел тогда то дело, или даже прокурор — если уж до Малышева дотянулись. И сейчас то же самое. А потому берем за основу постулат о том, что верить никому нельзя. Кроме присутствующих в этом доме.

— Это верно.

На кухню вошел незнакомый человек, и руки Реутова и Виктора как по команде нырнули за пистолетами, но поздно — гость наставил на них оружие.

— Спокойно, господа офицеры. — Вошедший кивнул полковнику. — А лихо вы разворошили осиное гнездо, я не ожидал от вас такой прыти.

— Работа такая. — Бережной жестом приказал опустить оружие. — Что ж вы так припозднились? А говорили, совместное расследование.

— В самый раз. — Человек сел за стол и потянулся к блюду с пирожками. — Расследование совместное, но вы действуете открыто, а мы — тихо. К сожалению, в этой операции мы потеряли своего человека. Кто-нибудь, сделайте божескую милость, налейте мне чаю.

— Пушку-то убери.

— Да пусть будет, она больше так, для равновесия и конструктива.

Оружие обычно достают для окончательного равновесия, но вошедший устроился на табурете и посмотрел на полицейских с выражением абсолютно дружелюбным.

Как бойцовская собака, гуляющая без поводка и намордника, но хорошо дрессированная.

20

— Никто не думал, что дело обернется таким образом.

Не очень приятно смотреть на человека, который даже представиться не удосужился, зато держит вас на мушке с выражением вежливого интереса. Он и правда может быть тем, за кого себя выдает, но может оказаться и один из тех, кто напал сегодня на дом. Но послушать его следует, хотя оружие в руках не располагает к доброжелательной беседе.

— Секта «Путь вечности» наделала нам больших неприятностей. — Человек отхлебнул чаю и покосился на блюдо с пирожками. — Это для всех или только для знакомых?

— Ешь. — Реутов подвинул гостю блюдо. — Так вы проморгали такой заговор?

— Проморгали. — Человек откусил половину пирожка и замычал, выражая восторг: — Это вкусно, как у моей мамы! Я женюсь на этой женщине.

— В очередь становись. — Виктор засмеялся. — Я бы и сам женился на ней, но Раиса меня убьет за это. Так, значит, именно вы развалили то расследование?

— Решили, что эти люди слишком опасны, чтобы оставлять их в живых.

— То есть вы развалили дело, а когда эти уроды вышли на свободу, просто убили их по одному? — Реутов вскинул брови. — Ну, тоже вариант…

— Мы их не просто убили. — Гость смотрел на полицейских пустыми глазами. — Перед смертью они поделились с нами сведениями, а это вам не что попало — разговорить таких фанатиков. Но они все рассказали, они всегда рассказывают.

Бережной устало кивнул — продолжай, мол, чего тянешь.

— Думали, что устранили весь внутренний круг, а без них все эти полоумные — просто никто, у них там иерархия строилась по принципу оценки интеллекта и личностных качеств, и отбор делался очень грамотно. И все уже, казалось, похоронено вместе с клиентами, но где-то год назад вдруг начали появляться эти листовки, потом буклеты, и сайт появился — никаких конкретных адресов, телефонов, только риторика и красивые картинки. Думаю, следующим шагом было собрать единомышленников на какой-нибудь костюмированный флеш-моб. Очень осторожные действия людей, которые не торопятся, обладают значительными средствами и точно знают, чего хотят. Им была нужна армия молодых, перспективных людей, которые могли бы приносить пользу. На выживших из ума старушек уже никто не делал ставку, они хотели не квартиры отжимать, а иметь реальную власть.

— Жуть какая! — Виктор вспомнил, как увидел буклет у дочки на столе. — На улицах подросткам буклеты раздавали, уму непостижимо!

— И это тоже. — Человек встал и по-хозяйски включил чайник. — И мы внедрили одного из своих сотрудников к ним. Пришлось немного подправить ему внешность, но он вполне сошел за оригинал.

— Долгашевский? — Виктор взвесил в уме факты. — Да, сектанты его уделали. Но вряд ли они заподозрили в нем чужака. Скорее наоборот: грохнули именно потому, что нужно было наказать за непослушание.

— Человек с документами Долгашевского погиб, так или иначе, но прежде мы получили содержимое компьютера человека, которого подозревали в том, что он стоит и за сектой «Путь вечности», и за нынешним ее воплощением — школой самосовершенствования «Нефертум». И теперь нам нужна ваша помощь.

— А, ну да, только теперь. — Реутов разозлился. — До этого вам было плевать, что в нас стреляют, что могут заразить какой-то дрянью, вы не сильно-то помогли сегодня нам — зато теперь, когда вам самим понадобилась помощь, — ты тут как тут. Чем же такому великому тайному агенту могут помочь глупые полицейские, которых и в расход-то не жаль? Ты нам собственное имя даже не рискнул доверить, без пушки говорить не можешь, а тут — помощь нужна.

Бережной кивнул, соглашаясь. Он не любил таких игр, тем более что картинка в его мозгу уже сложилась, просто не хватало доказательств. И он сомневался, что пришедший к ним якобы за помощью на самом деле в ней нуждается. Скорее ведет какую-то свою игру, и нужно понять, что же ему нужно на самом деле, пока не стало слишком поздно.

— Я понимаю, что у вас нет причин доверять мне. Ладно же, попробуем по-вашему. Меня зовут Валерий Жданов. И без пушки я говорить могу, но пусть пока она тут побудет.

— По крайней мере, согласно тем документам, что сейчас есть в наличии, ты Жданов, да? — Бережной взглянул в сторону кувшина с компотом — шевелиться не хотелось, а пить хотелось, и весьма. — И, по твоим словам, тебе нужна помощь. А какого рода помощь?

Реутов налил полковнику компота и подал ему чашку, и Бережной мысленно возблагодарил богов за то, что наделили майора Реутова наблюдательностью и сочувствием. А еще нужно, чтобы Жданов перестал пристально следить за всяким, кто шевельнется. Пусть их движения станут для него привычными.

— То есть наше знакомство у генерала Потапова для вас ничего не значит, Андрей Михайлович?

— При других обстоятельствах — безусловно, а сейчас — нет. Генерал вполне может оказаться одним из сектантов. — Бережной покачал головой. — Нет, на данный момент уповать на общие знакомства нам не стоит, потому что я понятия не имею, кто есть кто.

— Разумно. — Жданов потянулся за следующим пирожком. — А потому я намерен рассказать вам одну забавную историю. Это история о том, как просто обмануть людей — нужно всего лишь создать легальную лабораторию и убедить всех, что лаборатория принадлежит некоему силовому ведомству. Подписать все документы о неразглашении, навешать кучу лапши на уши ученых мужей, которые как ученые стоят многого, а вот по жизни большинство из них как дети малые. Создать антураж, и под грифом «совершенно секретно» на тебя станут трудиться самые лучшие умы. Конечно, со временем обман раскроется, но к тому времени разработки можно продать, ведь ученые, создававшие их, заведомо отказались от всех прав на дело рук и мозгов своих. Это самая невероятная афера, которую я только видел. И самое забавное, что второй стороной данной медали является создание армии покорных и готовых на все адептов некоей религии, которая, по сути, даже не религия, а мешанина из разных религий, обильно приправленная мистицизмом, что, в свою очередь, выливается в идею о неравноправности живущих и необходимости контролировать количество граждан, претендующих на место в социуме. И тут всплывает лаборатория «Атлантис», в которой в разное время трудились многие наши ученые, обогатив плодами своих трудов кучку жадных уродов, которых мы пустили в расход давным-давно.

— И вам не пришло в голову, что если лаборатория продолжает работать, то кое-кто из этих уродов по-прежнему на свободе? — Реутов продолжал злиться, потому что не любил таких косяков. — Поубивали придурков — и все, справились, а там трава не расти!

— Немного не так, — терпеливо продолжил Жданов. — Лаборатория «Атлантис» возникла всего три года назад и совсем в другом месте, потому мы и не обратили на нее внимания. Но дело в том, что в последний год в лаборатории резко повысилось потребление электроэнергии. Наши аналитики всегда отслеживают такие нестыковки, и наш сотрудник решил проверить, что же происходит.

— Снова Долгашевский? — Бережной задумчиво потер подбородок. — Когда это было? Он работал в той лаборатории или как-то иначе выяснил, что же там происходит?

— Он был там восемь месяцев назад. Проник ночью, обойдя сигнализацию и охрану, и внедрил на сервер программу-шпион, выглядящую как безобидная сетевая игра. Ну, знаете эти всплывающие окна с предложениями поиграть? Выглядело все так, словно кто-то из сотрудников случайно загрузил на сервер игрушку. Сервер почистили, но главной особенностью этой программы является то, что программа-шпион не может быть удалена без введения специального кода. Когда игру удалили, на самом деле она осталась — и копировала все, что было на сервере, без разбора. Но что именно вызывает такой перерасход электроэнергии, мы не выяснили.

Но зато узнали, что «Атлантис» — не совсем безобидная лаборатория, хотя так и не поняли, что же там вызывает такие скачки напряжения.

— То есть Долгашевский там не работал?

— Никогда. — Жданов покачал головой. — Долгашевский в свое время способствовал ликвидации «Пути вечности» — он знал в лицо многих членов секты и даже кое-кого из внутреннего круга. Они, конечно, прятались под масками, но нельзя ходить в маске круглые сутки, а когда они выезжали из подземного гаража, оборудованного под зданием, где располагалась секта, то были уже без масок. Вот так мы и выяснили почти весь состав внутреннего круга.

— Но не всех.

— Нет, не всех. — Жданов развел руками. — Кое-кто ускользнул, и через некоторое время возникла эта лаборатория «Атлантис», владельцем которой является юридическое лицо, а владельцем этого юридического лица является собрание акционеров, схема точно такая же, как и в предыдущий раз. Старая лаборатория производила психотропы для проведения ритуалов, а также некоторые лекарства, точно то же самое делает «Атлантис». Они запатентовали, кстати, то лекарство от мигрени, что вы нашли в капсулах Гранишевской — судя по документам, лекарство прошло клинические испытания, есть все протоколы, но дело в том, что именно это вещество мы изымали в старой лаборатории, и вдруг на тебе — его патентует «Атлантис», и скоро начнется производство, а поскольку лекарство и правда хорошее, то порядок сумм вы должны понимать.

— Но секта тут при чем?

— А испытания? — Жданов зло сжал губы. — Все лекарства должны проходить серию клинических испытаний, а это не безвредно, и за это участникам таких испытаний платятся немалые деньги. А тут неограниченный ресурс!

— Притянуто за уши.

— Денис Петрович, дорогой ты мой человек! — Жданов в упор посмотрел на Реутова. — Это все я уже видел больше пяти лет назад. Сначала листовочки с яркими картинками, потом буклеты, потом веселые флеш-мобы, потом — а давайте-ка соберемся, потом — братишка, мы поможем тебе решить твои проблемы! А потом — многочасовые повторения разных ритмичных текстов, чтобы войти в транс, и ощущение такой общности, а самое главное — лишь они избранные, лишь им доверено утерянное или нарочно скрываемое знание! После такого не то что любые пилюли съешь и не поморщишься — убьешь любого, потому что жизни непросветленных ничего не значат, им надо помочь переродиться! Я все это видел, и я думал, что мы с этим уже покончили. А потом вдруг листовки, появившиеся в разных городах, красочные буклеты, напичканные банальностями, на которые так падки молодые, но не слишком глубоко образованные люди. К сожалению, у нас выросло поколение недоучек, которые не читают, не интересуются и даже канал «Дискавери» не смотрят, они все живут в социальных сетях и размещают на своих страничках нелепые фотографии своих никчемных жизней. Вот это — готовая армия для любой секты. Расскажи им какую-то правдоподобную сказку, неважно даже какую — будь то история, перевранная и частично выдуманная, или псевдорелигиозное учение, которое якобы специально скрывается мировым правительством, Ватиканом или жидомасонами, нужное подчеркнуть, — и противопоставь этих недоучек остальным людям, по их учению — непросвещенным, и ты можешь из них веревки вить. Они же проверять правдивость информации не станут, да и что им другая версия истории, если это ложь, навязываемая мировым правительством, аннунаками и вообще черт знает кем. Ведь на самом деле просто очень хочется быть великим, особенно если не имеешь на это права. И чем примитивнее особь, тем проще убедить ее, что она — великая просто потому, что, например, имеет определенную национальность. Или цвет кожи. Или религию. То есть никакой заслуги самого гражданина в этом нет, он чисто случайно родился с таким цветом кожи, но он ничто, пустое место, и сам это знает — а тут ему предлагают величие, и для этого не нужно меняться, расти над собой и прочее — ты просто приди на наше собрание и узнаешь, как от тебя скрывали, что ты — особый, с особой духовностью и особыми потребностями. И с особыми правами, которых тебя намеренно лишили враги. Так вот и действует любая секта.

— И любое фашистское государство. — Реутов поморщился. — Расскажи мне то, чего я еще не знаю.

— Например, ты не знаешь, кто в вашем отделе предатель. — Жданов ухмыльнулся. — А я знаю. Но чтобы вы все поняли, что я от вас хочу, я был вынужден прочитать вам эту скучную лекцию. Так что это присказка была, а сейчас будет собственно текст сказки. Дело в том, что в отчете Долгашевского значится, что одним из сотрудников лаборатории, которую мы когда-то прикрыли вместе с «Путем вечности», был профессор Озарянский.

Бережной презрительно прищурился.

— Ну и что? Даже если Дмитрий там работал…

— Не сомневайтесь, он там работал.

— Он был уверен, что работает на правительство. — Бережному показалось, что боль в раненом плече на этот раз его доконает. — Да, он узнал формулы, которые скопировал Олег из ноутбука вашего бестолкового агента, который позволил себя убить. Это он разрабатывал синтез, он сразу нам об этом сказал. Но это совсем не значит, что он имеет отношение к остальному.

— Вы подумайте, полковник. И вы, ребята, тоже — сопоставьте: ну, допустим, он узнал о смерти Ивана Долгашевского из отчетов по эпидемии. — Жданов поднял вверх указательный палец. — Но уж очень вовремя профессор узнал об эпидемии, вызвался приехать. А знаете ли вы, что его последняя научная работа — как раз о мутации вируса гриппа? Знаете ли вы, что он, как член межрегиональной комиссии по контролю за эпидемиями, имел неограниченный доступ к любым биоматериалам и любому оборудованию? И вот тут мы подходим к самому любопытному в этой истории. Как только приехал профессор Озарянский, началась серия убийств и покушений.

— Это просто совпадение. — Бережной покачал головой. — Он не был в курсе расследования.

— Да ну? — Жданов ухмыльнулся. — А вот эта Дама с Пирожками — тоже не была в курсе?

— Диана? — Бережной дернулся, а боль в плече решила, что это ее шанс. — Вы уже и Диану записали в руководители секты?

— Ни в коем случае, полковник. — Жданов вдруг хитро подмигнул Бережному. — Конечно, наши женщины часто в курсе нашей работы, но к секте Диана не могла иметь никакого отношения хотя бы потому, что ее психотип прямо противоположный тому, который требуется для такого рода деятельности. У нас трудятся очень умные люди, полковник, и составленные ими психологические профили всегда соответствуют действительности. Ваша Диана не терпит никакого принуждения и если берется кем-то командовать, то это касается вещей бытовых, просто потому, что привыкла все и всегда решать сама, не полагаясь на чье-то мнение и не ожидая ни от кого помощи. Эта женщина устроила себе не самую легкую жизнь, но все это она делает с единственной понятной и приемлемой для нее целью: ради блага своих детей. Причем круг детей, которых она готова считать своими, всегда может расшириться. Она ни в коем случае не навредила бы чужому ребенку — а ведь и «Путь вечности», и «Нефертум» рассчитаны на молодежь. Но она очень дружна с профессором Озарянским, и пока профессор здесь, он и его сын живут в доме Дианы.

— Это нормально, ведь они родственники. — Виктор почесал кончик носа и подумал о пиве, которое он видел в холодильнике — восхитительные серебристо-зеленые банки, холодные и обтекаемые. — Это нормально, что они остановились у Дианы, не в гостиницу же им было идти?

— Конечно. — Жданов кивнул, соглашаясь. — Но дело в том, что Диана обсуждала с профессором Озарянским это расследование, выдвигала версии, и в ходе этого профессор узнавал подробности.

— Я ни за что не поверю, что Дмитрий все это затеял. — Бережной упрямо взглянул на Жданова. — Твои составители профилей ошибаются.

— Тогда посмотрите вот на это.

Жданов бросил на стол пачку фотографий. На них профессор Озарянский беседует с молодой женщиной, одетой в вязаное платье с бахромой.

— Это Ирина Солонцова, ее труп мы обнаружили час назад в каменном карьере на Правом берегу. А теперь вот, смотрите: профессор заходит в здание лаборатории «Атлантис» — и вот есть видео, его приветствуют как старого знакомого. Нет, это именно профессор синтезировал мутацию вируса, и по его приказу вирус распылили в том доме — просто он не думал, что кто-то обратит внимание на массовое заболевание маргиналов, а потому сыграл на жадности своих людей и заставил их обработать вирусом коридор. Он собирался понаблюдать за течением болезни, за статистикой смертности, убедиться, что вирус убивает именно тех, кого и должен. Это было начало клинических испытаний, так сказать.

— Зачем? — Бережной покачал головой. — Нет, я знаю Дмитрия много лет. Он не такой человек.

— Именно такой. Способный ради достижения своих целей пожертвовать, например, личным счастьем. И детьми — не секрет, что отец из него никакой, и только лишь когда сын подрос, профессор проявил к нему интерес, потому что хотел передать ему дело своей жизни.

Реутов встал, чтобы включить чайник, и это движение, ранее уже повторяющееся, не взволновало вооруженного человека. А Реутов, возвращаясь на место, вдруг сделал резкий выпад и ударил Жданова по голове тяжелым деревянным пестиком, до этого мирно висящим на стене.

— Эдак мы тут Диане всю посуду изведем. — Бережной вздохнул. — Похоже, Дмитрий в беде.

* * *

Диана решила отдохнуть. Конечно, она еще обойдет дом, еще спустится на кухню, чтобы довести до блеска то, что там уцелело после нападения. Но сейчас в этом доме она распихала по комнатам две не самые простые парочки, и им предстоит многое друг другу сказать, прежде чем обрести равновесие и начать двигаться дальше, и это оказалось непросто — сделать так, чтобы у них не осталось иного выбора, чем оказаться ночью в одной комнате: Олегу еще нужен врачебный уход, а Машу нельзя оставлять одну из-за ее психологической травмы.

Да, это называется манипуляция, но если дети настолько бестолковы, что ходят кругами, не зная, как им наконец начать говорить о своих чувствах, то Диана знает отличный способ: запереть их в комнатах в семь вечера, а самой сказаться больной. «Да, сидите тихо, не шастайте по дому, я устала, расстроена, и у меня голова раскалывается. Нет, избавьте меня от вашей химии, мне просто нужен покой и отдых, разве я многого прошу? А завтра утром будет мясная запеканка с острым соусом».

И, конечно, теперь в доме благословенная тишина — дети сидят в комнатах и… Неважно, что они там делают, ее это не касается, дети уже взрослые.

Диана вошла в ванную и принялась снимать косметику. Спать, не очистив лицо от макияжа, — прямая дорога в ад, где есть только морщины и никакой надежды. Дверь скрипнула — в ванную заглянула Маша.

— Диана Викторовна, я… мне прокладки нужны, а Гена…

— Не купил, конечно же. — Диана кивнула на шкафчик в углу: — Верхняя полка, там полно всего.

Диане хочется спросить у Маши, как же они с Генкой поладили, но она молчит. По опыту она знает, что когда дети готовы говорить, они сами приходят, а лезть в душу не стоит. Вот и Маша молча открыла шкафчик — в Наташиной пижаме она выглядела юной, беззащитной и печальной — и ангельски красивой, и Диана подумала, что если Генку это зрелище не проняло до самых печенок, то на современных молодых мужчинах смело можно ставить крест.

Зазвонил телефон — в тесном пространстве ванной голос из динамика прозвучал особенно отчетливо.

— Дина, я не могу дозвониться ни Дмитрию, ни Стасу. — Юлия пребывала в крайне дурном расположении духа. — Что происходит?

— Ничего. — Диана даже не пыталась прикрыть рукой динамик. — Видимо, они работают.

— Если увидишь Дмитрия, то передай, чтобы он мне перезвонил.

Диана оглянулась — Маши в ванной не было. Обругав себя бестолочью, Диана вышла в коридор — конечно, девочке пришлось идти вниз, там есть другая ванная комната, построенная вместе с домом, она просторная и сейчас, скорее всего, пустует.

Диана спустилась вниз — на кухне звучали приглушенные голоса, а ванная была пуста.

— Что за черт…

Диана открыла дверь кухни — Маши там тоже не оказалось, но на полу расположилось тело, над которым стоял майор Реутов с тяжелым деревянным пестиком в руке.

— Я вижу, все развлекаются, кроме меня.

Диана отобрала у Реутова пестик и бросила его в мойку.

— Вот его я вашим грабителям не отдам. Утюг забрали, так то хоть просто для интерьера, а пестик мне нужен. — Диана посмотрела на лежащего. — Я так понимаю, мы в дерьме.

— По самый подбородок. — Бережной осторожно шевельнулся и поморщился от боли. — И, по-моему, самое время нам покинуть дом.

Диана понимающе кивнула и отодвинула половичок — под ним, едва заметный среди стыков паркета, виднелся люк.

* * *

Маша в ужасе заскочила в комнату, которую занимала вместе с Генкой, ее колотила дрожь.

— Гена!

Она не могла оставаться здесь и Генку оставить не могла. Они убегут прямо сейчас, выскочат из окна, проберутся кустами к лесу, а там дорога…

— Гена!

— Маш, ну ты что? — Задремавший было Гена открыл глаза — Машино лицо в свете ночника было маской ужаса, страх кричал из глаз, страх трепыхался в прижатых к груди кулачках, страх сбил дыхание. — Маш, да что с тобой?

— Эта женщина… — Маша понимала, что выглядит сейчас параноичкой. — Диана… она из них. Из внутреннего круга!

— Маш, ты с ума сошла? — Генка резко сел на кровати. — И думать не смей такого! Я тетю Дину знаю больше десяти лет, и то, что ты говоришь, невозможно. Вот просто невозможно, и все.

— Я тоже когда-то так думала о своем отце — нет, он же меня любит, невозможно же, чтобы он… сознательно все это. Пока не оказалась привязанной к алтарю в зале Вызова — и тогда тоже не верила, и потом долго не могла поверить, что он все это сам, что… Гена, я тебе клянусь всем на свете: она из них, из внутреннего круга!

— Да с чего ты это взяла?!

— Я в ванной была… А она там тоже стояла, снимала макияж. И тут у нее телефон звонит, а у вас ванная маленькая, и все же слышно, а телефон у ней старый, с хорошим динамиком. И ей звонила женщина… Ну, помнишь, я рассказывала, что была во внутреннем круге женщина, которая любила смотреть, как девушек лишают девственности. Я лица ее никогда не видела, а голос запомнила на всю жизнь. Диана с ней разговаривала — как старые знакомые говорят, ты понимаешь?

— Это может означать лишь то, что Диане звонила ее знакомая, об участии которой в той секте она понятия не имеет.

В дверях стоял Олег Горчинский, одетый только в пижамные штаны. Болезнь оставила от него лишь каркас, но, если судить по одетым наизнанку штанам, ему это ничуть не помешало в спальне.

— Вы бы потише, Наташа все слышала.

Наташа поднырнула под руку Олега и сердито уставилась на Машу.

— Не смей обвинять мою мать в таких вещах! — Она злилась, и ее рыжеватые локоны стали похожи на змей Медузы. — Мало ли кто ей звонил. Что она говорила — та, что звонила?

— Сказала… — Маша нервно сглотнула колючий ком в горле. — Сказала, что не может дозвониться до Дмитрия… да, до какого-то Дмитрия. Просила, если Диана его увидит, сказать, чтобы он перезвонил.

Наташа замерла с открытым ртом, а Генка с Олегом переглянулись.

— Вот так и раскрываются все самые хитроумные интриги и заговоры. — Олег скорчил гримасу. — Просто случайно оставшаяся в живых девица, у которой хорошая память на голоса. Наташа, ты ведь уже знаешь, кто звонил?

— Знаю. — Наташа горестно вздохнула. — Ну, Алине плевать, я думаю, а Стас, конечно, долго переживать будет. Это моя тетка двоюродная звонила, профессор-химик, большая величина. Большая, на фиг, куча дерьма, по итогу. А самое главное, я отчего-то даже не удивлена.

— Алина и Стас…

— Мои троюродные, да. — Наташа расправила сбившийся край ковра босой ногой. — А Юлия Озарянская произвела их на свет. Я нарочно не произношу слово «мать» в ее сторону, потому что она не мать. Так, инкубатор, не более того. И если Маша права, то нам нужно немедленно сообщить об этом нашим бравым полицейским.

— Идем одеваться. — Олег наконец заметил несостоятельность своего костюма. — Наташ, где мои джинсы?

— Я в стирку бросила, возьми другие.

Они общались так, словно были уже много лет женаты, и это доставляло им видимое удовольствие. Генка вздохнул, их с Машей разговор простым не назовешь, и до такой вот близости им пока еще как до звезды. Но он намерен пройти этот путь, потому что Маша ради него едва не убила Олега, а это не что попало.

— Как думаешь, а муж этой Юлии… он замешан?

— Маш, я его считаные разы видел — вроде нормальный дядька, но дело в том, что мы сейчас в таком положении, что ничего не можем утверждать наверняка.

Навстречу им по лестнице поднималась Диана.

* * *

— Юля, ты сошла с ума.

Дмитрий Озарянский огляделся. Помещение, где он оказался привязанным к стулу, наполнял равномерный гул, доносящийся откуда-то извне. И возникло ощущение, что он глубоко под землей — он и сам не мог объяснить, отчего возникло такое ощущение, но отчего-то он был уверен.

— Юля!

Жена повернулась к нему — ее лицо, которое когда-то поразило его совершенством линий и пропорциями, и сейчас выглядит идеально. Но как давно они не смотрели друг на друга — вот так, глаза в глаза… Давно, очень давно — а иначе бы он заметил то безумие, таящееся на дне этих глаз, он бы понял… Дмитрий мысленно выругался: да ничего бы он не понял, зачем обольщаться? Он сам себя не понимал никогда, где уж ему было понять, что за человек оказался рядом с ним, что собой представляет женщина, подарившая половину своих генов его детям. Не как ученый, а как человек.

Зато теперь он все увидел — и ужаснулся. Как он мог жить с ней в одной квартире, ложиться спать в одну кровать, завтракать с ней по утрам, перебрасываясь вежливыми, ничего не значащими фразами — как он мог не замечать?! Но ведь не замечал, потому что не хотел, и некогда, и вообще незачем. Ведь свою-то жену знаешь отлично, зря, что ли, прожил с ней столько лет?

А теперь Юля стоит перед ним в полутемном каменном мешке, и Дмитрий понимает, что перед ним сама Смерть.

— Но почему?!

Глумливая ухмылка поползла по губам, нарушила совершенство линий этого лица, искусно отреставрированного хирургами, — и проступила настоящая сущность, от созерцания которой Дмитрий содрогнулся.

— Почему? Отличный вопрос. — Юлия кивнула, словно одобряя любознательного студента. — Ну, потому, например, что ты отличный кандидат на роль оборотня с пробиркой. Ты работал над вирусом, ты пишешь научный труд на эту тему, и у тебя есть достаточная квалификация для подобных опытов, равно как и доступ к любым материалам и оборудованию.

— У тебя тоже есть.

— Все знают, что девяносто процентов тяжких преступлений совершают мужчины. А я несколько раз звонила этой корове и справлялась о тебе и Стасе — ну, и кто же на меня подумает? А ты окажешься здесь, тебя найдут в подземной лаборатории, где ты и создавал свои вирусы, — а вентиляция тут нулевая, сломалось что-то, и ты задохнулся.

— Привязанный к стулу?

— Я вколю тебе препарат, который распадется в твоем теле в течение часа после смерти, а то и раньше. Возможно, что тебя убьет сам препарат, я пока не знаю всех его свойств. Но когда я тебе его вколю, то смогу тебя отвязать. — Юлия деловито перебирала ампулы, близоруко щурясь. — Черт, темно как… Ага, нашла.

— Юля.

Он давно не называл ее так — да вообще никак, иногда — «дорогая», но это больше по привычке, потому что она давно уже была ему не дорога. Да и никто, если вдуматься, — разве что Диана, свой парень и закадычная подруга, да Стас. Но как же много он опоздал сделать в жизни! Например, развестись с этой жуткой тварью, которая все эти годы притворялась его женой, и устроить свою жизнь. Он раньше успокаивал себя, что это ради детей, но теперь-то чего кривить душой — детям было бы плевать на их развод, они давно уже выбрали себе другую мать.

А теперь поздно.

— Юля, зачем тебе это надо было?

— Глупый вопрос. — Юлия шарила на полке в поисках шприца. — Это власть, деньги, это ощущение, что я все могу, я ведь всегда это знала, а тут толпы идиотов, готовых на все ради какой-то химеры, которую придумал городской сумасшедший из провинции. И этот бандит Домбровский скоро оказался не у дел, но ему ничего не нужно было, лишь бы не иссякал поток новых наложниц. Сколько живу, не видела такого спятившего на сексе кретина, не зря они с Борисовым поладили, обоим было самое место в «дурке».

— И что решит моя смерть?

— Ну, во-первых, я наконец избавлюсь от тебя. — Юлия снова ухмыльнулась. — Сейчас я думаю, что нужно было позволить тебе расторгнуть помолвку и отменить свадьбу. Я уверена, ты бы женился на этой корове Диане и вы были бы весьма счастливы вместе. Но дело в том, что мне было безразлично, будешь ли ты счастлив. Просто вдвоем мы могли скорее достичь успеха, и нам отлично вместе работалось, пока ты зачем-то не начал спасать человечество. Зачем тебе это понадобилось?

— Что в этом плохого?

— Ничего, кроме как все в этом никуда не годится. — Юлия вскрыла ампулу с прозрачным веществом. — Большая часть человечества — это отребье, биомусор, который напрасно потребляет кислород и воду. Человечество нужно уничтожить где-то на семьдесят процентов. Не нужны все эти негры, индусы, китайцы, мусульмане тоже лишние. Раньше количество людей регулировали эпидемии, войны и голод, но теперь эти проблемы решаются, и посмотри, к чему мы пришли? Перенаселенность, причем активнее всех плодятся самые неразвитые расы — этому пора положить конец. А потому ты умрешь здесь, а все они — там, наверху. Вирус уже едет в Азию и Африку, а там как пойдет. Твоя работа о мутации вируса гриппа мне понравилась, Дима. Ты мог бы многое сделать еще, но теперь ты нужен в роли козла отпущения. Ладно, хватит болтать. Кстати, Алина беременна, я тебе не говорила? Ну, конечно же, первым делом об этом узнала Диана — а тебе же небось не сказала. Стаса я отправила домой, ему не стоит пропускать занятия, чем ты думал, когда тащил его сюда?

Это было так страшно — ее болтовня, как будто не происходит ничего особенного и они сейчас позавтракают и разбегутся по работам. Рука Юлии расстегнула ворот его рубашки.

— Эксперт заметит след от укола.

— Да, это может стать проблемой… — Юлия на миг задумалась. — Уколю в затылок, под волосами. Ты знаешь, эти дурачки из спецслужбы оказали мне огромную услугу, когда разгромили «Путь вечности», а потом убили всех, кто входил во внутренний круг — кроме меня, конечно. Ты представляешь, они уже и сами начали верить во все эти путешествия из тела в тело. Ладно, наклони голову, Димка, не упрямься.

Как же давно она не называла его вот так — Димка. Все прошло, и он не заметил куда, и теперь он тоже пройдет, а работа, которой он отдал свою жизнь, — работа останется, и ее сделает кто-то другой.

Укол был болезненный, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли яркие круги — он остатками сознания попытался проанализировать свои ощущения и определить тип вещества, но не успел.

И неожиданный грохот вытолкнул его из тела, и он с удивлением смотрел на майора Реутова, стоящего около двух тел на полу, и одно из этих тел его собственное, а второе когда-то было Юлией.

Он успел удивиться тому, что висит вот так, под потолком, и страха нет, и вообще ничего нет, но зато он вдруг увидел, что у Реутова совсем скоро в семье родится девочка. И девочка эта будет умницей-красавицей, кинозвездой. И что Андрей все-таки женится на Диане, и их обоих ждет огромный сюрприз, и что его Алина родит близнецов, а Стас будет отличным врачом. И он продолжал смотреть и больше уж не сожалел ни о чем и ничему не удивлялся.

21

— Судя по телефонным звонкам, Юлия заманила его в «Атлантис» — сказала, что есть отличные новости. — Бережной ходил по кабинету, больное плечо ограничивало его движения, но полковник не изменял своей привычке думать на ходу. — Новости у нее и правда были — их дочь Алина беременна. Видимо, Дима удивился, что она делает в «Атлантисе», а она сплела ему небылицу. Как говорит охрана, им было велено беспрепятственно пропустить Озарянского и быть с ним предельно вежливыми. Вот так и появилось то видео, что нам Жданов показывал.

— Он бы сейчас много чего рассказал. — Васильев покосился на Реутова. — Так нет же…

— Кто же знал, что этот пестик такой тяжелый. — Реутов смущенно поерзал. — Что им делают, интересно? В бейсбол играют?

— Растирают мак. — Бережной хмыкнул. — Дубовый пестик, что ж ты хотел…

Они намеренно не вспоминают, как через подвал выбрались из дома — когда-то давно отец Дианы прорыл подземный ход, ведущий в лес, — его отчима в тридцать седьмом увели из их тогдашнего дома, и маленький Виктор долго представлял, что вот если бы у них был подземный ход, как в романах Дюма, то мама бы не плакала день и ночь, они все просто убежали бы.

Получив во владение кусок земли и построив дом, отец Дианы решил осуществить свой замысел. Вроде бы в шутку — но ход он рыл добротно, укреплял своды. Он не верил, что смутные времена ушли, в этой стране ни в чем нельзя быть уверенным.

— Они собирались накрыть нас всех и перебить. — Васильев злился, потому что Раиса отругала его дома. — И это же хорошо, что мы прошли по тоннелю, а тот тип показал нам фотографии, где Дмитрий входит в «Атлантис», а так бы ускользнула эта змеища, никто бы на нее и не подумал.

— Я подумал… — Бережной вздохнул. — Вот когда она принялась плести небылицы о том, что покойный Долгашевский когда-то работал у них, и документы прислала — я сразу понял, что она лжет.

— Как?

— По ее словам, Долгашевский работал в «Атлантисе» год назад, а в копии паспорта свежевклеенная фотография — год назад ее не было! Так что я уже знал, кто причастен, просто не знал, как доказать.

— Но теперь-то все как по маслу пошло. — Реутов вспомнил лестницу в подвал и гул вентиляции. Вот что потребляло столько электроэнергии. — Распутываем потихоньку.

— Только Дмитрию пользы нет от нашей победы. — Бережной вздохнул. — Не успели на полсекунды, а теперь… Диана плачет, Стас тоже сам не свой, а я… Дружили столько лет, и много раз я говорил ему — разведись ты с ней, ну что ж ты, в самом деле, мучаешься! А он мне: потом, пока работаем, некогда. А жизнь, ребятки, нельзя откладывать. Другой-то не будет, что бы там сектанты ни говорили.

Реутов переглянулся с напарником. За то недолгое время, что они работали с Бережным, они успели близко узнать его и проникнуться к нему самыми дружескими чувствами. Теперь он не просто начальник, которого они всегда уважали, — он старший друг и боевой товарищ, который всегда прикроет спину. И у него на уме что-то определенное.

Кем был человек, представившийся Ждановым, выяснить так и не удалось, от него открестились и забыли, помнили только они втроем. Сейчас дело обрастало новыми и новыми фактами: нашли типографию, печатавшую буклеты, нашли записи в компьютере Юлии и арестовали многих, потому что там были и шокирующие видео. И Реутов подумал, что он до своего смертного часа не забудет того, что было в тех видео, а Юлия Озарянская это пересматривала, и не раз! Поистине, если умная женщина становится на путь преступления, то она гораздо более жестока, чем мужчины. И в глубине души он был рад, что застрелил ее, потому что в тот момент думал о Соне, о будущем ребенке — не надо им жить на одной планете с Юлией, вот как есть — не надо!

И никто не мог утешить Диану в ее горе — они дружили с профессором Озарянским так много лет, их объединяли родственные связи, и вдруг он погиб, а самое худшее — то, как он погиб. И Реутов вспоминал, как Диана, яростно блестя глазами, произнесла:

— Убил? Отлично. Я бы ее тысячу раз убила за то, что она сделала.

Реутов и Васильев сидели в кабинете Бережного. Они знали, что полковник позвал их на особый разговор, который мог доверить только им двоим.

— Ничего же не закончилось, парни. — Бережной закурил и бросил обгоревшую спичку в пепельницу. — Кто-то же прислал на наши головы тех ребят, которые шастали по дому, пока мы в лес драпали, и эти ребята — настоящие профессионалы. Кто-то, кто был полностью в курсе нашего расследования.

— Так ведь мы никому…

— Это вы с Виктором никому, а я начальству докладывал. — Бережной вздохнул. — У секретарши буклет этот видел — с котом. Оно, конечно, может, что и ничего не значит, буклеты были у многих, да вот какая незадача: следственную группу мне создавать запретили, а с этим Ждановым меня как раз Потапов познакомил, наплел с три короба — спецотдел, совместное расследование! И то, куда мы увезли Машу и Олега, знал только Потапов. Ах Потапов-Потапов, тебе-то чего недоставало, старый ты дурак?

Реутов и Виктор молчали. Генерала Потапова они, конечно, знали в лицо, но не больше, но слухи о нем ходили разные, и не всегда хорошие. Генерал бывал вспыльчив и скор на расправу, но, в общем, слыл неплохим человеком, а главное — честным.

И вот теперь — такое…

— А делать-то что, Андрей Михалыч?

— Не знаю. — Бережной посмотрел на напарников. — Закончились идеи, предлагайте, господа офицеры, я рассмотрю все варианты. Что, нет креатив? Ну, то-то. Не так просто обвинить в подобном человека, которого знаешь многие годы, с которым бок о бок работал, пиво пил и рыбу удил. А теперь понимаешь, что человек этот по уши увяз в самом грязном деле из всех, что ты видел, и ты должен что-то предпринять, но что?

Он опустился в свое кресло и откинулся назад, прикрыв глаза.

Было видно, что полковник устал и расстроен, и болит у него раненое плечо, и надо бы ему отступить, раз делом занялись асы из настоящей спецслужбы, и материалы, собранные ими, помогают найти всех, кого не отыскали ранее. И отдохнуть бы надо Бережному, потому что немолод уже, да не умеет он ни отступать, ни отдыхать.

— Я так думаю, ребятки… — Бережной взъерошил себе волосы. — Пойду к нему и скажу… Вот прямо скажу, как есть: не лгали мы никогда друг другу, Константин Дмитрич, вот и скажи мне правду как старому другу: на кой ляд ты связался с таким дерьмом, тебе-то зачем все это было? Потому что это мне надо знать непременно, ребята. Шутка ли — тридцать два года мы знакомы, смолоду. Я его сына крестил! Как же он мог — вот так все перечеркнуть? И ладно бы только меня хотел убрать, так ведь не только, и вас, и Диану, и ребяток. Я спрошу у него, а там будь что будет. Но молчать я не стану, и он меня хорошо знает и должен понимать, что не стану я молчать…

Реутов поднялся и налил в стакан воды.

— Таблетки, что доктор пить велел, у вас в кармане, — подражая строгому голосу Дианы, сказал он и поставил перед полковником стакан с водой. — Пейте, потом поговорим.

Зазвонил телефон, Реутов посмотрел на него как на врага, но полковник уже взял трубку.

— Бережной слушает. Да, несите. — Полковник вытащил из кармана пузырек с таблетками. — Пакет какой-то пришел…

Реутов открыл дверь и впустил дежурного сержанта.

Пакет увесистый, и Реутов с Виктором внимательно изучали его.

— Вроде бы там бумаги. — Виктор взял канцелярский нож. — Погоди, Дэн, я сам открою, аккуратно.

В пакете оказалась папка с файлами и письмо, и Бережной узнал почерк Потапова.

— Читай вслух, Денис. — Бережной открыл папку. — Ба, да он тут работу проделал немалую! Ты смотри, всех срисовал — и кто из наших обернулся, и вот, смотрите, — Малышев-младший тоже состоял в той секте, у них и видео есть, где он несовершеннолетнюю приходует на том алтаре, вот чем они его держали! Узнай об этом пресса, клиенты ушли бы от Малышевых, а это деньги. И шантаж в промышленных масштабах, все в кармане были. И вот… Да читай, что ли. Ай молодец, Константин Дмитрич, а я-то совсем было подумал… Черт знает что напридумывал!

— Тут письмо, — Реутов наконец решился. — Но оно личное.

Бережной молча взял письмо в руки. Да, письмо личное.

«Я думаю, что ты уже все понял и гадаешь, на какой козе ко мне подъехать, чтоб спросить, зачем мне это было нужно.

Облегчу тебе задачу: я думал, что они правы в том, что иногда нужно выжигать подлесок, чтобы лес нормально рос.

Я потом уже понял, что ошибся.

Но я собирал на них материал, потому что работа у меня такая. И я знал, что они преступники, но позволил им, а потом увяз. Теперь все вопросы разрешились, и остается только отдать долг старому другу.

Будь счастлив, Андрей».

Бережной снял трубку телефона и набрал знакомый номер. Долгие гудки, потом чей-то отрывистый голос, и Бережной молча положил трубку.

— Только что застрелился в кабинете.

Он понимал, что у Потапова и выхода иного не оставалось, но горе его от этого не стало ни легче, ни меньше. Он закурил, глядя в окно, а Реутов и Виктор разобрали материалы в папке. Молча, чтобы не мешать полковнику, рассматривали документы, тщательно собранные генералом Потаповым, — идеальная доказательная база: судьи, прокурор города, один из топ-менеджеров Марконова, несколько врачей.

— Сколько же их? — Реутов растерянно посмотрел на полковника. — Всех не достанем!

— Достанем кого сможем. — Бережной устало потер переносицу. — Работы хватит, только успевай поворачиваться. Да только не Потапов заправлял всем этим, а покойная Юлия Озарянская. Потапов и сам был отчасти жертвой. Но был еще кто-то, я почти уверен в этом. Был кто-то, и мы его не взяли.

— Кто?

— Не знаю. — Бережной вздохнул. — Иногда нельзя победить дракона, можно только не дать ему съесть принцессу. Я бы сейчас…

Дверь в кабинет распахнулась, и на пороге возникла Диана.

— Андрей, у нас с тобой будет дочка.

Бережной ошарашенно уставился на Диану:

— А что… а срок какой?..

Диана рассмеялась:

— Боже мой, Андрей. Какой там срок? Девочке почти девять лет, и она сирота. И чтобы нам ее отдали, мы должны быть женаты. Так что, ты еще согласен на мне жениться?

— А ты…

— А я согласна. — Диана словно только сейчас заметила Реутова и Виктора. — Привет, ребята. В общем, я была у Наташи на работе. А там малышка бродит по коридору. Я поговорила с ней — ее зовут Алена, потом заехала в опекунский совет, взяла список документов. В общем, фату я не надену, но если…

— Завтра. — Бережной осторожно поднялся с кресла. — Завтра утром. Я позвоню сейчас в ЗАГС и договорюсь, а сегодня не шуми, мне нужно поработать еще. А потом мальчишник — стриптизерши, танцы до упаду, пьянка…

Это ничего, что вот так все шиворот-навыворот, с Дианой часто такое случается. Вот она хохочет — ну, какие стриптизерши и какой мальчишник, когда пару дней назад человека подстрелили, но представить полковника, пускающего слюни на стриптизерш, — очень смешно.

И Бережной смеется в ответ.

Дочка у них будет. Ну, дочка так дочка, Наташа с Олегом пойдут в его квартиру жить, когда поженятся. А они будут вместе. Потому что Диана именно та женщина, с которой ему хочется жить рядом, засыпать и просыпаться.

И Аленку они успеют поднять, ну какие их годы.

— Ребята, завтра на десять морально поддержите меня. — Бережной улыбнулся. — Форма одежды любая.

— Детям надо сказать. — Диана улыбнулась. — Дима был прав, я трусиха.

Воспоминание о Дмитрии не омрачило их радость, но печаль, проступившая в глазах Дианы, означала, что рана ее заживет не скоро.

* * *

Они сидели за круглым столом, лица их скрывали маски. Но они, конечно, знали друг друга и без них.

— Что будем делать?

Глаза женщины холодные и безжалостные, а ямочки на щеках, которые делают лицо милым и молодым, сейчас почти не видны.

— Нужно отступить и сделать паузу. — Пожилой господин нахмурился. — Мой бестолковый сын едва не напортил нам, но я справлюсь с ним. Иск отозван, все забудется, а посылки скоро дойдут по адресу и соберут свою жатву.

— Значит, решено. Нужно отступить. — Третий — самый молодой и самый безжалостный. — Я говорю и от имени своей матери. Но когда придет время, они все нам заплатят за все.

— Решено. — Женщина поднялась. — Пока нужно взять тайм-аут, по нашим следам пустили Истребителей.

— Ну, так ведь нас надо еще найти! — Молодой засмеялся. — Мать была права, большая часть людей — обычное отребье, зря потребляют кислород. А я…

Больше он не успел сказать ничего.

Взрыв страшной силы расколол стены, пол, небо, воздух вскипел и взорвался — и на месте старого склада на улице Алмазной образовался котлован, на дне которого уже начала собираться вода.

Весна все вылечит, нужно просто дать ей время.

Примечания

1

Барбитурат — лекарственный препарат на основе барбитуровой кислоты, основным свойством которого является угнетение центральной нервной системы, обладает снотворным действием.

Content

Алла Полянская
Вирус лжи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания