Сердцелом

Новеллы и стихи

Алина Кроткая

© Алина Кроткая, 2014

© Алина Кроткая, дизайн обложки, 2014

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Сердцелом

Посвящается Дементову Роману, без которого не родилось бы слово «Сердцелом»

Пролог

Я бережно промываю его. Холодное, скользкое и мёртвое. Помню, в детстве я хоронила котёнка. Мне было 11, и его загрызли крысы… Он только-только тогда открыл глаза. Мы жили в деревне, бабушка не церемонилась с кошками, отправляла их тела в мусорную яму. Его я ей не отдала. Не для этого я выкармливала этого малыша из соски. Помню, как я взяла лопату и кусок белого миткаля. А потом, с детским усердием, выкапывала ямку, чтобы положить туда небольшой комочек: белый, с красными разводами от крови.

Теперь я держу на ладони такой же важный для меня, и такой же холодный предмет. Только сейчас это не труп котёнка: я держу собственное сердце.

1

На дворе стоит апрель. Мой самый любимый месяц в году. Все 300 с лишним дней я ждала только его. Воздух в это время начинает пахнуть весной, солнце рано встаёт, утро снова похоже на утро, а не на склеп. Снова хочется жить, кричать, петь, гулять и наслаждаться. Радоваться освобождению весны из плена! …Сегодня 1 апреля: серое небо, сугробы и мрачные ветви. Сегодня чуда не произошло. И сегодня я прячу под плащом небольшую коробочку.

Я всегда гордилась своей эмоциональностью и слишком остро реагировала на события. Я никогда не любила полутонов: если радоваться, то без остановки, если огорчаться, то так …что моё сердце сломалось. Я стала всего лишь огромной капсулой жира и мышц, гробом из кожи для маленького комочка. И теперь я несла его в «Сердцелом». Никогда не думала, что однажды окажусь в этих 5% из 100. В 5% «сломанных». Я не подозревала, что переступлю порог этого белого здания.

«Сердцелом» многих пугал, от него шарахались, о нём перешёптывались. Но в его существовании, конечно же, был смысл. Ведь из сотни сломанных сердец можно было сделать одно живое. Спасти хоть одного умирающего человека. Это как металлолом, куда люди раньше приносили кучи ненужного материала, который потом переплавляли в востребованное изделие. Также и здесь: специализированный пункт по приёму сломанных сердец, люди с коробочками, денежная компенсация. Только плюс к этому ещё и отсутствие эмоций. Ни любви, ни тоски, ни боли. Человек, у которого сломалось сердце, больше никогда ничего не почувствует. Как правило, эти люди не умеют улыбаться, плакать, бояться и любить. Они становятся идеальными. Эмоции не мешают им жить. У них остаётся ум. Трезвый и расчётливый. Они обретают возможность безукоризненно выполнять работу и ни на что не отвлекаться. Никаких глупых влюблённостей, адреналина, безумств. Самое страшное, что я стала теперь одной из них. Скоро последняя связь с сердцем разорвётся, и оно окоченеет.

Поломка сердца считается редкой болезнью. Но она всё же стала частью нашего общества. Сердце останавливается только после сильной встряски. И никто не может предугадать, когда это случится. Ни один врач не в состоянии выписать витамины для профилактики. Раньше, если человек не мог справиться с бедой, его мозг отказывался работать и объявлял забастовку. Теперь всё стало прагматичнее: в наше время останавливается сердце. Не остаётся ничего, кроме как вытащить его, промыть, положить в коробочку и отнести в утилизацию.

А вот и оно – высокое белое здание. Я прижимаю коробочку сильнее и ещё медленнее иду по коридору. В регистратуре мне дают бланки, ручку и время для заполнения. Фамилия, имя, возраст, дата поломки, причина. После заполнения меня провожают наверх. В кабинет «Исповеди». Так его зовут в народе. В нём мне предстояло задержаться на несколько часов, чтобы рассказать о причине поломки. В мельчайших деталях. Сотрудники «Сердцелома» безжалостно всё фиксируют. А затем дают удостоверение об утилизации.

Я поставила коробку на специальный поднос. Больше она мне не принадлежала.

– Здравствуйте, Алина. Вы, наверное, сейчас странно себя ощущаете. Это пройдёт. Связь с сердцем оборвётся в течение суток. Вы перестанете вообще что-либо чувствовать. А пока в вас не умерли эмоции, я хочу понять, как это случилось. Что произошло? Почему ваше сердце не выдержало?

Она достала бланк истории поломки и приготовила ручку.

2

– Друзья часто смеялись, что мы задушим друг друга в эмоциях. Мы оба были ненормальными, пытались жить спонтанно, сиюминутно, здесь и сейчас. Наслаждались каждым днём. Я даже сделала себе татуировку Carpe diem на спине. А он обожал шокировать, эпатировать и удивлять народ. Любил скорость, адреналин, смех и безумия. Точно так же, как и я.

Когда мы начали встречаться, я приходила домой и… плакала. Я рыдала взахлёб от счастья, так как не могла поверить, что это ОН меня только что целовал, что это ЕГО губы вели точный отсчёт от шеи к плечу. У нас была такая игра: перед тем, как попрощаться, он говорил шёпотом: «Давай посчитаем?», – я не успевала ответить, как его руки уже аккуратно отодвигали воротник платья и убирали мои волосы. Затем он прикасался губами к шее, чуть ниже мочки уха, и очень медленно и нежно целовал. Я выдыхала: «Раз». Он опускался на сантиметр ниже и повторял то же действие под тихое: «Два». На цифре «пять» моё дыхание начинало прерываться, а голос становился хриплым. На цифре «восемь» плечо заканчивалось. Восемь самых сладких цифр. Восемь… А потом я приходила домой и плакала от счастья.

В ту пору я писала стихи в невероятном количестве. Казалось, 20 лет до этого я просто молчала, и теперь всё, что я так хотела сказать, выливалось на бумагу. Он делал со мной что-то странное. Дарил эмоции, которые переполняли и разрушали меня. Мне нужен был выход, выброс, выплеск. Я выплёвывала слова на бумагу, лихорадочно записывала аритмичные строки, бредила ими. Однажды мне приснилось, как я пишу стихи на его обнажённом теле, вывожу букву за буквой, всё сильнее нажимая ручкой на его кожу. Я писала витиеватые строчки, чертила руны и целовала эти символы. Фантазия захватила меня полностью. Тогда же я написала стихотворение под названием «Мне снилось, что я писала стихи», а несколько следующих ночей не могла уснуть. Когда мы встретились, я попросила его снять футболку, взяла ручку и на спине стала рисовать те самые буквы, то стихотворение. С тех пор это превратилось в традицию. Плечи, спина, руки, грудь – всё покрывалось моими новыми строчками.

Я прибегала к нему на работу в разгар дня, потому что мне нужно было сказать ему несколько фраз. Важных-важных фраз. Ради этого я ехала сначала в метро, потом в электричке, а затем и в маршрутке. Чтобы, задыхаясь, влететь в размеренно-чопорный офис, в своих ярко-розовых или пронзительно-синих колготках, с копной рыжих волос на голове и в безумных юбках; ворваться в его программы и коды, закатать до локтя рубашку и размашисто написать «я так скучала по тебе». Потом чуть укусить его за нижнюю губу, опустить рукав обратно и побежать на все свои бесконечные съёмки, монтажи и планёрки, а он оставался в скучном офисе. Этот парень был программистом, разрабатывал новые проекты для ведущих компаний. Я поражалась, как он – сгусток позитива и безумия, днями напролёт пишет непонятные закорючки и унылые коды? Как этот удивительный человек выбрал себе такую скучную профессию? Пожалуй, это была единственная область, в которой он был предсказуем и последователен.

Помню, как я начитывала на диктофон свой любимый отрывок из «Маленького принца», тот самый про «приручить». Я проговорила этот кусочек, записала на диск и подарила ему, потому что однажды он сказал: «У тебя очень красивый голос, я хотел бы под него засыпать каждый вечер». Помню, как я покупала белую гвоздику и зелёную гуашь, а потом старательно красила цветок целый вечер, ведь ему нравился Оскар Уальд, который носил в петлице зелёную гвоздику – признак оригинальности. Помню, как рисовала ему по-детски наивные открытки, вырезая фотографии, буквы из журналов, наклеивая на бумагу какие-то дорогие мне обломки. А ещё он обожал мою коллекцию безумных разноцветных колготок и шарфов, ногти невероятных оттенков и вызывающие платья. Часто смеялся, называл меня клубком эмоций и говорил: «Ты безумна, нестандартна, заражаешь всех вокруг своей неугомонностью».

Помню, как часто я давала ему ручку, снимала блузку и просила что-нибудь нарисовать на мне. Он старательно выводил во всю спину ангельские крылья. Правда, никогда ему не удавалось дорисовать до конца… Каждый штрих я воспринимала, как царапину ножом: резкую, чёткую, захватывающую дыхание и возбуждающую. От каждой чёрточки у меня пересыхало в горле, а лёгкие будто вскрывали бритвой. Разводы от ручки потом часто оставались на простынях…

Моей самой большой эротической фантазией стали краски. Я часто представляла, как стою перед ним обнажённая. Он медленно рисует на мне что-то, касаясь разных мест, засовывает в краску пальцы и потом проводит ими по мне. Это так и осталось моей фантазией…

Летом мы долго гуляли по городу. Десятки километров, сотни переулков и тысячи шагов. Мы приходили домой, у меня безумно болели ноги. Они были чёрными от дорожной грязи, ведь оставшиеся несколько километров я шла босиком. Тогда он нёс меня в ванную, наполнял таз горячей водой, вставал на колени и бережно мыл мне ноги… Аккуратно наливал на мочалку гель, и ласково касался ею стоп. Затем он вытирал их и надевал свои белые носки. Почему-то, в белых, подвернутых носочках, я казалась ему невероятно сексуальной.

Каждый день он писал мне безумно красивые смс. Они были как японские хокку. Каждый вечер я бережно переписывала их в блокнот. Я боялась, что потеряю телефон, и их вместе с ним.

Вот этот блокнот, в отдел вещественных доказательств, – я протянула ей маленький чёрный прямоугольник.

– Помню, как однажды мы целовались прямо посреди шумной трассы, стоя на двойной сплошной. В холодный зимний день. Слушали вместе плеер и щурились от солнца. Вокруг быстро летели машины, летели проклятия водителей, летел к чёрту весь мир под моими ногами. Был только этот адреналин и его губы. Мне тогда казалось, что если нас собьёт машина, то я умру в одну из самых счастливых минут. Мы хотели повторить этот трюк летом, босиком, под дождём, слушая песню «Slave to love»… К сожалению, этим летом я уже ничего не почувствую.

Он был очень странным человеком. Вот он, безумный в своих романтических порывах, готовый целоваться на обломке моста, неожиданно появляться, резко исчезать, смеяться, щекотать, удивлять. А вот он, до безобразия рациональный и сухой. Бывали дни, когда он был невероятно чёрств и равнодушен. Я прибегала к нему домой и чувствовала себя лишним предметом интерьера. Он на меня никак не реагировал. Вообще. Мне казалось, что если я станцую «Ламбаду» на столе абсолютно голая, он даже не поднимет глаз. Я подходила к нему, обнимала за шею. Кусала за мочку уха, целовала, а он сидел, как мраморный, и писал свои чёртовые программы. Я спрашивала: «Что случилось?», – а он отвечал, – «Всё хорошо, ты просто придумываешь». Бывали дни, когда мы сидели в полном молчании, в разных концах комнаты – он за компьютером, я за ноутбуком. Он не ронял ни слова. Мне это надоедало, я раздевалась догола и растягивалась на покрывале, насвистывая какую-нибудь песенку и небрежно стуча по клавиатуре, а он просто оборачивался на меня, не мигая, смотрел пару секунд и снова погружался в свой компьютер. Он никак не комментировал такие дни. А ночи… Холодные, страшные и чужие… Когда он лежал рядом, на расстоянии вытянутой руки, и никак не реагировал на меня. Я пыталась его обнять, а он скидывал руки и ровно говорил, что ему так неудобно. Я пыталась поцеловать его, а он просто отворачивался. Он засыпал, и я плакала… Просто лежала и грызла зубами подушку. Он часто слышал мои всхлипы. Иногда, сквозь зубы, цедил: «Ну, вот опять что-то себе придумала. Спи уже», – и отворачивался. Сколько раз тогда я давала себе слово, что утром же соберу свои вещи, и всё… И не будет больше в моей жизни всех этих страшных ночей. А на следующий день он опять становился прежним… Как будто ничего не было. Как будто я всё выдумала.

А ещё помню: год назад, июль, +40. До дрожи тёплые ночи. Озеро. Такое огромное, что я называла его морем. Чёрное – чёрное в ночи. Оно было вокруг. У него не было краёв, оно не знало конца. На самой мы стояли вдвоём, он держал меня на руках, смеющуюся, удивлённую, восторженную. Я говорила: «Смотри, какое небо! Ты только посмотри!» Я рассказывала ему о поэзии, гениях и литературных вечерах. Читала ему стихи прямо на середине этого озера. Он понимал. Он слушал. Ему был интересен весь этот бред и всё это ночное безумие. Мы ездили туда на мото-слёт. Сколько километров я проехала вместе с ним! Столько дорог, закатов, рассветов, водохранилищ и огней Москвы я видела из-за его спины и наклонённой головы в шлеме… Новый мир. Волшебный. Непостижимый. Целая жизнь в одно лето, со сладким запахом асфальта.

Он был заражён дорогой и скоростью, открыт для новых встреч, друзей и приключений. Он настолько позитивный и жизнерадостный, что заражал всё вокруг этим теплом. Его звали камикадзе, ненормальным и психом. Только он мог лететь по «Ленинградке» со скоростью 300 км в час, а то и больше. Ничего не боялся. Казалось, ничто не может нарушить его спокойствия. Он влюбил меня в мотоциклы, подсадил на этот наркотик. Жизнь без скорости – стала не жизнью. Утро без рассвета на мото – не утром. Мы слыли сумасшедшей парочкой: безбашенный гонщик со своей ненормальной рыжей девицей. Это было круто. А потом, утром, после ночи «покатушек», он шёл в свой офис, надевал серый пиджак и отрешённо писал программы. Удивительный человек.

– И что же могло случиться? Почему остановилось ваше сердце? – недоумённо спросила психолог. – Он умер? – понизила она голос.

– Нет. Он жив. Прекрасно себя чувствует. Просто однажды я пришла к нему, мы в тот день как раз собирались исследовать ещё одну крышу, с которой открывался сумасшедший вид, и… Я влетела в его комнату, обняла за шею, а он… Он спокойно отстранил меня и ровно сказал:

– Тебе ещё не надоело, а? Всё. Хватит. Мне наскучил этот эксперимент.

– Эксперимент? Какой ещё эксперимент?», – спросила я.

– Этот. С поцелуйчиками, киношными выходками и прочим бредом. Успокойся уже, наконец, а?

Это говорил человек, который две недели назад целовал меня на крыше самого высокого здания в Москве. Человек, которому я доверила больше, чем Богу и всем своим Рунам. Человек, который столько раз держал меня над пропастью, в прямом смысле слова. Да, что там, – махнула рукой. – Я всё уже рассказала. Он был абсолютно спокоен. Невозмутим. Стоял, глядя мне прямо в глаза. Я подошла к нему, вымучено улыбнулась, обняла и сказала: «Ты же шутишь, правда? Это твой очередной розыгрыш?» – погладила его по щеке. Он резко схватил меня за руку, больно отвёл её назад и сказал, чеканя каждое слово: «Я же сказал Х-в-а-т-и-т. Ты понимаешь слова? Иди домой. Всё это был цирк. Эксперимент. Спасибо за участие. Ты свободна. Мне надоело».

3

– Назовите имя этого мужчины. Он потенциально опасен для общества. Мы должны внести его в базу данных.

– Его зовут… Н. Ж. (ЭнЖэ), – выдохнула я, – этого человека зовут Н. Ж.

Женщина молчала. Она недоумённо смотрела на меня. В её взгляде читались удивление и разочарование.

– Н. Ж.? – переспросила она.

Я кивнула, сглотнув огромный ком в горле.

– Но у него нет сердца! – уверенно воскликнула дама. – Его сердце сломалось ещё три года назад. Мы его уже переработали, – добавила она тихо.

Я молчала. Это какая-то шутка! Она зачем-то играет со мной. Это часть эксперимента? Так нужно? Ведь я своими ушами слышала, как громко бьётся сердце у него в груди!

– Это какое-то недоразумение. Мы говорим о разных людях.

– Нет, мы говорим об одном и том же человеке. Простите, мне очень жаль. Я не понимаю, как такое могло случиться. Придётся поднять старые бумаги. Мне нужна ваша помощь.

Больше она не сказала ни слова. Я тоже. Я всё ещё думала, что это просто ошибка. Мы шли по пустым коридорам, они были выкрашены блёклой серой краской, как и стены моего сегодняшнего мира. Затем мы спустились в подвал и подошли к массивной железной двери.

– Добрый день, – сказала она в открывшееся окошечко. – Мне нужны данные на Н. Ж. Номер 6557822. Полное личное дело, пожалуйста.

4

– …И потом она умерла. Его сердце сначала стало отставать, потом тикать всё медленнее, а однажды он обнаружил, что больше не грустит. Ему стало всё равно, что ЕЁ нет рядом. Он делал повседневную работу, машинально общался с людьми, и ничего не чувствовал. Ни боли, ни утраты, ни любви. Сердце помогло ему. Оно просто перестало стучать. Прекратило качать кровь. Это один из редких случаев, когда остановка пошла во благо.

Он принёс его уже совсем холодным и окоченевшим. С таким же окоченевшим выражением лица. Бесстрастно рассказал всю историю. В деталях.

Он говорил о её русых волосах, о том, как она накручивала пряди на пальцы, когда что-то рассказывала. Он вспоминал, как она приподнимала уголок рта, когда была заинтересована: с подробностями говорил обо всех деталях. Он произносил её имя с отрешённым выражением глаз. Полина. Её звали Полина. Нелепая смерть. Она лежала прямо у него на руках. Точнее, то, что теперь смутно напоминало её… Он, с хирургической точностью, рассказал обо всех метаморфозах её тела. Описал каждую лужу крови, слизь и месиво из костей и тряпок. Тогда мы подумали: «Как же ему повезло, что сердце перестало работать. Как же ему повезло!». У этого человека в груди была огромная дыра. И это тот случай, когда сказанное – не метафора. Вот его рентген. Смотрите.

Только что я поймала себя на мысли: «Как же хорошо, что и моё сердце не бьётся!». Наверное, его бы сдавливало судорогами от услышанного. Оно бы перекачало потоки солёных слёз в глаза. А сейчас это была лишь история. История, с фотографией когда-то любимых мною глаз. Они стеклянно смотрели с изображения.

– Но, тем не менее, я не понимаю…, – продолжила она. – Вы рассказывали о любви. А он не способен любить. Физически не способен. Мы должны в этом разобраться. Я доложу руководству. У него же дырка в груди! – воскликнула женщина, рассматривая снимок.

5

Я шла под серым небом, и в голове у меня пульсировало: «Его сердце сломалось, его сердце сломалось, его сердце сломалось»… Но, что же я тогда столько раз слышала?! Каждый раз, когда я ложилась ему на грудь, сердце, как молоток о наковальню, колотило в моё ухо. Порой мне казалось, что оно выпрыгнет и больно ударит меня по щеке. Я часто шутила, что это – мечта ди-джея. Идеальная бас-бочка. Говорила, что на этот ритм можно положить любую музыку, и она станет самым лучшим произведением, написанным человечеством за тысячи лет…

6

Два дня спустя мне пришла повестка в «Сердцелом». Три дня спустя я была там. Напротив сидел Н. Ж, вокруг – какие-то люди, с кипой бумаг и снимков. Они все были членами «Сердцелома». Это мероприятие было похоже на мини-суд. Сегодня все мы хотели услышать правду.

Н. Ж. был в центре. Равнодушный. Холодный. Пустой.

Он начал говорить спокойно и медленно, обращаясь ко мне.

– Нам было тогда по 20. Как тебе сейчас. Мы учились на последнем курсе института. Я – на факультете фотографии, она – рекламы. Мы были молоды и невероятно влюблены друг в друга.

Я в ту пору не расставался с фотоаппаратом. Ни на час. Я запечатлевал всё, что видел. Пытался поймать уходящий момент. Знаешь, как Клод Моне на своих картинах. Я мечтал снять самое прекрасное, что есть. Грезил странными фотографиями, новыми образами и необычными ракурсами. Помню, как залез на 37-этажный дом и стоял на узеньком карнизе, прижавшись спиной к бетонной стене, только ради того, чтобы сфотографировать закат солнца.

Потом моей страстью стали разрушения. Места, которые раньше были наполнены жизнью и улыбками, а теперь представляли собой лишь бетонную кучу с обломками. Я лазил с фотоаппаратом по всем этим заброшенным больницам, складам, бомбоубежищам, недостройкам. Там познакомился с забавными людьми – они назвали себя сталкерами и диггерами.

Однажды мы залезли в метрострой. Ребятам было интересно исследовать тоннель, мне же – необходимо всё это заснять на пленку. Эскалаторы, брошенные инструменты, дежурный свет, рельсы, вагонетки. Сумасшедший драйв от того, что нас могут засечь. Голоса рабочих вдалеке. Платформа, по которой ещё не ходили пассажиры, в пыли и металлических конструкциях. Первый тоннель метро, который я увидел. Там были ещё свежеположенные рельсы и новенькие провода. Это было круто.

Когда я показывал Полине те фото, её восторгу не было предела. Она дулась потом, что я пошёл туда без неё. И никакие оправдания, что это была спонтанная вылазка, не действовали. В тот день я клятвенно пообещал взять её с собой.

Был конец зимы. Жуткая метель. Мой друг нашёл очень удобный «залаз» в метро. Прямо в действующий тоннель. Вечером мы хотели его исследовать. Как она радовалась, когда я позвал её с собой! Как смешно снаряжалась в путь! Впервые за два года я увидел её в джинсах и кроссовках.

Она прямо подпрыгивала от нетерпения, когда мы шли к двери в подземный рай. «Залаз» оказался в будке, рядом с обычной многоэтажкой. Железный лист, замуровавший дверь, был отогнут снизу сантиметров на 50. Если лечь на землю, можно было ползком протиснуться внутрь. Благо, лежал снег, и не надо было пачкать одежду.

Нас было четверо. Мы разбились на пары. Лезть предстояло в дырку размером сантиметров 30, не больше: в бетонной стене какой-то умник просто вытащил несколько блоков и изогнул решетку. Нам предстояло протиснуться туда. Эта дырка была на уровне наших ног, но выходила под самым потолком с другой стороны. Стоит сказать, что мы спрыгнули не в сам тоннель: это был небольшой отросток, соединявший две ветки. По нему поезда почти не ходили. Раз в полгода, и то по обещанию. Он был длинной метро 100 и выходил на самый настоящий действующий путь. Мы шли вперёд. Где-то впереди гремел поезд, Полина каждый раз испуганно вздрагивала, улыбаясь при этом во весь рот. Всё пространство было освещено дежурным светом. По бокам висели провода, балки и снова провода. Изредка попадались какие-то стойки с лестницами, за которыми можно было спрятаться. Мы шли вперёд прямо по рельсам. Ребята ждали нас за углом. Всё оборудование было у них. В тот день мы вооружились по полной программе.

Мы дошли до конца, прижались к стене, и в ту же минуту, справа от нас, пролетел поезд. Мы стояли и зачарованно смотрели на него. В вагонах было светло, люди смеялись, читали газеты или просто дремали, проносясь в каком-то полуметре от нас. Это было так необычно. Завораживающе.

Полина кричала, что это самое уникальное свидание, которое у неё было. Она прямо захлёбывалась восторгом. Мы перебежали ещё один участок пути, спрятались за щитком и теперь могли наблюдать, как поезд несётся прямо на нас, сворачивая в самую страшную секунду.

– Давай погуляем по рельсам? Там, в служебном тоннеле, – попросила она.

Через пару минут она важно вышагивала и балансировала, а я крепко держал её за руку. Сначала мы шли в одну сторону, потом в другую. Тоннель делал крутой поворот, это ей особенно нравилось. Казалось, что сейчас упрёшься в стенку, но рельса в последний момент изгибалась, и снова виднелся свет.

Нагулявшись, мы отправились фотографировать. Я выставлял штатив, камеру и настраивал выдержку. Хотел сделать необычные фото из тоннеля, с летящим на меня поездом. Захватывающие и волнующие.

Сначала, разумеется, я фотографировал её: Полина на рельсах, Полина на фоне поезда, Полина крупно, Полина мелко, Полина за щитком, Полина … Полина… Мне понадобился другой штатив, и я попросил её принести его. Он был как раз в том безопасном тоннеле. Я в это время стоял на пятачке, где в разные стороны расходились рельсы, и был так поглощён этой картиной, что боялся отвлечься хоть на минуту и потерять нужный угол. Я обнимал глазами все те провода и камни.

Сначала я услышал её шаги, потом звон железок, а затем …звук остановившегося поезда. Да. Именно в тот момент, именно в тот день по служебному тоннелю ехал поезд… Он резко вылетел из-за поворота и …раздавил её собой. Визг тормозов, эхо её вопля, грохот рельс: всё случилось в одну секунду. Этот гул… На весь тоннель… Рельсы, залитые кровью и какой-то слизью, мелкие обрывки одежды, осколки костей. Полина… Такой я видел её в последний раз. Её тело просто разбросало по периметру. Его размазало, как кетчуп по хот-догу… Дальше я помню смутно. Мат машиниста, наряд полиции, разборка. Какие-то люди, мучившие меня вопросами, какие-то бумаги, какое-то дело. Его потом замяли. Слишком скандальным получился бы процесс: группа подростков влезла на запрещенный объект, погибла девушка. Так как всё случилось по нашей вине, претензий не было. Этот случай не придали огласке…

Знаешь, каким был последний снимок, который я видел? Следственная фотография Полины, то есть остатки её тела на рельсах. Эксперт безжалостно сделал это фото на мою камеру.

Близкие тогда испугались, что моё сердце сломается. Но оно билось. Стучало в, приложенные к нему, ладони. Все тогда вздохнули с облегчением. Но рано. Оно сыграло злую шутку. Стало барахлить: биться реже, замирать, отставать, и снова возвращаться к нормальному ритму. Мне хотелось выть от боли, что я и делал. Я сжимал в зубах шарф и плакал. Скулил. Бил кулаками стены. Ведь это я! Ведь это из-за меня у неё и похорон человеческих не было! Все её останки поместились бы в коробку из-под ноутбука. Это месиво, раньше бывшее моей любимой девушкой, хоронили в закрытом гробу. И даже родителям не позволили увидеть, во что она превратилась! Иначе их сердца тоже пришлось бы нести в «Сердцелом»…

А однажды я проснулся и поймал себя на мысли, что это утро очень свежее и чистое… Я больше не винил себя и не выворачивался от боли. Потому что я её не чувствовал. Сердце сломалось. Навсегда. Через две недели после смерти Полины, через 14 дней после перебоев и остановок. Оно просто перестало работать. Я стал таким, как сейчас. Долго медлил, прежде чем отнести его в «Сердцелом». Я принёс его, когда связь совсем оборвалась, и оно окоченело. – Я вспомнила его рентген. Дырку на месте сердца….

– Никто не узнал, что оно сломалось. Я никому не сказал. Не хотел, чтобы перешёптывались, жалели. Сжёг квитанцию о сдаче в утилизацию и вживил чип. Он так же колотит. Его проектировали специально под мой организм. – Так вот, что так сильно стучало…

– Теперь я не отвлекался на переживания. Радость, грусть, сожаление – всё это было не в моём кружке, а с другой стороны листа. Моя же плоскость была чиста. Вся энергия уходила в учёбу. Родители всегда мечтали, чтобы я занялся серьёзным делом. Им претило моё творчество и оптика. Теперь я был готов их порадовать: стал получать второе высшее образование. По программированию. Мне ничего не мешало. Я штудировал книги по ночам, они импонировали мне своей чёткостью и ритмом. Они были похожи на меня: ни капли эмоций, ни капли живого. Я существовал в алгоритмах и программных кодах два года. Я был самым рациональным человеком. Безупречной машиной. Прекрасным роботом. Идеальным героем для книг Замятина и Оруэлла. А потом я понял, что не живу, я – всего лишь кнопка, существующая под действием пружин всего автомата. Я захотел что-то изменить. Я жаждал эмоций. Пусть бутафорных. Но эмоций. Я хотел видеть их рядом с собой.

Я стал внимательно всматриваться в лица людей: пытался запомнить, какие жесты они делают в определённые моменты, при каких обстоятельствах поджимают губы, закатывают глаза, теребят рукава или дотрагиваются до носа. Я купил тонны книг по невербальным коммуникациям. Учился улыбаться и делать вид, что опечален. Учился закатывать глаза от восторга или нервно потирать веко, когда вру. Я просмотрел километры пленки с сопливыми мелодрамами, внимательно наблюдая за поведением влюбленных. За их глупостями, срывами и порывами. На это ушло около года. А потом… Кто-то наверху, наверное, решил устроить мне экзамен, и …я познакомился с тобой, – он в упор посмотрел на меня.

– А, это было даже забавно. И, безусловно, интересно. Моя жизнь наполнилась смыслом. Я пытался стать великолепным актёром. Перед каждой нашей встречей я смотрел десятки фильмов про любовь, ставил их на паузу и записывал в блокнот все жесты и поступки. Перед каждой нашей встречей я читал книги о любви, запоминая слова и фразы. А потом проверял их. Ты была мне нужна. В тебе бились и дрались эмоции. Именно ты стала моей батарейкой. Именно с тебя я брал пример. Весь этот твой бред со стихами и рисунками на теле я воспринимал как вызов и старался соответствовать, хотел быть ещё безумнее. Ещё правдоподобнее. Я ничего не чувствовал, занимаясь с тобой любовью. И, конечно же, мне было плевать, больно тебе, страшно или обидно в определённые моменты. Но я был верен своей игре. Жалостливо поджимал губы и мусолил: «Девочка моя, всё пройдёт». Я часами сидел в парках и наблюдал за влюбленными, чтобы потом в точности воспроизвести каждое движение и улыбку. Ты мне, вроде бы, верила.

А ещё я купил тогда мотоцикл. Байкер, король дорог, безумец. Это точно должно было всех обмануть. Я летал, как сумасшедший. Обо мне говорили, что я ничего не боюсь. А я и правда не боялся – ну и что, что стрелка спидометра уже упала? И плевать, что дорога неровная. Я же не чувствовал ровным счетом ничего. Да, рассказывал все эти байки про неповторимый ветер в лицо, драйв и оргазм от скорости. Но не чувствовал ни-че-го. Порой даже завидовал тем ребятам, которые боялись выжать и 160. Страх… Они знают хотя бы его. Счастливые.

Но я же не мог вечно играть. Физически не мог. У меня не получалось дарить тебе этих мишек и поцелуйчики. Иногда меня срывало. Я даже при тебе снимал маску и был собой. Ты часто плакала в эти дни. Но после короткого тайм-аута я вспоминал о своём эксперименте и снова становился нежен.

Спустя год я понял, что меня это начинает раздражать. Все мои клоунские ужимки не приближают меня к цели. Сколько бы я ни корчил из себя влюбленного, я никогда уже не полюблю. Каждая моя улыбка – всего лишь результат правильного напряжения мышц. Я понял, что обмануть себя не удастся, а на других мне уже было всё равно. Пусть думают, что хотят. Оно того не стоит. В тот же день я вывез на свалку все книги по невербалике, фильмы о любви и стопки блокнотов с наблюдениями. Я смирился. Опустил руки. Сдался.

Я не думал, что смогу сломать чужое сердце. Это не было моей целью.

7

Спустя два месяца

Всё закончилось. Н. Ж. насильно заставили забрать сертификат об утилизации, а также сообщили на работу и родителям. Теперь, сказали в «Сердцеломе», так будут делать с каждым, чтобы избежать подобных ошибок. Мне же выдали обратно пустую коробку, добавив к ней документы и денежную компенсацию.

Как будто два пласта успокоительного… Как будто какая-то тётка с ведром и шваброй пришла и дочиста отмыла мои мысли. Чистота, свежесть и пустота. Я больше ничего не боялась, ни о чём не переживала, ничего не чувствовала. Собаки меня больше не раздражали, дети не умиляли, а парочки в метро не смущали.

Я стала шикарно выглядеть, потому что больше не зависела от своих эмоций и слабостей. Я питалась определенное количество раз, в нужном соотношении белков и углеводов. Еда была для меня нужностью, а не радостью. Я часами тренировала тело, без лишних мыслей и неуверенности. Я перекрасила волосы в свой натуральный русый цвет, т. к. не видела больше практического смысла щеголять «пожаром на голове». Я сменила все свои розово-зелёно-синие колготки – на строгие чулки, а байкерский экип – на сдержанные платья. В итоге, стала настоящей женщиной, лучшим работником и надежным другом. Идеальным роботом для выполнения социальных функций. Инфузорией туфелькой, примитивной амёбой. Клеткой без ядра. Водорослью.

Зачем я живу? Чтобы принести пользу миру? Мир всё равно останется прежним. «Ослепительно снежным и сомнительно нежным» (Бродский). Зачем…

Я не умею улыбаться, любить и испытывать оргазм. Не умею наслаждаться жизнью. Carpe diem на спине превратилась в насмешку.

8

Н. Ж. стоял передо мной и делал вид, что улыбается. Смотрел на меня и нежно проводил пальцами по губам. На полу стояли банки с краской… Литры краски вокруг. Кольцо из тягучей жижи. Кисти: разных размеров, цветов и жёсткостей. Я стояла в центре этой вакханалии. Обнажённая. Белоснежная. Снова рыжеволосая.

Н. Ж. опустил пальцы в красную краску. Вытащил их из банки, и на паркет упали первые капли. Он выпрямил руки и дотронулся ими до моего тела: провёл черту от груди до живота, мазнул по шее. Дальше всё напоминало безумный танец: он быстро опускал пальцы в различные цвета и вытирал их об меня, ставя кляксы и точки. Поллок позавидовал бы такому холсту…

Н. Ж. гладил меня кончиками пальцев, прижимал ко мне ладони, надавливал на меня запястьями. Затем настал черед кисточек. Первая была очень жесткая и твердая. Он аккуратно проводил её лезвием по моим бёдрам, рисовал под коленками, щекотал за ухом. Затем настал черёд самой мягкой и нежной – ею он разрисовывал грудь и обводил контур губ. Моё тело превратилось в картину из сгустков краски и ломаных линий. Я вся была покрыта какими-то первобытными узорами, а он всё не останавливался, нанося слой за слоем, цвет за цветом… И затем нарисовал красный круг в левой части груди: сердце.

Моя давняя фантазия обретала реальные контуры, краска стекала с меня, а кисти танцевали вокруг. Я не видела ничего, кроме приподнятых уголков губ Н. Ж. Я ничего не чувствовала, кроме его пальцев, липких и теплых.

Он поднял с пола нож. Попросил меня повернуться спиной. Медленно он обводил буквы на моём позвоночнике… Теперь они были даже не чёрными. На месте татуировки зияла открытая рана, из которой струями вытекала кровь, с примесью разноцветной краски… «Carpe diem», – сказал он.

Затем он повернул меня к себе и точно также обвёл контур нарисованного сердца. Теперь я кровоточила симметрично: красным кольцом на груди и 16-сантиметровой полосой на позвоночнике… Мечта художника. Фантазия безумца. Моё последнее желание.

«Давай, – прошептала я.– Уж лучше так, чем жить, как ты. Давай. Ты мне обещал!»

Н. Ж. продолжил… Теперь он использовал нож вместо пальцев и кистей. Он чертил глубокие порезы и легкие царапины. Краска питалась моей кровью и медленно стекала на пол. Живой оскверненный холст. Существо с нарисованным сердцем.

Но я чувствовала! Впервые, за несколько месяцев. Плевать, что этим чувством была дикая боль. У меня не было эмоций и страха, у меня не было ничего. Кроме этой боли.

Он нежно провёл языком по запястью, и его губы окрасились в синий. Затем он поднёс лезвие к моим венам. Туда, где ещё секунду назад запечатлел поцелуй. Резко взмахнул. То же самое сделал со второй рукой.

Теперь я была обладательницей экстравагантных браслетов. Красная кровь смешивалась с синей краской и представляла собой мой любимый фиолетовый цвет. Я удивленно развернула к себе руки, посмотрела на них и умерла….

Н. Ж. взял полотенце, вытер с себя краску, спокойно перешагнул через своё произведение и пошёл пить чай.

Алина Кроткая, 2012 год

Заменитель сахара

Посвящается Киту

1

– Доброе утро, ты будешь чай? Хотя, да, глупый вопрос, – говорю я, и всё же наливаю две чашки чёрного. Одну ставлю себе, вторую – ему.

– Включи что-нибудь, не люблю тишину.

Я ставлю его любимую песню группы со странным названием. Несколько лет подряд запрещала себе её слушать.

– Шикос, – начинает подпевать припеву. Обожаю, когда он так делает.

– Ещё есть «Цезарь». И да, теперь он похож на настоящий, можешь не возмущаться: курица обжарена, салат – «Айсберг», а сыр, конечно же, «Пармезан». Всё как надо, – зачем я ему это говорю, он же всё равно не может теперь есть.

– Пасиб, дорогуш, – терпеть не могу эти дурацкие словечки, но без них Кит не был бы похож на самого себя. Поэтому, пришлось их добавить.

Мы сидим на моей кухне, часы показывают 10, а за окном октябрь. Несколько лет назад это был самый страшный месяц за всю мою жизнь. До сих пор передёргивает, когда я слышу одно лишь его название. Тогда Кит позвонил мне и … Ладно, не будем, теперь-то всё хорошо.

– Я сейчас по делам, а вечером приду. Ты дома будешь?

– Как ни странно, но да, – вертикальный шрамик на верхней губе поехал в сторону. – С недавних пор я почему-то совсем не могу выйти из квартиры, несколько раз пробовал. Со мной точно всё нормально?

– Конечно, – улыбаюсь я. – Ты привыкнешь.

Чёрт, мне нужно успеть продлить время до полудня. Я оперативно убираю со стола и после этого обнимаю Кита за плечи. Странное ощущение, до сих пор не могу к нему привыкнуть. Пальцы покалывает, будто по ним пустили ток. Но я всё равно очень рада, что могу хотя бы трогать его и целовать. Слишком давно я об этом мечтала.

Когда я закрываю входную дверь, Кит так и сидит на кухне, перед ним – нетронутые чай и салат. Он озадаченно смотрит на посуду и делает попытки взять её в руки.

2

Я огляделась по сторонам. Вроде бы, никого нет. Воткнув взгляд в землю, я быстро свернула в переулок. Полуразваленное, с виду, здание было через десять шагов. На фасаде висели блёклые потрескавшиеся надписи «Ритуальные услуги», «Помни», «Контора Эм». Любой человек в здравом уме обошёл бы этого трухлявого монстра стороной, но я уверенно потянула на себя дверь. Прямо были две лестницы – одна вверх, другая в подвал. Я выбрала вторую.

– Добрый день. Я по поводу продления времени.

– Как вас зовут? К какому мастеру вы записаны?

– Ника. К Хроносу.

– Проходите, – сочувственно улыбается девушка за стойкой.

Хронос снова сидит за Прибором. Что-то внимательно измеряет и списывает показания. Потом поднимает на меня тяжёлый взгляд.

– Истёк срок действия?

– Да.

– Сколько ему ещё осталось?

– 20 минут, – смотрю на часы.

– Хорошо. Сейчас я всё сделаю. Но деньги вперёд, вы знаете правила.

– Держите. Здесь на 30% больше, чем в прошлом месяце.

– Мне нравится, что вы всё помните. В следующий раз нужно будет на 50% больше.

– Да, а через какое-то время мне придётся платить две, три и четыре цены, – понимающе усмехаюсь я.

– Но ведь оно того стоит?

– Стоит.

– Не переживайте, когда сумма дойдёт до 500%, то замрёт на месте. Если вы к тому времени, конечно, не сойдёте с ума, – делает многозначительное лицо.

– Я давно не была так счастлива. Вряд ли. У нас осталось 10 минут, продлевайте.

Он ничего не ответил. Нажал что-то на Приборе. На огромном экране появились кардиограммы и схемы. В дальнем углу комнаты замигала красная лампочка.

– Проходите, садитесь, надевайте шлем, – буднично сказал он.

Процедура началась снова.

– Как можно детальнее вспомните его. Внешность, голос, характер. Просто закройте глаза и думайте о нём. И руки не забудьте положить на панель.

Всё, как в прошлый раз. Скоро это станет привычным ритуалом. Я вспоминаю всякие забавные мелочи, чтобы картина была максимально подробной. Вот он кривляется за рулём машины, подпевая любимой песне, а вот – серьёзно разговаривает по телефону с сотрудником банка. Варит кофе, рассказывая о преимуществах гейзерной кофеварки, и режет мой любимый торт, который ни один адекватный человек и тортом-то не назовёт. Вот он по-дурацки смеётся, корчит рожи, а вот – обнимает меня перед сном, и я боюсь пошевелиться, чтобы не разрушить волшебные чары. Всё это каким-то бешеным калейдоскопом крутится у меня в голове. Мысли прыгают друг через друга, крутят сальто, соревнуются в уникальности. По телу пробегает ток, а шлем начинает больно давить на голову. К счастью, процедура быстро заканчивается. Я открываю глаза и вижу, как Хронос снимает с меня датчики.

– Ну, вот и всё. Теперь образ будет детальнее, чем в прошлый раз. С каждым новым продлением – всё ближе к оригиналу, – говорит он.

– Спасибо.

– До встречи. Не увлекайтесь только особенно. Иногда это печально заканчивается.

Я выхожу из офиса и выбрасываю квитанцию об оплате в ближайшую урну. Будет неловко, если её кто-то случайно обнаружит у меня в сумке. Всё же, это – не Интернет продлить. Хотя, очень похоже. Интересно, что будет, если узнает мама или Максим? Представляю сочувствующие взгляды, укоры и длинные «мозговправляющие» беседы. Брр, лучше об этом не думать.

Ветер бьёт по пальцам, я сжимаю их в кулаки и прибавляю шаг. За спиной остаётся Новый Арбат, а по правую руку – неказистые переулки. Небо серое, солнце предательски скрывается за облаками, а под ногами грязный асфальт. Но это всё сейчас не важно. Моё внутреннее состояние настолько прекрасно, что может лить хоть кровавый дождь. В моём мире сейчас жаркое лето, единороги, бабочки и мимимишные улитки с рожками. Я влюблена, счастлива, и дома меня ждёт Кит. Это лучшая новость за последние два года. На Садовом наконец-то поставили ларёк «Кофе с собой». Теперь не нужно переходить на другую сторону, топать к «Маку» и стоять в долгой очереди. Я покупаю большой латте и иду дальше. Пальцы приятно согреваются о картонный стакан. Эта традиция брать кофе с собой тоже принадлежит Киту. Давным-давно мы гуляли по Гоголевскому бульвару, было самое начало осени, руки немного замерзали. Он зашёл в одно из наших любимых кафе и принёс оттуда два больших стакана, чтобы совместить приятное с полезным. С тех пор мы часто так гуляли. Кит постоянно был за рулём, поэтому алкогольные напитки исключались. А вот всяческие ароматные и вкусные – мы поглощали литрами. Меня всегда забавляла его страсть к какао с зефирками, он называл их «белыми плюшками», заставляя официанток смеяться. В нём удивительным образом ребёнок всегда сочетался с серьёзным мужчиной.

После нашего расставания я часто гуляла по Москве с кофе наперевес. А ещё я полюбила эти дурацкие резиновые зефирки и ненавистный в детстве какао. Всё это теперь было со вкусом Кита. Вот и сейчас я шла по холодному городу, со стаканом латте в руках, одна. Но теперь я знала, что ОН ждёт меня дома.

3

Я помню, как мы смешно познакомились. Мне по работе пришлось всю ночь простоять возле Лефортовского тоннеля. Его закрывали на несколько дней, а мы должны были контролировать процесс. На улице стояло начало мая и обманчиво тёплая погода. Я надела любимое зелёное платье, которое год ждало своего выхода, и открытые босоножки. Голые ноги, обнажённые руки и никакой кофты с собой: в тот день я была на редкость «предусмотрительна». Благодаря этому, в первом часу ночи я уже отчаянно отбивала чечётку зубами, пытаясь обнимать себя за плечи окоченевшими пальцами. Вокруг стояли всяческие машины: катки, асфальтоукладчики и прочие. Рядом с ними – мужчины в форме, раздевающие меня до костей липкими взглядами.

Вдруг передо мной остановилась обычная «девятка», оттуда выглянуло улыбающееся мальчишеское лицо, а затем высунулся и его обладатель. Парень был одет странно: сверху приличная рубашка, снизу – заляпанные гудроном штаны. Присмотревшись, я увидела, что на ногах у него разные ботинки.

– Привет, на тебя смотреть холодно, – сказал он. – Давай я тебе свои джинсы отдам?

– Это новый способ знакомства с девушками? – ответила я.

– Это старый способ не подхватить воспаление лёгких. Держи, – он кинул мне в руки какую-то плотную тряпку. – Я всё равно переодеваюсь, в ближайшие часы они мне будут не нужны. Хотя, знаешь, если бы у меня и рабочих штанов не было, то я бы в трусах домой пошёл ради такого дела. Надевай быстрее, у тебя ноги синие.

Я изумлённо переводила взгляд с парня на свои руки, и обратно. А он открыл заднюю дверь, опустил ноги на землю и спокойно продолжал переобуваться. Зашнуровал кроссовки, закинул туфли под сидение. И надел на рубашку тёплый рабочий свитер.

– Спасибо, конечно, но думаю, что мешковатые джинсы и платье до колена – не самый лучший вариант моего гардероба. Мне тут до утра людей веселить таким прикидом.

– Хорошо. Тогда раздевайся, – спокойно сказал он.

– Что?

– Раздевайся.

– Зачем?

– Я так хочу, – беспечно ответил он. – А на самом деле, вот за этим, – он стянул свитер через голову и положил его в мои руки поверх джинсов. – Надевай это всё быстрее. Я жду.

Его тон был настолько безапелляционным, а моё тело – продрогшим, что я подчинилась. Он закрыл меня собой, тактично отвернувшись в другую сторону, а я поменяла своё глупое платье на штаны 50-го размера и кофту, благоухающую асфальтом.

– Так лучше. Ты здесь совсем до утра будешь?

Я кивнула.

– Тогда запиши на всякий случай мой номер. Я могу раньше уехать, у нас ещё один объект сегодня. А джинсы со свитером потом как-нибудь отдашь, при встрече. Меня Кит зовут, кстати.

– Вероника, – я так ошалела от происходящего, что не могла сказать больше ничего. Я чувствовала только тепло, разливающееся по телу от его одежды. Как же в ней было тогда хорошо!

– Платье своё давай сюда. Не будешь же ты его в руках носить с собой, – ухмыльнулся он.

Я молча отдала его. И только потом до меня дошло.

– А кто ты вообще?

– Волшебник, – хмыкнул он.

– Хорошо, что не фея из сказки про «Золушку». А то превратятся твои шмотки в лохмотья через пару часов. А если серьёзно?

– А если серьёзно, то я здесь подрабатываю, – весело сказал он. – Асфальт кладу вместе с ребятами. Сегодня опоздал, зато меня Дмитрий Васильевич привёз на своей машине, прямо как вип-гостя. Вот и переодеваться пришлось прямо в ней, иначе не успею ничего.

– А как ты будешь работать в белой парадной рубашке? – я посмотрела на свитер, который он отдал мне.

– Обычно. У меня без вариантов, – снова улыбнулся. – Ладно, дорогуша, чмоки, – и он ушёл.

Оглядевшись по сторонам, я заметила толпу рабочих, пялившихся на меня и что-то говоривших друг другу на ухо. Потом увидела Кита, в грязных штанах и белоснежной рубашке, по локоть испачкавшегося в какой-то жиже. В тот день мы больше не увиделись, ближе к пяти утра я пыталась искать его, но их бригада уже уехала. Дмитрий Васильевич гордо несколько раз говорил мне, проходя мимо, какие у них хорошие парни работают, готовые ради девушки пожертвовать своей одеждой. Мол, не то, что вы, приехали сюда с пафосными рожами, ходите, замеряете, критикуете.

Джинсы и свитер я отдала ему неделю спустя. Причём, в абсолютной уверенности, что это наша последняя встреча. Несмотря на его доброту и оригинальность, он не зацепил меня с первого взгляда.

4

– Кииит, я дома! – нажимаю кнопки выключателя.

– Приветики, чёт ты долго, – целует меня в щёку и пытается помочь снять пальто, но оно падает. – Чёрт, я всё время забываю, что не могу его удержать. Со мной точно всё хорошо? – беспокойство в голосе.

Я поднимаю пальто, вешаю его на крючок, обнимаю Кита. Как же я люблю к нему прижиматься… Запускаю руки под рубашку, чувствую знакомое покалывание на кончиках пальцев. И запах… Его запах. Как я скучала по этому. До сих пор не могу поверить, что теперь он здесь.

– Конечно, хорошо. Не заморачивайся, – вру я.

По дому развешаны коробочки, блоки и провода. Они оборудованы датчиками движения и постоянно поворачиваются в нашу сторону. Я говорю всем, что это специальные воздухоочистительные приборы, которые я поставила месяц назад.

Вечер проходит идеально. Мы смотрит кино, пьём белое полусладкое (точнее, я пью, а стакан Кита стоит для декорации), целуемся и болтаем. Он рассказывает, как хочет купить мотоцикл, показывает мне экстремальные видео, мечтает о поездке в горы. Я понимаю, что все эти слова – пустота. Но поддерживаю разговор и улыбаюсь. Сколько месяцев я хотела, чтобы он вот так вот беззаботно болтал со мной.

Я разбираю кровать, мы ложимся спать. Почти весь месяц я засыпаю в его объятиях. Больше всего на свете я люблю, когда он дышит мне куда-то между ухом и шеей. Крепко прижимает к себе, совсем как раньше, и кладёт одну руку на живот. В этой позе я могу проспать с ним пару лет, кажется. Правда, теперь его руки совсем не тёплые и не тяжёлые. Они очень странные. Легкие и вибрирующие энергией. Раньше всё было по-другому. Он ставил ладонь на ребро, когда обнимал меня ночью, чтобы мне было не тяжело. Теперь этой проблемы больше нет. Кит целует меня в шею, желает доброй ночи, и я засыпаю.

Утро начинается с бурного веселья. Мы дурачимся, смеёмся и бегаем друг за другом по квартире. Звонок в дверь всё портит. Я целую Кита и иду отрывать. Нажимаю сразу на оба выключателя, поворачиваю ключ.

– Привет, милая, – Максим улыбается с порога. – У тебя гости? С первого этажа слышны смех и разговоры.

– Н-нет, я одна, только проснулась недавно, – запахиваю халат и пропускаю Макса внутрь квартиры.

– Странно, а что это было тогда?

– А, да я видео смотрела с прошлого года. Как мы ездили с парашютом прыгать. Громко, наверное, включила, – улыбаюсь я.

Какого чёрта ты пришёл и всё испортил. Кит…. Как я ему потом объясню это?

Макс раздевается и идёт мыть руки. В коридоре странно оглядывается по сторонам. Недоверчиво так. Я, в свою очередь, иду в спальню, застилаю кровать и убираю подальше вчерашние два бокала вина. Делаю пару глубоких вдохов, мысленно настраиваюсь на утро с Максом и обречённо иду на кухню. Нет, я рада ему, он мне нравится, но сегодня он на редкость не вовремя.

– А чего вдруг ты так рано?

– Тебя хотел порадовать, – улыбается он и делает шаг навстречу.

– У тебя получилось, – вру я.

– У меня есть пара часов, как раз успеем позавтракать и поболтать немного.

– Чудесно. Сейчас что-нибудь приготовлю. А то у меня в холодильнике один только «Цезарь», а ты его на дух не переносишь.

– Да, есть такое дело. Слушай, а эти приборы по всему дому так и будут висеть? Страшные они какие-то, давай в короба их запрячем, что ли?

– Нет, я же уже объясняла тебе, как они работают. Это очиститель, ионизатор и ещё какие-то штуки для воздуха. Мне Майя посоветовала их, клянётся, что дышать станет гораздо легче. Ну и плюс болячки всякие лечатся от них. Мне нравится пока.

– Ну, как знаешь. Расскажешь, как у тебя дела на работе? – он всегда очень внимателен и заботлив.

С Максимом мы вместе полгода. Он вытащил меня из адской депрессии, хоть и не знал её причины. У него поразительное чувство юмора, с ним у меня всегда болят скулы от смеха. Он очень хороший. Одно время я даже всерьёз думала, что влюблена в него. Надеялась, он сможет заменить Кита. Не получилось. Никита был единственным мужчиной, интересовавшим меня. Со всеми остальными я ходила на свидания, курила кальян и смеялась, создавая иллюзию счастливой жизни. Я пыталась заменить его всеми ними. Иногда получалось, но непрошенные мысли всё равно рвали мозг на части, и я видела всю убогость собственной затеи. А сколько раз я пыталась уснуть рядом с Максом! Ложилась в ту же позу, просила его ставить кисть ребром… но представляла Кита.

– Очень вкусный омлет, обожаю, как ты готовишь! – как всегда он щедр на похвалу. – Как же мне повезло с тобой, голодным точно не останусь. И холодным тоже, – озорно улыбается.

Сглатываю ком в горле. Максим такой чудесный. Мне временами очень стыдно за то, что я так поступаю с ним. Залезаю к нему на колени, он обнимает меня и тихо шепчет: «Маленькая моя». Мне становится грустно до слёз. От Кита никогда было не дождаться ни похвалы за еду, ни ласковых слов. Но…

Сегодня встречаюсь с Ланой. Как обычно, посиделка в «Мармеладе». Пара бутылок сухого, сырное ассорти и разговоры на несколько часов.

– Я встретила вчера Никиту на улице, – решаюсь я после первой бутылки.

– Киита? Да лаааадно? Сколько времени прошло?

– Два года почти, – делаю большой глоток вина.

– Ну? И как он? Давай прямо по порядку всё, как мы любим, – Лана приготовилась слушать.

Мне тяжело говорить. Но очень хочется.

– Он, как всегда, на позитиве. Дурачится, улыбается. Очень удивился, встретив меня. Всё про работу расспрашивал, про творчество. Смотрел внимательно так, будто запоминал. Хотя, я это, скорее всего, придумала. Тем более, рядом с ним Оля была.

– Серьёзно? Они до сих пор вместе?

– Как видишь. Уже год где-то. Я давно не интересовалась его жизнью. А на неё мне вообще смотреть больно.

– Да ну, брось. Всё равно у неё рот, как у лягушки, – пытается подбодрить. – Ну, а всё же, как у него дела-то? Рассказал?

– Да. Он молодец. Ты же знаешь, я им всегда гордилась и восхищалась. Кит – это мой идеал мужика. Уверенный, надёжный, спонтанный. Ты же помнишь, он ещё тогда увлекался всякими каскадёрскими штучками? Лазал везде, прыгал.

– Ну да, тебя всегда тянуло чёрт знает на кого.

– Лан, то, что он меня бросил, это не повод бросаться на него. Тебе он не нравится, но он правда классный. В общем, он открыл сейчас собственный проект, связанный с каскадёрами и съёмками. Не хило так живёт: катается по миру, находится в эпицентре событий. И Оля постоянно рядом с ним. Вот уж не думала. Но я им всё равно очень горжусь. Он сумел превратить хобби в работу, создать свой бизнес. Это здорово.

– Ну да, а то раньше асфальт укладывал, – смеётся она.

– Ну и что. Тебе ли рассказывать, что он мне нравился и таким.

– Ещё бы, если ты летела к нему на другой конец Москвы, закрыв номера визиткой. Чем же он тебя так зацепил?

И я вспомнила ту историю. Как однажды ночью, когда мы ещё не встречались, он позвонил мне и сказал, что у него случилась беда. Попросил приехать, потому что все его друзья были не в городе, а я – единственный человек, который мог ему помочь. У него был такой отчаянный голос, что я тут же вызвала такси, отскребла себя от кровати, быстро собралась и вылетела к подъезду.

– Сколько нам по времени ехать до улицы Белинского?

– Около часа, это ж ровно на другом конце Москвы. У вас что-то случилось? – встревожено спросил таксист.

У меня были настолько бешеные глаза, что он понял: дело срочное. Достал из бумажника какую-то визитку, закрыл ею номера машины и сказал:

– Вот так минут за двадцать можем успеть. Если через центр ехать. Скорости не боитесь?

– Нет.

Мы неслись по ночным улицам со всей скоростью, на которую была способна его «Калина». Через 25 минут были на месте. Я влетела в подъезд, услышала громкую музыку, увидела Кита на лестничной клетке с сигаретой в руке. Он, сбиваясь, рассказал, в чём дело. Страшная была ночь. Он пил, пел и говорил. Сильный мужчина, разбитый вдребезги горем. Я пыталась как-то помочь, обнимала его, гладила по голове. А он тащил меня танцевать под громкую музыку из колонок. Потом мы сидели на полу, он говорил, я слушала. Я никогда не забуду его огромные от ужаса глаза и своё состояние беспомощности. Я первый раз видела его таким. Я ничего не могла сделать.

Пока я вспоминала эту историю, в голову пришла другая. Наше первое свидание. В той же самой квартире, но при менее драматичных обстоятельствах. Он тогда позвонил мне тоже ночью. Пригласил к себе в гости. Я, разумеется, сказала, что в такое время никуда не поеду. Он долго уговаривал меня взять такси, а в итоге выпросил мой адрес и приехал на другой конец Москвы. Взял меня за руку у подъезда, поймал машину и увёз к себе домой.

Мне всегда нравилась его настойчивость. Он мог переспорить и уговорить любого. Он мог скрутиться в рогалик, но сделать так, как ему нужно. Для него не существовало времени суток, правил и принципов. Он жил на полную катушку. В тот вечер он учил меня танцевать, рассказывал про Патрика Суэйзи и какой-то кастинг. Кружил меня по комнате и пел в ухо. Потом он показывал мне свою коллекцию японского оружия и всяческие приёмы и трюки. Прыгал по комнате, выкручивал невероятные акробатические фигуры, а потом танцевал стриптиз. Я смеялась до боли, это было невероятно и ошеломляюще. Его энергия била через край, казалось, она затопит всю его квартиру.

Это был холодный вечер. Я была в толстом свитере и тёплой юбке. Он пытался приставать ко мне, но я отважно сопротивлялась. Тогда он взял меня на руки и отнёс в ванную. Поставил, включил душ, и облил с ног до головы тёплой водой! Я кричала, барахталась, смеялась. В итоге я стояла в ванной, мокрая до последней нитки, наблюдая, как со свитера текут ручьи, а Кит заливисто смеётся.

– Придётся тебе раздеваться, дорогуша, – коварно сказал он.

Стянул с меня всю мокрую одежду, оставив только бельё, и смыл всю косметику.

– Зачем ты красишься? Ты же очень красивая.

– Ммм, с косметикой я выгляжу гораздо лучше.

– Нет. Посмотри на меня. Давай договоримся, что со мной ты не будешь пользоваться этой гадостью. У тебя очень выразительные черты лица.

Дальше всё закрутилось снежным комом. Он вытаскивал меня из дома в разное время суток. Мы могли поехать на озеро в четыре утра или в полночь кататься на сноубордах, это летом-то! Мы завтракали в Ростове и Новгороде, потому что ночью он решал сменить обстановку. Он заставил меня прыгнуть с парашютом и посадил за руль квадроцикла. Учил плавать, летать и спускаться с аквалангом. Он умел всё. С ним никогда не было скучно.

А ещё он шикарно готовил. Постоянно пытался накормить меня, делал какие-то невероятные блюда к моему приходу. Варил потрясающий кофе. Лепил сырники по утрам. Он обо мне заботился, как о маленькой. Он меня обнимал, как взрослую…

– Слушай, мать, а как он сейчас выглядит-то? Всё такой же нелепый? – перебила мои мысли Лана.

– Так же. Волосы похожи на проволоку, коротко стрижены. Щёчки нормальные, те же шрамы на верхней губе, глаза добрые. Всё, как я люблю.

– Даа, кроет тебя до сих пор, – грустно сказала она. – А как Макс?

– Хорошо, он очень милый. Любит меня, кажется, и боится потерять. Прямо как я Кита в те последние дни.

– Скотина он всё-таки. Так поступить мог только скунс редкостный, – Лана жила в Америке какое-то время и теперь очень их не любила.

– Ну, не красиво он сделал, конечно. Но насильно мила не будешь. Нет, так нет, – меня передёрнуло от воспоминаний.

Вечер закончился, я ехала домой и думала о своём. Грустно, что никому ничего нельзя рассказать. Даже Лана – и та не понимает. Сочувствует, обзывает дурой, призывает угомониться и не думать о нём. Но разве это выход?

Я смотрю на окна, в квартире горит свет. Через ступеньку поднимаюсь на этаж. Лихорадочно ищу ключи.

– Привет, Ника, ты какая-то замёрзшая вся, говорил же, одевайся теплее, – Кит обнимает меня на пороге. Слава Богу, он здесь. Милый, милый Кит…

5

Конец месяца

Чёрт возьми, где взять деньги? Сумма набежала не маленькая. Я чувствую себя наркоманом, который наскребает на очередную дозу. Все мои заначки истощены предыдущими оплатами, а все мои проекты в этот раз принесли мизерный доход. У меня осталось 76 часов. Если я не продлю время, то не смогу жить дальше. Надо что-то делать. Я стараюсь даже не думать, как буду выкручиваться в следующем месяце.

Кит ещё спит. Я могу часами смотреть на его детское лицо. Помню, раньше я могла не смыкать глаз, лишь бы не пропустить это зрелище. Восемь или девять часов, в зависимости от обстоятельств, я могла беспрепятственно рассматривать его и улыбаться. Гладить по спине, брать за руку… Нет, я не смогу, если его снова не будет рядом.

Иду на кухню, открываю ноутбук и судорожно ищу подработку на несколько суток. Варианты есть, но предлагают сущие копейки. Я набираю их в свою корзину, как килограммы картошки в супермаркете. Главное, чтобы мне хватило времени на всё это. Мне должно повезти.

Кит просыпался, приходил на кухню, звал в кровать. Пытался сварить мне кофе, но у него снова не получилось. Пришлось уложить его спать и щёлкнуть выключателем. Глаза дико болят от компьютера. Я пишу строчку за строчкой, делаю сайт за сайтом. Я верю, что справлюсь.

6

Снова холодный ветер в лицо, переулки в районе Смоленской и мокрый асфальт. Я опять оглядываюсь по сторонам, чтобы не встретить знакомых, и ныряю за угол. Помню, как впервые шла сюда… Так странно, будто половина жизни прошла с тех пор. Тогда я давала себе слово, что это только на месяц. Хотела посмотреть, поиграть и забыть. Фокус не удался.

О Голограммах мне рассказал Антон. Мы с ним познакомились, пока летели в Иркутск. Шесть часов бок о бок заставили нас подружиться. Спустя три часа после того, как самолёт поднялся в небо, он начал свой рассказ. Оказывается, он всю жизнь прожил в небольшом городе вместе с братом. Они рано потеряли родителей, поэтому стали опорой друг для друга. Но Иван умер от лейкемии пять лет назад. Единственное, что помогло Антону не спиться от горя – это Тайный Центр Голограмм. В Иркутске находился главный офис, о нём знали только «избранные», и каким-то чудом парень попал в их число. Разумеется, говорить об этом строго запрещалось. Я была первой, кому он рассказал эту историю. Мне повезло стать случайной попутчицей.

Для создания Голограммы требовалось три фактора: ты, воспоминания и любая вещь нужного человека. После того, как тест на доверие был пройден, назначали встречу с Мастером. Он считывал данные с помощью Прибора и по ним формировал образ объекта. Нужно было немало попотеть, чтобы из воспоминаний родился человек. Точнее, его копия. Затем рабочие устанавливали в квартире оборудование. За счёт него и существовала Иллюзия. Все эти коробочки были развешаны в такой последовательности, чтобы Голограмма могла спокойно перемещаться по квартире. Существование за пределами датчиков, разумеется, было невозможным.

Антон рассказывал, как впервые увидел Голограмму брата. Она была настолько правдоподобной, что заставила его расплакаться. «Ты чего ревёшь, Антонина», – услышал он голос Ивана. Тот стоял рядом и, как раньше, подшучивал над ним. Парень долго приходил в себя. Он знал, что сможет обрести ушедшего человека, но не думал, что всё будет настолько реальным.

Ивана даже можно было потрогать. Ощущения были странные – как будто касаешься сгустка энергии. Он был очень плотным, упругим и каким-то электрическим. Но это не мешало ребятам, как раньше, бить друг друга по плечу или ставить подножки.

Жизнь снова обрела смысл. В пределах квартиры у Антона был близкий человек, с которым он мог общаться, делиться и дурачиться. Единственный минус всего этого: брат не мог ничего есть и пить. Это логично. Голограммы не нуждаются в пище. Но это недоразумение парень спокойно пережил. Главное – Иван был рядом.

Оплачивать услуги Мастера нужно каждый месяц. Необходимо личное присутствие в офисе. Новая порция воспоминаний и энергии делали иллюзорное существо всё более реальным. За пять лет Голограмма превратилась практически в живого человека. Антону было плевать на деньги, он работал, как проклятый, лишь бы поддерживать существование Иллюзии. И своё заодно. Я не знаю, зачем он мне всё это рассказал. И зачем перед выходом добавил, что филиал Офиса есть и в Москве.

7

Я не сразу бросилась туда. Я была уверена, что смогу выжить сама. Распечатала фотографии Кита и развесила их по комнате, слушала его любимую музыку, представляла нас рядом, регулярно заходила на его страницу в соц. сети. Потом у меня от этого начала ехать крыша. Я решила пойти по другому пути. Забыть, убить, умертвить. Все воспоминания, эмоции, вещи. Я удалила и выбросила абсолютно всё, что хоть чуть-чуть ассоциировалось у меня с ним. Я сожгла все стихи, посвящённые ему, порвала свои фотографии, сделанные в период наших отношений, удалила пароли. Дала себе слово никогда не общаться с ним. Взяла с близких обещание не упоминать его имя при мне. Выдохнула.

Меня хватило на несколько месяцев. Потом стало накрывать ещё сильнее. Прошло полтора года, а я всё ещё не могла жить дальше. На задворках сознания сидел Кит и ехидно улыбался. Он был повсюду в моей голове. Я могла затолкать свои мысли поглубже и припечатать прессом работы, но они всё равно выбирались из этой тюрьмы и терзали меня.

Когда я перепробовала все способы, то решилась на Голограмму. Помню тот день. С утра у меня дёргался глаз, и стучали зубы. Я пыталась заглушить волнение громкой беспорядочной музыкой. Помогало плохо. Ехала на встречу с Хроносом и дрожала, как первоклашка перед походом в школу. Я не могла поверить, что этот человек вернёт мне Кита. Что я снова буду держать его за руку и обнимать. Это не укладывалось в голове.

Меня колотило, а дыхание сбивалось, как при быстром беге. Я так не нервничала даже перед нашими настоящими свиданиями.

Помню, как рабочие установили аппаратуру, повесили выключатель и вручили мне пульт. Когда они ушли, я мучила пластиковый прямоугольник минут 40 в руках. Никак не решалась включить. Постоянно бегала к зеркалу, убедиться, что хорошо выгляжу. Репетировала улыбку. А потом, глубоко вздохнув, нажала на кружочек. Когда Голограмма Кита меня впервые обняла, у меня началась истерика.

Кит думал, что он настоящий. Искренне удивлялся, что не может есть, брать в руки различные вещи и выходить из дома. Я внушила ему, что это норма. Не хотела расстраивать. Наверное, я медленно сходила с ума. Я променяла живого Максима на иллюзию бывшего парня, который по-свински бросил меня. Я выбрала заключение в четырёх стенах вместо улиц любимого города. Я будто бы выбрала заменитель сахара вместо оригинала. Но оно того стоило.

И теперь я шла за новой дозой счастья.

– Здравствуйте, Хронос.

8

Последняя глава

– Доброе утро, будешь чай? – спрашивает Оля.

– Да, дорогуш, чёрный, – кричу из ванной. – И пожамкать что-нибудь сделай, если не трудно. Я пока побреюсь.

Выхожу на кухню, она уже всё приготовила.

– Когда у тебя мокрые волосы, они похожи на проволоку, – проводит рукой по моей голове, и я вздрагиваю от знакомой фразы. – Ты сегодня куда-нибудь пойдёшь?

– Да, мне на работу. Через полчаса после тебя ухожу, буду поздно. Сегодня у нас занятия до полуночи. Может, завтра уже увидимся тогда?

– Давай так, – она грустно поджала губы. – Слушай, когда ты уже эти дурацкие провода и коробки спрячешь? – показывает под потолок.

– Да мне они не мешают, а что? – кладу в тарелку любимый «Цезарь».

– Страшные они. Висят почти год уже, глаза мозолят.

– Ну, пусть ещё немного повисят, – улыбаюсь я. – Мне с ними комфортно.

– Как знаешь, – она смотрит на часы, – мне пора бежать уже. В пробках ещё половину утра стоять.

– Хорошо, дорогуш. Чмоки!

Хлопает дверь, я быстро подхожу к окну. Через пару минут вижу, как Ольга садится в машину и аккуратно выезжает из двора.

Доедаю свой завтрак, переодеваюсь в домашнюю одежду. Мне сегодня никуда не идти, я соврал, чтобы побыть одному. Сегодня тот самый день, который бывает раз в месяц.

Я достаю пульт и нажимаю кнопку. Напротив появляется Голограмма.

– Доброе утро, Ника, – говорю я рыжеволосой девушке.

– Доброе утро, Кит, – она удивлённо смотрит на меня. – Почему-то ощущение, будто мы очень давно не виделись.

– Так и есть. Я включал тебя ровно месяц назад, – грустно отвечаю ей.

– Что значит, включал? – поднимает брови.

– Ничего, шутка юмора. Иди лучше ко мне, – сажаю её на колени, зарываюсь носом в сладко пахнущие волосы.

– Ника, я редкостная тварь. Но я не могу иначе. Я не могу быть с тобой. Но как же я, чёрт подери, скучаю! Милая моя, хорошая девочка… – шепчу себе под нос, обнимая Иллюзию за талию.

Алина Кроткая 2014.

Стихи

Не привязывайся

Не привязывайся. Будь готов потерять всё ежесекундно.

Будь готов простить,

попрощаться,

забыть

и завыть.

Не привыкай. Твоя жизнь может стать скудной.

Может внезапно взять и остыть.

Будь готов в любой момент отпускать.

И привычку,

и город,

и человека.

Не влипать, не держать, не врастать,

всё вокруг – лишь подобие ветра.

Алина Кроткая 2014

Hush

Не рекламируй счастье своё словами —

не будь уличным зазывалой,

собирающим балаган.

Зачем тебе любопытные рты, глазницы и уши?

Пусть сидят по своим домам,

и в качестве боксёрской груши

Молотят сплетни про чужих мужиков и дам.

А ты своё счастье спрячь глубже,

И неси осторожно, как денежный чемодан.

Не пиши афиши и баннеры о своей любви —

тише… её не спугни.

Представь, как люди бывают враждебны и злы,

увидь, как сально смотрят они

на то, что ты и зрачками не смеешь ласкать,

на любовь, которую нежно страшишься обнять.

Зачем тебе одобрение зала?

Зачем тебе нужно, чтобы все знали?

Сдирай все свои фоторекламы,

тебе хорошо? Это главное!

…Чем больше ты о личном молчишь,

тем прочнее его фундамент.

Алина Кроткая 2014

Кошмары

Он с другой полки этого Вселенского Супермаркета.

Необычный состав,

странное название, эпатажная этикетка.

У него очень специфический сплав,

и предупреждающая красная метка.

Он лежит ровно напротив,

ухмыляясь едко,

ведь я – покупка для маленьких деток.

…Что общего могут иметь такие товары?

Всё просто.

Когда в супермаркете гаснет свет,

им снятся одни и те же кошмары.

Алина Кроткая 2014

Гамак

Напряжение в теле, как забитые мышцы после спортзала.

Нервы, дрожью, костьми звенят.

Мир в одночасье сделал тройное сальто,

и оказался ранимей новорождённых котят.

Спокойствие от тебя уезжает, как скорый с вокзала,

и, разбрызгиваясь, капли из глаз летят.

…Когда в ушах бьётся беды пронзительный возглас,

…Когда помощь важнее всех благ,

…Когда пол под ногами превращается в воздух,

…Становится ясно, кто любит тебя, а кто – просто делит гамак.

Алина Кроткая 2014

Неважно

Неважно, какая погода, и какой день недели.

Неважно, в Москве ты или собираешься в Дели.

Неважно, сколько в кармане находится денег.

Имеет значение только счастье.

Если оно на пределе —

тебе всё равно: мороз или дожди на неделю,

ласкает галька пятки

или одежда шерстяная на теле,

перебирают пальцы кредитные карты,

или мелочь звенит птичьей третью.

Всё это лишь декорации. Ничто не зависит от их перемены.

Счастье внутри – вот, что важно

Н а  с а м о м  д е л е.

АлинаКроткая 2014

Закопай

Если в доме лежит труп, надо быстрее хоронить.

Убрать все его вещи.

По возможности, не говорить

о нём,

не бередить

Пустоту души словесным огнем.

Потерпеть. Пережить. Перевыть.

Если в голове лежит боль,

закопай.

Она разлагает собою тебя.

Не дает твоим мыслям рай.

Перестань её культивировать,

выращить, как диковинный хлам.

Прошлое – это труп. Достань лопату и раскидай

по своим местам.

Да, жалко закапывать.

Но ведь мёртвых мы не храним по домам?

Алина Кроткая 2014

Безумие

Сердце колотит где-то в районе горла,

Руки, дрожью, отбивают по клавишам ритм.

Адреналин стартовал безбашенной гонкой,

и Предвкушение ниже рёбер саднит.

Я человек, бегущий на тот самый рейс,

который возглавит крушений топ-хит.

Вселенная против,

но меня тянет сверхсильный магнит.

Решение принято, обжаловано, упущено и вновь

«Добро пожаловать».

Сердце пакует себя в чемодан,

прячет под молнию, чтоб не достали,

и душу зовёт в соседний карман.

Мозг отрешенно смотрит, а потом Адреналину:

«Давай, паразит, наливай

По тысячи грамм.

Она ведь у нас с приветом,

лучше заблаговременно уйти в хлам».

…И только безумие уверенно шествует по раскалённым углЯм.

Алина Кроткая 2014

Километры

Из глаз на колени выльются километры.

Всхлипы, стуком колёс, разнесутся эхом в осеннем доме.

Драма финала (иль всё же эпиграфа?) в колокольном звоне

голову уронит на соль ладоней.

О невстречах и о несбывшемся

строчки напишутся в новые главы.

В моей жизни, наверное, было столько излишества,

что теперь мне не дали необходимого малого.

Время разбирать недособранный чемодан,

выдёргивать за уши из него Мечту,

тащить Авантюру, залезшую в боковой карман,

и запирать в него утреннюю Пустоту.

Спущенным мячиком вяло прыгает Сердце.

Дрожащие лапки вверх. Я сдаюсь.

Я никогда не узнаю теперь, что было бы «если»,

и семенит за мной босиком усталая Грусть.

Алина Кроткая 2014

Крючок

Этот город вытаскивал крючки из-под моего ворота,

отцеплял сведённые пальцы, по одному.

Всё, что было близко, важно и по-настоящему дорого,

уходило в размытую импрессионистскую мглу.

Приглядеться – видны очертания,

отойти – застилает картину туман.

Вся некогда важная жизнь, как забытое знание,

все любимые люди разошлись по своим делам.

Рушатся пазлы из некогда собранных улиц,

сыплется карта мостов, мест и маршрутов.

Я, как потерянный ошалевший безумец,

которого из дома выгнали утром.

Этот город вытащит через неделю последний крючок.

Отпустит обратно в пустое море, с ссадиной от укола.

Находясь в объятиях его долгий срок,

Так жутко слышать его прощальное слово.

Алина Кроткая 2014

Кот

Дорогой кот,

а можно пригласить вас к себе на колени?

Вы будете мурлыкать, мне ноги грея,

вы будете щуриться от наслаждения,

пока я, затаив дыхание, вас буду лелеять.

Мне не нужно ни вашей славы, ни ваших денег,

Позвольте лишь пригласить вас к себе на колени?

Алина Кроткая 2012

Content

Сердцелом
Новеллы и стихи
Алина Кроткая

Сердцелом

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

Заменитель сахара

1

2

3

4

5

6

7

8

Стихи

Не привязывайся

Hush

Кошмары

Гамак

Неважно

Закопай

Безумие

Километры

Крючок

Кот