Дмитрий Куликов, Дмитрий Евгеньевич

Мировой кризис. Восток и Запад в новом веке

Фото на обложке из личных архивов авторов

В коллаже на обложке использована фотография: Anna Jurkovska / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© Куликов Д., 2017

© Сергейцев Т., 2017

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2017

Предисловие

В то время когда писалась эта книга, Дональд Трамп стал президентом США. Его избрание – это симптом, признак того кризисного состояния, в котором пребывает сегодня западный мир и мир в целом, в силу его вестернизации, которую почему-то часто называют глобализацией.

Трамп – это признак серьезного исторического запроса на радикальные, принципиальные изменения целей и средств мировой политики и экономики, обозначающий границы и кризис систем всеобщей управляемой демократии. Ни влиятельные СМИ, работающие в режиме откровенной пропаганды, ни массовое привлечение знаменитостей больше не способны гарантировать управляемости в режиме выборов.

Трамп – это симптом кризиса капитализма, который сегодня является общемировой системой. Принципиальный тезис о непреодолимом противоречии между практически неограниченными возможностями производства и всегда ограниченным платежеспособным спросом и потреблением не опровергнут до сих пор. Бесконечно поддерживать спрос за счет неограниченного кредита, а когда даже он исчерпан, то из чистой эмиссии – невозможно. Долг США в настоящее время составляет более 100 триллионов долларов (прямой долг плюс долги штатов и муниципалитетов, долги по социальному и медицинскому страхованию и долги по ипотеке). Глобальный капитал завершил экстенсивное освоение мира. Дальше ему двигаться некуда.

Трамп – это симптом кризиса мирового сверхобщества и его мировой сверхвласти, которая уже не может функционировать в рамках привычного инструментария конца XX и начала XXI столетия.

Трамп – это симптом тяжелейшего идеологического кризиса, и именно поэтому его противники фиксируют наличие идеологии у самого Трампа, называя ее «трампизмом».

Избрание Трампа – это всего лишь символ признания глобального кризиса, который уже просто невозможно маскировать и игнорировать. Это дает миру некоторый шанс. Несостоявшаяся альтернатива Трампу, госпожа Клинтон, – это полное отсутствие признания проблем. То есть того, что не имеет решения в сегодняшней ситуации и сегодняшними средствами. Если вы не признаете проблем, то у вас нет и ни малейшего шанса их решить.

Признание наличия проблем – это уже кое-что. Однако совершенно не ясно, как их решать и какими средствами. В истории глобальные цивилизационные кризисы всегда решались войной. Удастся ли нам сейчас разрешить этот глобальный кризис по-другому?

Судя по тому, что Клинтон не избрали, мир получил шанс отвернуть от войны. Но все проблемы остаются.

Трамп обещает начать сворачивать экспансионизм США. Интересно, каким образом? Только едва обозначенные в ходе избирательной кампании, первых указах Трампа намерения остановить американский экспансионизм вызвали после его избрания настоящую панику в рядах американских вассалов в Европе, в НАТО и на Украине. Душераздирающе звучат возгласы европейских политиков о том, что США не имеют права их бросить.

Но у США больше нет ни сил, ни средств ими заниматься в прежнем режиме. Вот драма, достойная Шекспира. Кстати, Украина может не пережить эту драму первой. У нее есть только один сценарий, но с вариантами: или сначала бунт, а потом попытка установления диктатуры, или сначала попытка установления диктатуры, а потом бунт. Оба варианта трагичны.

Реальная война против ИГ, обещанная Трампом, – это крах всей стратегии американских союзов на Ближнем Востоке. Это возможный крах и самих союзников, например, в лице Саудовской Аравии. Это нефтяной кризис. Понятно, что под это США опять начнут развивать интенсивно сланцевые программы и добычу углеводородов, но нужно, чтобы в период потрясений финансовая система устояла, а не обрушилась. Как это сделать?

Трамп обещал обложить пошлинами китайский импорт в США. Очевидно, что Китай на это ответит. Что произойдет опять же с финансовой системой и мировой торговлей? Так называемый кризис 2008 года покажется цветочками.

Пойти, как и обещал, на реальные договоренности с Россией? Таким образом признать, что России нельзя приказывать? Идет пересмотр результатов холодной войны, якобы победой в которой и обеспечивалась мировая американская гегемония. Соратник Трампа Джулиани уже заявил, что Трамп будет вести с Россией переговоры о мире, но он будет вести их с позиции силы. По-другому США просто не могут, иначе система господства перейдет в режим обрушения. Мы не будем отклоняться от цели, это уже очевидно. Или реальные договоренности на равных, или отсутствие договоренностей.

Финансовый капитал требует поднятия учетной ставки ФРС США, поскольку при низкой ставке капитал не воспроизводится. А если ее поднять, то невозможно обслуживать гигантские накопленные долги. Решения нет.

Список нерешаемых ситуаций далеко не исчерпывается вышеперечисленным.

Шахматным языком можно было бы сказать, что США и Трамп находятся в патовой ситуации. Ходов практически нет. Американский истеблишмент это прекрасно понимал, поэтому и «топил» так сильно за Клинтон. Она пошла бы до конца, вплоть до прямого столкновения, списав все убытки на войну.

Истеблишмент США считал и считает, что спасение находится только в эскалации. Если проблемы нельзя решить, то их нужно уничтожить. В первую очередь уничтожить тех, кто не подчиняется, а значит, усугубляет и усиливает проблемы. Россию и Китай. Сейчас Трампу будут описывать и растолковывать всю глубину этих проблем. Он должен признать, что альтернативы курсу Обамы-Клинтон не существует. Если Трамп это не признает и будет искать свои решения, тогда уничтожать будут его.

Мир стоит на пороге больших потрясений. Избрание Трампа – это симптом наличия болезни, а отнюдь не симптом выздоровления.

Поскольку фамилия нового президента США Дональда Трампа буквально переводится как «козырь», то, пожалуй, новые геополитика, геоэкономика, мировой порядок и определяющие их идеологические конструкции будут результатом не шахматной партии за «Мировой шахматной доской» З. Бжезинского, а игрой в карты на выяснение простого предмета: кто останется в дураках?

Самое большое мошенничество в истории человечества, которое включает в себя идеологию либеральной демократии, компенсации глобального кризиса перепроизводства за счет эмиссии и долговой пирамиды, глобализации, а на самом деле американизации и десуверенизации всех государств мира, вышло к пределам своих границ. Наступает момент финальной партии, в которой на кон поставлено все.

Некоторая часть мирового и американского правящего класса это понимает, она и начала эту финальную партию, сделав первый ход сразу буквально с козыря, избрав президентом США господина Трампа. До избрания был просто козырь, после превратился в козырного туза.

Часть мирового правящего класса сейчас будет пытаться капитализировать результаты большой игры из многих «партий», длившейся последние 35 лет. Вопрос состоит в том, кто завладеет прибылью, а кто останется ни с чем, то есть на кого спишут убытки.

Главный американский секрет делания денег, существующий даже в форме поговорки, звучит так: «Можно некоторое время обманывать всех, можно все время обманывать некоторых, но нельзя все время обманывать всех». Глобальная элита три десятилетия обманывала всех, и вот сейчас подлинно американская, традиционная ее часть считает, что отпущенное на этот обман время истекло. Если ты не закроешь глобальное мошенничество вовремя, то могут сильно побить или вообще убьют, ну уж деньги точно отберут.

Если проводить аналогию с еще одной карточной игрой, преферансом, то в сложной и проблемной партии одна из тактик – вначале «взять свои», дальше не только рассчитывать на ошибку соперника, но и добиваться от него таких ошибок. Трамп будет пытаться взять свое, сосредоточив и создав на территории США, условно говоря, «вечные активы»: землю (территорию), энергию, науку и инженерию, модернизированную и даже избыточную инфраструктуру и сильную армию, способную все это защитить.

Нужно конвертировать максимальный объем огромного количества виртуальных денег в реальные «вечные» активы на территории США, что выражается в лозунге предвыборной кампании Трампа «Сделаем Америку великой снова!». Нужно добиться реальной капитализации результатов глобального мошенничества, настолько, насколько это максимально возможно.

Почему мы называем эти активы условно «вечными»? Потому что без них очень сложно или почти невозможно начать новый цикл жизни и невозможно решить проблему воспроизводства социума в условиях кризиса. Современная цивилизация – это капитализм, и капитал – ее основа. «Вечные активы» и есть подлинный капитал. Судьбу труда нужно обсуждать отдельно, поскольку капитал от него больше не зависит, по крайней мере, в той степени, как капитализм Маркса. Что делать с людьми, освобожденными от труда, никто не знает. Человек как единица сверхпотребления не состоялся. Будет ли большое население для стран в новом цикле ресурсом или проблемой?

Похоже, что попытка воспроизводства западноевропейской цивилизации (и капитала) будет осуществляться американскими проектировщиками локально, то есть исключительно на территории США и, может быть, Канады при условии ее полной десуверенизации и фактическом включении в Штаты. Отсюда отказ Трампа и от транстихоокеанского, и от трансатлантического партнерств. Возможно, даже от североамериканского партнерства НАФТА. Рафинированный британский ум все это уже понял и совершил Брэкзит. Британцы тоже хотят участвовать в фиксации прибылей и их капитализации вместе с США, а не остаться с убытками вместе с континентальной Европой. Европейцы ничего этого пока не поняли, они вместе с антитрамповской частью мировой элиты пытаются «остановить время».

Японцы догадываются, что происходит, и именно поэтому начинают искать партнерства с Россией.

Китайцы понимают это давно и давно делают у себя то, что сейчас собирается делать Трамп для США. Да, Китай являлся одним из бенефициаров умирающей глобалистской системы, но он не дал ей себя поглотить и извлекаемую из нее прибыль старался конвертировать в те же «вечные» активы. Запас у него сейчас очень неплохой. Да и зачем Китаю выступать в роли разрушителя системы, которого можно обвинить во всех бедах? Пусть это делают сами американцы.

Индия давно делает то же, что и Китай.

У Западной Европы очень плохие стартовые позиции в этой финальной партии. Она сильно опаздывает в понимании реальности исторических процессов, и все будет зависеть для нее от того, насколько быстро она сумеет переорганизоваться. Шансы невелики, но они есть.

Эти шансы в создании западноевропейского полноценного суверенного государства, в которое войдут значительно меньше стран, чем сейчас в ЕС. Смогут ли они сформировать «вечные активы» (что-то капитализировать) для перехода в новый цикл? Очень сомнительно.

Главные претенденты на то, чтобы остаться в дураках, – страны Восточной Европы, Балканы, Прибалтика, Украина, конечно же. У них вообще нет шансов. Никаких. Если выживут, то употреблять их будут уже в рамках новой мировой системы. При условии, что такую систему удастся создать.

Получится ли у американской традиционной элиты и понимающих проблему глобалистов совершить этот маневр? Большой вопрос. Они точно будут пытаться это сделать – сосредоточить у себя максимальное число ресурсов, необходимых для собственного воспроизводства и запуска нового цикла. Такая задача будет решаться в условиях максимальной дестабилизации всего миропорядка и, главное, устоявшихся догматов, определявших и массовое, и элитарное мировоззрение. Но то, что начал делать Трамп по разборке старой системы, дает нам всем шанс пережить глобальный кризис без большой войны.

В условиях крушения всех мировых систем ключевым становится вопрос выживания и сохранения в истории стран и народов. Понимание этого – главное основание «национализма и патриотизма» Трампа и его команды.

Все вышеперечисленное относится напрямую и к нам. Шансы у нас очень неплохие, главное – правильно и грамотно их использовать. Пока мы все делали правильно, поэтому до сих пор живы и даже укрепились. Мы не стали разрушителями старого мира, хотя раньше всех сказали о том, что такое разрушение будет. Мы заняли верную позицию по Украине и Сирии и показали, что не пустим никого за «красную черту», и не рухнули под санкциями, хотя, по мнению Запада, должны были.

Мы дождались, когда США вынуждены сами заняться этим «благородным» делом разрушения собственноручно созданных мировых систем. Пожелаем им успехов в этом деле и займемся собой. Нам нужно сделать в этом и следующем году важные проектные шаги в отношении нашей страны, и мы их сделаем. Положение США и Европы гораздо хуже.

Бенефициары старого мира будут пытаться остановить процесс изменений и реорганизации, но исторически не смогут. Будут пытаться устранить Трампа. Это повлияет только на скорость уже запущенных процессов. Может как ускорить, так и затормозить их. Козырного туза может «перебить» только джокер. Вряд ли он есть у глобалистов.

Введение. Ключевая проблема нового времени: государства и революции

В конце 1980-х и особенно в начале 1990-х мы купались в ласковых волнах убаюкивающей американофилии, которая органично сочеталась с неуемной любовью к Западу в целом. Массовые русские ожидания, рождаемые этой всенародной русской любовью, оказались неоправданными.

Оглядываясь назад, нетрудно увидеть как минимум две причины повального русского увлечения Западом и США. Первая – социокультурная самоизоляция СССР, необходимая для сохранения светской религии коммунизма, и, как следствие, отсутствие действительных представлений о Западе, происходящих из полноценного естественного опыта коммуникации и социокультурного обмена. Вторая – то обстоятельство, что после самоубийства КПСС правящая верхушка осознанно сменила коммунистическую религию на религию демократии и неолиберализма, дабы иметь возможность стремительно обогатиться и сформировать миллиардные долларовые состояния, «как у них на Западе», за счет захвата общенародной социалистической собственности.

Сегодня пришла первая трезвость – хотя еще очень многое предстоит осознать. Мы уже понимаем, что неолиберальная доктрина – тоже идеология, как и коммунизм.

В результате нас банально «развели», хотя, пожалуй, наша историческая ситуация совсем не банальна… На фоне этого отрезвления поднимается реактивная и вполне объяснимая волна русской американофобии и ненависти к Западу в целом, в чем-то похожая на антиамериканизм бедной части исламского мира, но больше основанная на обманутых ожиданиях и оскорблении лучших чувств, нежели на очевидности явления врага.

Разумно ли действовать в истории на основании ненависти – равно как и «любви», только с обратным знаком? Нужно ли ненавидеть врага, или о нем лучше как можно больше знать, понимать его? Являются ли нашим врагом сами США или только определенные политические и исторические «силы», которые владеют Штатами, но так, возможно, будет не всегда?

Может ли стоять что-то существенное, кроме дипломатии, за термином «наши партнеры», который мы сегодня применяем к главным северным американцам? Какое общее партнерское дело нас тогда объединяет или может объединить в стратегической перспективе? Нам необходимо обоснованно поставить эти вопросы: суверенно и разумно ответить на них в следующем историческом периоде наших отношений.

США пришли к господству в Европе по итогам Второй мировой войны и падения СССР. На нас это господство в полной мере так и не распространилось. А если бы распространилось, то Россия уже была бы разделена на несколько десятков «демократий», как тот же СССР, или, еще хуже, по типу Ирака после Саддама Хусейна, или Ливии после Каддафи. Что помешало американцам? Что вообще лежит в основе конкуренции-вражды между США и СССР, которую мы неизбежно наследуем у СССР? А ведь когда-то США появились на свет при непосредственной помощи и поддержке со стороны Российской империи.

США – государство-проект. Оно создано людьми, которые всего-то двести с небольшим лет назад решили, что им нужно государство, которое будет обслуживать частное делание денег и ничем другим заниматься не должно. США создавались как идеальный инкубатор для капитализма. Все, что мешает решению этой задачи – а это практически все европейские традиции, религия, культура и история – должно быть исключено из «тела» этого проекта.

Разумеется, все, кто жил на «пустой земле», использованной американской страной-проектом, до прихода англо-саксонских «хозяев», тем более не принимались в расчет. А на место отвергнутых реальных традиций была помещена имитация Древнего Рима. Впрочем, этой стилистикой грешили и французы в ходе своей Великой революции. Ничего общего с действительным Древним Римом, конечно, в США не было. Если не считать рабства. Но это явление из сферы власти, никак для римлян не специфичное, существовало в самые разные времена и у самых разных народов.

Именно проектный статус и определяет мощность и глубину нарастающих проблем. За ускоренное развитие приходится платить. Сегодня проект США подошел если не к финалу своего цикла жизни, то, во всяком случае, к глубокому системному кризису, разрешение которого США оттягивают, расходуя ресурсы всего мира.

Этот крупнейший суверенитет еще ни разу не воевал на своей территории так, как это вынуждена была делать Россия. Штатам кажется, что это невозможно и никогда не случится. Штаты – дитя мировой буржуазной революции. Штаты приближаются к пределам адекватности собственного исторического опыта. От осознания этой ситуации они «защищаются» мифом о конце истории.

Россия существовала и стратегически росла как государство в течение многих веков, а в качестве континентальной империи – как минимум с царствования Ивана Грозного. Петр Первый провел масштабную модернизацию страны, внедрив науку и технологию, но без обязательной социальной революции в комплекте. Вместо буржуазной революции Россия пережила сразу социалистическую, которую, в духе и русле западноевропейского революционного процесса, представляющего собой кризис умаления государства, следовало бы называть Великой Октябрьской контрреволюцией – вопреки сложившейся советской терминологии.

Социалистическая революция превратила Россию в проект одновременно и подчинения научно-технического «рога изобилия» общественным, а не частным интересам, и фундаментальной трансформации государства в кооперации его с вне– и надгосударственным политическим субъектом коммунистической власти – коммунистической партией. Трансформации, дающей шанс на преодоление кризиса государства, продолжающегося более трех сотен лет.

После смерти-самоубийства надгосударственного политического субъекта русское государство вышло из этого проектного периода ослабленным (впрочем, не слабее прошедших буржуазную революцию европейских «демократий»). Но при этом преобразившимся, усвоившим культурный ген реального социализма как типа государственного устройства, с потенциалом модернизации на базе многих достижений советского периода и с «прививкой» от подчинения светским религиям, в том числе и той, которую продвигают по миру США.

В основе как истории США, так и истории СССР лежит вторжение в мировой исторический процесс научного знания, которое считает себя в лице своих носителей (среди которых есть и люди, и социокультурные институты) самодостаточным субъектом и источником власти. Но если США продолжают попытку опоры на науку во всех вопросах существования социума, последовательно отвергая последние остатки культуры и традиции, то постсоветская Россия находится в реальной исторической рефлексии этой ситуации, смотрит на нее «извне», из постнаучной эпохи.

Мы, русские, уже понимаем, что без решения проблемы контроля над научным мышлением (сначала – философско-методологического, а потом – и социокультурного) последнее продолжит планомерно уничтожать известный нам человеческий мир. И США представляют собой лишь самый крупный социальный институт этого действия. Западноевропейская философия и методология решить проблему науки как власти, науки как идеологии пока не смогли. Сверхвласть, выросшая из научного мышления, пока предоставлена самой себе. Она продолжает подчинять себе мир, сама же называя это глобализацией.

Русская постмарксистская школа философской и методологической мысли (А. Зиновьев, Г. Щедровицкий, Д. Зильберман, В. Лефевр, М. Петров и др.), ставшая одновременно и пионерской мировой школой постнаучного мышления, выходящего за пределы натурализма науки (который лежит в основании в том числе евро-американского расизма), учредила теоретические основания преодоления социокультурного сциентизма.

Человек – не Бог, не субъект, независимый от мира и потому способный наблюдать мир и властвовать над ним. Человек также и не объект, подлежащий исследованию как часть, элемент мира, и подчиненный власти, основанной на знании о нем. Человек – деятель, и его мир – это мир деятельности, которому он сам и принадлежит. Деятельность человеко-размерна (категория, введенная М. Петровым). Именно русский деятельностный подход открывает перспективы развития теории содержательной, проектной экономики в противовес формальному (неолиберальному) экономизму, обслуживающему американский финансовый «насос».

С другой стороны, именно Россия сейчас находится в той точке цикла исторического развития, где необходимо, лишив научное знание об обществе его самоучрежденной позиции высшей власти, использовать его тем не менее в комплексе с социальным знанием, основанным на культуре, традиции и истории. И сделать это нужно практически. Тут лежат все наши действительные преимущества перед государством-проектом США в нашем неизбежном историческом состязании.

СССР не стал развивать свое научное основание власти, заменив его светской религией, что привело СССР к краху. Но и США идут тем же путем. Знаниевая база власти – принципиально непубличная в США, в отличие от СССР, – так же вытесняется структурами религиозного сознания, исповедующего светскую веру в демократию. Диктатура социально-гуманитарной науки неизбежно прерывается проблематизацией (фальсификацией по К. Попперу) научного знания, если оно, конечно, все еще действительно научно. На помощь приходит идеология (по тому же К. Попперу), представления, опровергнуть которые невозможно.

Положить знание в основание власти – и тем самым нормировать власть мышлением – потребовал уже Платон. В этом, собственно, и заключалась идея и социальный проект, – который мы, вслед за Платоном, называем «государством», – реализованный в ходе европейской истории и вошедший в фазу кризиса в Новое время. Но у Платона речь не шла о том специфическом знании, которое сегодня уверенно идентифицируется как научное, основанное на противопоставлении субъекта и объекта. Комплекс знания в основании власти как государства должен включать в себя разнообразный исторический и социокультурный опыт.

Научное знание революционизирует социокультурную ситуацию. Оно позволяет любому и каждому человеку создавать (воспроизводить) деятельность, претендовать на власть. Именно научное знание рождает войну «всех против всех» на социальном микроуровне вместо традиционной войны народов. Гоббс, пытаясь наметить пути реанимации, реставрации и воспроизводства государства в контексте социальной революции, постулировал не социальную структуру (т. е. сословия), как у Платона, а тотальное единство социума-государства, Левиафана. А чтобы показать, как возможно это метафизическое единство в социальной реальности, Гоббсу пришлось потребовать введения государственной религии, которую официально исповедуют и государь, и подданные, невзирая на то, во что они верят и чему поклоняются у себя на кухне. Так впервые родились идеология (она же светская вера – христианство Гоббса как государственная религия в самом Христе уже не нуждалось) и собственно тоталитаризм (в котором незаслуженно обвиняют Платона).

Общество, свободное от государства (а последнее всегда есть самоограничение, проведение собственных границ, даже если, и в особенности если, оно – империя), вооружившееся естественными науками в производстве и вооружениях, организовавшее себя социальным научным знанием (публичным – как в СССР, или тайным – как в США), учредившее собственную светскую религию, считает себя непобедимым субъектом власти.

Именно два общества описанного типа – СССР и США – стали после Второй мировой войны основными полюсами глобального мира, мировой сверхвласти. Их противостояние уже не имело смысла даже имперской борьбы за перемещение границ и колонии, хотя такая борьба была причиной мировых войн.

Вопрос был поставлен гораздо глубже: кто именно обладает абсолютной научной социальной истиной, которая дает основание и средства для абсолютной власти. Логичным дополнением картины стало наличие у обоих субъектов средств многократного полного уничтожения жизни на планете Земля.

В конечном счете именно мы, русские, отказались от подобной позиции. США сочли это победой в битве Добра и Зла, в которой Злом они считали не себя, естественно, а нас. Нам и сейчас предлагают считать себя онтологическим Злом, неким аналогом дьявола. Впрочем, эта псевдохристианская аллюзия не совсем неадекватна для носителей светской веры в человека, захватившего место Бога.

Между тем мы пока лишь начинаем познавать на себе смертность, бренность существования субъекта как метафизической инстанции, ту самую смертность, которая так занимает постмодернистское созерцание современности. Ужас, терзающий постмодернистское сознание, рождается из забытья, в котором канула любая другая метафизика, кроме субъектной, из полагания невозможности никакой другой веры, кроме субъектной. И США ожидает тот же ужас, что уже переживаем мы и Старая Европа. Когда это произойдет, американское общество окажется перед проблемой, для решения которой ему не будет хватать исторических оснований.

Приход субъекта Нового времени идеологически осмысляется как прогресс, как развитие, как появление нового, того, чего не было. Соответственно, уход субъекта – вопрос вовсе не регресса и упадка, хотя такие последствия обязательно будут – и будут обязательно использованы против целых стран и даже континентов. Смерть субъекта – вопрос о воспроизводстве, вопрос о том, может ли наступившее будущее остаться в настоящем, а не уйти в прошлое.

Англо-саксонская цивилизация, разместившаяся в США, готовится к новым «темным векам», аналогу того, что происходило на Западе (но не в Византии) после падения Рима и до начала собственно Средневековья.

За действительно неуловимым и невидимым субъектом научного мышления, который «дышит, где хочет» и проявляется через кого угодно (вот она, подлинная свобода Нового времени), начинает проступать его самоназначенный наследник – обладатель финансовой системы. Всемогущество умирающего субъекта должно быть превращено во всемогущество финансов, сущности совсем не новой. Так сверхвласть пытается осуществить свое воспроизводство. Знания должны продаваться и быть недоступны тем, кто не в состоянии их купить, а у кого их нет, тот и не разбогатеет. Олигархия, претендовавшая на сверхвласть над государством еще во времена Данте, собирается присвоить и утилизировать активы научного субъекта.

СССР, в отличие от США, реализует не частный знаниевый проект, а предельно публичный и открытый. Каждый в СССР имел нормативный доступ к научным знаниевым основаниям власти. СССР также выступал за радикальный знаниевый интернационализм, знаниевый антирасизм и антифашизм, продвигая научные знания и технологии в страны Азии и Африки. США стратегически последовательно сдерживают продвижение и распространение знаний и технологий.

СССР продвигал практику коллективного действия, опирался во всех своих достижениях на коллективы, вплотную подошел к тому, чтобы практически поставить вопрос о коллективной мыследеятельности, в том числе массовой.

США постулируют в качестве основы социальных процессов успех или неудачу как базовую форму реализации индивида (в коллективной организации дела и то и другое бессмысленно). При этом коллективы все равно приходится создавать, и для этого в США приходится применять весьма затратные процедуры «этического бизнеса», преодолевающие индивидуализм при сохранении общей видимости успеха индивидов.

Индивидуализм социальных процедур и протоколов в США предопределен исторически, способом создания американского народа из беглых европейцев. Ни о какой особой эффективности такого способа организации социума для процессов деятельности не может быть и речи, исключая собственный американский идеологический дискурс. Индивидуализм затратен.

Нельзя забывать и о рабстве, определяя исторические рамки существования проекта США. В США существовало именно рабство, а не феодальное состояние крестьян, рабством не являющееся ни в Старой Европе, ни в дореформенной Российской империи. Черные люди, социально лишенные признаваемых признаков этнической принадлежности к конкретному народу и культуре (чего не было даже в Древнем Риме и Древней Греции, где рабом становился культурно и этнически определенный человек, побежденный в войне), стали неотъемлемым экономическим ресурсом молодого американского общества – и отнюдь не в Средние века. Американское рабство не было естественно-историческим наследием прошлого, оно было искусственно и целенаправленно созданным институтом.

Освобождение черных мало что поменяло – ведь они освободили себя не сами и, следовательно, не на своих исторических условиях. Они и сегодня по-прежнему остаются отделенным, подавленным и подчиненным социумом. Этой проблемы нет у исторического содружества народов России в рамках единого имперского государства. Именно государство, а не общество решает задачи интернационального общежития. Приоритет общества над государством в англосаксонской цивилизационной структуре никогда не позволит покончить с расизмом, как внутренним, так и внешним.

Маркс считал, что уже в его время в самой передовой экономике мира – Англии – с государством как самодостаточной сущностью покончено, что оно есть лишь полицейский аппарат, средство в руках правящего класса, необходимое для господства над классом подчиненным и эксплуатируемым. При таком выборе эмпирического материала следовало бы, в принципе, сделать поправку на цивилизационный тип британского государства, исторически всегда находившегося в руках общества (стоит вспомнить хотя бы «Хартию вольности» XII века). Тем более в эпоху капитализма, когда британское общество полностью подчинило себе государственные институты.

Однако, по той же причине, по которой взгляды Маркса на настоящее и будущее государства не общезначимы, общественная классовая модель Маркса принципиальна для социологии современности. Классы – социальные воплощения самодостаточного и самополагающего себя субъекта мышления Нового времени. Правда, в отличие от Бога, этот субъект несовершенен и не может положить себя в своем единстве и самотождественности, вместо этого он полагает себя снова и снова. Воплощения субъекта обречены на борьбу между собой, то есть на противодействие, имеющее целью полное уничтожение противника, ведь каждое воплощение считает себя единственным подлинным субъектом. Тут невозможно проведение границ между персонами, изначально не считающими себя происходящими от себя самих, изначально ограниченными и признающими свою ограниченность при любом достигнутом уровне могущества.

Классовая модель Маркса неплохо описывала противостояние США и СССР после мировых империалистических войн. С империями-государствами было покончено. От их суверенитета не осталось ничего. Два субъекта сверхвласти, стремящиеся к глобальному доминированию, представляли собой класс капиталистов всей планеты и класс трудящихся соответственно. Один из классов умер. Скорее даже, покончил самоубийством, проявив финальную свободу воли. Как казалось, наступил конец борьбы и конец истории.

Подобной конструкции уже не нужен и т. н. «средний класс», помогающий бороться с трудящимися. Осталось одно: «подлинное» воплощение субъекта – США. В качестве такового оно занимает место живого, спустившегося на Землю Бога. Так и понимают США свое положение в мире. Их исключительность есть проявление большой идеологической скромности, обычной англосаксонской маскировки.

Между тем сама эта идеология окончательного превосходства является существенно марксистской. Класс пролетариата, по Марксу, должен был победить так же окончательно и бесповоротно.

Постмарксистский, постнаучный методологический анализ способен видеть и контролировать как рождение, так и смерть субъекта научного мышления. Эта постнаучная школа мысли, как мы уже отметили ранее, преимущественно и существенно русская. Она выражена не только в работах философов, логиков, методологов, но и в мыследействовании русских политиков, интеллектуалов, представителей многих профессий. Русские будут действовать и мыслить в постнаучном, постсубъектном мире свободнее тех социумов и культур, которые еще не пережили смерти своего субъекта и тем более его добровольного ухода из истории. Эта добровольность, столь часто осуждаемая в русской рефлексии ХХ века, возможно, сыграла нам на руку и создала резерв исторического времени для воспроизводства культуры и традиции.

Маркс преувеличил роль собственности, рассматривая ее как нечто самостоятельное, в то время как отношения собственности – лишь превращенные и тиражированные отношения власти. В понятии капитала у Маркса слиты власть денег и экономических отношений и, собственно, новый цивилизационный фактор научного знания, который Маркс рассматривать сам по себе не берется, абстрагируя его как производительные силы. В результате Маркс не рассматривает законов деятельности и вообще деятельности как таковой, а лишь ее проекцию – труд, отчужденную в экономическое энергию, жизнь и сущность человека, не затрагивает анализа человеческой сущности деятельности.

Мы не находим у него анализа найма не как эксплуатации, а как новой социальной власти, не контролируемой государством, замаскированной экономическими отношениями, которые Маркс рассматривает как первичные. Эта новая беспощадно эффективная власть позволила ввести все буржуазные «свободы» без какого-либо опасения, что ими смогут воспользоваться массы.

Сверхвласть США технически является властью денег, финансов, финансовых потоков, хотя сами по себе финансы не могут обладать могуществом субъекта. Напротив, они нуждаются в кредите, то есть доверии. В глобальных масштабах этот кредит невозможен без провозглашения решающего военного превосходства, цивилизационного лидерства и, в конечном счете, без провозглашения обладания конечной социальной истиной. Научный базис субъекта власти Нового времени обещает такое обладание, но не в состоянии выполнить обещание. В результате наука вырождается в идеологию с одной стороны и в технологию с другой.

Функционируя в системе сверхвласти субъекта, финансы не создают никакого ресурса, если только не считать таковым долг. Субъект не знает проблемы воспроизводства, его активность накапливает негативные последствия, которые должны быть подарены кому-то другому. Долг окажется способом перенесения убытков не-субъектам в результате отказа платить по нему, списания, современного аналога реформ Солона. США пытались покрыть долг нефтью Ирака и других стран разоряемого исламского мира, но из этого ничего не вышло, поскольку выгодополучатель и держатель долга – разные лица. Выгоды получил частный бизнес, а не США.

Более фундаментальное, стратегическое полагание состояло в том, что за счет финансовой концентрации США удастся сосредоточить у себя основные научные ресурсы планеты. Даже если это отчасти и произошло, научное мышление и знание от этого не перестали быть экстерриториальными, транслируемыми и воспроизводимыми. Но главная неприятность для субъекта сверхвласти состоит в том, что проблемы возникли в самой науке. Количество фундаментальных открытий значительно сократилось. С другой стороны, в системе сверхвласти наука перестает быть свободным поиском и, следовательно, утрачивает свою сущность.

Теоретически в коммунистическом обществе научная деятельность должна стать основной, всеобщей, массовой и свободной деятельностью, именно ее возрастающие потребности должны обеспечивать основные общественные фонды.

Англосаксы обеспечили по итогам Второй мировой войны только одно научно-техническое преимущество перед нами – информационное (в это понятие попадает в конечном счете и генетика – исследование информационной основы воспроизводства организмов). Неудивительно – войну в океане вели в основном не мы, а Великобритания и США. Единственный канал связи на воде – радио. Немцы создали шифровальную машину, англичане – дешифровальную, то есть компьютер.

Эта часть военной деятельности осталась вне нашего опыта и, соответственно, не получила у нас развития, защиты со стороны военной корпорации. А жрецы светской религии сочли нужным генетику и кибернетику запретить. Возможно, что ситуация в квантовых вычислениях сегодня будет иной – в этой области мы активно работаем. Прогресс в этой области обесценит основную массу программных и технологических разработок, которые сегодня обеспечивают прибыли на рынке информационных технологий.

Возвращение на историческую сцену государства как основного цивилизационного института, отвечающего за человека, определяет и позицию социального проектирования – поиск масштабов, форм и механизмов имплантации новых социальных явлений, основанных на социальном знании научного типа в воспроизводящиеся и управляемые традицией социокультурные организмы. Само государство должно пережить акт развития, чтобы выполнять функцию института воспроизводства, решить проблему своего системного кризиса, созданного Новым временем.

В подобном русле стоит размышлять о государствах-проектах, создавая человеко-размерную, как сказал бы М. Петров, историческую социокультурную практику. Именно в качестве государств-проектов имеет смысл рассматривать Россию и США, чтобы понять их прорывы и провалы, их историческую конкуренцию, во многом определяющую ход мировой истории.

Часть первая. Сстратегия геополитической борьбы: где «правильная» сторона истории?

Пролог первой части

I. Самоубийство КППСС и гибель СССР

Четверть века назад ГКЧП, как считается, изолировал М. Горбачева в Форосе, а потом полностью и с позором провалил свой так и несостоявшийся «путч». Тем самым ГКЧП поставил точку в карьере М. Горбачева. Президент СССР окончательно потерял лицо и остатки политической власти, оказавшись ничтожнее «гэкачепистов». Случившееся позволило Ельцину в Беловежской пуще развалить СССР ради получения личной власти первого лица в РСФСР.

С тех пор принято ломать голову, можно ли было сохранить СССР или иной вариант союзного государства на его месте.

Одни считают, что в перипетиях борьбы за власть именно Горбачев с Ельциным развалили СССР: первый – из-за политической бездарности и безответственности, второй – из корыстных побуждений и фактического перехода на сторону США. И оба – из-за предательства. А вот если бы этого не было… Окажись оба патриотами… Трудно, правда, представить себе этих людей в такой роли.

Другие абстрагируются от драматических подробностей последних месяцев существования Союза и утверждают, что распад был неизбежен просто потому, что якобы экономика СССР «устарела», стала «неконкурентоспособной», не могла «прокормить» и т. д. Тут прочно забываются общеизвестные факты: отмена монополии внешней торговли, приведшая к вывозу из страны практически всех материальных ценностей и товаров; введение сухого закона, лишившее бюджет основного источника поступлений и т. д. Цена на нефть, конечно, упала (не сама, а при целенаправленных усилиях США), создав трудности с жизненно важным импортом, но критическая экономическая ситуация критически создавалась и изнутри страны – осознанно и тактически очень своевременно в пользу врагов СССР.

Однако хуже жили и Куба, и Северная Корея, и Китай, хуже жили мы сами после войны, но во всех этих случаях речь не шла о крушении страны и государства. Трудно не увидеть в «экономическом фатализме» взглядов о неизбежности распада СССР извращенного вульгарного марксизма, «святой» веры в «первичность экономического базиса». Забавнее всего наблюдать эту веру у таких адептов антисоветизма и антикоммунизма, как, скажем, А. Чубайс и иже с ним.

Между тем вопрос о существовании СССР был окончательно – и отрицательно – решен как минимум за полтора года до несостоявшегося путча ГКЧП. Дело в том, что СССР не был государством. И не только потому, что он был сообществом, очень специфическим договором, объединением нескольких государств, находившихся в «спящем» состоянии.

СССР был не государством как таковым, а политическим проектом, получившим никогда ранее в истории не виданную глубину контроля и подавления государства, превращения государства как такового, как культурного и цивилизационного института в политическое средство. Марксизм провозглашал неизбежную историческую смерть государства. Системный контроль над государством, употребление государства как орудия превосходящей его исторической силой было вполне логичным первым шагом на пути к его предполагаемому концу.

Историческая и политическая сила, способная на такое завершение минимум трехсотлетнего кризиса европейского государства Нового времени, известного также как революционный процесс: Англия, XVII век; США, XVIII век; Франция, конец XVIII века и XIX век; Россия, конец XIX и начало XX века – впервые появилась именно в России и известна как партия большевиков РСДРП(б), ставшая впоследствии КПСС.

Русская буржуазная революция февраля 1917-го покончила с Российской империей, с государством самодержавия, с царизмом. Государства Европы и США вполне резонно полагали, что на этом и с самой Россией покончено раз и навсегда, и распад ее неизбежен, поскольку никаких политических ресурсов для воспроизводства власти и государства у русских больше нет. Интервенция европейских государств, Англии и США исходила из того, что на месте России возникнет несколько десятков «демократий» и нужно колонизировать и подчинить их отработанными на других регионах мира способами.

Большевики не были, конечно, «партией» по смыслу слова, они не собирались быть частью никакой политической системы, делить с кем-либо власть. Большевики собирались господствовать неограниченно, строить новое общество, а старое рассматривали как материал для такой работы. В этом отношении и КПСС не была «партией». Она была монопольной политической организацией, провозгласившей принцип всеобщности политического в качестве нового основания организации общества. Вот как это выглядело в поздний брежневский период СССР:

Статья 6-я Конституции 1977 года:

«Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза. КПСС существует для народа и служит народу.

Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма.

Все партийные организации действуют в рамках Конституции СССР».

В этом тексте все соответствовало действительности.

Б. Ельцин, А. Сахаров и другие начали требовать отмены 6-й статьи в мае 1989 года на I Съезде народных депутатов СССР. М. Горбачев пытался уклониться, но уже на III Съезде он сам внес это предложение, которое и было принято Съездом. 14 марта 1990 года КПСС умерла, поскольку ни в каком ином качестве эта организация существовать не могла. Уровень же властной способности государственных институтов «в теле» СССР наглядно был представлен уровнем ГКЧП.

Как только исчезла политическая сила, управлявшая политическим проектом – СССР – и поддерживавшая его стабильность, как следствие не нужен стал и сам проект. Поэтому вопрос для нашей исторической рефлексии должен быть поставлен не о судьбе СССР, а о сущности КПСС (политической организации большевиков), о рождении, судьбе и смерти этой исторической и политической силы.

Конечно, оставшись без политической монополии (и поучаствовав в ее уничтожении), партийное руководство должно было самоопределяться. В этом, собственно, и состоит в данном случае пресловутая «роль личности в истории». Большинство из «личностей» забыло (да и не могло помнить), чем была Российская империя.

В ход пошли выдуманный русский неонационализм, вера в Запад и конкретно в США, любовь к несуществующим «общечеловеческим ценностям» (если иметь в виду реальное человечество) и прочая боевая антирусская и антироссийская идеология, направленная на уничтожение России и тщательно подготовленная еще в ходе холодной войны. Тех, кто поддался этим соблазнам, находясь на ответственных постах, наверное, можно назвать предателями – истории России, ее традиций и политической культуры. Но смерти КПСС предательство не объясняет.

Откуда взялись большевики? Их появление было полной неожиданностью для империалистических врагов России, которая должна была исчезнуть с карты мира по результатам уже Первой мировой войны. Эта неожиданность вполне объяснима – у большевиков не было никакой истории и предыстории. Поздняя советская идеология такую псевдоисторию сконструировала, объявив «предтечей» большевизма «революционное движение» и возводя его аж к аристократам-декабристам и интеллигентам-разночинцам.

В предшественники большевизма были зачислены и террористы всякого рода. Действительное же появление большевизма из социально-исторического «ничто» произошло именно тогда, когда возникло и самоназвание «большевики»: на памятном для них (и ни для кого более в тогдашних России и мире) 2-м съезде РСДРП.

Съезд закончился 23 августа 1903 года и поставил историческую и политическую задачу – борьбу за диктатуру пролетариата. Тогдашние европейские и российские власти вряд ли бы поняли, о чем речь, а если бы и поняли – то от души посмеялись бы. Собравшиеся сами объявили себя единственной и высшей властью в мировой истории. Ну как тут не покрутить пальцем у виска? Но уже через 15 лет они реально такую власть получили на пространстве приказавшей долго жить Российской империи. Получили власть, стоящую выше всех известных в истории и имеющихся в наличии государств.

То, что произошло, готовилось всей историей Нового времени, всем его культурно-цивилизационным развитием. Угасла западная вера в Христа – через католическую ересь, подчинившую веру задачам установления власти, через протестантский бунт, подчинивший веру задачам обогащения, и через приход на место Бога субъекта научного мышления, объявляющего себя существующим на основании самоочевидности и самополагания. Декарт выразил этот культурный факт в своем постулате «мыслю = существую». Большевики не имели никаких традиционных оснований для власти: ни передачи ее по наследству, ни получения через демократический выбор большинства, ни покупки власти за счет богатства. Но большевики объявили себя высшей исторической силой на основании обладания научным знанием о социуме и ходе истории. В этом и заключалась их культурно-цивилизационная новация, их неожиданный ход. Неожиданное заключалось в том, что знание такое действительно уже было, и большевики им действительно воспользовались.

Проклятие научного знания будет довлеть над большевистско-коммунистическим субъектом в течение всей жизни этого субъекта – от августа 1903-го до марта 1990-го. Ведь научное знание всегда относительно, частично и опровергаемо ходом самого научного мышления. Даже в естественных науках.

Декартов субъект, становясь субъектом власти, свободным от государства и над государством, субъектом целенаправленного преобразования истории, неизбежно сталкивается с дефицитом оснований, следуя именно избранным им научным путем. Наука сама постоянно опровергает свои собственные теории. Поэтому в качестве компенсации дефицита собстенно научных оснований власти на сцену неизбежно выходит религия субъекта – социальная светская религия без Бога.

Такова вера в коммунизм – в субъекта, и в этом качестве – в «человека». Противоречие между научным и религиозным компонентом в основаниях власти политического субъекта большевизма-коммунизма в конце концов и убило его. Научный компонент в конце концов полностью исчез, все командные позиции захватила светская религия.

Покончить с политическим субъектом осознанно и планомерно примерялся уже Сталин. Наша гражданская война велась не из экономических и правовых соображений, как, например, война Севера и Юга в США. Она велась с целью установления научной догматики об обществе (то есть ради приведения общества-объекта в соответствие с теорией, что нормально для научного мышления), а также ради утверждения светской религии для масс.

Она беспощадна к противнику, добившись его полного уничтожения, что и было сделано. Никаким примирением она закончиться в силу сказанного не могла, и никакой двухпартийной системы, как в США, у нас поэтому появиться не могло (это примирение не достигнуто и сегодня).

Что Сталин должен был делать с большевиками-ленинцами? С Троцким, призывавшим к распространению революции (и войны) на весь мир? Политика Сталина имела множество признаков имперской реставрации, которые Великая Отечественная война лишь усилила. Но пойти вплоть до отмены светской веры, рефлексии реального социализма и возврата к научному поиску в области оснований власти и общественного устройства он не смог.

Хрущев попытался возродить коммунистический миф. Это и был антисталинизм. Под знаком второго захода на коммунизм прошли 60-е, а конец этим устремлениям общества (не только руководства) положило советское вторжение в Чехословакию. Действительная политэкономия советского общества становилась все более государственно-капиталистической, ориентированной на потребление, став таковой окончательно при Брежневе.

За что нас и ругал товарищ Мао как ренегатов и оппортунистов – а вместе с ним и все европейские левые, в чьих глазах советское общество утратило культурно-цивилизационное лидерство. 1970-е стали десятилетием угасания КПСС, а перестройка – ее агонией.

Политический субъект не вернется. У него, в отличие от государства, нет механизмов воспроизводства. Нам придется научиться реализовывать принцип всеобщности политического без принуждения со стороны политической организации-монополиста. Политический субъект неолиберализма и всеобщей управляемой демократии, паразитирующий на США, точно так же смертен. В свободу субъекта входит не только свобода полагать себя, но и свобода обратного действия, свобода располагать, свобода не-существовать.

Сегодня мы видим в США очень похожие на поздний СССР догматические усилия либеральной идеологии, очень знакомое нам на собственном опыте нежелание анализировать реальное положение дел и проблематизировать господствующие научные представления об обществе. А ведь общество и само может не захотеть соответствовать теориям о самом себе, что делает социальное знание еще более неустойчивым, нежели знания естественных наук.

Государство основано на традиции и культуре (живут столетиями и тысячелетиями), в отличие от политического субъекта, основанного на научном знании (живет десятилетия или даже годы). Оно есть основа воспроизводства власти и страны. Неолиберальный тезис о том, что жизнь в СССР была построена на избыточном (тотальном) вмешательстве государства во все сферы жизни общества и в первую очередь в экономику, в корне не верен. Это вмешательство осуществлялось вовсе не государством, а политической субъективной монополией, которая репрессировала в том числе и государство.

Сегодня нам нужно совсем не дальнейшее ослабление государства, которое привело бы к полному исчезновению и распаду страны, а, апротив, – необходимы восстановление и реконструкция государства, его модернизация и развитие.

II. Идеологическое противостояние США и России

Александр Зиновьев в работе «Идеология партии будущего» вводит эмпирическое понятие об идеологии как о тексте, совокупности идей, которые формируют у людей «определенное понимание явлений окружающей их среды и жизни в этой среде… которое существенным образом влияет на их поведение» (раздел «Клеточка идеологии»).

А. Зиновьев отличает идеологию от религии, что вполне традиционно со времен работы К. Мангейма «Идеология и утопия», трактующей идеологию как социальное знание. Практика идеологической работы, осуществленная русским коммунизмом ХХ века – анализу и критике которой посвящены все работы первого и главного русского постмарксиста А. Зиновьева (за исключением чисто логических работ) – исторически не справилась с различением идеологии и светской религии, идеологии и утопии.

Начинал практический коммунизм с утверждения светской религии человекобожия вместо православия, чем и предрешил свое падение.

Именно Зиновьев первым на философском и социологическом уровне открыто потребовал провести научный анализ реального коммунистического общества, построенного к 60-м, и произвести соответствующие изменения в идеологии.

Однако власть в лице КПСС и ее лидера Н. Хрущева объявила возрождение коммунистического мифа, то есть переход к утопии и укреплению светской веры. Миф потускнел уже к 1968 году, к вводу войск в Чехословакию, после чего от него осталась лишь мертвая оболочка ритуала. Охарактеризуем кратко проблемы мировой идеологической практики, в которой столкновение коммунистической и либеральной доктрин обусловлено не только их различием, но и принципиальной общностью оснований.

Идеология – не миф, не сказка, не инструмент т. н. Public Relations («связей с общественностью»), или любого другого способа создания массового мнения о чем-либо, что, как кажется, нужно для правильного голосования, или любого другого легитимизирующего поведения массы людей, или выделенной из массы целевой группы (нескольких групп).

Все вышеперечисленное – это не идеология, а утопия, желаемое, выдаваемое за действительное, несбыточные надежды и ожидания. Их эксплуатация со стороны власти и управления обществом имеет неизбежно временный и краткосрочный характер, требует регулярных кризисов «обновления», когда текущая утопия корректируется или вообще заменятся на другую (вплоть до диаметрально противоположной).

Параллельно приходится менять кадровый состав власти и управления (по крайней мере тот, который функционирует публично), откуда и происходит реально техническое требование всеобщей (лишенной цензов) управляемой демократии о т. н. «сменяемости власти» – помимо исторически обусловленной необходимости дать порулить другой части общества, с которой, по результатам гражданской войны, был заключен компромиссный мир.

Идеология представляет собой не мнение, а знание (по Платону) о конкретном обществе, которое позволяет обосновать, учредить и установить власть, а также придать ей системный правовой порядок, обычно называемый государством. Люди, обладающие властью и управляющие обществом, обладают версией идеологии в формате личного (персонального) знания, а институты, предназначенные для реального воспроизводства власти и государства, транслируют, организуют и реорганизуют это знание в формате объективности. Атака на этот знаниевый фундамент есть самая эффективная атака на государство и власть, ведущая обычно к революциям, сама являющаяся революцией.

Идеологии как знаниевый фундамент власти могут быть в пределе закрытыми и тайными, доступными только правящей верхушке или, в лучшем случае, правящему классу («власть в руках жрецов»), или же, напротив, открытыми и общедоступными («власть в руках народа»).

На практике достижение идеального типа невозможно, так как самая закрытая идеология должна включать «элемент реальности» в подчиненную ей утопию для превращения последней в легенду, временно убедительное представление. Самая открытая идеология при этом сталкивается с пределом массового понимания знания, с уровнем реальной грамотности и образованности и не может в силу этого полностью раскрыться. Также и персональное знание властной верхушки, группы власти, как правило, не раскрываемо – и именно в этом качестве конституирует эту группу. В значительной степени таким знанием является знание о конкретном реализованном способе прихода к власти.

Тем не менее именно столкновение идеологий открытого и закрытого типа определило историю ХХ века и ее продолжение в XXI веке, в рамках этого столкновения пока происходят основополагающие современные политические процессы.

Неолиберализм сегодня выступает как предельно тайная, закрытая идеология, публично оперирующая только утопией, а также утверждающая, что никакой идеологии нет, не может быть и не должно быть вообще.

Идеология коммунизма строилась как предельно открытая, публичная и общедоступная. Она выродилась в утопию к 1960-м годам из-за отсутствия необходимого развития, проблематизации и обновления.

Кризис идеологий обоих типов приводит к такому искаженному и непропорциональному разрастанию утопии, что она смыкается со светской верой, религией без Бога и полностью поглощается последней.

Идеология как знание не имеет ничего общего с т. н. убеждениями, с элементами светской веры. Как знание, идеология должна подвергаться постоянной проверке и опровержению, корректировке, замене и развитию. Идеология должна разрабатываться и исполняться с оценкой и анализом опыта исполнения. Это требование создает особые трудности с ее массовым распространением и употреблением в открытых идеологических системах, какой была система коммунистической политической монополии СССР.

В основе современных идеологий лежат два типа знания: историческое и научное. Синтез, коллаж, комплекс, система из этих знаний есть конструкция современной идеологии, идеологическая инженерия. Карл Поппер противопоставлял идеологию как неопровергаемое представление и научное знание как проверяемое и опровергаемое. Тем самым он отождествил идеологию с верой, а также проигнорировал догматическую основу любой науки. Даже если представление неопровергаемо, это еще не значит, что оно не работает как знание. Даже если знание научно, его парадигматическая основа не опровергаема логически и отвергается только исторически.

Базой становления любой власти и всех государств являются знания исторического наследия. США при всем пафосе неолиберального проекта исторически являются колонией, освободившейся от метрополии и колонизирующей мир, опираясь на морской цивилизационный статус и расовое превосходство. Россия была и остается сухопутной империей, как Византия и Китай, опирающейся на примат политической культуры над этническим многообразием населения. И такой же была Россия внутри коммунистического проекта СССР.

Вторжение научного элемента в исторический знаниевый фундамент власти и государства выглядит как революция. Наука соблазняет упразднением государства и завершением исторического кризиса классического феодально-имперского государства, окончанием эпохи революций. Научное знание об устройстве общества, приобретая относительную историческую истинность – правдоподобие, стремится подчинить себе общество в целом, провозглашает возможность построения общества с нуля, во внеисторическом времени, как «системы» с известными научными внеисторическими законами функционирования, преобразования общества по правилам и методам научного эксперимента.

Воспроизводимость социума как научная, экспериментальная воспроизводимость составляет формулу: «воспроизводство условий – воспроизводство явления». Научное знание учреждает абстрактный субъект управления, стоящий над и за персоной власти, которая, в отличие от субъекта, всегда конкретна, создает кризис государства. Объем и интенсивность внутри– и межобщественного насилия в ХХ веке определяются именно победой научного основания воспроизводства власти над государственно-историческим. Автором и неолиберального, и коммунистического социальных проектов является одна и та же наука.

Сущность власти, базового и неустранимого общественного отношения рождается в коллективной социальной сущности человека, зависимости индивида от коллективов, в понимании индивидом этой зависимости как основы его жизни. Наука создает неолиберальный проект, соблазняя возможностью заменить власть как публичное отношение, основанное на явном приказе и добровольном подчинении, на управление людьми и социальными структурами как объектами исследования.

Люди и социальные структуры, становясь объектом, не знают, что ими управляют, не получают приказа и не обязаны подчиняться. Они формально – в их собственном представлении о себе – полностью свободны. Практика сохранения подобного положения дел и есть практика неолиберализма, тайной и закрытой идеологии. Первоначально она развивается как практика буржуазного экономического и социального поведения, но в ХХ веке становится массовой, тотальной.

Наука создает коммунистический проект так же, как возможность тотальной солидарности и народовластия (не будем путать его с всеобщей управляемой демократией) на основе публичной, открытой идеологии. Коммунистическая утопия при этом, правда, отрицала государство, двигаясь в либеральном русле, и в этом одна из причин ее краха, основанного на отступлении от собственных принципов публичности и открытости идеологии. Кризис феодального государства может закончиться его гибелью, как гласит либерализм, а может – модернизацией и становлением нового государства и власти. Социалистическая практика как историческая оказалась именно развитием государства в сверхгосударство, государство-над-капиталом.

Коммунистический проект – как и либеральный – есть попытка тотального развития субъекта, осознающего свои объективные обстоятельства и ограничения, над изменением, снятием которых такой субъект проводит работу, основанную на развитии научного знания. Различалась лишь социология субъекта – коллективистская у коммунизма и индивидуалистическая у либерализма. Сегодня либеральная утопия пытается адаптировать коллективистский элемент в свою систему за счет социальных сетей и виртуальных сообществ, разнообразных приемов этической пропаганды и этического бизнеса от «Весны жизни» (Life spring) до командо-строительства (team-bilding), по-прежнему, впрочем, опасаясь реальных коллективов.

Научнорожденные социальные проекты могут служить ускорителем социальных процессов. Но они имеют краткий жизненный цикл по историческим меркам, быстро заканчиваются, а история продолжается, «вечно возвращается», как сказал бы Ницше.

Воспроизводственный ресурс научного знания существенно короче во времени, чем знания исторического. История сама попадает в поле научного эксперимента над социумом как «материал», «не подчиняющийся» воле экспериментатора, несмотря на все попытки его «очистить» – например, в классовом отношении.

Идеология, опирающаяся на научное ядро как на догму, отрицающая исторический корпус социального знания, не занимающаяся своим собственным переустройством, проблематизацией и развитием, вырождается в утопию и далее в светскую веру, по мере того как научное ядро утрачивает действительность. Научный элемент идеологии должен рассматриваться всегда как недолговечный, развиваемый, неполный и фундируемый в своих провалах и слабостях корпусом долгосрочных исторических представлений.

Идеология Российского государства как социалистической многоэтнической сухопутной империи должна быть предметом как разработки, так и исполнения со стороны самого государства. Конституция России никак не запрещает этого, поскольку конституционно запрещается у нас навязывать идеологию людям именно в качестве убеждений и светской веры, что вредно не только для людей, но и для самой идеологии.

Армия и флот, являясь системообразующим, а не техническим (инструментальным) институтом государства, также должны быть как одним из базовых разработчиков, так и одним из базовых исполнителей идеологии. При этом нашей традиции соответствует открытый, публичный тип идеологии.

Мы выдвигали публичную научную идеологию глобализации – мировой коммунистической революции, на деле отказавшись от нее уже на стадии перехода к строительству социализма в одной, отдельно взятой стране. Раздел мира на два лагеря после 1945 года служил уже не столько распространению коммунизма, сколько военно-политическим целям удержания итогов войны и сохранения мира.

От построения идеального коммунизма как от действительной цели фактически отказался еще Сталин. Тем самым идеология реального социализма приобрела черты тайной, скрытой, либеральной, что подтверждается прямым заимствованием элементов либеральной идеологии – принятием целевых ориентиров потребительского общества, отказом от борьбы с капитализмом на мировой арене (конвергенция двух систем, разрядка и разоружение).

Нежелание исследовать реальный коммунизм, как называл построенное в СССР общество Александр Зиновьев, нежелание корректировать идеологию привело к ее сползанию к тайному типу и к переходу коммунизма в утопию.

Реальный социализм столкнулся с вопросом о необходимом соотношении исторического и научного элемента в социальном знании и идеологии: цикл жизни проекта, основанного на научном знании, должен быть вписан в исторические рамки.

Мы должны научиться строить не чисто искусственные социальные системы, где искусственное полностью и материально отделено от естественного как натурального, социоприродного, то есть действует принцип разделения «базиса» и «надстройки» – а именно таковы общественные системы и коммунистического, и либерального проектов, но естественно-искусственные и искусственно-естественные общественные системы, воспроизводимость которых не является чисто искусственной воспроизводимостью результатов естественно-научного эксперимента. В деятельности искусственное и естественное способны меняться ролями, в этом состоит принцип воспроизводства деятельности.

Социалистическая идеология показала, что она способна быть глобальной, публичной и исторической в должной мере. Социалистический призыв не является призывом к революциям. Пример построения социализма в одной отдельно взятой стране дает пример эволюционного, а не революционного продвижения социализма по миру. Именно принцип построения социализма в одной отдельно взятой стране фактически означает опору на собственные силы и ресурсы, отказ от ограбления других стран и экономик как обязательного источника благосостояния для собственного населения.

Социализм как публичная глобальная идеология означает принцип преодоления государством исторического кризиса Нового времени, преодоление революционизма на основании солидарности, контроля над капиталом, физической экономики (национального кредита), плановой, проектной и програмной предусмотрительности в отношении будущего многих поколений, рациональной трудовой демократии-народовластия, преодоление ограниченности естественно-научного, натуралистического мышления.

Никакой альтернативы у мира, кроме социализма, нет. Рецепция управляемых рыночных механизмов Китаем и другими социалистическими странами не означает их отказа от реального социализма, а, напротив, означает необходимую идеологическую коррекцию и ограничение коммунистического утопизма. Наш полный отказ от социалистической идеологии, шаг навстречу американизации культуры приведет только к нашему догоняющему положению в социалистическом будущем мира. Тогда мы уступим идеологическое лидерство Китаю.

Глобальная идеология англосаксонского корня является доктриной принципиально тайного, непубличного типа. Это доктрина глобального управления, мальтузианская в своей основе, направленная на четкое ограничение региона для избранных, ведущих полноценный образ жизни, и жесткое регулирование численности и уровня потребления ресурсов всем остальным человечеством. Проповедуемая ею, в частности, свобода торговли означает новую колонизацию мира с помощью единой валюты (без контроля эмиссии со стороны ее пользователей) и военно-политических инструментов так называемой «демократизации», которая в формате демократического конфликта является мировым экспортом гражданских войн как таковых.

Англосаксонская глобальная идеология призывает на словах якобы к отказу от научного отношения к экономике и политике, вообще от всякого рационального отношения к ним, объявляя их «природным хаосом», изолирует от участия сколько-нибудь значительной, даже в виде наблюдаемого меньшинства, части населения в рефлексии относительно общественно-политических и политэкономических процессов. Действительных самоорганизованных и самоуправляющихся социальных структур должно быть как можно меньше, поскольку их симфония и образует суверенитет, государство.

Сознание людей и их общностей должно превращать самих людей и их общности в материал природного типа по образцу естественных наук, физики, обеспечивать применимость к ним методов социальной физики, давать возможность манипулировать людьми и их общностями с помощью знаний естественно-научного типа. Люди должны быть фактически мертвы, чтобы быть объектом.

Дальнейшее развитие социалистической идеологии возможно на основании развития знания о человеческой деятельности, предполагающего изменение не только, в кавычках, «объекта» – до чего уже дошла квантовая механика, но и также, в кавычках, «субъекта» в процессе самой деятельности. По сути, это означает отказ от субъектно-объектной схемы декартовского постулата физики, в том числе и социальной.

III. О мировоззрении западной и восточной ветвей Европейской цивилизации

СССР обоснованно считается порождением марксизма, реализацией его основных концепций, как научных, так и религиозных. Понять восхождение и падение СССР, а также роль этих процессов в исторической судьбе России невозможно без рефлексии марксизма, что вовсе не просто.

Метафизическую рефлексию Маркса начал Ницше, поставив вопрос о власти, который обошел Маркс. Что будет с властью в историческом будущем? Ответ Ницше таков: никакой анархии – власть будет только расти, освобождаясь от любых своих «обоснований», в том числе и экономического. Ведь любое «основание» власти не есть власть, а ограничение власти.

Ницше продолжил Хайдеггер. Он освободил понимание капитализма от экономизма Маркса. За самовозрастанием капитала Хайдеггер обнаружил самополагающего себя субъекта научного мышления. Братья Стругацкие, активно развивавшие советский коммунистический миф и прошедшие весь путь его быстрой эволюции, пытались ответить на вопрос: а чем именно, каким творчеством займется полностью освобожденный коммунизмом человек? Ответ получился вполне определенным: основным творчеством должна стать наука.

То есть коммунизм есть строй, при котором научное знание не подчинено социальным монополиям избранных, а сама научная деятельность становится массовой и общедоступной. Именно это знание есть основная производящая сила, «рог изобилия», и контроль над ее социальным распределением есть основная «тайна» капитализма, а вовсе не частная собственность. Институт собственности вообще есть лишь вторичное проявление власти как основного общественного отношения.

Культурно-исторические характеристики капиталистического субъекта, способ «стать избранным», способ знать о главном знании эпохи вскрыл постмарксистский культуролог Макс Вебер в культовой работе «Протестантская этика и дух капитализма», содержание которой емко отражено в ее названии.

Запад есть реальность научного мышления, подчинившего себе культурную традицию и учредившего тем самым ничем не ограниченную сверхвласть. Вершиной этой победы над всем культурным прошлым Европы стало закрепление научно-социального проекта на материале, свободном от европейской истории, на материале северо-американских колоний Британской империи. Впоследствии колонии освободились и от материнской опеки метрополии. США представляют собой как раз этот проект сверхвласти научного мышления над любым социальным явлением, проект освобождения от всей предшествующей науке культуры и традиции – в изолированном и чистом виде.

Гениальный русский методолог, философ и культуролог Давид Зильберман вскрыл метод анализа М. Вебера с помощью собственной модальной методологии и применил к культурно-историческим основаниям советского коммунистического строя. Результаты он изложил в работе, название которой не лишено иронии: «Православная этика и материя коммунизма». Работа проливает свет на действительные отличия проекта воплощения исторического субъекта научного мышления на русской культурно-цивилизационной почве и реальности этого воплощения от капитализма Запада и высшего достижения западного капитализма, Соединенных Штатов Америки.

По Зильберману, западная культура сформировала созерцательную позицию как основу для постижения метафизического сущего и Бога. На этой базе сформировалась католическая культура и выделившееся из нее протестантство. Человек занят человеческими делами как ему заблагорассудится, Богу они безразличны. Он лишь выделяет некоторых людей из числа прочих. И все. Соответственно, и человеку не надо брать на себя боговы обязанности. Он может лишь созерцать божье творение и проявления божьего существования. И только. Казалось бы, чего еще желать. Богу богово, а человеку человеково, перефразируя один из постулатов христианской веры, принимая во внимание, что «кесарь» из оригинала этого изречения как раз и есть самый развитый, продвинутый и отмеченный Богом человек.

Однако эта созерцательная позиция и стала идеальным стартом для наблюдения за миром, за его сущностью. Если Бог окажется не нужен, то и человек может полагать себя вне мира. Даже само наблюдение за миром будет обосновано богоравностью человека, полагающего себя в качестве самодостаточного декартова субъекта.

Принцип созерцания, стояния вне «подчиненного объекта», за сценой лежит и в основе современного тотального управления, метода работы сверхвласти, основанного на постулируемом мыслительном превосходстве. Править мыслью при минимальном деятельностном вмешательстве, так чтобы управляемый и не подозревал, что им управляют, – вот суть неолиберальной идеологии всеобщей свободы без обязательств.

Правда, на практике, чтобы реализовать это самое постулируемое превосходство, необходимо запустить программы массовой деградации и расчеловечивания, оглупления и оболванивания. Управляемые должны быть превращены в объект, иначе субъекту управления с ними не справиться. Управляющий всегда подгоняет управляемых под возможности своего управления.

По точному выводу Зильбермана, созерцательная позиция обязательно приводит к вытеснению этики эстетикой, предпочтением правильного красивому. Чем соблазнились люди позднего СССР, как не красивой жизнью? Это не метафора, кавычки тут не уместны. Мы можем добавить: созерцательная позиция приводит и к рождению культуры потребления как доминантной, основанной на пассивности потребителя, ограниченного «эстетическим наблюдением». Созерцающий не должен – и не может – ничего делать, его удел – наслаждаться ощущениями, делающими его богом.

Византийско-русская культурная традиция прокладывает путь к Богу и сущему через личное действие, судьбу и подвиг. Тем самым решается проблема трансцендентного перехода от вещей-для-нас к вещам-в-себе, поставленная и не решенная Кантом. Такой переход и невозможен для созерцательной позиции. Ей недоступно историческое постижение истины. В деятельностной позиции сила русской политической культуры. Русские никогда не боялись войны, и только поэтому всегда были суверенны с момента создания царства-империи Иваном Грозным. В силу деятельностной традиции русские усвоили марксизм не только и не столько как теорию, но как образ жизни. В России марксизм по-русски стал действительной движущей силой истории. Русские реализовали марксизм на себе, прожили его.

Американцы сохраняют свой суверенитет за счет концентрации богатства, конвертируемого в вооружение, и в силу расистского превосходства, основанного наукой. Оба фактора стремительно тают. При этом люди в США панически боятся войны, с которой они ни разу еще по-настоящему не встречались на своей территории. Один только американский массовый ядерный психоз 1950–60-х годов чего стоит. Этот базовый страх, историческая неразвитость политической культуры США делают их параноиками во внешней политике, не доверяющими никому, а особенно – другим суверенитетам.

Позиция действия, решимость направить энергию преобразования на самого себя, познать себя как историческую сущность не отвергает позиции наблюдения, но ставит ее в определенные рамки. Современная наука начинает приближаться к пониманию этого важнейшего принципа: измерение изменяет не только измеряемое, как это выявила первая неклассическая революция в физике, приведшая к появлению квантовой механики, но и измеряющего. Назревает вторая неклассическая ситуация в науке.

Наука, в свое время появившаяся за счет христианства, а именно за счет того, что воспользовалась самой идеей Бога, стоящего вне мира, и идеей Откровения, то есть доступностью божественного человеку. Кризис философии, неспособной объяснить восхождение науки и установить контроль над научным мышлением, может быть преодолен только из деятельностной позиции. Наука должна завершить цикл своего развития рефлексивным выходом из роли Бога, в которую она входила весь классический период своего существования.

Кризис социальных институтов, прежде всего государства, может быть преодолен только в рамках постнаучного мышления. Мышление, которое знает границы научного подхода, способно контролировать его применение, а также те моменты и положения, когда надо возвращаться к культуре и традиции, одновременно ставя вопросы, не доступные донаучному периоду истории, а именно вопросы о развитии культуры и традиции.

Россия прошла через сверхинтенсивное, по историческим меркам, преобразование в политический социум, основанный на научном знании. В результате Россия испытала на себе последствия относительности и ограниченности этого знания и несоответствия его заявленной претензии на истину и власть, испытала последствия компенсации «знаниевых пустот» светской верой. США таким опытом пока не обладают. Они остаются политическим социумом, который основан на социологическом представлении о самом себе. Точнее, на представлении о нем его закрытой элиты.

Это знание точно так же неадекватно и нерелевантно своему «объекту». Поэтому требуется все большее светское религиозное принуждение населения, все большее целенаправленное его оглупление и оболванивание, все большая подгонка под возможности управления.

У России есть опыт деятельностной исторической позиции, которого нет у США. Мы в принципе знаем, куда нужно вернуться после исторически короткого пребывания во власти научного мышления. Наш деятельностный опыт – не только мировая война (сталинская модернизация), но и модернизация Петра Первого. Петр Великий включил в знаниевый фундамент страны науки о природе, соответствующие им технологии, но без сопутствующей им на Западе антиклерикальной и антихристианской идеологической программы.

Это и позволило нам победить то, что антихристианство пришло с задержкой на двести лет спустя. Теперь мы должны проделать то же самое с науками об обществе. Максимально эффективно применить их к модернизации и воспроизводству нашего государства, но без соответствующего им на Западе и прежде всего в США беснования светских религий. Значит, построить такие науки – и необходимую для управления ими постнаучную философию и методологию сообразно нашему историческому действию.

Философия истории: стратегия противостояния

1. Закат заката и восход восхода

Происходящее сегодня и в мире, и в России – как одном из главных полюсов мира, где концентрируются все его процессы, называют «кризисом». Что стоит за этим словом?

Большинству и населения планеты, и нашей страны становится все более очевидной невыполнимость обещаний наиболее влиятельных мировых политических сил относительно «прогрессивного будущего», «нового общества», которое якобы и было целью истории европейской цивилизации и теперь наконец-то «победило» в глобальном плане. Напротив. Под угрозой оказалось главное завоевание второй половины XX века, а именно локализация конфликтов главных субъектов европейской цивилизации на территории «малозначимых» третьих стран, продолжение глобальной войны за счет «малоценных» для традиционного европейского расизма народов.

Такую трактовку кризиса мы найдем у мыслителей XX века и второй половины XIX. Сегодня их выводы непосредственно понятны – на примере обстрела жилых кварталов тяжелой артиллерией. При этом простой человек сталкивается с отсутствием самой элементарной, даже конвенциональной правды о своей жизни.

В какой момент родилось обещание рукотворного рая (или хотя бы «правильного», «приемлемого» порядка) на земле вместо естественно складывающегося положения в общежитии людей, каким бы оно ни было? Откуда явились те, кто призывает приняться за «райское строительство», оплатив этот процесс конкретными человеческими жертвами религиозных, межгосударственных, гражданских войн или «стихийных» социальных неурядиц на пути к «должному» общественному состоянию?

И. Валитов утверждает (И. Валитов, Т. Сергейцев «Запад и войны», zinoviev.info, 25.02.2015; И. Валитов, «Выйти из демократии», журнал «Однако», № 3 (112), 2012): еще в XIII веке во Флоренции «старшие дома» городской знати заняли позицию выше и государства, и общества, утвердив позицию внешнего, искусственно-технического отношения к ним. Говоря языком сегодняшнего дня, они хотели бы управлять и обществом, и государством, их взаимосвязью.

Развернутый анализ формирования такой позиции, ее олигархической сущности, не связанной ни с каким промышленным капитализмом, а только и исключительно – с чисто финансовыми рычагами, можно найти также у Л. Ларуша (Ларуш Л., «Физическая экономика/Шиллеровский институт науки и культуры»; пер. с англ. и подгот. к изд. выполняли: Возница В. А. и др. – М.: Научная книга, 1997).

История показала, что такое управление неустойчиво, становится источником кризиса и неизбежно однажды раскрывает себя. В этот момент потери, вызванные финансовым управлением, должны сгореть в огне гражданской войны, государство должно быть разрушено беззаконием, а общество – безвластием и насилием. У всего этого всегда есть публичное оправдание, формулируемое перестраивающейся управленческой верхушкой. Это оправдание становится основой революционного мышления, ведущего к войне.

Апология государства, противостоящая революционному мышлению, весьма обширна, но достаточно указать две ее главные вехи – до и после Христа, соответственно, – чтобы понять пределы существования классического государства, за которыми начинается его кризис, неспособность выполнить свои обещания.

Первая веха – «Государство» Платона, вторая – «Левиафан» Гоббса.

Платон изгонял поэтов и видел в этом главный залог государственной стабильности: править должно знание, а не фантазии, эмоции и желания (с каковыми он политически отождествлял поэзию). Поэты допускались у Платона лишь к служению идее государства, к идеологической службе. Государство Платона обещало, охраняло и создавало общее благо.

Государство Гоббса должно было закончить и предотвратить войну всех против всех, которую олицетворяла для автора английская революция. Гоббс оставлял гражданам свободу исповедовать любые взгляды во «внутреннем», «частном» пространстве, но в чисто римском духе требовал публично исполнять культ официальной религии, каковой на тот момент было уже порядком разложившееся (до английской версии протестантизма – англиканства) западноевропейское посткатолическое христианство.

Английская борьба против революционного мышления была продолжена Эдмундом Берком, мыслителем-практиком, влиятельным политиком уже XVIII века. Массовая русская публика знает об этом персонаже из популярного журнала «Огонек» (№ 7 от 23.02.2015), где автор статьи о Берке Дмитрий Косырев связывает его с именами русских философов Н. Бердяева и А. Зиновьева как антиреволюционных, консервативных мыслителей.

С XVIII столетия и до сих пор идеологи олигархии используют возникшую в Новое время науку для дальнейшего и полного уничтожения христианства, научно обосновывая идею власти, свободной от государства и общества – сверхвласти, имеющей возможности эксплуатировать общемировой социум и владеющей спусковыми крючками революционного мышления и гражданских войн в общемировом масштабе. Будучи однажды сформированной, позиция сверхвласти начала ускользать из рук олигархии в пользу нового субъекта, опирающегося исключительно на научное знание, уже не только о природе, но и о социуме. Вехой этого исторического перехода является фигура Карла Маркса.

1.1. Маркс как революционер

Маркс – фигура парадоксальная. Он окончательно учредил и обосновал субъекта социальной инженерии, альтернатива которому – самоопределение и персонализм, ничего общего не имеющие с либерально-революционной идеологией «свободы» и «прав человека», оправдывающей произвол субъекта. Немец по рождению и культуре, но по экономической школе – английский мыслитель. Идеолог коммунизма, но аналитик капитализма. Автор самой продвинутой социологии капиталистического общества, адресованной «рабочему классу», но вооружившей социальным научным знанием правящий класс – владельцев капитала. Маркс пользовался научным методом, но стал крупнейшим религиозным деятелем современности, окончательно учредив и сформулировав основные догматы религии без Бога. Характерно, что некоторые авторы (например, М. Кантор, «О сумме истории», The Prime Russian Magazine, № 5 (20), сент. – окт. 2013 г.) прямо равняют Маркса с Христом в их исторической роли и намерении «исправить» человечество.

О Марксе как о лидере религии человекобожия очень доходчиво и ясно писал русский философ С. Булгаков. В отличие от Христа, Маркс не предлагал оставить кесарю кесарево, а как раз, напротив, призывал решительно и беспощадно с этим кесарем разобраться, чтобы не было больше никогда никакого кесаря. Маркс провозгласил предстоящую, как он считал, историческую смерть государства, исходил из нее как из научно доказанного утверждения, считал, что историческая борьба развернется вокруг новой социальной реальности власти, «освобожденной» от Платона и Гоббса. Или власти вообще не должно остаться места в социуме, как и форме ее организации – государству? Родившийся вместе с марксизмом анархизм считал именно так.

Классическое государство – венец того, чего достигла европейская цивилизация в плане организации социального мира. Потому оно также и венец политической культуры. В русскую мысль категорию «организации» вводит А. Богданов (за что ему досталось от революционера В. Ульянова), категорию «социальной организации» – А. Зиновьев, категории «организации деятельности» и «организованности деятельности» – Г. Щедровицкий. Этот категориальный ряд, введенный русской философской мыслью, позволяет рассматривать государство не как рамку социальной реальности (как его рассматривал Гегель и все классические гуманитарные дисциплины вообще), а как предмет. В этом подходе – путь к преодолению исторического кризиса государства, являющегося сердцем европейского кризиса в целом.

Государство, взятое как предмет, может быть реорганизовано, развито и воспроизведено. Но у Маркса и всей марксистской волны мысли, включая либерально-демократическую, еще нет этих категорий. Маркс – революционный мыслитель, он обосновывает продолжение и расширение революционного процесса, включение в него новых участников – широких масс населения (а не только заинтересованной буржуазии, как в предыдущих версиях революции). Государство по Марксу должно погибнуть, накопившиеся проблемы – сгореть в огне, а будущее представляется лишь самого общего вида утопией, которая объявляется реальностью, то есть с помощью светской религии.

Маркс подвел нас к пониманию фундаментального обстоятельства: субъект «над обществом и над государством» лишь внешним образом связан с капиталом, не важно – финансовым, торговым или уже промышленным, включившим в себя научные знания о природе. Сам Маркс этого тезиса еще не сформулировал – его «Капитал» просто описывает иное основание сверхвласти, нежели основа сверхмогущества старших домов Флоренции в XIII веке.

Следующий этап развития господства «над государством» и «над обществом» (то есть субъекта «сверхвласти», по А. Зиновьеву или «оргтехнической, социотехнической» позиции, по Г. Щедровицкому) по отношению к финансовой олигархии допромышленной эпохи (ее историческое перемещение по Европе через Венецию в Голландию и далее в Англию прекрасно описал Л. Ларуш) определил научное знание «о природе», что позволило создать промышленность как «власть над природой». Так возникли новые возможности товарного оборота помимо торгового и финансового – и тем самым возросли возможности олигархии.

Новая позиция сверхвласти, социотехники утверждается на принципиально новом знании о социальной реальности, знании научного типа, предполагающем абсолютное господство субъекта над объектом, подчинение объекта законам, не зависящим от него самого (объекта). Использует же знание этих законов субъект, поскольку объект ничего ни знать, ни использовать в принципе не может.

Сам метод членения социального на субъект и объект, созданный наукой Нового времени и обоснованный идеологами Ренессанса, Просвещения и гуманизма, ведет к созданию совершенно нового, ужасающего, нечеловеческого господства, ради обоснования которого человек был объявлен Богом и освобожден от всяческой ответственности. Настоящего Бога для этого пришлось убить.

Такой человек, правда, и сам перестает быть человеком. Так что Ницше прав, констатируя смерть Бога, но он не исполнил обязанностей английского коронера до конца – эта смерть не была «естественной».

Разоблачение «сверхвласти» («воли к власти», неограниченного самовозрастания власти по Ницше) в ее позиционном и знаниевом устройстве, обнаружение социотехнической позиции, ее ограничение, проблематизация «субъект-объектной» схемы как рамочной идеологии науки и техники – возможно, единственный выход из западноевропейского кризиса, вызванного окончательным распадом католической веры до религии без Бога, применением научного знания и метода мышления к реальности социального и человеческого, утилизацией возникающих при этом проблем в огне глобальной революции (войны).

1.2. Кризис науки как главный элемент западноевропейского кризиса

Античность, воспеваемая Ренессансом, науки как таковой не имела и не знала, хотя и создала некоторые исходные предпосылки для ее появления. Дальше них дело, однако, не пошло и пойти не могло. Мир античного знания и мир собственно науки – два разных мира, как метко выразился А. Койре, это мир «приблизительности» и универсум «прецизионности» соответственно (см. одноименная работу А. Койре). Греки знали то, что знали, и имели то, что имели. И только. Мы знаем о том, чего не видим, не слышим и чего вообще не чувствуем (и не можем), что нам непосредственно не дано.

Мы, ученые (мы все – ученые), знаем о том, чего не знаем, имеем то, чего еще (или уже) не имеем. Мы знаем, чего не знаем. В этом шаг за пределы рефлексии Сократа. В этом суть науки. Для греков все это было бы абсурдом. Сократ утверждал о знании только факта незнания, но не о содержательном знании самого незнания, которое обосновал Н. Кузанский, положив тем самым начало науке.

Наука первоначально исходит из существования идеального как реальности, то есть из бытия Бога. Доступность мира человеку, сама возможность мир «разобрать» и посмотреть, «как там внутри», обоснована только откровением. Как последовательно доказывает О. Шпенглер в «Закате Европы», греки не приняли бы саму идею бесконечности, если бы ее почему-то удалось для них сформулировать и представить, для них бесконечность скрыта ужасом космоса. Наука вырастает из познания бесконечного как из своего основного предмета. Введение в науку является сугубо теологическим введением, принадлежит отнюдь не деятелям Ренессанса или тем более Просвещения.

Вопрос о том, играет ли Бог в кости, оставался основополагающим и для Эйнштейна. И дело тут не в личных «заблуждениях» ученых, «не помешавших» им открывать «объективную» истину, а в самой структуре истины, позволяющей себя открывать исключительно определенным образом.

Утверждение, что Бога нет именно потому, что есть наука, – идеологический софизм. Он был развит идеологами Просвещения (которое само есть исключительно идеологический процесс) ради достижения вполне земных задач свержения власти монархов, поддерживаемой католической властью (католицизм же в принципе есть употребление христианской веры для решения задач власти), ради исторической ликвидации классического государства Платона – Гоббса и учреждения на его месте социально-революционного хаоса.

Впрочем, действительная социотехническая позиция в отличие от идеологически провозглашаемого субъекта и тогда (от английской революции до американской и французской), и сейчас (от 1968 года в Париже до «арабской весны» и Украины-2014) еще не может владеть и управлять непосредственно хаосом. Действительная социотехническая позиция, по меткому выражению Г. Щедровицкого, всегда имеет «паразитический» характер, ей нужен «организм-хозяин», который будет ею «болеть».

Таким образом, вопреки последовательному революционизму и государство, и общество не сходят с арены истории, их приходится модернизировать и приспосабливать к перманентному кризисному существованию, хотя бы и в интересах самого же социотехнического субъекта.

С другой стороны, в полном соответствии с принципами научного эксперимента подчинение социальной материи научному знанию обеспечивается уничтожением «лишней» ее составляющей, созданием «социального вакуума». Научный объект всегда подгоняется под теоретическую конструкцию, допрос природы в науке проводится по правилам инквизиционного допроса. При этом субъект научной сверхвласти может ликвидировать неугодный социальный класс (конкурентный субъект), коренное население территории или целые государства. Суть тут одна.

Требование ликвидировать частную собственность, выдвинутое Марксом, было методологически наивным, природа современного Марксу капитала заслонила суть происходящего с властью. Владение, собственность – всего лишь производная от власти как первичной реальности в стереотипных ситуациях экономических взаимодействий. Можно сколько угодно устранять собственность, но власть воспроизведет ее как свой институт, как машину стандартного применения власти через инстанцию властвующего собственника. Правовая теория собственности как господства над вещами всегда была нелепостью, ведь господство происходит между людьми, это люди господствуют друг над другом, первая вещь собственности – это раб.

Господство, даваемое научным знанием о социальной реальности, может принадлежать только тому, кто способен обладать таким знанием во всей деятельностной полноте его применения, а не только в виде теоретического шифра, да еще с заведомо введенными в этот шифр искажениями, защищающими содержание знания от «непосвященных».

То есть такое знание может принадлежать только тому, кто это знание может сам открыть, освоить и использовать. Речь не идет, разумеется, о социологии как дисциплине. Ее появление уже есть рефлексия, фиксация и оформление самого факта существования и функционирования такого научного по происхождению социального знания в социуме. Такая способность – деятельностная и историческая – не принадлежит исключительно олигархиям от флорентийской до англосаксонской. Но эти олигархии сделают все, чтобы ограничить доступ к действительности такого знания, применяемые ими меры будут носить (и носят) системный характер.

В СССР была построена социотехническая позиция научного типа, освобожденная от частного олигархического носителя. Капитал, разумеется, никуда не делся, но он был полностью огосударствлен (в чем СССР упрекали троцкисты – см. например, Т. Клифф «Госкапитализм в России»). Однако вместе с научно обоснованной позицией социотехники сверхвласть СССР получила и родовую травму социотехники, основанной на науке, – светскую веру человекобожия, неустранимые семена кризиса революционного мышления, всегда опровергающего не столько сам социальный порядок, сколько его религиозную охрану.

Откуда эта потребность в вере, если наука «все может»? Почему Робеспьер успел прийти к пониманию необходимости Верховного Существа и его культа в историческое мгновение между тем, когда казнил он и когда казнили уже его?

За первую половину XIX века этот культ уже соорудили, а к концу XX века он приобрел развитую форму двух сиамских близнецов – коммунизма и неолиберального демократизма, дерущихся за общую часть своего единого организма. Сугубая частичность, относительность и принципиальная опровергаемость научного знания стала общим местом в методологии и философии науки последней четверти XX века.

Этот вывод сделан и на Западе, и у нас – исторически синхронно и независимо друг от друга. В конечном счете философия науки вынуждена вернуться к вопросу об ученом незнании, знании о незнании, поставленном основателем научного мышления Николаем Кузанским.

Для социальной практики сверхвласти, опирающейся на науку, это решающая дело улика. Все в социальной реальности, что «не укладывается» в объект, а значит, неизбежно «лезет в субъект» в соответствии с научным методом, должно быть устранено. Такова норма базовой научной практики – эксперимента. Ученый удаляет те элементы реальности, которые мешают реализовать его неуниверсальный, единичный объект в поле его господства «над природой», которая тем самым тоже должна стать неуниверсальной, единичной. В социальной реальности это означает массовые жертвы вследствие войн, революций, репрессий, геноцидов, лишения доступа к жизнеобеспечению, хаоса и разнообразного нестроения, разрушения защитных механизмов этики и морали. Оправдать такую социальную практику может только религия без Бога, где место Бога занято человеком, и потому: человек человеку – Бог. Один уничтожает, другой уничтожаем, все согласны, хотя уничтожаемые недовольны. Но согласны. Ведь они тоже имеют теоретический шанс занять место Бога.

Неважно, кто разобщается конкретно, – враждебный класс и социальный элемент, расово неполноценные или просто многочисленные «неудачники» неолиберального экономического порядка, которых должны съесть наркотики, алкоголь, болезни (а медицина, будучи платной, дорога и недоступна), снижение воспроизводственного демографического потенциала за счет ликвидации биологических полов или просто голод в странах победнее.

Поскольку сверхвласть чистого научного разума как такового в виде СССР устранена, а социотехническая позиция вернулась в частные руки олигархии, может показаться, что теперь это будет сверхвласть «с человеческим лицом» олигарха, что всячески пытается доказать неолиберальная идеология и ее пропаганда. Но не стоит забывать, что сам-то научный элемент из этой позиции не устраним как основа, и без него ничего функционировать не будет в принципе. «Человечность» олигархов мы здесь обсуждать не станем.

Рубеж Сократа – Платона в европейской мысли создал своего рода развилку. Мышление было разделено на мышление о человеке и социальном, и мышление о природе, которые начали развиваться каждое своим особым путем. Универсальное мышление досократиков оказалось расщеплено. Ввиду бедности источников и кажущейся «простоты» досократических «концептов» современная мысль почти не обращает внимания на этот период, относясь к нему как к интеллектуальному «Парку Юрского периода». М. Хайдеггер выдвинул тезис, что без реконструкции содержания досократического мышления, его оснований у нас не будет ключа к разрешению кризиса, мы просто не поймем его.

Атомизм как проекция на весь мир наблюдаемой неделимости людей и животных – не единственный вариант атомизма. Этот атомизм лежит в основании натурального числового ряда, и его можно назвать натуральным. В его рамки вписывается не только теория элементарных частиц, но и квантование энергии.

Другая версия атомизма заключается в том, что реальность надо понимать как структуру, аналогичную знаковой. Например, слово ясным и понятным образом неделимо, хотя его можно разделить на буквы, словами они уже не будут. Буквы же неделимы. Если реальность есть текст, то ясно, почему в начале было Слово и почему словом мы можем понять (открыть) реальность. Именно в этой версии атомизма развивалась химия.

Логика же, которую такие аналитики кризиса европейского мышления, как Х. Зигварт, начали обсуждать в контексте психологического обоснования вообще, скорее всего, произошла из практики правового рассуждения, где формальная однозначность результата логического вывода социально необходима.

Человеческое мышление имеет право на существование именно как человеческое и в качестве такового эффективно во всем спектре задач, решаемых человеком, неважно, социальные это «науки» или естественные.

Наука развивалась как наука о «природе», вычленив из реальности и тем самым создав саму эту «природу» как «объект». Мысль о человеке развивалась, напротив, как то, что присуще самому человеку, руководит его существованием и меняет его. Различение субъекта и объекта к действительности человека и человеческого не применимо. Вещь не есть для человека объект. Ибо вещь существует благодаря человеку и поддерживается его существованием. А вот бытие человека как человека, в отличие от вещей, существование которых обеспечивает человек, обеспечивается только Богом. Вне этого фундаментального принципа нет никакой европейской цивилизации, нет всего, чего она достигла.

Наука же учредила «природу» вместо вещей как нечто, что существует без человека, вне и помимо него. Вещи обесчеловечились, перестав быть вещами. И наступил исторический момент, когда появилось методологическое и метафизическое обоснование научного взгляда на самого человека и человеческое, включения человека в «природу», обесчеловечивания человека.

Идеология этого подхода – натурализм – общая основа всех конфликтующих идеологий современной (XX–XXI веков) сверхвласти. Но кризис лишь обслуживается идеологией. Рождается же он западным практическим, историческим, политическим, мыслительным полаганием, которое может быть описано как метафизика научного субъекта и которое оформлено как постулат Декарта «мыслю = существую».

1.3. Западный кризис в анализе западных постмарксистов: М. Хайдеггер, Ф. Ницше, О. Шпенглер, Г. Гессе

Разумеется, Декарт ни в чем «не виноват». Не мысль Декарта опрокинула западную культуру. Декарт лишь окончательно отрефлектировал и сформулировал главный «двигатель» Нового времени: как мыслят – и поэтому – как поступают все. «Выдумывать» же субъекта начал, видимо, еще П. Абеляр. Хайдеггер показал, что постулат Декарта, фиксирующий самополагание самоочевидного самому себе субъекта, схватывает всю совокупность западной культуры, охватываемую Новым временем, включая не только «субъекта познания», но и социальные классы, и политические нации.

Как то, что было всего лишь частью предложения, грамматической формой, «подлежащим» в переводе на русский язык, которое ограничено в своей сущности «сказуемым» о нем – и не более того, – материализовалось в источник универсальной воли, направленной на саму себя, на власть, не ограниченную ничем, кроме самой себя? Ответ на этот вопрос и будет историей Нового времени, которая пока не написана. Сделаны лишь первые шаги к ее пониманию.

Ницше выразил, а Хайдеггер, разбирая формулы Ницше, отрефлектировал европейский нигилизм, отрицающий как на теоретическом (неолиберальная демократия, коммунизм), так и на практическом (глобальная война, революция) уровне любую метафизику, кроме метафизики субъекта, превращающий всё в ценности, то есть предмет целиком субъективного распоряжения и представления, оценки и переоценки, использования, в конечном счете утилизации и уничтожения. Хотите убить Бога? Превратите Его в ценность. Собственно, это и было сделано. Ницше уже все было ясно, Хайдеггер объяснил ситуацию всем.

Более многословное, сугубо эмпирическое описание западного кризиса дает О. Шпенглер в общеизвестном, но мало кем прочитанном из-за обилия материала, «Закате Европы». Хайдеггер был очень недоволен Шпенглером из-за привязанности последнего к материалу (рабской, по мнению Хайдеггера) и даже утверждал, что Шпенглер не мыслит. В чем суть этого упрека? Для Хайдеггера принципиально было осмысление кризиса Запада, которое, если состоится, будет указывать и на выход из него, по крайней мере принципиальный. Шпенглер же описывает безвыходную ситуацию, логичный и неизбежный конец Запада, лишь имеющий протяженность в неисторическом времени, указывая при этом, что русских все это не касается.

Загадкой (которую немцы не собирались разгадывать) Россия была и для Маркса. И неудивительно: выводы, которые уже Ленин сделал из трудов Маркса, освободив идею власти, основанной на знании социальных и исторических законов от частных обстоятельств гражданского конфликта буржуазии-нанимателя и пролетария-наемника, привели к построению государства, выходящего по своим возможностям далеко за пределы, предусмотренные классическим представлением Платона – Гоббса.

Собственно, Ленин и был уже первым постмарксистским практиком, политиком. Шпенглер, в отличие от установки Ницше – Хайдеггера на историософский анализ ситуации Запада, хотел убедиться в том, что выхода нет на уровне всей совокупности конкретных обстоятельств европейской культуры и ее достижений, которые он взялся рассмотреть исторически. За это Шпенглера так не любит интеллигенция, особенно наша, которая верит «в культуру», особенно в западную, вполне натуралистически и вульгарно-материалистически отождествляя ее с наполнением музеев «культурными ценностями», центров городов – «историческими» зданиями, а библиотек – книгами.

Правда, Шпенглер, рассуждая о «культуре», имел в виду устремленность социума к чему-то за пределами, как писал сам автор, социальной «зоологии», к которой он относил целиком «цивилизацию», то есть жизнь больших городов в ее наилучшей устроенности. Под культурой Шпенглер понимал источник воли к жизни, стремление выразить своей жизнью нечто, содержательность жизни. Именно это утрачено (вполне закономерно) Западом, что и привело его к времени его гибели, доказывает Шпенглер. «Цивилизация» без «культуры» погибает, как тело без души.

Наша интеллигенция зачитывалась «Игрой в бисер» Г. Гессе, произведением, принадлежащим к немецкой критической мысли. Настолько ли нужно ей вводимое Гессе философско-историческое понятие «фельетонистической эпохи», когда рассуждение балерины об атомной физике в газетах популярнее – и потому ценнее – рассуждения самих атомных физиков.

Главный вопрос, который исследует Гессе, работая над романом в самый разгар Второй мировой войны (Шпенглер писал свой труд в разгар Первой), состоит в том, может ли культура жить, не развиваясь – раз уж развиваться ей некуда (вот кто действительно исследовал конец истории). Если да, то придется ли сделать это принципом ее существования через материальное отделение мира культуры от мира цивилизации как своего рода современных монастырей.

Образ статичного, мертвого мира культуры Касталии просто завораживал позднюю советскую интеллигенцию (когда стал доступен перевод «Игры в бисер» на русский язык, точнее, сначала на украинский). Возможно, так эти люди находили обоснование своей культурной бездеятельности, справедливости выплаты зарплаты исключительно за чтение книжек. Гессе, однако, делает иной вывод из своего мысленного эксперимента: нет, не может так существовать культура, Касталия не имеет смысла.

Как бы ни раздражал Шпенглер Хайдеггера своей близорукостью, но последний признает, что Шпенглер дело знает и данные, а также его эмпирическое (научное!) обобщение точно и справедливо. Обратимся еще к одному важному критическому выводу немецкого историософа, сделанному в самом начале его обзора западного кризиса. Шпенглер отвергает общепринятую схему истории, навязываемую Западом.

Вот его слова: «Схема «Древний мир – Средние века – Новое время» передана нам церковью и есть создание гностики, т. е. семитского, в особенности сиро-иудейского мирочувствования в эпоху Римской империи».

Далее: «Итак, к двум дополняющим друг друга понятиям, язычества и христианства, воспринятым во временной последовательности как исторические эпохи (что, по его мнению, неверное отождествление. – Прим. авт.), прибавлено некоторое завершающее третье, «Новое время», которое, со своей стороны, странным образом не допускает дальнейшего повторения того же приема и, будучи подвергнуто многократному «растяжению» после Крестовых походов, оказалось неспособным к дальнейшему удлинению».

И наконец: «Но совершенно недопустима подобная манера трактовки всемирной истории, когда каждый предоставляет полную волю своему политическому, религиозному или социальному убеждению и придает трем фазам, к которым никто не смеет прикоснуться, направление, непосредственно приводящее к местонахождению самого автора».

Иными словами, Новое время – плод науки, так же как Средние века – плод христианства, а античность – плод язычества. Однако ни из чего не следует, что переход от одного к другому есть вектор исторического развития, «прогресса». Но либеральная идеология и ее пропаганда основана именно на этой схеме. Более того, наша культурно-бездеятельная, остающаяся по сути своей поздне-советской интеллигенция очень любит обязательно детализировать западную схему истории, вставляя между Средними веками и Новым временем непременный Ренессанс, а также акцентируя в Новом времени Просвещение и обязательно приговаривая, что у нас-то в России ни Ренессанса, ни Просвещения не было, – ergo в России все еще Средневековье со всеми гуманитарными последствиями.

Разумеется, у нас всего этого «возрожденческого великолепия» не было, мы живем в культурном симбиозе с Западом, но сугубо в своей исторической последовательности других событий. Это никак не освобождает нас от ответственности за культуру и цивилизацию европейского, средиземноморского корня, к которому мы генетически принадлежим, но никак не в западном варианте его перерождения.

Западный мир (вошедший в кризис, по Шпенглеру, в тот момент, когда Наполеон принес революционную войну в Европу, то есть с начала XIX века), уже не являлся миром древним или даже хотя бы христианским. Никакого возврата к античности не было и не могло быть – после тотального восхождения веры в единого невидимого Бога, единожды приходившего в мир в качестве Человека. Снова сделаться честным язычником уже нельзя, поскольку тогда все случившееся нужно было бы полностью забыть, а не просто отвергнуть. Тогда и старые боги сами собой не вернутся, ибо сначала, как выражается Хайдеггер, должно захотеть вернуться сущее.

Западный мир родился как постхристианский мир на развалинах католической веры в Христа, изнасилованной ее использованием в качестве инструмента светской власти. Обрушение католицизма, выразившееся в Реформации как революции, предшествовавшей всякой «буржуазной» революции, было самым первым «мировым» кризисом сверхвласти, на которую, собственно, и претендовал папский престол.

Запад не отказался от церкви как инструмента власти, но употребил ее в рамках государства, поручив ей «изгнание поэтов», официальный культ и, говоря современным языком, идеологический контроль. В самом «продвинутом» варианте протестантизма – в Англии – церковь просто стала государственным институтом. Ренессанс был всего лишь идеологическим оформлением начавшегося разложения католицизма.

Заметим, что перенос католицизма в Новый Свет как попытка скомпенсировать Реформацию в Европе ничего не дал. Запад – это наука, приведенная к нуждам господствующего класса, и рождение самого этого класса из исторического «ничто» по проекту декартовского самодостаточного субъекта. Запад – это начавшийся кризис классического государства Платона – Гоббса под идеологическим прикрытием Просвещения, добивающим остатки католицизма (веры как инструмента власти) и готовящим почву для религии без Бога, для светской веры. Запад – это светская вера, прикрывающая глобальную революционную войну, являющуюся выражением западного кризиса.

1.4. Русская культура и цивилизация: современность и ее история

Когда рассуждают о том, что Россия младше Запада, то полностью игнорируют процессы рецепции и культурного переноса, в результате которых и рождаются новые культурные миры, а также и несущие их цивилизации. Мы появились в результате рецепции веры, культуры и цивилизационных установлений Руси от Византии, а имперской государственности Руси – от империи Чингисхана.

Запад оформился никак не раньше того момента, когда католическая церковь полностью проявила свои интеграционные сверхпретензии на сверхвласть и сверхобщество, а западные государства начали искать способы освоить методы контроля над любой властью, используя религиозный инструмент власти. Так началась тотальная западная война. Рубеж ее начала – война гвельфов и гибеллинов, сторонников папства против сторонников императора Священной Римской империи. Их напряженное противостояние характеризует молодой Запад. Это также время флорентийской олигархии, с которой начинается социальная инженерия, а в рефлексии происходящего – время Данте, флорентийского изгнанника. На этом же рубеже начинается университетская рецепция права Древнего Рима как основы будущей унификации права западных государств.

В это же время главным нервом русского культурного и цивилизационного пространства является вопрос выживания после монгольского нашествия. Степень раздробленности западных государств и русских (таковыми следует считать те же города) и там, и там приблизительно одинакова. Однако на русскую землю пришла власть континентальной империи с Востока, был принесен универсальный закон большого пространства, Яса Чингисхана.

Резня и междоусобица между князьями-братьями были абсолютно неконкурентоспособны по отношению к такому имперскому государству. Русские были обременены необходимостью создать нечто подобное. Русская православная церковь (РПЦ) ни на какую власть не претендует – на то она и православная, не стремится к прозелитизму, но помогает и князьям, и народу обрести веру в то, что они справятся с вызовом. Иногда РПЦ берет на себя даже действия как бы «политические», но не как организация и институт, а в лице конкретных вдохновителей (Сергий Радонежский – Куликовская битва, Ермоген – изгнание поляков из Москвы в 1612-м).

В результате у русских образуется основа империи – царство Ивана Грозного, тогда как на Западе начинается Реформация, то есть антикатолическая революция. Бредовые идеи неолиберальной пропаганды, что к РПЦ надо применить «русскую Реформацию», не имеют под собой ни малейшего основания: в отличие от папской ереси РПЦ никогда не претендовала на мирскую власть и никогда к ней не стремилась, такого греха за ней нет. Не было никогда русской теократии, а западная была, и еще какая. И потому была и инквизиция – на Западе. И хотя Петр Великий впоследствии подчинил руководство РПЦ государству, но в ее дела, и тем более догматику, русское государство никогда не вмешивалось, что и нашло свое выражение в принципе русской церковно-государственной симфонии.

Самоутвердившись, русское государство и русский культурный мир развивались в процессе обмена и взаимных рецепций с миром западной культуры и цивилизации.

1.5. Русская рецепция

Русский вклад в западный культурный мир и цивилизационный порядок неоспорим. Взгляд на европейскую культуру как единый организм с неотъемлемым и равноправным русским элементом излагали такие «европейские космополиты», как Томас Манн и Илья Эренбург.

Русский вклад таков, что он сам по себе способен преодолеть русофобию, то есть враждебность как цивилизационную, так и культурную, но, думаю, мы чересчур оптимистичны. Если понадобится, нас будут убивать под чтение Толстого и Чехова, под музыку Чайковского и Рахманинова. Это вполне в западном вкусе. Русское наследие, равно как римское право, латынь и древнегреческий язык, в исходных носителях не нуждается. Рецепция русской культурой и цивилизацией западных элементов враждебность Запада лишь усиливает.

Рецепция науки и технологии, как и лекало классического европейского государства, была осуществлена Петром Великим. Но революционную идеологию… – на голландской и английской почве уже приобретшую развитые черты буржуазной, а в протестантском движении захватившей значительный регион Западной Европы (и Англию, но не Ирландию) – вот ее Петр привозить не пожелал. Понимал, что она разрушает государство, а ему его строить, и не какое-нибудь, а империю, начатую Иваном Грозным. И наука прекрасно развивалась у нас вне и без этой идеологии, в мирном, по западноевропейским меркам, соседстве с РПЦ.

Первая рецепция революционной идеологии произошла в процессе победы над Наполеоном Бонапартом, при непосредственном участии английского идеолога Иеремии Бентама, связанного с Александром I через Сперанского (анализ этого влияния, а также влияния Бентама на Маркса можно найти у Л. Ларуша). Кроме того, русские дворяне и офицеры массово посетили весьма комфортный Париж.

Феномен фундаментальной глупости русского дворянства, решившегося на мятеж 1825 года, можно сравнить только со столь же фундаментальной глупостью советской интеллигенции, не пожелавшей стать правящим классом и самой сменить умирающий партийный аппарат. Зачем нашим помещикам понадобились буржуазные «вольности», если они вовсе не собирались заниматься «делом», бизнесом, промышленностью и ничего в этом не смыслили?

Они не хотели заниматься государственной службой, заставив еще Екатерину Великую освободить их от таковой обязанности, воспользовавшись неполной «легитимностью» российской владычицы. Восстание декабристов было пародией на революцию, и мы воспринимаем его скорбно и серьезно только благодаря привычкам, сформированным большевистской исторической пропагандой. Критерием разума тут выступает А. С. Пушкин, царю отнюдь не льстивший, но к «революции» не присоединившийся, как «следовало бы» поэту.

Следующим актом русской рецепции западной культуры и цивилизации стало фундаментальное заимствование марксизма и общей западной тяги к социализму. И вместе с идеологией социализма-коммунизма мы приобрели в свернутом, концентрированном виде весь религиозный кризис Запада, религию без Бога и религиозную войну. «Ничего этого» у нас не было, но пришло «все и сразу». Религиозный характер гражданской войны в России, как и последующих репрессий, сделал невозможным заключение гражданского мира путем договора «двух партий» (как это было с США, что и привело там к двухпартийной системе). «Белая партия» была полностью истреблена. Поэтому двухпартийная система как система реального перераспределения власти у нас невозможна.

1.6. Русский проект

В течение всего XX века западная философская пропаганда утверждала, что в результате победы большевиков Россия якобы выпала из истории. Сейчас она должна в эту историю вернуться, но очень многие народы Россию «обогнали», и потому она обречена «догонять» их сотни лет, что ставит под сомнение вообще осмысленность существования России как целого. Мы, дескать, и в XIX веке страшно отставали, а тут еще и почти сто лет шли не туда.

Это утверждение не просто неверно – все обстоит в точности наоборот. Россия в XX веке не просто оставалась участницей мировых исторических процессов. Россия в XX веке стала эпицентром и основным плацдармом глобального исторического процесса. Поскольку именно в России история впервые стала объектом искусственного технического, социоинженерного отношения. Именно в России был реализован проект по установлению глобального политического субъекта с исключительно научным основанием самоучреждения, проект, свободный от «случайного» захвата его частным капиталом, олигархией. Благодаря России исторический процесс окончательно стал глобальным, универсальным, единым, тотальным, всеобщим. Наша страна в двадцатом столетии собрала в себе все основные тенденции европейской цивилизации Нового времени, весь уже разразившийся кризис Запада. Россия одновременно оставалась самой собой: Запад оказался «внутри» России, но она не стала тождественна Западу.

Фактически эта роль России в мировом историческом процессе выразилась в двух мировых войнах, эпицентр которых оказался опять-таки в России. В ходе этих войн рухнул классический империализм как конкуренция классических государств и достиг своего максимума кризис государства как цивилизационного института.

Это выразилось:

в мгновенном переходе от буржуазной революции – прямого продолжения общеевропейского революционного процесса – к социалистической контрреволюции и учреждению социалистической практики как основного мирового тренда в попытке системного воспроизводства и развития государства в условиях кризиса;

в стремительном свержении веры в Бога светской верой человекобожия, сопровождаемом религиозной войной. Нам знакомы последствия как утверждения власти светской религии, так и ее крушения. Эти уроки еще только предстоит выучить тем народам, которые сегодня поклоняются идолам всеобщей управляемой демократии;

в остановке и разгроме самого масштабного расистского проекта, когда-либо запускавшегося британским (англосаксонским) расизмом, а именно германского нацизма;

в утверждении доктрины о власти научного мышления как единого целого. «Низ» социальной структуры был трансформирован промышленной экономикой, которая родилась из фундаментальных научных открытий о природе – это происходило особенно интенсивно, в форме промышленной революции, в XIX и XX веках. «Верх» же социальной структуры был окончательно трансформирован научным мышлением именно в XX веке вместе с появлением научных представлений о социуме, открывших возможности социальной инженерии и давших в руки сверхвласти инструмент влияния, воздействия и управления, значительно превосходящий по мощности классические модели государства. Это произошло именно у нас, в России.

Русская трагедия – воистину трагедия, поскольку Россия в начале XX века действительно взяла на вооружение максимальные целевые установки европейской цивилизации Нового времени, сама являясь носителем иной, хоть и родственной цивилизации и культуры. Затем, при реализации этих установок, довела их до логического завершения, устремившись к западной утопии светской веры как к реально достижимой цели (чего сама западная цивилизация никогда не делала). Теперь мы стоим по ту сторону этого предельного перехода. По ту сторону западноевропейской культурно-цивилизационной мечты. Мы теперь знаем о ней все. Теперь нужно понять и осмыслить знаемое.

Эта роль пока еще не является лидерской, поскольку за нами никто пока не идет. Нас просто никто не в состоянии понять, поскольку мы еще не поняли себя сами. Однако в обозримом будущем, когда другие народы переживут крах исторического рывка к утопии, когда погибнет социальная религия (а она недолговечна), мы, возможно, окажемся в лидерской позиции. Если выживем.

Еще раз хочу подчеркнуть: в век глобальной войны Россия выступает как протагонист этого процесса, главный герой мировой трагедии. Россия – не территория какого-то там «эксперимента», а главная организационная точка мирового процесса ХХ века, его эпицентр. В этом заключается окончательный ответ на вопрос о так называемой русской идее, которую мы якобы утратили и теперь должны разыскивать днем с огнем на манер Диогена. Вместо воображаемой «идеи» мы имеем реальную судьбу и ее продолжение.

Ни один из запущенных в XX веке современных процессов – мировая война, падение государства как основы цивилизации и культуры, социалистическая контрреволюция и реорганизация, развитие и воспроизводство государства, утверждение светской религии, расистское идеологическое обоснование мировой сверхвласти и оформление доктрины о власти научного мышления – ни один из этих процессов не завершен, пройдены лишь первые кризисные стадии.

Мировая война из «горячей» войны империй трансформировалась в «холодную» войну сверхвласти, направленную на уничтожение конкретных государств, цивилизаций и народов. В ликвидационный список англосаксонской сверхвласти включена и Россия.

Государство не просто превращается в инструмент сверхобщества и сверхвласти. Уже не в теории, а на практике ставится вопрос о его полном исчезновении. Тем самым завершается, но еще не завершен главный социальный процесс Нового времени.

Продолжается восхождение сверхвласти, основанной на научном знании о социальных процессах. История Нового времени, пройдя от промышленной революции, основанной на науках о «природе», к социальной революции, основанной на науках о «человеке как природе», переходит теперь от региональных революций к глобальной революции-войне.

Продолжаются восхождение светской веры и религиозная война за утопии. Мечта о коммунизме сменяется мечтой об утопии всеобщей, тотальной демократии, принадлежащей к тому же родовому корню натурализма и субъективизма, что и коммунизм.

Продолжается кризис научного мышления, которое само по себе не может обеспечить практического подхода к миру, к его целостности, воспроизводства, которое научная деятельность обеспечивает только в очищенных от всего лишнего экспериментальных условиях. Наука порождает лишь атомизированные предметы, механически объединенные в так называемую «научную картину мира». Именно из так называемого «научного мировоззрения» рождаются идеологии, утопии, светская вера, призванные компенсировать практическую несостоятельность науки в отношении мировой целостности и человека. В то же время сверхвласть, претензии на которую обслуживает научный подход, стремится именно к мировому господству.

Параллельно, со второй половины XX века, начинается торможение научного откровения, сокращение числа фундаментальных открытий. Рождается постиндустриальный миф, призванный объяснить и компенсировать торможение индустриальной революции хозяйства. Рождается гигантское несоответствие между экономикой как всей совокупностью монетизированных общественных отношений и собственно хозяйственной деятельностью. Деньги из инструмента управления хозяйством становятся одним из инструментов управления обществом, что порождает гигантские проблемы как в хозяйстве, так и в обществе.

Оформляется сверхвласть, основанная на социальном управлении людьми, идущая вне государства и помимо него. Субъект этой сверхвласти реализуется как сверхобщество. Для этого люди должны быть полностью деиндивидуализированы и лишены собственного сознания и поведения; за регулирование последних отвечают большие обобществленные системы деятельности (мыследеятельности). В частности, это означает, что вся предшествующая историческая работа классического государства по индивидуализации человека вплоть до появления личности (индивидуального мышления) должна быть отвергнута, а ее результаты уничтожены. Всеобщая демократия формально передает право участия во власти каждому – при условии, что каждый отдаст ей во власть свое сознание. Как любил говорить во времена нашей «суверенной демократии» В. Сурков, «слово силы сменяется силой слова».

Мы остаемся в эпицентре, на пересечении всех этих процессов. Русская судьба – быть носителем универсальной, мировой истории – полностью снимает необходимость каких-либо умствований на тему «кто мы, откуда и куда идем». Речь идет о историческом выживании при неумолимом ходе этих процессов.

Вследствие такого положения России в эпицентре истории оказалась и русская мысль. Перед глазами русских мыслителей уже после Победы в горячей фазе мировой войны оказалась историческая реализация марксизма; стала как необходимой, так и возможной рефлексия по поводу результатов этой реализации, которая также является самым масштабным научным экспериментом в истории. Его рефлексия – не только анализ практики конкретных социологических теорий, но и научного метода как такового. Русский постмарксизм развивался как постнаучный анализ организованного и искусственно направляемого исторического процесса. Работа шла на актуальном материале, где Германия здесь оказалась военным оппонентом России. Поэтому за русско-немецкой школой мысли в условиях заката англосаксонской философской мысли – будущее мировой философии.

Первым шагом новой русской философии (третьей русской философии после православной и собственно марксистской) стал анализ метода Маркса как способ преодоления самой марксистской абстракции. Метод восхождения от абстрактного к конкретному был открыт (на материале Маркса), а потом и реализован Зиновьевым в собственных логико-социологических исследованиях. Метод этот вел от политэкономии марксизма к эмпирической (логической) социологии сверхвласти и сверхобщества как конструированию гуманитарного знания из любых доступных действительностей, а не только политической и экономической.

Метод Зиновьева заключался в конструировании системы сложного знания об органическом целом. Важным его моментом было преодоление диалектики как логической утопии и рассмотрение противоречия как сложной логической ситуации, требующей развития системы конкретного знания и логических конструкций.

Маркс абстрагировал общество (и политику как жизнь общества) в экономической действительности. Экономика как первая абстракция представлялась верным первым шагом, поскольку промышленная революция, современная Марксу, действительно на какое-то время оформила и «вывернула через себя» весь исторический процесс. Однако экономическая абстракция общества (политики, истории) сама по себе не могла и не может выявить ведущей роли научного мышления в истории Нового времени, хотя и постоянно твердит о ней. Роль науки у Маркса заслонена капиталом.

Экономическое как абстрагированное представление отказывает в собственной сущности самому явлению власти, в то время как именно власть является глубинным общественным отношением. Отсутствие сущностного представления о власти (а значит, и о социуме) в учении Маркса не позволяет понять современный капитализм в условиях кризиса промышленной экономики (который идеологи называют постиндустриальным обществом), кризиса научного мышления.

Власть у Маркса – всего лишь функция классовой борьбы. Классы растут из промышленного базиса, но вот почему один правит, а другой подчиняется? Этого нельзя понять, не понимая роли субъекта научного мышления, о которой мы говорили выше. Без преодоления идеологии научного мышления (претензии научного мышления на всеобщность) нельзя преодолеть кризис.

Русская философия после войны занималась непосредственно этой задачей. Оставим пока в стороне первую русскую философию, которая в начале XX века отрефлектировала идентичность русской культуры и русской цивилизации. Эта работа была прервана в силу тотальной рецепции западных культурно-цивилизационных претензий на восхождение светской веры, рецепции западного кризиса веры во всей его исторической глубине. Сегодня эта работа может и должна быть продолжена.

Второй русской философией был марксизм – со всем своим немецко-англо-французским философским контекстом. Но работу по рефлексии науки осуществляла третья русская философия, начало которой было положено еще в начале XX века, до 1917-го, в работах русских неокантианцев, в частности Г. Шпета.

Третья русская философия – это Московский логический кружок (1950-е), а также выросший из него впоследствии Московский методологический кружок. А. Зиновьев, первая фигура третьей русской философии, проанализировал марксистский метод восхождения от абстрактного к конкретному, который впоследствии стал рассматриваться как метод синтеза знаний, а также эксплицировал логические конструкции действительного научного мышления. Это позволило Зиновьеву выйти за пределы «политэкономии» как частного комплексного знания и построить объект, частными «проекциями» которого являются как политическое, так и экономическое представления о социальной организации. Отсюда – «логическая социология» (авторское название) А. Зиновьева, начавшаяся еще, по русской культурной традиции, с литературного изложения, «социологических романов», принесших ему мировую славу.

Категории, логику и методологию системного, постнаучного мышления развили Г. Щедровицкий и его последователи. Системный подход является необходимым условием распространения искусственного отношения на исторический процесс – чего требовал Маркс и что констатирует Зиновьев как уже начавшуюся практику западноевропейской цивилизации при переходе в XXI столетие. Такая возможность – искусственного отношения к историческому процессу – находится в принципе за пределами причинно-целевого подхода. Логические типы предельных абстракций, выработанных третьей русской философией, образуют так называемую «вторую категорию системы», включающую не просто логические действительности целого, частей и связей, но специфические действительности процессов, материала, структуры, связей, морфологии (видов организации материала). Этот категориальный строй очерчивает фронтир современной мировой философско-методологической мысли.

Сверхвласть может быть понята только как системный эффект – как и власть вообще. Сверхвласть развивается в обществе деятельности и мыследеятельности. Проблема государства как мировая проблема (она же – проблема права) может быть поставлена и решена только в этом контексте. И уклониться от этой работы России и русским не удастся.

1.7. Судьба России

С нами произошло нечто ужасное. Будучи самостоятельным социумом (тут славянофилы правы) и оставаясь им, мы не ограничились избирательной рецепцией западного (вопреки требованиям славянофилов отказаться от рецепции вообще и, согласно требованию западников, взять все). Но мы не превратились в Запад (тут западники не правы), мы несем Запад в себе (тут славянофилы, они же ныне «евразийцы», не правы): исторгнуть Запад из себя невозможно (славянофилы не правы), стать Западом невозможно и не нужно (западники не правы). Но во всем этом, возможно, кроется шанс на выживание не только для нас, но и для культуры Запада, для элементов его цивилизационного порядка – тех, которые еще способны спастись.

Этот тезис вызывает лютую злобу у наших «по-западному культурных» интеллигентов, которые хотели бы командовать на родине с «западных культурных высот», которые они якобы освоили, в отличие от местного невежественного населения, якобы страдающего комплексом неполноценности и от зависти ко всему «недостижимо западному» стремящегося к «фашизму». Подобный натуралистический подход к культуре, понимание ее как содержимого музеев, а не как содержания мышления и действия, нам ничего, кроме вреда, не принесет.

То, что уже стало «нашим», нужно сделать частью культурной иммунной системы наравне с тем, что было «нашим» всегда.

XX век стал веком принципиальной деградации европейской власти. Если в XIX веке она «на паях» принадлежала европейскому концерту и владела миром как колониями, то в XX веке Западная Европа сама по себе эту власть утратила. Сверхвласть распределилась между США и СССР (Россией). Несмотря на падение СССР и последовавший за этим период русской культурной и цивилизационной депрессии, положение, в сущности, не изменилось. Ситуация в мире по-прежнему определяется глобальной напряженностью между Россией и США при восходящем движении России. При этом США претендуют на то, что они выделили квинтэссенцию западноевропейской культуры и цивилизации, устранив все «излишества» западноевропейской истории.

Эта американская квинтэссенция европейского есть расизм, старый, добрый западноевропейский расизм, технику рассматривающий как синоним личностного превосходства, действительно достигший в американском расизме своего наивысшего проявления, куда более глубокого, чем расизм немецкий – гитлеровский нацизм. Последний, при всех его зверствах, готов был уничтожить лишь конкретные народы и честно заявлял об этом, благодаря чему и был осужден. Американская же квинтэссенция западноевропейского расизма готова уничтожить любые народы, любым способом, когда и где понадобится, без особой огласки, просто ради ценностей «демократии».

У старой Западной Европы мало сил, чтобы жить. Она не хочет ни работать, ни бороться. Ее пространство начинают заселять другие народы и культуры, ей чуждые. В цивилизационном пространстве Западной Европы этим культурам некомфортно, они конфликтуют с западным менталитетом. Никакого реального ответа на происходящее, кроме расизма, у последней нет. Но и расизм как политическая и социальная технология Западной Европе уже не принадлежит, и даже его она не может применить по-своему – только под управлением США. А США в это время организуют системный конфликт исламского мира (который частично входит в контролируемое ими НАТО и блок его союзников) с христианской, пусть и лежащей в посткатолических руинах, Западной Европой. Та безучастно покоряется этому сценарию и попыткам перенести его в Россию. Но в России власть и вера не связаны – благодаря сущности ортодоксии. Поэтому русский ислам живет в мире с русским православием. По сути, они составляют гуманитарный консенсус в отношении общей цивилизационной модели и политической культуры России.

Русский мир – это мир культурно-цивилизационного разнообразия, культурно-цивилизационного синтеза, и базируется он не на формальном «стандарте» (который предполагает не синтез, но приведение всех к общему знаменателю старым добрым прокрустовым способом), а на общем содержании исторической жизни и деятельности, на общем деле.

Конструктор современной всеобщей управляемой демократии, неотомист Ж. Маритен сразу после войны прямо утверждал необходимость светской веры в демократию, под которой им понимается достижение максимально широкого возможного моментального согласия при игнорировании содержательных оснований у согласившихся – неважно, почему каждый согласился. Нельзя это обсуждать. Пусть каждый получит возможность сделать, что хочет, на основе формального согласия. Неважно, что в самом недалеком будущем после акта такого согласия, при наличии противоречия действительных оснований, стороны, первоначально на что-то согласившиеся, будут использовать результат согласия строго противоположным образом.

Таковы, например, последствия вышеупомянутой европейской миграционной политики. Но главное, даже на уровне теории, следующий шаг в такой конструкции – необходимое, обязательное, неизбежное устранение вообще всяческих оснований согласия на что-либо у каждого, переход светской веры из статуса рамки для коллективного поведения в единственный и всеобщий предмет. А как же быть тогда с личностью, которая и есть процесс поиска и установления таких оснований? В нашей русской исторической жизни важно не только чего ты хочешь, но и почему, зачем, для чего. Да, за выяснение этого мы платили даже репрессиями. Никто, правда, не рискует сравнивать русские репрессии с историческими издержками создания западной культуры и цивилизации, поскольку все они известны и много выше издержек русских репрессий.

Мы противостоим США как историческое культурное многообразие противостоит монокультуре вирусного типа. А старая Западная Европа вынуждена будет дождаться, чем все это кончится, и подчиниться результату.

Мы, в отличие от Запада, сохранили главное – исходный код не только Нового времени, но и всей эры от Рождества Христова, код, полученный нами от Византии. Именно он создает пространство, вмещающее все имеющееся у нас культурное и цивилизационное разнообразие. Разместится в этом пространстве и реальная демократия ответственного участия в общем деле – элемент нужный, хотя и не универсальный, технический. Его адаптация не имеет ничего общего с революционным процессом и означает создание реальной личностной свободы для тех, кто способен с ней справиться, и социальной защиты для всех остальных.

Личность ведь не за права борется: она берет на себя ответственность, риск, платит жизнью за свое дело. Она не принуждает ни к чему других с помощью механизма большинства, потому что никогда не состоит в нем. Проблему развития личность видит не в объекте, а в себе. Личность сама себе не очевидна, она в своем существовании сомневается. Это и есть русский стиль, единство наших знаков и наших вещей. Разместится на Русском ковчеге и та доля западной культуры, которая выживет после кризиса научного мышления.

2. Геополитика как содержание истории: падение мировой сверхвласти

2.1. Сверхвласть как принцип мироустройства

Роль России в кризисе – освобождение Западной Европы от власти США и в конечном счете от сверхвласти, использующей США как «управляющий элемент».

Возвращение Крыма России потому так беспокоит Запад, что является не только первым с момента распада СССР суверенным действием его наследника – России, но и очевидным для всего мира симптомом действительно начавшегося изменения послевоенного устройства мира. Именно это, а не расширение НАТО и разгром Югославии, есть первый переломный момент в постсоветской истории Европы. Говоря об устройстве мира, мы имеем в виду действительное распределение власти и места народов в системе этого распределения.

Речь идет теперь об историческом процессе во временном горизонте не двадцати, а как минимум семидесяти – ста лет. Становится неважным разделение на этапы холодной войны и последовавшего однополярного мира, которыми принято измерять историю выхода России из состава СССР. В этом историческом горизонте понятия и язык, ставшие привычными для двадцатилетия так называемой «новой» России, уже не работают.

По итогам Второй мировой войны США приняли на себя управление Евразийским континентом, которое осуществлялось:

– для Западной Европы: через механизм т. н. Трансатлантического единства, институциализированного в НАТО и вассальном Общем рынке, а позже – Евросоюзе как политически управляемой извне организации;

– для Восточной Европы и СССР: через механизм навязанного им военного противостояния, а после падения СССР – через расширение НАТО и Евросоюза и их влияния, а также внешнее управление Россией; русский коммунизм следовало разложить идеологически;

– для Китая и Индии: через негласный экономический союз, основанный на индустриализации этих стран (прежде всего Китая, поссорившегося с СССР) на основании американского кредита и инвестиций; китайский коммунизм следовало разложить коммерчески.

Холодная война с СССР (т. н. «соревнование двух систем») вовсе не была рамкой для всех исторических процессов европейской цивилизации в послевоенный период. Она была очень важным, но лишь одним из механизмов управления Евразией, Старым миром, миром вообще со стороны Нового мира.

После войны Западная Европа индустриализировалась из США по плану Маршалла. Китай – за счет переноса индустрии из США. На этих вложениях росла масса американского финансового капитала, который впоследствии, лишившись расширяющихся возможностей подобных глобальных вложений, начал занимать сам под фиктивные вложения в самих США.

СССР индустриализировался только за счет собственных и трофейных ресурсов, что предопределяло его отставание в этом процессе. И в СССР, и в Китае с Индией строились одно и то же общество, одна и та же экономика – экономика потребления, передовой образец которой опережающим образом создавался в США. Различия в идеологическом оформлении такого строительства, как окончательно стало ясно впоследствии, не имеют определяющего значения.

Единым мировым условием этого политэкономического творчества стала созданная США мировая денежно-финансовая система, свободная от любого натурального обеспечения, что и позволило применить ее к мировому масштабу экономической деятельности и политического влияния, включить в нее все региональные валюты в качестве производных (включая и рубль).

Тот факт, что мировая денежно-финансовая система принадлежит США, позволил последним создать механизм концентрации всего мирового капитала на своей территории, а также извлечь прямую финансовую колониальную ренту из всего мирового хозяйства и экономики, в том числе из хозяйства и экономики СССР. Именно это, а не пресловутые транснациональные корпорации или нефть, является основой современного (то есть послевоенного) мирового капитализма, включая и государственный капитализм СССР.

Современная сверхвласть, которую продолжали концентрировать США и после падения СССР, объединяет все три исторически сформировавшихся фактора сверхвласти:

сверхконцентрацию денег;

тотальную («католическую» по методу распространения) религию;

научное социальное знание, претендующее на всеобщность.

Такая сверхвласть – то есть власть, не ограниченная никакими формами государства, власть над самими государствами, в том числе и над самими США как «управляющим» элементом в связке «управляющий / управляемые», была предсказана первым западным постмарксистом Ницше и точно описана как реальность первым русско-советским постмарксистом Зиновьевым. Сверхвласть – это тотальная реальность послевоенного устройства мира. Ее идеологическим обоснованием стало самоуничтожение государств-империй Старого Света на своем собственном континенте в ходе двух мировых войн. Следует признать, что США к этому акту имели в лучшем случае лишь косвенное отношение. Они лишь воспользовались результатами самоубийства цивилизации Старой Европы, европейского субъекта.

Мир сверхвласти некорректно представлять как империализм. Ленинская идея об империализме как о высшей и последней стадии развития капитализма устарела и была опровергнута ходом истории ХХ века. Империалистическая фаза мирового капиталистического развития была достигнута перед Первой мировой войной и продлилась до окончания Второй, после чего полностью завершилась. Почти все империи рухнули.

Сверхвласть не имеет никакого отношения к империям. Любая империя – это прежде всего государство, это власть, контролируемая и структурируемая государством. Империя не пытается распространить свою власть и даже влияние за свои границы. Она лишь занимается их расширением, если нужно, нащупывая предел продвижения. Все, что должно быть подвластно империи, должно быть включено в ее границы. Но не более того.

Для сверхвласти границы вообще неважны. Она может дотянуться до любого нужного ей человека в мире поверх любых границ. Нелепо говорить о праве, в том числе и международном, в мире сверхвласти. Для сверхвласти любое право – лишь средство, лишенное собственной сущности. Суверенитеты невозможны в мире сверхвласти.

2.2. Мир после сверхвласти

Восхождение и падение СССР были рождением и смертью коммунистического субъекта сверхвласти. Русская политическая культура первой отказалась поддерживать систему собственной претензии на сверхвласть, что казалось самоубийственным перед лицом сохранения сверхвласти США. И с 1991-го по 2014-й мы вынуждены были подчиняться последней. Но на крымском рубеже Россия ослушалась сверхвласти США и вновь заявила о возможности суверенитета, то есть правового самоутверждения государства, о возвращении к историческому имперскому статусу. Россия отказывается снабжать ресурсами любую сверхвласть, в том числе и американскую, и возвращается к принципам исторического воспроизводства.

Запад пытается осмеять Россию за «шаг в прошлое», каким представляется этот ее суверенный «прыжок веры». Ведь именно «в прошлом», по мнению Запада, остались империи, суверенитеты, государства. «В прошлом», как кажется Западу, осталась вообще любая истина, как и предсказывал Ницше. Остался лишь мир сверхвласти, пронизывающей территории этнических демократических самоуправлений, то есть крепостных общин, не способных к мировой мобильности в духе понятий и логики самой сверхвласти.

Вот западная точка зрения: зачем России Крым, если она сама должна вот-вот разделиться на такие же фрагменты? Тем более что «брать» Крым, «трогать» его категорически не велено. Он самим США нужен. Однако и сами США как страна, как постимперское государство переэксплуатированы сверхвластью так же, как до этого был переэксплуатирован сверхвластью СССР. Сами США уже нуждаются в государственной нормализации, в возвращении в историческую имперскую форму, в то самое «прошлое», которое является неизбежным диалектическим продолжением всякого «будущего». Ницше называл воспроизводство «вечным возвращением».

Уход США с позиции «управляющего элемента» над «управляемыми миром», прежде всего над Евразией, Старым Светом, – не просто «объективный» факт естественно-исторического процесса. Это осознанный и объявленный государственный курс США, не зависимый от желания двух правящих партий и выдвинутых ими президентов страны. По этому поводу написаны книги и даны разъяснения. США уходят, потому что больше не могут исполнять функцию средства сверхвласти. Миру желательно приготовиться к разрушению мирового порядка.

Оставленный без управления мир будет лихорадить. А раз так, то нет греха и подтолкнуть его в направлении, в котором он и так пойдет, чтобы извлечь дополнительные конкурентные преимущества для США. Возможны не просто отдельные «воспалительные явления» в виде все новых горячих точек (Египет, Ливия, Сирия, Украина…), но и полноценная евразийская война, которая была бы хорошим прикрытием для отхода США – как в плане их внешней, так и в плане их внутренней политики.

Объявлено о постепенном сворачивании «программы количественного смягчения», как загадочно и непонятно называется неизбежная долларовая эмиссия. Объявлено не просто о сокращении военных расходов, а о сокращении самих вооруженных сил, о возвращении их в «границы ответственности» 1939 года – прежде всего для восстановления их реальной боеспособности. Объявлено о необходимости возрождения реальной экономики, включая реиндустриализацию и возвращение к добыче собственных нефти и газа, пусть и в сланцевом варианте.

Шаг России в сторону реального государства, исторической империи (то есть государства мирового масштаба и цивилизационной самодостаточности) есть логичная реакция на такое же движение США.

Что будет делать мировое сверхобщество, мировая сверхвласть в процессе и после утраты своего главного «управляющего элемента»? Рассосется? Постарается «вернуть» США? Будет искать новую опору в конструкции Евразии? Что будут делать «возвращающиеся» государства-империи, прежде всего сами США, уже в этом качестве, а не в качестве «управляющего элемента» сверхвласти? Спровоцируют войну как средство разрушения сверхвласти и освобождения от нее, используя для этого в том числе Россию? Что будут делать Китай (древняя империя) и Индия (древнее общество), чтобы отомстить Западу за колонизацию, когда экономическая и военная мощь им это позволят? Они все помнят и ничего не прощают, особенно Китай. Сто лет для них не срок. Установится ли новый имперский раздел мира, либо сверхвласть устоит и поменяет носитель, «управляющий элемент»?

Сценарий дробления России годится и для удержания США в роли «управляющего элемента» хоть на какое-то дополнительное тактическое время, и для имперского раздела мира без участия России, и для перехода сверхвласти на западноевропейскую платформу. Поэтому – в силу многовариантной полезности – он всегда один из главных пунктов западной повестки. Однако втягивание России в прямое военное противостояние ее распаду никак не способствует. Напротив, мобилизуется русская государственная и военная культура, ускоренным порядком будет ликвидирована национально неэффективная российская элита, включенная в мировое сверхобщество и являющаяся приводным ремнем сверхвласти. Милые, благотворительно активные миллиардеры, поднявшиеся на приватизации и решительно не способные ни к реальному бизнесу, ни к государственному управлению, ни к политике без сверхвласти в качестве хозяина «сдуются» очень быстро. Грузия-2008 и Крым-2014 лишь подтверждают это.

2.3. Империи вместо сверхвласти

С уходом США как средства управления миром Российская империя возвращается к своей базовой исторической проблематике: что делать с Западной Европой, намеренной покорить так или иначе восточное пространство, стремящееся развиваться само и постоянно «присваивающее» все западноевропейские цивилизационные достижения? А в ХХ веке на тот же путь стал и Китай, что сближает его с Россией.

Политическая культура и дух современной сверхвласти – а значит, и сверхобщества – исторически являются британскими, англосаксонскими. Эта культура выросла на развалинах Британской империи, которая осуществила колониальный проект дважды: после потери североамериканских территорий, заменив их Индией, Китаем, Австралией и Новой Зеландией. Недооценивать эту политическую культуру было бы большой ошибкой.

США же не имеют своей имперской культуры, она им была не нужна. Они никогда не защищали всерьез свою территорию от внешнего вторжения, если не считать собственно войны за независимость от Англии, никогда еще не противостояли распаду. США шагнули сразу в мир сверхвласти, оттолкнувшись от британской имперской культуры и от краха Британской империи. Став континентальной империей (если такое случится), США придется пережить свой собственный шокирующий исторический опыт, вызванный ограниченностью ресурсов. США еще предстоит определиться со своим имперским статусом. США очень похожи на СССР перед началом перестройки, перед недалеким падением. США еще должны доказать, что они – страна, а не просто политический проект и средство.

Пока есть только две осознанно возрождающиеся империи – Россия и Китай. Обе континентальные. Обе прошли капиталистическую модернизацию. Обе строятся как мультиэтнические сообщества при единой государственной политической культуре. Обе свободны от духа британского расизма. Эти империи территориально устойчивы, в отличие от «заморского» имперского строительства Британии и Испании.

Евросоюз же вообще не империя, не государство. Это привилегированная современная колония США – без своих вооруженных сил, полиции, единого права и налогов, под внешним политическим контролем и управлением. Степень государственной консолидации Евросоюза несопоставима со степенью государственной консолидации России. Без «зонтика» США и вне их сверхвласти Евросоюз ничто перед Россией и Китаем. Отсюда воспроизводящийся западноевропейский страх перед Россией и западноевропейская русофобия, заботливо стимулируемая Америкой.

Экономическая интеграция стран Евросоюза могла дать лишь тактический, временный успех в состязании с Россией и Китаем. Как и военная техника в прошлом, экономическая техника быстро заимствуется и распространяется, выравнивая шансы государств. С приближающимся концом экономики потребления как цивилизационного проекта Запада тактические преимущества Западной Европы будут исчерпаны. Военное же превосходство России очевидно.

Русская имперская политическая культура наследует испанской и немецкой культурам, но никак не нацизму, который является рецепцией британского расизма на немецкой почве. Претензию на сверхвласть британская культура заявила в период СССР и в противостоянии с СССР. Британская культура перешла к самовыражению в сверхвласти вместе с падением Британской империи. СССР же был способом эксплуатации Российской империи в качестве средства и «управляющего элемента» со стороны сверхвласти немецкой культуры, заимствованной нами, перенесенной на нашу почву вместе с марксизмом и постпротестантским кризисом западного христианства.

Русская политическая культура есть образующая культура империи, но быть носителем сверхвласти она не может, у нее нет для этого собственных исторических причин. Имперская составляющая исторического бытия России никогда не исчезала, но в советский период она была существенно подчиненной, эксплуатируемой политической сверхвластью. Оказалась неизбежно переэксплуатирована. В этом естественно-историческая причина выхода России из СССР как политического проекта сверхвласти. Так называемый «распад» СССР – следствие выхода из него России. Поэтому экстраполяция «распада» СССР на «распад» России не имеет смысла и прогностической силы, нерелевантна.

Россия не есть образование сверхвласти, Россия – историческое государство. Утверждая это, мы имеем в виду не бюрократию-чиновничество, не порядок, не абстрактно-универсальную функциональную систему должностей. Мы имеем в виду государство как онтологическое и организационное основание воспроизводства власти, как ограничение и формирование власти, как структурирование власти.

Государство – это мы. Мы не общество. Тут пролегает граница британского, англосаксонского понимания истории – и наше стратегическое преимущество. Россия более не будет участвовать в обеспечении сверхвласти и уже не соблазнится ею, поскольку Россия в проектной оболочке СССР уже делала это. У нас есть иммунитет. «Второй раз» мы переболели идеологией – на этот раз неолиберальной – гораздо быстрее и безболезненнее. Поэтому никакой сверхвласти на базе Евразии построить не удастся. Мы это не поддержим. Китай тем более – он самоограничился сотни лет назад, когда сам уничтожил свой флот. Англосаксонская же культура сверхвласти сейчас лишается своего собственного носителя. Это ее слабое место.

«Путин забрал Крым. Успел. Ему повезло», – так Запад понимает случившееся, если отбросить эмоции и театр идеологии. Неудивительно, что понимает именно так. Ведь Крым хотел «забрать» сам Запад, Крым хотели «забрать» США. Тактической целью Запада, как пока еще существующего трансатлантического единства в рамках стратегии ликвидации России, было превращение Крыма в милитаризованную США и НАТО территорию, возможно при формальной передаче Крыма Турции.

В крайнем случае, Запад мог бы еще какое-то время ограничиться временной демилитаризацией Крыма, то есть изгнанием из Крыма русского флота и вообще всякого русского военного. При обоих вариантах Россия теряла бы Черное море в военном и геополитическом отношениях и подставляла бы под удар свою южную границу и территории. Если бы это случилось, эффект был бы не меньшим по сравнению с расширением НАТО на Восток после падения СССР. Это должно было случиться – с точки зрения Запада. Но не случилось. Произошло прямопротивоположное.

Вся трансатлантическая политика превращения Украины в таран против России принесла бы ожидаемые плоды, если бы Крым был отторгнут от России в военном и геополитическом отношениях. Поэтому локальное военное присутствие России в Крыму в рамках арендованной военной базы не могло не быть исторически временным с точки зрения Запада, это было для Запада отложенной проблемой. У России просто не было другого стратегического сценария для защиты своей южной границы, кроме восстановления своего суверенитета над Крымом. Стоит вспомнить, что в советское время зона ответственности нашего Черноморского флота простиралась до Пиренеев. Крымский вопрос неизбежно стал вопросом об ограничении, а значит, и ликвидации сверхвласти в современном мире.

2.4. Кризис сверхвласти: человеческое измерение

США не имеют после падения коммунизма никакой идеологической маскировки для своей политики уничтожения Российской империи, нашей страны как таковой. Сверхвласть, эксплуатирующая США, не имеет более прикрытия в виде борьбы с коммунизмом. Русские более не претендуют на сверхвласть – это самое неприятное для самой сверхвласти идеологическое обстоятельство. Оно лишает сверхвласть главного механизма своего самовозрастания – вовлечения новых адептов сверхвласти, новых верующих.

Русский «сверхчеловек» перестал быть коммунистом. Теперь он в лучшем случае – олигарх, предатель, уже не русский по культурной политической принадлежности. Теперь он в своей исторической реальности оказался выродком, вызывающим омерзение у подавляющей части русского социума, его личность оказалась лишена какого-либо творческого начала. Он более не соответствует требованиям Ницше к сверхчеловеку. Таков же, впрочем, теперь и западный олигарх-сверхчеловек. Историческое время сверхчеловека-титана капиталистической индустрии, воспетого Айн Рэнд, как и сверхчеловека-борца за коммунистическое будущее всего человечества, как и сверхчеловека-бестии арийской расы, – их время прошло гораздо быстрее, чем полагали первые постмарксисты.

Мир никогда реально не управлялся человеком и никогда не будет. Ведь человек послан Богом в мир, чтобы плодиться и размножаться. То есть заселять Землю. Что это значит? То, что человек обязан ответить на вопрос, прежде всего, о смысле существования мира, Вселенной, а не своего собственного существования. Для этого человек послан в мир. Для этого и во имя этого он должен прожить жизнь на Земле или в космосе. Жизнь человека есть средство познания и определения смысла мира. Жизнь человека сама есть ответ на вопрос о существовании как таковом, о бытии.

Ответ не может заключаться в постулате, что мир, Вселенная созданы исключительно для него, для человека. Иначе говоря, человек должен перестать считать себя Богом, всесильным и всезнающим субъектом, не нуждающимся во внешнем основании для существования, самостоятельно полагающим и меняющим эти основания.

Такова результирующая философия, идеология и теология Нового времени. Самым социально активным и «чистым», свободным от любых «помех» носителем этой философии, идеологии и теологии является народ США – новый «богоизбранный народ» светской веры человеко-божия. Он будет упорствовать в своем антиисторизме, продолжая стремиться к субъективному идеалу безосновательно «свободного» человека, самополагающего себя субъекта, социально-историческая реализация которого и рождает сверхвласть.

Безосновательность существования человека как нового самому себе Бога, его «право» безоговорочно и бесконечно заниматься и интересоваться только самим собой как главный, основной и единственный тезис Нового времени – вот основа сверхвласти. Экономическая платформа, точнее, варианты ее организации – рыночно-индивидуалистический или коллективно-государственный – тут не играют особой роли, поскольку ведут на рубеже XX–XIX веков к одному экономическому результату (цели): сверхпотреблению далеко за пределами любой хозяйственной рациональности.

2.5. Россия: возвращение государства

Там, где военное противостояние чревато непредсказуемым исходом, в том числе и по связанным с войной экономическим причинам, лежит граница сверхвласти. Сверхвласть не может рисковать и ничего не может завоевать, она даже не может пользоваться реальной военной угрозой. Ее военное превосходство должно быть неизмеримым, должно в действительности презюмироваться, идеализироваться, превращаться в метафизическую догму, обожествляться. Для сверхвласти военное превосходство – прежде всего имитация чего-то неизмеримо более грозного, чем оно является в действительности.

Сверхвласть может позволить себе демонстрацию своего неизмеримого военного превосходства (т. е. без человеческих жертв со своей стороны) только за счет каких-нибудь несчастных народов, назначаемых на роль жертв в сцене гладиаторского представления во всемирном Колизее СМИ.

Применение силы вообще есть граница власти, поэтому военная практика всегда и ограничивает власть, создавая государственность. Сверхвласть не может иметь реальной военной практики, это было бы недопустимым самоограничением. Подчинение сверхвласти прямо запрещает опору не только на военные, но и вообще на какие-либо основания, призванные убедить подчиняемых. В противном случае любые такие основания являлись бы ограничением сверхвласти, то есть лишали бы ее собственной сущности.

Подчинение сверхвласти неизбежно осуществляется в пространстве тотального нигилизма, в котором и разворачивается чистая вера в сверхвласть. Этот нигилизм «продается» подчиняемым как их свобода в идеальном плане. Поэтому даже любая ситуация поиска оснований для подчинения, а тем более ситуация реального противостояния, и особенно военного противостояния, есть демонстрация не просто неподчинения, усомнения оснований власти или хотя бы требования их предъявления, но и отрицания самой веры в сверхвласть, несовместимая с существованием сверхвласти.

То, что США не могут «взять» Крым «просто так», не могут избежать военной конфронтации при проявлении настойчивости со своей стороны, является вызовом всей символической военно-политической архитектуре постсоветского мира, основанной на сверхвласти.

Крымский исторический и геополитический рубеж является, таким образом, не только военным рубежом, то есть одним из финалов военно-политических процессов, начавшихся в 1914 году, но и цивилизационным рубежом.

Россия возвращает себе свое государство и суверенитет. Государство же всегда есть граница, и в этом качестве, прежде всего, граница для власти. Государство несовместимо со сверхвластью. Государство в России рухнуло не в 1991-м, а в 1917-м, и не в октябре, а в феврале. СССР был формой существования коммунистической сверхвласти при подчиненном и лишенном своей сущности русском государстве, направленном на хозяйственные работы. Великая Отечественная война вернула России идею и основы государства как цивилизационной формы устройства человеческого мира на конкретной территории.

Мы живем именно здесь, а не в каком-то другом воображаемом месте. 1991 год поставил нас перед вызовом и необходимостью полного исторического возрождения государства как единицы нашей цивилизации. Если США являются носителем философии, идеологии и теологии Нового времени в чистом и окончательном, то Россия сохраняет в себе всю целостную историю и проблематику европейской цивилизации, всю ее культуру. В том числе и неискушенное ни католицизмом, ни протестантизмом – то есть не стремящееся ни к власти, ни к богатству – христианское наследие.

Роль России – в будущем освобождении европейского континентального социума от тотального подчинения культуре Нового времени. Как следствие, роль России в будущем кризисе – в освобождении Западной Европы от власти США и в конечном счете от сверхвласти, использующей США как «управляющий элемент». Реализация этой миссии позволит России восстановить свое собственное государство. Сделать это можно, только преодолев мировую буржуазную революцию как основной механизм социальной реализации идеалов Нового времени. В этом единственный выход из современного цивилизационного кризиса.

Если страны европейского цивилизационного корня не смогут или не захотят этого, они, возможно, просто исчезнут с карты мира в не столь отдаленном будущем, не будучи готовы воспроизвести свое население, ограничить и отформатировать потребление, защитить себя в военном отношении – и совсем не от России, чего они лицемерно опасаются.

2.6. Англосаксы и мировая война

Уход США с позиции управления миром – это стремление к избавлению самих США от переэксплуатации и к восстановлению в качестве самодостаточного, современного государства, в качестве империи. Это стремление к историческому выживанию. Это естественно-историческое движение еще не нашло выражения в соответствующей развернутой политической позиции. Но такой голос в США есть. Это голос классической традиционной консервативной республиканской политики (на момент выхода книги из печати этот голос стал принадлежать новому президенту США Д. Трампу. – Прим. авт.).

При всем том, что стратегически эта позиция перспективна для самих США и полезна для мира в целом, тактически уход США – с полного согласия этих консерваторов – будет сопровождаться подрывом социального порядка во всех странах мира, до которых США только смогут дотянуться. Падение жизненного уровня в самих США должно идеологически компенсироваться еще большим его падением в других странах. Так немецкие войска во Второй мировой войне, отступая, старались взорвать за собой как можно больше городов.

США не отказались бы и от масштабной войны в Европе при условии, что их самих такая война не затронет, что в ней не придется участвовать даже таким ограниченным образом, как в Сербии. Повторение сценария 1936–1939 годов, когда Англия проиграла в попытках направить Гитлера исключительно против СССР, уже невозможно. Тогда Гитлер не взял с собой Польшу в поход на Россию вместе с Германией, а просто поглотил ее, в результате чего сама Англия начала Вторую мировую войну, объявив войну Германии.

Украина, охваченная национализмом, на роль гитлеровской Германии никак не тянет. У англосаксов сегодня не хватит политической мощности объявить мировую войну. Ведь тогда структура британской политики держалась на том, что германский нацизм был лишь политически менее мощной, негибкой, заведомо ограниченной версией расизма, всегда бывшего главным средством англосаксонской политики. Британцы понимали Гитлера, как самих себя, и идеологически контролировали. Британцы позволяли Гитлеру демонстрировать себя, оставаясь в его тени, защищая себя от обвинений в колониальном расизме мирового масштаба именно войной с этим самым Гитлером.

Сегодня англосаксонский расизм открыто экспортируется на Украину с конвертацией его в галицийский украинский этнофашизм и этнонацизм, в искусственную политтехнологическую ненависть к русским, полностью аналогичную искусственной политтехнологической ненависти «арийцев» к евреям. Американский «сверхчеловек» теперь непосредственно вдохновляет украинский «Правый сектор» и руководит им. Это уже не политика, это прямая демонстрация сверхвласти.

По мнению Маркса, история повторяется всегда в виде фарса. Сегодня ослабевшие англосаксы уже не могут сначала скрытно направить Украину воевать с Россией, как когда-то Германию, а потом объявить ей же войну. Им пришлось бы объявлять войну России, а не Украине. США будут «любить» Украину – она же такая неразвитая и слабая, а потом просто подставят, развалят и коммерчески освоят как еще одну разрушенную ими территорию. Англосаксонскую расистскую сущность украинского нацизма скрыть уже не получится. Да ее никто и не скрывает. Напротив, она демонстрируется. Ведь теперь англосаксонский расизм должен сработать не в реальной войне, а в ее имитации.

2.7. Идеологическое управление

Сверхпревосходство как условие применения и демонстрации военной силы сверхвластью вовсе не является сверхсилой. Военная сила демонстрируется лишь как догматически «абсолютное» техническое превосходство, избавляющее носителей сверхвласти от жертв со своей стороны. Военная деятельность сверхвласти – всегда лишь имитация. Ничего общего с Древним Римом и даже с Британской империей тут нет. Как и все другие инструменты сверхвласти, военная сила эффективна лишь как дополнительная «насадка» к главному средству сверхвласти – идеологическому управлению. Его устройство следует ясно себе представлять.

Идеологическое управление не следует путать с идеократией, с властью идеи или идей. Идеократия содержательна, она зависит от основополагающей идеи и определяется ею. Идеократия есть разновидность нормальной власти, государства, имеющих идею в основании. Произвольная замена идеи при идеократии невозможна.

Идеологическое управление рассматривает любые «идеи», в том числе взаимоисключающие, только как средство, поскольку не признает никаких «оснований» вообще. Собственно идей как таковых при идеологическом управлении уже и нет. Сегодня управляемые должны повторять вслед за идеологическим дирижером одни идеологические формулы, а завтра совершенно другие, возможно, прямо противоположные. Идеологические формулы могут содержать любые противоречия, смысловые лакуны, очевидные и явные умолчания или подмены – это никак не умаляет их эффективности, напротив, во всем этом их сила.

Идеологическое управление – радикальный шаг вперед по отношению к софистике как основе античной демократии. Это уже не уловки языка, уловки просто не требуются. Идеологические коды, идеологическая речь – это не интерпретация, не «точка зрения», не «мнение», которому Платон противопоставлял «знание». В отличие от всех этих модусов речи идеологические выкладки полностью освобождены от каких-либо связей и отношений с истиной, с содержанием. Интерпретация, «точка зрения», «мнение» еще связаны с истиной субъективно, еще имеют основания, пусть и частные, еще разворачиваются в рамках самого вопроса об истине.

Идеология не отвечает ни на какие вопросы, она вообще свободна от какого-либо вопрошания. Идеология исходит из самой себя, как ей это нужно. Тем самым и только тем самым идеологическая речь становится средством управления, то есть неограниченного, в отличие от нормированной власти, влияния, становится тотальной.

Включение сознания отдельных людей, групп и социума в целом в идеологические формулы за счет тотальной машины массового информирования (пресса, радио, телевидение, Интернет) есть пропаганда, которая занимает место авторитета, учебной дидактики, проповеди и является основным техническим средством идеологического управления.

Не было никакого «поражения СССР в холодной войне». Перед нами типичный пример идеологической формулы. Во-первых, потому что холодная война не окончена, она продолжается. Значит, у нее вообще нет никакого исхода, результата. Продолжается и гонка вооружений. Во-вторых, нет никакого СССР как государства, стороны, обязанной нести груз «поражения». Россия никак не наследует этому якобы имевшему место «поражению». И, наконец, никто не побеждал СССР, он перестал существовать в результате самоубийства политического субъекта сверхвласти, которому и принадлежал политический проект СССР – самоубийства КПСС.

Стороны потенциальной мировой ядерной войны остаются и сегодня таковыми. Ядерный щит и меч русских остался при русских. Россия осталась Россией. Пал СССР как политический проект продвижения коммунизма, в котором участвовала Россия. Но это не изменило военного статуса ситуации противостояния США и России. Да, формально ядерных держав несколько. Но тех, которые могут многократно уничтожить все на планете, по-прежнему две. Россия больше не стремится командовать миром, ведя его к коммунизму. Но это как раз не поражение.

СССР пал не в результате так называемой холодной войны, то есть роста военной угрозы без ее реализации. Войны без войны не бывает, это нонсенс. Более того, достижение атомным оружием уровня «ядерного сдерживания» сняло глобальную войну как таковую с повестки дня. Эта ситуация сохраняется и сегодня. При всех трудностях с потреблением и также при том, что оно было принято в СССР как ценность и цель после войны без существенных отличий от идеала потребления в западном послевоенном социуме. Однако вовсе не из-за якобы «экономического отставания» рухнул СССР. Да, СССР не имел доступа к неограниченному и необеспеченному мировому кредиту, к необеспеченной эмиссии мировой валюты, как США, но он имел огромные преимущества в организованной концентрации капитала, в возможностях управления экономикой и хозяйством, в дисциплине, качестве и стоимости трудовых ресурсов. Сами феномены военного и экономического поражения или победы родом из довоенного времени.

Падение СССР было крахом исключительно системы сверхвласти, использовавшей СССР как средство, а технически – крахом идеологического управления. СССР был американизирован так же, как перед этим Западная и Восточная Европа. Американская идеология победила советскую. Уже Хрущев провозгласил лозунг «догнать Америку». Брежнев включил в программу КПСС требование удовлетворения неуклонно возрастающих потребностей. Союзный коммунистический идеологический аппарат управления распался. Это главное и единственное содержание исторического события, определяющего наше сегодняшнее положение.

Понять и проанализировать это событие нам еще предстоит. Как и осознать его далеко идущие нетривиальные исторические последствия. Однако первое, что необходимо зафиксировать, чтобы занять по отношению к этому событию рефлексивную и аналитическую позицию, а не оказаться в очередной раз внутри самой идеологической «ловушки», построенной специально для нас, так это утвердиться в понимании, что дело вовсе не в радикальном противостоянии «капитализма» и «коммунизма» как двух «идеологических систем».

Та и другая – есть выражение идеологии Нового времени:

– отказ от религии Бога как основного нормативного регулятора социума, вытеснение веры в Бога светской религией человекобожия, за которой стоит никому, кроме себя самого, неподотчетный субъект научного знания, обеспечение свободы этого субъекта;

– «свобода индивида», производная от свободы субъекта, то есть произвол, возвращение к превосходству общества над государством и индивидом, оправдываемое экономически, но цель имеющее в сфере устройства власти, в свободе власти от государства; индивид должен отдаться субъекту;

– провозглашение науки высшей мерой истины, что при релятивизме научного знания ведет в конечном счете к тотальному и радикальному нигилизму «ценностей», к полному отказу от идеала истины.

Таковы постулаты Нового времени, единые для коммунизма и капитализма как идеологических систем. Еще Джонатан Свифт высмеивал способность европейцев устроить полномасштабную войну между собой из-за представления о том, с какого конца надо разбивать куриное яйцо. Дело вовсе не в некоей онтологической несовместимости идеологий коммунизма и капитализма. У идеологии вообще нет онтологической привязки. Поэтому СССР строил государственный капитализм (в чем его уличали троцкисты и маоисты), управляя социумом с помощью коммунистической религиозной догматики, а Западная Европа прикрывала капиталистическими идеологическими формулами догоняющее СССР строительство евросоциализма. Свой обширный иждивенческий класс вынуждены были создать и США.

Различия капитализма и коммунизма как систем идеологического управления определены, прежде всего, культурно-историческими особенностями социумов, занимающих соответствующие территории. Идеология должна быть адаптирована к традиции и культуре, если управляющий хочет, чтобы идеологические формулы «сели» на сознание управляемых. Однако определяющим для самоликвидации советской системы идеологического управления стало не только сходство (и даже тождество) основной формулы о потребностях с формулой «вражеской идеологии», что привело к потере определенности «идеологического врага», но и само устройство, метод идеологического управления.

Собственно, СССР и не построил полноценного метода и системы идеологического управления социумом.

Карл Мангейм, вводя современное техническое понятие идеологии как социального знания правящего класса (то есть мировой сверхвласти, социального носителя власти как таковой, а не сословия конкретного государства), определил как главное качество идеологии ее двойную структуру.

Идеология состоит из собственно идеологии в узком смысле (формул для правящих) и утопии (формул для управляемых). Внутреннее идеологическое ядро формулы для правящего класса недоступно, закрыто для управляемых. Им это знать нельзя, не нужно, вредно. С одной стороны, ядерные идеологические формулы для правящих, управляющих хранятся в тайне. С другой стороны, они управляемым просто непонятны и неинтересны, выражены на чужом языке. Ведь в этих формулах главное – не провозглашение, не декларация, а факт реализации в деятельности. А вот утопия – другое дело. Она подчиняемому классу нравится. Она ему близка и понятна. Она декларирует несбыточные для подавляющего большинства надежды и описывает общество, которого нет и не будет.

Этим двойным устройством идеология (структура идеологического управления) отличается от метафизики классического государства Платона – Гоббса, которая едина для всех его обитателей, открыта для всех, ясна, общепонятна и, значит, публична. Понятие публичности к идеологическому правлению-управлению неприменимо. Идеологическое управление имитирует публичность, тем самым разрушая ее. Маскировка и сокрытие идеологического ядра за утопией и есть основной прием идеологического управления в обход всякой публичности, всякой метафизики, всякой действительности, всякой онтологии, всякой нормы, всякой истины, всякого государства.

Религия демократии является светской верой, заместившей традиционную религию западного социума вполне искусственным и планомерным образом. Наука была превращена в «противоядие» против любой веры в Бога именно идеологами, сторонниками Просвещения. Но наука не может сама стать религией вместо веры в Бога. Так что явление светской веры неизбежно для Нового времени. Однако светская вера в демократию – это не настоящая религия. Правящие группы демократического общества сами ее не исповедуют. Идеологическое ядро к утопии демократии не имеет никакого отношения.

Демократия как светская вера – это управляемый религиозный суррогат, исполняющий исключительно функцию утопии в западной (американской) идеологической структуре. Правящие группы знают, что голосование не порождает само по себе связи представительства. Оно есть лишь отказ от личного участия во власти в пользу избираемых, и не более того. Но избирающие думают, что выбирают тех, кто обязан защищать их интересы именно в силу самого акта избрания. Вера в демократию не требует формального отказа ни от традиционных религий, ни от принадлежности к той или иной секте.

Мы же провозгласили в рамках политического проекта СССР светскую веру в коммунизм как полноценную универсальную религию, приходящую на смену традиционной религии (в нашем случае – православия) именно в функциональном качестве последней, в качестве полноценной религиозной ортодоксии, метафизики, истины. Но использовалась эта религия в деятельности идеологического управления. Неудивительно, что русский коммунизм этого не выдержал. У него не оказалось внутреннего собственно идеологического ядра. Русский коммунизм был «честной» системой религиозных догм светской веры, неизменных и самотождественных к тому, кто эти взгляды высказывал и исповедовал – управляющие или управляемые. В этом идеологическая «слабость» русского коммунизма. Мы предложили всему миру поверить в коммунизм на самом деле – и это заранее и сразу стратегически ограничило сферу коммунистической сверхвласти и ее продолжительность. При этом главным аргументом коммунизма, в конце концов, все равно стало обещание удовлетворить произвольно растущие потребности при жизни одного поколения. Ведь настоящая религия ничего не предлагает и не может предлагать своим адептам взамен на веру в качестве материального вознаграждения.

После войны, а точнее, после смерти Сталина русская коммунистическая ортодоксия превратилась в утопическую конструкцию, которую правящая группа уже не рассматривала в качестве собственных взглядов. Противоречивость фигуры Хрущева в том и состоит, что при заявленной попытке реанимировать коммунистическую веру во всей ее метафизической полноте, на деле КПСС и вся советская интеллигенция строила собственно миф, утопию. Примером может служить великолепное творчество братьев Стругацких, в котором есть и создание мифа, и его последующая рефлексия.

При этом ошибочная (и это ошибка марксизма) идеологизация экономического порядка не дала – и не могла дать – никакого идеологического ядра носителям власти. Социализм ошибочно отождествлялся КПСС не с типом государства и структурой распределения власти (когда «все за всех», по выражению Шпенглера), не с преодолением исторического кризиса государства, вызванного войной с государством субъекта научного знания, не с постановкой научного знания на службу государству.

Социализм понимался как экономический порядок. Такой социализм не имел и не мог иметь необходимого идеологического содержания. Ведь экономика и хозяйство в СССР были такими же капиталистическими, как и в США, то есть основанными на концентрации деятельности, использовании научного знания, росте потребления, денежном обороте, военных расходах. Действительная (и существенная) разница экономических укладов СССР и США не имеет никакого идеологического значения для оппозиции их систем идеологического управления. Наша правящая верхушка потянулась к идеологическому ядру собственного противника по прихоти сверхвласти. В результате ее конец стал неизбежен.

2.8. Расизм как единственная идеология западной цивилизации

Тщательно маскируемым идеологическим ядром сверхвласти западной культуры является глубоко укорененный и исторически фундированный расизм. Окончательную редакцию и формат именно идеологического ядра системы идеологического управления миром, сопровождаемого социальной утопией (суррогатной светской верой, культом) демократии, расизму придала англосаксонская, в том числе американская культура. Разумеется, расизму противостоял в СССР социалистический (коммунистический) интернационализм, но как культурная база он на порядок слабее своего исторического «старшего брата» и предшественника – русского христианского интернационализма. На базе последнего было создано реальное историческое объединение самых разных этносов в русскую политическую нацию.

Техническое превосходство европейца, возведенное в высшую степень научно-техническим превосходством еврочеловека Нового времени, уверовавшего в себя, как в Бога, достигает своего абсолютного максимума в американском миллиардере англосаксонского происхождения, в семейном клане которого были и будут президенты США. Вот он, действительный сверхчеловек Ницше во плоти.

Расизм Западной Европы был наиболее явно демаскирован гитлеровским нацизмом, но не Гитлер, не фашизм и не нацизм раскололи европейское идеологическое ядро. Гитлер и его команда были всего лишь политтехнологами этого весьма перспективного и современного тренда в становлении сверхвласти. Рецепция расистского идеологического ядра обществами самого разного исторического происхождения заключается в непубличном согласии занять определенное место в шкале и на лестнице «избранности, значимости и влияния», учреждаемой сверхвластью через США. Подобную расовую иерархию намечал и Гитлер, говоря о ней открыто, – и только за эту открытость и откровенность его и осуждали. Но теперь европейцам уже можно без особого стыда говорить о месте стран, а значит – и народов, скажем, в «мировом разделении труда».

Либеральная утопия может и должна говорить о возможностях для каждого. Но идеологическое ядро должно без всяких сюрпризов, предсказуемо указывать победителя, которому достанется все. Прежде всего, сами победители должны быть в себе уверены, точно знать, как они таковыми станут. И у побежденного никаких иллюзий быть не должно. Поэтому расовый идеологический порядок сверхсоциума оформляется хорошо знакомым нам административным способом строго на основании присвоенного народу статуса в иерархии, а присваивает его высшая нация планеты. Что можно албанцам и косоварам, того нельзя сербам и македонцам. Что можно полякам и литовцам, того нельзя русским. Этот порядок не имеет никаких внутренних противоречий, и довольно глупо думать о нем как о «двойных стандартах». Стандарт как раз один – в нем прописано все и о каждом. Это не будущее, это свершившееся настоящее, реальность, с которой только и может иметь дело работающее идеологическое ядро.

Украинцам, этой пока не сложившейся этнополитической группе, предлагают именно такой соблазн: откажитесь быть русскими, подчините себе русских и займете в пищевой цепочке свое – не последнее – место заведомо выше русских.

Украинская русофобия технически является прямой наследницей и продолжением русофобии польской. С 1612-го все идет для поляков не так, как надо. Сначала были изгнаны из Москвы, а через сорок лет – из Киева. Захотели оказаться в России вместе с Наполеоном – в результате были включены в ее состав. Решением всей Европы. Собирались делить Россию вместе с Гитлером, но были сами им завоеваны. Польские комплексы имперской неполноценности в полной мере переданы галичанам – тем, кто сам был под поляками, и уж точно потому хотят быть «как они». Потому внутри Украины для галичан не все украинцы равны. Сами галичане – украинцы, несомненно, первого сорта, в их собственном представлении. А вот на юго-востоке Украины – в лучшем случае третьего.

Украинский расизм, конструируемый как «детский» вариант «взрослого» англосаксонского расизма, совершает те же ошибки, что и германский расизм-нацизм. Быть нацией господ – вовсе не простая задача. И уж точно она не решается за счет исторически неадекватных фантазий на тему неполноценности русской политической нации. Гитлер и вправду верил, что русские – это народ рабов, подавленных тираном. Так же считал и Наполеон. Стоит только прийти «освободителю» – и рабы кинутся к новому, более сильному, «прогрессивному» хозяину.

Действительно, сторонники Степана Бандеры встретили Гитлера как освободителя. Русские крестьяне рассматривали наполеоновских солдат и офицеров как добычу, объявленную вне закона. Гитлеровский генерал с удивлением отмечал в полевом дневнике, что на оккупированной Украине имеют место гигантские промышленные сооружения, которые возможны только в странах великих наций. Сегодня опять мы слышим: русские – это рабы под властью тирана Путина. Стоит только сбросить этого тирана, как русские рабы кинутся…

Ключ к пониманию феномена украинского расистского энтузиазма при всей практической сомнительности его перспектив такой же, как и в понимании расизма польского, прибалтийского или грузинского. В 1985–1991 годах мы, русская политическая нация, сами приняли расистский тезис о собственной ущербности и неполноценности. Вот результат распространения американской системы идеологического управления миром. При этом другие участники расистской иерархии не нуждались в специальном обосновании низкого статуса русских в этой иерархии. Мы его обосновали сами. Не случайно русские признания по Катыни основаны на копиях документов, а оригиналы мы представлять не хотим. Скорее всего, и не можем, поскольку, как кажется, сами же и изготовили «изобличающие» нас «доказательства», а оправдывающие нас оригиналы сами и уничтожили. Подобное русское политическое самоочернение было совершенно «естественным» для ельцинского правления.

Сегодня мы оставили эту позицию расистского самоуничижения. К чему это приведет?

Будем ли мы пытаться с учетом исторического опыта сформировать полноценную идеологическую альтернативу США? То есть сформировать свою внутреннюю ядерную идеологическую структуру и суррогатную светскую религию-утопию «на продажу» своим и чужим массам? Такая позиция вряд ли перспективна – и не только потому, что сделать это сложно из-за «выработанности» возможных идеологий и самого метода идеологического управления.

Поскольку кризис переживает как раз система сверхвласти и ее идеологическая управленческая техника, то нам нужно использовать идеологический крах как основу для исторически сильного хода. Если расставание со структурно парадоксальной идеологией коммунизма стоило нам болезненных десятилетий тяжелых социальных недугов на грани национальной жизни и смерти, то с привнесенной идеологией расизма-демократии мы вполне можем расстаться за несколько лет в режиме «привитого от инфекции» организма.

Нам нужно пойти на полную деидеологизацию власти, на возвращение русского правления и политики к традициям исторического реализма. Нужно нейтрализовать эффект нашей собственной рецепции расизма – русский неонационализм. В этом случае бредовость идеологических формул Запада станет очевидной для абсолютного большинства россиян. Что, собственно, уже и происходит. Мы уже повернули на этот путь, надо лишь двигаться все более осознанно и последовательно. Нам решительно нужно расположиться вне какого-либо и чьего-либо идеологического поля.

За это нас попытаются наказать. Захотят ли попытать удачи в реальном военном противоборстве страны НАТО и тем более США? Это ведь уже не будет имитацией за чужой счет. Русские – православные. Поэтому они простили немецкий народ за его расистский поход против нас, отказались от возмездия, ограничились судебным процессом. В отличие от Англии, которая наказала Германию и немцев бомбардировкой Дрездена. В отличие от США, которые наказали Японию и японцев бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки. Если кто-то захочет продолжить начатое Наполеоном и Гитлером, то к его услугам окажется не только решимость дать немедленный военный отпор, но и военная доктрина России, предполагающая асимметричное применение ядерного оружия. В том числе и из экономических соображений.

2.9. Россия после сверхвласти: постановка задач

Наступает исторический период, когда человек перестает быть Богом и вынужден будет следовать своему назначению, а не желаниям. Новое время заканчивается. Мы этого не боимся. Это наш путь. Это наш стиль.

Идеологический крах США и использующей США сверхвласти неизбежен. Особенность этого процесса – знаем по собственному опыту – невероятная скорость. Скорость крымского воссоединения именно этой природы. Надо быть готовым, потому что катастрофическое изменение уже началось. Будет беснование зомбированных клиентов американской идеологической системы. Нас будут запугивать, потому что смертельно боятся сами. На все это не нужно обращать внимания.

Русского расизма быть не может по определению. В расистской системе управления миром, где каждый этнос надел себе на голову свою демократическую утопию и сидит на жердочке определенного ему высшей нацией статуса и места в мировой иерархии, – в такой системе мы не поместимся. Русские – не этнос и даже не народ. Русские – это многонациональная и многонародная политическая цивилизационная нация, стоящая на фундаменте русской культуры и имперской истории.

Любой может быть русским. Но не любой сможет. Мы откроем дорогу домой, в наше государство, в нашу империю всем русским, куда бы их ни забросила историческая судьба, всем, кто не утратил стремления быть русским. Нам нужно все только настоящее, только сущее. Нам нужна истина. Нам нужны история и традиция. Поэтому мы выживем, а они нет. Никакой идеологии. Только Родина.

Однако тот факт, что мы как политическая нация без иллюзий будем ясно понимать расистскую основу западной идеологии (а мы этого пока до конца не понимаем), еще не дает нам ответа на вопрос: а как мы можем противостоять этой расистской агрессии, что представляет собой наше стратегическое выживание? Расовое превосходство выражается в превосходстве военно-техническом, но создается не только и не столько с помощью последнего. Мы можем сколько угодно жаловаться на сверхвласть, но если мы ей завидуем, то давайте сначала спросим себя: что и когда мы делали для ее обретения?

Мы боролись за сверхвласть в советский период, то есть менее ста лет, и добиться ее мы пытались, продвигая по миру социальный проект социализма и религию коммунизма. Но социальное вторично по отношению к деятельности, как утверждает русская постмарксистская метафизика деятельности (Щедровицкий). Англичане и принявшие от них эстафету американцы три столетия организовывали мировую торговлю, мировую индустрию и вообще мировую экономику как монетизацию и подчинение власти денег не только хозяйственных, но и вообще любых других (Зиновьев) общественных отношений. Этим англичане победили и испанцев с португальцами, начавших свое завоевание планеты минимум на сто лет раньше, но проводивших только обращение в католическую веру, заселение и прямое ограбление Нового Света. Сверхвласть британской политической культуры вытекает из ее деятельностной активности.

Согласившись с навязанным типом деятельности («экономическое развитие» – бесспорно принятый нами не просто европейский, а именно британо-американский цивилизационный ориентир), мы оказываемся уже в проигрыше, конкурируя всего лишь за социальную форму реализации этого типа деятельности, за вторичную действительность. Если британская политическая культура организовала деятельность планетарного масштаба, то неудивительно, что она же и управляет этой деятельностью. Управление деятельностью – вот основа сверхвласти, игнорирующей границы государств, превращающей сами государства из предельной формы и рамки для власти в ее средство.

Мы не можем здесь обойтись без постановки целей. Попытка просто «убежать» от сверхвласти стратегически проигрышна.

Во-первых, насколько далеко и как именно мы хотим следовать тенденции экономизации всего, чем занят социум? Ведь именно тотальная экономизация всех общественных отношений лежит в основе собственно экономической составляющей мирового кризиса. Это называется «экономическим ростом». Под него осуществляется мировая эмиссия доллара. Центр тяжести экономической активности тем самым уже не лежит в области хозяйства, экономика теряет и утрачивает свое хозяйственное ядро. В то время экономика как денежное управление общественными отношениями нужна в первую очередь именно для организации хозяйства и, по большому счету, ни для чего больше. Именно в экономической организации хозяйства у нас самые большие проблемы, а мы пытаемся экономизировать то, что вовсе не должно быть экономизировано – сферу воспроизводства человека.

Во-вторых: хотим ли мы отобрать у «british people» сверхвласть, либо лишить их этой функции, или же мы хотим и должны разрушить сверхвласть как таковую? Если рассматривать функцию сверхвласти как функцию управления глобальной деятельностью, то, прежде всего, нужно учесть, что управленческая деятельность развивается через расщепление инстанции управления на множество не подчиненных друг другу инстанций, на гетерархию управленческой деятельности. Здесь нет аналогии с административными системами, которые могут строиться только на основе единоначалия. Какую роль в гетерархии управления миром можем и хотим занять мы, если таковое управление неизбежно?

Если термин «многополярный мир» и имеет смысл, то это не мир анархии или борьбы многих игроков друг с другом, а мир сверхвласти, распределенной между политическими нациями англосаксонской (островной), континентальной (русско-немецкой) и азиатской (китайской) культур. Мы можем войти в этот мир, только интегрировав континент до границы с Китаем. Из этого должна вытекать наша дальнейшая политика.

Таким образом, даже если мир сверхвласти не рухнет, если мы не сможем остаться континентальной империей, суверенной в своих границах, наше место в мировой системе сверхвласти все равно будет основано на нашей ведущей роли на континенте.

Что бы мы ни предприняли дальше в мире, где начинает разрушаться сверхвласть англосаксонской политической культуры, мы должны опираться на свою реальную историческую идентичность. Прекратив собственную культурную американизацию (а только она есть действительное содержание перестройки 1985–1991 годов и демократизации 1992–1999 годов), было бы очень глупо удариться вместо этого в поиск своих «азиатских» корней. Концепция «Россия – не Европа» ничего, кроме вреда, нам не принесет. В сущности, это то же самое, что и проамериканская идеология бывшего президента Украины Кучмы по формуле «Украина – не Россия». То, что авторы оправдываются и «напоминают» вторую часть концепта, что «Россия и не Азия», никак не спасает положения.

Россия – самостоятельные культура и цивилизация. Но Россия полностью и без каких-либо исключений принадлежит европейскому, средиземноморскому корню, как и Византия, предшественница России. Ничего другого у нас просто нет. Да, Россия идет путем, отличающимся от западного, но это различие – внутри диалектики развития самой европейской цивилизации. Нас ведь и боятся как конкурента, посвященного во все секреты, как участника не просто общего круга евросообщества, но немногочисленного ядра его лидеров, борьба которых наиболее остра. Нас боятся как вероятного победителя. Мы должны разрешить проблемы своих отношений со всеми историческими носителями европейской культуры именно в этом качестве, а не в качестве якобы чужого и постороннего.

У нас появилась сильная позиция в диалоге с нашими европейскими континентальными соседями. Вряд ли у них возникнет в обозримом будущем желание реально продолжить походы Гитлера и Наполеона. Мы также не имеем планов военной агрессии в отношении Западной Европы, нам даже Прибалтика не нужна – такая Прибалтика, во всяком случае. На континенте объективно сложилась возможность мира и даже стратегического союза. Именно этот факт заставляет США конструировать искусственные препятствия для объединения континента. Экономический подъем России, основанный на подъеме ее хозяйства, экономическое структурное развитие, а не брутто-рост за счет экономизации неэкономического, нехозяйственного – практически безальтернативный путь воспроизводства и развития западноевропейского научно-технического потенциала, промышленной компетенции и финансовой системы.

Сегодняшний Евросоюз практически исчерпал возможности внутреннего экономического взаимодействия, его экономическая модель находится в самостоятельном структурном кризисе. Слабые члены общеевропейского рынка уже не могут покупать дорогие товары, производимые его сильными членами, прежде всего Германией. Нечем и неоткуда финансировать евросоциализм. Энергетической стабильности нет и не будет. Долговой кризис – лишь следствие и индикатор этих дисфункций.

Американский рынок приобретать европродукты тоже уже не может, ведь это давно делалось за фальшивые деньги. Для действительного выхода из тупика Западной Европе давно пора освободиться от протектората США, от сверхвласти англосаксонской культуры, у которой в сто раз меньше оснований считаться европейской, чем у русской. Этому освобождению ничто не мешает, кроме политики США и собственных политических предрассудков, слабости и трусости самих западных европейцев.

Мы должны помочь Западной Европе преодолеть эти трудности. Мы не чужие именно потому, что очень много воевали друг с другом, и это больше не имеет смысла для западных европейцев – нападать на нас. ЕС и НАТО были созданы, чтобы управлять Западной Европой и противопоставлять ее России. Время ЕС и НАТО прошло. Их существование поддерживается искусственно, извне, с помощью США.

Континент объективно выиграет, если НАТО и ЕС будут демонтированы. Будущее за экономическим союзом России, Германии, Франции и Италии, за системой континентальной безопасности, основанной на ядерном щите России. Это лишь вопрос времени. Уход этих стран из американского плена может состояться таким же революционным образом, как и уход Крыма.

Набивший уже оскомину вопрос об открытии границ (т. н. «отмене виз») между западноевропейскими странами и Россией, по сути, является исключительно военным вопросом. У него нет ни экономического значения (от виз одни только потери для обеих сторон), ни миграционного (все, кто хотел нелегально въехать в западные страны, сделал это по туристическим визам и поддельным документам). Визы – материальное выражение мифической «военной российской угрозы», «заслон от шпионов» и т. п.

То же самое касается пресловутого «инвестиционного климата». Запад в погоне за прибылью вкладывает (и всегда вкладывал) в любые «горячие точки» и нестабильные страны, если эта прибыль там есть. Россия – абсолютно нормальная, комфортная с этой точки зрения страна. Все разговоры о коррупции, о вмешательстве государства – в пользу бедных. Западные инвесторы прекрасно умеют прикрываться коррупцией и манипулировать государством, в том числе и чужим, в своих интересах, ведь они сами все это изобрели задолго до нас. Но вот вкладывать в территорию своего военного противника, да еще сильного, – этого никто делать не станет, это нельзя.

Миф о русской угрозе – американский, англосаксонский миф – необходим для сдерживания континентального европейского политэкономического процесса. При этом «доказать» свои мирные намерения в рамках этого мифа нам предлагается путем максимального собственного ослабления и саморазрушения, путем самоубийства. Делать же нужно прямо обратное – становиться сильнее, независимее и самодостаточнее, в том числе хозяйственно и экономически.

Нам нужно прекратить всякие разговоры о «Западе вообще», четко различая континентальную Европу и США, то есть не Европу вовсе. Мы будем различать и подчеркивать интересы и особенности каждой континентальной страны европейской политической культуры, обращаться адресно к каждой из них, игнорируя структуры ЕС и тем более НАТО.

Не лучшего отношения заслуживает и пресловутая G7, неправовой и незаконный клуб, являющийся организационным средством американской сверхвласти. Мы должны предложить широкий спектр возможностей сотрудничества не только странам, но отдельным корпорациям, организациям – как экономическим, так и общественным – и отдельным людям. Россия по факту становится сейчас самой свободной страной в мире – свободной от сверхвласти, и нам нужно полностью использовать этот потенциал для создания широкого фронта своих сторонников на континенте. Для этого мы должны разрушить американскую систему идеологического управления.

Часть вторая. Мировое первенство: на пути к финалу – основные сюжеты геополитической конкуренции

Пролог второй части штаты против федерации: геополитика в футбольном стиле

150 лет назад Соединенные Штаты победили в войне Конфедерацию. Победить Международную Федерацию Футбольных Ассоциаций у Штатов пока не получается.

Футбол – не самое важное, но одно из самых ярких проявлений борьбы за мировое первенство, которое ведут сегодня различные страны и объединения. Футбол – мировая светская религия, но, в отличие от других светских религий – коммунизма или всеобщей тоталитарной демократии, – он совершенно некровожаден. Фанаты могут побузить, их даже могут включить в состав какой-нибудь организации, но собственно к футболу это не имеет отношения. Футбольное поле от этого свободно. Миллиардная аудитория тоже. Футбол глобальней, чем самый глобализованный сегодня процесс – торговля и финансовая система. Он добился этого без войны.

Тем неестественней выглядела открытая война, развязанная перед выборами президента ФИФА в 2015 году. Представители США и их союзников сделали все, чтобы дискредитировать главного претендента на этот пост, ранее занимавшего его уже четыре раза подряд – Йозефа Блаттера. И все же он победил. 29 мая 2015 года Блаттер был избран президентом ФИФА на пятый срок. А спустя три дня ушел в отставку. Сам. Так, словно говорил: это мое решение, не ваше. А вам не удалось победить ни меня, ни мировой футбол.

Вмешательство США в футбол отвратительно не потому, что футбол якобы был вне политики, а теперь вот – усилиями гегемона – политизирован. Нет, футбол – сам политика. В отличие от ООН, действия которой в очень многих ситуациях сомнительны, хотя должны служить делу мира, направленность футбола на мир вместо войны очевидна. Поэтому мировая организация футбола, ФИФА, имеет полное право на суверенитет и независимость в своих делах, как и традиционная церковь.

Отчего в США так разволновались из-за переизбрания Блаттера? Причина суеты, кроме собственно самих выборов, очевидна. Продув «всухую» России во внешнеполитических противостояниях последних полутора лет – по Сирии, по Крыму, по Украине в целом, по санкциям, по Азии, по ядерному паритету, – США не могут ограничиться тем, что пошлют верхушку своей внешней политики договариваться с русскими. Нужен был, как говорят в футболе, «гол престижа».

Отобрать у России чемпионат-2018, а последнюю независимую международную организацию демонстративно подчинить себе – это тактически как-то компенсировало бы репутационные потери от состоявшегося буквально накануне выборов вынужденного визита Керри в Сочи к Путину.

Но конек американской «мягкой силы» – манипулирование выборами – ФИФА не осилил. Что же случилось? Это ведь область главной американской компетенции – демократия, всеобщая и управляемая. Так предстать перед народами планеты явно не входило в планы американской администрации.

Первое, что лежит на поверхности, – у США просто нет мирового большинства. Даже с учетом всего их теневого влияния, включающего запугивание, персональные и коллективные посулы, «включение» в нужный момент марионеточных «лидеров мнения» и, конечно, коррупции (ее наличие со стороны «судьи» мы обязаны предположить хотя бы по принципу «зеркальности»). Агентов спецслужб, раздающих взятки, ловить за руку сложнее, чем дилетантов из развивающихся стран. А на последних у самих гегемонов аж два десятка лет ушло, по их словам.

Отсутствие мирового большинства отражает уже не только собственно «футбольный» характер ситуации. Мы видим картину общеполитического глобального отношения к США, оценки их роли в общем деле, миролюбивый характер которого сомнений не вызывает.

Однако это не все. Налицо провал моральной позиции, которую пытались занять США в вопросе мирового футбола, проводя публичную кампанию против ФИФА в момент выборов ее руководителя.

Это неудивительно. Как может иметь какую-либо моральную силу упрек в коррупции со стороны страны и ее верхушки, которые сами исходят, и в теории, и в практике, из того, что власть над миром осуществляется через контроль финансовых потоков? Какая, собственно, моральная разница межу формально законной или формально незаконной покупкой за деньги того, что за деньги в принципе продаваться не должно? Да еще и при крайне сомнительных юрисдикции и правоприменении.

Третье – собственно кадровый вопрос. Действуя в практических вопросах влияния на принятие решений «независимыми» странами и организациями исключительно по-сталински («кадры решают все»), Штаты стараются расставить на ключевые посты своих людей, которые если и не смогут сделать и продавить то, что нужно, так хотя бы не допустят и не пропустят того, что не нужно. Та же практика показывает, что люди «на крючке» и просто марионетки качеством гораздо хуже тех, кто идет к своей вершине своим путем, становясь настоящим лидером и ресурсом демократически избираемой власти и управления.

Тут уже даже неважны политические взгляды. Во всем проамериканский политик, исходящий из национальных интересов своей страны или дела, а также и из своей личности, уже не годится для проведения в жизнь современной линии американских интересов, поскольку будет еще и защищать интересы дела, своей страны и себя самого. А марионетка или человек «на крючке» всегда исполняют действия, реально противоречащие их собственным интересам, не говоря уже об интересах тех, кого они якобы представляют, да и сами эти действия часто противоречат одно другому. С таким долго не живут – Саакашвили, скажем. А сколько «проживут» украинские «политики»?

При всем при этом людей «на крючке» и марионеток тоже не хватает, чтобы заткнуть кадровые дыры в американской «мягкой власти». Поэтому в качестве фона США вынуждены проводить политику зачистки на своих полянах всех сколько-нибудь стоящих, значимых или подающих надежды персон, способных что-то выражать и кого-то представлять, все равно в какой части политического спектра. Таков гуманитарный вклад США в дело развития демократии во всем мире, и особенно в Европе и международных организациях.

Йозеф Блаттер ушел в отставку, победив. На пороге 80-летия он сам прекратил свою карьеру. Но прекратить футбол вряд ли получится даже у самой влиятельной страны мира, которая к тому же его не очень любит. И влияние которой сжимается в том числе и благодаря таким операциям, как провалившаяся операция против ФИФА.

И относится это в равной степени и к футболу, и к другим проявлениям ожесточенного мирового первенства, которое разные команды с разными бюджетами ведут на разных полях и по разным правилам. В нашей книге и будут рассмотрены эти аспекты глобального соревнования.

3. Правила

3.1. Объединенные нации и распадающийся миропорядок

Текущую ситуацию принято рассматривать как кризис существующего миропорядка. Этот кризис втягивает в себя и ООН, которая пока выступает в качестве основного механизма существования этого миропорядка.

Кризис усугубляется еще и тем, что в культурно-историческом опыте европейской цивилизации нет других способов преодоления глобальных кризисов и разрешения накопившихся проблем и противоречий, кроме военного. К сожалению, глобальная политическая рефлексия европейца следует за войной, а не предотвращает ее.

Все исторические реально действовавшие международные системы безопасности и системы реализации международного права являлись результатами масштабных (мировых) войн и одновременно делали невозможными такие войны как минимум на временном отрезке в 50 лет. Такова была система «Европейского концерта», возникшая после наполеоновских войн, когда на Венском конгрессе 1815 года была учреждена система международного права, которая несколько десятилетий уберегала Европу от больших войн. Например, Крымская война (1853–1856), развязанная Британией и Францией против России, разрушила принципы «Европейского концерта» и ввергла Европу в череду войн конца XIX начала ХХ веков.

После этих войн мировая система безопасности и международного права опиралась на постоянных членов СБ ООН (с их правом вето), которыми являются Британия, США, Россия (СССР) и Китай, а также включенная в состав держав-победителей по настоянию США и Британии – Франция.

Во время Ялтинской конференции в феврале 1945 года участники большой тройки Сталин, Рузвельт и Черчилль, проектируя послевоенное мироустройство, были едины в том, что оно должно принести мир на европейский континент как минимум на 50 лет. Недопущение новой большой войны – один из двух важнейших принципов, на которых строилась ООН. Кстати, напомним, что 50 лет Ялтинской конференции и послевоенному миропорядку исполнилось в 1995 году. До бомбежек Югославии и ее расчленения в обход вето СБ ООН оставалось всего несколько лет.

Вторым важнейшим принципом, который лег в основание проектируемого послевоенного миропорядка, было обеспечение невозможности мирового господства (гегемонии) со стороны одной из трех мировых послевоенных держав. Это прямо обсуждалось в ходе Ялтинской конференции и все три лидера были едины в том, что новый миропорядок должен содержать в себе механизмы, предотвращающие попытки установления мирового господства со стороны кого бы то ни было.

В последнее время мы наблюдаем участившиеся попытки «реформировать ООН». Например, ограничить применение права вето, или вообще отменить оное, или лишить этого права Россию. Различные западные политики и аналитики то и дело заявляют о том, что ООН недееспособна, что она не отражает существующего положения дел и не в состоянии решать возникающие проблемы. На первый взгляд все это весьма правдоподобно, но все же хотелось бы разобраться, что конкретно имеется в виду и какому именно положению дел не соответствует система ООН.

До 1991 года, т. е. до распада СССР, система ООН точно отражала двуполярный мировой порядок. Роль СБ ООН, право вето у постоянных его членов были зафиксированы по результатам войны и являлись продуктом жестких и тяжелых переговоров. Право вето зафиксировано в уставе ООН как единственный механизм, гарантирующий от узурпации кем-либо всю современную систему международного права.

США восприняли окончание холодной войны как свою победу в ней, а крушение СССР – как устранение препятствий на пути к американскому (англосаксонскому) мировому господству. В 1998 году, когда войска НАТО во главе с США бомбили Белград и окончательно расчленяли Югославию, единственное, что смогла сделать ослабленная Россия – бросок десантников на Приштину и разворот самолета Примакова над Атлантикой. США и НАТО действовали в Югославии без санкции СБ ООН, создав прецедент собственной исключительности и собственного превосходства над системой международного права.

Воспроизведение прецедента произошло в Ираке, где США свергали С. Хуссейна не только без санкций СБ ООН и открыто обманув мировое сообщество в отношении наличия химического оружия в Ираке, но и вопреки публичному политическому несогласию с военной операцией со стороны Парижа, Берлина и Москвы. После падения СССР сложилась так называемая однополярная система, а точнее, система с единственным мировым управляющим – США. Право вето у постоянных членов СБ ООН – это единственное, что сегодня противостоит международно-правовой легитимизации и легализации силового американского произвола.

Когда западные политики говорят, что ООН устарела, они стыдливо забывают указать, что именно стоит за этой фразой. ООН устарела, поскольку противостоит как конструкция международного права однополярной мировой системе. До тех пор пока существует нынешний СБ ООН и право вето в нем, американские действия в Югославии или Ираке не будут легитимными и законными, сколько бы они ни тужились это декларировать.

Целью реформ ООН, которые устроили бы США и которые исподволь навязывают США и их вассалы, является ее превращение в механизм легитимизации своего мирового господства. Именно для этого так активно обсуждается отмена права вето или его ограничение. В идеале, американцам нужна такая ООН, которая станет инструментом их гегемонии, а не механизмом, осложняющим ее, как это есть сейчас. Нам следует понимать, что «вопли» о том, что ООН устарела и не справляется, относятся не к тому, что рухнула биполярная система, механизмом международного права в которой и была ООН, а к тому, что ООН не соответствует «новому американскому порядку» – однополярному. ООН «мешает» ему.

Вместе с тем ООН как детище биполярного мира гораздо ближе к миру многополярному, так сказать, «новейшему мировому порядку», о строительстве которого заявляют Россия и Китай, чем к претензии США на мировое господство. Совместно с Китаем мы не против расширения числа постоянных членов СБ ООН с правом вето, например, в лице Индии и Бразилии, но это категорически не устраивает США, поскольку это укрепляет антигегемонистскую функцию СБ ООН, а не ослабляет ее.

Россия могла бы пойти на реформы ООН, которые будут закреплять, конституировать и легитимизировать многополярный мировой порядок, но никак не может пойти на реформы, которые будут делать это в отношении однополярного мира американской гегемонии.

Такова наша политическая цель. За нее мы и будем бороться. В любом случае, какие бы реформы ООН ни рассматривались, принципиально важным является неукоснительное следование двум принципам, заложенным в фундамент нынешнего миропорядка и мирового права его отцами-основателями – Сталиным, Черчиллем и Рузвельтом: система должна не допускать новой большой войны и быть надежной гарантией против любых проектов мирового господства.

3.2. Сверхвласть не от Бога

Пока США считают себя носителем сверхвласти, они будут идти к своей цели, предполагающей уничтожение не только России, но и Европы, и Китая.

Мы возлагаем на якобы грядущий «многополярный мир» поистине идеалистические надежды. Якобы глобальный однополярный мир остался в прошлом. США уходят – мы сколотим «свою команду» (БРИКС, ШОС и т. д.), гармонизируем интересы в ее рамках и будем «влиять» глобально, определять «правила игры» регионально – и тем самым получим свою долю глобального распределения благ мировой экономики.

Есть несколько вопросов к этим оптимистическим ожиданиям.

Если меняется не что-то, а структура мира, все его послевоенное устройство, то на чем основаны надежды, что эта перемена возможна и тем более должна пройти без мировой же войны? Иначе – как без нее обойтись?

Что вообще мы имеем в виду под «многополярным» миром? Что такое сегодняшний, еще пока однополярный мир? Чем грозит его разрушение? Два (или сколько? три, четыре, пять) полюса должны будут делать то же самое, что сегодняшний один, то есть США? В чем тогда смысл перехода? А если качественно другое, тогда, может быть, дело не в «полярности», не в ее «множественности», а в самой этой новой деятельности? Но тогда надо говорить о ее содержании, а не о форме.

Мы уже жили в рамках биполярного мира. Был лагерь США и лагерь СССР. Механизмы всех мировых процессов обеспечивались их противостоянием. Новые «полюсы», которых мы ждем, означают то же самое? Может, мы безосновательно надеемся на некую «гармонию» центров «влияния», которые в то же время не могут не быть и центрами силы? Мы будем ядром такого центра или сателлитом?

Однополярный мир, управляемый США, несет нам гибель, представляя ее как безопасность, благо и желательное состояние. Дело не в сдерживании США. Это невозможно, они будут двигаться вперед, пока не остановятся сами.

Так что именно сам этот мир должен быть реорганизован, и мы в силах сделать это. Это политика нашего выживания. Но вот каковы при этом должны быть цели реорганизации: возможные, необходимые и достаточные? Общая риторика стремления к «многополярному миру» (или его «естественного наступления») не отвечает на эти вопросы.

В. И. Ленин был не прав. Империализм не стал высшей стадией развития капитализма. Точнее, он стал ею лишь на определенном историческом этапе, он стал венцом XIX века. Империи были еще государствами – при всем кризисе государства, проявившемся в буржуазных революциях и вызванном наукой и промышленным подъемом. Империи включали в свой государственный состав территории, на которые стремились распространить свою власть (отсюда термин «колонии» – то, что будет заселяться), несли за происходящее там фактическую политическую ответственность. Мир был разделен между империями. Баланс между ними означал ограниченность войны, что и являлось собственно международным правом, в чем и состоял так называемый «европейский концерт».

В ХХ веке весь этот порядок рухнул. Две мировые войны, собственно, были одной войной в двух отделениях с антрактом. Детонатором послужила Германия. Если вначале она добивалась лишь права на свою империю, то во второй раз немцы решили стать и хозяевами Европы в целом, что им реально удалось.

Однако Германия опоздала. Немцы все-таки мыслили еще по-ленински, считая империю, рейх высшей формой государства и цивилизации. Они не поняли, что сформировалась новая реальность, в которой государство как основной институт цивилизации перешло от внутренней и скрытой стадии своего кризиса – буржуазной революции (буржуазия захватывает власть, но не берет на себя политической ответственности государства) – к открытой и внешней стадии. Появилась внешняя власть над самыми сильными государствами мира – сверхвласть.

Сверхвласть принципиально не имеет государственной природы. Это не просто внешнее политическое влияние, это использование всех факторов нестабильности государств, включая внутренние: классов, политических партий, идеологий, светских религий, этнического сознания, терроризма. Термин и социологический анализ этого явления в русской школе мысли принадлежат Александру Зиновьеву как первому русскому постмарксисту.

Германия опоздала к миру сверхвласти. Нацизм был подражанием реальной исторической практике колониального расизма Британии. Но немцы перепутали причины и следствия: сверхвластное, непреодолимое, в том числе и техническое превосходство является основанием для объявления «превосходства» генетического и культурного, а вовсе не наоборот. Расизм – это всего лишь идеология, а не тайное знание о власти. Ненависть к евреям – не более чем политтехнология для ускоренной военно-политической мобилизации. Никакого исторически устойчивого эффекта солидарности она не дает. Ничего не даст в этом плане украинскому квазигосударству и искусственно созданная ненависть к русским.

Более того. Немецкий «дранг нах остен» оказался управляемым орудием в руках Британии, направленным против русских. Потом она еще и победно повоевала с уже ослабленным и почти уничтоженным собственным инструментом, заметая следы собственной политики. Бенефициантом и наследником этой политики стали США. Они стали хозяевами Европы вместо Германии, а модель войны с собственным инструментом прочно вошла в арсенал американского подхода.

Очевидно, что украинские товарищи этого не понимают, как не понимал Саддам Хуссейн, Усама бен Ладен и множество других персонажей, о которых на начальном этапе американский покровитель всегда говорил: «Он сукин сын, но ведь наш сукин сын».

Разумеется, все это делается «ради мира». Карл Шмитт предвидел, что «война за мир» (а не за конкретные цели воюющих сторон) будет самой жестокой, бесчеловечной и аморальной из когда-либо имевших место в истории. Однако в 1945-м сверхвласть была представлена двумя субъектами – не только США, но и СССР. Мир был поделен между двумя полюсами, которые, однако, уже не были империями. Империя останавливается на своей границе, она воюет для установления этой границы. А вот сверхвласть там только начинается. Она не собирается ничего завоевывать, ничего создавать.

Холодная война технически возникла как военное противостояние в условиях ядерного сдерживания (гарантированного многократного взаимного уничтожения) и превратилась в поиски других возможных способов противостояния, от локальных конфликтов и скрытого применения силы до массированного агентурного вторжения во внутренние дела с применением как традиционной, так и новой, классово-озабоченной агентуры.

Сверхвласть придала холодной войне свою сущность. Холодная война никогда не прекращалась, так как оба ее фактора – ядерное сдерживание и принадлежность сверхвласти – сохранились. В ней никто не выиграл и не проиграл. Последнее означало бы полное уничтожение, исчезновение противника. Ради этого ведется холодная война в ее специфическом назначении. Мы же пока не исчезли.

Разумеется, устранение государств не ведет к миру. Именно восхождение сверхвласти и умаление государств привели к мировым войнам. Сверхвласть политически безответственна. Создаваемый ею глобальный «порядок» есть тотальный хаос. Главная ее проблема – необходимость сохранять собственное государство-носитель, что сложно, и это «собственное» государство сверхвласть рассматривает как средство, эксплуатирует и переэксплуатирует.

Такова природа кризиса долговой экономики США. Показательные уничтожения таких исторических государств, как Югославия, Афганистан, Ирак, Ливия, Сирия, Египет, Украина, должны нагнать страху на Европу и на Россию, но собственных проблем это не снимает. Разумеется, народы этих стран «заслужили» хаос, смерть и кровь, потому что «не доросли до демократии». Это лишь формула идеологии сверхвласти – расизма, это лишь объяснение и индульгенция, а не само основание сверхвласти.

Мы от сверхвласти отказались сами – ради сохранения государства-носителя, то есть собственно России, Родины и Отчизны. Россия была переэксплуатирована сверхвластью СССР. Думаю, нет нужды доказывать, что именно историческая Россия была ядром этого сверхвластного образования, без нее никакого СССР просто бы не было как политического проекта. Но это значит, что мы встали на путь исторической реабилитации государства в мире после сверхвласти. Мы должны воспроизвести и развить европейское государство совсем в другом смысле, нежели нам предлагают идеологи его деградации, преодолеть его затяжной кризис, совпадающий с Новым временем.

Мы должны способствовать падению сверхвласти США, возвращению их к статусу государства, ответственного в пределах своих границ (которые при этом могут и измениться – как и наши). Мы должны учитывать при этом, что субъект умирающей сверхвласти смертельно опасен и не может считаться стороной каких-либо договоренностей по самой своей природе – он в принципе считает существующим только самого себя. Пока США остаются носителем сверхвласти, они будут идти к своей цели, предполагающей уничтожение не только России, но впоследствии и Европы, и Китая, не говоря уже об арабском мире, невзирая ни на какие ограничения. Наши увещевания в адрес США для них никакого значения не имеют.

Мы должны заняться возрождением международного права на принципах явного описания и явного запрета сверхвласти, признания государств основной формой самоорганизации человеческих сообществ, обеспечивающих максимально возможную и действительную защиту каждому конкретному человеку, признания исторической природы конкретных государств на правовом уровне вместо правового доминирования любых «стандартов» и всеобщих норм как средств сверхвласти. Должен быть создан новый международный «концерт», но только не европейский, а гораздо более широкий.

Есть ли у нас шансы на все это, или сверхвласть на то и сверхвласть, чтобы ей покоряться? Последнее – выбор народов, исторически не имеющих своей философии, действительной (а не выдуманной идеологами) политической истории, государственного мышления (которое характерно не только для верхушки, но и для народа в целом). Это не про нас. Наша сила – в наших отличиях, а не в том, чтобы подогнать себя под «стандарты» сверхвласти. Наши отличия – это не морфология «русских», не мифический «характер», а исторически фиксированный способ воспроизводства и развития. Главное в нем – способность перенести кризис, выжить, измениться. Эти многообразные программы самоопределения у нас есть. И их существенно меньше у США. Достаточно сравнить пережитое нами и ими.

Мы решили нашу проблему XX века – перешли к фактической конституционной выборной монархии от самодержавия. Именно с этой темы государственного строительства начиналось для нас прошлое столетие. Россия все время менялась – и иначе, и дольше, и чаще, и радикальнее, чем США. Мы не должны впадать в главную естественно-научную ошибку обществоведения: рассматривать общественные системы без времени, без эволюции, как те, которые всегда были и всегда будут. Мы должны думать о том, как все изменится, как меняется каждый день.

Идеология коммунистическая, неолиберальная или псевдодемократическая – всегда уводит от реального момента времени. Необязательно в далекое будущее, но обязательно за пределы реальности.

Советологический ресурс США закончился. Американские кремленологи не понимают Кремль, американские советологи – русское население.

Русские – не славяне. Русские – не этнос. Русские – это историческая политическая мультиэтническая общность, как швейцарцы, только намного больше. Славянское понимание русского – путь в исторический регресс, добровольное превращение в реликт. Возможно, украинцы хотят остаться славянами, но это лишь приведет их в хаос и рабство. Так что нет смысла напирать на братство, на общность крови и даже культуры. Каину и Авелю все это не помогло. Надо помочь им разобраться в политических вопросах.

Мы не против демократии как формы правления, мы против псевдодемократии как средства разрушения государства.

Все это новый мир. Он опасен, некомфортен, но зато реален и перспективен.

3.3. Запад – где закат

«Мы наблюдаем конец очень длинной эпохи, завершение длинной эпохи доминирования исторического Запада, доминирования экономического, финансового, политического».

С. Лавров, Министр иностранных дел РФ

Заявление Министра иностранных дел РФ С. Лаврова о том, что заканчивается эпоха глобального доминирования исторического Запада, вызвало массовую и противоречивую реакцию общественности. С одной стороны, сарказм наших либеральных оппозиционеров и им сочувствующих: «Вот Запад сотни лет «загнивает», но все никак не загниет. Нам бы так позагнивать!», а с другой стороны – всплески «квасного патриотизма», проповедующие чуть ли не немедленную гибель нашего главного врага и, следовательно, немедленно наступающее на нас счастье и благоденствие. Смысла в обоих типах реакции крайне немного. Давайте попробуем разобраться, а в чем основания современного глобального доминирования Запада и есть ли в этих основаниях проблемы?

3.3.1. Наука

Действительное многовековое преимущество Запада базировалось прежде всего на европейской науке и научном типе мышления, который формирует и инженерию. Подлинным «идолом» западного человека на протяжении столетий был научно-технический прогресс. Начиная с середины ХХ века, в сфере науки и инженерии сформировалось две тенденции: с одной стороны, довольно резко снизилось количество фундаментальных научных открытий и сократилось количество сфер, в которых мы обоснованно могли бы рассчитывать на такие открытия в обозримом будущем, а с другой стороны, научное мышление и инженерия стали всеобщими и перестали быть исключительно западной прерогативой.

Многие века превосходство Запада опиралось на обладание наукой и инженерией, а значит, было и военным превосходством. Военное превосходство конвертировалось в различные формы колониализма и завладения ресурсами, и на этом строилось превосходство экономическое. Одновременно это и основная причина западного расизма, когда идеология научно-технического прогресса проецируется на всю социальность и обладатели научно-инженерного превосходства объявляются носителями превосходства генетического.

Разрыв в научно-инженерной сфере между западным и не западным мирами радикально изменился за последние 100 лет, и не существует никаких симптомов, что он опять может увеличиться. Скорее всего, при «естественном» ходе истории он будет все более сокращаться, пока не исчезнет совсем. А ведь возможна и смена лидера в этой сфере. «Искусственной» альтернативой такому естественному ходу исторического процесса могла бы являться большая война или большое количество относительно «малых» войн, которые отбросят не-запад минимум на 100 лет назад. На «цивилизованном» Западе это хорошо понимают и умеют пользоваться такими средствами.

3.3.2. Экономика

Капитализм – это изобретение Запада. Он родился из науки и инженерии как особая форма организации хозяйства и долго был одним из оснований западного превосходства. Сегодня капитализм – победившая мировая система. Он по-настоящему глобален.

С одной стороны, расширение рынков как средство капиталистического развития на сегодня исчерпано, поскольку расширяться больше некуда просто физически (географически). И это естественный предел развития капитализма. Последним пространством освоения были страны социализма, своим падением они подарили США и мировому капитализму бездефицитные 90-е.

С другой стороны, кредитование потребления как предельная программа развития капитализма тоже себя исчерпала. Рост долгов как единственный источник развития капитализма в последние 35 лет (исключая 90-е годы), по мнению многих экспертов, в краткосрочной перспективе выйдет на границы возможного. Из свершившейся глобализации следует еще одно весьма существенное ограничение – глобальной экономикой весьма не просто пользоваться в политических целях. Снижаешь цены на нефть, чтобы наказать Россию, – рушатся рынки акций, где цены на сырье были единственным «локомотивом». Печатаешь доллары для покрытия дефицитов – Китай роняет курс своей валюты и увеличивает (сохраняет) дефицит американского внешнеторгового баланса. И так далее.

Глобальная финансово-капиталистическая система американского господства опиралась на крупнейшую в мире американскую армию, угрожая миру применением силы. Сегодня дефицит бюджета США лишь немногим меньше расходов на оборону.

Военная мощь Америки, какой мы ее знаем в последние 20 лет, базируется на финансовой избыточности. Что с ней будет происходить в условиях финансового дефицита? То, что дефицит будет, сомневаться не приходится, поскольку нет никакого решения для мировой капиталистической системы, кроме как рано или поздно списать все огромные долги в убытки. Последствия этого всеми ожидаемого «оздоравливающего» действия на самом деле весьма трудно предсказуемы, и не только в части разрушения западной военной мощи.

Падение уровня жизни и объема потребления в западном обществе будет для него серьезным испытанием. Опять же война могла бы многое списать и сильно помочь в сохранении стабильности за счет режимов военного управления социумом. Западный человек сегодня совершенно разучился жить вне экономической системы, в которой потребление является замыкающим процессом. Сама социальная структура западного мира является сегодня крайне неустойчивой.

3.3.3. Социальная структура

Принято считать, что основой социального строя развитого капитализма являлся так называемый средний класс. Он же одновременно и основной носитель западных ценностей, и основной класс, на котором реализуется западная либеральная демократия и в качестве механизма государственного управления, и в качестве светской «религии».

Во второй половине ХХ века произошло качественное изменение социально-экономической и политической природы «среднего класса», которую западные исследователи старательно игнорируют, поскольку в текущем «естественно-историческом» процессе эта проблема не имеет решения. Культурно-исторически капиталистический средний класс – это социальный слой, который способен осуществлять накопления и разумно их инвестировать.

Его представители способны благодаря капитализму извлекать из своей жизнедеятельности прибыль (разницу между доходами и расходами) и распоряжаться ею в интересах 2–3 поколений своей семьи. Базовым процессом, формирующим средний класс капиталистического социума, был процесс накопления.

Однако с 50–60-х годов прошлого века замыкающим экономическим процессом западного общества стало потребление. Оно проектным образом навязывалось людям как «новый и передовой» базовый процесс, как их образ жизни. Необходимо отказаться от накопления и инвестирования. Все нужно тратить на потребление. У среднего класса появился новый критерий его существования – объем потребления. Это был ключевой фактор изменения социальной природы среднего класса. Ты теперь принадлежишь среднему классу не по тому, что имеешь положительную разницу между доходами и расходами, а по тому, сколько ты потребляешь. Чем больше ты потребляешь, тем «выше» находишься в социальной структуре. Такая подмена природы среднего класса обеспечила рост капитализма с 50-х до 70-х годов прошлого века. Отказавшись от накоплений, начав тратить, а не инвестировать в воспроизводство, средний класс простимулировал производство продуктов потребления.

Дальше был кризис 70-х. В 80-е годы новое решение было найдено. Именно тогда было объявлено «модным» наращивать потребление за счет долгов. Потребление в кредит. Не страшно потреблять больше, чем зарабатываешь. Убытки можно покрыть кредитом, а дальше «судьба улыбнется», и ты заработаешь очень-очень много и сразу вернешь все долги и покроешь убытки. Такова Большая Технология социального обмана.

Таким образом, за последние 50 лет средний класс трансформировался из социального слоя, который концентрировал на себе прибыль и был основой воспроизводства социума, в социальный слой, концентрирующий на себе убытки под видом кредитов. Современный капитализм, как глобальная мировая система с замыкающим контуром потребления, произвел нового западного капиталистического человека. Произошло превращение человека накапливающего и инвестирующего в человека потребляющего в долг. Кстати, хотелось бы спросить, где тут протестантская этика и подлинный дух капитализма?

Запад произвел новый тип бедных, только выглядящих как средний класс, но им не являющихся. Эти люди имеют совсем другой тип социально-политического поведения, нежели традиционный средний класс. Они больше не опора социального строя, они его слабое место. Вырождение среднего класса в новый «люмпен» превращает традиционную западную демократию в реальную олигархию, о чем многие на Западе уже не стесняются говорить. Это подлинная социальная проблема, и ее решения не видно в существующей мировой системе финансово-потребительского капитализма.

Мы описали очень кратко (контурно) несколько проблемных узлов современной западной цивилизации, ограничивающих перспективу сохранения доминирующего положения Запада. И это далеко не все проблемы. Эти проблемы действительно фундаментальны. Однако дополнительная острота ситуации задается не только наличием самих проблем, но прежде всего отказом Запада их признавать. Что бывает при непризнании наличия проблем, мы хорошо знаем по опыту СССР.

Следует также понимать, что во многом (прежде всего в экономике и социально-политическом строе) мы, «благодаря» произошедшему у нас в стране в 90-е годы, являемся частью этой кризисной западной системы. Это и наши проблемы. Они могут быть смертельными для нас, если мы позволим Западу решать их привычным для западной цивилизации методом войны.

Наше преимущество перед Западом заключается в том, что мы эти проблемы видим, способны признавать, а значит, у нас есть шанс найти их решение. Нашим преимуществом является то, что мы уже были в другой, посткапиталистической, эпохе, пусть в ее экспериментальной, пробной проблемной версии. Наш успех или поражение будет во многом зависеть от того, найдем ли мы решения для принципиальных проблем западной цивилизации и наших собственных проблем в новой версии новой эпохи.

3.4. Почему не состоялся «конец истории»

В августе 1991 года, по мнению Фрэнсиса Фукуямы, американского философа и идеолога, закончилась человеческая история, достигнув высшей и последней стадии развития человеческой общности – мирового господства либеральной демократии. Об этом он написал в 1992-м. Демократия есть всего лишь форма организации власти и одновременно один из способов ее реализации. Если мировая всеобщая управляемая демократия – форма реализации власти, то что из себя представляет сегодня сама мировая власть?

3.4.1. Что на самом деле произошло в августе 1991-го?

В августе 1991 года мы приняли новую светскую религию (как полагается, с человеческими жертвоприношениями) – веру в демократию, отказавшись от светской веры в коммунизм и не понимая, что мы принимаем вместе с этой новой верой. Все «цивилизованное» человечество убеждало нас отказаться от коммунизма – и будет нам счастье в новом «общечеловеческом доме», про который любил порассуждать М. Горбачев.

На самом деле в момент нашего поражения в идеологической холодной войне произошла глобальная трансформация мирового устройства и мировой власти. «Общечеловеческий дом» действительно возник, но совсем не тот, о котором болтал один из самых бездарных руководителей нашей страны. У «дома» появился полноценный хозяин, а у его жителей стойкое «чувство хозяина» (это выражение времен перестройки прекрасно именно своей двусмысленностью).

Все институты так называемого биполярного мира, которые были средством согласования и разрешения противоречий двух мировых центров власти, превратились практически мгновенно (с исторической точки зрения) в средства и инструменты мировой гегемонии одного центра власти – США. Все институты мирового порядка (включая ООН) стали средствами реализации мировой гегемонии, а там, где их не удавалось использовать в таком качестве, их просто игнорировали. Гегемон, он потому и гегемон, что свободен в выборе средств. Это тщательно скрывалось. Однако к началу 2000-х годов скрывать это было далее невозможно.

В 2005 году В. Путин назвал крушение СССР «крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века»: мы должны были понять, что речь идет не только о миллионах людей, оставшихся внезапно без Отечества, но прежде всего о крахе мировой политической системы как системы поддержания мира и избегания войны, выстраданной человечеством в ходе двух крупнейших в его истории войн.

Российская концепция суверенной демократии была первой и явно недостаточной (как очевидно сейчас) попыткой рефлексии сложившейся ситуации и «робкого» ответа на нее. К сегодняшнему дню нам доходчиво объяснили, что никакой суверенной демократии быть не может.

Демократия – лишь религиозное оформление нового мирового порядка, в котором суверен есть только один и для всего мира, и любой, кто будет ему мешать реализовывать свой мировой суверенитет, – должен быть уничтожен. «Карфаген должен быть разрушен». Ничего нового. В этом и состояло подлинное содержание конца истории в европейском ее понимании, и об этом стыдливо умалчивал г-н Фукуяма.

Европейская история закончилась потому, что мировая гегемония одной страны над миром установилась, или, если быть предельно точным, в 1992 году считалось, что ничто больше, после крушения СССР, не должно было мешать ее установлению и реализации.

3.4.2. Идея мирового господства – одна из базовых в европейской цивилизации

Конечная цель Истории в подлинном европейском понимании – власть над миром. Ничто другое со времен Аристотеля и Александра Македонского на самом деле европейцев и не интересовало по-настоящему. Раздвинуть пределы собственной власти до границ ойкумены – вот подлинная историческая цель, которой вооружил Аристотель Александра, а на самом деле всю европейскую цивилизацию. Империя Македонского, Римская империя, католические империи Средних веков, Наполеон, Британская империя, Гитлер. Сегодня США.

Справедливости ради, недолгая цель у русского коммунизма распространить себя на весь мир тоже была. Мы импортировали идею строительства всеобщего коммунистического мира (которым мы как лидеры коммунистического строительства должны были править) вместе с самой идеологией коммунизма из Западной Европы. «Де-факто» от нее отказался уже Сталин к концу 30-х годов, а полностью и «де-юре» отказ от идеи коммунистического мирового господства был зафиксирован вначале с роспуском Коминтерна, затем в послевоенном устройстве мира, а затем в программном тезисе «о мирном сосуществовании двух систем» и Хельсинкском Акте.

Россия дважды в своей истории вставала на пути реализации проектов мирового господства: мы остановили Наполеона и Гитлера. Благодаря России не состоялись претензии на мировую власть для французов и немцев, хотя и те, и другие почти полностью покорили Европу.

Кстати, в войне с Россией и Наполеон, и Гитлер очень рассчитывали на то, что сами русские снесут неугодную им собственную власть. Для Наполеона это должны были сделать крепостные крестьяне и франкоговорящее европолюбивое дворянство, которым он нес «Конституцию и свободу». Для Гитлера – все обиженные на Советскую власть и Сталина, от белогвардейской эмиграции до коллективизированного крестьянства и репрессированных в Гулаге. Расчеты не оправдались.

Сегодняшний американский проект мирового господства полностью покорил не только Европу, но и почти весь мир. Россия, как «не до конца согласная» с этим, должна быть уничтожена, как Карфаген, это есть предмет сегодняшнего правящего западного консенсуса.

Американцы рассчитывают, что в этой войне с Россией россияне сами «сбросят ненавистную Путинскую власть» и рассчитывают на то же, на что рассчитывали Наполеон и Гитлер. России не должно быть. Пусть останутся на ее месте несколько стран, находящихся под внешним управлением, и исправно качают природные ресурсы для «цивилизованного» мира. В свободное от перекачки ресурсов время выжившие русские могут играть на балалайке, пить водку и разводить медведей. В качестве этнозаповедника: татары еще смогут совершенно свободно скакать на лошадях, а якуты – ходить на охоту.

Один раз нас уже удалось обмануть, в августе 1991-го, мы очень хотели в единый мир либеральной демократии, да и «альтернатива» в виде ГКЧП была совершенно неконкурентоспособной. Никто не вышел защищать ГКЧП, поскольку никто не хотел отождествлять этих слабых, никчемных людей с будущим своей страны. Тогда от нас требовали отказаться от коммунизма, теперь будут требовать отказаться от Путина. Вот только свергните его, и будет вам счастье. Научил ли нас, как народ, чему-то август 1991-го?

Путин, конечно, сильно отличается от Горбачева – очевидно. Отличается ли он и его властно-политическая группа от ГКЧП? Нас заставят узнать это в ближайшее время. Популярные сегодня рассуждения о том, что Россия нынче оказалась в одиночестве перед «мировым» сообществом, не стоят и выеденного яйца. Уже нет никакого мирового сообщества 23 года. Есть американский мир, и есть отдельные несогласные с этим миром. Можно, конечно, сдаться, ведь недаром так модным стало сейчас рассуждать о том, что, дескать, сдались бы Гитлеру, уже бы давно пили немецкое пиво. Не нравится Гитлеру, тогда надо было еще раньше сдаться – Наполеону. Круассаны бы ели, как в Париже.

3.4.3. Не завоеванные – значит, не цивилизованные

Мы остаемся для западного мира нецивилизованными варварами. Дело тут совсем не в культуре. Культура у нас вполне себе европейская. Мы приняли ее почти всю, включая философию, за исключением католицизма. Добровольно. Чем быстрее мы прекратим искать фальшивую культурную самобытность, например в евразийстве – тем лучше. Нет такого культурного феномена, это «пустышка». Это очень важно – самим себя не обманывать. И, самое главное, не нужно путать культуру и цивилизацию. Культура у нас преимущественно европейская, а цивилизация вполне себе российская. Тут нет никакого противоречия, ибо культура есть глобальная и общемировая субстанция норм и образцов, а цивилизация – локальный способ реализации тех или иных культурных норм в определенном иерархическом или гетерархическом порядке. Далеко не каждая цивилизация обогащает культуру через рефлексию способов ее жизнеустройства. Вот советская цивилизация – обогатила.

Цивилизация есть весьма конкретный способ жизни социума, организованный через власть. Это понимали еще древние греки. Цивилизация есть власть, а не культура. Мы станем для Запада цивилизованными, только если полностью покоримся и подчинимся его власти. Правда, как завоеванные мы будем всегда третьего сорта. Нас никогда не удавалось завоевать, а значит, подчинить, цивилизовать. Мы всегда брали сами из мировой культуры то, что нам было необходимо, и экспериментировали, реализуя у себя и «на себе». С разной степенью успеха.

В этом исторический смысл существования больших человеческих общностей. Народ, не способный ставить на себе культурно-цивилизационные эксперименты, а уж тем более неспособный отстоять для себя такое право, неминуемо исчезнет как культурно-исторический субъект. Вот где находится настоящий конец Истории. У каждого народа он свой. А Фукуяма был не прав.

3.5. Планирование истории: собрать будущее

Западноевропейская цивилизация со времен Аристотеля и Александра Македонского в качестве высшей цели своего существования признает только идею мирового господства. Можно сколько угодно обсуждать правильность этого тезиса, но если посмотреть на историю западного мира, то ничего другого, обозначенного в качестве предельной цели собственного существования, мы не обнаружим.

Мировой порядок, установившийся после последней попытки построения проекта мирового господства (Гитлер), был конструкцией, противостоящей именно таким попыткам. Имеются в виду ООН и принципы ее работы. Рождение ООН – это такой же инструмент, противостоящий возможной гегемонии одного государства, как и Венский конгресс 1815 года, закрепивший «европейский концерт» как формулу невозможности мировой власти после проекта покорения мира Наполеоном.

Необходимо понимать, что холодная война, объявленная Черчиллем, была прежде всего войной против этого мирового порядка, не допускающего мировой гегемонии одной страны. Идеологическое оформление этой войны как войны с коммунизмом – всего лишь идеологическое оформление. Логическая суть процесса заключалась в устранении СССР как одного из основателей и оснований мирового порядка, установленного по результатам Второй мировой войны. Вот почему крушение СССР является крупнейшей геополитической катастрофой ХХ века. Вместе с СССР рухнул и мировой порядок.

США объявили себя победителем, а Х. Клинтон вручала американским госслужащим медаль «За Победу в холодной войне». Что для их политического сознания означает «Победа»? Она означает подчинение проигравшего своей воле и распространение на него своей власти. Никакого другого значения в западноевропейской традиции это слово не имеет.

Во многом, и это следует признать, такое подчинение России в 90-е годы состоялось. Оно не было полным только благодаря наличию у нас ядерного оружия. Для нас крушение СССР, если пользоваться боксерской терминологией, было глубочайшим «нокдауном», но, к счастью, не «нокаутом». То, что происходит с нами сегодня, есть наша попытка встать из этого «нокдауна» при «счете 9».

С 1914 года мы живем в условиях новой «Столетней войны», на этот раз против России, и никакой другой геополитической реальности сегодня просто нет. Тот социализм, который мы построили за 70 лет, со всеми его проблемами есть социализм, созданный в условиях войны. Сделав СССР второй державой мира, мы сделали невозможное в этих условиях. И то, что мы до сих пор живы как государство и как нация, в значительной мере определяется именно советским периодом нашей истории и его достижениями, именно тем, что наши предки сделали невозможное.

Современный язык политкорректности заставляет нас называть установившуюся в 1991 году мировую систему монополярной. Пользуясь таким языком, понять суть этой системы невозможно. Если отбросить ложную политкорректность, то следует признать, что это система, в которой власть над многими странами принадлежит США, и они постоянно стремятся расширить круг таких стран в пределе до всего мира.

Это система мировой сверхвласти в терминах А. Зиновьева. Этот миропорядок установился как результат холодной войны. Сегодняшний западный политический консенсус рассматривает возвращение Крыма в Россию и поддержку нами восставшего Донбасса именно как попытку России и Путина пересмотреть результаты холодной войны. Запад во главе с США сделает все, чтобы не допустить этого. Западноевропейский политический консенсус – это консенсус «победителей в холодной войне», установивший свою власть над побежденными и не собирающийся от нее отказываться. Просто потому, что от власти добровольно не отказываются, подобно римскому императору, страшно продвинувшемуся в выращивании капусты.

Наш восьмидесятипроцентный «крымский консенсус» вокруг Путина есть консенсус «бунтовщиков», не признающих над собой американскую власть. Мы не одиноки. Недавние саммиты БРИКС и ШОС это показали. Главная цель нашего сотрудничества с партнерами – создание альтернативной системы, без гегемона, с распределенной властью и механизмами, обеспечивающими невозможность ее узурпации. Наши партнеры по БРИКС и ШОС сами «бунтовщиками» пока не являются, но к нашему «бунту» относятся с пониманием и поддержкой. Оба проекта развиваются максимально быстро, насколько это возможно, однако все равно не так быстро, как хотелось бы и как того требует обостряющаяся геополитическая ситуация. В англосаксонской традиции бунтовщикам против власти предусмотрено лишь одно наказание – смертная казнь. И здесь у нас не должно быть никаких иллюзий.

У России есть историческая судьба все время становиться на пути проектов мирового господства. Французского, немецкого, теперь американского. От исторической судьбы уклониться нельзя. Да и наши «партнеры» на Западе очень хорошо понимают, что пока существует суверенная Россия в своих нынешних границах, никакого мирового господства не будет.

Другое дело, что они не могут остановиться, ведь путь к мировому господству – это всегда путь только в одну сторону. Если на него встал, то дальше – только вперед. Остановка или разворот назад означает самоуничтожение. Таковы правила. Это тоже очень хорошо понимают на Западе. Они встали на этот путь в 1991 году, поскольку победа в холодной войне вскружила им голову до невозможности. Это так естественно и органично для Запада – в очередной раз не выработать никакого проекта мироустройства, кроме проекта собственного господства. Ведь стремление к мировому господству – это их историческая миссия. Геополитическая суть текущего исторического момента – желание нас уничтожить.

Что мы можем противопоставить? Ждать отмены санкций и возвращения высоких мировых цен на нефть? Что все само собой определится? Не определится, поскольку история есть пространство должного. Они должны стремиться к мировому господству, а мы должны этому противостоять и предложить альтернативу без чьей-либо гегемонии, если хотим выжить и сохраниться в Истории.

Наш шанс в этой большой геополитической игре заключается в том, чтобы перейти к масштабному проектированию своего будущего. Если у нас нет этого проектирования, то с высокой вероятностью не будет и будущего. Как писал А. Зиновьев, «история в ХХ веке стала полностью планируемым процессом». Не признавать этого – значит плестись в «хвосте истории» и обречь себя на окончательное поражение.

Мы привнесли в свою жизнь массу устаревших западных конструкций, которые и есть результат реализации их власти над нами после распада СССР. Ну, в конце концов, нам нужна эффективная система образования и подготовки кадров или формально реализованная болонская система и ЕГЭ? Нам нужна эффективная развивающаяся экономика и новая индустриализация или формальные макроэкономические показатели, одобряемые МВФ, и звание лучшего министра финансов господину Кудрину? Нам нужна эффективная власть с демократическими способами принятия властных решений или формальная многопартийность и шоу-политика всеобщей управляемой демократии?

Фактически наша главная политическая и управленческая задача сегодня состоит в том, чтобы организовать «массовое» проектирование сфер и отраслей деятельности, включая сферы политики и власти, хозяйства и экономики. С высокой вероятностью, в связи с разворачивающимся цивилизационным кризисом, проектировать придется без прототипов, основываясь лишь на четком осознании цивилизационных проблем. Нам нужно спроектировать такие социально-экономическую и политическую системы, которые позволят устранить причины сегодняшнего мирового цивилизационного кризиса. Во-первых, это даст нам действительный и очень мощный ресурс, а во-вторых, сделает привлекательными для остального мира, они смогут брать у нас образцы. Мы должны опять начать планировать свою историю, рассматривая ее как историю всего человечества.

3.6. Жандарм и его инопланетяне

Еще в 90-е годы прошлого века великий русский мыслитель А. Зиновьев, разрабатывая социологию современности, указал на то, что нынешние государства превращаются из фундаментальных базовых институтов социальности в один из инструментов глобального сверхобщества, фактически уже узурпировавшего функцию власти в современном мире. Процесс распространения этой власти принято называть очень скромно – глобализация. Россия с середины нулевых годов нашего века задала этому историческую альтернативу – суверенитет государств (многополярный мир). Государство с публичной властью, а значит, и с публичной ответственностью за свои решения остается сегодня единственным шансом человечества не скатиться в новый тоталитаризм, навязываемый непубличным и неизбираемым глобальным сверхобществом.

Недавно экс-Генсек НАТО, а ныне советник президента Украины Андерс Фог Расмунссен заявил, что спасение мира от грядущих катаклизмов состоит в назначении «мирового жандарма». Произведя беглый анализ возможных кандидатов на этот почетный пост, господин советник стремительно пришел к выводу, что эту функцию в современном мире могут выполнить только США. Обосновал он это тем, что только США обладают достаточным «моральным величием» и «среди всех мировых держав только Америка способна справиться с такими ролями, так как только Америка пользуется достаточным доверием, чтобы определить контуры долгосрочных ответов на данные вызовы».

Господина советника нисколько не смущает то, что на протяжении последних 25 лет США и так являлись мировым гегемоном, что все кровавые конфликты XXI века являются результатом управленческой и властной политики гегемона по отношению к отдельным регионам и к миру в целом. Он предлагает отбросить всякое стеснение и назвать вещи своими именами.

Откуда такая откровенность? Такая уверенность в реалистичности этого предложения, словно его делает пришелец с другой планеты, не очень понимающий, что происходит сейчас на Земле?

Ведь принципиальное противоборство двух проектов миропорядка, глобалистского, реализуемого через насилие со стороны мирового жандарма, и многополярного разнообразного мира суверенных государств-субъектов, стало публичным содержанием социально-политических процессов во многих странах мира и в отношениях между ними. Это выражается и в состоявшемся голосовании в Британии за выход из ЕС, и в многотысячных манифестациях в Европе против Трансатлантического партнерства, подписание которого фактически сорвано, и в поведении Турции, и в поведении Венгрии, и в словах китайского лидера Си Цзиньпина о том, что Россия и Китай должны еще активнее развивать свое сотрудничество для «сохранения хрупкого суверенитета» наших стран.

Война в Сирии – это одна из ключевых точек этого принципиального противостояния. Интересно, что и сам «номинант» на должность мирового жандарма расколот. Мы видим это на примере американской президентской избирательной кампании. Клинтон не просто так объявила президента России Путина лидером «глобального национализма». Путин действительно лидер, он лидер международного сопротивления установлению тоталитарной власти глобального сверхобщества, для которого США должны будут выполнять роль мирового жандарма в качестве основного инструмента насилия, на котором и будет держаться мировая непубличная власть.

Между прочим, жандарм или полицейский – это ведь элемент государственной системы. Его насилие всегда ограничено правом и законом, он действует всегда в строгом соответствии с ними. Руководители государства избираются. По крайней мере, теоретически так должно быть. Но каким правом и законом будет ограничен «мировой полицейский»? Американским? Но тогда почему ему должен подчиняться весь мир? Или Американское государство станет сверхгосударством над другими государствами? Или США станут единственным государством на земле? Но тогда почему весь мир не выбирает американского президента? Единственное право, на основании которого собирается править миром глобальное сверхобщество через США, – право сильного.

Не случайно главным лозунгом антиклинтоновской кампании в США стал лозунг: «Клинтон – это война». Для США наступает момент истины: либо в ближайшие несколько лет они смогут уничтожить растущее сопротивление и неповиновение, либо им придется смирится с ролью одной из мировых держав (т. е. стать региональной державой), и это в том случае, если у них получится произвести контролируемое и управляемое сворачивание своей гегемонии. Не только борьба между Клинтон и Трампом, но и то, что происходит в Сирии и вокруг договора Лавров – Керри, наглядно демонстрирует раскол американской элиты. Даже после победы Трампа вероятность глобального конфликта останется невероятно высокой. Как писал Маркс о глобальном капитале, «при 300 % (прибыли. – Прим. авт.) нет такого преступления, на которое он не рискнул бы пойти, хотя бы под страхом виселицы», а в данном случае речь идет не о проценте от прибыли, а о самой возможности ее извлечения и капитализации.

За двадцать лет глобализации, а на самом деле американизации мира, созданы неписаные правила игры: если корпорациям не удается подкупить или запугать национальные власти для извлечения прибыли и разграбления страны, то такие власти должны быть свергнуты, а государства десуверенизированы. Многие страны в современном мире приняли такую десуверенизацию как бы «добровольно». Например, страны Прибалтики или Болгария и Румыния. Многие государства сегодня лишь номинально называются государствами, а на самом деле фактически работают в лучшем случае как «местное самоуправление» внутри гегемонистского миропорядка, а часто и в режиме правления колониальной администрации, как, например, Украина, где американская власть была установлена путем государственного переворота.

Мировой жандарм нужен для того, чтобы весь мир превратить в страны с коррумпированными или запуганными сверхобществом правительствами (иногда члены таких правительств даже будут сами считать себя частью этого сверхобщества), ну а там, где варвары и аборигены не доросли до такого высокого доверия, придется устанавливать колониальные администрации с дизайном национальных правительств.

Ну и, конечно, мировой жандарм нужен прежде всего для устранения последних препятствий на пути к мировой власти глобального сверхобщества – России и Китая. Описанная ситуация является ситуацией принципиальной, исторической, и уклониться от нее не удастся. Нам придется через нее пройти и победить в очередной раз проект мирового тоталитарного господства, внутри которого только и возможен и необходим мировой жандарм.

3.7. Русский мир? Нет, русская Империя

Россия может воспроизводиться и бороться за свое выживание только как историческое государство политического интернационализма в рамках доминантной исторической русской культуры.

События последних лет окончательно подвели нас к тому неизбежному моменту, когда придется отбросить «политкорректность» в языке анализа собственной исторической ситуации.

Можно сказать и по-другому.

Дело не в том, чтобы убедить в чем-то наших так называемых оппонентов или партнеров. Это задача не столько безнадежная, сколько бессмысленная. Они ни в чем не заблуждаются. Они все прекрасно знают и понимают. И о своей подлинной роли в отношениях с нами, и о наших слабостях в их отношении, о нашем желании подыграть, особенно ярко продемонстрированном при лидерстве Михаила Горбачева и Бориса Ельцина. Наша стратегия умиротворения Запада потерпела полное фиаско. Именно ее Запад и обозначил как свою победу в холодной войне, хотя мы договаривались на ничью.

Дело также не в том, чтобы раз за разом демонстративно побеждать весьма и весьма на деле лояльных нам телевизионных противников, кочующих с одного нашего телеканала на другой и представленных одними и теми же лицами.

Надо перестать самим подвергать себя же тоталитарной неолиберальной цензуре, прежде всего в собственном историческом осознании, без которого все разговоры о русском мире, русской цивилизации и тому подобных скорее литературных, чем политических и организационно-управленческих понятиях, – просто разговоры для бедных.

Мы уже в достаточной степени осознали необходимость и, скажем прагматично, стоимость государства. В неизбежности исторического исчезновения которого нас пытались (и все еще пытаются) убедить уже не марксисты-коммунисты, а их злейшие враги – неолибералы и сторонники всеобщей управляемой демократии.

Нет государства – нет не то чтобы приемлемой жизни, наступает просто доисторический хаос. И расхлебывать последствия крушения государства приходится нескольким поколениям.

Однако то, чего мы пока ясно не понимаем, так это какое именно, какого типа государство нам необходимо, какое возможно и какое государство у нас быть должно. Следующая ловушка для нашего исторического самоопределения установлена уже на этом уровне.

Вот есть соблазнительное предложение: а давайте-ка уничтожим весь старый мир до основания, а затем… Затем все построим по правильным, системным, то есть антиисторическим, проектным чертежам. Как будто мы знаем научно достоверные и обоснованные законы общественных процессов, верные для любого места и времени, подобно законам физики. Заманчиво! Для такой затеи не нужно и даже вредно любое воспроизводство того, что имело место ранее, любая преемственность, любая традиция, любая историчность, любая культура.

Именно так нам сегодня предлагается построить либерально-демократическую Россию, которой никогда раньше не было. Самое удивительное, что мы уже так делали в своей истории. Заявка на создание СССР, новой России была оформлена строго по тем же правилам. Правда, уже очень скоро – с началом сталинизма как практики государственного строительства – выяснилось, что даже весьма и весьма социально, промышленно, политически, культурно модернизированная Россия не может не быть продолжением исторической России.

Воспроизвести придется куда больше, чем реально создать что-то новое. Великая Отечественная война вернула в народный оборот дореволюционные армейские традиции и церковную жизнь. Неважно, сколько потом было еще попыток вернуться к построению радикально нового коммунистического будущего. Если бы мы осознавали, сколь ограничен в действительности реальный объем жизнеспособных исторических инноваций, то, может быть, смогли бы сохранить многие из них.

Смешно говорить о новой России, якобы существующей только с 1991 года, под петровским еще триколором и двуглавым орлом Ивана Грозного. Понимание неизбежной историчности нашего государства постепенно начинает формироваться в нашем общественном сознании и проникать в различные сферы практики, хотя и с большим запозданием. Сегодня в область исторически воспроизводимого попадает уже не только опыт дореволюционной Российской империи, но и грандиозный исторический опыт Советского Союза.

Вторая ловушка для адекватного, то есть конкурентоспособного и сообразного мировой практике выживания больших народов, исторического самоопределения установлена уже на том участке пути, где историзм государственной практики становится признаваемым началом. Суть очередного заманчивого предложения выражается следующим образом.

Давайте считать нашим историческим государством так называемое национальное государство. А что? Разве Россия – не государство русских? Разве не этим определяется ее историческая сущность? А если это не всегда так было, то разве не должно так быть в будущем? Вот и государства Европы все как одно – национальные. А как отступают от этого принципа – так и проблемы у них начинаются с мультикультурализмом и мигрантами.

В ставшей уже классической работе Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» автор обоснованно и доходчиво показывает, что все так называемые национальные общности и скрепляющие их националистические идеологии (требующие предоставить национальности собственное государство) не имеют никакого естественно-исторического происхождения, а представляют собой сиюминутные по историческим меркам конструкции общественного воображения.

Иными словами, не только латыши и украинцы не в курсе, что их совсем не так давно придумал кто-то для вполне определенного технического употребления. Скажем, сегодняшние французы или немцы. Для ясности надо просто вспомнить, что когда было создано единое французское государство (в XVII веке, от Ришелье до Мазарини), то национальностями в нем являлись многие народы, сильно отличавшиеся друг от друга, и никому из этих народов в отдельности не принадлежала (и уже не могла принадлежать) государственная власть. То же касается и германских народов (в XIX уже веке). В загерманском пространстве конкурировали два имперских государства: Пруссия и Австрия.

Немцам националистическое воображение подарил Гитлер. Что из этого вышло – известно. Заметим, что сегодня наделение народной общности националистическим сознанием (а цель лозунга о национальном государстве только в этом) на практике приводит к утрате суверенитета и включению внешнего управления, к дроблению и уничтожению реальных исторических государств.

Заметим, что русская политическая культура всегда была основана на политическом интернационализме – как в царской России, так и в советской. Иначе и не могло быть – такова основа исторической русской государственности. Русские – это не славяне. Все народы России политически русские. Отказ украинцев быть русскими имеет чисто политическую природу и смысл. Ничего естественного, исторического и культурного в этом отказе нет, и этнического тоже.

Основные народные общности, которые претендуют на суверенитет и выживание в современном мире, основаны на культуре политического интернационализма. Это США и Китай (в котором есть множество народов и языков, среди которых нет, на самом деле, никакого общего китайского, кроме официального). Конкуренция с ними делает невозможным наш откат к карликовой «национальной государственности», в которой нет ничего ни действительно национального, ни действительно государственного.

Политическим интернационализмом является и новый европеизм, фундирующий политический проект Европейского союза, просто нужно понимать, что сама создаваемая таким образом интернациональная общность должна срастись с американским интернационалом. Французский или, скажем, немецкий суверенитеты были бы возможны, если бы сами не деградировали в соответствующие национализмы, а нашли бы в себе силы быть государствами интернациональной народной основы с доминирующей политической культурой. Но именно последнее – отказ от политической культурной доминанты, «терпимость», «мультикультурализм», призванные не интегрировать новые этнические группы в интернациональную политическую культуру, а вызвать прилив «национального чувства» у самого субъекта, провозглашающего «терпимость» и «мультикультурализм», – именно этот подход ведет в итоге в националистическую реакцию.

Смерти подобно для России впервые в своей истории попытаться стать национальным государством, «Россией для русских». Ни к чему, кроме распада на десятки этих самых национальных государств, подобное самоопределение не приведет. Чего нам усиленно и желают. Для чего импортируют демократию. Для чего всячески пытаются поставить исламский вопрос.

Россия может воспроизводиться и конкурировать (бороться) за свое выживание только как историческое государство политического интернационализма в рамках доминантной исторической русской культуры.

Русским может быть кто угодно по своему происхождению, если он принимает веками установленные правила самоопределения. Равно как и китайцем. Равно как и американцем. Появятся ли европейцы – жизнь покажет. Но именно ими, а никакими не «украинцами» хотят быть жители Украины, вопреки мертвым или пока еще нет украинским националистам. Можно сказать и по-другому: если мы сами не захотим оставаться русскими в традиционном, историческом, политическом смысле, то почему русскими должны хотеть быть украинцы?

Нормальная государственность, основанная на культуре политического интернационализма как доминантной культуры – в частности, русского политического интернационализма, – является имперской государственностью. Таковы наша государственность, государственность США, государственность Китая, Индии. Так что различия между нами как государствами надо искать именно в типе империи, но для этого надо для начала себя империей признать. Признать этот статус исторически нормальным и начать в нем разбираться и обустраиваться.

Империя сухопутного типа, не пытающаяся управлять другими странами за морями и тем более всем миром – самый старый и проверенный историей тип империи. Все ее территории и народы рано или поздно становятся равноправными участниками имперского строительства. Таковы были Рим (в конечном счете) и Византия. Такова Россия. Таков Китай. Такова могла бы быть послевоенная и постколониальная Европа – без участия США. Не таковы Британская империя и США, пытающиеся поставить под внешнее управление весь мир и получать от этого финансовую ренту.

Нормальная историческая империя антиглобальна. Даже Древний Рим не ставил целью захват всего мира. Империя – это интернациональное государство (оно же доминирующая политическая культура), дошедшее до своих естественных границ. Империя обладает пространством и ресурсами для самодостаточного существования ее народов. Только она может быть суверенна, может извлечь сбалансированную, стратегически долговременную и устойчивую пользу из любого (от торговли до войны) общения с остальным миром. Можно называть империю супердержавой, но это только военный аспект империи. Империя – вариант развития для всего человечества, конкурентный и кооперативный с другими вариантами – другими империями.

Если мы всерьез говорим о многополярном мире, то это мир с несколькими империями (не все народы будут жить в них), которые должны избежать мировой войны друг с другом. Повторимся – никакой «русский мир», «русская цивилизация» ничего не дают для решения этой задачи. Без русской империи их просто не будет. Так что пора начинать называть вещи своими именами, не стесняясь старого латинского слова.

3.8. Демократия: факты и контрафакты

По результатам холодной войны, западная либеральная демократия признана сегодня высшей и единственно возможной формой социальной организации человечества. Именно высшими целями распространения демократии объясняют США свое участие во всех современных конфликтах и революциях от Югославии и Ирака до Украины. Попробуем разобраться, что же именно предлагается миру со стороны Запада, что такое демократия сегодня и имеет ли она какое-либо отношение к демократии культурно-исторической, т. е. «подлинной» в единственном смысле «подлинности». Может, под этим привлекательным названием нам хотят предложить нечто совсем иное.

3.8.1. Демократия: 1.0

Демократия возникла в древнегреческом полисе как способ реализации власти меньшинства над большинством. Это принципиально важно, поскольку это и есть основной системообразующий признак подлинной демократии. Граждане полиса через демократические процедуры «для себя» властвовали над всеми остальными, кто к этим процедурам не был допущен, а таких было подавляющее большинство (неграждане, рабы, женщины). Гражданин через демократические процедуры получал не что-нибудь, а власть. Получая власть (долю во власти), гражданин получал одновременно и главную обязанность – занять место в строю фаланги и умереть (если нужно) за свое государство. Право на власть при подлинной демократии оплачивалось кровью и жизнью, а не деньгами, как в более позднее время.

Древнеримская демократия была такой же формой власти меньшинства над большинством, и также право гражданина участвовать в этой власти в период республики гарантировалось обязанностью занять свое место в строю римского легиона и, если будет нужно, – умереть сражаясь. Ярко выраженное меньшинство римских граждан, организованных в государство через демократические процедуры и римское право, властвовали над огромными территориями и большими массами людей, никак не участвующих в демократии и во власти.

Деградация античной демократии происходила за счет расширения и упрощения способов получения гражданства, когда в демократию вовлекались все новые и новые «граждане», а право на власть перестало уравновешиваться обязанностью умереть в боевом строю. Малой группе действительно властвующих пришлось содержать и проплачивать более широкие группы населения, которые формально стали обладать равными с ними правами на власть.

Так родился особый вид социальной зависимости – клиентела и управление ею как способ осуществления реальной власти малых групп за ширмой массовой демократии. Демократия из формы организации государства и власти превратилась в форму организации общества, подчинившего государство. Римский мир, державшийся на государстве, начал разрушаться. Решение лежало в восстановлении власти государства. Была установлена сильная императорская власть, ликвидировавшая демократию на века не только в обществе, но и в государстве. Это принесло Риму еще полтысячелетия исторического бытия, а если смотреть и на Византию – почти полтора тысячелетия.

Такова вкратце первая образцовая (подлинная) демократия и ее историческая судьба.

3.8.2. Демократия 2.0

Соединенные Государства (Штаты) Америки (США) создавались по проекту, в основе которого лежала рефлексия античной демократии. Можно сказать жестче – США проектировались по древнеримскому прототипу. Американская демократия тоже создавалась как форма власти узкого меньшинства над достаточно широким большинством. Право гражданства было цензовым. Конституция США, начинающаяся словами «Мы, народ Соединенных Штатов» (We the People of the United States), подразумевает имущественный, расовый, половой, высокий возрастной ценз для обладания политическими правами и формирования того самого властвующего народа. Узок был круг этого народа. К народу США не относились в то время индейцы, рабы, чернокожие, женщины, бедняки, лица без гражданства. Право на участие в демократических процедурах уже не оплачивалось жизнью, но оно оплачивалось деньгами. Те, кто был в состоянии содержать государство, получали право на власть в нем через демократию для правящего класса. Все остальные к демократии не имели никакого отношения.

Причиной деградации американской демократии 2.0 (очень близкой к античному образцу и потому тоже подлинной) послужил СССР, первым реализовав (пусть даже формально) всеобщее равное избирательное право. К 60-м годам ХХ века США полностью установили такое право и у себя, поскольку, находясь в условиях конкуренции с СССР, они просто не могли этого не сделать.

Демократия стала не просто массовой, как это уже однажды было в позднеримской республике, она стала всеобщей, тотальной. Сегодня к демократическим процедурам допущены не только те, кто не платит за это право жизнью, но и те, кто не платит за него даже деньгами. Равными политическими правами стали обладать люди, которые не платят налоги, и те, кто сами находятся на содержании государства, через пособия, социальные программы и другие механизмы. Таких оказалось много. Реальный правящий класс опять скрылся за ширмой псевдодемократии, а формами реализации его власти стали спроектированное и реализованное общество потребления, манипулятивные технологии избирательных компаний (т. н. управляемая демократия), программы пособий и содержания бедных.

Все это есть не что иное, как форма существования современной клиентелы и современных хозяев клиентелы, в точной аналогии с позднеримской республикой. Самое главное, демократия, сохранившая на сегодняшний день лишь форму, лишенную ее подлинного властного содержания, с каждым днем работает все хуже и хуже, и это становится очевидным для все большего числа людей. Подлинная демократия в ХХ веке опять закончилась.

Что дальше?

Можно ли спроектировать новую демократию (3.0), которая вновь будет подлинной?

Адепты либерально-демократической мысли и у нас, и на Западе активно обсуждают возможности возвращения к цензовой демократии. По их мнению, политическими правами должны обладать только те, кто этого достоин. Достоинство должно определяться имущественными и образовательными критериями. Получение социальной помощи от государства должно автоматически лишать человека политических прав. Главным основанием ценза должно быть священное для англосаксонской цивилизации право собственности.

Альтернативная точка зрения заключается в том, чтобы как раз наоборот – платой за право на власть был отказ от права на собственность и богатство. Хочешь властвовать – откажись от собственности и любых форм накопления. Правящий класс, организованный демократически, должен быть лишен права собственности.

В любом сценарии и одни, и другие сходятся в главном: подлинная демократия есть форма власти «специально отобранного» меньшинства, работает она только в кругу узкого правящего класса и при недопущении к политическим правам тех, кем этот правящий класс правит. Современная демократия есть проблема европейской цивилизации. Те, кто провозглашает демократию высшей формой организации для человечества, продвигают ее как идеологию, светскую религию всеобщего счастья, под флагами которой ведется новая мировая война «за демократию».

3.9. Хотят ли русские войны?

Политическая цель США – заставить Россию воевать с Украиной.

Хотят ли русские войны? Этот вопрос неоднократно задавали Евгению Евтушенко в США осенью 1961-го. В ответ была написана известная песня, которую едва не запретили как пацифистскую. А через год разразился Карибский кризис. Русские ответили на этот вопрос в 1962-м действием. Мы тактически отступили. Вопрос этот ставится Западом и сегодня – и приблизительно тем же способом. Не будем от него отмахиваться.

Кровоточащая рана Украины вскрыла всю анатомию наших отношений с Западом. Факты налицо. Догадки тут не требуются. Отстаивание очевидного перед лицом лжи – важный, но второстепенный момент. Суть дела – в самих этих отношениях. Главный их вопрос – не экономика, не санкции. Главный вопрос – это вопрос войны и мира.

Вопрос о войне и мире не может решаться на частных основаниях. Ни культура, ни экономика, ни мораль, ни религия, ни право, ни гуманитарные проблемы не обладают достаточной системностью, отношением к целому, тотальностью, если их рассматривать в качестве таких оснований. Можно сказать и иначе. Вопрос о войне и мире нельзя решить на основаниях так называемых «ценностей» (всего вышеперечисленного). У мира и войны нет цены.

Можно проиллюстрировать сказанное простым примером. Когда хор прозападных пропагандистов начал слаженно петь о том, что Ленинград не надо было защищать, поскольку цена оказалась слишком высока, то на это нельзя возразить, что такое утверждение аморально или, скажем, противоречит вере, если вера и мораль понимаются как ценности, а не как основание жизни. Ведь ценности потому и всего лишь ценности, поскольку в конечном счете представляют собой частное дело их принятия (непринятия) и оценки. Но именно так вера и мораль понимаются сегодня.

Системностью (тотальностью) основания решения вопроса о войне и мире является политика. Тут нет ничего особенно нового. Вопрос войны и мира касается всех, он всеобщий – хотя либеральный миф и пытается доказать, что это такой же частный вопрос, как и все другие в социуме (с либеральной точки зрения). Греки называли человека, несведущего, не разбирающегося в политике идиотом. Техническим условием решения вопроса о войне и мире является политическая грамотность.

Критик либерализма Шмитт считал, что политическое постольку тотально, поскольку война есть крайняя точка политики, а война – безусловно, по Шмитту – общее, публичное, жизненное дело. Оставляя пока в стороне спор либералов со Шмиттом и против Шмитта, обратим внимание, что в нашей ситуации достаточно и обратной и потому более лобовой и жесткой логики – мы уже поставлены перед вопросом войны и мира. Поэтому нам придется мыслить политически, мыслить целым, мыслить системно. Ценности нам не помогут, от них всегда можно отказаться через отношение к цене. А речь идет о нашем существовании.

Шмитт полагал предельной действительностью политического различения друга и врага. Друзья и враги – противники, в пределе – воюющие стороны. От себя добавим: политика – вовлечение в свои дела как можно большего числа сторонников. Но – друзей. И отвлечение от нашего общего с друзьями дела врагов. Не может быть общей экономики с врагами. Смотри сюжет про санкции.

Кое-что произошло в политическом с того момента, когда казалось очевидным, что именно противники и будут воевать. Сегодня война как системное целое (а значит, и политика) организуется третьей силой, создающей «врагов» и «друзей» по своему усмотрению. Сама эта сила уклоняется от квалификации «друга» или «врага» для кого-либо. Если даже такой статус и используется, то это – заведомая ложь.

Фундаментальный опыт извлечения сверхвыгоды для стороны «третьей», «нейтральной», силы, стоящей «над» «друзьями» и «врагами», в XX веке получили США в ходе двух мировых войн. Этот опыт сформировал их политику. Собственное участие США в этих сражениях было минимальным по отношению к «основным», «действительным» противникам. Сразу же после поражения гитлеровской Германии США эффективно «перешли» на ее сторону. В дальнейшем США совершенствовали эту технику, эффективно ускользая как из роли друга, так, что важнее, и из роли врага СССР, а потом – и России.

Заставлять воевать других можно только в мире сверхвласти. Не вдаваясь здесь в подробности становления этого понятия от Гоббса к Ницше и далее к Зиновьеву, обойдемся тем, что сверхвласть ставит многие государства в подчинение одному без их включения в его целое ни в каком смысле ни политически, ни юридически. Мир государств (другого нет) рассматривается сувереном такого порядка как поле применения своей, неограниченной правом на сопротивление ему, сверхвласти для обеспечения «безопасности», прекращения «войны всех против всех».

Концепция Левиафана применяется уже не к индивидам-людям, а индивидам-государствам. Для трактовки государства как индивида в рамках такого порядка требуется пресловутый принцип «территориальной целостности». В исторической реальности государства еще как делимы (т. е. неиндивидны). Но в реальности истории также – при всем обилии войн, при том, что война – едва ли не суть истории, нет никакой войны «всех» против «всех». Все всегда очень конкретно. Поскольку война тем не менее ведется и суверен сверхвласти вовлечен, используется формула войны против «врага всех», «мирового зла» – терроризма и террористов, вообще «мировых преступников» (стран-изгоев). Таковыми становятся все те государства, которые не признают «закона», установленного волей мирового суверена, Сверх-Левиафана.

Разумеется, ни о каком международном праве в таком миропорядке речь идти не может. Строго говоря, международное право как право осталось в XIX веке и полностью похоронено мировыми войнами в XX веке. В XIX веке оно называлось «европейским концертом», то есть согласием многих государств европейской цивилизации относительно правил войны. Сегодня таких правил нет, а ничье согласие и не требуется. Последним актом международного права был Нюрнбергский процесс. Сегодня ничто подобное невозможно, по крайней мере пока. Вместо реальности международного права существуют занимающие его место (и захватившие его имя) международные организации, исполняющие роль средств суверена сверхвласти.

Политическая цель США – заставить Россию воевать с Украиной. Лучше всего было бы, чтобы вторглась Россия в Украину. Для этого сделано если и не все возможное, то уже очень многое. Нападение Украины на Крым – тоже вариант, хотя и много слабее. Сами США должны остаться над всем этим, избегая роли друга или врага. То же должны делать Европа, страны ЕС.

Мир «безопасности», «гарантируемый» США, может тогда резко подняться в цене. Преступниками, изгоями будут обе стороны. А в целом – русские. Потому что и в Европе, и тем более в мире в целом (скажем, к примеру, в Малайзии) нас с украинцами в принципе не различают. Это будет значить: буйные русские подрались между собой. Значит, надо их разделить и рассадить по палатам для буйных. Вырастили талибов – теперь их будем уничтожать. Вырастили Саддама – повесили. Вырастили ИГИЛ – теперь их бомбим. Не нравится? Но сами-то вы все (Старый Свет в целом, и Западная Европа, и Восточная, и Россия) только и умеете, что мировые войны затевать, одной вам не хватило. С нами – лучше. Верьте, но, глядя на Украину, мы не верим. Нам лучше точно не будет. Скорее всего, нас вообще не будет – таким вот способом.

Воевать с Украиной мы не должны. Не потому что там – «братья» (это никому никогда не мешало), а потому, что это не имеет никакого политического смысла. Из Украины создают нам «врага», но это враг поддельный, не настоящий, хоть и обладающий довольно убедительным поведением. Правда, все двадцать лет этого превращения мы ему никак (никак!) не препятствовали. Вряд ли можно что-то исправить войной, скорее напротив – только завершить и оформить такое преобразование Украины сувереном сверхвласти. Значит, надо не поддаваться, что Путин и делает.

Но если воевать все-таки придется, нашей политической целью может быть только принуждение к занятию позиции друга или врага со стороны США и стран Европы. Это их слабое место. Трудно поверить, что США могут стать другом. Это вряд ли. Но и врагом они быть не хотят – обе определенности равно лишают их статуса суверена сверхвласти. Тогда рухнет все – и доллар, и сверхвласть над Европой (и над нами, кстати, тоже). Так что пусть становятся врагом. Мы это переживем. Крепче будем. А европейские государства могут быть нам друзьями. Правда, в этом качестве их еще нужно воспитать. Возможно, и США им не могут быть другом. Военные цели, думаю, здесь и сейчас обсуждать неуместно. Однако сама угроза войны (абсолютно реальная и растущая) уже ставит именно такую политическую задачу.

Давайте прекратим бред про Русский Мир. Ничего этого нет. Есть Россия и – эмиграция, диаспора, изгнание. Русские – это политическое единство. Где нет государств русской политической нации – нет никакого Русского Мира. Там вообще нет русских – только русскоязычные. Теоретически таких государств могло бы быть несколько. Вот Белоруссия – она государство русской политической нации? Как США, Великобритания, Австралия, Канада, Новая Зеландия – государства англосаксонской политической нации? Или даже Белоруссия – нет? Какую сторону она займет в вопросе войны и мира? Что же говорить о сегодняшней Украине. Новороссия – может быть, и станет государством, но в политической реальности ей еще до этого очень далеко. Вопрос же расширения самой России – это точно вопрос войны и мира, «демократия», «право на самоопределение» тут не поможет.

Давайте прекратим бред про «евразийство» как новую «идеологию» для России. Не только потому, что нам в принципе не нужна «идеология», мы от нее только избавились, нам нужны политика, правильные политические цели и понимание их населением. Но ведь нет и никакой «Евразии» как государства, как политического субъекта. Должна быть (и уже есть) политика России в Азиатско-Тихоокеанском регионе. Нам нужны там друзья. Может в их число войти Китай? Реально ли это? И нужно ли?

Давайте размышлять о реальном в вопросе войны и мира.

3.10. Российские ноты для мирового концерта

Многополярный мир, к которому мы призываем, – это мир империй и их зон влияния, зон ответственности, мировой концерт взамен европейского.

Парадоксами вымощена вся история. Поэтому вряд ли так уж удивительна судьба греческого референдума 5 июля 2015 года. Греки проголосовали на нем за отказ от требований европейских кредиторов, но в итоге эти требования стали еще жестче, а уступки Греции и меры экономии – еще больше.

Грецию привели к повиновению. Этот парадокс был логически предсказуем, его можно было ожидать. Неточность референдума Ципраса заключалась в самом предположении, что у греков есть выбор, что у Греции он есть. Например, отказаться платить или не заключать соглашения, или хотя бы обсуждать условия соглашения. Выяснилось, что никакого выбора нет. Вообще. Делайте, как скажут, расплатитесь, обеспечьте гарантии платежа. Для этого вам деньги и давали, чтобы на вас заработать. А нет – просто отключим от финансовой системы, а сегодня это только кровеносная система общества, как писал Маркс, но уже и нервная – и центральная, и периферическая. И система эта не греческая, а как минимум общеевропейская и даже глобальная, то есть американская.

Чтобы объявить суверенный дефолт, надо все-таки быть суверенным. Суверенитет же Грецией (и не только ей) утрачен полностью. Если перенаправление финансовых потоков, смещение центров сверхприбыли – инструмент управления, «пряник», то «денежная розетка» – инструмент власти, «кнут».

Власть основана на добровольном подчинении. Мировая власть не исключение. Греки не ставят вопроса о суверенитете, они ставят вопрос об уровне жизни, о потреблении. А ведь дело-то касается не уровня жизни, а самой жизни, выживания, не количества еды, а ее наличия в принципе, в будущем.

Греки подчинялись, поверив, что уровень жизни придет. Теперь он уходит, а подчинение должно остаться. Поверить в обратное тому, во что было так приятно верить, очень трудно. Заложили ведь всю свою жизнь…

Так строится обман западноевропейского социального государства, в отличие от русского – народного, советского, социалистического. Социальное государство обещает кормить, но выражать волю народа в принципе не намерено – не для того создавалось – и, кстати, не обещает. Советское, социалистическое, народное государство выражает волю народа, но кормить не обещает, поскольку это нереально. А рухнуло тогда, когда стало обещать.

Раз нет выбора у греков – значит, нет и демократии? Да, ее нет. История с соглашением по греческому долгу и референдумом Ципраса показывает зияющее отсутствие – всей очевидностью. Но, как выясняется, дело вовсе не в демократии. Нет никакой ценности демократии, никому она в действительности не нужна. Дело в обещании кормления, под которое и отдавали свой суверенитет греки, а сегодня отдают его украинцы, невзирая на греческую трагедию. Охота пуще неволи, ничего никому объяснить не удается и, видимо, не удастся.

Мы тоже были не против мирового господства – мировой власти и внешнего управления США над нами, над Россией. Мы были не просто не против, а очень «за». Как нынче греки и украинцы. Мы всерьез считали США лидерами цивилизационного развития (еще и в советское время). Считали их главным своим другом на Западе (после упразднения СССР), а страны Запада в целом – нашими естественными (!) друзьями.

Жизнь жестко показала нам ошибочность такого отношения к США и Западу. Мы, в отличие от греков и украинцев, кое-что начали понимать. Почему? Сможем ли мы закрепить это наметившееся понимание, сделать его предметом анализа и отправным пунктом самоопределения?

Чеченская война (по сути, война с Западом) была первым симптомом того, что Россию хотят именно разрушить, а не просто ослабить, разорить и обескровить.

Дальнейшие события в мире, в том числе в Афганистане, Ираке, странах Магриба, Украине, Сирии, показали, что США в действительности планомерно занимаются разрушением государств и обществ, цивилизационной инфраструктуры вообще, инициируют гражданские войны. Арена – наш континент (раньше они этим занимались в Латинской Америке). Так что судьба, приготовленная для России, – не эксклюзив. Хочу подчеркнуть: суть не в «экспорте демократии», не в «экспорте революции». Это все слова, идеологические формулы.

Какой может быть экспорт/импорт того, чего нет? Суть именно в запуске механизмов конфликтов внутри стран, ведущих к гражданским войнам в них. В этом и заключается внешняя политика США.

Параллельно в странах, находящихся под влиянием США, этими же самыми США запускаются программы целенаправленной деградации под видом реформ, прерывающих собственное историческое развитие социумов этих стран. Под нож идет и финансирование образования, и его содержание, и доступная медицина, и нормы здоровья от поощрения вредных привычек до запрета на собственное сельское хозяйство, способное производить здоровую пищу. Под запуск и продвижение программ деградации наняты внутренние элиты стран. Этим элитам обещано благополучное космополитическое бытие, судьба, обратная несчастьям их собственной родины.

Последние события показывают, насколько слаба в том числе и Европа в целом и до какой степени она попала под власть США, поскольку почти беспрекословно исполняет их убыточные и разрушительные для нее приказы. Украина вообще совершает нечто вроде харакири по приказу сюзерена – на наших глазах. Однако мы – Россия и еще несколько стран в мире – самоубийство совершать не хотим. В этом наш «бунт», если его вообще стоит так называть.

Цивилизационная стратегия США принципиально отличается от стратегии создания ойкумены Аристотеля – Македонского. Греки (а за ними и римляне) собирались освоить и цивилизовать социальный хаос и варварство за своими пределами, включить все это в обитаемый мир и благоустроить. США, напротив, стараются не допустить за своими границами появления никакого цивилизованного мира, а там, где он был, – ликвидировать.

В этом различие имперской традиции (к которой принадлежим и мы) и антитрадиции апатридов, которую представляют США. Страна эмигрантов, сообщество, изначально замешанное на преступном элементе, бегущем из традиционных государств Европы, сообщество, истребившее коренные народы захваченного континента, привезшее целые народы рабов с еще одного континента. И все это в эпоху, когда на знаменах революций давно уже были написаны лозунги свободы. Что еще такое сообщество может предложить миру, из которого сбежало и который исторически ненавидит?

Империя же есть естественный предел для господства над миром. Империализм – исторический ограничитель мирового господства, а вовсе не носитель последнего. Принципиально ошибочно отношение к США как к империи. Сами США используют эту общую ошибку для маскировки своей политики и глобального идеологического обмана. США не только никогда не возьмут на себя никакую имперскую ответственность, но заняты деятельностью прямо противоположной. Вот откуда «антиимперский» идеологический энтузиазм США, на деле он означает отрицание идеалов Старого Света и стремление к разрушению последнего.

Империи «запрещены», что ведет к глобальной и тотальной контролируемой из США деструкции. Идеология эмиграции «туда, где лучше» – сугубо американский идеологический продукт, произведенный на основе базовых установок самих американцев, – ничего другого предложить и не может. Сегодня, чтобы в самих США все еще было «лучше», нужно сделать существенно «хуже» во всем остальном мире.

Почему США считают возможным так себя вести в стратегическом, долгосрочном плане? Потому, что таков фундаментальный исторический опыт их самого большого успеха. Потому что они по факту главный бенефициар мировой войны XX века, которая была войной сугубо европейской.

Именно ситуацию мировой войны XX века хотят воспроизвести и продолжить США для сохранения своего исключительного положения в мире в целом, но прежде всего – относительно Европы и России как существенной и могущественной части Европы.

Именно мировую войну продолжали и поддерживали США в качестве «холодной» войны, поскольку воевать по-настоящему, «по-горячему», никто уже не собирался. Когда и «холодная» закончилась из-за отказа русских в ней участвовать, приходится изобретать что-то еще, но прежде всего запускать гражданские войны на территории «предполагаемого противника».

Тут и Югославия, и провокация против ислама в мире в целом – попытка выставить ислам автором «исламского терроризма», любовно выпестованного самими США, и планируемый США распад России, и крайне желательные для них войны России с Грузией и Украиной. Последнее мы решительно не хотим допустить как из чувства самосохранения, так и из любви к миру – в обоих смыслах этого слова на русском языке. Именно союз во имя мира стоит за нашей политикой ШОС/БРИКС, которая является прямым продолжением политики СССР за мир во всем мире.

Если отбросить политкорректность, то «многополярный» мир, к которому мы призываем, – это и есть мир империй и их зон влияния, зон ответственности, мировой концерт взамен европейского. Ведь европейский концерт потому и рухнул, что строился на общеевропейском господстве над всем остальным миром при попытке установить «цивилизованные» отношения между «своими».

Сегодня империи уже не могут строиться по английскому образцу, за счет колоний. Современные империи должны равномерно развивать свою собственную территорию, они должны быть полностью тождественны метрополиям. Поэтому шансов у мирового концерта больше, чем у погибшего европейского. А мы – и Россия, и Китай – никогда и не были колониальными империями.

3.11. Непобедимая победа

Наша Победа никак не укладывается в англо-саксонскую политическую стратегию, потому что не дает демонтировать Россию.

СССР уничтожил нацистскую Германию и общеевропейскую нацистскую политическую партию. Это позволило политическим нациям Европы свободно развиваться в течение полувека в условиях политической дискуссии и альтернативы «демократия – коммунизм», то есть в поле действительного политического выбора. Политическая борьба в рамках этой альтернативы со всеми ее эксцессами не шла ни в какое сравнение с методами, аргументами и мероприятиями Адольфа Гитлера.

Нацизм был в XX веке – и остается сегодня – боевой машиной англосаксонского и – шире – общеевропейского цивилизационного расизма, лидером которого после войны стали США. Очень удобно для англосаксов считать началом Второй мировой войны 1 сентября 1939 года, когда Гитлер напал на Польшу. Однако Гитлер – при всем безумии – не собирался воевать со всем миром и завоевывать весь мир.

Начатую Гитлером войну превратила в мировую именно Англия, объявив войну Гитлеру уже 3 сентября того же года, подтянув туда и весь контролируемый ею британский мир – Австралию, Новую Зеландию, Канаду, Нью-Фаундленд, Непал, Южно-Африканский Союз, а также безвольную Францию. Считается, что это проявление британской доблести, вступившейся за несчастную Польшу, мечтавшую о походе вместе с Гитлером на СССР. Но именно британская военная инициатива придала конфликту глобальный характер.

До этого вся британская политика была направлена на то, чтобы отправить Гитлера на восток континента, к нам. А он все никак не шел. А мог бы – вместе с Польшей и другими. Вместо этого Гитлер заключил союз со Сталиным (что было совершенно недопустимо с английской точки зрения) за десять дней до объявления Англией мировой войны Германии. Гитлер поэтому должен был оказаться в условиях конфликта такого масштаба, чтобы поставить на кон все и все-таки ринуться на коммунистическую Россию.

Англия подверглась бомбардировкам, но вторжения ей опасаться не приходилось – военно-морской диспаритет между Германией и Англией тщательно сохранялся в пользу последней, несмотря на то что в остальном Германии была предоставлена международно-противоправная возможность вооружаться.

Если бы Гитлер быстро победил Сталина, с ним можно было бы заключить достойный и прагматичный мир. Ликвидация России-СССР того бы стоила. Однако этого не произошло. «Ненависть» народов СССР к Сталину и коммунизму была, мягко говоря, сильно переоценена. В этой переоценке также чувствуется британский идеологический акцент. Не восстал массово народ против «тирана». Не встретили Гитлера как освободителя, хотя некоторые и встречали.

Уничтожив Победу, нужно прежде всего признать, что она была не нужна. Для этого нужно, чтобы фашистские, нацистские порядки не были чем-то недопустимым, немыслимым, не имеющим права на существование, чем их и сделала Победа, и только она. Эти порядки должны без всяких оговорок и скидок стать одной из европейских ценностей, точнее – должен быть легитимизирован тот факт, что нацизм и был, и остается таковой ценностью.

В свою очередь, нужно, чтобы эти нацистские порядки приняли в качестве нормы не просто малые народы, скажем, Прибалтики (и в войну небезгрешные), но прежде всего значительная часть тех, кто этими порядками и должен был быть уничтожен. То есть те десятки миллионов русских, которые по историческому, политическому недоразумению называются украинцами.

Сами эти русские-украинцы должны прославить и обожествить своих убийц и насильников – и тогда этих убийц и насильников можно будет вернуть в «рукопожатное» европейское сообщество. То есть для уничтожения Победы нужно предательство жертв. Только так и берутся неприступные крепости. Такое предательство, может быть, не будет добровольным, но это и не требуется, поскольку оно все равно останется предательством.

Предатель – не враг. Он свой. Родной, близкий человек. Брат. Член семьи. И, предавая своих, уничтожая их, он уничтожает и предает и самого себя. Поэтому он глубоко несчастен, так как нет его несчастью сострадания, нет его поступкам оправдания.

Технически украинское предательство организовано за счет захвата Украины Западной Украиной – католической, западнизированной провинцией, исторически чужеродной остальному украинскому пространству. Советская политика послевоенного умиротворения Западной Украины полностью провалилась. Постсоветская Россия никакой другой политики также не проводила. Плоды этой нашей политики умиротворения мы пожинаем и сегодня. Пассионарии из Западной Украины сделали всех остальных жителей Украины предателями, обрекли на эту судьбу. Поэтому обоснованно презирают последних еще больше, чем раньше.

Несчастный предатель не понимает, что Крым никогда не остался бы украинским, если бы не победил русский сценарий. Единственная альтернатива состояла в том, что после жуткой резни на национальной почве (и совсем не украинской) Крым стал бы вторым Косово под протекторатом США (не без участия Турции), превратился бы в их главную европейскую ракетную базу (а также морскую, авиационную и сухопутную).

Несчастный предатель будет обманут во всем и на каждом шагу, но роптать он не может – на фоне и в масштабах того обмана, который он сознательно совершил сам. Несчастный предатель «хочет в Европу», он верит, что если уж не он, то его дети или, в крайнем случае, внуки, «будут уже там». Разве не стоит этого какая-то давняя «Победа», всего лишь памятники и символы? Ветераны будут расстраиваться, но сколько их осталось – и, главное, сколько им осталось? А «детки» должны быть счастливы, «деток» надо пожалеть. Но несчастный предатель не в курсе, что проклятие предательства распространяется гораздо дальше, чем на два поколения.

Что нам предлагает российская евро-атлантически ориентированная интеллигенция (никакая другая социальная группа носителем подобных установок не является и быть не может)? Надо во всем поощрять вот эту, сегодняшнюю политическую Украину, надо делать, как она, надо ей помогать, надо ей все отдать, надо у нее просить прощения. Зря мы не сдали Ленинград, вообще воевали зря.

Наше внутреннее согласие на это гораздо важнее в плане целевого употребления Украины Западом, чем даже прямое использование Украины в качестве военной и идеологической русофобской колотушки против России. Украина нужна в качестве морального примера, которому мы должны последовать, как бы дико это ни звучало. Ведь Европа такую Украину принимает и безоговорочно поддерживает. Вот в чем, собственно, замысел текущего момента.

3.12. Первичный признак Запада – расовый

Экспансия западноевропейской цивилизации на весь мир заставляет нас отвечать на важный вопрос: почему расизм как историческая практика есть сущностная характеристика именно этой цивилизации и, по большому историческому счету, существует в такой форме только в ней одной? Преследование и гонения евреев и цыган в средневековой Европе, расистская практика колонизаций других континентов, расистское рабство в Америке, немецкий нацизм. Это только самые крупные явления. Ни одна другая цивилизация на Земле не может похвастаться такими «масштабными достижениями», включая и нашу российскую.

Начнем с нацизма. Декларация нацизма – превосходство расы (то есть весьма широкого генетического набора) в цивилизационном, культурном, военном – одним словом, политическом отношении. Превосходство – значит власть. Генетически обоснованное – значит непреодолимое. Если убрать конкретно-историческую политтехнологию из ХХ века про «ариев» и «евреев», это в общем виде – старый добрый расизм. Откуда он взялся?

Всеобщее превосходство как власть было создано самой европейской цивилизацией. Только она ставила целью завоевание мира и добилась ее достижения. Запад сегодня тотален, а мы – его внутренняя и неотъемлемая часть. Основные средства завоевания – наука (техника, технология), христианская вера, имперское строительство. Однако ни Рим (империя), ни Византия (христианство плюс империя) еще не создали расизма, хотя и добивались превосходства. Что же случилось в Новое время?

Первый проект освоения Нового Света принадлежит той цивилизации, которая его и открыла, – испанской. При всем величии Мадрида и грандиозности целей создания нового католического мира в противовес разлагающемуся в Реформации католицизму Германии, Франции, Нидерландов и Англии испанское творчество было антирасистским. Католический прозелитизм реализовал тезис апостола Павла: «Больше нет ни грека, ни иудея». Впрочем, сам прозелитизм провозглашал превосходство католика над любым другим человеком, а католиком хотя бы можно было стать.

При всех вопросах к Испании проект был реализован. Результат – новые католические нации, где местные жители не были истреблены (во всяком случае, не так как в США), а черные рабы (они были преимущественно в португальской зоне Нового мира) смешались с населением после побед в освободительной борьбе. Существенное отличие английских колоний, основавших США, – в присутствии духа Нового времени, науки.

При всей показной религиозности (в основном протестантской и сектантской) джентльмены – люди науки, экономики, промышленности. В отличие от епископа и кардинала джентльмена в принципе ничто не объединяет и не уравнивает с дикарем. От этого его освободила наука. Так рождается идея сделать превосходство непреодолимым. И даже обосновать – на первых порах научно.

В культурно-историческом основании западноевропейского расизма лежит идея превосходства. Идея эта старая, еще античная. Такая же, как и идея мирового господства, переданная по легенде Аристотелем Александру Македонскому. Есть цивилизованные народы, и есть варвары.

Смысл Истории в установлении власти цивилизованных над варварами. Это вообще две основные цивилизационные идеи западного мира, которые воспроизводятся им уже боле 2 тысяч лет. Так что, когда Барак Обама говорил в открытую о цивилизационной исключительности американцев, их превосходстве над всеми остальными и таким образом о «праве» Америки властвовать над миром, то в этом нет ничего субъективного.

Это говорил не Обама, а сама западноевропейская культура, которая «обязывает» его так говорить. Интересно лишь то, что говорил это первый чернокожий президент США. Если не знать, что Обама – это многофунциональный пиар-проект американского правящего класса и если не задумываться и не смотреть на происходящие в США процессы (и не только в Фергюсоне), то можно как бы и поверить, что «американский плавильный котел», вопреки культурно-историческим установкам, действительно работает.

Метафора «плавильного котла», впервые предложенная писателем Израэлом Зангвилом в названии его пьесы, прямо указывала на материал, который переплавляется в этом котле: «Америка – это созданный Богом величайший плавильный котел, в котором сплавляются все народы Европы… Немцы и французы, ирландцы и англичане, евреи и русские – все в этот тигель. Так Господь создает нацию американцев».

В этом-то и подвох. В котле сплавлялись народы Европы. Из бывших европейцев разных наций сплавлялись новые европейцы – американцы. Никогда идея «плавильного котла» не была действенной по отношению к чернокожим жителям США. Не только потому, что последние расово-дискриминационные законы в отдельных штатах были отменены лишь в 1966 году (всего 50 лет тому назад). До сих пор образцом настоящего американца является WASP (White Anglo-Saxon Protestant, WASP, белый англосакс-протестант).

Сегодня в культуре США есть 100 %-ный образец американца, т. е. превосходный, а далее идут уже все остальные. Образцом американца является европеец этнический и культурный, а значит, этот образец не будет принят в качестве образца всеми, кто не попадает под эти критерии.

Таким образом, если метафора «плавильного котла» как-то и работала, то только в отношении европейцев, мигрировавших на северо-американский континент. Отсюда расово мотивированное правоприменение (в виде применения оружия полицейским) остается в США реальностью, находящейся за границами метафоры «плавильного котла».

Собственно, старой Европе модель «плавильного котла» изначально не подходила. Это в Америке, уничтожив индейцев и рассматривая африканцев только в качестве рабов, эмигрировавшие туда европейцы могли между собой «сплавляться». А в Европе немцы, французы и итальянцы «сплавляться» ни во что не собирались и не собираются. Тем более они не собираются «сплавляться» с потоками африканской, арабской и прочей иммиграции в Европу.

Вместо «плавильного котла» как способа решения межрасовых проблем предлагалась идея мультикультурализма. Она тоже не сработала. Проблема опять в образце. Кто является образцом современного европейца? Конечно же, сам европеец, простите за тавтологию, а все понаехавшие – это другие, чья степень несоответствия образцу является критерием большей или меньшей европейскости.

Провал идеологии мультикультурализма зафиксировали и сами европейские политики. Об этом в открытую пишет европейская пресса. Причина в той же идеологии превосходства. Идеологи превосходства берут в качестве образцов культурно-исторического самоопределения самих себя, таким образом фиксируя это самое превосходство.

Расизм – это идеология онтологической непреодолимости превосходства. Конечно же, гены не могут предопределить непреодолимое превосходство. Такового вообще не бывает. Но оно должно таковым считаться – прежде всего самими подвластными. Значит, непреодолимость превосходства должна имитироваться и демонстрироваться специальным институтом. В США им стало чернокожее рабство. США сказали в этом вопросе новое слово. У греков и римлян рабство не имело расистского смысла: рабом становился проигравший в войне, испугавшийся. Римское и греческое рабство было прагматичной основой демократии и хозяйства. США сделали из него институт воспроизводства расистской идеологии.

Субъект, созданный Новым временем (изъясненный Декартом), сам себе очевиден, изначально самоутвержден в себе самом. Он считает самого себя Богом. Для фактического самоутверждения ему нужны смертные существа, чью судьбу он будет решать. Он обретает их в своей политической практике. Наибольшее отождествление с этим субъектом – у политической нации США. В положении смертных должны оказаться все остальные нации. Такова метафизическая основа идеологии расизма – современника науки и Нового времени. Расизм сегодняшнего дня уже не может довольствоваться для своего воспроизводства институтом рабства. Не потому что оно невозможно, а потому, что рабство – лишь внешнее, временное заимствование, уже не удовлетворяющее масштабам глобальных задач, стоящих перед расизмом.

Сегодня мы видим создание впечатляющей лестницы глобальных статусов, где народам предлагается найти свое место в «мировом разделении труда». «Народы» должны располагаться покомпактнее, этнически пооднороднее, не быть способными к политическому самоопределению. Речь уже не идет о неполиткорректной «генетической неполноценности», ложность концепции которой попросту всем очевидна. Речь сегодня идет о неполноценности культурной, цивилизационной, об «отставании» в историческом развитии, «измеряемом столетиями».

В свою неполноценность мы должны верить сами, сами себе ее доказывать, сами в ней каяться – на уровне самоощущения. Русские занимаются этим последние 30 лет, с начала перестройки. Но, похоже, уже устали.

Но вот, например, достоверный протокол внутреннего самоощущения латышской общности сегодня:

«Русские заслуживают кровной мести (буквально), количество их поколений (именно так), которые должны пострадать, – заведомо и далеко не одно, все русские отвечают за Россию и русское государство, потому все они и все это – суть одно и то же в буквальном смысле».

Подобное уже не принцип талиона («глаз за глаз»). Какому уровню исторического развития соответствует эта манифестация сознания?

Заведомо догосударственному, ведь первое историческое государство (задолго до греков и Платона) и позволило различить в практике индивида, общество, страну. А вот родовой, племенной, социум действительно полностью отождествляет индивида и племя, индивида и род, племя и род. Как такое возможно сегодня?

Разумеется, новые «индейцы» и «негры» уже не имеют ничего общего с настоящими неграми и индейцами. Эти общности имеют сугубо искусственное происхождение, они – результат политики организованной деградации социумов, имевших до этого политическую организацию, но утрачивающих ее под внешним давлением. Для этого нужно:

– лишить содержания образование (ради его «практичности»);

– ликвидировать действительную историческую память (ради этнических предрассудков);

– уничтожить собственное хозяйство (ради «экономики», «открытости» и «конкуренции»);

– предложить соблазнительный комплекс собственной неполноценности, снимающий историческую ответственность, но не в варианте «черное-белое», а во всем спектре расистских самоощущений. «Да, многие над нами, но и мы – над многими».

Современный расизм – для всех.

Замыкают эту «пищевую цепь» новые «неприкасаемые» – террористы. «Это уже не люди. Бойтесь стать ими». В действительности. «неприкасаемых» гораздо больше – подавляющее большинство.

Как латыши собираются мстить?

Разумеется, не сами. Для этого как раз и есть США и НАТО. От этих организаций деграданты ждут именно мести, а не чего-то иного, совсем не «защиты». Настоящие индейцы бы умерли, сами сражаясь с бледнолицыми. Искусственные деградированные сообщества должны лишь конфликтовать. А дальше их «поддержат». В обмен на это они послужат демонстрационными очагами именно непреодолимого превосходства «высшей расы», занимающей вершину пирамиды.

Искусственно деградированные сообщества обязаны разрушать сообщества исторические, политически способные, государственно-уникальные. Такие, как русское политическое сообщество, или иранское, или турецкое, или тайское.

Новые, искусственно созданные варвары объявляются носителями «прав» на любые требования (хотя сами они никакого права не признают), для них учреждаются новые формально-стереотипные «демократии». Основным процессом их деятельности становится создание антицивилизационного хаоса. Таковы теперь Афганистан, Ирак, Ливия, Египет, Сирия, Украина. Три последних страны еще борются за жизнь.

Реальная демократия всегда в истории была основана на том, что «избранные» (которых никто не избирал, которые «избрали» себя сами) делятся властью только друг с другом (тут тоже есть своя пропорция – между плебеями и патрициями) и уже действительно избирают, но только из себя, только из своих.

В той мере, в которой демократия всеобщая реальна, в той же мере она и управляема – по отношению к «неизбранным». Круг «избранных» необходимо существует, хотя формально и не зафиксирован. Можно быть и плебеем, главное – не оказаться среди варваров, даже если те и голосуют. Ведь голосовать-то можно научить не только обезьяну, но и осьминога. И прекрасно управлять этим голосованием.

Реальная демократия отдает власть в руки узкой группы (патриции) при условии и согласии, что эта группа не наступит на конкретные, шкурные, животные интересы группы более широкой (плебеи). При этом вместе они – существенное меньшинство. Все остальное большинство населения (не страны – планеты, всеобщая управляемая демократия – принципиально глобальный порядок) – за пределами этого удачного сожительства.

Оправдание простое: «они» демократию еще не освоили. «Им» положена вместо демократии демократизация. Чувствуете разницу? Надолго ли это? С одной стороны, вроде бы на сотни лет, ведь якобы таково «отставание». С другой – долго (тем более столько) в таком режиме не живут. Современный расизм позволяет очертить круг реально «избранных» в глобальном масштабе.

Джентльмены, занимаясь развитием расизма как идеологической основы своей собственной власти, хорошо понимали немецкий нацизм как конкретно исторический, сиюминутно ограниченный расистский проект – лучше, чем сами немцы. Поэтому и решались манипулировать Гитлером, направлять его, и небезуспешно. Такая версия расизма безнадежно устарела, хотя немецкие «наци» тоже уже начинали строить меру, линейку, «степени» полноценности-неполноценности для всех народов.

Сегодня полностью формальная, полностью бессодержательная, полностью а-историчная конструкция демократии, растянутая на каждого жителя Земли, структурируется в политике исключительно современным англосаксонским (США, Великобритания) тотальным дифференцированным расизмом, основанным на сдерживании собственного развития народов и целенаправленной организации их деградации.

Надо забыть выражение «двойные стандарты», которое нерефлексивно предполагает, что стандарт выражает право, правовое равенство.

Стандарт как раз есть. Он один – расистский (каждому свое).

Поистине грандиозную попытку преодолеть расистский постулат превосходства предпринял русский коммунистический проект. Его успешность, большая, чем у какой-либо другой попытки, задавалась тем, что образцом нового человека в новом обществе была положена некая сугубо идеальная сущность – «советский человек» или «коммунистический человек». Таких людей в истории никогда не было, их только следовало создать.

Нельзя было утверждать, что русский человек более советский и коммунистический, чем украинский или узбекский. Перед вызовом проектирования нового Человека все расы и этносы оказались равны. Не было ходящего по земле человека, которого можно было бы взять в качестве образца и тем самым реализовать идею его превосходства. Это был сильнейший удар по идее непреодолимого превосходства европейца, британца, немца.

К сожалению, вместе с отказом от советского проекта мы отказались и от идеи нового человека, перед которой все мы были равны.

Все межнациональные проблемы СССР последних лет его существования были не причиной его распада, а симптомом и следствием отказа от советского проекта. Вследствие этой проблематики и якобы в качестве средства ее решения вновь возник русский национализм. Так же, как он возникал вследствие разрушения Российской империи в конце XIX – начале XX века и лишь ускорил ее распад.

Русский национализм, как и любой национализм, есть форма существования западноевропейской идеи исключительности и абсолютного превосходства. Это средство западнизации, как сказал был А. Зиновьев. Национализм есть продукт западноевропейской цивилизации. Он рождается либо как прямая проекция идеологии превосходства, либо как ответ на столкновение с нею, но логически национализм не противостоит идее превосходства, поскольку является одной из форм ее реализации.

Идее превосходства противостоит идея равенства, т. е. интернационализм. Если мы считаем, что мы другая, отличная от западноевропейской цивилизация, то у нас не может быть национализма. Так же, как не было его в Византии, как не было его в Российской империи в подавляющей части ее истории, как не было его в СССР. Мы видим, что сделал с Украиной украинский национализм, реализованный в качестве общестрановой идеологии. Мы считаем логически бессмысленным поиск хорошего национализма, знаем, что попытка построить из России национальное государство приведет к гибели нашей страны. К тому же нет никакой концептуальной сложности быть русским националистом в условиях внешнего давления на страну и масштабных миграционных процессов, связанных с перестройкой систем деятельности на нашей территории. Настоящий вызов заключается в том, чтобы в этих условиях быть русским интернационалистом.

4. Команды

4.1. Воевать за мир во всем мире

Мы должны решать проблему собственной безопасности и безопасности всего мира превентивно, действуя за границами России.

Уход СССР с исторической сцены открыл дорогу для нового мирового военного конфликта. Европейские страны начали делать в Югославии, Афганистане и Ираке то, что США делали в Корее и Вьетнаме.

США ликвидировали Ливию, предприняли попытку ликвидации Египта и других стран Магриба, пытаются ликвидировать Сирию. Предпринимаются интенсивные усилия по дестабилизации Турции – члена НАТО и энтузиаста вступления в ЕС. Население территорий, лишенных государственности, должно ринуться в ослабленные «гуманизмом» государства Европы и ослабить их еще больше.

А на «освободившейся» территории должен быть выращен новый субъект военной истории, который направит свое агрессивное внимание на Россию. В соответствии со сценарием запуска Второй мировой войны, США, как в 30-х годах Великобритания, формируют противника для «до сих пор нераспавшейся» России (тогда им стала гитлеровская Германия).

Тщательно выращивается «Исламское государство». Демонизируется ислам – с прицелом на исламскую общину России. Украина превращается в реального врага России. При некоторых усилиях к военной кампании против России могут быть привлечены и Польша, и Прибалтийские государства.

Вкладываются огромные деньги в создание в России «партии поражения», проповедующей любовь к США и преклонение перед ними как перед победителями. Антироссийская пропаганда осуществляется в режиме полномасштабной военной дезинформации. США, очевидно, готовятся и сами вступить в военный конфликт. Разумеется, воевать на своей территории они не собираются. Делается все, чтобы разрушить существующий ракетно-ядерный паритет в пользу США. Разрабатываются концепции неядерного превентивного удара по России.

США нуждаются в большой войне (с минимальным своим участием) как минимум по двум причинам. Не ослабив Европу, не навязав ей зону свободной торговли во главе одного лидера – следующий шаг укрепления трансатлантической «крыши»: невозможно простить самим себе свой неподъемный внешний долг.

Не погрузив Европу в конфликт, нельзя будет воспроизвести свою власть над ней (то есть свое стратегическое геополитическое положение после Второй мировой войны), а значит, и над миром в целом. Пожалуй, есть еще одно: Россия опять в своем подъеме подошла к опасной для господства США (и возглавляемого ими Запада в целом) черте. Ее нужно либо развалить (что пока не получается), либо заставить масштабно воевать на своей территории. В XX веке эта схема трижды приносила Западу и конкретно США желаемый результат.

Мир во всем мире был реальной геополитической целью СССР. С этой целью была после войны разделена Германия. С этой целью был создан военный блок Варшавского договора, уравновешивавший НАТО, теперь же альянс агрессивно расширяется в отсутствие такого противовеса.

СССР проводил масштабную политику поддержки подъема стран третьего мира. На это потребовалось историческое время, но никакого БРИКС без этой работы СССР сегодня бы не было. Военно-технический и политический потенциал Индии и Китая неизбежно окажется вовлечен в новые региональные и глобальные системы коллективной безопасности с нашим участием.

Вмешательство США в дела на Евразийском континенте рано или поздно сойдет на нет – такова стратегическая тенденция общего подъема Евразии. Тем более США торопятся не допустить как самого этого подъема, так и потери неограниченных возможностей своего вмешательства. Время работает против США, и напряженность нарастает.

Если мы стремимся не допустить масштабного конфликта с собственным участием и с вовлечением своей территории, мы неизбежно придем к необходимости наследовать геополитическое кредо СССР о защите мира во всем мире.

Мы не можем удовлетвориться лишь общим принципом «многополярности», ведь «многополярность» сама по себе еще не гарантирует мир от войны «полюсов». Более того, США и навязывают «однополярность», то есть свою гегемонию как гарантию мира. Правда, при этом надо положиться на них, верить в их добрую волю, что совершенно невозможно при самом общем знакомстве как с историей XX века, так и первых 15 лет XXI века. Наверное, поэтому США столь сильно нуждаются в искажении этой истории.

То, что сегодня называется террористическими атаками, перед Великой Отечественной войной (и во время нее) называлось вражескими диверсиями. Как-то это звучало точнее и без презумпции страха, который мы как бы должны испытывать перед терактом – по определению последнего как средства запугивания.

Мы должны ясно осознавать, что сегодня условия именно военной опасности объективно существуют и опасность эта, к сожалению, растет, и совсем не по нашей инициативе. Именно США, располагая наибольшими в мире финансовыми возможностями, неуклонно конвертируют их в военную мощь. Это главный источник роста военной напряженности в мире и угрозы глобального конфликта.

Сдерживание такой политики невозможно без действующего военно-технического элемента, одними лишь политическими и переговорными методами. Следовательно, без рисков как развития, так и практического применения этого элемента.

Мы ушли из Германии и вообще из Восточной Европы – туда сразу пришла НАТО, а теперь и американская ПРО. Мы ушли из Афганистана – туда пришли США, резко усилив комплексную угрозу нашим границам на юге. Мы позволили разрушить Ливию и тем самым положить начало созданию территории, лишенной государственности как нового ресурса и инкубатора сил агрессии.

У США появилась возможность не просто генерировать терроризм по известной технологии (сначала вооружаем бандитов, потом делаем вид, что с ними воюем), а создать территориальный плацдарм для превращения террористических формирований в единую армию континентальных масштабов с имперскими (халифатскими) амбициями.

Допустить создания такого военно-политического организма мы не можем. Точнее, мы уже допустили его возникновение, но теперь вынуждены ликвидировать этот организм.

Поскольку кроме нас его хочет ликвидировать только законное руководство сирийского государства, но без нас не может – силы не равны. Никто другой помогать Сирии не решится и не сможет, даже если хотел бы, но мы помогаем не Сирии, а прежде всего самим себе. На месте Сирии должна быть Сирия, а не социальный реактор по созданию миллионной армии фанатиков с ядерным оружием в перспективе.

Нет у нас никакого выбора. И объективно снизить свои риски мы можем, лишь удалив раковую опухоль на теле континента, хотя и сама эта операция небезопасна для нас же. Отказ от ее проведения еще опаснее.

Такая политика требует особой солидарности самого нашего общества. И одного только формального патриотизма для этой солидарности не достаточно.

Едва ли олигарх и бомж в этом деле встанут плечом к плечу. Нужно долгосрочное доверие власти и государству в целом в той степени, которой мы пока еще не достигли.

Доверие лично президенту этой задачи в полной мере не решает, особенно если учесть, что он сам находится в известной оценивающей позиции по отношению к государству, власти, правящей партии, – и совершенно оправданно. Возможна ли необходимая солидарность без социальной составляющей, когда степень социального неравенства много-много больше степени неравенства трудового и интеллектуального вкладов?

Реально мы продолжаем транслировать по всем неформальным идеологическим каналам принцип мотивации «обогащайся быстро, обогащайся смело, будь миллиардером, а кто этого не делает – дурак».

Реализация такого принципа невозможна в масштабах всего общества без известного грабежа, воровства и эксплуатации, а если за пределами страны грабить особо некого, неизбежен грабеж внутренний – и тут уже не до национального единства.

С этой проблемой Россия лицом к лицу столкнулась в Первую мировую – и столкновения не выдержала, и прямо обратное произошло в Великую Отечественную. Конечно, и сегодня, если враг вторгнется, то «бессмертный полк» выступит ему навстречу. В этом никто не сомневается, ведь исторический момент в том, что мы должны решать проблему собственной безопасности и безопасности всего мира, прямо связанной с нашей собственной, превентивно, действуя за границами России. Действуя справедливо и в соответствии с международным правом.

4.2. Глобальная миссия как домашнее задание

Что должна сделать Россия, чтобы эффективно противостоять попыткам США сохранить свое доминирующее положение в мире?

США сами мировые войны XX века не начинали, но были основными их бенефициарами до такой степени, что посчитали выгодным имитировать продолжение Второй мировой войны в так называемой холодной войне (угрозе ядерной войны наряду с опосредованными локальными горячими конфликтами с СССР – в Корее, Вьетнаме, Афганистане и т. д.).

США – маргинальное государство, само не создавшее (в первичном смысле) ни науки, ни промышленности – это заслуги Старого Света. Оно живет культурным импортом и притоком эмигрантов, сосредоточившись на «конкуренции», пытаясь разрешить классический кризис перепроизводства капитализма (застой промышленности при снижающихся ценах и спросе) через создание «пузыря» акционерного капитала.

Это государство обанкротилось полностью и бесповоротно к 1929 году, и никакого особенного будущего у него не было уже тогда.

Прилично одетые люди стояли в очередях за супом и выживали общественными работами.

Именно схватка европейских стран Старого Света не на жизнь, а на смерть стала для США подарком исторической судьбы, который трудно переоценить. Перед Штатами открылись ни с чем несравнимые выгоды положения «над схваткой», которыми США немедленно воспользовались. Малой кровью они получили долгосрочные результаты, определившие их доминирование в мире на весь XX век. Ключ к доминированию над миром был в доминировании над Европой. Вот неполный перечень таких результатов:

– заработки на военных поставках;

– превращение своего ВПК в локомотив экономики;

– изъятие в свою пользу научно-технических разработок и кадров гитлеровской Германии;

– политическая и военная власть над Западной Европой, а после – и над Восточной Европой, а также политическая – над Россией;

– превращение своей валюты и финансовой системы в мировую с извлечением системной, а после и долговой ренты;

– инвестиционная отдача плана Маршалла по восстановлению Западной Европы;

– декапитализация бывшего СССР в свою пользу и пользу сателлитов;

– доступ к дешевому китайскому труду и антиэкологическим условиям производства.

США использовали эти в конечном счете финансовые преимущества как средство для дальнейшей концентрации (покупки) научно-технического потенциала со всего мира, конвертации его в военную и управленческую мощь, наивно называемую «мягкой силой».

4.2.1. Модель перестает работать

Однако сегодня эта модель позиционирования США утрачивает свои базовые основания.

Искусственно нагнетаемая русофобия Польши, прибалтийских республик, Швеции и других, скажем прямо, «не главных» стран Старого Света, пусть и дополненная антироссийскими (антирусскими) настроениями в странах «главных», не способна быть самостоятельным поводом к войне: последняя жизненно необходима для сохранения положения США и их кормовой базы.

По состоянию на сегодняшний день США пытаются подарить Европе исламский экстремизм, тщательно ими выращиваемый, а также войну Украины против России, которая – если повезет, и в самой России начнется гражданский конфликт, – может даже в этом сценарии их ожиданий быть «успешной».

В этой стратегии США максимально используют свою власть над Европой и политическое влияние, направляя действия европейских стран против их собственных интересов, как по отдельности, так и всех вместе взятых. Пропаганда со стороны США и их сателлитов уже сегодня приобрела ярко выраженный военный характер, будучи практически полностью построенной на дезинформации военного типа.

Что может противопоставить этой политике Россия

Контуры контрстратегии начали проступать с практической очевидностью, чтобы эффективно противостоять попыткам США сохранить свое доминирующее положение за счет позиции «над» военными конфликтами, которые должны разрастись в Европе, Россия, с нашей точки зрения, должна:

– сохранить и укрепить собственный гражданский порядок, для чего, как это уже очевидно, полностью восстановить историческую преемственность воспроизводства власти – как с Российской империей, так и с СССР, не противопоставляя их друг другу (тут нет никакого противоречия, напротив, СССР родился как контрреволюционный порядок против буржуазной революции);

– не позволить США отождествить исламский мир с исламским экстремизмом и сделать последний «представителем» исламского мира;

– изолировать и «удушить в объятиях» киевский националистический проамериканский режим, освободить от него Украину с последующей ее реорганизацией в одно или несколько государств русской политической культуры;

– восстановить суверенитет над собственной экономикой и финансовой системой с тем, чтобы их нельзя было использовать для разрушения страны извне, а также чтобы появилась наконец-то возможность для реального экономического развития;

– создать альтернативную коллективную экономику со странами Азии, в том числе Китаем;

– усиливать политику экономического кнута и пряника в отношении стран Западной Европы;

– суверенизировать свое информационное пространство хотя бы на уровне Китая;

– суверенизировать свою культурную и историческую политику хотя бы на уровне СССР;

– реабилитировать и явно, без внутренней «контрабанды», вернуть в оборот государственную идеологию (не требуется менять Конституцию – государственная идеология и не должна быть общеобязательной для граждан в качестве светской религии, как это было при СССР);

– провести контрреформы в области образования, вернув примат содержания над формой и всяческими «стандартами», вернув воспитание как рамку всех учебных процессов;

– воровать должно стать реально страшно и невыгодно из-за рисков наказания.

Этот перечень не полон, но он уже является пугающим для врагов России и русской политической культуры. Собственно, обострение военной угрозы предназначено для того, чтобы не дать нам сделать все это. Значит, мы должны поставить дело так, чтобы все работало прямо обратным образом – чем выше военная угроза, тем быстрее должны идти эти процессы.

4.2.2. Время работает на нас

В действительности США не обладают полнотой исторического опыта, имеющегося в распоряжении Старого Света и России. США – исторические маргиналы, погруженные в XIX и XX века, но без всего исторического фундамента этих веков. Формула «прогресс = превосходство», бывшая локомотивом этих двух веков, сегодня есть предмет исторической проблематизации. Мы кое-что знаем об этом будущем, а США – нет. Поэтому США обречены на фатальную переоценку одних факторов истории и такую же фатальную недооценку других, при полном игнорировании третьих. Собственно, это уже происходит. В частности, сегодня уже нельзя доминировать над миром за счет доминирования над Европой.

Информационные технологии, частью которых должны стать и технологии использования генетической информации, которые США стремятся развить опережающим образом (больше в загашнике «прогресса и превосходства» реально ничего нет), станут, конечно, оружием в борьбе с нами. Удержать это знание, как и любое другое, в исключительной собственности одной нации не удастся, как не удавалось и ранее.

Мы испытаем период изрядного дискомфорта, но если вспомнить, каким «дискомфортом» были условия трех войн на нашей территории, то современные трудности представляются как минимум приемлемыми. Нам просто нужно вынуть собственные мозги из пропаганды гедонизма «западного образа жизни», нигде в реальности не существующего, кроме воображения жертв этой самой пропаганды.

4.3. На что должно «быстро реагировать» НАТО?

НАТО не сможет развернуть силы быстрого реагирования в условиях реального военного конфликта с Россией. Так говорят знающие люди. Слишком уязвимы эти силы будут на территории Польши и Прибалтики.

Это разговор среди своих, считающих, что «что-то не так в датском королевстве». Мы, конечно, можем услышать в этих словах призыв к дальнейшему наращиванию – и освоению, разумеется, – бюджета (эти мотивы нам близки и понятны). То есть можно понять «партнеров» и так, что нужны еще и «сверхбыстрые силы», вообще много-много сил, очень-очень сильных и разных.

Но невозможно не услышать за этой полемикой в стане «предполагаемого военного противника» (которая нет-нет да и прорвется в публичное пространство, пусть и анонимным порядком) вольной или невольной рефлексии насчет самих целей существования альянса после ухода русских из Восточной Европы.

Бессильны силы быстрого реагирования против России, говорят военные специалисты самого НАТО. Говорят явно не политики, так как политики себе не то что слов – мыслей таких позволить не могут.

На что в военном плане против России способно само НАТО? Давайте на секунду представим себе страшное, прежде всего для самих европейцев и командированных в Европу «на защиту свободы» американских военнослужащих. Представим, что и вправду началась война с Россией (непонятно зачем и как, но назад дороги нет).

Какова будет реакция потребительских обществ Европы и США на гибель своих людей? На расходы? Как будет координироваться все это разношерстное воинство? Как будет подчиняться единому командованию?

А ведь у России военная доктрина предполагает использование для обороны тактического ядерного оружия, чтобы люди наши зря не гибли и деньги народные целее были.

Пока что «свободные народы» Европы с трудом коллективно применяют против России смехотворные (по сравнению с любым реальным военным конфликтом) санкции.

Нелишне вспомнить, что у НАТО была и остается антивоенная функция: чтобы страны старой Европы не воевали друг с другом. Эта функция органично сливается с другой функцией альянса – удерживать Европу под властью США. Бредни о российской угрозе являются хорошим идеологическим подспорьем и для того, и для другого, но они не могут служить реальной основой для военно-технического планирования.

Не то чтобы наши «партнеры» не желали России сгореть в огне войны, но вот кто ее будет вести? Американцы хотели бы, чтобы это были европейцы. Европейцы – чтобы младоевропейцы, освобожденные страны европейского Востока, бывшие члены Варшавского договора типа Польши, а также примкнувшая к последней героическая Прибалтика. Все бывшие части Российской империи, заряженные ненавистью к России.

Младоевропейцы тоже на деле совсем не горят желанием жертвовать и жизнью, и кошельком. Эти «свободные народы» хотели бы, чтобы за них грязную и тяжелую работу по уборке «цивилизационного мусора» в нашем лице выполнили вообще пока еще неевропейцы, «недоевропейцы» – Украина, например.

В результате все соответствует современной неолиберальной логике любой деятельности, прежде всего бюджетной – многоступенчатый субсубсубподряд должен выполнить кто-то из совсем дешевой страны, а все остальные управляющие уровни – поделить сверхприбыль.

Выглядит все это нелепо, учитывая в том числе, какие оборонительные войны вела Россия в своей истории вообще и в ХХ веке в частности.

Разумеется, военный монстр НАТО, не позволяющий появиться армии Европейского союза и стать последнему хотя бы протогосударством, с легкостью раздавит страну класса бывшей Югославии, раздираемой внутренними военными конфликтами.

Вообще вся военно-техническая логика альянса (как и США самих по себе) построена на принципе реализации абсолютного военно-технического превосходства. Это логика гитлеровского блицкрига, это логика Хиросимы и Нагасаки.

Жизнь показала, что ни та, ни другая логика не работают по отношению к России. Не будет абсолютного превосходства, ни ядерного, ни неядерного. Сирия показала, что русские прекрасно воюют даже не совсем за себя. Значит, не избежать огромных потерь – и человеческих, и материальных. Монстр НАТО биться с «русским монстром» не готов ни при каких обстоятельствах, а сказка о том, что русская армия – это пьяные, разложившиеся люди и неработающее ржавое старье, очевидно для всех уже ничему не соответствует.

Зачем тогда НАТО? В смысле – в отношении России? На что именно оно должно «быстро отреагировать»? Зачем его упорно расширять и приближать к российским границам?

Зачем втягивать в него новые страны, которые в военно-техническом отношении могут стать только обузой или так малы, что никакого реального вклада от них нет, они и малые взносы платить не могут, а влиять хотят на все? Политический и бюджетный смысл этого колхоза понятен, а вот военно-технический? Допустим, будет у среднестатистической прибалтийской республики один танк и один катер – и что с того? Кого они победят и в составе чего? Неужели все так бессмысленно?

Скорее нет. Военно-технический смысл у НАТО, конечно же, есть, и находится он в прямом подчинении у политических целей, политической стратегии, как ему и положено.

Принцип абсолютного военно-технического превосходства (без которого, повторюсь, военная машина НАТО просто не работает) нереализуем в войне с Россией как с целостным государством.

Если, скажем, Россию демонтировать на национальные (и не очень) «демократии» числом около двадцати или более, то для управления конфликтами между ними, для приведения их к порядку, для оккупации «построссийского» пространства НАТО очень даже подходит.

Тут и логика «всем сестрам по серьгам» ложится как нельзя лучше – европейцы посерьезнее получат куски пожирнее, остальные – как получится, но все-таки никто не останется с пустыми руками.

Гитлеровская логика захвата жизненного пространства на востоке (то есть нашей территории) для цивилизованной Европы никуда не делась. Только возглавляет Европу сегодня не Германия, а США, и не прямое военное вторжение готовится в первую очередь, а оккупация России, «порванной в клочки» (как позволил себе выразиться один американский президент) политическими и экономическими методами.

Разумеется, на очередную «русскую революцию» НАТО должно будет реагировать быстро и оперативно. Ценности и цели этой революции – окончательного и бесповоротного уничтожения единой России как государства – продвигает внутри России либеральное внутриполитическое сообщество, гордящееся своей связью и прямой «принадлежностью» США. Эту цель преследует политическая русофобия всех видов как символ и институт воспроизводства единой России, конкретная сила, сохраняющая Россию, неприемлем президент Путин.

Вот в это верят европейцы, младоевропейцы и «недоевропейцы». Это их объединяет. Это главная общеевропейская надежда и ставка. На это будут списывать и грехи, и издержки, и преступления. Это и оправдывает средства. Вот этого реально ждут в Европе – и ничего другого, на это рассчитывают, этим оправдывают экономические и политические потери, которые приходится нести под давлением США в противостоянии с Россией. Ну не может она не развалиться! Ведь если этого все-таки не случится, то зачем тогда было все остальное?

А для новых (и будущих – в собственном представлении) членов ЕС вопрос еще жестче: мы же перешли на сторону «победителя» на его условиях (отнюдь не сладких) – и что? Где «победа»? Когда уже НАТО должно будет «быстро отреагировать»?

Россия все никак не разваливается. Стоит себе и стоит.

4.4. Осень гегемона

Эффективность, срок службы и глубина проникновения проекта обновления гегемонии США оказались критически ниже тех, на которые надеялись проектировщики.

Много раз всякий, кто при анализе действий США на Евразийском континенте (Белград, Кабул, Багдад, Дамаск, Донбасс) усматривал несовпадение декларируемых намерений и действительных целей, бывал обвинен американской пропагандой и ее представителями в наших СМИ и социальных сетях в следовании так называемой теории заговора, в конспирологии.

Сегодня эти обвинения звучат фальшиво даже для самого неискушенного уха, поскольку десятки явно не случайных совпадений уже составляют критическую массу оснований для принципиального недоверия американским декларациям добрых намерений. Не только политические аналитики, но и многие обычные граждане в разных странах задаются вопросами, ответы на которые вынужденно заставляют объявить недоверие США.

Почему толпы беженцев с Ближнего Востока и Африки хлынули именно в Германию? Почему разгорелись скандалы вокруг «Фольксвагена»? И почему о том, что немецкие автомобили в США загрязняют окружающую среду, стало известно сразу после встречи в Париже, на которой Германия и Франция оказали давление на Киев с целью скорее переходить к мирному процессу?

Японский премьер заявил о намерении возобновить диалог с Россией и пригласил в страну Владимира Путина, и тут же оказалось, что боевики ИГ используют новые «Тойоты». Значит, Япония поставляет автомобили террористам? Зачем США бомбят Сирию и не борются с ИГ, объявляя его одной из основных угроз человечеству? Зачем США убили Хусейна и Каддафи, если никаких ощутимых выгод они от этого не получили? Для чего на самом деле бомбили Югославию? Кого хотят ослабить США – Россию или своих «союзников» в Европе?

Оговоримся сразу – нет никакого «заговора», да и «теории заговора» как теории, собственно, нет, а вот обвинение в ее использовании систематически применяется, чтобы заставить замолчать всякий голос здравого смысла, чтобы превратить всех нас в слабоумных, отрицающих существование всего, что нельзя непосредственно увидеть глазами и пощупать руками. То есть для низведения культурной политической нации до первобытного состояния, которому неведомы ни наука, ни политика, ни управление, ни даже медицина. Ведь все эти области человеческого знания оперируют с непосредственно не данными нам в ощущениях, «невидимыми» и «неосязаемыми» объектами, занимаются обоснованием решений и действий в условиях принципиально неполной информации и недостоверного знания.

Между тем ложь – распространенный инструмент политики и переговоров. Американский политический менеджмент считает, что обладает точной мерой применения лжи во времени. Она должна быть сверхинтенсивной и продержаться ровно столько, сколько нужно для совершения прикрываемого ею действия. А по достижении желаемого результата даже оправдываться не нужно: не оказалось в Ираке оружия массового поражения и не было, и знали, что не было, – и что? После драки кулаками не машут. Ирака-то больше нет – туда ему и дорога.

Дело, однако, не только в «логике лжи» и технике ее применения пропагандой и самими политиками. Весь ХХ век прошел под знаком все возрастающей роли политических структур, «надстроенных» над государствами – политических клубов, партий, классов, олигархата международных монополий. Государства все больше становились инструментами в руках этих групп и структур, политических элит, несвязанных и неограниченных сменой правительств и президентов, неподотчетных никаким демократическим институтам. И «у нас», и «у них».

Вне зависимости от того, кто сидит в кресле президента США, состава конгресса и сената, независимо от персоналий чиновников Госдепа и спецслужб, политическая стратегия США остается неизменной и последовательной; никакой тайны из себя не представляет – так что ни о каком заговоре не может быть и речи.

В своем кругу политические элиты США и их внутренние институты радикально откровенны. Все поведение США на международной арене за последние 20 лет детально, в нюансах и очень точно описано в одном тексте. Никак не аналитическом, а проектном, который был опубликован в 1997 году (на русском языке – в 1999-м). Речь идет о «Великой шахматной доске» Збигнева Бжезинского.

Именно там сформулирована основная цель США: мировая гегемония нового типа (таков термин), а также средство ее достижения – контроль над Евразией, ключ к которой лежит в изъятии Украины из сферы влияния России и превращении ее в часть географической Европы (таков термин).

Книжка тощая, без какой-либо «воды» и является проработанным планом действий, реализацию которых мы наблюдали все эти годы в режиме реального времени. Напомню, что один из политических носителей этого плана – так называемая Трехсторонняя комиссия – был создан тем же Бжезинским и Рокфеллером в 1973 году. Политика США – это не просто «защита интересов», «реакция на вызовы», это детально разработанный политический проект.

Корни такого проектирования уходят в историческую сущность США, изменить которую они не властны. Страна, созданная в результате колонизации (заселения) пространства, объявленного «технически пустым», использующая океан как рубеж защиты, стремится бесконечно модернизировать и модифицировать процесс колонизации, распространить его на весь мир. Западная Европа уже не является привилегированной территорией, которая избавлена от такой судьбы или для которой будут введены льготы. «Делиться» уже не получается – самим не хватает.

Сегодня западноевропейцев морально готовят к убыткам и необходимости затянуть пояса, к сворачиванию евросоциализма, к смешиванию с другими расами, к постоянным конфликтам, неурядицам и нестабильности. Полная подконтрольность восточноевропейских государств американскому внешнему управлению вкупе с фундаментальным политическим невежеством их населения позволяет использовать их как инструмент грубого давления на западноевропейские государства, что последним очень не нравится. А Великобритания вообще уже не хочет быть Европой в таких условиях. Впрочем, Великобритания Европой никогда и не была, как и «метастазы» Великобритании по миру.

Историческая тактика США радикально поменялась в XX веке от доктрины изоляционизма в сторону управления европейскими делами. Произошло это благодаря тотальной войне между европейскими странами, в которой США участвовали ограниченно и дистанционно. За счет этой войны они «надстроились» над ситуацией и с тех пор стремятся эту конфликтную ситуацию сохранить – сначала в форме холодной войны с СССР, а теперь благодаря организуемой ими конфронтации с Россией, но не только – конфликты должны охватить континент в целом. Однако в Сирии эта тактика натолкнулась на серьезное препятствие в виде эффективного вмешательства России – и военного, и политического. Реальное препятствие продолжению тактики США создано и на Украине.

В действительности на сегодня США практически полностью исчерпали политический проект обновления своей гегемонии в ситуации после роспуска СССР. Его эффективность, срок службы и глубина проникновения оказались критически ниже тех, на которые надеялись проектировщики. Стремительно растет диспропорция между растущим потреблением США и производимым продуктом, падает политическая и управленческая компетентность в международных делах, свертывается база доверия, мировое сообщество всерьез задумывается о реформе мировой финансовой системы.

Все, что было придумано, – сделано. А контроль над Евразией не наступил. Напротив, происходящие процессы-последствия вытолкнули в область евразийского политического проектирования Россию, которая с евразийских геополитических и геоэкономических позиций способна предложить систему коллективной безопасности континента (заменяющую устаревшее «только европейское» НАТО) принципиально без гегемонии США, от Лиссабона до Владивостока, как того хотят уже многие европейцы.

4.5. ТРАМП-ЛИН: Трамп на пути в президенты США

Дональд Трамп – персонаж, который пишет реальную консервативную программу на своем личном знамени. И политическая система не знает, что с ним делать.

Этот рыжий парень нам совсем не друг, но почти всем из нас он нравится. Почему? Наверное, потому, что этот эксцентрик, не прошедший все положенные ступени политической карьеры, решивший забраться сразу на самый верх американской (или мировой, как верят многие в мире, и абсолютно все – в самих США) политической пирамиды власти, уже задолго до минувшего в США «супервторника» вел себя исключительно самоуверенно и эгоистично.

Выпендривался как только мог, прославлял себя как выскочку, рекламировал свое обогащение.

Разумеется, он неоднократно издавал книги о том, как стать миллиардером на примере себя любимого, типа: «Раздавайте как можно больше чаевых, не упускайте возможность дать чаевые – и люди вас полюбят, люди к вам потянутся. Вам это очень пригодится, чтобы ободрать с этих людей в миллион раз больше, чем вы им дадите». И так далее в том же духе.

Когда этот в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил занимался исключительно «бизнесом», создавалось устойчивое впечатление, что он сделал себя сам, по всем канонам американской мечты, а значит, он представляет прежде всего самого себя, свои интересы и цели, о которых может даже слегка привирать или умалчивать, но точно будет им следовать, а в целом – они ясны и понятны.

Люди, которые представляют прежде всего самих себя, – обязательный элемент представительной демократии, если она еще не превратилась в систему теневого манипулирования массами, если это все еще представительство. Такого президента в США не было как минимум последние восемь лет.

Человек, не представляющий себя самого, не может представлять и никого другого. Представительство работает только в том случае, если представитель, защищая свои собственные, глубоко частные и корыстные интересы, тем самым защищает и аналогичные, родственные интересы представляемых. Такая система, возможно, плохо, но работает: больше приходится обманывать представляемых и морочить им голову ради увеличения числа голосующих «за».

В конце концов, она вырождается в конструкцию, где в качестве президента служит профессиональный проповедник, который в духе времени может даже быть (кто бы мог такое себе вообразить?) чернокожим или женщиной. Он выдвигает не себя, а некие «ценности», говорит только то, что хочет услышать (согласно тщательным социологическим измерениям) большинство избирателей, и таким образом демонстрирует себя как идеального делегата, которого не в чем упрекнуть (вы же сами всего этого хотели) и который свободен от какой-либо политической ответственности. Когда оказывается, что события развиваются совсем не в направлении обещанного, проповедник ссылается на естественные процессы, «кризис», который происходит сам собой (рука рынка), и на «старого доброго» дьявола (Россию).

Когда в систему всеобщей (массовой) управляемой псевдодемократии, которая окончательно утвердилась в США уже к правлению Рейгана, рвется человек, который представляет прежде всего самого себя, достаточно симптоматично и заслуживает отношения и оценки независимо от того, что будет дальше с этой системой и с самим этим человеком.

Мотивы Трампа не требуют сложной реконструкции. Он особо не скрывает, что уже понял: в «бизнесе» можно «заработать» только миллиарды – а что на них купишь? А за триллионами (и странами – как недвижимостью) нужно идти в «политику». Для этого тебя должны полюбить миллионы людей, причем большая часть этих миллионов.

А за что? Да именно за то, что ты миллиардер, ибо воплощаешь в себе американскую мечту и возможность для всех стать таким же, как ты.

Русскому человеку трудно поверить, что за такое – и такого парня – можно полюбить. Попытки наших доморощенных «олигархов», незамысловато присвоивших себе государственные имущества и финансы, красоваться своим внезапным богатством именно с целью понравиться публике объяснимы исключительно их культурным, историческим и политическим слабоумием.

Не та ситуация в самих США, на «родине слонов». Там как раз такие «высокие отношения» – подлинный, исходный культурный код, база социального проекта. Поскольку этот код всегда отвечает на вопрос: ради чего люди готовы терпеть лишения и о чем они при этом мечтают. То, что человек, воплощающий в себе подлинную американскую мечту, идеал, всерьез решил стать президентом США, а не просто вышел развлечься и согреться, говорит о том, что сама социально-политическая система США включила своего рода защитную реакцию.

Система стремится к «перезагрузке», как сейчас модно говорить, используя аналогию с персональным компьютером, а если говорить нормальным категориальным языком, необходимым для анализа, – система оказалась в ситуации воспроизводства, ибо для продолжения своего существования любая система человеческой коллективной деятельности должна, прежде всего, организованно и целенаправленно воспроизводиться в новых исторических условиях. Отказ от исходного кода невозможен – тогда только гибель, как с Древним Римом, как с другими ушедшими народами и цивилизациями.

Пока страну неоконов, живущую за счет долга, потребления и светской веры, а также погромов во всем мире, докатившихся уже до Старой Европы, критиковали только консерваторы без приставки «нео», могло показаться, что звать обратно в прошлое могут только маргиналы, отставшие от жизни, вымирающие старики типа Бьюкенена или Киссинждера и им подобным. Мракобесы от политики.

Однако вот появляется персонаж, который пишет реальную консервативную программу на своем личном знамени и вполне реально лезет на рожон. Политическая система не знает, что с ним делать, хотя он приходит как ее спаситель.

Спасителей, впрочем, не любят – не люди, конечно, а действующие власти. Политологи говорят: «Если остановить Трампа не удастся, республиканцам грозит раскол!» Так что Президент-личность, выступающий от своего имени, ведущий свою партию за собой, в США вполне может рассчитывать на пулю, как Линкольн или Кеннеди, или на сомнительные обстоятельства смерти, как Рузвельт.

Что будет с Трампом, если он станет кандидатом, потом президентом, а потом и вправду возьмется за дело, предсказывать нет смысла. Легко ему не будет.

Люди развращены неприемлемым уровнем жизни, а элиты вовсе не собираются возрождать Америку. Они используют США как инструмент глобализации, то есть именно так, как собирались использовать СССР троцкисты – для раздувания мирового пожара.

Может быть, Трамп только прикидывается нужным парнем и весь пар уйдет в пиар. Или его просто не изберут.

Однако считать, что в США нет сил, стремящихся к национальному возрождению, то есть к промышленной рекапитализации, возвращению к жестким нормам эксплуатации труда, ограничению ненатурализуемой миграции ради идентичности, ограничению потребления ради инвестирования и накопления, к изоляции вместо управления миром, – значит недооценивать американскую политическую нацию.

Если они и вправду начнут все это делать – с Трампом или без него, – мало нам не покажется. Поскольку решать свои проблемы – если они все-таки решатся их решать, а не переносить на будущее, как сейчас, – они будут как и всегда в своей истории: по максимуму за чужой счет. Прежде всего наш, и европейский тоже.

4.6. Горец, или итоги выборов-2017 в США

Трамп – фамилия вновь избранного президента США по отцу, чистокровному немцу по рождению. В переводе с английского тем не менее она означает «козырь, козырная карта». По матери новый президент – шотландец, и не кто иной, как Маклауд, однофамилец легендарного бессмертного Горца. Вероисповедание Трамп-Маклауда – пресвитерианство, протестантизм кальвинистского толка, тот самый исходный базис, подлинный дух капитализма, если верить Максу Веберу.

Вот такой получается эмигрантский, он же – подлинно американский, характер из старой, до-неоконовской, до-постмодернистской Америки. Из Америки, которая должна была быть лучшей в мире страной для ведения бизнеса и принимать людей со всего мира, стремящихся к этому роду занятий. В этом именно и состоит «величие» США, которое призывал и одновременно обещал вернуть Трамп-Маклауд в ходе своей избирательной кампании, проведенной в обход всех сложившихся «системных» социально-политических технологий воспроизводства американского истеблишмента.

Быть лучшей страной для ведения бизнеса, для капитала – не значит быть страной справедливой. Не значит быть страной культурной и обладающей фундаментальной историей и традициями. Не значит быть страной с наивысшим средним уровнем жизни. Не значит, наконец, быть страной-лидером человечества, избранным и исключительным народом, управляющим глобальными процессами, и мировым гегемоном. Ни для чего из этого США не создавались. Они создавались, чтобы лучше всех делать деньги. Частные деньги. Что мало совместимо с непрерывной эмиссией и неотдаваемым долгом государства, домохозяйств и бизнеса.

Об этой фундаментальной истине и напомнил Горец своим избирателям – и нашел отклик в их сердцах. У одурманенных идеологией американского тотального превосходства молодых людей и жителей мегаполисов, не знающих, что значит сделать себя самому, это напоминание вызывает шок и глубокую фрустрацию.

США нужны миру не как хозяин и полицейский, а как один из органов человечества, производящий те эффекты и организующий те процессы, которые не могут осуществлять в той же мере другие страны. Наряду с другими странами-органами организма человечества. Не о «разделении труда» между народами идет речь, а о распределении по историческим государствам различных сценариев развития, в совокупности образующих эволюционный потенциал человечества. Трамп-Маклауд призывает соотечественников к рефлексии – возможно, впервые в их короткой по меркам других народов истории.

Как известно, Горцу очень хотели отрубить голову. Президент США, решившийся говорить о реальности, при этом от своего собственного имени, и требовать от американцев служения стране в еще в ХХ веке расплачивался собственной жизнью. К тому же Трамп – еще и миллиардер, публично разоблачавший (пусть и в ходе избирательной кампании, когда многое прощается) финансовую олигархию, предавшую дело капитализма.

Трамп вовсе не шут, не клоун и не эксцентрик, как надеялись многие многократно закредитованные американские потребители и иждивенцы из электората Хиллари Клинтон, а серьезный персонаж, сделавший заявку на возрождение республиканской партии на основе программы традиционного реализма-консерватизма, порывающего с так называемой «неоконсервативной» повесткой.

Именно это позволило ему победить, именно это и вправду раскалывает саму республиканскую партию – возрождение-то требует реорганизации, что создает для Трампа экзистенциальные риски и гарантирует сопротивление как неизбираемой составляющей американской власти, так и разнообразных парламентариев вкупе с олигархической «закулисой».

Трамп вынужден непосредственно обращаться к американскому народу – такой способ действия делает его похожим на Путина – исключительно в этом отношении. Но сможет ли Трамп создать необходимые политические средства и рычаги, чтобы сделать свое представительство действенным, как это удалось Путину, – это большой вопрос.

В любом случае, чтобы сделать заявленную программу рабочей, нужно добиться от политической системы признания наличия проблемной ситуации. Кампания Хиллари Клинтон (клана Клинтонов) была направлена в прямо противоположную от этого трудного самоопределения сторону. По Хиллари – как и по Бараку Обаме – никаких обстоятельств, ставящих США в положение, выход из которого неизвестен, просто не существует. Есть только поступательное движение в «светлое будущее», которому мешают отдельно взятые несознательные, в силу своей недоразвитости, народы. Осталось всего лишь дисциплинировать их.

Напомним, что Трамп требовал в ходе кампании.

Прекратить конфронтацию с Россией. Начать реальную борьбу с терроризмом вместо его использования. Прекратить разрушать государства на Ближнем Востоке и в других регионах. Выдворить нелегалов и вернуть в страну капиталы, заработанные за границей. Резко снизить налоги и либерализовать условия для бизнеса. Отказаться от внешних торговых партнерств. Ликвидировать все социально-социалистические поползновения товарища Обамы.

Марихуану разрешить всюду, а не только в отдельных штатах, как сейчас. И ввести дополнительные средства поддержки нищих и бедных, которых станет существенно больше, то есть в сумме, принять неизбежность снижения американского уровня жизни и встретить это снижение ударным капиталистическим трудом эксплуататоров и эксплуатируемых.

Понятно, что креативному плебсу такой поворот событий решительно не нравится: кризис должен разрешиться за чей-нибудь чужой счет. Собственно, это основная идея демократов и правящей элиты. В то же время и Россия, и Китай, и даже Сирия ясно дали понять, что такой глобальный сценарий их не устраивает, и они сделают все, чтобы не допустить его осуществления.

Даже послушные ранее старые европейские «родственники» начинают роптать. Поэтому реальной альтернативой программе Трампа была бы только неведомая пока модель американского социализма. Нечто подобное пытался продвигать демократ Берни Сандерс, но Клинтоны, конечно же, не пропустили его. Хотя именно фигура Сандерса, в отличие от Хиллари, возможно, и могла бы одолеть Трампа, тем более что в его «шкафу» и близко не было таких «скелетов», как у Клинтон.

Наш крайне сдержанный оптимизм в отношении будущих отношений с США понятен и оправдан. Избирательная кампания позади. Трамп должен как-то выживать, он будет идти на компромиссы, да и все ли он говорил как исторический и государственный деятель, а не как просто кандидат на «главную должность»? Ведь и победа Трампа многим казалась чем-то маловероятным, а достигнута была отнюдь не из-за случайного стечения обстоятельств.

Мы привыкли к тому, что в качестве «фронтменов» в современной западной всеобщей управляемой демократии мы видим в основном ничтожеств, марионеток, людей, не блещущих ни умом, ни волей, ни моралью. Есть даже своеобразное идеологическое обоснование такого порядка вещей, принадлежащее не кому-нибудь, а чешским идеологам демократии: чем посредственнее выбираемое нами начальство, тем оно ближе к нам. Есть что-то от житейской мудрости бравого солдата Швейка в такой постановке вопроса. Но американский Маклауд еще может стать бессмертным – войти в историю. Будем надеяться, что не тем же способом, как Джон Кеннеди и Авраам Линкольн.

4.7. G7: США и их «шестерка»

Принципиальное устройство клуба G7 является довольно простым. Это клуб стран, признающих власть США над собой. Конечно, таких стран в Европе, да и в мире несколько больше чем США+6. Почему именно эти? Говорить о том, что это сильнейшие экономики мира, уже как-то даже смешно, поскольку шестеро из семи участников являются мировыми лидерами по объему государственного долга, который они уже никогда не смогут отдать. У всех у них этот долг превышает 100 % ВВП, а у некоторых он превышает его в разы. Более того, уже много лет эти страны не демонстрируют никакого экономического роста. Но реорганизацией мировой финансовой системы и собственным экономическим оздоровлением эти страны принципиально отказались заниматься. Зачем они собираются?

Эта шестерка имеет для США прежде всего принципиальное управленческое и политическое значение, которое по большому счету не отличается от средневекового принципа вассалитета. Имея власть над Германией, Францией и Италией, американцы контролируют Евросоюз, Великобритания и Канада – это контроль над странами британского содружества и «младоевропейцами» в ЕС, Япония – форпост США в Восточной Азии. Это клуб привилегированных американских вассалов, инструмент американского контроля и управления, а в конечном счете – власти.

Кратковременное включение России в качестве восьмого члена «клуба» должно было передавать США контроль и власть над сердцем евразийского континента. Через послушную управляемую Россию можно давить на Китай и Индию, на страны мусульманского мира, получить полную свободу рук на постсоветском пространстве и на Балканах.

Таким образом, Америка получала полезный инструмент, а России позволялось временно существовать и даже сидеть на «восьмом стуле» в обмен на признание американской власти над собой и полном отсутствии суверенной внешней и внутренней политики. Пригласив Ельцина в G7, его даже как бы символически наградили за развал СССР, особо подчеркнув, что это символизирует «возвращение России в семью цивилизованных народов», но о цивилизации и варварстве ниже.

Каково наше подлинное место в этом мире американской гегемонии (клубе G7), мы начали догадываться в ходе разгрома суверенной Югославии в 1999 году. Эта догадка даже выразилась в развороте самолета Примакова. Но это и все. На большее мы тогда не были способны. Схема подчинения России оставалась действующей и казалась американцам незыблемой.

Эта незамысловатая схема впервые по-настоящему «дала трещину» в момент принятия решения в ООН об интервенции США в Ирак в 2003 году. Россия не подчинилась. Более того, Россия не только не согласилась с США, но еще и «сманила» с собой Германию и Францию. Наметился Европейский «тройственный союз». Тема единой Европы от Лиссабона до Владивостока начала обретать черты реальности. Американцы решили проблему элегантно и демократично. Ужесточили «кадровую политику» в отношении возможных кандидатур лидеров Франции и Германии. Достаточно вспомнить, как обошлись с Домиником Стросс-Каном, который не был и не хотел быть «верноподданным атлантистом».

Второй звонок прозвенел во время авантюры Саакашвили в Южной Осетии. По решению мирового гегемона, Россия не имела никакого права на адекватный ответ в отношении Саакашвили. Россия опять не подчинилась, а Европа хоть и не поддержала нас, но и не выступила против России.

Третий звонок – это российские проекты интеграции постсоветского пространства. США неоднократно и публично требовали от нас прекратить любую такую деятельность. Госпожа Хиллари Клинтон даже называла это попытками возродить СССР, которые США не допустят и будут им всячески противодействовать. Это было сказано грубо, публично и категорично. Россия опять не подчинилась.

Была еще и Ливия, и Россия воздержалась при голосовании в ООН, фактически согласившись с американцами. Это было в президентство Медведева, и его лояльность в США оценили, в дальнейшем жестко продавливая его кандидатуру на второй срок. Кстати, Путин публично возразил относительно российской позиции по Ливии, специально уточнив, что это не его позиция, а шантаж США в отношении себя как кандидата в Президенты России просто проигнорировал. Переизбрание Путина Президентом России в третий раз, вопреки воле США, было окончательным свидетельством того, что Россия вышла из-под американской власти и даже из-под их контроля и управления. Более того, путинская Россия смогла хотя бы частично защитить Сирию, в отличие от ситуации с Ливией.

Формирование самостоятельного, суверенного геополитического российского «полюса» было недопустимо с точки зрения США. Такая Россия, по мнению США, не имеет права даже на временное существование. Необходимо не только свергнуть Путина, что заявлено в американских приоритетах в открытую, но и «доделать» в отношении России то, что не было полностью сделано в 90-е, – навсегда ликвидировать ее в качестве одного из возможных суверенных мировых центров силы.

Это предмет сегодняшнего внутриполитического американского консенсуса и властное требование ко всем так называемым американским союзникам. Американцам стало понятно, что пока существует суверенная претензия России, то не только власть над миром, но и власть над собственными вассалами из G7 не будет полной и окончательной.

Деятельность США на Украине и наша позиция в этом отношении лишь оформили российскую претензию на геополитический суверенитет. Ситуация стала «черно-белой». Россия отказалась быть частью американского мира, не признав организованный и управляемый США государственный переворот на Украине и активно противодействуя намерению США, с одной стороны, создать у наших границ антироссийское русофобское государство в качестве основного инструмента так называемого «сдерживания» России, с другой стороны, разрушить интеграционные проекты постсоветского пространства, с третьей стороны, навсегда и бесповоротно разорвать связи и возможности взаимного действия Европы и России.

Отказавшись от приглашения России в клуб G7 сразу после воссоединения России с Крымом, США и их шестерка всего лишь публично признали отсутствие американской власти над сегодняшней Россией. Когда канцлер Германии заявляет, что Россия сейчас не может быть членом G7, поскольку она не разделяет базовые западноевропейские ценности, то это чистая правда, но не вся правда. Для полноты и честности следует сказать, что основной ценностью в этом клубе и контролируемом через него западном мире является ценность безоговорочного признания американской власти над собой и целенаправленная и усердная деятельность по распространению этой власти на тех, кто ее не признает.

Если взглянуть шире, то это означает, что мы действительно не являемся частью западноевропейской цивилизации. Поскольку включение в нее означает прежде всего и в качестве обязательного условия признание над собой американской власти. Мы никогда не были завоеваны Западом и никогда не были ему подчинены. Отсюда простой и «железный» западный принцип: не завоеванные и неподчиненные – значит нецивилизованные.

Мир давно разделен Западом на цивилизованный и нецивилизованный. Цивилизованные страны признают власть (так называемые лидерство и исключительность) США, нецивилизованные не признают либо пытаются не признавать. Никакого другого действительного критерия принадлежности к «цивилизованному» миру сегодня просто не существует.

Почему? Например, посмотрите на Саудовскую Аравию. Как там с западными ценностями? Там есть европейское право? Там есть либеральная демократия? Как там относятся к ЛГБТ, якобы одной из главных «ценностей» Запада? А права женщин? Но это все, оказывается, неважно. Пока саудовцы признают над собой власть США, они часть цивилизованного мира, а Сирия, светская с частичной демократией, – варварская страна, поскольку власть США до сих пор не признала.

Мы не должны здесь говорить о каких-то «двойных стандартах» и сами себя запутывать. Стандарт один-единственный, его устанавливает мировой гегемон, а не согласные с ним должны быть наказаны, подчинены или уничтожены. Вот это и есть западная цивилизация в самой ее подлинной сути с единственной ее подлинной ценностью – мировой властью. А «клуб» G7 – всего лишь инструмент этой американской мировой власти. Если Россия эту власть не признает, то как она может быть частью ее инструмента?

4.8. Похищение Европы: США приватизируют «европейскую цивилизацию»

Институт государства переживает кризис приблизительно с того же момента, когда его необходимость вновь пришлось обосновывать. Обосновывать уже не только необходимостью защиты освоенной территории, но и необходимостью устранения или хотя бы постановки под контроль внутренней «войны всех против всех» (понятие социальной философии Томаса Гоббса, описывающее состояние общества до заключения «общественного договора» и образования государства. – Прим. авт.).

Революционный процесс (от Реформации и английских революций, через американскую и французские революции и далее к русским революциям) преследовал цель подчинения государства обществу и превращения государства из универсальной формы организации цивилизации в частный инструмент, средство отдельных групп людей.

Максимального умаления институт государства достиг в XX веке, когда над государством бывшей Российской империи была установлена власть коммунистической партии, а над Германией и государствами Европы – власть НСДАП. Эти политические монополии рассматривали подвластные им государства как средства для достижения классовой власти, свободной от каких-либо традиционных ограничений со стороны государства (для чего, собственно, государства и существуют как цивилизационная форма), а также для достижения исторических целей мирового доминирования своей политики.

После войны политическая воля германского народа уступила политической воле русского народа и солидарных с ним народов СССР и была полностью сломлена, а сама гитлеровская Германия и ассоциированные ею и ей подвластные страны Европы потерпели сокрушительное поражение от Красной армии.

В результате линия политического контроля над государствами Европы сместилась на Запад и Европа была поделена между политической монополией СССР и внешней для Европы властью США.

В условиях бескомпромиссной политической борьбы с СССР США извлекли из подвластной им Европы финансовую инвестиционную прибыль по плану Маршалла. Кроме того, они сформировали глобальную политическую позицию тотальной демократизации, превратившись тем самым для подвластных им европейских государств в аналог коммунистической и нацистской партийных политических монополий.

В ходе перестройки КПСС, русская политическая монополия, самоликвидировалась: собственно, перестройка и была этой самоликвидацией. Европа осталась один на один с внешней властью и политической монополией «демократизации» в лице США. Русское историческое имперское государство вышло из-под 75 лет политического пресса крайне ослабленным во всех основных государственных функциях, включая социально-экономические, а также фрагментированным по территориально-национальному измерению.

Эта фрагментация привела к затяжной многоочаговой гражданской войне на постсоветском пространстве – между Арменией и Азербайджаном, в Таджикистане, Грузии (Абхазии), Югославии. Эта война продолжается и сегодня в форме противостояния Украины и России, других конфликтов на постсоветском пространстве. Однако Россия стала лидером трудного и долговременного процесса по историческому воспроизводству и развитию государства как универсальной цивилизационной формы.

Эта историческая реальность обратна утверждениям тоталитарной неолиберальной пропаганды о необходимости ослаблять государство и дальше. Напротив, мы должны идти от фактически полного бессилия и атрофии государственных институтов к восстановлению исторической роли, функций и назначения государства.

Между тем внешнее политическое доминирование и тотальная власть США над Европой, захвативших оставленные Россией территории, не только не скорректировали политическую позицию «демократизации», но лишь углубили и усилили давление в направлениях, принятых еще в 1945-м.

На историческую авансцену немедленно был выдвинут цивилизационный проект принципиально негосударственной организации большого континентального социума: Европейский союз как начальный шаг в этом направлении.

ЕС по самому замыслу и принципу устройства не должен быть субъектом власти, несущим политическую ответственность (таково государство). Власть полностью выведена за пределы ЕС и принадлежит США. Он не должен и не может иметь собственной системы безопасности и армии, эта функция передана НАТО, куда в качестве руководящей силы входят опять же США, но также и такие сильные в военном отношении, но не входящие в ЕС страны, как Турция.

ЕС не имеет собственной финансовой системы – бюджета и налогов, но имеет при этом общую валюту (пусть и не для всех членов). ЕС имеет правительство, фактически неподотчетное его населению (обеспечение этой неподотчетности – основная функция евробюрократии). Он создал пространство свободного перемещения людей, но не имеет общей полиции для контроля за этим перемещением. ЕС не может охранять свои границы как целое. ЕС – это чисто бюрократическая единица.

Все вышеописанное политическое хозяйство ради краткости называется «европейским единством», хотя этот политический проект имеет существенно неевропейское, заокеанское происхождение и позиционирование.

Помимо очевидной десуверенизации, возведенной в ранг краеугольной «европейской ценности», этот неевропейский политический проект по созданию континентального негосударства преследует также сугубо заокеанские цели деиндустриалиции Европы и ее деидентификации, также оформленные в «европейские ценности» т. н. постиндустриального развития и мультикультурализма.

По достижении критических рубежей в этих процессах (до этого осталось ждать недолго, главное уже позади) центр бывшей «европейской цивилизации» окончательно и бесповоротно сместится в США, за что, собственно, и ведется политическая борьба с Европой, что и является проектным содержанием тезиса об американской исключительности.

Правда, США сами не являются исторической колыбелью «европейской», или «средиземноморской» цивилизации: они – территория импорта, ущербная в культурном отношении и не доказавшая пока способности к историческому воспроизводству. Россия имеет к задаче сохранения и воспроизводства европейско-средиземноморских традиций цивилизации и культуры куда большее отношение. Исторически Россия – их первая и основная «резервная копия».

Отвлечемся от таких украинских политических проблем, как ее католические области с их расистской пассионарностью, а также от режима внешнего американского управления и власти. Главная историческая ошибка Украины в европейском вопросе заключается в том, что Украина «стремится в Европу» (чтобы это ни значило), вместо того чтобы тащить Европу к себе, но не как товары для сбыта, естественно, а как культуру, технологии и институты. Такая задача не только не ставилась украинскими политиками, но даже и не обсуждалась ими как теоретически допустимая.

Неудивительно, что евроскептицизм, то есть растущие подозрения об истинных целях и последствиях создания ЕС, органично выливается в недоверие к украинской политике, не желающей знать о подлинных тревогах европейцев и занявшей в отношении Европы открыто иждивенческую, потребительскую и паразитарную позицию.

4.9. «Единая Европа»: дряхлеющий младенец

Бывший мэр Лондона, а ныне министр иностранных дел Великобритании Борис Джонсон заявил, что Евросоюз есть продолжение исторических планов Наполеона и Гитлера, но, может быть, несколько другими средствами. «Наполеон, Гитлер, разные личности пробовали это, и это заканчивается трагически», – заявил Джонсон.

Сравнение эпатажное, вызвавшее бурную общественную реакцию: остается неясным, кто же в данном случае новый Наполеон или новый Гитлер?

Идеям и проектам о «единой Европе» много столетий, первым их воплощением была Древнеримская империя, так что тут ничего принципиально нового нет. Однако суть проекта и идеологии, реализующихся после Второй мировой войны, действительно имеет некоторые особенности. Главная из них заключается в том, что имперская, публичная и объявленная власть над «объединенной» Европой, к которой стремились и древние римляне, и Наполеон, и Гитлер, должна была быть заменена непубличными, скрытыми механизмами управления. В этом суть нового объединительного проекта, который навязывают Европе США.

Институты брюссельской евробюрократии, которую никто не избирает, позволяют работать с каждым чиновником персонально, применяя различные механизмы «мотивации», зависимости, вербовки. Эти же институты серьезно ослабляют и ограничивают возможность национальных правительств, а значит, с ними тоже можно работать индивидуально, создавая им проблемы, а затем предлагая «помощь» в их решении и преодолении.

Важнейшими инструментами управления новой объединенной Европой является полноправное членство в ней таких государств, которые абсолютно не являются суверенными и находятся в полном подчинении США. Прежде всего это страны Прибалтики, но не только.

Весь разнообразный инструментарий позволяет США, не властвуя над Европой, а значит, и не принимая непременно связанной с такой властью ответственности, осуществлять управление западной Европой.

За этим тезисом не стоит никакой конспирологии и «теории закулисы». Просто современная геополитика. Например, продвигаемый США проект Трансатлантического торгово-инвестиционного партнерства известен, однако содержание договоров до сих пор запрещено к публичному общественному раскрытию и обсуждению, а утечки указывают на то, что заключение такого соглашения приведет к полной экономической, а затем и политической десуверенизации европейских стран.

Возможность дальнейшей успешности реализации американского проекта «объединенной» Европы уже в ближайшее время подвергнется серьезным испытаниям. Объем проблем, как порожденных самим проектом Евросоюза, так и вызванных более широким кругом геополитических процессов, вынудит и европейцев, и американцев поставить впрямую самый главный политический вопрос – вопрос о власти.

Во-первых, объем накопленных экономических проблем в Евросоюзе достиг критического уровня, и нет ни одного внятного способа их решения. Пока ЕС движется путем США и проводит программу «количественного смягчения», закачивая в финансовую систему 60 миллиардов евро ежемесячно. Это всего лишь продолжение раскручивания финансовой пирамиды и перенос кризиса в недалекое будущее.

Находясь под давлением экономических проблем, Евросоюз вынуждал сворачивать все достижения «европейского социализма», внедренные в конкуренции с советским социалистическим проектом. То, что происходит сегодня во Франции с бунтами против урезания прав наемного труда, лишь начало этого процесса. Ситуация в Италии, Испании, Греции намного хуже.

Во-вторых, накопленный груз миграционной политики европейских стран за последние 30 лет и объявленный руководством ведущих стран провал политики мультикультурализма. На протяжении десятилетий европейцы проводили политику завоза в страну дешевого труда из стран Африки и Востока. Это был один из важных источников экономического роста и формирование нового эксплуатируемого пролетариата.

В последние годы выяснилось, что уже дети завезенных для дешевого труда родителей не желают ни идти по их пути, ни ассимилироваться каким-либо другим способом. На этом фоне из разрушенного вмешательством США и НАТО Ближнего Востока и Ливии в Европу устремились новые потоки мигрантов, но уже совершенно другого типа, не трудовых. Они едут в «цивилизованную» Европу предъявить счет за разрушение их государств и лишение их возможностей нормальной жизни, что чудовищно усложняет и проблемы с провалившимся мультикультурализмом, и проблемы сворачивания социальных благ европейского социализма и порождает одновременно как правый, так и левый масштабный протест.

В-третьих, неоднородность «единой» Европы продуцирует все более острую напряженность в политических структурах. Поскольку единая Европа никак не может решить ни экономические, ни миграционные проблемы, то такие страны, как Венгрия, Польша, Австрия, начинают решать их самостоятельно. В Польше, например, сегодня разворачивается очень серьезный внутренний конфликт между неонационалистами и евроориентированными, и решения у этого конфликта в текущей ситуации нет. Он будет только усугубляться.

В-четвертых, растет осознание того, что США используют Европу как заложника и жертву в разогреваемом ими противостоянии с Россией. Европейцы не могут и не хотят воевать. Иллюзия способности НАТО раздавить Россию в один момент за счет якобы многократного превосходства рассеивается. Чем больше будут расти сомнения в американском всемогуществе, тем больше будет желание выйти из-под их управления. Вся внешняя политика, которой толкали страны Европы американцы, оказалась провальной. Начиная с так называемых «санкций» против России и заканчивая неспособностью Меркель справиться с Украиной и Турцией.

Есть еще и «в-пятых», и «в-шестых», и т. д. Накопление проблем, их демпфирование и сокрытие не могут продолжаться бесконечно, также они не могут и быть решены в том состоянии «объединенной Европы», в котором она находится сейчас.

Там нет ни одного полноценного и дееспособного властно-политического субъекта и института, а вместо них только инструменты американского непубличного влияния и управления. Проще говоря – в объединенной Европе кризис власти или даже ее отсутствие. Однако, по мере усугубления проблем, возможности существования в режиме безвластия, компенсируемом только американским управлением, будут снижаться. Когда что-то идет не по плану, нужно применять власть и нести ответственность.

Сложившуюся ситуацию очень хорошо понимает практичный и прагматичный «британский ум», имеющий многовековой опыт имперского существования. Заявление министра-евроскептика, экс-мэра Лондона и одного из инициаторов референдума о выходе Британии из ЕС далеко не случайны. Ответственная и реалистическая часть британского правящего класса отнюдь не собирается быть похороненной в «братской могиле» ЕС. Они сами хотят определять свою судьбу.

Теоретически рассуждая, для «объединенной Европы» возможны три сценария восстановления властно-политических субъектов.

Первый – перевод американского режима управления и влияния в публичное состояние, установление американской власти в Западной Европе и перевод национальных государств в режим фактического местного самоуправления. Трансатлантическое партнерство – попытка движения по этому пути. Сценарий соблазнительный для многих и в США, и в ЕС, но очень сложный для реализации.

Второй – оформление ЕС до полноценного государства с единой избираемой властью, армией, аппаратом насилия, собственной внешней и внутренней политикой. Многие в Европе этого хотели бы, но не позволят США и евроскептики.

Третий сценарий – возвращение власти на уровень национальных государств и фактический распад Евросоюза. На словах мало кто этого хочет в Европе, чего не хотят США, но на сегодня этот сценарий кажется наиболее реалистичным, является единственной альтернативой хаосу безвластия. Впрочем, этот хаос вполне может стать четвертым – и реальным – вариантом.

4.10. Brexit: период полураспада

Прошедший в Великобритании референдум удивил своими результатами почти всех. Хотя объективная сторона геополитических и экономических процессов очень строго требует от европейцев «свежих» управленческих решений, в том числе и такого типа, как принятое на референдуме.

Что же означают его результаты и каковы вероятные последствия? Можно с уверенностью сказать одно: ситуация в «цивилизованном мире» значительно усложнилась. Попробуем зафиксировать ее в нескольких тезисах, вне порядка значимости:

– в эпоху всеобщей управляемой демократии можно сохранять управляемость системой, если есть избыточный ресурс, который можно распределять и при этом реальные проблемы удается эффективно маскировать или вообще скрывать их наличие. Сегодня это не так: ресурсов нет, а проблем очень много. Управляемость значительно снизилась. При снижении управляемости растут затраты ресурсов на попытки ее сохранить, а их и так не хватает. В этом суть кризиса западной модели всеобщей управляемой демократии и финансово-экономической системы, на которой она «паразитирует»;

– западные элиты (пресловутый «истэблишмент») находятся в состоянии довольно активной внутривидовой борьбы и конкуренции. Общая кормовая база сужается. Результаты референдума за выход Великобритании из ЕС и победа Трампа в США указывают на недовольство граждан, которое ранее пытались максимально маргинализировать. Теперь оно превращается в доминирующее электоральное поле и материал борьбы элит в публичном пространстве.

Интересно появление в западных СМИ публикаций, которые говорят о том, что кампания сторонников выхода Британии из ЕС была лучше организована и лучше профинансирована, чем кампания европейски ориентированная. В электоральном поле это, конечно, победа крестьян, рабочих и промышленников над финансистами и «британскими учеными», но без серьезной поддержки финансами и СМИ она бы не состоялась;

– очевидно, что это удар по правящему крылу американского истеблишмента. Мало того что Обаму втянули в кампанию в качестве особого ВИП-агитатора сторонников ЕС, и это не только не помогло, а скорее навредило достижению заявленных евроинтеграторами целей. Это энергетический заряд и вклад в избирательную кампанию и в победу Трампа. В США публикуются мнения политиков и политологов, которые утверждают, что рождается новое идеологическое течение – «трампизм», и это течение начинает интенсивно распространяться по всему западному миру. Результаты референдума в Британии – часть этого идеологического процесса;

– Меркель, Олланд и евробюрократия вынуждены предпринимать срочные действия. Во-первых, нужно как-то наказать Британию, чтобы другим не повадно было. Во-вторых, нужно срочно предлагать какую-то реформу ЕС, ибо противопоставить в публичном пространстве сторонникам выхода из разных стран Европы сегодня нечего.

Показательным является то, что заключенное с Д. Кэмероном несколько ранее соглашение о фактически особом статусе Британии в ЕС, которое должно было сильно понизить градус желания совершить выход, не сработало. Не сработали и очевидные риски потерять все-таки Шотландию, решившую (небольшим перевесом голосов) остаться в Соединенном Королевстве только из-за членства последнего в ЕС.

Проводя некоторые исторические аналогии, можно сказать, что в управляющей надстройке ЕС сейчас начнется «новоогаревский процесс», почти как у Горбачева в 1990–1991 годах. Подобных референдумов будут требовать во многих странах ЕС. Внятного ответа на вопрос «Что с этим делать?» – у бюрократии Евросоюза на сегодня нет;

– «стоимость» такого актива, как Британия, в качестве управленческого рычага США внутри ЕС объективно снизилась в последнее десятилетие. «Младоевропейцы» в лице Польши и стран Прибалтики слушаются указаний из Вашингтона гораздо лучше, зависимость у них от США гораздо больше, а «стоят» их эти полезные качества для США гораздо меньше, чем британские. Внутри ЕС для Британии почти нет возможностей для торга с США. Прежде всего в части разрабатываемого Трансатлантического торгово-инвестиционного партнерства. Британия хотела бы в него войти только на сверхэкслюзивных условиях, которые нужно постараться выторговать у США. Внутри ЕС Британская элита не сможет эффективно торговаться с США по поводу этих условий.

Вот один из важнейших мотивов раскола британской элиты. Одновременно снизилась и вероятность заключения самого Соглашения между США и ЕС. На фоне стремления многих стран выйти из ЕС сложно навязывать новую интеграцию через Атлантику. Это еще одна проблема для американского проекта миропорядка;

– сама Великобритания теперь находится перед серьезной угрозой распада. Шотландия уже заявляет о проведении нового референдума о своей независимости с целью самостоятельного вступления в ЕС. Осложнилась и ситуация в Ирландии. Уже почти не кажется смешным создание инициативной группы по выходу Лондона из Британии и самостоятельном включении его в ЕС;

– экономические эффекты от голосования за выход, скорее всего, будут растянуты во времени. При этом следует учитывать, что вся западная макроэкономическая и макрофинансовая система и без того находится под постоянной угрозой перехода на следующий уровень проблем. Какая гирька на весах финансовой стабильности окажется последней – предсказать трудно. Последствия референдума могут оказаться спусковым механизмом для явной фазы глобального финансово-экономического кризиса. По крайней мере, исключить этого нельзя.

Количество накопленных проблем и кризисных ситуаций, требующих управленческого внимания и воздействия, стремительно растет. Все время возникают новые. Управленческие системы Запада сегодня работают в режиме перегрузки, и это будет приводить к новым проблемам, поскольку последние 30 лет Запад работал в условиях избытка ресурсов и совсем не представляет, что делать в условиях их дефицита. Наверное, знаменитую «кнопку Клинтон», на которой было написано «Перегрузка» вместо «Перезагрузка» и которую Штаты пытались всучить нам в первый срок Обамы, следовало бы растиражировать именно с надписью «Перегрузка» и отправить в подарок Еврокомиссии, в Правительство Британии, канцлеру Меркель, президенту Олланду и, конечно, расположить на самом видном месте в Овальном кабинете Белого дома. Для президентов. Может быть, поможет?

4.11. Бензин ваш, идеи наши: формула российско-китайского партнерства

В политическом смысле мир снова станет двуполярным, если объединить экономическую мощь Китая и политическую мощь России.

4.11.1. Китай возвращается

Китай – единственная древняя цивилизация, не только дожившая до современности, но и претендующая на мировое первенство одновременно по масштабам населения, экономики, культурного, политического и социального влияния. Китай был не так давно – по китайским меркам – первой экономикой мира. Из этой позиции Китай был выбит промышленной революцией, стартовавшей в Англии. Англия же предприняла масштабные колониальные меры сдерживания развития Китая, начиная с опиумных войн и взлома китайского пространства для «свободной торговли» в XIX веке и продолжая усилиями по развитию Японии на европейский манер в противовес Китаю. В последнем мероприятии приняли участие и другие европейские страны, а также США.

XX век принес Китаю гигантские разрушения в ходе революции, гражданской войны, японской интервенции (не зря Запад Японию развивал) и маоистского строительства бескомпромиссного коммунизма. В ходе последнего беспощадного процесса (жестче он был только в Камбодже при Пол Поте) истреблению подвергались не только люди, но и вообще всякая культура и история страны.

Нам трудно понять, насколько это было жестко, – Сталин такого не проводил, а при Брежневе коммунизм вообще перестал быть даже фактической идеологией, после хрущевского утопического ренессанса превратившись в ритуал.

Мы все никак не переживем свой опыт репрессий, а Китай пережил и ассимилировал куда более жестокую и далее зашедшую историю. При этом Китай с коммунизмом как светской верой покончил решительно и организованно. Это не означало отказа от реального социализма. Напротив, Китай стал базой социализма во всем мире – примером проектного и управленческого господства государства в экономике, национальной и государственной солидарности, модернизации государства как главной цели политики, признания труда в качестве основной материи для социальной инженерии.

Китай вступил в симбиоз с США и получил их инвестиционный ресурс – финансы, рынок сбыта, технологии. Проблема изоляции Китая от промышленной революции была решена. Все, что Китай не мог получить законно, он брал без спросу.

Сегодня его отставание от англосаксов в области науки и технологии уже является не абсолютным, а всего лишь относительным. Учитывая китайские организационные усилия в этом направлении, а также тот факт, что собственно фундаментальных открытий в науке не происходит и поэтому прогресс движется за счет инженерных (в широком понимании) разработок, включая генетические, информационные технологии и энергетику будущего, – Китай очень скоро преодолеет последний разрыв.

Китай собирается уже в ближайшем будущем господствовать в Азиатско-Тихоокеанском регионе, в континентальной Азии, радикально расширить свое присутствие на рынке Западной Европы. Именно такой Китай мы собираемся использовать в качестве партнера, – точнее, мы не сможем уклониться сколько-нибудь разумно от такого партнерства.

Происходить это будет на фоне углубления кризиса мирового финансового капитализма, бенефициаром и организатором которого являются США и пассивным элементом которого Россия добровольно сделала себя сама, ослабляя свою промышленность и государство в течение всего постсоветского романа с Западом, который, возможно, подходит к концу.

4.11.2. Сопряжение

Этот термин выбран для главной характеристики нашего подхода в сотрудничестве между китайским «шелковым путем» (точнее, китайским проектом «один пояс, один путь»), на участие в котором все страны, им затронутые (разве что кроме России), подписываются беспрекословно и безоговорочно на китайских условиях – и нашим Евразийским экономическим союзом.

Стратегическая установка понятна. Диспаритет российской и китайской экономик (спасибо российским либералам и их экономическим гуру на Западе) таков, что если просто пустить Китай в наше экономическое пространство, то мы будем так использованы для разгрузки и расшивки китайских противоречий, проблем и узких мест, что предыдущее колониальное отношение к нам со стороны Запада может стать предметом ностальгии.

Поэтому никакой «шелковый путь» по зоне наших экономических интересов не пойдет, он закончится на ее границе. От границы начинается ЕвразЭС, и от границы последнего и далее – снова «шелковый путь». Только так. Осталось понять, как это сделать. Нам очень нужен китайский инвестиционный ресурс, так же, как он в свое время был нужен Китаю и получен им от США. Не из-за санкций – просто другого реально нет.

Однако господство Китая над нами и на нашей территории нам совсем не нужно. Поэтому полное сохранение суверенитета России есть принципиальное условие партнерства с Китаем. Требовать этого можно и нужно – Китай не мировой гегемон, с одной стороны, и сам не поступится никакой сколь угодно малой долей своего суверенитета, с другой. Однако нужно вспомнить о том, что в суверенитет входит и экономический суверенитет как обязательный элемент, и обойтись без последнего не получится.

Суверенная экономика, особенно сопряженная с китайской, не сможет обойтись без национального кредита, задаче создания которого должна быть подчинена валютная политика и банковское регулирование, а также без установления проектного и планового господства государства в экономике.

Нам придется, как и Китаю, планировать на годы и десятки лет вперед, включая плановое вхождение в кризисы. Занимая китайский ресурс, придется мобилизовать и свой. Исходя из этой задачи, должна развиваться наша внутренняя политическая система. При совершении всех этих необходимых усилий мы обнаружим, что разницу наших экономик при мобилизации ресурсов нашего экономического развития придется компенсировать политически.

4.11.3. Континентальное сотрудничество

Такое сотрудничество фактически уже началось – в формате ШОС, Шанхайской организации сотрудничества. Однако эти рамки для решения задачи явно недостаточны. Объединяет ШОС желание противостоять гегемонии США. При этом мы ставим во главу угла в рамках ШОС задачи безопасности, Китай – свою экономическую экспансию.

Это противоречие сдерживает развитие организации, хотя развитие налицо. Собственно, это же противоречие предстоит разрешить и в рамках «Сопряжения». Но тут как раз есть шанс сделать это в принципе и системно – за счет масштаба проекта, а также целей самого Китая. Ассимиляция в свою экономическую оболочку всех стран вдоль «шелкового пути» – это средство, а не цель. Цель Китая – добраться до Европы, получить там рынки сбыта, альтернативные североамериканскому.

Вряд ли Китай сможет решить эту геополитическую и геоэкономическую задачу без России, без политического партнерства с ней. Политический диспаритет между Китаем и Россией таков же по масштабу, как и экономический, только с противоположным знаком, в пользу России. Китай признает это.

В политическом смысле мир снова станет двуполярным, если объединить экономическую мощь Китая и политическую мощь России. Китай очень ограниченно может противостоять США сам по себе, так как сильно зависит от последних как часть еще не распавшейся Кимерики (симбиоза Китая и Америки, как его называют в США).

Европа не примет прямого влияния Китая на себя, но согласится принять его от России, при условии, что Российско-Китайский континентальный союз окажется сильнее навязанного Европе «трансатлантического единства», сулящего впереди одни только проблемы и никаких прибылей.

Целью такого союза между Россией и Китаем может и должна стать ответственность за устойчивый мир на всем Евразийском континенте, включая и Западно-Восточноевропейское пространство. То, что США сделали в арабском мире, что они сделали в Югославии и делают с Украиной, должно рассматриваться как банкротство атлантизма как геополитической доктрины. Атлантизм несет войну, а не мир.

Китай должен будет употребить все возможности своего комплексного влияния, чтобы развернуть страны к западу от России, лицом на восток, к континентальной экономической и политической интеграции. С другой стороны, Западная Европа может помочь сбалансировать экономическое влияние Китая.

Век США в Старом Свете должен закончиться. Старый Свет должен увидеть Новый Свет – к востоку, а не к западу, через сушу, а не через море. В конце концов, именно в этом очевидный критерий успеха новой пространственно-транспортной инфраструктуры, которую мы должны создать вместе с Китаем (и на китайские деньги) – сухопутная инфраструктура, которая должна стать выгоднее и предпочтительнее морского пространства.

4.12. Россия – Япония: оплаченное кровью не продается

В преддверии проведения саммита G7 26–27 мая 2016 года в Японии в местных СМИ появились предположения о том, что стране предстоит сыграть судьбоносную роль посредника в улучшении отношений двух сверхдержав: японский премьер-министр Синдзо Абэ провел 6 мая целых три часа в обществе Владимира Путина, заявив, что сумел – ни много ни мало – предложить новый подход в решении проблемы отношений с Россией из-за островов Кунашир, Итуруп, Хабомаи и Шикотан.

Со слов Абэ, теперь переговоры об островах (которые мы называем Южными Курилами, а японцы – «северными территориями») пойдут в рамках развития экономических отношений между двумя странами, что в переводе с дипломатического на русский означает, что мы якобы согласны острова продать, пусть и не сразу, и задорого.

Президент России вежливо, но незамедлительно поправил господина Абэ: мы ничего не продаем, а переговоры готовы вести исключительно в рамках заключения мирного договора, то есть в сугубо геополитических, а вовсе не в усеченноэкономических рамках. Например, в контексте вопроса о размещении американских военных баз в Японии, в том числе на Окинаве, где под «янки» отдано 18 % дефицитной японской территории.

Ведь Московская декларация СССР и Японии 1956 года, в принципе открывающая путь к мирному договору, была подписана нами исключительно ради достижения политической цели нейтралитета Японии, аналогичного швейцарскому. Неудивительно, что дальнейшему дипломатическому процессу в этом направлении жестко воспрепятствовали США, после чего Япония и выдвинула нам неприемлемые требования, сорвав дальнейшие переговоры.

Кстати, терминология и формулировки Московской декларации, на которую так любят ссылаться многочисленные «добровольные помощники» Японии в ее противостоянии «русскому империализму», однозначно признают и презюмируют суверенитет СССР над всеми островами, в том числе над Шикотаном и Хабомаи, свободную волю СССР в распоряжении своей территорией.

Возможен ли такой мирный договор? И нужен ли он нам? Ведь он имеет смысл только в том случае, если другая сторона сама обладает необходимым суверенитетом, чтобы соблюдать и исполнять подписанное. А обладает ли таким суверенитетом современная Япония?

Публичный риторический энтузиазм японского премьера следует воспринимать с большой поправкой на остро необходимые ему пиар и рекламу, прежде всего внутри самой Японии. Он должен хотя бы делать вид, что в «проблеме «северных территорий» им достигнут хоть какой-то прогресс – в японском понимании, конечно. Ради доказательства этого сомнительного утверждения можно напустить тумана и по поводу «помощи Путину» в решении его геополитических проблем с США (а других у России и нет), раз уж именно геополитика является для России принципиальной рамкой в территориальных вопросах. Конечно, и для экономики Японии разрешение конфликта стран G7 с Россией, навязанного и инициированного США, сулит прекращение убытков и возвращение к прибылям. Последние, правда, США предлагают получить не от сотрудничества с Россией, а от ее развала.

Вообще, есть одно маленькое, но существенное препятствие. G7, «группа семи» (просто «группа», а вовсе никакая не «большая семерка», как мы с пиететом назвали ее в 1990-х) есть один из инструментов глобального мирового управления и власти, осуществляемых США, а Япония – деталь этого инструмента.

Вассальная зависимость Японии от США основана не только на поражении в войне, но и на общей для двух стран конструкции долговой экономики. Япония начала жить в долг лет на десять раньше, чем США, ее финансовая система без мировой долларовой системы немыслима. США – рынок для японских товаров, от которого Японии не отказаться. Кроме того, без США Японии нельзя оставаться в регионе один на один с Китаем, который уже совсем не тот, что был после войны, и даже не тот, каким он был в 1980-е.

Геополитическая цель США в отношении России между тем ясно сформулирована и оглашена президентом Бараком Обамой: порвать Россию в клочья. Так что никакого конфликта у нас с США нет и урегулировать просто нечего. Единственный вариант, при котором США отзовут эту цель: только если Россия ликвидирует себя сама. А что? СССР же на это пошел.

Впрочем, есть еще один сценарий, который заключается в том, что демонтированы будут сами Соединенные Штаты. Здесь Синдзо Абэ вряд ли нам поможет.

Россия, приняв в свой состав Крым, необратимо покинула подчиненное место в системе глобальной власти США. Что, собственно, и «обострило отношения». Сирийская операция российских ВКС дополнительно предъявляет и объясняет этот факт тем, кто не усвоил и не понял его после Крыма-2014. Поэтому никакой «группы восьми», то есть с нашим участием, больше уже быть не может.

Зачем же нам отдавать наши Южные Курилы, завоеванные в ходе советско-японской войны, пусть даже Япония с этим якобы и не соглашалась? Пусть японцы радуются и благодарят И. В. Сталина за то, что советским не стал еще и остров Хоккайдо, чем вполне могла закончиться история с японской империей. Вот уж точно, не знают люди своего счастья. А кто им голову заморочил? Кто главный дока в искажении истории и значении результатов Второй мировой войны?

Сейчас Обама съездил в Хиросиму, но извиняться не собирался – не за что, да и не требуют этого официальные японские власти. Ведь это же якобы «атомная бомбардировка принесла победу над имперской Японией», а вовсе не реальный и полный разгром русскими Квантунской армии и выход Красной армии ровно к Хоккайдо. А ведь СССР начал войну с Японией уже после Хиросимы. И ничего не закончилось, пока не была выиграна собственно советско-японская война.

Постоянные «сигналы» и посулы пригласить В. Путина в Японию, которые регулярно звучат из уст Синдзо Абэ, не обеспечены реальным предметом переговоров, да и чисто процессуально выглядят неубедительно: ну зачем Путину туда ехать? Что ему, собственно, могут там предложить в принципе? Тем более – в обмен на японско-американский «прогресс» в вопросе островов. Несмотря на то что перспективу «конструктивного участия» Путина Синдзо Абэ «увидел» еще в июне прошлого года, сразу по окончании предыдущего саммита «группы семи», приглашение от него так и не пришло и вряд ли придет в ближайшее время.

5. Поля

5.1. Явление кукловода: США уже не в состоянии скрывать свою глобальную роль

Высокопоставленные чиновники президента Обамы да и он сам открыто заявляли, что случившееся на Украине – это их действия, их политика, их интересы. Сказано это уже не в отношении несуществующей политической субъектности Украины, а в отношении пусть условной, но все же пока не отмененной полностью политической субъектности Старого Света. Украина таким вот манером «идет в Европу», но хозяин тут – США, и эта самая «Европа» должна с этим считаться.

Теперь интересующая нас сущность говорит с нами сама – и не в режиме ввода нас в заблуждение (чего тоже никто не отменял), но донося до нас свое открытое намерение, от своего собственного имени. Мы имеем дело с явлением, феноменом, который мы и должны понимать как политическое. Феномен, явление представляют себя сами, говорят с нами, требуют внимания и понимания в первую очередь, и лишь после – наблюдения и исследования.

Почему сделано такое заявление? Что оно дает и что отнимает у политического субъекта? Налицо переход к публичности влияния и приказов, то есть осуществлению власти. США не могут больше осуществлять свою роль центра силы в режиме управления, скрытого как по средствам, так и по целям влияния, скрытой субъектности, в режиме действия, имеющего точкой приложения чужое действие. Теперь США вынуждены действовать сами. До самого последнего времени цветные революции происходили «сами собой», «естественно-исторически», благодаря «демократии».

Однако в период борьбы за Сирию (которую, в отличие от Ливии, Россия на быстрое растерзание не отдала) и возвращения Крыма в Россию мировому сообществу стало очевидно, что США ситуацию не контролируют. Все это произошло на фоне общей высокой изношенности декораций «прав человека» и «всеобщей демократии» как цивилизационной панацеи. Стали очевидны финансовые интересы США как безнадежного должника и намерение защищать эти интересы угрозой применения силы, в том числе и управляемой, т. е. чужими руками.

Очевидно, что границы американского контроля пролегают совсем не там, где хотелось бы главной стране мира. Уже Ирак не принес положительного финансового эффекта от захваченной нефти, ее хватило только на удовлетворение потребностей инициаторов войны. Бюджет же получил резкое увеличение долга. Уничтоженный Ирак перестал быть геополитическим балансиром антиамериканскому Ирану, который сам представляет собой американское фиаско времен двуполярного мира (но это не наш полюс власти лишил США Ирана!).

Что бы американцы ни хотели сделать с Украиной (а желания эти весьма противоречивые – и обобрать самим, и покормить ею европейских сателлитов, и использовать как таран против России), контролировать ее у них не получается. Олигархи Украины не очень-то сговорчивы, постоянно торгуются, воевать не хотят, с населением реально ничего сделать не могут, а одной только пропагандой еще воевать никто не научился.

Даже ведомый американскими советниками Янукович в последний момент отказался от выгоды и отказался подписать требуемое «здесь и здесь», не читая и бесплатно, а также без продолжения своего президентства. Его за это из офиса вынесли, невзирая на Конституцию и международные гарантии, – а дальше-то что? Кончилась «мягкая сила» – управление и пиар, выдаваемые за моральный авторитет.

Власть гораздо сильнее ограничена в средствах, в отличие от управления. Но ее средства жестче – она может требовать убытков и потерь, там, где управление должно соблазнять прибылями и выгодами, комфортом и гарантиями. Она может приказывать и не стесняться этого, в том числе главам других государств, их крупным чиновникам. Она может открыто угрожать военной силой, применять санкции, что возвращает нас к довоенному устройству мира, мира без управления и – снова – к угрозе новой войны.

Власть уязвимее управления, она нуждается в признании, она должна нести хоть какую-нибудь, но реальную, ощутимую ответственность. Власть должна дать хоть какие-нибудь основания для подчинения себе. Власть может уклоняться от создания государства в пределах своего действия, но требование стать государством всегда висит над ней. Власть над миром должна открыто не признавать чужие суверенитеты. Для всего этого у США не так много политического ресурса, точнее, его очевидно недостаточно. Выражается это прежде всего в том, что фактически выйдя во властную позицию, США по-прежнему пользуются старым арсеналом скрытого влияния и управления, или, по крайней мере, существенно опираются на него.

Динамика давления на Россию в связи с ее позицией по украинскому вопросу имеет явные и четкие признаки шантажа и опоры на угрозы, которые, скорее всего, исполнены не будут ввиду их политической нереалистичности. А если и будут – то именно потому, что они неэффективны, по принципу «чем хуже – тем лучше», без сценария и плана продолжения. Между тем шантаж с самого начала не имел успеха и сразу находился за границами эффективного применения.

Венец этого шантажа на сегодня – демонстрация намерения реально вооружить т. н. «вооруженные силы Украины» американским смертельным оружием. Он открывает политическую дорогу как минимум к симметричному вооружению адекватными средствами сил ополчения, а как максимум – к полноценному вводу российских сил на всю территорию востока соседней страны, что при этом, скрепя сердце, вынуждены будут принять и даже приветствовать Франция и Германия.

Чем кончилось столкновение вооруженной до зубов, на миллиард долларов, грузинской армии в Южной Осетии с русской армией, сейчас уже не вспоминают. Ждали-то взятия Тбилиси, а Тбилиси оказался России и даром не нужен.

Давление США на Россию все еще строится в технике принуждения к политически безосновательной капитуляции на основе предательства русской верхушки, то есть все еще по модели предательства Горбачева, отдавшего русский ключ к Европе, Восточную Германию, не только не в обмен на что-то, но даже без обязательств и гарантий сохранения военно-стратегического status quo. Позднее эта модель была преобразована в модель ручной олигархии, обязанной обеспечивать послушание США русского президента и русских депутатов, ради чего в 1993-м русская демократия была расстреляна прямой наводкой из тяжелой артиллерии.

США и сегодня думают, что, надавив на два десятка фигур в российской элите и обеспечив белоленточную толпу, которая будет изображать народ, они решат вопрос не только о контроле над Россией, но и, возможно, ее долгожданного демонтажа. Вряд ли это сработает, модель устарела. В России воспроизвелся институт монархической власти в опоре на устойчивое народное большинство и, в отличие от XIX века, на конституционный строй. Крупные капиталы в России работают на эту конструкцию и зависят от нее, не национализированы лишь остатки ельцинской деловой семьи, но их доходы резко сокращены падением рубля, а политическое положение весьма неустойчиво. Даже украинская олигархия под прямым и столь для нее долгожданным диктатом США сегодня ропщет и уклоняется, наблюдая, как стремительно сокращается ее кормовая база.

Санкции против России – также отстающее средство воздействия, также ставка на шантаж. «Страшен» для оппонентов России не убыток от них европейскому экспорту (что тоже весьма болезненно), а реальное принудительное движение России в рамках этих санкций к восстановлению собственных производств. Это движение к швейцарской экономической модели, где роль швейцарского банковского сектора как дополнительной поддержки для экономики вполне может сыграть российские сырьевой сектор и ВПК, что прямо противоречит целям США.

Падение рубля оказалось ограничено падением цены нефти, а гнать ее и дальше вниз у США нет ресурса – не 1980-е. Это не значит, что рубль обеспечен нашей нефтью и газом (способностью их добывать и продавать). Но это значит, что рубль обеспечен всей совокупностью нашей национальной деятельности, политической прочностью и стабильностью в первую очередь, а также защищаемыми этой прочностью и стабильностью системными отраслями экономики, в том числе и сырьевыми, но не только.

Удар США против нас нацелен прежде всего на доказательство и демонстрацию всему миру неустойчивости России, ее нестабильности, прежде всего политической. Это и есть путь к обрушению экономики любой страны, например Украины. Один раз с русскими это уже было – в 1992–1998-м. Сейчас они осознанно защищают свою политическую стабильность и хозяйственное ядро. Системный же запрет на потребление импорта России жизненно необходим.

В целом США отвыкли от реальной политики. Они больны болезнью позднего СССР: стали сами верить своей пропаганде. США, как и СССР, есть общество, где власть опирается на знание научного типа, широко понимаемое как социология (первой такой социологией был марксизм, он и сейчас остается для американского истеблишмента базовой парадигмой). Условие же любого использования научного знания – его постоянная проблематизация, метод, исходящий из его принципиальной относительности и неполноты. Но власть склонна догматизировать свои же основания, превращать знание в идеологию. Это начало конца. Это всегда потеря способности видеть и понимать явления, которые в принятую парадигму не укладываются.

Мир меняется, как любили говорить сами американцы в 1980-е и 1990-е. «Сигналы», как любят говорить сегодня наши американские «партнеры», поступают все более «громкие». Саркози прямо требует признать Крым русским и российским. Кипр собирается размещать русские военные базы. Турция собирается быть газовым терминалом «Газпрома». Испанский руководитель спрашивает, кто компенсирует уже потерянные Европой 21 миллиард евро, а ведь это только текущий подсчет. Меркель при всем ее «уважении» к Обаме поддержать войну в Европе не готова, хотя Украину ей нисколечко не жаль. Что же она будет делать при Трампе?

Никакими «переговорами» ситуация решена не будет, поскольку действующая политическая культура западного мира полностью оторвалась не только от права, но и от слова вообще, «курс» снова упал до нуля, слова вообще ничего не значат на Западе: ни в устах политиков, ни в рупоре СМИ. Кстати, как следствие, не работают и угрозы, поскольку они ведь не существуют без словесного изъяснения. Решаться же все будет только и исключительно в плане реальных действий.

5.2. Им нужен мир – и желательно весь

Президент США Б. Обама заявил о том, что законы для мировой экономики должны писать США, а не страны вроде Китая. Это высокая степень откровенности. Вместе с его же тезисами об исключительности американской нации и государства это все можно и нужно рассматривать как сформированную и сформулированную заявку на мировое господство. Отброшена притворная стыдливость в виде разговоров про «глобализацию» времен президента Клинтона, ушла в прошлое тема единства «цивилизованного человечества» в борьбе с терроризмом времен Дж. Буша-младшего. Есть открытая и более не скрываемая претензия на мировую власть, основанная на расистской идеологии исключительности, т. е. превосходства.

Западноевропейская ветвь цивилизации несет в себе идею превосходства как сущностно значимую. Деление на цивилизацию и варваров – важный принцип евроатлантического самосознания и самоопределения. Он сохранен и действует и сегодня, например, в теории и идеологии «золотого миллиарда».

Исторически превосходство Запада базировалось на науке и научном типе мышления. Прагматически наука (уровень научно-технического прогресса) всегда рассматривалась как решающее преимущество в войне. Именно на инженерно-техническом (научном) превосходстве были построены вся колонизация и все колониальные империи Запада.

Наука – это всего лишь способ (метод) организации человеческого мышления. Наука – это одна из технологий мышления. Во-первых, любая технология имеет свойство устаревать, а во-вторых, в ней нет ничего волшебного, она, как всякая технология, может быть освоена любыми другими людьми. Именно поэтому она и технология, а не что-то еще.

На сегодняшний день выяснилось: то, что Запад считал непреходящей естественно-исторической и даже природной основой своего превосходства и исключительности, оказалось с исторической точки зрения лишь временным тактическим преимуществом, которое практически исчерпано.

С одной стороны, мы видим, начиная со второй половины прошлого века, что количество действительно фундаментальных прорывных научных открытий стремительно снижается. Сама научная (инженерная) форма организации мышления освоена уже большей частью человечества на уровне, равном Западу, а на отдельных направлениях и опережающем его.

Когда президент США объявляет претензию на новую колонизацию теперь уже всего мира, он безусловно не учитывает того, что ситуацию столкновения вооруженных винтовками белых европейцев и индейцев с луками и стрелами воспроизвести невозможно.

Запад в обозримой исторической перспективе больше не будет иметь подавляющего превосходства в технологиях войны. Более того, сегодняшнее преимущество США в военной силе вот уже 30 лет базируется на растущем в геометрической прогрессии государственном долге. Государство-банкрот имеет самый большой в мире военный бюджет, в разы превосходящий бюджеты других стран. Это две стороны одной медали. США нужно иметь такие военные расходы, чтобы править миром, и, одновременно, США нужно править миром, чтобы вымогать ресурсы у других стран для содержания беспрецедентной военной машины. Америка не может начать сокращаться и снижать амбиции. Как только они попытаются это сделать – их будет ждать судьба, похожая на судьбу СССР, и это в лучшем сценарии. Именно сейчас для США наступает своеобразный момент истины, поэтому так откровенен был Б. Обама. Дипломатические «полутона» и тонкие технологии закулисного управления уже не работают. Попытка установления «атлантической» власти над миром – исторически обусловленный и безальтернативный сценарий для США.

Успехов на этом пути у США пока немного. Прежде всего, есть власть над мировой финансовой системой и диктат доллара. Безусловно, во власти «атлантов» находится Британское содружество. Также и младоевропейцы в лице Польши и Прибалтики такую власть признают и стараются служить ей. Но вот уже со Старой Европой возникают проблемы. Слабо, но она все же сопротивляется. В то же время Россия однозначно заявила о своем суверенитете и о том, что она никогда не подчинится.

В этой ситуации Украина – инструмент работы США и с Россией, и со старой Европой. Для США это высокая ставка. Они многим готовы пожертвовать, чтобы ее выиграть. Вот даже Иран начали реабилитировать. Стратегическая ошибка. Иран вышел политическим победителем из противостояния с США длинной в несколько десятилетий.

Желая досадить России и дополнительно мотивировать Европу, американцы подставились, позволив продемонстрировать Ирану пределы и границы возможностей современных США. Да, конечно, Иран можно попытаться уничтожить военным путем, как Ирак, как Сирию, но какова будет цена вопроса? Мы-то С-300 Ирану все же поставим. Пока что этот этап борьбы за свой суверенитет Иран выиграл, а США проиграли. Тем более важным и необходимым для США становится поражение России. Поскольку никакой проект мирового господства невозможен, пока существует целостная суверенная Россия. Мы уже не раз разрушали такие проекты. И наполеоновский, и гитлеровский. Такова наша историческая судьба. Россия в силу своей истории и географии, в силу уровня цивилизационного развития держит в своих руках ключи от гигантского континента Евразия, и пока это так – никакая мировая гегемония невозможна.

Киевский режим, воюющий с Донбассом и постоянно декларирующий, что воюет с Россией-агрессором, на самом деле воюет за установление американского мирового господства – но с явным опозданием. Украинцы сделали выбор, как они сами любят говорить, в пользу европейской цивилизации, а на самом деле в пользу американской власти.

Это выбор в пользу, как они думают, однозначного будущего победителя. Так киевская элита и часть украинского народа понимают призыв Б. Обамы «присоединиться к США на правильной стороне истории». Мы же должны понимать, что это не результат информационных войн или атлантической пропаганды. Пропаганда и промывка мозгов – всего лишь «конфетная обертка» для такого самоопределения.

Это действительно выбор в пользу хозяина мира. Это вера в цивилизационное и технологическое превосходство атлантистов, фундированная распадом СССР. Занять свое место в «пищевой цепи» господства цивилизации над варварством – вот подлинный мотив самоопределения киевского режима и его сторонников. Украинцы должны служить проекту нового мирового порядка так же и даже еще более преданно, чем, скажем, поляки или прибалты.

Украинцы, как кажется США, еще могут и воевать, и умирать за американские интересы, нанося ущерб России. «Укры» искренне верят в то, что США победят Россию, что Россия будет разрушена, и тогда они получат от гегемона заслуженное вознаграждение «натурой» и звонкой монетой. И свое место в новом мировом порядке. Да, пусть это будет не самое почетное и доходное место, но оно должно быть выше и лучше, чем судьба разрушенной России и покоренных россиян.

Западнизация (в терминах А. Зиновьева) есть новый тоталитаризм. Культурное разнообразие мира должно быть унифицировано, по планам атлантических авторов нового мирового порядка, в пользу западного капитализма, западной управляемой демократии, западного мировоззрения. Однако победа этого проекта отнюдь не предрешена. Не спешите записываться в «новые бандеровцы» и «новые власовцы». Их исторические прародители тоже считали, что перешли на «правильную сторону истории» и поспешили присягнуть новому порядку. Как выяснилось, они ошибались. Химера мировой власти – ложный объект западного атлантистского мышления, однако это придется в очередной раз исторически доказывать. Не привыкать.

5.3. Пробуждение Евразии

Шанхайская организация сотрудничества чуть младше, чем первое президентство Путина. Но только чуть-чуть – ей 15 лет. Не блок, не альянс, не союз. Что же это такое и что, казалось бы, может такое аморфное с точки зрения времен холодной войны объединение, да еще и из стран, которые так называемый цивилизованный мир Запада к «своим» не относит?

Стоит вспомнить, что и сама европейская цивилизация родилась на «задворках» мира великих и древних царств, в какой-то там «Древней Греции». А в ШОС уже сосредоточена почти половина населения планеты и пятая часть ее экономики, а также две самые мотивированные армии – российская и китайская, – неплохо вооруженные.

Свобода и гибкость формализации обязательств для стран-участниц в ШОС – это, с одной стороны, преимущество перед ЕС (пусть и оплаченное трудностями согласования позиций, но разве в ЕС таких трудностей меньше?). А с другой – возвращение к европейским же принципам цивилизационного единства, к тому, что в постнаполеоновской Европе называлось «европейским концертом», который даже воевать позволял друг с другом, но все-таки по некоторым правилам. «Европейскому концерту», в который была принята и совсем неевропейская Япония после реставрации Мейдзи, положили конец мировые войны.

Сегодня «концерт» возрождается, но уже в евразийском формате, имея более сложную конфигурацию, чем его предшественник 200-летней давности, и, возможно, более дальнюю и глубокую историческую перспективу. Скептики, маскирующиеся под прагматиков, трактуют ШОС как сугубо региональную инициативу, дескать, «хорошо, что в Центральной Азии будет больше дорог (а кое-где они появятся вообще впервые) и меньше конфликтов, но это же – только в Центральной Азии».

Тут самое время вспомнить, что такое регион.

Регион – это узел взаимодействия многих государств и экономических агентов, многие из которых, в свою очередь, мультигосударственны, межгосударственны, трансгосударственны. Регион – это географически выраженный полюс организации всего мира по тому или иному признаку, оборотная, диалектическая сторона глобализации. Собственно, глобализацию и направляют по тому или иному пути, создавая или разрешая так называемые региональные проблемы.

Британский мир подарил всему человечеству как минимум два узла кажущихся неразрешимыми региональных конфликтов. Такими их представляют всеми доступными актуальными политическими средствами именно англосаксы, сегодня возглавляемые США. Один конфликт – между частями бывшей колониальной Индии: мусульманским Пакистаном и собственно Индией, преимущественно индуистской и решительно немусульманской.

Второй – безнадежный узел афганского конфликта, который пытался разрубить, подобно гордиевому узлу, и не смог поздний СССР. Американская интервенция в Афганистан, ставившая цель прямо противоположную: добавить к хаосу энергию «импортной демократии», напротив, своих целей достигла. Один многократный рост производства наркотиков в Афганистане (ставший частью бизнеса и самой американской армии) говорит сам за себя.

Разгребать последствия вмешательства в наши континентальные дела со стороны островитян – как с «маленького острова», где только что грянул Brexit, так и с «большого», занимающего почти всю Северную Америку, – придется нам. Поэтому не случайно в это коллективное «мы» в Ташкенте, на юбилейном саммите ШОС, вошли те самые Индия и Пакистан, до относительно недавнего времени – рычаги деструктивного влияния США в регионе.

ШОС, начиная с работы с самыми горячими точками Евразии – индо-пакистанским конфликтом и афганским узлом, – с очевидностью развивается как система коллективной континентальной безопасности XXI века. А где есть такая система, неизбежно возникают и возможности экономической синергии, дающей толчок и глобальному экономическому развитию. При этом усилия России на сирийском направлении органично вписываются в эту стратегию новой континентальной безопасности.

Если не полениться и открыть текст Ташкентской декларации, подписанной странами – участницами ШОС, включая и вновь присоединившиеся Индию и Пакистан, то нельзя не заметить, что ШОС позиционирует себя как глобальная сила, страхующая не совсем справляющуюся с вызовами современности ООН.

Не Совет Безопасности ООН с его застывшим в объятиях ядерного сдерживания конфликтом США против России, а всю большую «коллегию» стран, достаточно беспомощно взирающую на растущие числом и мощностью глобальные проблемы. То, что страны-участницы ШОС связали себя скорее «слабыми», чем «сильными» организационными ограничениями, оставляет пространство и надежду на реанимацию реального международного права, которого так мало осталось в ООН. И которое так жизненно необходимо мировому сообществу государств-наций.

Символично, что на пресс-конференции, посвященной закрытию Ташкентского саммита ШОС, Владимиру Путину пришлось в основном комментировать Brexit. Не мы этот Brexit, конечно, организовали, как уверяют некоторые западные деятели, борющиеся, как они сами утверждают, с «русской пропагандой». Но при этом льющие воду на мельницу этой самой «русской пропаганды». Запутались, видно, как и с самим Brexit. Но то, что русские явно вышли со своей глобальной интеграционной стратегией на оперативный простор, как говорят военные, кажется, не подлежит сомнению.

5.4. Исконно прусская. Бесспорно русская

В свое время немцы превратили Восточную Пруссию в неприступную крепость, которая если и не должна была полностью остановить «советские орды», то хотя бы надолго затормозить наше продвижение на Запад и позволить Германии избежать русской оккупации – безоговорочной капитуляции, окончательного падения нацизма.

Поэтому и брали эту неприступную крепость быстро, с ходу. Со всеми вытекающими последствиями. Близкий родственник одного из нас, фронтовой разведчик, получивший полдюжины пуль в спину в водах реки Преголи, по улицам Калининграда ходить спокойно не мог. Он помнил все пулеметные гнезда, доты, подворотни и окна, откуда извергалась смерть. Вместе с несколькими килограммами мышц спины он утратил всякую возможность думать о гипотетическом возвращении немцев в город вообще, и уж совсем чудовищным показалась бы ему мысль о том, что эти милые люди принесут с собой блага культуры, которые мы не можем обеспечить себе сами.

Следующее поколение несколько поменяло свои реакции. Однажды к нашим знакомым во время воскресного обеда вошли в дом незнакомые пожилые люди, причем через дверь, о существовании которой все давно забыли и считали ее частью стены; когда оказалось, что это немцы, выселенные из этого самого дома при переходе территории к СССР и что ключ от двери был закопан ими под дубом во дворе, наши знакомые умилились необычайно, усадили незваных гостей пить чай, так и не задавшись вопросом: а хорошо ли и правильно ли, что эти «туристы» – а они валом повалили в Калининград в 1990-е – считают этот дом по-прежнему своим? Примирение примирением, но земля эта теперь наша, и перед тем как зайти в гости, если, конечно, хозяева вас ждут, следует как минимум постучаться.

Начиная с самого роспуска СССР, Германия, вернувшая себе восточные территории бывшей ГДР, но никак не Восточную Пруссию, не оставляет культурными заботами Калининградскую область и сам Калининград. За восстановление любого признака немецкого культурного присутствия немцы готовы платить валютой и не скупиться.

Население Калининградской области весьма специфично и по-своему уникально. По сути, это одно из самых интернациональных и мультиэтнических населений субъектов Российской Федерации. Люди ехали сюда со всего Союза, а после его упразднения – продолжали приезжать, спасаясь от постсоветских демократий и монархий, возникших за пределами сжавшейся России. Эти люди пустили корни на новом месте. Они вынуждены были действовать достаточно предприимчиво. Без большой натяжки можно провести некоторую аналогию объединяющего их характера с характером американского народа. Разница – и фундаментальная – состоит в том, что с «метрополией», от которой они оказались территориально оторваны, их не разделяет «война за независимость».

«А хорошо бы, чтобы разделяла» – такая концепция просто обязана присутствовать в арсенале антироссийской и антирусской геополитической деятельности и идеологии.

Следуя этой концепции, в головах и сердцах калининградцев нужно поселить мысль и ощущение уникальности, которая не только вытекает из их прошлого и происхождения, но устремлена в их будущее, в котором они могут и должны думать о себе как об особых, исключительных россиянах. Как о «европейцах» больше, чем весь остальной российский народ. Им надо внушить, что таким «европейцам» будут особенно рады в «материнской Европе» и, разумеется, в первую очередь в Германии, что от этого «опережающего движения на Запад» выиграют и сами калининградцы, и страна в целом. Кстати, Россия, честно говоря, не в состоянии обеспечить Калининграду то, что может обеспечить Европа. Не надо мешать калининградцам в этом стремлении, не надо сдерживать их.

Вообще, федерализм в России «не настоящий», а был бы «настоящий» – все территории делали бы что хотят, а уж Калининград бы точно ездил в Европу без виз, вплоть до самого окончательного и необратимого предательства. Заметьте, никакого «сепаратизма».

Все эти идеологические построения мы наблюдаем на материале украинских злоключений последних 25 лет: пересмотр самой сути Великой Отечественной войны вплоть до обратной; полная фактическая реабилитация немецкого фашизма; установление идеологического значения вышиванки на таком уровне, когда ее обладатель получает право убивать несогласных… Вера в Европу и, конечно же, в США, основанная на тайном стремлении быть «с победителем».

Конечно, калининградцы – не украинцы. Наши люди находятся в поле русской политической культуры, и задурить им голову до такой степени, как киевлянам или одесситам, не удалось. Но с «культурой и Европой» мы еще хлебнем проблем. Это все далеко не безобидно.

Сладкие речи приятно слушать. Пусть даже от них еще и не появляется во рту халва. Но ведь добрые европейцы, добрые немцы только и заняты тем, что готовят нам наши любимые десерты и лакомства, правда же? Вот только что подадут на основное блюдо?

5.5. Организованная деградация Европы: полигон «Украина»

Новая Европа, создаваемая США на месте старой, будет именно такой, какой является сегодня в плане социальной технологии управления Украина.

Украинцы искренне верят, что «в Европе» или «с Европой» их ждет если не рай, то, во всяком случае, куда более обеспеченная, свободная и стабильная жизнь, нежели при реальной независимости и опоре на свои силы или тем более в сфере влияния России. Свой «путь в Европу» Украина рассчитывает пройти при активном содействии и открытом руководстве со стороны США. Украинцы слепо верят в «евроремонт» своей страны, боятся опоздать на последний пароход в европейском направлении, не отдавая себе отчета в том, что они, скорее, не аутсайдеры, а, наоборот, лидеры реального европейского процесса.

Они сегодня уже куда большие универсальные европейцы, чем граждане старых, развитых стран Западной Европы, которым только еще предстоит догнать Украину на пути подлинной новой европеизации. Поскольку никакого другого подлинного европейского проекта/процесса, кроме организованной и последовательной десуверенизации и деградации европейских государств, превращения их во второсортное-третьесортное подобие США (которым последние все легче могли бы управлять и командовать) в действительности нет.

Переворот и гражданская война на Украине, возвращение Крыма, вступление России в борьбу за сохранение Сирии привели к вынужденному выходу США из тени и проявлению той управляющей роли, которую они играют в Европе, а также состояние политической самоопределенности, или, точнее, полной несамоопределенности самой Европы.

Последнее – важный вывод для всей нашей внешней политики последних 30 лет, начиная с перестройки и надежды на «общеевропейский дом». Отпуская Польшу в объятия «Солидарности» и Леха Валенсы (1990), отпуская ГДР в объятия ФРГ (1990), отпуская обе эти страны в объятия США, отказываясь от своих «50 процентов акций» в управлении послевоенной Европой, мы надеялись и рассчитывали на потенциал независимости освобождаемых нами европейских стран, на политическое возрождение Европы. Именно от этого гипотетического европейского политического субъекта мы ожидали исполнения обещания о не расширении НАТО на восток, как соответствующего глубинным интересам гипотетического европейского нейтралитета.

Сегодня ясно, что наша ставка на Европу оказалась необеспеченной исторической реальностью. Освободив от себя свою половину Европы, мы просто уступили власть над ней США, которые немедленно воспользовались предоставленными возможностями. Оказалось, что никакой Европы самой по себе просто не существует.

Европейский союз (1992) представляет собой не федерацию и не конфедерацию государств-членов, выражающую их коллективную волю, а надгосударственную бюрократию, связывающую и подчиняющую подконтрольные государства. Еврокомиссия («правительство» ЕС) реально не подчинена никаким демократическим процедурам со стороны «граждан». ЕС не имеет своей армии и не несет никакой политической ответственности. Он является прямым продолжением институтов послевоенной сверхвласти над Европой, виновной в развязывании мировых войн, только уже без нашего русского участия. ЕС занял освободившееся место СССР в европейской политике. Разумеется, было бы странным для России стремиться войти в такой союз в какой бы то ни было роли.

Включение в ЕС восточноевропейского пула стран уже в XXI веке окончательно поставило под американский контроль старые страны Европы, которые были теперь лишены уже не только возможностей маневра между двумя мировыми центрами силы, но и остаточных ресурсов суверенитета за счет солидарности европейского «ядра» – наиболее экономически развитых стран. Сегодня от этих стран открыто требуют порвать со всеми историческими традициями своей государственности, со всей своей культурой – во всех проявлениях, которые реально организуют социальную жизнь и влияют на нее. Неясно даже, имеет ли право на существование хотя бы своего рода музей мертвой европейской культуры. Скорее всего, нет, если европейская культура и история будут представлены там сколько-нибудь правдиво и достоверно.

Социальное тело европейских народов должно быть нашпиговано выходцами из чуждых культур и социумов, при этом находящихся в обиженном, конфликтном отношении к коренным европейцам. Это очевидный аналог черных рабов, которых американское общество не переварило до сих пор. Значит, этим же вирусом должен быть ослаблен и организм европейского социума. Европейская политическая культура (культура суверенитета) должна быть заменена (и успешно заменяется) стандартной идеологией различных национализмов, при этом новый немецкий или французский национализм ничем принципиально не отличается от столь же искусственного и неспособного к политическому самоопределению украинского национализма.

Самое главное, Европа – прежде всего развитая Западная Европа – должна быть лишена своего главного экономического достояния, промышленного капитала. Без этого невозможна даже гипотетическая реиндустриализация США, а без последней – выход США из долговой ямы и освобождение от промышленной подчиненности Китаю.

Европейские товары сегодня – это элитные товары на рынке США, а китайские товары – массовые. Падение жизненного уровня граждан США должно происходить на уровне гораздо более значительного падения уровня и качества жизни именно развитого ядра старой Европы, потому что никакие другие сравнения ни с кем другим не успокоят расистское в своей сути население США. США вовлекают Европу в зону свободной торговли и экономического партнерства с собой точно с теми же последствиями для Европы, с какими в такой же механизм свободной торговли и партнерства Европа вовлекла Украину и Молдавию.

Модель идентичности, вовлекающая жителей Украины в процесс организованной деградации, а именно: «хочу быть украинцем (не русским), чтобы на самом деле быть европейцем, чтобы на самом деле быть второсортным-третьесортным американцем» – применяется точно так же и к немцам, французам, шведам. Итальянская мечта о США сформировалась в 50-е и 60-е. Она жива и сегодня.

Украинцы являются сегодня безусловными лидерами этого подлинного процесса новой европеизации, хотя перед ними такими лидерами были прибалты, а перед прибалтами – поляки. Чем более примитивным, искусственным и формальным является стартовый национализм этой формулы идентичности, чем более абстрактным и утопическим – европеизм ее второго звена, тем более необязательным, расплывчатым и удобным для манипулирования является обещанный американский финиш.

Новая Европа, создаваемая США на месте старой, исторической и культурной, будет именно такой, какой является сегодня в плане социальной технологии управления Украина. Украина – образец и экспериментальный прототип, а вовсе не аутсайдер процесса.

Другое дело, что нам, русским, как говорил великий спортивный комментатор Озеров, «такой хоккей не нужен».

Мы остаемся исторической европейской страной – самой большой по территории и населению, самой продвинутой по заходу в историческое будущее, где научное знание применяется не только для создания средств производства, но и для осуществления власти.

В отличие от США, это социальное знание власти мы строили как публичное, а не тайное. Мы не удержались в этом сложном будущем, но опыт его проживания у нас есть. При этом мы обладаем изначальными установками европейства, неискаженной христианской верой. Наша политическая культура суверенна.

Надо понимать, что США изначально возникли как проект глубоко антиевропейский, как общество сектантов и диссидентов, как альтернатива европейским сословным социальным традициям. Спустя два века вернувшись в Старый Свет на гребне своего геополитического успеха в ходе Второй мировой войны, получив контроль над разрушенной и виновной в мировой бойне и зверствах Европой и почти не воевав, по европейским меркам, США не смогли сразу и полностью ликвидировать европейскую цивилизацию только из-за нас. Хотя мы подвинулись после роспуска СССР как политического проекта по продвижению коммунизма, освободив Восточную Европу для влияния США, социалистическая в своей культурной основе Российская империя осталась – последняя собственно европейская страна.

То, что разрушение основ европейской цивилизации идет под лозунгами «европеизма», нормально для применяемой в процессе организованной деградации идеологической техники. В этом даже есть некоторое очарование диалектики для ностальгирующих марксистов. Но поддаваться на провокацию украинского европейского лидерства не стоит. Платой за соблазн будет мучительный, небыстрый, болезненный процесс умирания, неизбежный при добровольном отказе от собственной сущности.

5.6. Почему разрушается Украина?

Украина упустила свой шанс стать историческим государством, настоящим конкурентом и соперником современной России.

Украину разрушают. Создание на месте стабильного и процветающего по меркам так называемых «развивающихся» стран, европейского социума настоящей черной дыры на африканский или арабский манер еще недавно трудно было себе помыслить, а сегодня эта перспектива до ужаса реалистична и краткосрочна.

Почему это вообще стало возможным? Как, за счет чего это происходит? Можно ли подобное сотворить с любым другим социумом? В чем специфика этого процесса? Наконец, какой естественный процесс используют «разрушители» (кем бы они ни были и чем бы ни руководствовались), что именно должно усилить искусственное воздействие по разрушению, чтобы стать его механизмом и источником энергии?

Первое, что следует отметить в специфике «естественного» процесса разрушения Украины, так это его «естественность» только по отношению к внешним субъектам. Украина пока разрушается не как уже мертвый организм, то есть только лишь через утрату внутренней связности и сложной организации социальной материи. Украине поручено и предписано разрушаться, она реализует определенную программу разрушения, она саморазрушается. Украина саморазрушается аналогично тому, как саморазрушается человек под воздействием зависимости от алкоголя, наркотиков или другого порока (разврата, например), часто совершенно осознанно, целенаправленно, да еще и апеллируя к своему праву поступать с самим собой как угодно.

На чем основана программа саморазрушения Украины? Каковы ее ресурсы?

Лоскутность, составленность современной Украины как «самостоятельного государства» из совершенно разных исторически по-разному формировавшихся обществ – даже и без учета Крыма и Донбасса – общеизвестна. Современную Украину создавали Ленин и Сталин при некотором участии Хрущева. Интегрировать ее могла только имперская доминанта, а после ее падения – вхождения в состав объемлющего политического проекта – СССР и наднациональная, надгосударственная идеология коммунизма, являющаяся инструментом сверхвласти.

Дезинтегрирующая идеология национализма, выращенная за пределами самой Украины и впрыснутая ей в качестве инфекции сознания, призвана вызвать иммунное отторжение разнородных частей друг от друга. Ибо украинскому национализму не по пути с польским, русским, венгерским, татарским национализмами – и прочим иже с ними. Эта технология задействовалась еще против Российской империи и разрабатывалась в Старой Европе уже в XIX веке.

Дезинтегригрующая иделогия демократизации провозглашает не только борьбу за всякое этническое самоутверждение, но и любое групповое противостояние вообще, поскольку является не демократией как таковой, т. е. обустройством власти и государства, а революцией, уничтожением всякой власти, в особенности – государственной, переходом к состоянию «войны всех против всех». Эта идеология импортируется по всему миру США и является разработкой второй половины XX века.

Однако все это само по себе не обязательно должно быть принято социумом, подлежащим самоуничтожению. Против подобных программ существует иммунитет. В чем он заключается? Дело в том, что государство невозможно организовать в любом месте, в любое время и в любых границах, как того, возможно, хочется самому влиятельному субъекту власти, которого только можно себе представить. Государства складываются исторически – не любые, не всегда и не везде.

Для учреждения государства вовсе не достаточно законов и экономических предпосылок, естественных географических границ и власти как таковых. Для появления государства нужен народ, популяция (в современном мире – политическая нация), то есть работающие способы общежития, позволяющие социуму вмещать требуемое разнообразие и численность людей, их групп, семей, родов, составляющих народов, организаций экономического и политического назначения, религии – одну или много.

Эти работающие способы общежития, определяющие способность социума к историческому выживанию, а также масштабы его существования в пространстве и времени, в общем виде известны как культура. Политика и экономика, то есть цивилизация, прикладная техника концентрированного общежития, определяются культурой не в смысле пресловутых «ценностей», а в смысле буквальной исторической причины существования. Лишившись своей культуры и традиции, механизмов передачи исторического опыта цивилизация умирает. И никакая экономика ей не поможет.

Можно, однако, не ждать естественно-исторической смерти культуры – как, например, культуры западной, чья смерть неизбежна в обозримом историческом будущем с точки зрения европейской философии – немецкой как минимум, но во многом и французской.

Можно убедить некоторый социум в том, что он сам должен отказаться от действительной, но «вредной», «чуждой» ему культуры, а воспользоваться при этом сможет некоей «своей», реальные исторические координаты и формы которой, впрочем, столь расплывчаты, что могут восходить хоть к Христу, хоть к фараонам египетским, хоть вообще к неолиту. Если это удастся, то внутреннее обрушение социума может быть достигнуто в сроки, мгновенные в историческом масштабе.

Украина убеждена, что она должна избавиться раз и навсегда, полностью и без остатка от русской культуры. За этим вычетом украинство представляет собой реликтовое славянство со всеми его проблемами, сохранившимися под монгольским и польским игом – междоусобицей, предательством как политическим обычаем, неспособностью занять территорию имперского масштаба.

Любой более-менее здравосмысленный исторический взгляд на эту ситуацию никаких принципиально иных выводов не дает. Можно при этом быть врагом России, можно даже воевать с ней, но на основании только этого исторического базиса, русской же культуры, другого базиса просто не существует. Ничего противоречивого в этом нет.

США стали вторым суверенным социумом англосаксонской культуры, каковая лежит и в основе существования Объединенного Королевства, союза Англии, Шотландии и Северной (уже сегодня) Ирландии. Единство культуры не помешало этим двум социумам воевать друг с другом. В современном мире есть еще три крупных государства все той же англосаксонской культуры – Канада, Австралия, Новая Зеландия. Таковым же, вполне суверенным, и совсем не обязательно дружественным России, могла бы быть и Украина, но на основании исключительно самой же русской политической культуры. Этот единственный вариант подлинного, то есть государственного «украинского суверенитета – то есть второго русского суверенитета на территории Украины – реализован не был.

Поэтому не стоит страдать о том, что якобы на Украине сегодня «русские воюют с русскими». Это не так. Русская культура остается на стороне Донбасса, пытаясь воспроизвестись и утвердиться на территории Новороссии. Со стороны Украины, по сути, не воюет виртуальная, несуществующая «украинская культура», постоянно распадающийся артефакт, время жизни которого настолько мало, что его приходится «обновлять» после каждого поражения от ополченцев, при каждой волне мобилизации.

Заметим также, что фашизм в собственном смысле слова ничего не даст Украине для государственного строительства, так как представляет собой чисто политэкономическую технологию межклассовой солидарности, требующую уже исторически существующего культурного базиса. Итальянский, немецкий, венгерский, чешский, испанский, португальский фашизмы им в разной, но достаточной степени обладали. А был ведь еще и фашизм британский. Попытка же представить в качестве необходимого украинского культурного базиса совокупность стихотворения Тараса Шевченко «Заповит», вышиванки и героизированной биографии Степана Бандеры обречена на провал даже в плане пиара.

Западная Европа с высоты прожитого ею исторического опыта с известной долей садистского удовольствия наблюдает за украинскими культурнотехническими муками, точно зная, что в этом регионе ничего, кроме русской культуры, не было и не будет и что добровольный отказ от нее сорока миллионов человек означает их эффективное самоистребление. Западная Европа сама русскую культуру любит, ценит и считает в реальной политике своей неотъемлемой частью, но самих русских, с точки зрения Запада, могло бы быть при этом и существенно поменьше.

Подчеркнем еще одно обстоятельство. Саморазрушение Украины не имеет ничего общего с такими процессами, как, например, имевшие место в разные времена разделы Польши. Польша – в отличие от Украины – сложившееся государство с весьма агрессивной культурой, которой всегда было свойственно стремление выйти за границы исторически доступного ареала освоения, это своего рода неудовлетворенные имперские амбиции. За эту несоразмерность претензий реальным возможностям Польша и платила искусственным расчленением, но всегда восстанавливалась, а в последний раз получила от СССР в подарок еще и кусок Германии.

Украина же, будучи искусственно, внешними силами сшита, как цыганское одеяло, из того, из чего она никогда не состояла, упустила свой шанс стать историческим государством, отбросив то единственное начало социокультурного синтеза, которое досталось ей от бытия в рамках Российской империи и СССР и которое только и могло дать ей шанс стать настоящим конкурентом и соперником современной России в исторической игре на разнице интересов Западной Европы, США и постсоветской России.

Кому нужна единая Украина? И в какой политической культуре возможно существование единого государства Украина?

Дело не только в том, что Украина настолько нам близка, что представляет собой нашу «внутреннюю» проблему, тем более что в мире глобального влияния разделение на внутреннюю и внешнюю политику уже не работает. Украинский разлом показывает нам всю неприглядную анатомию современной мировой власти, современной демократии, он дает нам представление о проблеме выживания культурного и цивилизованного народа, которая превращается в смертный исторический приговор, если народ не способен обратиться к действительно доступной ему политической культуре, к преемственной исторической традиции и практике сохранения и развития своего народа. Нужно иметь «свое» государство. А какое государство считать «своим»?

Практическое понимание политического, владение политической культурой не может возникнуть на пустом месте. Политика – это искусство исторически возможного. Выживают те страны-государства, власть и народ которых вместе (пусть даже в конфликте друг с другом) способны отказаться от иллюзий и увидеть действительно необходимое, то, что нужно и должно делать в данный момент.

В политике нет друзей, но обязательно есть враги (пусть еще и не дошло до войны). Знать своих врагов, несмотря на всю их успокаивающую маскировку, – значит быть политически грамотным. Современная всеобщая демократия занимается максимальным оглуплением каждого человека, попавшего в поле ее влияния, но это не значит, что исчезает политическая компетентность как таковая, просто происходит ее монополизация действительной властью, подлинная политическая позиция тщательно маскируется.

Но правда все равно выходит наружу, это мы и зовем историей. Вопрос в том, доживешь ли до правды и поймешь ли ее.

Увы, но, вопреки мечтам идеологов современного украинского национализма, обращенным исключительно в воображаемое прошлое, украинская политическая культура никогда не существовала, вне зависимости от того, насколько древнее египетских пирамид окажутся «укры» при очередном переиздании украинского исторического фэнтези.

Более реалистичные попытки обосновать существование именно украинской политической позиции апеллируют к Киевской Руси и Запорожской Сечи. Однако Киевская Русь политически не подошла даже к феодальной культуре, оставаясь в плену родоплеменных отношений. А потом пришли монголы, которых сменили поляки. Запорожская Сечь была поселениями вооруженных людей без определенных территориальных границ. Эти люди довольно быстро, по историческим меркам, поняли, что сами они не только не смогут защитить себя от власти настоящего государства – Польши, но и вообще не представляют собой самодостаточного по меркам XVII столетия социума, способного к самостоятельному воспроизводству. Для становления общества недостаточно уметь махать саблей и стрелять из пищали. Проявив политический разум, запорожские казаки осознанно вошли в сообщество русской политической культуры, что создало возможность для выживания и развития украинского народа.

Украинское государство – как зависимое, но тем не менее уже именно государство – создали большевики. Они же проводили последовательную украинизацию, усиленное распространение украинского языка. Передача Крыма в состав УССР была актом укрепления советского украинского государства. Украина имела голос в ООН. Единство политической культуры оставалось принципом этого действия.

Советский (коммунистический) период развития русской политической культуры, стоящей равно как на имперском опыте, заимствованном у Византии (Рима), так и на постмонгольской идеологии единого пространства континентального масштаба, был также следующим после периода православной империи шагом ее исторического развития. Этот шаг никуда не делся, он и сегодня является элементом русской политической культуры, по отношению к этому элементу мы сегодня переживаем превращение его в исторический опыт, все больше понимаем его значение, его возможности и ограничения. Можно сказать, что советский элемент становится культурой на наших глазах. Идея создания самостоятельной украинской политической культуры абсолютно утопична не только потому, что у такой культуры нет исторического источника. Такого на деле просто не допустят другие политические культуры – ни русская, ни американская (США), ни традиционно европейская.

Для рождения новой политической культуры нужны процессы иного масштаба и продолжительности, нежели происходящие сейчас с Украиной.

Главным носителем украинской политической утопии стал «пассионарный» Запад Украины, ее католическая провинция. Под знаком этой пассионарности прошла вся политическая история постсоветской Украины – пока «пассионарии» не пришли к власти. После чего они немедленно развязали гражданскую войну с прицелом на войну с Россией – подстрекаемые, разумеется, извне, но в этом акте выразилась суть их собственной политической позиции. Решили исправить ошибку Богдана Хмельницкого, так сказать.

Кроме очевидной политической нелепости и бессмысленности этого акта именно для самой Украины, «западенцы» своими руками создали другого «пассионария», собственного антипода – вооруженный Донбасс, политическая позиция которого реалистична, проста и понятна: либо самостоятельное государство Украина на основе русской политической культуры, либо никакого. Это, в отличие от западно-католических мечтаний, не утопия – британская (английская) политическая культура имеет аж пять таких государств, не считая по мелочам: Великобритания, США, Канада, Австралия, Новая Зеландия. Русская политическая культура – минимум два, Россию и Белоруссию, а на деле в этой же орбите находится и Казахстан. Такая позиция Донбасса полностью совпадает с политической позицией России.

То, что никакой украинской политической культуры нет и не может быть, признает и сама украинская пропаганда, содержание которой сегодня дрейфует от надежды пристать к европейскому берегу к еще более утопическому желанию – пристать к берегу американскому (США).

Если у Западной Европы еще есть хотя бы теоретические интересы, синтетичные и синергичные собственно украинским интересам (хотя основа европейского интереса – использовать, использовать и еще раз использовать украинцев и их территории); если эти интересы носят условно мирный характер (война не является целью сама по себе, но может быть средством), то для США Украина – это в чистом виде топливо для войны ради самой войны и территория для охоты и собирательства.

Стать частью британской политической культуры можно, только в ней родившись. Эта культура принципиально расистская, таких условий принадлежности не выдвигает даже традиционно европейская политическая культура, хотя именно она сформулировала принцип мирового цивилизационного превосходства европейцев. Британская политическая культура создает государства, истребляя местное население, зачищая территорию. Общество британской политической культуры – самое закрытое, формировавшееся всегда на самой окраине европейского мира, всегда ему противопоставленное. Питать надежду войти в него таким способом, как это сейчас делают украинцы, – значит проявлять верх политической наивности.

Русская политическая культура, напротив, самая открытая из существующих. Она обладает потенциалом создания новых государств, не ограниченных требованиями этнической чистоты или вообще наличия титульной нации. За такими государствами будущее. Русская политическая культура строится на основе опоры на собственные силы, нацелена на воспроизводство человека как на главную цель. Она и сильна этим человеком. Поэтому мы и вправду ни с кем не хотим воевать и не собираемся никого грабить – ни прямо, ни косвенно. Все это гораздо важнее формальных, а самое главное, лживых рассуждений о необходимости «демократии».

Западной Европе никакая единая Украина в принципе не нужна. Есть югославский сценарий, да и без него осваивать такое пространство и такое количество людей европейцам нужно по частям. Единственное, что удерживает Европу от раздела Украины, – это понимание, что едва ли не большая часть Украины тогда немедленно переместится в зону русского политического влияния. Для этого лишь временно Украина в рамках европейской политики искусственно удерживается как целое через опору на западноукраинский пассионарный субъект, ресурсы которого, однако, убывают. Дальнейшего решения у европейцев нет.

В отношении США о какой-либо единой Украине как политической цели говорить не приходится вообще. Украина для США – таран против России. Насколько долго таран выдержит при интенсивном употреблении? США нужна территория для военного базирования, но совсем не обязательно такое большое и единое государство. Только украинская политическая наивность могла предполагать, что американский сценарий несостоявшегося крымского кризиса предполагал сохранение Крыма в составе Украины. Крым нужен самим США.

Национальный акцент планируемого США конфликта в Крыму предполагал бы установление там татарской нации как титульной. Отделение Крыма от Украины. Создание территории по типу Косово под военным протекторатом США. Втягивание в этот процесс Турции (с прекращением, таким образом, ее отношений с Россией). Неограниченное военное присутствие США в Крыму. Разрушение геополитического режима Черного моря в связи с появлением нового «субъекта». Это – программа-минимум.

Единую Украину сегодня удерживает Россия (вполне в духе советской имперской политики), проводя «непредсказуемую» и «коварную» политику отказа от вторжения и «взятия Киева» (а США и Европа об этом русском вторжении мечтают). Удерживая украинское пространство от скатывания в хаос, пусть и внешней, но стабильностью своей политической позиции. Поддерживая политическую позицию вооруженного Донбасса по сохранению государства, Украина в поле русской политической культуры. Политический пиар, средствами которого западноукраинские пассионарии при поддержке США работают с населением страны, как и любой пиар, на длительный срок эксплуатации не рассчитан. Он должен прикрывать спецоперацию (как с оружием массового поражения в Ираке), а потом о нем забывают.

Сегодня в сознании украинцев во всем виновата Россия, но завтра или послезавтра точно так же станут виноваты во всем Европа и Америка (США). От любви до ненависти – один шаг. Пиар всегда имеет отдачу, обратную волну, когда обман вскрывается. Будет ли еще к этому моменту существовать Украина (Ирака де-факто уже нет, как и Афганистана, и Ливии)? Сохраняя единую Украину, Россия оставляет ей шанс вернуться в поле русской политической культуры и продолжить свое государственное развитие.

5.7. Логика лжи: столкновение с всеобщей управляемой демократией

То, что весь западный дискурс в отношении событий на Украине и нашей в них роли является ложью, сегодня стало явным. По крайней мере, это очевидно для нас. Что делать в этой ситуации? И что она означает?

Естественная реакция ведет к попыткам переубедить сам Запад: вы ошибаетесь, вы не правы! Или как минимум переубедить целевую аудиторию Запада – мир. Или хотя бы саму Украину.

Однако даже герои репортажей из ДНР и ЛНР – если они сами не ополченцы – повторяют одну и ту же формулу: почему наша власть нас расстреливает? Почему наша власть не оставит нас в покое? Ведь мы просто хотим мирной жизни! То есть «наша власть» для пострадавших, для жертв – все равно в Киеве. Пока еще в Киеве? Возможно. Факт в том, что люди юго-востока не понимают происходящего, несмотря на то что происходящее пришло к ним домой.

5.7.1. Нужно ли спорить с ложью?

Спор так или иначе подразумевает суд третьей силы. Вообще подразумевает суд. Вступая в спор, мы ставим себя в положение стороны. То есть наше знание о том, что мы делаем (а что нет), мы сами тем самым признаем спорным.

Приобретаем мы при этом или теряем? Теряем. Сторона, которая заведомо лжет (знает об этом), делая свою позицию спорной – то есть с некоторой вероятностью допустимой, – приобретает или теряет? Приобретает.

5.7.2. И наконец – а судьи кто?

Ведь любой суд – это власть. Его цель – иметь юрисдикцию над конфликтом и не допускать к этому никого другого. Доказательства (любые, в том числе экспертиза) не имеют силы сами по себе. Они приобретают силу только при принятии и оценке их судом. Суд (судьи, присяжные) судят по внутреннему убеждению. Так кто же будет нас судить? И что делать, если судьи и противная сторона критическим образом совпадают?

5.7.3. Не лучше дело обстоит и с логическим инструментарием спора

Логика – то, что создано Аристотелем после Сократа и Платона – интересовалась только высказыванием истины. Ложные высказывания для логики самостоятельного интереса не представляют. На их счет логика ограничивается утверждением, что из ложного высказывания можно вывести что угодно. Между тем ложь обладает своей развитой формальной структурой. Ее преподавали всем желающим софисты, против которых выступил Сократ. Софисты очень неплохо зарабатывали.

5.7.4. И последнее. С кем спорить?

Современная ложь не имеет автора, в отличие от древнегреческой. Изобретение пропаганды в XX веке именно как современного вида лжи (современного софизма) строится на устранении фигуры автора, можно сказать – на его убийстве.

Кстати, именно это «символическое убийство» оправдывает и позволяет совершать вполне ощутимые физические убийства – тех, кто болтает «не то». «Бог умер» – новость от Ницше. Так где же тут выжить автору?

Но это еще не все. Ницше продолжил: «Пустыня растет». Текст без автора разрастается, философским обоснованием этого занят весь постмодернизм. Текст якобы сам рождает текст. Разумеется, такой текст вообще не предназначен для понимания – ведь нет того, кто хочет что-то сказать.

5.7.5. То, что автора нет, не значит, что никто не выдает себя за него

Напротив, современная пропаганда обязательно подставляет нам и ложную фигуру говорящего. Так пропаганда становится ПИАРом – своей последней на сегодня формой софизма. Можно до бесконечности насмехаться над Дженнифер Псаки – она для того и поставлена говорить от имени правительства США. Это в «негативе». В «позитиве» – миллиардер, возглавляющий политическую партию, размещает в своем личном блоге текст, написанный нанятым «райтером», которого нанимал не он, а менеджер, а задание давал вообще специальный редактор, или, будучи «экономическим гуру», джентльмен публикует под своим именем чье-то экономическое сочинение, написанное именно для этого.

Если в споре и рождается истина, то только если к этому стремятся обе стороны. Хайдеггер считал, что мыслящему спор вообще противопоказан, поскольку мы начинаем мыслить ради самого спора. Надо размышлять над собственной позицией, самим проблематизировать ее основания, расширять и углублять их.

Ясно, что в случае спора с пропагандой это не так. Так чем нам заняться? Как быть с Украиной?

5.7.6. Не спорить – вовсе не значит молчать

Первое.

Раз нам (и всем) врут столь радикально о том, что мы досконально знаем, то, может быть, стоит вспомнить, что нам говорили (и мы верили) насчет всего остального? Что мы знали не очень или не знали вообще? То, ради чего мы делали перестройку, распустили СССР, отказались от суверенитета, разрушили хозяйство и образование? Естественно, возвращаться в прошлое смысла нет, да это и невозможно. Но та пропаганда ведь действительна и сегодня. Она-то самое что ни на есть настоящее (и будущее), а вовсе не прошлое. Ведь когда мы говорим, что проиграли холодную войну, это означает только и именно то, что мы проиграли войну идеологий.

Второе.

Наша идеология рухнула. Нет больше религии коммунизма. И слава богу. Есть, правда, реальный социализм – и он тотально и планетарно наступает. И мы знаем о нем больше всех. Но знанием этим воспользоваться нельзя в рамках религии демократии. Это не значит, что с религией демократии надо спорить (еще раз о споре). С религией вообще спорить невозможно. Мы и не спорим. Мы просто бубним себе под нос, что, мол, демократия – это здорово, но понимать мы ее будем сами и строить – тоже. Это еще Сурков придумал – «суверенную демократию». Это полезный прием уклонения, но работает только тактически. А время выходит.

Третье.

Раз по большому счету спорить с нами не о чем, пропаганда (западная – другой нет) неизбежно переходит к непосредственному извращению фактов. Точнее, обнаруживается – вне защитного пояса навязанного идеологического «спора», – что это извращение было там всегда и составляет суть дела. Нам не идеологию нужно строить как основание своего суверенитета (ничего более зыбкого и придумать нельзя), а избавиться от идеологии и пропаганды вообще (теперь – от западной). Суверенитет растет только из истории – ее мы должны знать. Второе, из чего растет суверенитет, – это действительные законы жизни больших сообществ людей. Их мы тоже должны знать. Вот и все.

5.7.7. Как же быть с Украиной?

Давайте для начала сформируем адекватную оценку происходящего, раз факты нам доступны и мы их знаем (в том числе – ценой жизни наших корреспондентов).

Почему мы все время называем это фашизмом? Ведь это очевидно неверно. А значит, позволяет с успехом так называть – в ответ – нас самих.

Фашизм – конкретно-историческое явление. Массовое истребление людей – явление всеобщеисторическое. Есть масса других вариантов.

Фашизм был суверенен и высокоразвит. На Украине – одни исполнители.

Фашизм действительно отличался от тех, кого он истреблял. На территории Украины друг друга истребляют люди, отличающиеся друг от друга.

Для взаимного истребления различия вовсе не требуются. Джонатан Свифт фиксировал социальный факт, что воевать можно из-за того, с какого конца разбивать куриное яйцо. Это и понятно – борьба за власть всегда идет в однородной группе, только в ней и стоит, и решается вопрос о власти.

5.7.8. Но власть может быть и вне конфликта

Известный (и очень неполиткорректный) социологический эксперимент строится на разделении двух групп добровольцев на «зэков» (заключенных) и «вохров» (надзирателей). Сначала все хихикают и подмигивают, всем смешно. Потом – ну, давайте поиграем. А через пару суток – уже есть мертвые. Думаете, власть – это надзиратели? Нет, они подвластные. Власть – организаторы эксперимента. Можно прочесть отчеты, а можно посмотреть немецкий фильм «Эксперимент».

5.7.9. Так с чем столкнулись люди на Украине?

В украинской «Нацгвардии», в добровольческих карательных батальонах есть, наверное, и фашистские фанаты как таковые. Так же, как и фанаты футбольной команды «Киевское Динамо». Или ролевых игр по Толкиену. А состав правосеков еще разнообразнее – это десятки самых разных «игровых групп», порожденных неолиберальной культурой «свободного времени». Это не значит, что Донецк и Луганск бомбят тиффози или эльфы. Хотя и они тоже.

На Украине ее жители – и мы тоже – столкнулись не с фашизмом как таковым, а как раз с современной всеобщей управляемой демократией. Она внушает любой группе людей, выделенной по любому признаку (то, что у яйца – два конца, реальность), что она в принципе может делать что хочет, может изображать из себя фашизм, если это в данный момент работает и может стать модой.

Говоря только о фашизме на Украине, мы надеемся заклеймить врага, а на деле – боимся сказать правду и обсуждаем только наемников. Ведь мы тоже импортируем к себе всеобщую управляемую демократию.

5.8. Не ждали: вторжение беженцев как крэш-тест трансатлантических структур

Сегодня США не просто импортируют войну в Европу, но стараются превратить в податливое желе все политические институты Европы: государства, партии, правовые системы.

По мере того как от попыток тайного проникновения беженцы стали переходить к открытому бунту и штурму внешних и внутренних границ Европы, а их численное преимущество стало очевидным фактором, адепты политической конструкции Евросоюза все больше говорят о необходимости менять («развивать»?) общую миграционную политику. Сектанты светской религии, верующие в «европейские ценности», уповают на то, что «Европа выстоит» – мол, и не такое бывало в XVI (XV, XIV, XIII…) веке.

Однако не только решить, но и просто понять вставшую в полный рост перед европейским обывателем проблему невозможно ни в контексте «европейского гуманизма», ни в контексте миграционной политики.

Присмотримся к тому и к другому внимательнее, а также к связи между «евроценностями» и организованной миграцией.

Европейская миграционная политика до падения Ливии, разрушения Сирии, а также до ухода США из Ирака (она не изменилась и после указанных событий) жестко и прагматично преследовала экономическую цель обеспечения европейского капитализма дешевым контролируемым трудом. Левым позволили «освятить» этот процесс – якобы Европа предоставляет лучшие условия жизни этим людям. Не без того. Но отработать они должны по полной. Так, чтобы еще хватало на евросоциализм, чтобы можно было заменить собственный пролетариат на привозной. Да и как конкурировать с США, использующими дешевый китайский труд?

Непреодолимые трудности этой политэкономии сегодня уже видны невооруженным глазом.

Во-первых, национальные государства, из которых состоит Евросоюз, чужаков ассимилировать не могут в принципе. Особенно хорошо это видно на младоевропейцах и кандидатах в их ряды, таких как Латвия и Украина. Но и Франция с Италией ничуть не лучше. Германия успешнее всего справляется с полицейским контролем над чужими – видимо, сказывается исторический опыт.

Никто ассимилировать, натурализовать пришельцев и не собирался. Ассимилировать этносы может только историческая имперская политическая культура – русская, например. Идея толерантности (терпимости) и мультикультурализма состояла совсем в другом. А именно – в том, что новые граждане будут жить сами по себе, а старые сами по себе; и те и другие будут терпеть друг друга. Эта политика и рухнула, что признано ее собственными разработчиками. Терпение закончилось с обеих сторон. Общая «европейская культура» оказалась имиджевой фикцией. А тут вместо трудовых мигрантов, смиренно просящих разрешения, пришли другие – бездомные, озлобленные, спасающие свою жизнь и уже не просящие, а требующие убежища, услуг, денег.

Во-вторых, левые добились широких прав мигрантов на воссоединение семей – и вместе с трудовым элементом прибыл куда более многочисленный нетрудовой и сел на социальные пособия.

То есть миграционная политика не работает сама по себе, относительно тех задач, на которые она была рассчитана, а теперь прибыли люди совсем другого качества и в гораздо большем количестве. И конца-края этому исходу не видно.

Лить сейчас крокодиловы слезы по гуманизму хотя бы и одним глазом (по меткому выражению Асада – когда другой глаз смотрит в прицел) бессмысленно, поскольку никакого гуманизма с самого начала не было в миграционной европолитике. Но слезы производятся и льются промышленным способом, поскольку в них требуется утопить то очевидное обстоятельство, что проблема носит не моральный, не этический, не эмоциональный, а чисто правовой – в исходном понимании права – характер. Речь идет как раз о том праве, из которого правовые сообщества и государства выводят законы, каковым сообществом изначально и провозглашал себя Евросоюз.

Европейцы должны принять беженцев не из милости, а по обязанности, без всяких фильтраций и проверок, вместе с «жуликами» и «террористами», как называют беженцев многие нежелающие их появления граждане Европы. Им обязаны предоставить возможность поехать, куда они хотят. Потому что если один богатый сосед, живущий в хорошем каменном доме, сломал деревянный (глинобитный) дом своего бедного соседа, чтобы он стал свободнее и чтобы построил себе новый, лучший дом (за свой счет, само собой), то он, богатый разрушитель, обязан теперь бедного бездомного пустить к себе. По крайней мере, пока тот что-нибудь себе не построит.

Европа соучаствовала в сносе под корень минимум трех исторических, развитых в цивилизационном отношении государств. Государство, каким бы оно ни было, – это единственный дом народа. Без этого дома воцаряется хаос войны всех против всех. Этот реальный исторический опыт Англии сформулировал в XVII веке Томас Гоббс, так что англосаксонская политическая культура прекрасно знает, что она делает.

На месте снесенного государства беснуются вооруженные бандиты и сектанты, гибнут мирные люди, утрачивается частное и общественное богатство, умаляются все на свете права, включая самые элементарные, возвращается вполне реальный первобытно-общинный строй.

Теперь бездомные народы хотят войти под кров «общеевропейского дома». При этом очевидно, что этот дом на их визит и заселение не рассчитан до такой степени, что может не выдержать.

Адепты «веры в Европу» тут же подсчитывают: на 500 миллионов населения приедет еще 2–3 миллиона, что тут страшного?

Кроме того, что с цифрами явно не все правильно, потому что беженцы прокладывают дорогу и «обычным» людям из Африки и Азии, подобное погружение головы в песок есть логическая ошибка. Много ли весят микроорганизмы смертельной инфекции, убивающие человека, по сравнению с весом его тела? А много ли надо смертельного яда? Древний Рим стал официально христианским, когда христиан было всего лишь несколько процентов, и они были гонимы.

Важна социальная и политическая структура – ведь недаром национальные государства тем или иным способом всегда упорно добивались своей этнической и культурной «чистоты», монотонности. Беженцам терять нечего, они пассионарны, им нужно спасение, а не комфорт, они готовы плодиться и размножаться. А также они готовы мстить за то, что сделали с их домом, их озлоблением будет двигать еще и это, а не только традиционная для трудовых мигрантов зависть к западному благополучию и понимание общей несправедливости Запада по отношению к третьему миру в целом.

Если бы система коллективной безопасности Европы работала, всего этого вообще не должно было произойти. При двухполярном мире, когда ключи от Германии находились в двух руках – СССР и США, – ничего подобного в Европе не происходило в принципе.

США мерялись силами с СССР в Корее и во Вьетнаме, Анголе и Афганистане, на Кубе, но Европа, как ни странно, была общим домом, пусть и по типу коммунальной квартиры с напряженностью на кухне, в коридоре и туалете, но поджечь квартиру никому из жильцов в голову не приходило. Хватило Второй мировой войны.

Теперь же, после полной передачи Германии в руки США, мы должны забыть о реальной Второй мировой – именно для этого в первую очередь ее история извращается самым немыслимым образом. Теперь же США не просто импортируют войну в Европу, но стараются превратить в податливое желе все политические институты Европы: государства, партии, правовые системы. Европа должна наполниться «цветным элементом», как США. Должен появиться массовый дешевый труд и трудовая мобильность американского типа. Европа должна стать внутренним торговым пространством США. То, что Европа помогла сделать США с Украиной, США делают и с Европой в целом.

Прекратить это можно, только отказавшись от трансконтинентальной системы коллективной безопасности, основанной на НАТО и трансатлантическом единстве, вывести из этой системы США и ввести Россию, создав впервые собственно европейскую, континентальную систему коллективной безопасности.

Она не будет воевать с исламом и превращать его в мировое зло. Она поставит вопрос о политике настоящего развития Африки вместо издевательства над этим континентом. И она станет гарантом развития евроазиатского глобального партнерства, заменяющего «Кимерику» – противоестественный и очень опасный для мира симбиоз Китая и США.

А начать можно с преодоления сирийского кризиса при лидерском участии России в этом процессе.

6. Бюджеты

6.1. О необходимости постмарксистской политэкономии

Стоимость (Werthgegenstandlichkeit) тем отличается от вдовицы Квикли, что неизвестно, с какой стороны за нее приняться.

К. Маркс. «Капитал. Критика политической экономии» (т. I)

Политэкономию советского социализма необходимо рассматривать как часть русского историко-культурного кода и использовать при проектировании посткапиталистической модели развития.

Мировой кризис, данный нам в ощущениях, прежде всего, как кризис экономический, в ближайшие годы со всей остротой поставит вопрос о том, какая социально-экономическая система должна прийти на смену обанкротившемуся современному финансовому глобальному капитализму. Этот вопрос будет актуален для всей европейской цивилизации. В том числе и для нас. Сегодняшний так называемый «курс на дно», который проводит наше правительство, обусловлен не только субъективным фактором, который не обсуждает в стране лишь ленивый, но во многом и объективной проблематикой. Дело в том, что никто сегодня не знает, как именно должна быть устроена новая мировая хозяйственная система или хотя бы как должна быть устроена наша собственная национальная (региональная) система. Для того чтобы перейти к проектированию, необходим анализ ситуации и опыта проектирования таких систем.

Важнейшей сферой анализа и рефлексии является марксистская политэкономия, поскольку все предыдущие хозяйственно-экономические системы были спроектированы либо на ее основе, либо в конкуренции с ней, либо даже вопреки ей. Но никак не без нее.

Мы нуждаемся в рефлексии и анализе нашей советской политэкономии (которая, по всей видимости, пока так и не описана и не оформлена), а задача создания такого научного предмета, сформулированная в середине прошлого века, так и не выполнена. Что из нашей советской хозяйственно-экономической системы мы возьмем с собой в будущее, когда нынешняя система рухнет? Или ничего? И правы ли были либеральные критики, когда утверждали, что советская система есть тупиковая, ошибочная линия развития цивилизации? Думаем, это не так. Но для содержательного ответа на эти вопросы одного лишь мнения недостаточно.

Нужно выделить политэкономическую формулу нашего социализма и отнестись к ней как к части нашей культуры. Культура (по понятию) – это то, что транслируется и воспроизводится из поколения в поколение. Если мы сможем сделать частью нашей и мировой культуры действительную политэкономию нашего социализма, значит, мы сможем его воспроизвести в смысле генетического кода, а не в смысле материальной тождественности.

Историческая судьба марксистской политэкономии будет решаться в ходе текущего кризиса, так же как и историческая судьба, смысл и культурное значение нашего социализма, то есть 70 лет нашей с вами российской истории.

6.1.1. Маркс и всемирное торжество капитализма

Пришло время, для кого-то впервые, а для кого-то заново, читать Карла Маркса. Ничего удивительного, поскольку Великая мировая капиталистическая революция, о которой он столь долго, много и давно говорил, наконец-то свершилась. К началу XXI века капитализм полностью овладел планетой, экономическая форма организации человеческого хозяйства и даже человеческой жизни стала базовой и единой – капиталистической. И Адам Смит, и Карл Маркс стали великими нормировщиками способа жизни и деятельности современного человечества, описав и создав образцы экономического поведения современного человека, его мировоззрения и, соответственно, образцы базовых способов самоопределения и действия.

Более того, Маркс даже сумел опровергнуть самого себя, что под силу лишь действительно великим мыслителям. Критикуя и развивая Смита, творчески применив идеи Гегеля о развитии как базовом историческом процессе и о «негативном классе» как основном агенте такого исторического процесса, Маркс окончательно сформировал проект и программу капиталистического общества. Оно, в соответствии с установленными им нормами (открытыми «законами») общественного развития, достигло не только прогнозируемого, но и более «развитого» уровня, включив в себя и ту площадку, где был поставлен эксперимент «социализма-коммунизма» в одной отдельно взятой стране. Историческая практика опровергла тезис Маркса «бытие определяет сознание», поскольку его же (Маркса) проектное мышление определило сначала общественное сознание, а потом и общественное бытие.

С одной стороны, марксистская политэкономия базировалась на рефлексии ранних этапов развития капитализма, обусловленных реформацией и наукой (и эту рефлексию начал обеспечивать уже Смит). С другой – содержала проектную (прожектную) компоненту в виде идеи коммунизма, существовавшего на тот момент только в мышлении (сознании), ибо нигде и никогда в истории человечества практики коммунизма-социализма не было, то есть не было соответствующего бытия. Это «бытие» было создано (в СССР) по воле чисто проектного мышления (сознания) и послужило мощнейшим механизмом процессов исторического развития для всего человечества.

Не будем пересказывать Маркса в этой книге. Надеюсь, что тот, кто ее прочтет, возможно, заставит себя осилить и «Капитал» или по крайней мере первую главу этого произведения – самую сложную и вместе с тем самую важную, поскольку она, собственно, и есть основа основ политической экономии. Глава называется «Товар», но на самом деле это есть изложение сути политической экономии – теории стоимости. Субстанция стоимости и субстанция труда – два «кита» марксистской политэкономии – проектная культурно-нормативная конструкция по отношению к современному мировому капиталистическому обществу.

Начиная с реформации, через английскую революцию (буржуазную в марксистских терминах) капиталистический общественный строй утверждал священное право собственности и экономическую свободу человека, то есть свободу извлечения прибыли из общественных отношений, возведя накопление этой прибыли (капитал) в суть исторического процесса.

Осмысление Марксом капитала как самовозрастающей стоимости создало новый дивный мир, в котором с пути исторического прогресса (пути самовозрастания стоимости) должны были быть устранены все и любые препятствия в виде «феодальных пережитков», прежде всего таких, как государство и церковь. Должно было остаться только общество. Новое общество капитала, подчиняющее себе и государство, и человека.

6.1.2. Прожект Маркса и русская модернизация капитализма

Собственно, европейские капиталистические революции происходили на континенте в течение 250 лет – от 1640-х годов в Англии до февраля 1917-го в России.

Февральская буржуазная (капиталистическая) революция в России, случившаяся на фоне Первой мировой войны, привела к полному уничтожению власти как базового типа социального отношения на огромной территории Российской империи. В этом «абсолютном вакууме» власти образовалось свободное социальное пространство, в которое большевики поместили прожектную идею коммунизма, и она начала формировать новый тип социального строя, то есть новое государство, новое общество и даже нового человека. Наверное, ни в каких других исторических условиях такое не было бы возможно. Во всех других европейских революциях капитал замещал собой позицию властвующего, сохраняя само отношение «властвующий-подвластный». В России же в результате революции и войны было уничтожено само это властное отношение. Власть как социальную функцию пришлось создавать заново, формируя и новый тип властвующих, и новый тип подвластных. Все это в рамках марксистского прожекта коммунизма.

Коммунизм был и остается прожектом, социальной утопией, а вот проект социализма, да еще и «в одной отдельно взятой стране», предстояло создать.

Коммунистический прожект Маркса требовал отмирания и полного исчезновения государства при коммунизме. Это логично. Маркс считал капитализм, утвердившийся в его время в нескольких странах Западной Европы, прогрессивным строем по сравнению с предшествующим ему феодализмом. А капитализм, в свою очередь, требует в своей идеологии максимального ослабления влияния государства на капитал. Более того, он требует подчинения государства капиталу. Дальше Маркс двигался логически: если государство теряет свое значение уже при капитализме, самом прогрессивном строе XIX века, то на следующем «шаге прогресса» (при коммунизме) государство должно отмереть вовсе.

Но это произойдет потом, в процессе коммунистического строительства. А на первом этапе (социалистическом) необходимо «новое сильное государство» (пролетарское, в отличие от буржуазного), первым действием которого будет полная государственная собственность на средства производства. Это внятно растолковывает Энгельс в «Анти-Дюринге», и это есть ключевой компонент модернизации капитализма до социализма, практически реализованный Лениным и Сталиным.

Советский проект, огосударствивший производственные отношения и, главное, право изъятия капиталистической маржи, модернизировал базовые процессы капитализма, сильно продвинув их в историческое «завтра».

Фундаментальная природа производственных отношений в капиталистическом обществе, нормированная Марксом, при советском социализме никуда не делась. Однако вводился очень жесткий принцип перераспределения прироста капитала. Другими словами, частнособственническое присвоение маржи было заменено государственным изъятием и дальнейшим перераспределением в контурах социально-экономического воспроизводства, развития и потребления.

Таким образом, советский проект ни в коей мере не устранял эксплуатации труда через главный политэкономический механизм стоимости (ведь капитал – это прежде всего политэкономическая сущность, а лишь потом социальная группа-класс), но был общественной системой, в которой государство как институт сохраняло контроль и управление над институтом и сущностью капитала (самовозрастанием стоимости). Устранялось базовое противоречие между общественным характером производства и частным присвоением его результатов.

6.1.3. Штрихи к постмарксистской политэкономии

Проектировщиками и управляющими реализацией проекта новой социальной реальности выступили Владимир Ленин и Иосиф Сталин, используя коммунистический прожективизм Маркса в качестве массовой социальной идеологии (светской веры). Реальная модернизация капитализма и марксизма русскими заключается в том, что мы спроектировали и реализовали общественную систему государственного управления капиталистическими производственными отношениями и перераспределения самовозрастающей стоимости в целях исторического развития социального целого страны. Цели этого развития должен был определять новый правящий класс – проектная бюрократия в лице номенклатуры КПСС.

Еще раз подчеркнем, что проект СССР не устранял ни базового отношения эксплуатации труда в процессе создания стоимости, нормированного Марксом в качестве основного политэкономического «закона», ни неравенства как основного социального исторического вызова. Однако он задавал такие образцы социально-производственных отношений, в которых и эксплуатация, и проблема равенства переходили на качественно иной уровень, становясь на данном историческом этапе социально приемлемыми, не разрушая социального целого.

Более того, государственное управление капиталом позволяло применять и режимы «сверхэксплуатации» – именно такова политэкономическая природа так называемого сталинского социализма 30–50-х годов вместе с репрессиями. Это – с одной стороны. С другой стороны, советская модернизация капитализма до социализма создавала качественно новые управленческие возможности для развития этого социального целого. Государственно-плановый характер советского капитализма если не разрешал одно из базовых капиталистических противоречий между неограниченными возможностями производства и ограниченным потреблением, то, по крайней мере, давал возможность им управлять.

Советский социализм стал возможен во многом еще и потому, что Ленин, изучая империализм как современную ему фазу развития капитализма, сложившуюся уже после Маркса, зафиксировал два новых принципиально важных фактора в развитии капитализма, которых не углядел Маркс: сращивание капитала и государства (фактическое подчинение государства капиталу и установление контроля капитала над ним) и монополизация сфер обращения капитала, фактическое превращение рынка в диктат монополий (сверхкорпораций). Это уже был капитализм 2.0, если считать капитализмом 1.0 то, что описывал Маркс. Советский социализм учитывал оба эти политэкономических фактора капитализма 2.0 (названного Лениным империализмом).

Мы тоже произвели «сращивание» государства и капитала, только с обратным знаком (государство подчинило себе производственные отношения и процесс формирования стоимости) и монополизировали рынок через институт хозяйственно-экономического планирования и проектирования.

Сталин был организатором этого проекта социализма. В своей последней работе «Экономические проблемы социализма в СССР» он пытался найти политэкономическую формулу для развития социализма. По всей вероятности, такую формулу составить пока не удалось, марксистская теория стоимости и труда остается и сегодня непроблематизированной и непреодоленной.

Где «зарыта» сущность возможной постмарксистской политэкономии? Эвристический ответ, который «напрашивается», – в труде. Маркс раскрыл природу субстанции стоимости, указав, что главным ее «оператором» является труд. Товарищ Сталин, по всей вероятности, ошибался, утверждая, что обобществление средств производства в СССР отменило наем и эксплуатацию труда. Политэкономическая формула советского социализма «от каждого по способности – каждому по труду» оставалась сугубо идеологической, без ответа на вопрос о сущности и логических операторах труда.

«Что есть труд?» – главный вопрос новой политической экономии (социалистической). Субстанциональная природа труда является пока философским секретом, раскрыть его – значит создать новую политэкономию, шагнуть в «постмарксизм».

6.1.4. Капитализм 3.0 как результат конкуренции двух капитализмов

Экономическая эффективность советской социалистической формы организации хозяйства (производственных и воспроизводственных отношений) была в разы более мощной, чем нормативно-капиталистическая, описанная Марксом и реализующаяся в западном мире.

К началу 70-х годов мы установили военный и экономический паритет с основным цивилизационным конкурентом в лице США, несмотря на неравные стартовые условия в начале ХХ века, три гигантские войны (Первая мировая, Гражданская, Великая Отечественная) и огромные убытки всех видов от этих войн. Тем не менее наши темпы роста оставались высокими, тогда как соперник уже не мог поддерживать даже установившийся в это время паритет.

Либерально-демократические адепты любят указывать, что по уровню жизни (по потреблению) мы отставали от США. Это не так. Мы к этому времени имели с западным миром принципиально различную социальную структуру. Эти структуры вообще нельзя сравнивать. Дело в том, что в нашем обществе не было богатых и сверхбогатых. Богатство, и особенно сверхбогатство, формируется как раз на основе частнособственнического присвоения капиталистической маржи (результатов эксплуатации и сверхэксплуатации в терминах Маркса). У нас его и не было. Мы ее (маржу) перераспределяли.

Если в анализе уровня жизни (потребления) в американском обществе исключить кластер богачей и сверхбогачей, а в оставшемся обществе взять среднее, то уровень советской жизни (потребления) на начало 70-х годов окажется не ниже, а возможно, и выше американского. Сравнение двух разных обществ (со сверхбогатыми и без оных) сродни выведению показателя «средняя температура по больнице», предельно бессмысленного самого по себе и абсурдного полностью, если в него также включить температуру тел в морге.

Советский проект сыграл огромную историческую роль, выступая прототипом развития для базового капиталистического проекта, нормированного Марксом (капитализм 1.0), и для империализма (капитализм 2.0), описанного Лениным.

В США реформы Рузвельта и кейнсианство модернизировали капитализм-империализм для конкуренции с советским социализмом (возникла даже теория «конвергенции» систем). Созданные с оглядкой на СССР шведский социализм, европейский социализм (особенно специально спроектированное «государство всеобщего благосостояния» в Германии) были проекциями принципиальной советской политэкономической схемы государственного перераспределения капиталистической маржи.

Советская модернизация капитализма была радикальной и максимально эффективной в экономическом смысле, а все западные проекции были «добавками» и «присадками», изобретенными для сохранения текущей социальной стабильности.

Под давлением советского проекта-образца капитал на Западе начал отдавать часть самовозрастающей стоимости на нужды перераспределения путем налоговых и других изъятий. Однако, во-первых, капитал стремится избежать вовсе или минимизировать такие изъятия (вся оффшорная система – лишь малая часть таких механизмов), во-вторых, капитал является активным «лоббистом» целей и направлений перераспределения изъятого у него ресурса, поскольку он, капитал, есть реальный правящий класс в современном обществе. Поэтому даже изъятый у него ресурс капитал старается направить через перераспределение на цели, ведущие к его самовозрастанию (например, войны). Советский проект решал эту проблему радикально: вся маржа от капиталистических производственных отношений сразу и полностью (без остатка) изымается в целях государственного перераспределения.

Политэкономия советского социализма (модернизированного капитализма Маркса и империализма Ленина) экономически оказалась сверхэффективной. После Второй мировой войны, особенно к началу 70-х годов, это стало очевидно для западного мира.

Западный капитализм-империализм оказался экономически неконкурентоспособен и вынужден был бороться с советским проектом внеэкономическими методами, которые должны были позволить как бы «преодолеть» базовые основания политэкономии капитализма – марксистскую теорию стоимости.

Первым шагом такой борьбы стало создание общества потребления. Проект «общество потребления» по замыслу проектировщиков должен был создать иллюзию преодоления одного из базовых противоречий капитализма, зафиксированных Марксом, – между неограниченным и предельно экспансионистским характером производства при капитализме и ограниченным и зависимым характером потребления. Маркс, а за ним и Ленин рассматривали это противоречие как сущностную границу развития капитализма.

Общество потребления создало качественную и убедительную имитацию того, что эта сущностная граница может быть преодолена. За счет чего? За счет того, что финансовый ресурс в расчете на получение ссудного процента был направлен не в сферу производства, где он функционировал довольно давно по нормам и законам, сформулированным Марксом, а в сферу конечного потребления, где эти нормы и законы не действовали.

Конечное потребление не порождает ни стоимости, ни капитала, а значит, принципиально не может обслуживать и удовлетворять ссудный процент. Он может удовлетворяться только за счет прироста кредиторской задолженности потребляющего. Как выяснилось, это может продолжаться довольно долго (в рамках человеческой жизни) – тем более если государство, контролируемое капиталом, прилагает целевые усилия для поддержания этой системы в квазистабильном состоянии. Например, государство не только начинает дотировать потребление, но и предельно либерализует финансовую сферу обращения капитала, которая в течение нескольких десятилетий практически полностью «отрывается» от сферы производственной.

Финансовая сфера не является самодостаточной, она возникает лишь в связи со сферой производственных отношений (нормировано Марксом), и только в этой связи в ней функционируют «законы» капиталистической деятельности (нормы политэкономии). В оторванной от производства финансовой сфере базовые сущности капитализма изменяют свое значение и функции. Например, категория стоимости (базовая для капитализма) является умопостигаемой и умозаключаемой в нашем мышлении только в связи с анализом капиталистических производственных отношений и сохраняет свои свойства в финансовом обороте, неразрывно связанном с производством. Стоимость в финансовом обороте, оторванном от производства, не нуждается ни в каком логическом (политэкономическом) обосновании и, в принципе, имеет произвольное (фиктивное) значение.

На следующем шаге государство в целях обеспечения квазистабильного состояния системы потребительского общества начинает активно занимать само. И оно занимает не только на поддержание «общества потребления» (роста закредитованности потребителя и прямого потребления за счет государства), но и на воспроизводство самой системы капитализма-империализма (оборона, правопорядок, медицина, пенсии, базовое образование, капитальные затраты), взявшей на себя часть нагрузок, возможных только при радикально модернизированном капитализме-империализме (советском социализме). Все три контура (кредитование потребителей, сверхприбыль на фиктивной стоимости в чисто финансовом обороте и кредитование государства на потребление и воспроизводство) начинают работать по принципу пирамиды. Она сохраняет квазиустойчивость только до тех пор, пока можно обеспечивать всевозрастающий приток кредитов, достаточный и для поддержания прямых расходов системы, и для оплаты все возрастающих процентов на уже взятые кредиты.

И, наконец, финальный шаг: государство (управляемое капиталом) переходит к эмиссионному обеспечению поддержки всех вышеперечисленных систем собственного воспроизводства, включая «общество потребления».

Все. Некатастрофического сценария выхода из этой ситуации не существует. Пирамиды и пузыри – неотъемлемая часть капитализма, однако они всегда были внутри капиталистической системы, организованной и воспроизводящейся по «законам»-нормам, зафиксированным Марксом, а сейчас сами капиталистические производственные отношения находятся внутри «лохотрона». Так мир еще не обманывали. В этом суть современного финансового капитализма-империализма (капитализма 3.0).

6.1.5. Крушение СССР как предисловие к глобальной катастрофе

Проигрывая политэкономически советскому социализму в 50–60-е годы ХХ века, США реализуют концепцию общества потребления внутри западного мира и расширяют сферу потребления (т. н. «рынки») за счет крушения «британского», «французского» и других империализмов. Однако возможности системы практически исчерпаны к началу 70-х. США в жесточайшем кризисе, СССР празднует победу в соревновании систем. Политэкономия советского социализма обеспечила нам преимущество в экономическом соперничестве.

США и капитализм-империализм ответили нам внеэкономически. Так называемая «рейганомика» – один из величайших обманов в истории человечества. Никаких чудес либерализма там проявлено не было, хотя нас именно в этом все время убеждает либеральная пропаганда. Секрета у «рейганомики» ровно два: 1) отказ от золотого обеспечения доллара, реализованный еще до Рейгана в середине 70-х, и 2) возможность «неограниченного» кредита, реализующаяся с начала 80-х.

Максимальное за всю историю США увеличение их госдолга произошло при президенте Рональде Рейгане – на 188 % (с 834 млрд. в 1980 году до 1,525 трлн. в 1986 году). 800 млн. долларов влито безвозвратно в систему. Это в миллионах долларов начала 80-х, которые по своему весу превышают сегодняшние в 5–7 раз.

В годы президентства Джорджа Буша-старшего госдолг вырос еще на 46 %. Итого за 10 лет более чем на 200 %.

К началу 90-х возможности кредитной подпитки системы для США были практически исчерпаны, но тут пали СССР и весь соцлагерь. Включение соцлагеря в долларовую систему обращения и многомиллионное увеличение рынка подарили США «золотые годы» президента Клинтона, госдолг при котором вырос «всего» на 17 %.

К концу 90-х ресурсы расширения рынков за счет соцлагеря были исчерпаны. Президентство Дж. Буша-младшего принесло США увеличение госдолга еще на 77,5 %. Кредитоваться реально далее было невозможно. Не у кого больше брать в долг. В этом действительная природа кризиса 2008 года.

В президентство Обамы «найдено решение»: кредитование будет производиться из чистой эмиссии.

Итак, госдолг США в абсолютном выражении вырос с 834 млрд. в 1980 году примерно до 20 трлн. в 2016 году. За 36 лет абсолютный прирост долга составляет около 19 трлн. долларов США – в среднем более 0,5 трлн. в год.

Полтриллиона долларов безвозвратных и бесплатных (расходы только на «печать») вливаний в экономику – действительное и единственное объяснение возможности высокого уровня жизни (потребления). Это внеэкономический способ организации деятельности, который оказался возможным на некоторое время и был применен США по отношению к конкурентному способу политэкономической организации советского модернизированного капитализма (социализма).

На этом и надорвался Советский Союз. Мы уже не могли конкурировать с потреблением, основанным на «неограниченном и невозвратном кредите». Мы успешно соревновались политэкономически, но проиграли мошеннической схеме. Причины и механизмы падения советского проекта гораздо шире и многообразнее и не могут быть сведены к этому, но в политэкономическом анализе эта – одна из самых главных причин.

Даже и причины предательства советской партноменклатуры имеют прежде всего политэкономическую природу. Наша советская элита хотела быть наследственной. «Священное право собственности» на капитал – единственный механизм «гарантий» наследственного воспроизводства правящего класса, как казалось советской номенклатуре. Очень смешно утверждение о том, что Горбачев и Ельцин опровергли Маркса. Став властными носителями процессов капиталистической революции (контрреволюции) 1991 года, они его еще раз подтвердили. Приватизация – до сих пор базовый политэкономический процесс нашего общества.

СССР пал, не найдя адекватного ответа в политэкономической действительности. В 1991 году свершилась (завершилась) российская капиталистическая революция (буржуазная контрреволюция), вернувшая нас в февраль 1917 года – не в смысле материальной реальности, а в смысле действительности политэкономии. Сегодня базовый капитализм, описанный Марксом и модернизированный за 150 лет до своей версии 3.0 (глобальный финансовый капитализм-империализм), является тотальной общемировой системой. Мы же вернулись из проекта советского социализма к базовому проекту западного капитализма, нормированному Марксом и введенному им же в человеческую культуру и историю.

С 1991 года мы пытаемся построить капитализм-империализм, описанный Лениным, однако для российской капиталистической империи уже нет геополитического и политэкономического «свободного места». Конкуренты-империалисты нас «в упор» не видят в таком качестве. Мы должны «развалиться» и стать частями других империй.

Постсоветское положение России в мире империалистического капитализма функционально-логически сильно напоминает положение Германии второй половины XIX – первой половины XX века. Сформировавшемуся тогда в Германии капитализму не было места в мире, поделенном империализмом. Это очень важный для понимания нынешней исторической ситуации момент.

Кризис, на пороге которого мы находимся как часть глобального современного мира, будет самым жестким и жестоким из всех известных нам кризисов капиталистической-империалистической системы. Тому есть несколько причин.

Во-первых, капитализм действительно стал глобальным, и практически не осталось в мире стран, не включенных в капиталистические производственные отношения.

Во-вторых, к своему пределу вышло одно из фундаментальных противоречий капитализма (детально обсужденных Марксом и потом Лениным) между безграничными возможностями производства с целью извлечения прибыли и ограниченными возможностями потребления как способом извлечения и фиксации этой прибыли. Расширять потребление и, соответственно, рынки больше некуда – капитализм и так планетарная система.

В-третьих, накопленные в западной (американской) финансовой пирамиде затраты должны быть признаны в качестве убытков и списаны. Закроется величайшее финансовое мошенничество в истории человечества. Системная синергия этих причин не оставляет шансов для некатастрофического сценария развития событий.

Лучшее, что пока можно сказать, – это то, что третья глобальная война как способ преодоления кризиса пока не очевидна, но весьма вероятна, ну а массовый хаос и большое число региональных конфликтов представляются уже практически неизбежными.

За время функционирования эмиссионно-кредитной системы организации хозяйства западного мира (капитализм 3.0) сформированы гигантские затраты, которые капиталу с неизбежностью придется списать в убыток. Так велят законы политической экономии, которые пока никто не отменил, а те, кто так утверждает, – врут.

Наши либеральные «братья» любят говорить, что «преступный» режим Путина существует только за счет доходов от производства нефти и газа (что во многом правда) и это приведет его к неминуемому банкротству и падению. Но при этом, по их мнению, существование «демократического» режима в США только за счет доходов от эмиссии (производства денежных знаков) к банкротству США не приведет. В чем больше экономического смысла – в потреблении за счет природной ренты или потреблении за счет печатного станка?

Самые продвинутые и думающие члены мирового капиталистического правящего класса все же считают, что списать долги в убытки западному миру все-таки придется. Радикального (в разы) падения жизненного уровня западных жителей при этом, конечно же, избежать не удастся, но все бунты и возмущения будут подавлены, все «нагрузки на капитал» в виде расширенного потребления, медицины, образования, социальных и пенсионных страховок необходимо «сбросить» и вернуться к базовому, нормированному еще Марксом капитализму – с сохранением, конечно же, господства капитала над государством (государствами), описанному Лениным.

По всей вероятности, кризис приведет к тому, что глобальный мир станет опять «региональным». Наши американские «друзья» это в какой-то мере понимают. Вся эпопея со сланцевыми углеводородами нужна, прежде всего, для обеспечения новых региональных экономических систем энергией. В ситуации обрушения мировой финансовой системы и в какой-то степени невозможности глобальных расчетов и глобальной торговли «своя» энергия – важнейшее условие для становления новой макрорегиональной экономики.

6.1.6. Политэкономическое проектирование в России: предпосылки и задачи

Есть некоторые особенности и надежды.

Мы не развалились в 90-е на кучу малых государств, пригодных для управления мировым капиталом.

Мы сохранили и сейчас воспроизводим наш ядерный меч-щит.

Мы не дали (в значительной мере) приватизировать наши природные ресурсы мировому капиталу.

Мы боремся за наш государственный суверенитет и сопротивляемся полному подчинению нашего государства капиталу.

У нас есть союзник – Китай, который, конечно же, политэкономически наследовал СССР в том смысле, что и наш советский опыт, и тысячелетняя китайская традиция государственности и государственной бюрократии пока позволяют ему держать капитал под своим государственным контролем. И в самом Китае, и с китайским государством как таковым идет борьба. Ее итоги не очевидны, так же как и наша судьба.

В нашей культуре и истории содержится политэкономический рецепт преодоления кризиса, мы его помним и знаем. Нам необязательно возвращаться к базовому капитализму или строить империализм «по Ленину» (некоторые считают, что вернуться придется еще «глубже», к докапиталистическим отношениям, то есть к некой форме феодальных), поскольку мы несем в себе политэкономический «секрет» модернизированного советского капитализма (социализма) и можем предложить его миру в трудную минуту.

Нам надо готовиться к неизбежному – к реорганизации мировой хозяйственно-экономической системы. У нас есть несколько лет, возможно, меньше. Нынешнее либеральное правительство России не способно выступить инструментом проектирования и организации новой системы. Вместе с мировым банкротством должно будет уйти и это правительство либерального курса. Курс «на дно», который оно сегодня реализует, находится внутри глобального курса западной финансово-экономической системы к своему банкротству, очевидного сегодня в рамках политэкономического анализа.

Если мы хотим исторически выжить, нам придется выйти за рамки существующей в мире хозяйственно-экономической системы и предложить для себя и, возможно, для других новую хозяйственно-экономическую модель. Ее еще только предстоит спроектировать. Проектировать нужно с учетом и рефлексией нашего советского опыта, опираясь на всю нашу историю целиком.

Нам придется установить и защищать свой экономический суверенитет, позитивно решив проблему новой валютно-финансовой системы, в которой деньги перестанут быть лишь знаками, а вновь будут обеспечены реальными ценностями. Вопрос о региональном (не только в территориальном смысле) валютно-финансовом союзе – одновременно и вопрос достаточности объема рынка. БРИКС, Евразийский союз, ШОС – возможные проекции такого объединения.

Нам придется установить и защищать государственный характер изъятия (решив вопрос и объема и механизма) и распределения прибавочного продукта (маржи).

Нам придется создать функцию и аппарат планирования и проектирования хозяйственно-экономического развития страны. При современном уровне компьютерного развития для этого совсем необязательно возрождать материальный аналог советского Госплана.

Нам придется сделать процесс освоения нашей территории основным воспроизводственным процессом.

Нам необходимы качественно иные интенсивность и плотность процессов мышления и деятельности в нашей стране. Действительным направлением инноваций должна стать робототехника, средства автоматизации производства и, главное, средства автоматизации управления производством.

Нам придется ответить на вопрос о логической и онтологической сущности категории труда как на вопрос о действительных основаниях экономики посткапиталистического общества, которое должно иметь новую постмарксистскую политическую экономию.

6.2. «Священное право собственности» и власть

Здесь мы будем говорить о том, что многие выдающиеся умы человечества (от домарксистских социалистов-утопистов до А. Зиновьева, первого постмарксиста) считали абсолютным злом. О частной собственности. При этом не меньшее число мыслителей видели в этом институте ни много ни мало врожденное свойство человека, которое сегодня даже оформлено в качестве одного из человеческих естественных прав.

Неоспоримо одно – частная собственность и ее священный статус традиционно были системообразующим институтом западного общества, также как ее отрицание и отсутствие были системообразующим институтом общества советского. Со времен так называемых буржуазных революций, начиная от английской и заканчивая российской буржуазной контрреволюцией 1991 года, установление «священного права частной собственности» было важнейшим результатом этих революций, который становится основанием всей социальной структуры и главным механизмом воспроизводства традиционного западного правящего класса, а значит, и власти.

В России частная собственность никогда не была таким механизмом и до советской власти, а уж тем более при ней. Одной из главных проблем советского проекта оказалась проблема воспроизводства правящего класса и, соответственно, власти без связи с институтом частной собственности, более того, при полном отказе от него. Эта проблема стала основным двигателем Перестройки и русской буржуазной контрреволюции 1991 года.

Советская партийная номенклатура, которая и была у нас правящим классом, к 80-м годам прошлого века устала. Советский правящий класс не сформировал механизма собственного воспроизводства, а значит, и воспроизводства власти. К сожалению, те или иные формы репрессий внутри правящего класса были единственным механизмом его обновления и возможных «карьерных» лифтов. Член номенклатуры мог потерять мгновенно все. Изгнание из номенклатуры означало практически полную десоциализацию, что не устраивало советский правящий класс. Желание советской номенклатуры сформировать наследственное право на власть, создать механизмы воспроизводства социального статуса по западному образцу было одним из ведущих механизмов распада советского проекта. Для этого нужно было утвердить в стране «священное право собственности».

Организаторы постсоветской приватизации (А. Чубайс и его команда) не скрывают сегодня, что истинной целью приватизации было не создание новых и эффективных механизмов управления хозяйством, не экономическое развитие, а создание нового класса крупных частных собственников. Это удалось. Показательна история переизбрания на второй срок Б. Ельцина. На старте избирательной кампании крупнейшие частные собственники страны («семибанкирщина») начинают активно заигрывать с как бы оппозиционным кандидатом Г. Зюгановым, формируя для Ельцина реальную угрозу не переизбраться, что даже заставляет Ельцина задуматься над силовым сценарием удержания власти. В этой ситуации «семибанкирщина» во главе с Чубайсом предлагает Ельцину сделку: мы проводим «выборы» и Вы остаетесь у власти без силового сценария, а потом Вы отблагодарите нас путем передачи в нашу собственность крупнейших и самых прибыльных активов, находящихся в собственности государства. Сделка состоялась. Ельцин «победил» и через залоговые аукционы передал промышленные активы олигархии. Этот сценарий был одобрен и поддержан западным сверхобществом.

Следует признать, что единственным настоящим политэкономическим процессом в постсоветской России был процесс приватизации. Все крупные российские капиталы возникли как результат властно-политических решений и никак не связаны ни с каким предпринимательством или развитой управленческой бизнес-деятельностью или с какими либо научно-инженерными ноу-хау.

Проблема заключается в том, что российская крупная частная собственность и российский капитал создавались сразу как структурные элементы западного сверхобщества и должны были находиться вне власти российского государства. Ельцин оказался в роли марионетки. Процесс приватизации не порождал механизмов классического воспроизводства национального правящего класса, а создавал в нашей стране «инфраструктуру» западнистского (в терминах Зиновьева) сверхобщества.

Уход от власти Ельцина и избрание Путина задумывались нашей олигархической элитой как чистый олигархический пиар-проект. Проект провалился. Путин не стал марионеткой олигархов, и более того – поставил до некоторой степени капитал под контроль государства. Но это не решение проблемы, а временное состояние. Путину удалось это сделать, а будет другой президент – и ему, возможно, не удастся. Или другой президент будет сознательным агентом капитала.

Конечно, амнистия возвращающихся в Россию капиталов уменьшает возможности использования их со стороны западного мира в качестве рычагов влияния. Однако понятно, что это принципиально не решает проблемы. Что остается? Национализация? Возврат к советскому проекту?

В 2006 году в одном из последних своих интервью Александр Зиновьев сказал: «Если человечество не преодолеет мировое зло – частную собственность, оно погибнет». Зиновьеву всегда была присуща особенная щепетильность в работе с терминами, определениями и понятиями. Как нам кажется, он совершенно не случайно употребил слово «преодолеет», а не уничтожит, запретит, ликвидирует, хотя именно этого требовал марксизм и советский проект. Хотя уже советский проект не требовал полного отказа от частной собственности, а лишь запрещал ее в отношении так называемых средств производства. Как нам кажется, проблема человечества не в самом институте частной собственности, а в утверждении его в качестве генерального принципа по отношению к социальной организации – во-первых и во-вторых, вследствие указанного, в симбиозе института частной собственности и субстанции власти, которая действительно является системообразующим фактором по отношению к человеческому социуму. Преодолеть частную собственность – значит найти ей правильное функциональное место в системе социума.

Право частной собственности, которое лежит в основании формирования капитала, по К. Марксу, само по себе есть право экономическое и хозяйственное. Маркс рассматривал феномен возникновения капитала прежде всего как экономический феномен. Он почти ничего не сказал о власти как особой субстанции, он ее полностью отождествлял с государством и указывал на необходимость «отмирания» и частной собственности, и государства. Уже Ленин обсуждает в своей теории империализма симбиоз капитала и власти как условие и основной механизм воспроизводства обеих сущностей. Сегодня картина еще более усугубилась: капитал, ставший в социальном смысле сверхобществом (по Зиновьеву), превратил государство во всего лишь один из «каналов» власти, далеко не самый существенный.

Власть, узурпированная капиталом через структуры сверхобщества, больше не регулируется государством. Она полностью свободна от него, государство больше не ограничивает власть. Такая власть, реализующаяся помимо государства, становится сверхвластью. В новых условиях сформированной сверхвласти происходит и трансформация права собственности. Оно больше не является «священным». Сверхвласть, подчинив себе государство, спокойно реализует это право произвольно. Яркий пример – способ разрешения финансового кризиса на Кипре. Уже не секрет, что такой же способ будет реализован в случае необходимости во всем Евросоюзе. Другой пример – все так называемые санкции.

Сверхвласть уже не нуждается в праве частной собственности для своего воспроизводства. Институт частной собственности был «священным правом» только внутри государства и его юрисдикции. Сверхобщество и сверхвласть – враги государства. Утверждение сверхобщества и его сверхвласти ведут нас к отмиранию и государства, и частной собственности, что и требовал Маркс. В этом подлинная ирония истории. Коммунистическая линия, направленная на полную ликвидацию частной собственности изначально, а за ней и государства, исторически оказалась проблемной.

Частная собственность есть институт хозяйственно-экономической деятельности. Только так его и надо понимать. То есть институт локальный, а не глобальный, принадлежащий лишь одной из сфер человеческой деятельности, а именно – хозяйственно-экономической. Частное предпринимательство, накопление, формирование богатства – вполне возможный и социально полезный сценарий человеческого самоопределения. Не единственно возможный, но и не требующий запрета и уничтожения. Он нуждается лишь в правильной правовой локализации. Но эта задача невероятна сложна в своей реализации. Тем более сегодня, в условиях тотальной сверхвласти. Для этого необходимо: 1) вернуть власть исключительно в рамки государства, отобрав ее у структур сверхобщества и модернизировав государство до его способности быть единственным институтом реализации власти в современных условиях; 2) произвести действительное разделение экономических и политических прав. Для обладающих правами собственности должны быть под запретом политические права и, значит, власть. Для обладающих властью должны быть под запретом экономические права, собственность, накопление, богатство. Сегодняшние формы разделения бизнеса и власти в рамках всеобщей управляемой демократии эту функцию не выполняют. Более того, служат фальшпанелью для маскировки реальной сверхвласти.

Следует напомнить, что главным требованием буржуазных революций Нового времени было требование получения политических прав третьим сословием – буржуазией. Буржуазия требовала власти. Последствия мы пожинаем сегодня в виде утвердившихся структур сверхобщества и сверхвласти. Нужно было требовать не приобретения буржуазией политических прав, а отказа властвующих сословий от прав экономических. Понятно, что тогда это было невозможно, а сегодня это одно из принципиальных требований для нового социального проектирования, которое мы обязаны осуществить, если хотим сохранить свою российскую цивилизацию, быть свободными от власти западнистского сверхобщества, описанного А. Зиновьевым.

6.3. Еще раз об «экономике» сверхвласти

«Функция капитала стала одной из его функций, подчиненных функции власти. Он руководствуется прежде всего не экономическими, а иными расчетами, а именно расчетами организации и удержания сверхобщественной власти над обществом».

А. Зиновьев. «Фактор понимания»

У слова «экономика» есть несколько значений. Это наука (или квазинаука), это некий объект, системно производящий продукты различных видов, но также, и прежде всего, экономика – это форма организации хозяйственной деятельности человеческих существ. Ведущими категориями для экономической формы организации хозяйства являются категории «прибыль» и «убытки». Так повелось со времен Адама Смита или еще ранее, со времен изобретения системы двойной записи (бухгалтерского баланса) венецианскими купцами.

Однако последняя четверть ХХ века ознаменовалась переходом к другим регулятивным категориям и к другой форме организации хозяйства, в которой «прибыль» и «убытки» в экономическом контуре социума больше не имеют значения. Интересны лишь «сверхприбыли» в контуре мировой сверхвласти.

Либеральная «экономическая» мысль любит нам преподносить в качестве наилучшего образца экономической политики эпоху президента Р. Рейгана в США, когда ему в довольно короткие сроки удалось преодолеть тягчайший кризис экономики, длившийся с конца 60-х до начала 80-х годов прошлого века. Якобы за счет снижения налогов и либерализации экономических правил в целом произошло «чудо», и США воспряли. Это ложь. В том смысле, что США действительно воспряли, но совсем не поэтому. Именно в правление Рейгана американцы переходят к практике неограниченного и невозвратного кредита. Сегодня госдолг США составляет более 100 % от их ВВП, суммарный госдолг стран Евросоюза таков же. «Лидером» в Евросоюзе является ближайший союзник (а на самом деле «52-й штат» США») – Великобритания, она имеет соотношение госдолга к ВВП в 400 %. Таким образом, «чудо рейганомики», а на самом деле величайшее в истории человечества финансовое мошенничество, овладело «цивилизованным» миром.

Эти долги никто никому и никогда не отдаст. Однако даже при сегодняшнем, нижайшем проценте по обслуживанию этих долгов обслуживать их становится все труднее и труднее, дефициты государственных бюджетов постоянно увеличиваются, рост экономик (ВВП) едва отличим от нуля, а по мнению некоторых специалистов – ниже нуля. Накопленные долги, они ведь по отношению к этому самому ВВП, проценты хоть и небольшие, но они есть, и долги надо обслуживать, а денег из стагнирующей экономики в бюджеты поступает все меньше и меньше. Если начать сокращать, например, социальные затраты – народ взбунтуется – выборы будут проиграны. Значит, надо еще занимать… Замкнутый круг.

Рано или поздно накопленные долги «цивилизованному» миру придется каким-то образом списывать, поскольку отдать их даже теоретически невозможно, то риск падения уровня жизни людей в этом «цивилизованном» мире в разы является вполне реальным. Кроме того, тот социальный слой, который последние полтора столетия было принято считать опорой власти во всяком западном государстве, а именно так называемый «средний класс» уже как минимум лет 30 таковым не является.

Классический «средний класс» – это состоятельные люди (но не богатые), которые осуществляют процесс сбережения и накопления. Сегодня слой таких людей невероятно узок. Теперь «средним классом» принято называть социальный слой, осуществляющий определенный объем потребления (т. е. тратит, а не копит) и поэтому, будучи удовлетворенным своим уровнем потребления, должен поддерживать власть в государстве. Все потребление этого фиктивного «среднего класса» организовано через долги. Они также постоянно растут. Начиная от кредитов на покупку дома и машины и заканчивая кредитом на погашение процентов по предыдущему кредиту. В общем, на уровне граждан практически то же самое, что на уровне государств.

Возникает вопрос: неужели они там, на Западе, этого не понимают? Они обязательно найдут выход, утверждают люди, верующие в «сверхчеловеческую» природу западного общества.

Ответ довольно прост. Нужно напомнить, что вся так называемая «рейганомика» и вся политика США были подчинены одной сверхцели – уничтожить «Империю Зла» (СССР). Неограниченный рост долгов безусловно помог США и Западу уничтожить Советский Союз. Ради установления собственной мировой гегемонии Америка посчитала возможным влезть в огромные долги, как государственные, так и частные.

Вот цель достигнута, надо прекращать брать в долг и потихоньку отдавать, но уже не получается. Не удается снизить уровень потребления, военные, социальные и другие расходы. Это как со спортсменом, который победил за счет допинга. Без допинга он никто и звать его никак, а с допингом – Чемпион, почет ему и слава. Еще точнее – аналогия с наркоманом, который для того, чтобы все время поддерживать «кайф» на уровне, вынужден все время увеличивать дозу.

Уничтожив СССР, США употребили мощнейший наркотик – получили власть над миром, т. е. сформировали сверхвласть, в терминах А. Зиновьева. Теперь для них есть только одна важнейшая задача – эту власть над миром удерживать, все остальное для обладателей такой сверхвласти неважно. Она же, как кажется, позволяет не отдавать долг.

Есть вполне обоснованные ожидания, что жизни всей этой «чудо-системе» неограниченного безвозвратного кредита осталось несколько лет.

Честный выход только один – отказаться от власти над миром, пригласить других к честному партнерству в управлении миром и серьезно заняться собственными проблемами, крепко «затянув пояса» и вновь научившись жить и работать без «кредитно-эмиссионного допинга». Кто верит в то, что США изберут такой честный сценарий и признаются, что «король-то голый»? Власть над миром никто добровольно не отдаст. Хотя Трамп, по сути, говорит именно об этом.

Значит, будет сценарий нечестный, разворачивание которого мы наблюдаем в последние годы, и происходящее на Украине есть лишь один системный элемент этого сценария. Если им для сохранения мировой сверхвласти, в условиях невозможности сохранения кредитно-эмиссионной псевдоэкономики, потребуется новая мировая война, они ее развяжут, если хоть на минутку почувствуют уверенность в том, что смогут ее выиграть.

Именно в этом состоит главный нерв сегодняшней геополитической ситуации. Понимая это, необходимо задать самим себе несколько вопросов, без ответа на которые трудно сформировать осмысленные действия:

Возможен ли сценарий эмиссионной девальвации долгов, вплоть до полного их списания без обрушения всей системы? И если возможен, то какую позицию займем мы? Будем поддерживать? Что получим взамен? Есть способ гарантировать «плату» за наше позитивное участие? Исключает ли этот сценарий сползание к большой войне или, наоборот, повышает ее вероятность?

Или, если мы будем работать на разрушение системы (например, создание реального нефтерубля уже есть часть такой работы), то какую цену мы готовы заплатить? Готовы ли мы как страна, как народ, как нация платить за участие в разрушении мировой гегемонии? Мы ведь понимаем, что, вводя нефтерубль, или создавая Банк БРИКС, или развивая ШОС, мы делаем именно это? Что нужно делать еще, чтобы достичь цели? Как при этом избежать глобальной войны? Каким должен быть «новый мир» после разрушения мировой сверхвласти? Есть ли у нас проект или хотя бы его контуры?

6.4. Россия должна восстановить промышленный капитал

Проявившаяся еще в СССР тяга «низов» к рогу изобилия, освобождающего от труда, составляет основу идеологического обоснования и текущего экономического порядка.

Разгром советской плановой экономики – а по существу, государственной сверхмонополии, в которой все граждане страны, с одной стороны, были наемными работниками, а с другой – были представлены в органах ее управления через коммунистическую партию и получали часть прибылей через общественные фонды потребления, происходил под официальными лозунгами ее неэффективности.

Эти утверждения не были лишены содержания. На деле это означало, что централизованное руководство советской экономикой поставило перед собой и экономикой в том числе такие цели, которые оказались конфликтными в социальном отношении и нестратегичными в отношении развития самого экономического организма. Осознанно и целенаправленно органичивалось производство потребительских товаров – при одобрении идеологии потребления искусственно прерывалось развитие целых секторов науки и технологии (от генетики до информатики). Делалось это не только из-за пресловутого дефицита ресурсов и «неэффективности», но прежде всего по идеологическим соображениям. Не полагались советским гражданам джинсы и ксероксы, а уж тем более персональные (!) компьютеры. И способ производства сосисок должен был быть таким же «социалистическим», как и танков с ракетами.

Между тем идеологические механизмы разгрома советской промышленности лишь в политкорректной советской прессе обосновывали советское экономическое самоубийство с помощью тезисов о «неэффективности». Подоплека и основа нашего «перестроечного» общественного консенсуса заключались в другом.

«Верхи» хотели экономику в наследственную собственность, хотели богатства по взрослым западным меркам, а не в виде смехотворных госдач, персональных «Волг» и «Чаек» и талонов на спецпаек.

«Низы» же все более не хотели работать. Постиндустриальная «идея», что можно жить не работая, что обещал это «коммунизм», а фактически достиг «капитализм», прочно завладела народными массами в масштабах, достаточных для переворота.

Тяга «низов» к рогу изобилия, освобождающего от труда с помощью:

– эксплуатации природных ресурсов (практически осуществляемой);

– магии «эффективности» форм организации (везде в мире одинаковых);

– науки (все менее продуктивной во всем мире);

– предприимчивости (исторически обреченной в социальной массе на разорение где угодно);

– инноваций («экономики знаний» – якобы новой, но это и есть старый капитализм);

– эксплуатации и грабежа колоний (сами не будем, но что если вместе с Западом, втихаря?);

– чего-нибудь еще «западного»,

…и составляет основу идеологического обоснования и нашего текущего экономического порядка. При этом владение экономикой полностью олигархизировано, включая и управление формально государственной собственностью. Последнюю никто от издержек не избавил, напротив, ее расходы увеличились, так как они являются также источником частного дохода. Население перекредитовано и усиленно потребляет, но не работает. Непродуктивные коллективы воспроизвелись в современных офисах. И занимаются «тимбилдингом».

Сегодня мы можем оценить, что может такая экономика, но пенять не на кого, стремились к этому сами. Отказ от труда в пользу нетрудового потребления и был отказом от социализма. Кто понял жизнь, работать бросил.

Пришли ли мы к капитализму? Что он сегодня из себя представляет? Есть ли он вообще?

Сама идея капитала как политэкономической сущности предполагает его естественно-историческую природу. Капитал – самовозрастающая стоимость, концентрация ресурсов и деятельности, поддерживающая свое воспроизводство и развитие. По Марксу, капитал определяет экономические процессы, начиная с определенного уровня развития производительных сил, то есть с момента появления науки как фактора экономики во всем многообразии этого явления. Основным капиталом капитализма Маркса стал капитал промышленный, а торговый и финансовый капиталы уже обслуживали этот первый. Только таким способом капитал стал определять все в экономике, став промышленным.

Однако сегодня неолиберальная идеология и пропаганда в качестве важнейшего обоснования прикрываемой ею политики развивает концепцию постиндустриального, информационного, а по сути – финансового общества.

И промышленность, и государство должны теперь выступать в качестве сервиса для общества. Это миф – миф о роге изобилия, – в пределе утверждающий, что научные знания и организация деятельности позволят генерировать любую потребную обществу массу вещей при издержках, стремящихся к нулю.

Если это правда, то вся дальнейшая цивилизация состоит в искусстве распределения, и вот оно-то должно быть не административным, как при «социализме» (в понимании этого мифа), а «рыночным», где на рынок выставлены не продукты производства, а сами личности, люди, состязающиеся в своей общественной привлекательности и значимости.

Правда, в реальном устройстве постиндустриального общества (то есть общества, использующего идеологию постиндустриализма как политическую) остались и труд, и потребность в ресурсах («земле», как писали классики политэкономии).

Труд (эксплуатация жизни человека) приобретается современным глобальным обществом через миграцию из бедных стран или размещение в них производств. Китай, в отличие от нас, работать не перестал и продал свой труд – жизнь своих людей – на глобальном рынке труда, оплатив им привлеченные инвестиции. Ресурсы выкачиваются благодаря современным неоколониальным технологиям, в том числе и из нас. Поэтому так важен в неолиберальной идеологии блок «доказательств» о том, что нам надо быть «с Западом».

Ведь как только мы вводим реалистичные поправки на «эффективность» рога изобилия и выясняем, что без колониальной дотации он не работает, то очень важно, самим не решаясь грабить, быть уверенным в том, что мы среди тех, кто грабит, и он, этот главный грабитель, в пристойной форме «мирового разделения труда» награбленным обязательно поделится. Вот чего-чего, а этого точно не будет.

Промышленный капитал по-прежнему определяет развитие экономики, теперь уже в ее глобальном формате. Это уже не только постмарксовое, но и постленинское общество. Капитализм миновал в своем развитии ленинскую «высшую и последнюю» фазу своего развития – империализм. Империи развалились, а те, что остались – США, Россия, Китай, – держатся в естественных территориальных границах. В этом смысле мировая война за территорию и радикальное расширение границ окончена.

Промышленный капитал в глобальной экономике уже не является частным, поскольку представляет собой инфраструктуры городов и территорий, институты знания, прикрепленные к этим городам и территориям, и имеет страновые масштабы. Сегодня промышленный капитал принадлежит целым обществам, странам, группам стран. То, что СССР капитализировал целую страну (и группу стран – СЭВ), было шагом в развитии промышленного капитала и глобальной экономики.

История разворачивается вокруг и в процессе борьбы за контроль над этим капиталом в его глобальных масштабах. Для изъятия и перемещения современного промышленного капитала, в частности, создана мировая долларовая финансовая система. Кстати, пока она не будет разрушена или мы из нее не выйдем, все разговоры о «национализации» нашего, российского капитала так и останутся разговорами.

Неолиберальная идеология твердит о превосходстве финансового капитала над промышленным, доказывает этот «факт» многочисленными примерами из исторической «жизни». Однако подлинный факт состоит в том, что финансовый капитал исчез как экономическая реальность, ведь финансы полностью лишились какой-либо естественно-исторической природы.

Зачем затеваться с «самовозрастанием» финансовой стоимости, если чисто искусственный фактор – эмиссия – позволяет иметь «денег» сколько угодно? Разумеется, формально декорации финансового капитала сохранились в виде банков и биржи, но они сегодня – всего лишь приводной ремень финансовой власти, денежного распределения, не более того. Промышленный капитал, становясь глобальным (и глобально перемещаясь), подчинил себе торговый капитал полностью, а финансовый – попросту растворил.

Глобальный контроль над промышленным капиталом, избавившись от ограничений частной собственности, став подлинно общественным, разделил глобальное общество на сообщества эксплуатирующих и эксплуатируемых несколько иным способом, нежели в капитализме Маркса. Сообщество эксплуатирующих гораздо более многочисленно и разнообразно, нежели в XIX и XX веках, оно способно аккумулировать значительное количество «лишних» людей, которые ни за что никакой ответственности нести не должны. На это фактической производительности реального рога изобилия, подключенного к трубопроводам и телам бедных, вполне хватает.

Вполне понятно, что целые страны (Украина, например) мечтают попасть в это мировое эксплуатирующее сообщество («золотой миллиард»), называя это, скажем, «европейским выбором».

СССР был еще и бесклассовым обществом, он не допускал существования «золотых сообществ», справедливо считая в глобальном плане развитие таких сообществ основной причиной войн.

Нам однажды (возможно, очень скоро) придется вернуться ко всей проблематике мира и войны, вытекающей из противоречий между эксплуатируемым и эксплуатирующим сообществами как в глобальном плане, так и в плане внутренней политики, если мы сумеем выжить, что без промышленного капитала невозможно. Восстановить его мы сможем, только воспользовавшись всей страновой мощью России в рамках геополитики и геоэкономики, континентальным суверенитетом.

6.5. России нужны номинальные деньги и реальная экономика

Перед нами вновь встает вопрос восстановления своего собственного национального богатства – как и после трех войн ХХ века.

Странно называть экономическую агрессию, развернутую против России, словом «санкции». Нет никаких санкций, и не может быть, потому что нет никакой нарушенной правовой нормы, и нет ничьей юрисдикции над этим «нарушением».

Неоконовская концепция (Уильям Кристол) о моральной гегемонии США в мире, пока еще стоящая на вооружении внешней политики Белого дома и Госдепа, не только не требует наличия такой (международной) правовой нормы, но исходит из того, что в реальной международной политике вообще нет фактора права. Так что попытка экономической изоляции России, финансовый террор могут быть названы «санкциями» не с большим основанием, чем пресловутая поправка Джексона – Веника. Нас давят потому, что мы начали подниматься из кошмара и разрухи 90-х, потому что впервые появились намеки на наш отказ от политэкономического курса тотальной приватизации и дерегулирования как единственно возможного и верного.

Это вопрос борьбы за перераспределение мирового богатства. И перед нами вновь встает задача восстановления своего собственного национального богатства – как и после трех войн ХХ века.

В чем были основные уязвимые слабые места общенародной собственности как хозяйственно-экономической основы СССР? Содержательная троцкистская критика сразу после Второй мировой войны (Тони Клифф) убедительно определяла тип нашей народно-хозяйственной системы как государственный капитализм. То есть по сути как максимально возможную концентрацию капитала, максимально возможный монополизм. Правда – в пределах одной, отдельно взятой, пусть и географически самой большой в мире страны. Монополия и концентрация были главными конкурентными целями капитала в течение двух столетий – XIX и XX, и мы их достигли. К 1970-м годам соревнование СССР и США закончилось убедительной экономической победой СССР, и США взяли курс на разрядку напряженности и разоружение, так как уже не могли поддерживать темпы гонки вооружений. Однако для нас наша победа оказалась воистину пирровой. Капитализм радикально изменился. Собственно, он перестал быть капитализмом.

Оставим в стороне минусы централизации, состоящие в возможной ошибке при принятии решений и постановке целей. Например, сознательный отказ от расширения ассортимента потребительских товаров или от развития индивидуального автотранспорта в пользу общественного и грузового. Да и ошибки ли это? Тут важны стратегия и общее устройство системы. Оставим также проблему предательства штаба, хотя и очевидно, что оно имело место. Но ведь не станем же мы отказываться от головного мозга в пользу спинного, от осознанного поведения в пользу инстинктов, наконец – от второй сигнальной системы в пользу первой только потому, что второе древнее первого, и потому только, то якобы лучше обеспечивает выживание? Эволюция такую идеологию однозначно опровергает. С какой же проблемой мы столкнулись как с той, которая действительно привела к нашему разорению в 90-е годы, не завершившемуся еще и сегодня?

Ключ к пониманию ситуации лежит в различении экономики и хозяйства, введенном А. Зиновьевым в лучших традициях «экономии мышления», столь любимой нашими американскими коллегами по философскому цеху. Экономика, по Зиновьеву, есть монетизация общественных отношений, то есть передача последних под управление денежного оборота. В то время как хозяйство – это сущностная деятельность, необходимая для освобождения воспроизводства человека от природных условий.

Говоря словами Ларуша, хозяйство – это «физическая экономика», которая предназначена для преодоления мальтузианских ограничений на рост человеческой популяции (это когда экспонента все ускоряющегося роста численности людей «сталкивается» с пределом ограниченности ресурсов – таков основной идол экологии). Разумеется, и хозяйство экономизируется, переводится под управление денег – это и есть классический капитализм (когда хозяйство полностью поглощается экономикой). Однако в ХХ веке экономика шагнула далеко за пределы хозяйства. В этом, как в классическом перепроизводстве, сегодня причина системного кризиса.

Основные хозяйственные процессы: производство, распределение (включая транспорт), накопление и развитие в классическую капиталистическую эпоху лишь «отражались» в зеркале денег, принципом соотношения товаров и денег был принцип эквивалента. Богатство заключалось в товарной массе. Накопление – в территориально закрепленных инфраструктурах (прежде всего, городах). Развитие – в научной революции.

Распределение – в социальной политике государств. Деньги лишь были относительной мерой всего этого.

Однако сегодня логика денежного «отражения» и эквивалента уже в прошлом. Частично это произошло за счет собственно хозяйственного развития.

Промышленная революция привела к взрыву товарной массы, к потере золотом и его суррогатами статуса всеобщего эквивалента стоимости, товара товаров. Золото не только несъедобно, но и крайне ограниченно в промышленном применении (сравните хотя бы с энергоносителями), священный статус оно также потеряло (в связи с закатом самого священного). Новые деньги появились впервые как бумажные, хотя и цеплялись при этом довольно долго за золотое (металлическое) или аналогичное обеспечение.

Решение проблемы кризисов перепроизводства как специфического эффекта именно экономического (денежного) управления хозяйством пошло во всем мире по пути создания систем сверхпотребления. Это создание ложного многообразия товаров, навязывание их избыточного ассортимента, резкое сокращение срока службы (в том числе за счет социальных механизмов), псевдомодернизация, псевдоупотребление, ложное накопление в вещно-товарной форме и т. д.

Дополнительный (по отношению к промышленной революции) рост товарной массы за счет организации сверхпотребления окончательно вытеснил из управления товарным оборотом саму возможность использования какого-либо ключевого «товара товаров» в качестве всеобщего товарного эквивалента стоимости. Добавьте к этому в качестве еще одной сферы «навязчивый сервис», господствующий в общественной жизни – псевдоуслуги по астрономическим ценам, и станет ясно, что сегодня невозможны не только «золотые», но и, например, часто обсуждаемые «энергетические» деньги. Деньги окончательно освободились от остатков привнесенной в них хозяйственной сущности и стали чисто управленческим инструментом.

В области денежного обращения на настоящем этапе исторического процесса старый схоластический спор реалистов и номиналистов о том, что же существует – сами вещи (как считают реалисты) или их имена (как утверждают номиналисты), – определенно решился в пользу последних. Сущность современных денег – номинальная, а не реальная.

Возможно, первыми это осознали финансисты США, что и позволило им взять под управление всю мировую экономику и ее хозяйственное ядро, а значит, и злоупотребить своей ролью, став самым крупным и самым безнадежным должником в мировой финансовой истории. Они сконцентрировали в своих руках за счет этого крупнейшие мировые богатства, а также средства управления миром.

Современные – то есть полностью номинальные деньги – обеспечивают номинальную (то есть возможную) связь всех участников экономики со всеми. Можно провести аналогию с телефонной связью. Даже на нынешнем уровне развития цифровых технологий возможность всех абонентов одновременно позвонить друг другу физически нереализуема. Мы имеем возможность звонить кому угодно и когда угодно только потому, что не делаем этого одновременно со всеми остальными абонентами.

Также и современные деньги не обеспечены в смысле эквивалента не только какими-либо привилегированными товарами «обеспечения», но и вообще всей мировой товарной массой, в том числе и потенциальной, еще не произведенной. И это не досадное следствие накопления диспропорций в системе оборота, а принцип работы системы. Если реальных денег всегда не хватает (одного товара никогда не хватит, чтобы обменять его фактическую массу на все остальные товары), то номинальные деньги всегда в избытке, их концентрация обеспечивает кратный перевес над всей товарной массой в текущих ценах с целью подчинения движения этой массы воле управляющего.

Современные деньги – это не только физические или учетные денежные знаки, это и все производные ценные бумаги и многочисленные финансовые фикции и инструменты. Но даже если мы не станем принимать эти деривативы во внимание и ограничимся только деньгами в узком значении термина, то и их много больше, чем всех товаров по текущим ценам. Эмиссия денег поддерживается как избыточная и выступает как основной инструмент управления всеми экономическими процессами, которые сами выступают как управление многообразной хозяйственной и нехозяйственной деятельностью.

Разумеется, в такой системе основная масса денег должна быть стерильна относительно товарной массы и не соприкасаться с последней. Это обеспечивается специальным спекулятивным оборотом финансовых инструментов, когда деньги переходят из одной формы в другую и в принципе не связаны с «реальным сектором». Это тоже часть эмиссии.

Джордж Сорос в «Алхимии финансов» честно описывает современную экономику как принципиально неравновесную систему. Такая система может работать только при глубоком и жестком управлении ею. Она не саморегулируется. Избыточная эмиссия (взамен дефицитной – золотой и вообще металлической) позволяет целенаправленно перемещать глобальные массы товаров и вообще ресурсов хозяйственной и – шире – экономической деятельности. Избыточная масса денег аккумулируется ложными товарами, в том числе ненужными услугами и сверхценами, изымается из оборота через сверхприбыли, сверхналоги и сверхрасходы, а также аннулируется путем крушения финансовых систем целых стран и глобально значимых финансовых организаций и институтов.

Кипрская экспроприация счетов – просто пробный камень. Впереди нас ждет подобное же списание и европейского, и, конечно же, американского долга. Одним эмиссия позволена – другим нет. Одни должны экономить, другие, наоборот, тратить. Разумеется, в старых понятиях экономического и хозяйственного реализма это грабеж. И ограбленные будут возражать – как во внутренней политике, так и во внешней. Тем важнее НАТО и собственная военная активность США.

Конечно, справедливый и конструктивный выход из кризиса требует деэкономизации и демонетизации избыточной номинальной сферы общественных отношений, возвращения хозяйственному ядру ведущей роли в экономической деятельности, восстановлению реальных целей экономики. Однако это вовсе не означает одного только контроля за потреблением или даже его сворачивания, нужна его комплексная и системная реорганизация.

Возвращение экономике реального статуса и хозяйственного содержания не означает также возврата к любым металлическим и вообще реальным деньгам. США потому и смогли обмануть весь мир, поскольку первыми оценили неизбежность и необратимость перехода к номинальным деньгам. Но в реальной экономике номинальные деньги должны быть исключительно управленческим средством под жестким контролем, не позволяющим деньгам «проецировать» свою номинальную сущность на экономику в целом, отрывать ее от хозяйственной основы.

Такие технические деньги принципиально неоднородны – наличная и безналичная валюты, валюты для расчетов физических и юридических лиц, для внутренних и внешних расчетов должны различаться. Так и было в СССР. Но СССР, перейдя к номинальным деньгам, не удержал рамки реальной экономики.

Ничего перечисленного выше США делать не будут. Они будут стремиться аннулировать свой сверхдолг за счет кредиторов и зафиксировать свою долгосрочную прибыль от эксплуатации мира. Эта прибыль не от их национального капитала и вообще не от капитала а от контроля за мировым денежным номинальным обращением. Между тем мировая экономика и экономики отдельных стран при всем их виртуальном номинальном нехозяйственном росте глобально не могут полностью оторваться от реального хозяйственного ядра.

Труд (прежде всего дешевый) остается трудом, ресурсы (особенно пищевые и энергетические) остаются ресурсами, территория (земля как хозяйственная организованность) – территорией, инфраструктуры (прежде всего города и транспорт) – инфраструктурами, голод – это голод. Отсюда и война во всех ее видах, скрытых и явных.

Не будет глобального выхода из кризиса. Из него придется выходить прежде всего страновым, а также и региональным – в составе региональных экономических союзов – образом. Для нас это регионы (и союзы) БРИКС и АТР. И отдельные страны Европы, если освободятся от США.

Но сделать это без установки на собственный экономический и хозяйственный суверенитет не получится в принципе. А для экономического суверенитета обязательны свои деньги. Номинальный характер современных денег вовсе не означает полного отсутствия у них обеспечения, без которого они не будут работать так же, как и без фактора доверия. Современные деньги обеспечены (но неэквивалентно) всей массой товаров, которые можно приобрести, применив данные деньги непосредственно как средство платежа.

Очевидно, что в глобальном мире это отнюдь не только товары, находящиеся на национальной территории или произведенные национальной экономикой. За доллары США можно, грубо говоря, купить все и везде в мире, а за рубли – далеко не все и далеко не везде даже внутри России, даже если цена указана в рублях. В этом сила номинальных денег. Ее надо обратить в свою пользу. Нам надо в том числе радикально изменить подход к расчетам в рублях. Весь экспорт – за рубли. Выйти из FATF по рублевым счетам, полностью либерализовать расчеты в рублях, в том числе оборот наличного рубля. Сегодня своих денег у нас пока нет.

Трудность не только в нашей «слабости». Не так уж мы и слабы, не так уж и разорены. Новый, посткапиталистический мир номинальной экономики, который его идеологи расписывают как «постиндустриальный», и вправду лежит за пределами адекватности политэкономических теорий марксистского происхождения. А других теорий реально нет. Их заменяет однообразная экономическая идеология – про свободный рынок, экономический рост, инновационную экономику знаний.

Поэтому этот мир кризиса непрозрачен именно эпистемологически. Дело не в заговоре, напротив – прятаться не нужно, поскольку никто ничего не понимает. Придется нам построить собственную теорию нашего хозяйственно-экономического развития.

6.6. Курсом рубля

Курс рубля – это управленческий инструмент, а не показатель «успешности» или «неуспешности» экономической стратегии.

Нам нужна своя номинальная валюта, и ее проектное будущее – если оно состоится – не будет иметь ничего общего с сегодняшним «курсом к доллару», который считается тем же, что и температура тела у больного.

От экономической лихорадки не умирают, сколько бы ни твердили ученые, что от этого погиб СССР. Общества умирают от отсутствия воли к жизни, что выражается исключительно в политических явлениях, даже если экономика этому сильно помогает.

Экономика Великой Отечественной войны расширенному потреблению не способствовала. Тем не менее вопрос о распаде страны не стоял.

У нас действительно большие проблемы в хозяйстве и экономике. Частично неизбежные, исторические, связанные с тем, кто мы, где мы и откуда мы. Частично происходящие из наших ошибок и из того, чего можно было избежать и что можно было исправить. Частично (и в значительной части) сознательно навязанные нам извне нашими противниками по глобальному распределению экономических и хозяйственных благ.

И появились все эти три типа проблем отнюдь не вчера. Но экономика – это прежде всего испытание для здравого смысла. Не вернувшись к нему, мы тривиально дадим себя обмануть. Не надо забывать, что первая (и основная) экономика – это торговля. Верим ли мы «честным» торговцам? Если да, то лучше сразу закрывать лавочку, поскольку проторгуемся в дым. А «торговцы» между собой справедливо назовут нас нашим собственным не очень литературным словом «лохи» с французским ударением на последний слог.

Вся экономическая концепция, заимствованная нами именно от американоязычных «гуру» и их местных представителей, заключалась в последние 25 лет в том, что нам надо разделиться на богатых и бедных. Что именно такова экономически «эффективная» социальная организация. Потому что она американская. Бедные вынуждены будут работать, а не бездельничать на рабочем месте, как при «совке». А богатые будут эффективно управлять. Это и будет желанное высокоэффективное экономическое принуждение к труду.

Потому что от «неэкономического», «административного», «политического» (это когда судили за тунеядство) народ «устал» и новый вид плетки встретит с радостью. Богатые же будут с неизбежностью самыми умными и успешными – за счет грызни друг с другом – и будут зачем-то создавать новые отрасли экономики, которые был якобы не способен создать СССР.

Богатых в сжатые сроки создать можно было, только раздав им государственное имущество. Что и было сделано. Раздающие, разумеется, раздавали себе, еще раз себе и снова себе. И потом уже себе. Логично, что при таком способе обогащения создавать что-либо новое не только не нужно, но и вредно для целей обогащения.

Более того. При таком способе обогащения сильно мешает многое из того, что уже есть, но улучшать имеющееся и реорганизовывать – и недосуг, и головная боль. Проще ликвидировать. Так и произошло, в результате чего Россия ушла со многих внешних рынков и освободила многие внутренние.

Что «честных торговцев» очень порадовало. Для того и старались. Конкуренция ведь. Пресловутая «капитализация» (до нее «развились» далеко не все приватизаторы) состояла в том, чтобы обесценить государственное имущество за счет сознательно организованного системного странового хозяйственно-экономического кризиса, на что и были нацелены «экономические реформы», а потом продать «уже капитал» на Запад. Куда и уехать с деньгами.

Это, собственно, все, что полностью устраивало западных хозяев положения, поскольку так они получали еще и политические рычаги внешнего управления Россией. Вторую серию этого же сценария мы наблюдали в президентский срок 2008–2012 годов как приватизацию уже не госимущества (хотя с ним еще не закончили), а финансовых бюджетных потоков. Пусть государство заплатит за лечение не больницам, а нам, в нашу страховую компанию, мы заберем сверхприбыль, ну а что останется, то уже так и быть, пусть врачи забирают. И все остальное тем же способом.

Но в такой системе экономического принуждения к тому, чего собственно нет (потому что новой экономики никакое бизнес-сообщество создавать и не собиралось, да и не умеет), проблемой бедных (то есть массы населения) стала уже не эксплуатация капиталом, а абсурд их ненужности. Собственно, на территории ликвидации хозяйства население не нужно. Его нужно сокращать. Тех, кого государство вырастило и выучило успешно раньше, нужно забрать за границу, а остальные как-нибудь сами пусть вымирают помаленьку.

Но остающиеся новые бедные все равно голосуют – это неизбежное слабое место системы «демократии». Значит, им нужно все-таки что-то дать. Поэтому либеральные «капитаны бизнеса» в конце концов согласились, что часть сырьевых доходов придется поменять на импорт – и на нужное, и на ненужное, – чтобы как-то откупиться от населения. И что делать это будет государство, так как у них самих рука не поднимется делиться.

Возник тактический политический консенсус «бизнеса» и власти. Институционально он оформлен как доминирующее положение «Единой России». Ходорковский, кстати, был обречен на свою судьбу самим «деловым сообществом» России, поскольку он в эту концепцию «общественного договора» не укладывался. Он хотел забрать все. А приватизации Газпрома не произошло. Россия не распалась, а нефтянка была деприватизирована.

Такое положение может быть только исторически временным. Собственно, все это уже было в позднем СССР. Мы все – и народ, и власть – тогда стали боятся создавать новую деятельность. Потому что это труд, издержки, риски, проблемы – и политические, и экономические. Реальные политические идеологии коммунизма и капитализма потому и воевали друг с другом до победного конца, что обе они использовали строго один и тот же экономический миф об изобилии, которое даст (должна дать) человеку научная власть над природой («технологии»). И уже так хотелось этого изобилия, расширенного потребления – и в обмен не на труд и проблемы, а в результате различных экономических «чудес». Хотя в плане экономического порядка в СССР имелся именно капитализм – государственный, максимально монопольный (к чему любой капитализм и стремится), с управляемой конкуренцией-соревнованием крупных корпораций, а потому максимально эффективный в экономической борьбе с США, несмотря на существенно меньшие ресурсы.

Проблема СССР – не изжитая до конца и сегодня – была и остается управленческой и заключалась (заключается) она в том, что населению обещали справедливую экономическую систему, обещают и сегодня. Что неверно – ни одна экономическая система не может быть справедливой как стремящаяся по своей сущности к концентрации богатства – неважно, в чьих конкретно руках. Справедливость – это работа исключительно для государства, это показал еще Платон.

Управление экономикой и управление справедливостью нужно разделить. Но в СССР трудовое вознаграждение было системно совмещено с социальным обеспечением, что и называлось в народе «уравниловкой». Оба предоставлялись по месту работы, в трудовом коллективе. В результате невозможно было управлять ни гарантиями, ни трудом. А социализм ведь означает не равенство, а солидарность, которая возможна только при справедливом политическом порядке и, значит, распределении. Уравнительное распределение справедливым не было.

Лишения, уже пережитые народом за четверть века (и неизбежно предстоящие еще будущие лишения), будут оправданы, только если мы начнем пользоваться наконец-то единственным, но реальным достижением «новой» России: состоявшимся разделением трудового вознаграждения (включая и деловое, и управленческое, если исключить сверхдоходы, извлекаемые за счет государства) и собственно социальных гарантий. Правда, и сегодня социальные гарантии предлагаются властью «из-под полы» в идеологическом плане, поскольку экономическая идеология у нас остается целиком либеральной, а значит, подобные гарантии запрещающей.

Что ж удивляться, что наша Дунька по-прежнему рвется в Европу. Там социализм формально никто не запрещал. Поэтому с неизбежностью социальные гарантии предлагаются властью в России в форматах либо монетизации («материнский капитал», «льготная ипотека»), либо того же потребления, причем неизбежно расширенного. Ведь потребитель-то ждет именно этого и от социальных гарантий. Однако потребление – это не обеспечение воспроизводства жизни, оно дисгармонично, как и любые желания, отпущенные на волю и подстрекаемые маркетингом абстрактного экономического роста.

Социальные гарантии в немонетизированной части (монетизированная неизбежно дефицитна) должны не потребление расширять (этого очень бы хотелось тем, кто делает бизнес на бюджете – то есть большинству бизнес-сообщества), а гармонизировать воспроизводство здорового, трудоспособного и образованного человека. Его нашей экономике очень не хватает. Уже пилотов начинаем нанимать за рубежом. Но потребитель лучше купит третий телевизор и десятый айфон, чем вылечит хроническую болезнь и выучится на реальную новую востребованную специальность (а не купит фиктивный диплом юриста-экономиста).

Бизнес «войдет в берега», только когда его единственной целью перестанет быть сверхприбыль, когда такой цели у него вообще не будет. Это касается всех масштабов деловой активности: и малого, и среднего, и крупного. Только тогда можно будет поставить вопрос о производственной и вообще экономической эффективности предпринимательской деятельности. Тогда и грабить бизнес не будет смысла – ни чиновникам, ни бандитам. Такому бизнесу нужна настоящая государственная защита – и правовая, и экономическая. Короче – бизнес работать должен, а не «зарабатывать». Вот что нам нужно, а не мифическая «борьба с коррупцией», ибо бороться самому с собой никак невозможно.

Надо избавиться еще от одного экономического мифа, чтобы курс рубля вел не к ужасу, а к отрезвлению. Нам навязывают концепцию, что мы должны найти свое место в «системе мирового разделения труда». От нас хотят, чтобы мы приняли сам принцип, что занятие такого места неизбежно. А уж место нам подберут – и окажется, что «какое смогли, такое и заняли».

Наша «сырьевая ограниченность», с которой носится либеральная экономическая идеология, и есть реализация именно этой концепции. Мы не должны производить вооружения, самолеты и вообще сколько-нибудь сложные вещи. Даже наивная российская попытка купить проблемный «Опель» – и та успехом не увенчалась. Ничего, кроме лежалого товара, нам, собственно, никогда и не продавали. Без всяких санкций.

Следует вспомнить, что против мирового разделения труда как такового (и против регионального тоже) категорически выступал Кропоткин. Если мы не хотим установления над собой никакой другой власти, кроме своей собственной, – то стоит прислушаться к экономической мысли анархизма. Для международной экономики она полностью применима. Никто в современном мире не продает товары на экспорт без цели выкачать сверхприбыли – и создать зависимость импортера (иначе в зависимость попадает сам экспортер, пример – наш ответный запрет на ввоз).

Это неизбежно при текущем устройстве мирового денежного обращения, основанного на сверхэмиссии. Так что экспорт – это право сильного и возможность навязать свои товары на своих условиях, агрессивный маркетинг и реклама, политическое стимулирование импорта в зависимые страны. Так что нам надо вспомнить, что реальная экономика воспроизводства жизни и деятельности предполагает отнюдь не специализацию, а напротив – расширение видов деятельности и производства собственных продуктов, когда, в пределе, мы производим сами все, что нам нужно.

В том числе самим нужно производить и технологии. Или эффективно «заимствовать». Стесняться тут нечего. Китай, во всяком случае, не стесняется. Миф об «отстающих странах» есть вывернутая наизнанку правда о том, что препятствие распространению знаний и технологий есть главная политическая задача тех стран, которые ими обладают. Эти страны (мы их хорошо знаем) стремятся сделать «общими» (то есть прежде всего – своими) как раз не знания и технологии (чего на словах требует миф об изобилии, упомянутый выше), а природные ресурсы, без которых пока что не обходится ни одно «информационное общество», ибо переселиться в фейсбук физически невозможно. Без глобального обобществления науки же никакого глобального человечества в экономическом смысле быть не может в принципе. А значит, пока – каждый за себя.

Отказ от импортно-товарной экономической эмиграции потребителей – дело болезненное. Но неизбежное. Привычки придется пересматривать. Но лучше отказаться от них, чем от своей жизни. Вся навязываемая нам экономическая мифология, которая должна вызвать неуправляемый нами самими страх и ужас, истерику и панику, трактует экономическое как естественный процесс. Все в ней якобы происходит «само». И не надо «мешать». Надо лишь дать «свободу».

Это неправда. Естественные процессы в экономической действительности являются откликом на искусственную составляющую, на действия субъектов. Как многочисленных индивидуальных, так и коллективных, таких как корпорации и государства. Последние вообще и существуют ради богатства народов, и без государств не было бы ни богатства, ни самих народов.

Адаму Смиту это было очевидно, и он из этого исходил. Его идеологические пересказчики грубо искажают его рабочие представления в расхожих разговорах о «невидимой руке рынка», будучи уверенными, что при современном развале образования самого Адама читать никто не станет, а если станет, то ни черта не поймет. А ведь главное там – что это таки рука, хоть и невидимая. Рынок – инструмент государственного управления экономикой – об этом писал классик.

Курс рубля – как и экономика – явление искусственно-естественное. В той мере, в которой он «сам» себя «ведет», это защитная реакция нашего национального экономического организма на избыток поступающей в него извне товарной массы. В искусственной части – мы и должны его понижать, поскольку это общий запрет на ввоз всего чужого, в дополнение к запрету на ввоз конкретных товарных позиций по продуктам питания и сельскому хозяйству. Оба вектора совпадают. Значит, все правильно. Все это старый добрый вопрос о свободе торговли, против которой всегда выступала Европа и которую всегда навязывала Англия.

Пожировали за счет природных запасов, побездельничали, потребляли расширенно всякое барахло – и хватит, надо работать. Потребление нужно отредактировать. И восстанавливать человеческий потенциал. Курс рубля – это управленческий инструмент, а не показатель «успешности» или «неуспешности» экономической стратегии. Он вообще сиюминутен, а на восстановление экономического и хозяйственного суверенитета уйдут годы. Истерика и паника не помогут. Они должны нам помешать. А другого пути у нас нет. Кто думает иначе – просто оглянитесь.

6.6.1. Кто может выиграть от скачка курса

Долги экспортеров, прежде всего нефти, зарубежным кредиторам – это, конечно, плохо. Но не будем забывать, что у США долгов гораздо больше и отдавать они их не собираются, пытаясь усилить зависимость кредиторов от себя. И это работает. Плюс кредиторы хотят зарабатывать, а инвестировать в мире не во что, налицо перепроизводство денег (долларов), которое, собственно, на нас и давит. Мы будем защищать своих экспортеров и использовать зависимость от нас потребителей (а они с кредиторами геополитически аффилированы) – пусть не так «мощно», как США, но эффект тоже будет. Заместим внешние займы экспортеров национальными накопительными резервными фондами, то есть наконец-то инвестируем их в собственную реальную экономику. С другой стороны, скачок курса компенсирует падение цены нефти, и рублевые доходы экспортеров, и связанного с ними бюджета сохранятся. Или даже вырастут.

Тот, кто покупает за рубли, производит и потом продает за рубли, обнаружит новые рынки сбыта. Естественно, нужно помочь ему их освоить. Тут поле для реальной организационной и законодательной работы. Вопрос в том, кто ее будет делать.

Некоторые (многие) внутренние дефициты (например, инсулина) созданы у нас искусственно за счет международных лобби. Мы свое производство развернуть просто не можем, безотносительно к конкуренции цены и качества. Впервые появляется возможность с ними со всеми покончить. Естественно, эти товарищи не обрадуются. Следует ждать всплесков коррупции и заказных убийств. Но уйти им придется.

Есть действительно технологичные товары, нужные для производства средств производства, которые мы покупали, условно, «всегда». Но стоит вспомнить времена, когда изоляция была значительно сильнее, а валюта – гораздо дефицитнее. Трудно, но разрешимо. Тем более что действительно стратегических разработок нам никто никогда не продавал и продавать не будет.

Можно наконец-то заняться пропорциями производства и потребления. Нам нужно больше общественного транспорта, чем индивидуального. Нам явно нужно больше жилья, чем автомобилей. Но люди сначала хотят купить машину. Нам нужно больше здоровья, чем развлечений. Но люди скорее купят телевизор, чем вылечат хроническую болезнь. Нам нужно кино про нашу жизнь – смешное, романтичное, серьезное, с фантастикой, любое, но про нас, а не про полностью выдуманных героев комиксов. Нам нужно реальное образование, а не суррогат, эрзац и контрафакт вместо знаний, умений и навыков. Какими бы ни были эти последние современными – лишь бы настоящими.

6.6.2. Кто может пострадать в катаклизме

Первая группа – это те, кто получал помногу, гораздо выше среднего в рублях, а тратил преимущественно в валюте. Пострадают потому, что тратить по-прежнему не смогут. Не смогут ездить четырежды в год на отдых за границу, приобретать там скромную, по их представлениям, недвижимость, плюс к той, что уже есть дома. Не смогут приводить из-за бугра шмотки, а также приобретать импортные товары расширенного потребления в России.

Значит, прощай смена одежды в каждый новый сезон, прощай три телевизора со все большим экраном вместо одного с нормальным, прощай новый автомобиль каждые три года (а лучше – каждый год), прощай каждый новый айфон или ноутбук. По крайней мере, придется выбирать, на что тратить и накапливать. То есть даже эта категория гедонистов не обязана еще становиться аскетами, но должна сократить бессмысленное потребление в 3–4 раза, то есть отказаться от сверхпотребления, диктуемого экспортными мировыми экономиками, нацеленными на валовой брутто-рост за счет искусственного потребительского кредита (во всех формах). Но скрежет стоит зубовный, злоба копится и перерастает в ненависть. Ибо лишают. И лишают, психологически, – всего. Офисы бурлят.

Главные пострадавшие – вторая группа. Это те, кто делал бизнес на бюджете в разных формах, непосредственно принимая взятки и откаты, направляя бюджет в свои структуры (через схемы), организуя ценовые разницы, забирая половину (это еще по-божески), две трети или три четверти производственных бюджетов всюду – от строительства до кино и телевидения и т. д. Ведь все это было в рублях. Потом они выводили рубли за рубеж с обязательной конвертацией в валюту. И там же тратили на уже не совсем скромную недвижимость и другие «активы», осуществляли сверхдорогие покупки и сверхрасходы на образ жизни. То есть сдавали деньги в кассу, где им и место.

Начиная с определенного уровня нашего государственного управления (или бизнеса, что то же самое), абсолютно обязательно быть сверхбогатым, то есть демонстрировать сверхрасходы. Иначе нельзя стать членом клана. Такова социология этой страты, не проясненная нам остатками нашей общественной науки.

Надо, как говорят они сами, «стоять хотя бы на сотке». Имеются в виду не дачные сто квадратных метров земли, а сотня миллионов долларов. И «сотка» должна воспроизводиться – ведь она проедается. И вот – от доходов останется только четверть! Или пятая часть! Это настоящая, реальная катастрофа. А ведь эти люди объясняли стране свое богатство искусством управления. Пусть так, хоть они и управляли исключительно в своих интересах. Но, при всем уважении, управленческий труд столько не стоит, он стоит в тысячи раз меньше.

Поэтому пусть для нас не будет неожиданностью, что сознание катастрофы станет навязываться второй группой стране в целом – тут эти деятели даже искренни. Пусть этих людей мало по сравнению со всем населением, но в их руках СМИ и много всякой разной власти.

Проводником этой кампании станет уже социально значимая масса «евролюдей» из первой группы, лишенцев. Они даже пойдут ради выражения своих чувств на улицы. Все это по плану продвижения демократии по всему миру должно смести режим ненавистного (теперь уж точно) Путина, как карточный домик уже весной, если не раньше.

Все внешнее давление на Россию сфокусировано и синхронизировано именно в этой точке – от тотальной политической обструкции до исключения из «мировой финансовой системы». Все наши антидрузья с предвкушением и замиранием сердца ждут, как именно и когда конкретно Россию «размажут». Все агенты внутри страны получили инструкцию готовиться к дню «Д». Что будет?

Что бы ни было, потребуется политическое развитие власти. Остаться прежними ее средства не могут. Потому что вышеупомянутые лишенцы и урезанные в правах новые небогатые (а неделю назад – еще вполне себе богатые) были еще в совсем недавнем прошлом опорой этой самой власти. Поэтому они по инерции считают, что стоит им «резко присесть», и власть просядет.

Вот и Госдеп передает то же самое. Главное – синхронно, методом флешмоба. Действительно, весь период «тандема» 2008–2012 годов (кто в «тандеме» был за рулем – всем было ясно) либерально-экономическая элита готовилась привести к реальной уже власти Медведева на его втором сроке и вернуть ельцинский порядок вещей.

Путин вообще, отвоевав у олигархии собственно политическую власть, экономическую власть оставил в руках либералов, ограничив их лишь социально ответственным сбалансированным бюджетом. Установилось водяное перемирие, временный общественный договор, скрепленный судьбой Березовского, Гусинского и Ходорковского, относительно мягкой по советским меркам. «Единая Россия» получила лицензию ссылаться на сбалансированный социальный бюджет как на свое собственное достижение, являясь одновременно крышей всего либерального бизнеса на том же самом бюджете. Отождествится с такой конструкцией Путин, конечно, не мог. Он и не стал.

Главный политический порок «Единой России», при всем ее рейтинге, – вместе с сателлитами в виде «Справедливой России» и ЛДПР – заключается в том, что, будучи по форме, по риторике совершенно левой партией, и только в этом качестве способной собрать контрольный электоральный пакет, она ничего не может сказать о политической природе гарантий исполнения своих обещаний, о содержании своей деятельности. Этих гарантий у нее попросту нет.

По логике вещей, она должна была бы встать на позиции реального социализма (в мире ничего другого не придумано), чтобы действенно обосновать свою левую позицию, ассимилировать действительные достижения СССР в области социальной организации – и прямо об этом заявить, в том числе и в названии. Но это невозможно по ее социальному происхождению и реальному статусу, а потому запрещено и другим – Миронову в первую очередь. Таким образом, гарантия у «Единой России» одна – Путин. Это и есть конструкция власти. До тех пор пока либералы, занятые национальной экономикой как своей, поддерживали Путина хотя бы для вида. Но свое лицо они показали уже в 2012-м.

Предстоящий либеральный мятеж, союз новых небогатых и лишенцев, собирается разрушить этот неустойчивый договор и отомстить за 2012 год. С привлечением более широких масс, по возможности – врачей и пациентов, например, которых они сами же планируют ограбить.

С другой стороны, продолжать кормить и население, и либералов с их фантазиями о масштабной приватизации земли, «Газпрома», медицины и образования (две последние области уже поданы на стол) далее в наступивших условиях невозможно. Надо выбирать. Министр здравоохранения, отдыхающий в ноябре в Дубае в гостинице с ценами выше 1000 евро за ночь, не вписывается в необходимую экономическую стратегию и тактику. По крайней мере, стилистически. Как и бывший министр финансов, регулярно отдыхающий на самом дорогом курорте на Карибах в Новый год. Там ведь нет снега и кремлевских курантов, тем более что времена лояльности этих леди и джентльменов очевидно прошли.

6.6.3. От экономической революции к политическому развитию

Власть готовилась. Готовился Путин. Безотносительно к Крыму и Донбассу, до, во время и после них. Зачистка банковского сектора, ликвидация туристических посредников, деоффшоризация, превращение кипрской налоговой администрации в де-факто российскую, БРИКС и конкретно Китай, вооружение и перевооружение, свобода управления проектом «Южный поток» – думаю, это далеко не все. Будет серьезный политический вопрос – кадры.

Для организации экономики потребуются ее организаторы. Они мало похожи на тех, кто сегодня даже уже не заботится о сохранении страны хотя бы в качестве кормушки. Но эти люди есть. Им нужно дать возможность заработать своим трудом, а не воровством. Они этого хотят. Это главное. И «стоять на сотке» для них необязательно.

Можно запугивать Россию Майданом, но дело не только в том, что на всякий Майдан есть свой Тяньаньмэнь. Россия – в отличие от Украины – целостный организм, а не отрезанная нога, которая может, конечно, некоторое время жить сама, но недолго и несчастливо, а потом срочно нуждается быть к кому-то пришитой, даже если по счету окажется пятой, которая не нужна и собаке.

Россия – историческое общество, такое же, как Китай и Иран. Оно несет в себе не один проект – например, реального социализма или того же либерализма, а все проекты, запущенные за время ее существования. Это сложно, мучительно, но это и есть ресурс выживания. США же страна одного проекта, монострана, и этот проект надорвался. США пытались в 1970-х оседлать Иран, а в 1980-х – Китай. Ни то, ни другое не вышло. В 1990-х, как казалось – и даже реально было, – США оседлали Россию. Но вот теперь соскальзывают – и с Ирана, и с Китая, и с России.

У США это наследственное: Англия тоже не могла удержать свою империю. Как-то не принято говорить о том, что Индия была в XIX веке попыткой компенсировать неудачу Англии с Северной Америкой в XVIII веке. И тоже провалилась. Англосаксы никогда не хотели нести политическую ответственность за то, над чем господствовали – в отличие от нас. Это есть суть неолиберализма (а он – английский продукт) как концепции отношения государства и власти. Власть – над всеми, а государство – для избранных. За всех оно не отвечает, все – свободны.

Это не наш путь. Наше государство – для всех. Социализм понимает это как солидарность всех со всеми – и по вертикали, и по горизонтали. Западная Европа веками не могла решить проблемы своей раздробленности, не решила и сегодня, поскольку Евросоюз монтируется извне как любимая колония США. А Россия знает, что такое раздробленность, разобщенность. Но Россия эту проблему решила в своей истории, создав синтетическое, многонациональное государство континентального масштаба – как и Китай, и Иран. И при этом Россия, в отличие от Ирана и Китая, – аутентичный, авторский носитель европейской цивилизации, ее создававший. В XX веке вообще вся история, все развитие и кризис европейской цивилизации шли через Россию.

Так что новая политическая форма власти у нас появится, поскольку есть содержание. Надо только противостоять тому напору, с которым североамериканский монопроект из прошлого нас в это прошлое тянет, и не только нас, но и весь мир.

Основания для такого реализма (не оптимизма) дает тот факт, что за минувшие сто лет, три войны и три государственных устройства Россия ответила на исторический вызов 1905–1917 годов. И, наконец, создала фактическую конституционную монархию, только не на буржуазной основе, актуальной для XVIII–XIX веков, а на социалистической, современной. Именно последнего не могло сделать самодержавие, а не чего-то другого.

6.6.4. Необходимо развивать партийную сферу

Теперь нам нужно развивать собственную политическую сферу, в том числе партийную. Партии не должны вести борьбу за власть, они должны обеспечивать ее основания и воспроизводство. Партийная дискуссия должна состоять не в выдвижении электорально привлекательных «программ», а в поиске действительного решения общих проблем, то есть того, что решения как раз не имеет, но требует. Оппозиция – это критика оснований и поиск альтернативы решений, а не «долой царя».

Наконец, много партий – или хотя бы две – это не политтехнологическая однодневка для обналичивания электоральных дивидендов, а политическое оформление исторически существующих политических сил именно нашей страны. В США были две партии – это Север и Юг, федералы и конфедераты. У англичан – те, кто за короля, и те, кто за парламент. В Италии – католики и фашисты против коммунистов и антифашистов. Так это рождалось, таким, по сути, и остается, несмотря на смены названий и лозунгов. В общем, у этих стран нет ничего общего в их партийных системах. Списывать нам неоткуда и нечего, кроме самого принципа, если он вообще нам нужен.

«Единая Россия» с сателлитами – это обреченный исторический наследник КПСС, суть которой он воспроизвести не в состоянии. От китайского пути мы отказались. Но тогда конституционная монархия, без исторически собственных, основанных на реально существующих наших общественных течениях двух (или более) партий, не воспроизведется. Каковы они? Красные и белые? Славянофилы и западники? Возможно, и то, и другое. При условии, что они верны стране, государству, власти – как в США, как в Англии, как в Италии.

Когда же речь идет о кризисе, о войне, мы должны научиться у римлян политическому искусству всенародно назначать диктаторов, которые уходят сами, но после того, как сделают свою работу. И ни днем раньше. Хотя их и просят остаться. Или мы уже умеем?

6.7. Война за рог изобилия

То, что мы находимся в военной ситуации (в современном понимании войны как комплексной и системной деятельности по уничтожению государства противника), подтверждается открытым принуждением Западной (то есть экономически развитой) Европы к «невыгодному» для нее поведению в отношении России, осуществляемым США.

Разумеется, такое принуждение не может быть основано только на давлении и требовании наконец-то «оплатить» годы защиты от советской и российской угрозы (неважно, действительной или мнимой). Должен быть и позитивный мотив. Он заключается в очевидном обещании – со стороны США и очевидном ожидании – со стороны развитой Западной Европы – получить компенсацию убытков и даже стратегическую прибыль при предстоящем ограблении и разделе бывшего российского пространства после ликвидации России. Тем более что один раз такое уже было сделано, есть опыт. Обыватель стран Европы, не очень западной и не очень развитой, распропагандирован до полной уверенности в том, что Россию «размажут» в течение года-двух. Собственно, место за тем же обеденным столом обещано и Украине, вот она и бодрится.

Поэтому не стоит рассчитывать на то, что мы о чем-то договоримся с европейцами – не о своей же собственной ликвидации нам договариваться. Наши контрсанкции осмыслены только как действия в военной логике.

Военная ситуация является эффективным стимулом к развитию, предполагающему как усиление власти, так и экономическое усиление, которые, впрочем, ничего не будут иметь общего с политэкономической пропагандой («для людей») нетрудовых доходов и необоснованного потребления, в поле которой мы сейчас находимся. Это пропаганда современного военного противника.

Есть и военная пропаганда противника не для нашего населения, а для наших «элит». Она вся вертится вокруг слов о неизбежном «мировом разделении труда», которое (и место в котором, а значит, и принятие такой системы) якобы полностью определяет степень нашего развития и его перспективы. Поэтому хорошо бы восстановить действительные политэкономические представления, позволяющие адекватно оценивать нашу ситуацию и глубину проблемы.

Подчеркнем, что речь идет именно о политэкономии, то есть о социальных эффектах экономической организации хозяйственной деятельности (и любой другой деятельности), о влиянии экономики на распределение власти и, наоборот, о социально-экономических целях власти, в том числе в отношении такой фундаментальной социальной структуры, обязывающей саму власть, как государство. Экономические теории как таковые имеют смысл только в рамках той или иной политэкономической (то есть системной) стратегии в качестве одного из ее частичных средств.

Традиционными факторами политэкономии являются финансы (то есть возможности знакового управления обменом), территория (то есть земля, недра и другие доступные природные ресурсы, организованные для использования, в том числе инфраструктуры) и человек.

Последним грозит проблема Мальтуса: на их размножение не хватает ресурсов, этих людей должны поедать кризисы, войны и болезни, это неизбежно, а значит, должно быть сознательно организовано, должно быть политикой.

Стоит обратить внимание на этот последний пункт – тут противоречие явно бросается в глаза. Ведь вся история развития экономики вела к освобождению человека от природных ограничений (в дотрудовой политэкономии природа – сама ведущий «экономический» фактор), а технологическое развитие ведет к отрицательной естественной демографии, численность населения приходится поддерживать уже искусственно, люди становятся очень дороги. То есть биологический механизм регулирования численности популяции сменяется деятельностным. И никакого Мальтуса, вопреки Дену Брауну и другим поклонникам великого первого эколога.

Проблема в том, что труд (и деятельность) устранять никто не собирается. Напротив, он продолжает развиваться. Он остается источником богатства и власти. Основанный на этом историческом факте пафос Маркса состоял в том, что труд обладает правом на справедливую долю в разделе продукта. Для понимания современной ситуации следует пойти дальше и сказать, что труд обладает правом на реальную долю во власти – так, как обладал таким правом воин Рима.

Конфликт труда и олигархии не за распределение продукта, а за власть ждет нас в динамике отношения США и Китая, но не только. Главная проблема олигархии (читай – США) осталась и углубилась: как контролировать труд, как применить власть к нему, а не попасть самой под его власть.

Впрочем, Маркс потребовал сделать шаг в нужном направлении – субъективировать труд (снять отчуждение, его языком). Из-за ограничений преимущественно экономического языка и понятий, использованных Марксом, вопрос о власти труда трактовался как упразднение частной собственности (то есть частной власти) и переход к диктатуре пролетариата (осталась идеей).

В качестве временной меры труд перемещен в слабые и бедные страны (государства). Но вопрос остался – как контролировать труд, теперь уже глобально, заведомо вне государства.

СССР был попыткой поставить вопрос о власти труда в практическом плане, однако попытка эта довольно быстро была свернута, заменена т. н. «народовластием». Ее действительная реализация не имела бы никакого отношения ни к троцкистской мировой революции (что было задавлено репрессиями), ни к строительству государственного капитализма (что было реально осуществлено и привело к финалу в 1991-м). В чем здесь действительная проблема, то есть проблема самоутверждения самого труда, а не власти над ним?

Тут нужно вернуться к исходному обещанию науки, а именно реальному созданию рога изобилия. Наука ставит своей целью изменение опыта, то есть развитие деятельности, воспроизводимой активности человека и ее результатов. Средством к этому становится деятельность со знаниями и при помощи знаний. Человек должен подчинить себя знанию, такова сущность знания. В конечном счете создается машина, производящая все, что нужно для всех.

Все ей не нужны – именно в силу ее эффективности, сути обещания. Те же, кто нужен – то есть те, кто работает, – ей подчинены гораздо сильнее, чем рабы – римлянину или крестьяне – феодалу. Попытка распределить трудовой статус на всех ведет к его фиктивности и к умалению прав тех, кто действительно работает. Даже если признать исключительность реального труда в смысле доли в продукте (что полностью исключает реально существовавшую советскую «уравниловку»), это не решает проблемы его статуса в отношении власти.

Труд – это затрата жизни, аналогичная военному делу. Отношения между людьми в сфере труда (их внутренняя иерархия) кардинально отличаются от отношений за ее пределами. Люди труда – это каста. Но ее политическая роль еще не сформирована.

Итак, реальная картина политэкономии рога изобилия такова:

– есть те, кто контролирует труд и рог изобилия; это власть, подчиняющая труд;

– есть те, кто трудится и обеспечивает рог изобилия;

– есть те, которых кормят, но кто не работает (меньшее большинство);

– есть все остальные, которых не кормят (большее большинство);

Власть использует рог изобилия для глобализации власти. Глобальная механика власти используется для контроля труда. Идеология при этом призывает вознаграждать предприимчивость, а не труд, предохраняясь тем самым от какого-либо признания труда.

Труд имеет глобальных политических представителей – например, Китай. СССР не справился с этой ролью и в результате пал. Но власть труда еще не создана.

Те, которых кормят, поддерживают власть (которая их кормит, как они считают) и ненавидят труд. Но для них приходится придумывать занятость – от трудовой имитации до технологий «свободного времени», включающих в себя сеть, игры, наркотики, туризм и демократию. Они должны бояться попасть в число тех, кого не кормят. Тут проблема социальной организации идентична и в варианте реального «коммунизма», и в варианте «демократической свободы».

Изгои, те, кто не работает и кого не кормят, должны находиться в резервации и на грани выживания. Против них работают внутри – полиция и преступность, вовне – вооруженные силы, наемники и ангажированные комбатанты.

Теперь представим себе, что в глобальной политэкономической структуре (ее называют не совсем точно «геополитикой», где экономическое отождествлено с глобальной территорией) есть не один комплекс рога изобилия, а два или несколько. Ведь этого мы хотим и для себя (иметь «свой» рог изобилия), и для мира – «многополярный» мир.

Легко видеть, что такая установка в контексте роста реальных проблем глобальной власти означает конфликт мировой войны. Так как рог изобилия в нетрудовой политике является одновременно и средством глобальной власти, и источником ее кризиса. Шанс добиться желаемого при неравном старте (не в нашу пользу) есть только в том случае, если мы решим внутреннюю проблему рога изобилия, проблему труда. Идея пойти туда же, куда и уже существующая глобальная власть – в нетрудовую политэкономию в отношении труда, – заведомо проигрышна. При этом двигаться нужно дальше Маркса в теории и СССР – в практике.

То есть:

Нужно отделить реальную сферу труда (во всей ее внутренней сложности) как от его имитаций (так называемой «занятости»), так и от сферы экономической свободы и самодеятельности. Естественно, существующий Трудовой Кодекс этого различения не дает.

Политические права должны принадлежать только труду, включая военную и государственную службу. Ему же принадлежат и все способы политической организации.

Труд вознаграждается.

Свободная экономическая деятельность и самодеятельность вознаграждает себя сама. Она пользуется защитой власти. Но сама власти не имеет.

Можно вообще ничего не делать и жить на пособие, но без вознаграждения и прав.

Изгоев не будет. В этом солидарность и собственно социализм.

Мы понимаем, что реальный труд формирует меньшинство. Но именно меньшинству всегда принадлежит реальная власть.

В заключение необходимо прояснить идейный статус так называемого «мирового разделения труда» (МРТ).

Реальный смысл этого требования как политэкономического (а это именно требование) заключается в создании условий для контроля над трудом со стороны нетрудовой власти, как мы уже показали. Во-вторых, из требования МРТ вытекает неравное распределение продукта. При этом важно, что говорится тут не о «специализации, функциональном усложнении деятельности», а именно о труде, это принципиально.

6.8. Разделение мира, а не труда

Петербургский экономический форум 2016 года проходил в обстановке, когда ключевые западные игроки делали на мировом игровом поле все, чтобы изолировать Россию. В итоге на высоком политико-экономическом собрании об этой изоляции ничего не свидетельствовало.

Конечно, приехали не все, только самые смелые или самые нуждающиеся. Премьер-министр Италии. Председатель Еврокомиссии. Генеральный секретарь ООН. Бизнес.

Еще меньше событие соответствовало фантазиям возможно последнего вашингтонского мечтателя Барака Обамы о «порванной в клочья» экономике России. Слишком уж многие капиталы хотят вложиться в Россию, несмотря на дополнительные, специально и извне организованные для России страновые риски.

Неужели через асфальт внешней политики США, старательно копирующей устаревшие образцы времен холодной войны, пробивается зеленая травка человеческого к нам отношения, которое мы лет двадцать тщетно ожидали получить в ответ на свою любовь ко всему западному? Вряд ли.

Ситуация жестко прагматична, и дело не только в экономической привлекательности России, но еще больше – во все меньшей привлекательности глобальной экономической модели, навязанной миру США.

Классический кризис капитализма заключался в перепроизводстве, рос из противоречия между избыточными возможностями дешевого и массового производства (основанного на научном знании и научной организации) и дефицитом покупательной способности эксплуатируемого труда. Форд на своем первом сборочном конвейере ставил задачу приобретения продукта – автомобиля – самими рабочими, а ведь кроме них продукт должны приобретать и другие. То, что возможно на одном предприятии, невозможно на уровне экономики в целом.

Социалистический ответ состоял в распределении товаров по фиксированным ценам. Капитализм не придумал ничего, кроме войны за расширение рынков. Когда этот ресурс истощился (война, правда, при этом не закончилась), он начал финансировать потребление. Для этого понадобилась эмиссия (1:0 в пользу социалистической модели), долг потребителей стал неотдаваемым (списать его – и социализм победит окончательно, а пока – 2:0 в пользу последнего). При этом долг сосредоточен в тех странах, где больше всего потребление, прежде всего – в США. Они еще и вооружались за счет печатного станка. Теперь нужно найти способ списания долга за чужой счет – и это, конечно, будут другие страны. Не думаю, что остался хоть кто-то, кто этого не понимает и вряд ли кого-то это устраивает.

США будут перекладывать убытки на своих сателлитов, власть над которыми они получили по итогам Второй мировой войны и удерживают до сих пор: Германия, Европа, Япония. Плюс Британия. Плюс все, что можно, по мелочи. Для всего этого хозяйства предусмотрены два кабальных «транспартнерства» по именам двух океанов – Тихого и Атлантического.

Мы тоже после демонтажа СССР добровольно надели на себя ярмо глобальной власти США, но теперь выламываемся из него, вовремя сообразив, что нас ждет. Освободиться мы можем только политическими средствами – по понятной причине нехватки экономических ресурсов. Но без освобождения мы лишь продолжим эти ресурсы стремительно терять.

Китай надеется совершить тот же маневр, но за счет экономической мощи, переложив на нас риски политические и силовые, насколько это окажется возможным. В обмен мы просто обязаны получить с него соответствующую экономическую ренту. А европейцы пусть определяются: хотят терпеть дальше – пусть терпят, как справедливо заметил на форуме президент России.

Миропорядок, выстроенный США за последние 30 лет, предполагал специализацию стран в мировом производстве, так называемое глобальное разделение труда.

Экс-министр финансов Алексей Кудрин и сегодня увещевает всех нас занять «свое место» – во «вторичных технологических цепочках», как он сам это называет.

Одновременно предполагается, что сырье должно обходиться мировому гегемону дешевле. Очевидно, что этот заблудившийся во времени совет построен на догме нераспространения технологий и научных знаний, сохранения фундаментального технологического неравенства между странами мира. Владимир Путин эту догму, как мы услышали, однозначно отвергает. Поскольку все в общем-то уже разъяснилось. Просто прошло достаточно времени, и тайное стало явным.

Само принятие концепции участия в «мировом разделении труда» со специализированной «трудовой» ролью и приводит нас на деле в практике глобализации к добровольному принятию роли сырьевого источника. Со всеми вытекающими последствиями и прежде всего – депопуляцией. На бензоколонке столько людей не нужно, хватит и в десять раз меньше. И никто нам ничего другого постарается не позволить.

Реальная стратегия выживания заключается совершенно в другом – в технологической диверсификации и развитии, в вовлечении в хозяйственный оборот всех пригодных для этого ресурсов, включая людей и землю.

Происходить этот процесс будет (и уже происходит) в масштабах планеты. Просто наш рынок не будет включать в себя тот рынок, который подомнут под себя США, но производить и продавать на своем планетарном рынке мы будем потенциально все, как и покупать. Правила игры на этом рынке будут другие – мы не гегемоны. Индия и Китай гегемонами не станут, невзирая на свою экономическую мощь. Потому что мировую валюту не печатают и всему миру не угрожают своей борьбой за демократию и права человека.

Встанет вопрос о распределении выгоды. Но это совершенно иной вопрос, нежели вопрос о распределении убытков. И, в отличие от СССР, мы не будем и не должны сегодня содержать страны третьего мира из политических соображений. Да они уже в этом и не нуждаются.

Пляски, которые мы наблюдаем вокруг так называемых «санкций» (ибо к праву они отношения никакого не имеют), – чистой воды политэкономическая конкуренция. К технологиям нас не допускали и раньше, когда мы еще были тише воды и ниже травы.

Да, не дают напечатанных денег. Это правда. Но на них мы далеко не уедем, потому что их и давали только под спекулятивный вывоз капитала от нас же и под потребление импорта. Так что пусть уж лучше не дают. Потому что именно это и есть настоящий экономический наркотик, та самая «игла», а вовсе не сырье, являющееся для нас страховкой и резервом.

И вот еще что. Впереди, перед всем миром все равно маячит вопрос о справедливом доступе к технологическому рогу изобилия. И о том, что будут делать освобождающиеся от труда люди. То есть вопрос о реальном коммунизме. Решение этой задачи в логике потребительского общества со сверхприбылями для элиты, видимо, отсутствует. И придется обратиться к историческому опыту коммунизма-социализма, который мы имеем, хотя и временно об этом забыли. А Китай и не забывал.

Pax Americana съеживается и, возможно, составит одну пятую человечества или меньше. США отчаянно пытаются вернуть контроль над Латинской Америкой. Но это будет не так-то просто сделать. В любом случае внутри своего мира (части мира) США постараются не только не утратить, но и усилить свою власть. Сохранить решающее силовое превосходство. Финансовое управление всем и вся. Радикальное имущественное и потребительское неравенство как основу общественного устройства не только своей страны, но и всего «своего» мира.

Рах non Americana (в который мы входим сегодня как его политический лидер, лидер своего рода Сопротивления) не будет построен на чьей-либо гегемонии. Для своей защиты и предотвращения вполне реальной угрозы войны против себя наш неамериканский мир вынужден будет создать подлинно коллективную систему континентальной и межконтинентальной безопасности и быть самодостаточным, что ему вполне по плечу.

Вместо эпилога. Не паниковать. Бороться и побеждать

Так называемый «допинг-скандал» на самом деле не имеет практически никакого отношения ни к олимпийскому движению, ни к чистоте спорта, ни к праву и юридическим основам социальности и международных отношений. Все вышеперечисленные институты он прямо подрывает. Да все это и неважно, поскольку подчинено единственно действительной цели – еще по одной линии атаковать Россию, создавать ей проблемы, где только возможно, ослаблять ее по всем фронтам.

Решение об отстранении наших параолимпийцев от участия в Олимпиаде в Рио следует рассматривать исключительно как ход, как действие наших соперников в большой геополитической игре. Ход подлый, бесчеловечный, основанный на лжи.

Нам нужно понять, что весь «допинг-скандал» всего лишь эпизод в долгой и напряженной борьбе за саму возможность нашего существования как политической нации и суверенной страны. Нам демонстрируют, что против нас будут использовать все, что только смогут. Современный международный спорт больших достижений, в силу своей принципиальной бизнес-природы, дает такую возможность. Откажитесь от Крыма, сдайте Донбасс, уйдите из Сирии, и пусть Путин не будет больше президентом РФ, и тогда мы, может быть, вам разрешим участвовать в современном спорте (полностью зависящем от фармакологии) и продолжать делать вид, что это не так.

Заманчиво? Есть ведь у нас желающие произвести и такой размен.

Нам нужно помнить, что это далеко не первая, и понимать, что далеко не последняя атака. Крым отключали зимой от электроэнергии, против всех его жителей действуют и сегодня разнообразные «международные санкции», в Крыму достаточно региональных проблем, и при всем этом крымчане живут спокойно и не собираются отказываться от собственного выбора. Не было у крымчан истерики из-за отключения света. Истерили социальные сети и отдельные персонажи. Донбасс живет два года под обстрелами в условиях блокады и не собирается ни от чего отказываться. Нет у жителей Донбасса никакой истерики, хотя жизнь у них по-настоящему трудная. Истерика по поводу Донбасса есть в основном в социальных сетях с тематикой от «Путин слил» до «возьмем штурмом Киев и Львов». Донбасс и его власть сражаются, строят экономику, удерживают жесткую внешнеполитическую позицию без всяких истерик.

Два года назад против нас ввели экономические санкции, и мы ответили. Помню хорошо истерику «мы все умрем без пармезана». «Либералы» предрекали в стране голодные бунты, а «патриоты» призывали прекратить поставки на запад нефти и газа. Сегодня уже очевидно, что и от санкций, и от контрсанкций наша страна только выиграла, а все истерики оказались буквально «ни о чем».

В прямом политическом и силовом противостоянии с нами Западу фактически не удалось набрать ни одного «очка» со времен государственного переворота в Киеве. Крым наш, Донбасс не сдается и не сдастся, и его не получится подавить силой, Асада свергнуть не удалось, санкции, введенные против России, нанесли Европе ущерб больший, чем нам, а нас заставили быстро и эффективно развивать целые отрасли, которые мы до этого не развивали.

Никаких успехов в прямом геополитическом противостоянии. Тогда решили ударить в то место, которое является доступным и уязвимым. В международный спорт. Тем более что сфера эмоционально насыщенная и прямо соприкасающаяся с таким тонким, но очень значимым предметом, как национальная гордость. Нанести в этой сфере русским максимальный ущерб, ну и попутно повысить радикально степень контроля гегемона за так называемыми международными независимыми организациями, чтобы не забывали, кто в мире хозяин.

Для США сейчас жизненно необходимо демонстрировать миру свою власть, силу и свою способность продавливать свои решения. Хотя бы какието. Не получается в ООН, в G20, ну тогда ФИФА и МОК или параолимпийцы. Для поддержания статуса и престижа гегемона нужно нанести России хоть какой-то ущерб. Какой? Путем издевательства над инвалидами – прекрасное средство. Русские взбесятся и потеряют контроль от невозможности защитить своих параолимпийцев.

Моральные ограничения в стремлении к власти над миром никогда у Запада не присутствовали. Если надо показать СССР свое превосходство, то можно сбросить на Японию две атомные бомбы и убить более 200 тысяч людей. Кто этих японцев считать будет, главное, чтобы Сталин знал, каким оружием располагают США, и боялся. Немецкие фашисты в годы войны на захваченной территории расстреливали жен и детей красноармейцев и партизан. Партизаны должны были сдаться, если хотели сохранить жизни родных. С нашими параолимпийцами все то же самое.

Все финансовое расследование и последующее отстранение Президента ФИФА И. Блаттера, конечно, имеет перспективной целью отобрать у нас Чемпионат мира по футболу, но и попутно наглядно продемонстрировать всем президентам всех подобных организаций, что бывает с теми, кто не слушается. Уверен, что о судьбе И. Блаттера Президенту МОК Т. Баху в ходе так называемого допингового скандала в непубличных беседах напомнили не раз. Однако Т. Бах оказался парнем не из робкого десятка, это во-первых. Во-вторых, отстранение России от Олимпиады на самом деле означало бы крах олимпийского движения в том виде, как оно есть сегодня, а сегодня это прежде всего гигантский бизнес с годовым объемом в 400 млрд. долларов. Ставить под угрозу такую бизнес-машину со сверхприбылью? Транснациональные мировые бренды не хотели потерять из этого ни цента. А в случае исключения России убытки точно были бы. Поэтому МОК под управлением Т. Баха нашел весьма тонкое решение, и наша сборная хоть и в урезанном составе на Олимпиаде в Рио выступила, и выступила очень хорошо с учетом ситуации, создав нам, россиянам, еще один предмет для гордости. По большому счету, опять ничего у наших противников не выгорело. Тогда и решили отыграться на параолимпийцах. Здесь и бизнес-интересов мировых корпораций нет, и права на телетрансляции сильно дешевле, да и английский лорд Ф. Крэйвен во главе МПК сильно уступает в твердости и благородстве олимпийскому чемпиону по фехтованию Т. Баху.

Международный спортивный арбитраж в Лозанне, что называется, «умыл руки». Суд не рассмотрел ни одну апелляцию России по существу. Он отвечал только на один вопрос: были ли нарушены процедуры принятия решений МПК как независимой самоуправляемой организации, действующей на основании своего устава? Нет, все в рамках процедур, сказал суд. На этом основании апелляция отклонена. От ответов на содержательные вопросы, такие как: был ли допинг, есть ли доказательства государственного участия России в допинге, достаточны ли эти доказательства, можно ли принимать свидетельские показания в дело, имеет ли доклад Макларена хоть какое-то юридическое и правовое значение, – CAS открестился как черт от ладана, то есть устанавливать истину по делу суд отказался.

Любопытно, что суд нисколько не смутило прямое и грубое нарушение базовых западноевропейских ценностей – прав человека, а также реализация в решении МПК античеловеческого принципа коллективной ответственности. Получается, что если нарушение прав человека и дискриминация осуществляются в соответствии с процедурами и уставом МПК, как установил CAS, то это законное действие. Это конец права как такового. Это легализация дискриминации.

Более того, ни один швейцарский суд и любой другой западный суд общей юрисдикции не примет к рассмотрению иски наших спортсменов. Уже отказывали и будут дальше отказывать. Хотя пытаться надо. ЕСПЧ, может быть, и примет такой иск, но рассмотрит он его в лучшем случае лет через пять-десять.

Подавать туда иск все равно нужно. Лучше поздно, чем никогда. Мы должны были делать это еще в момент появления фильма Зеппельта на канале ARD, в момент клеветы со стороны Родченкова и Степановой, в момент самых первых заявлений ВАДА. А мы надеялись с ними договориться? С теми, кто берет в заложники наших спортсменов, чтобы оказать давление на нашу страну? Заложников берут террористы, а с террористами не договариваются.

Наши параолимпийцы, легкоатлеты, тяжелоатлеты – это наши потери в большом геополитическом противостоянии. Вся их вина лишь в том, что они – именно российские спортсмены. Били по России за ее геополитическую позицию, а спортсмены оказались на передовой этой геополитической борьбы. Они пострадали за страну, за Родину, и нужно говорить об этом без всякого ложного и излишнего пафоса.

Безусловно, есть вина наших чиновников, как государственных, так и спортивных. Полностью отдали ВАДА под контроль американцев, потеряли влияние во многих международных спортивных федерациях. Очевидно, что там, где у нас в федерациях работают квалифицированные управленцы, – там и спортивные успехи, и отсутствие проблем в международных организациях.

Кадровая проблема – наша основная проблема сегодня. И не только в спорте.

Нужно понимать, что нет никакой принципиальной разницы между пробиркой К. Пауэлла, которую американский госсекретарь предъявлял с трибуны ООН в качестве доказательства наличия у Саддама Хуссейна бактериологического оружия, и пробирками из доклада ВАДА. То и другое ложь и фальсификация. Бомбить нас, как Ирак, невозможно, а вот исключить спортсменов пока получается. Пора вспомнить, что современный большой спорт – это геополитика и гигантский бизнес, что работа в нем – это ни много ни мало спортивная дипломатия, на основе высокой юридической и управленческой квалификации. Если наши чиновники от спорта этому не соответствуют и не понимают, что они участники геополитики, – их надо менять.

Мы должны будем добиться реорганизации ВАДА (вплоть до ее роспуска), добиться изменения подходов к допингу и введения принципа использования только разрешенных препаратов. Мы должны в ближайшие годы значительно усилить свое влияние в международных федерациях и в МПК. Для этого у нас должны появиться управленцы в сфере спорта, соразмерные таким целям и задачам. Ну и, наверное, самое главное – не впадать в истерику. Не следует уязвленной гордости руководить мозгом. Гордость мирового гегемона уязвлена гораздо больше, так пусть и все связанные с этим ошибки делают они.

Content

Дмитрий Куликов, Дмитрий Евгеньевич
Мировой кризис. Восток и Запад в новом веке

Предисловие

Введение. Ключевая проблема нового времени: государства и революции

Часть первая. Сстратегия геополитической борьбы: где «правильная» сторона истории?

Пролог первой части

I. Самоубийство КППСС и гибель СССР

II. Идеологическое противостояние США и России

III. О мировоззрении западной и восточной ветвей Европейской цивилизации

Философия истории: стратегия противостояния

1. Закат заката и восход восхода

1.1. Маркс как революционер

1.2. Кризис науки как главный элемент западноевропейского кризиса

1.3. Западный кризис в анализе западных постмарксистов: М. Хайдеггер, Ф. Ницше, О. Шпенглер, Г. Гессе

1.4. Русская культура и цивилизация: современность и ее история

1.5. Русская рецепция

1.6. Русский проект

1.7. Судьба России

2. Геополитика как содержание истории: падение мировой сверхвласти

2.1. Сверхвласть как принцип мироустройства

2.2. Мир после сверхвласти

2.3. Империи вместо сверхвласти

2.4. Кризис сверхвласти: человеческое измерение

2.5. Россия: возвращение государства

2.6. Англосаксы и мировая война

2.7. Идеологическое управление

2.8. Расизм как единственная идеология западной цивилизации

2.9. Россия после сверхвласти: постановка задач

Часть вторая. Мировое первенство: на пути к финалу – основные сюжеты геополитической конкуренции

Пролог второй части штаты против федерации: геополитика в футбольном стиле

3. Правила

3.1. Объединенные нации и распадающийся миропорядок

3.2. Сверхвласть не от Бога

3.3. Запад – где закат

3.3.1. Наука

3.3.2. Экономика

3.3.3. Социальная структура

3.4. Почему не состоялся «конец истории»

3.4.1. Что на самом деле произошло в августе 1991-го?

3.4.2. Идея мирового господства – одна из базовых в европейской цивилизации

3.4.3. Не завоеванные – значит, не цивилизованные

3.5. Планирование истории: собрать будущее

3.6. Жандарм и его инопланетяне

3.7. Русский мир? Нет, русская Империя

3.8. Демократия: факты и контрафакты

3.8.1. Демократия: 1.0

3.8.2. Демократия 2.0

3.9. Хотят ли русские войны?

3.10. Российские ноты для мирового концерта

3.11. Непобедимая победа

3.12. Первичный признак Запада – расовый

4. Команды

4.1. Воевать за мир во всем мире

4.2. Глобальная миссия как домашнее задание

4.2.1. Модель перестает работать

4.2.2. Время работает на нас

4.3. На что должно «быстро реагировать» НАТО?

4.4. Осень гегемона

4.5. ТРАМП-ЛИН: Трамп на пути в президенты США

4.6. Горец, или итоги выборов-2017 в США

4.7. G7: США и их «шестерка»

4.8. Похищение Европы: США приватизируют «европейскую цивилизацию»

4.9. «Единая Европа»: дряхлеющий младенец

4.10. Brexit: период полураспада

4.11. Бензин ваш, идеи наши: формула российско-китайского партнерства

4.11.1. Китай возвращается

4.11.2. Сопряжение

4.11.3. Континентальное сотрудничество

4.12. Россия – Япония: оплаченное кровью не продается

5. Поля

5.1. Явление кукловода: США уже не в состоянии скрывать свою глобальную роль

5.2. Им нужен мир – и желательно весь

5.3. Пробуждение Евразии

5.4. Исконно прусская. Бесспорно русская

5.5. Организованная деградация Европы: полигон «Украина»

5.6. Почему разрушается Украина?

5.7. Логика лжи: столкновение с всеобщей управляемой демократией

5.7.1. Нужно ли спорить с ложью?

5.7.2. И наконец – а судьи кто?

5.7.3. Не лучше дело обстоит и с логическим инструментарием спора

5.7.4. И последнее. С кем спорить?

5.7.5. То, что автора нет, не значит, что никто не выдает себя за него

5.7.6. Не спорить – вовсе не значит молчать

5.7.7. Как же быть с Украиной?

5.7.8. Но власть может быть и вне конфликта

5.7.9. Так с чем столкнулись люди на Украине?

5.8. Не ждали: вторжение беженцев как крэш-тест трансатлантических структур

6. Бюджеты

6.1. О необходимости постмарксистской политэкономии

6.1.1. Маркс и всемирное торжество капитализма

6.1.2. Прожект Маркса и русская модернизация капитализма

6.1.3. Штрихи к постмарксистской политэкономии

6.1.4. Капитализм 3.0 как результат конкуренции двух капитализмов

6.1.5. Крушение СССР как предисловие к глобальной катастрофе

6.1.6. Политэкономическое проектирование в России: предпосылки и задачи

6.2. «Священное право собственности» и власть

6.3. Еще раз об «экономике» сверхвласти

6.4. Россия должна восстановить промышленный капитал

6.5. России нужны номинальные деньги и реальная экономика

6.6. Курсом рубля

6.6.1. Кто может выиграть от скачка курса

6.6.2. Кто может пострадать в катаклизме

6.6.3. От экономической революции к политическому развитию

6.6.4. Необходимо развивать партийную сферу

6.7. Война за рог изобилия

6.8. Разделение мира, а не труда

Вместо эпилога. Не паниковать. Бороться и побеждать