Артур Конан Дойл

Корреспондент газеты

Среди черных скал и красно-желтого песка виднелась маленьким пятнышком купа зеленых пальм. Оазис был расположен на самом берегу Нила, который быстро нес свои черные волны к Амбигольскому водопаду. Там и сям из реки высовывались большие белые валуны.

Небо было сине. Солнце жгло песок, по которому двигались всадники в полотняных шлемах. Они изнывали от зноя.

— Ну! — крикнул Мортимер, вытирая себе лоб. — В Лондоне за эту баню заплатишь, по крайней мере, пять шиллингов.

— Именно, — ответил Скотт, — но зато в турецкой бане не нужно ехать 20 миль верхом с револьвером и подзорной трубкой через плечо и с бутылкой для воды у пояса. Посмотрите, как мы обвешаны, точно рождественские елки. Право, Мортимер, будет недурно, если мы остановимся в этой пальмовой pome и пробудем в ней до вечера.

Мортимер поднялся на стременах и начал вглядываться в южном направлении, повсюду виднелись те же скалы и тот же красный песок. Только в одном месте это безотрадное однообразие нарушалось странной бугорчатой линией, тянувшейся вдоль Нила и скрывавшейся за горизонтом. Это была старая железная дорога, давно уже разрушенная арабами, но которую теперь восстанавливали англичане. Других следов человека не было видно в этой пустыне.

— Кроме пальмовой рощи негде приткнуться, — сказал Скотт.

— Да, придется отдохнуть, — ответил Мортимер. — Но, право, мне досадно за всякий час промедления, что скажут наше редакторы, если мы опоздаем к сражению? Нам надо торопиться догнать войска.

— Ну, дорогой товарищ, вы — старый журналист, и неужели мне надо объяснять вам, что ни один современный генерал, находясь в здравом уме и твердой памяти, не станет атаковать врага, пока пресса не прибудет к месту действия.

— Неужели же вы говорите это серьезно? — спросил молодой Анерлей. — А я до сих пор думал, что на нас смотрят только как на необходимое зло.

— Знаю, знаю, — засмеялся Скотт: — в карманной книжке солдата, составленной лордом Вольснеем, о газетных корреспондентах говорится как о бесполезных трутнях. Но ведь это, Анерлей, все не искренно.

И, подмигивая из-под своих синих очков, он прибавил:

— Поверьте мне, если бы предстояло сражение, то к нам прислали бы целый отряд кавалерии с просьбой поторопиться. Я был в пятнадцати сражениях, и всегда эти старые генералы старались обеспечиться газетными репортерами. Надо же, чтобы их кто-нибудь прославлял.

— Ну а если враги нападут неожиданно на наши войска, тогда что?

— Этого не может быть. Арабы слишком слабы, чтобы начинать сражение первыми.

— Стычки, во всяком случае, могут произойти, — продолжал настаивать Мортимер.

— Если будет стычка, — ответил Скотт, — то вероятнее всего в тылу, в арьергарде. А мы как раз здесь и находимся.

— И то правда. Мы, стало быть, в более выгодном положении, нежели корреспондент «Агентства Рейтера», — ответил Мортимер. — А он-то думал обогнать нас всех и уехал с авангардом. Ну, так и быть, я согласен: раскидывайте шатры, будем отдыхать под пальмами.

Корреспондентов было всего трое, и они представляли три большие ежедневные газеты Лондона. Представитель «Рейтера» был в тридцати милях впереди, а корреспонденты двух вечерних пенсовых газет плелись на верблюдах в двадцати милях позади. Эти три корреспондента представляли собою избранную английскую публику, представляли многие миллионы читателей, уплативших расходы на их экспедицию и ожидавших от них новостей.

Эти служители прессы были замечательные люди. Двое из них были уже ветераны, поседевшие в боях, третий только начинал карьеру. К своим знаменитым товарищам он питал глубокое уважение.

Первого, который только что слез со своего гнедого пони, звали Мортимер. Он был представитель газеты «Интеллигенция». Высокий, прямой господин с соколиным лицом, он выглядел молодцом в своей светло-желтой блузе, верховых панталонах, коричневых гетрах и с красной перевязью через плечо. Кожа у Мортимера загорела и была красная, точно шотландская сосна. Солнце, ветер пустыни и москиты сделали эту кожу недоступной всем внешним влияниям.

Скотт был корреспондентом газеты «Курьер». Это был маленький, живой человечек, черноволосый и с кудрявой бородой. В его левой руке виднелся неизменный веер, которым он отмахивался от москитов и мух. Это был замечательный, несравненный корреспондент, уступающий разве только знаменитому Чандлеру. Но этот последний был в то время стар и давно уже находился на покое.

Мортимер и Скотт были, собственно говоря, двумя противоположностями, и, должно быть, в этом и заключалась главная тайна их тесной дружбе. Они как бы дополняли друг друга. То, чего не хватало одному, находилось в избытке у другого. Мортимер был медленный, добросовестный и рассудительный саксонец. Скотт был быстрый, удачливый и блестящий кельт. Мортимер был солиден, а Скотт привлекателен. Мортимер умел глубоко думать, а Скотт блестяще говорить. Вместе они были нелюдимы. Военными корреспондентами они оба состояли давно, но, по старому совпадению, им до сих пор не приходилось работать вместе. Благодаря этому, они вдвоем написали всю новую военную историю. Скотт был под Плевной, под Шипкой, видел войну с зулусами, Египет и Суаким. Мортимер был на бурской войне, ездил в Чили, Болгарию, Сербию, видел своими глазами освобождение Гордона и описал, как очевидец, войны на индийской границе, бразильское восстание и события на Мадагаскаре. Все это они видели собственными глазами, и поэтому было очень интересно слушать их разговор между собою. В этих разговорах не было ничего теоретического. Зачем же им было делать предположения и строить выводы, если они видели все это собственными глазами?

Несмотря на тесно связывавшую их дружбу, Мортимер и Скотт не переставали соперничать между собою. Каждый из них готов был жизнью пожертвовать для приятеля, но этого приятеля он готов был ежеминутно принести в жертву собственной газете. Если Мортимер мог устроиться таким образом, чтобы в «Интеллигенции» появился полный отчет о каком-нибудь деле в то время, как в «Курьере» об этом не было ни строчки, он непременно устраивал это, самым безбожным образом надувая друга и приятеля. Скотт платил Мортимеру тою же монетой, и это считалось у них в порядке вещей.

Третьим в этой небольшой компании был Анерлей, молодой, неопытный и простоватый на вид корреспондент «Ежедневной Газеты»; глаза у него были вялые, сонные, а нижняя губа отвисла. Даже закадычные приятели считали Анерлея чем-то вроде дурачка. Анерлей любил военное дело и два раза корреспондировал об осенних маневрах. Описание этих маневров было довольно живописное, и поэтому случаю собственники «Ежедневной Газеты» решили испытать его в качестве специального военного корреспондента.

Мортимер и Скотт глядели на этого простоватого молодого человека свысока и часто над ним подсмеивались. Впрочем, они его любили. Да и как было не любить товарища, который не представлял для них никакой опасности. А не боялись они его вот почему: Анерлей ехал на плохонькой сирийской лошадке, за которую он заплатил пятнадцать гиней и тридцать шиллингов. Мортимер же и Скотт сидели на великолепных скаковых пони. Ближайшая телеграфная станция была позади, в Саррасе. Разве мог Анерлей поспеть за пони и отправить в одно время телеграмму о военных событиях, если таковые будут иметь место?

Все трое корреспондентов слезли с лошадей и ввели их под тень пальм.

— Пальма, это прекрасная вешалка, — произнес Скотт, вешая револьвер и бутылку на небольшие веточки, росшие у ствола пальмы. — Впрочем, тень пальмы еще не особенное важное кушанье: для тропиков можно было изобрести что-нибудь получше, и я удивляюсь, как это ничего не изобрели.

— Вот взять хотя бы банан в Индии, — сказал Мортимер.

— Или, например, есть такие деревья в стране ашантиев. Под таким деревом может свободно пообедать полк солдат.

— Недурно тоже вот и в Бирме тиковое дерево… Однако, черт возьми, наши холодные консервы совсем растаяли в седле. Эти консервы не годятся для здешнего климата. Однако, Анерлей, где же ваш багаж?

— Багаж придет через пять минут.

Вдоль по извилистой тропинке между скал двигался маленький караван нагруженных верблюдов. Животные шли, раскачиваясь то в ту, то в другую сторону, и поглядывали по сторонам. Впереди ехали на ослах трое берберийцев, а сзади шли погонщики верблюдов. Караван двигался в течение девяти долгих часов, с восхода месяца, — двигался с утомительной медленностью, делая только по две с половиной мили в час.

При виде пальмовой рощицы и расседланных лошадей, все — и люди и животные — повеселели. В несколько минут багаж с верблюдов был снят, верблюды расседланы, костры разведены, из реки принесли свежей воды и животным задали корм, положив его перед каждым на скатерти, так как ни один благовоспитанный араб не станет есть без скатерти.

Там, на дороге — ослепительный блеск солнца; здесь, под деревьями — мягкие полутона. Зеленые листья пальм резко вырисовываются на фоне ясного, безоблачного неба. Слуги и арабы быстро и бесшумно двигаются взад и вперед, дрова в костре потрескивают, легкий дымок тянется вверх.

Тут же вблизи мирные и глуповатые физиономии жующих верблюдов.

Кто хоть раз в жизни собственными глазами видел эти картины, — они вечно будут ему сниться.

Скотт принялся готовить яичницу и запел какую-то любовную песню. Анерлей начал разыскивать нужные консервы. Он рылся в сосновом ящике, наполненном до верху жестянками со сгущенным супом, ростбифом, цыплятами и сардинами. Добросовестный Мортимер разложил перед собой записную книжку и стал записывать свой вчерашний разговор с одним железнодорожным инженером.

Подняв на минуту глаза, он вдруг увидел своего вчерашнего собеседника. Он несся на своем караковом пони, направляясь к пальмам, под которыми сидели корреспонденты.

— Эге, да ведь это Мерривезер!

— А глядите-ка, как взмылена лошадь под ним. Совершенно очевидно, что он ставил скакать ее несколько часов подряд. Эй, Мерривезер, остановитесь!

Мерривезер, маленького роста, плотный человек с рыжей бородой клином, мчался мимо, по-видимому, не желая останавливаться и разговаривать с корреспондентами. Услышав крики, он перевел лошадь на рысь и стал приближаться к пальмам.

— Ради Бога, дайте чего-нибудь выпить! — прохрипел он. — Язык у меня присох к нёбу.

Мортимер поспешно подал инженеру воды, Скотт принес виски, а Анерлей начал угощать его консервами. Инженер пил воду до тех пор, пока у него не захватило дух.

— Ну, а теперь мне надо ехать дальше, — произнес он, обтирая свои рыжие усы.

— Есть какие-нибудь новости?

— Вышла задержка в постройке дороги. Должен повидаться с генералом. Ведь полевого телеграфа нет. Это черт знает, что такое!

— А нет ли чего для газеты?

И из карманов корреспондентов выскочили разом, как по команде, три записные книжки.

— Я сообщу вам новости, повидавшись с генералом.

— О дервишах ничего не слышали?

— Ничего особенного. До свидания, господа. Ну, вперед, Джинни!

И лошадь двинулась опять вперед.

— Думаю, что и в самом деле ничего скверного нет, — произнес Мортимер, глядя вслед инженеру.

— Совершенно напротив, дело чертовски скверное! — воскликнул Скотт. — У нас подгорела яичница с ветчиной. Ах! нет… Слава Богу, ошибся… Яичница спасена и даже вышла очень удачной. Анерлей, сервируйте этот ящик, а вы, Мортимер, спрячьте вашу записную книжку. Теперь вилка должна быть важнее, чем карандаш. Что с вами Анерлей? Чего вы сидите, разинув рот?

— Да я удивляюсь… неужто, в самом деле, этот разговор с инженером нужно передавать по телеграфу?

— А уж это должны решить сами редакторы. Названные копеечные соображения и расчет не должны нас касаться. Мы должны стремиться к тому, чтобы не упустить чего-либо интересного. Это — наша обязанность.

— Но что же собственно важного нам сообщил этот господин?

Длинное и суровое лицо Мортимера озарилось улыбкой. Его забавляла наивность молодого товарища.

— Наша профессия не такова, чтобы делать друг другу подарки, — произнес он. — Впрочем, в виде исключения, пожалуй, прочту вам составленную мною телеграмму. Делаю я это только потому, что известие не важное. Если бы я имел в виду важное известие, будьте уверены, я вам его не сообщил бы.

Анерлей взял поданный ему Мортимером клочок бумаги и прочитал:

«Мерривезер. Препятствие. Остановка. Отправился сообщить генералу. Устранение препятствий. Сущность дела позже. Слухи о дервишах».

Анерлей поморщил лоб и произнес:

— Это очень уж сокращенно.

— Сокращенно! — расхохотался Скотт. — Совершенно напротив, эта телеграмма до преступного многословна. Если бы мой старик-редактор получил бы от меня такую телеграмму, то он выругался бы так, что стены в его кабинете покраснели бы. Я бы сократил эту телеграмму наполовину. Слово «сообщить», например, совершенно лишнее. «Сущность дела» тоже. И, однако… мой старик не задумался бы сделать из этой телеграммы известие, по крайней мере, в десять строк.

— Да ну? — удивился Анерлей.

— Да, хотите, я вам импровизирую эту телеграмму. Дайте-ка карандаш.

И, поцарапав несколько минут в своей записной книжке, Скотт произнес:

— Слушайте:

«От нашего собственного корреспондента. Мистер Чарльз Мерривезер, выдающийся железнодорожный инженер, ведущий в настоящее время постройку линии от Сарасса к югу вдоль Нила, встретил на своем пути серьезные препятствия, мешающие ему выполнить возложенную на него важную задачу». Как вы понимаете, редактор знает, кто такой Мерривезер и чем он здесь занят. Слово «препятствие» объяснит ему все. Теперь слушайте дальше: «Сегодня мистер Чарльз Мерривезер должен был совершить верхом путешествие в сорок миль. Ему было совершенно необходимо посоветоваться с генералом о тех мерах, которые нужно принять к устранению причин, мешающих дальнейшей постройке дороги. О сущности этих препятствий мы сообщим после. Коммуникационная линия спокойна, хотя слухи о присутствии дервишей на нашем восточном фланге продолжают циркулировать».

Дочитав до конца эту сочиненную им телеграмму, Скотт расхохотался и, показывая свои белые зубы, сказал:

— Вот оно как. Вот как сочиняются самые новейшие известия для милых дурачков, наших добрых читателей.

— Но неужели такая телеграмма может быть интересна для публики?

— Для публики все интересно. Эти люди хотят знать все, и им ужасно нравится то, что на театре войны торчит человек, получающий сто фунтов в месяц только затем, чтобы они, господа читатели, знали самые последние и самые свежие новости.

— Я очень вам благодарен за то, что вы мне открываете все эти недоступные для меня прежде профессиональные тайны.

— Да, по правде говоря, откровенничать у нас не принято, мы и собрались-то вместе для того, что перещеголять друг друга… Однако яиц больше нет, и поэтому давайте есть варенье… Мортимер прав, говоря, что эта телеграмма не имеет никакого значения. Эта телеграмма хороша только в одном смысле. Она удостоверяет, что мы находимся в самом деле в Судане, а не в Монте-Карло. Но знайте, Анерлей, что всякий из нас будет работать только на себя, когда начнутся серьезные события.

— Неужели это так необходимо?

— Разумеется.

— А мне, напротив, кажется, что было бы гораздо лучше, если бы мы делились сведениями. Во-первых, соединив свои силы, мы гораздо легче сделали бы наше дело, да и время приятнее бы провели.

Старые корреспонденты жевали хлеб, намазанный вареньем, и слушали своего молодого товарища с явным неудовольствием.

— Ну, — возразил Мортимер, сверкая глазами из-под очков, — мы прибыли сюда не для того, чтобы забавляться. Каждый из нас хлопочет, прежде всего, о своей газете. Наши газеты конкурируют между собой. Как же они станут конкурировать, если мы, вместо того, чтобы конкурировать, станем действовать заодно. Уж если действовать заодно, то почему же не соединиться и с «Рейтером»?

— Конечно, — воскликнул Скотт, — если привести ваш план в исполнение, Анерлей, то профессия военного корреспондента утратит всякую прелесть. Теперь более ловкий успевает отправить телеграмму прежде своих товарищей, а тогда и ловкость окажется ненужной. Все будут делиться, и делиться поровну.

Мортимер взглянул сперва на великолепных скаковых пони, принадлежавших ему и Скотту, а затем на дешевую сирийскую лошадь Анерлея, и наставительно прибавил:

— Теперь победителем выходит человек, лучше других приготовившийся к событиям. И это справедливо. Пусть предприимчивость и предвидение получают достойную награду. Всяк за себя, и более способный побеждает. Надо, чтобы более способные выдвигались на первый план, а это только и возможно при свободной конкуренции. Вспомните Чандлера. Он никогда бы не сделал карьеры, если бы не рассчитывал только на себя. Однажды он притворился, будто сломал себе ногу. Товарищ-корреспондент бросился за доктором, а Чандлер тем временем поспешил на телеграф и отправил первым депешу о событии.

— Что же, по вашему мнению, это хорошо?

— Все хорошо. Наша работа заключается в неустанной борьбе.

— А я считаю поступок Чандлера бесчестным.

— Да считайте себе на здоровье. Важно то, что газета Чандлера напечатала отчет о сражении, а другие — нет. Эта история сделала Чандлеру карьеру! — воскликнул Скотт.

— Или вспомните Вестлэка, — заговорил Мортимер, набивая трубку. — Эй, Абдул, убирай тарелки… Вестлэк выдал себя за правительственного комиссара, воспользовался казенными лошадьми и, благодаря этому, отправил в свою газету известие раньше товарищей. Газета в этот день издала полмиллиона экземпляров.

— И это, по вашему мнению, хорошо? — задумчиво спросил Анерлей.

— А почему нет?

— Да, ведь, помилуйте, это своего рода конокрадство. И потом этот Вестлэк лгал…

— Ну, батюшка, я готов и лошадь украсть или соврать, только бы доставить газете телеграмму в столбец, и притом такую, какой в других газетах нет. Что вы скажете на это, Скотт?

— Я готов на все, кроме убийства, — ответил тот.

— Но и в этом я вам не поверю, — шутливо заметил Мортимер.

— Ну, извините, газетного человека я ни за что не убил бы. На такое деяние я гляжу, как на непозволительное нарушение профессионального этикета. Но другое дело, если мною и телеграфной проволокой стоит смертный. О, этот смертный должен опасаться за свою жизнь. Знаете, что я вам скажу, милый Анерлей, скажу откровенно: если вы хотите делать эту работу и в то же время считаться с требованиями совести, то вы напрасно приехали в Судан. Сидели бы лучше в Лондоне, дело бы лучше было. Мы ведем неправильную жизнь. Работа газетного корреспондента еще не приведена в систему. Верю, что в будущем условия нашей работы изменятся к лучшему, но это время еще не пришло. Делайте, что можете и как можете, но всегда старайтесь попасть на телеграф первым. Вот вам мой совет. И, кроме того, когда вам придется в следующий раз ехать на войну, заведите себе лучшую лошадь. Вы видите, какие у нас с Мортимером лошади? Мы можем состязаться друг с другом, но, по крайней мере, нам известно, что никто нас обогнать не может. Мы приняли свои меры, как видите.

— Ну, я далеко не так уверен, как вы, — медленно проговорил Мортимер, — лошадь обгоняет верблюда на двадцати милях, но на тридцати верблюд обгоняет лошадь.

— Как такой верблюд может обогнать лошадь? — с удивлением спросил Анерлей, указывая на мирно лежавших верблюдов.

Корреспонденты весело расхохотались.

— Нет, нет, Анерлей, не такой, а чистокровный, рысистый. На этих именно верблюдах дервиши и делают свои молниеносные нападения.

— Неужто эти верблюды идут скорее лошадей?

— Они выносливее лошадей. Верблюд идет все время одним аллюром и не нуждается ни в отдыхе, ни в корме. Дурная дорога ему тоже нипочем. В Гальфе устраивали состязания на далекие расстояния между рысистыми верблюдами и скаковыми лошадьми, и на тридцати милях верблюд выходил победителем.

— И все-таки упрекать себя нам незачем. Нам едва ли предстоит тридцатимильное путешествие. Полевой телеграф будет готов к будущей неделе.

— Так-то оно так. Ну, а что, если что-нибудь случится теперь?

— Верно, но поводов к беспокойству никаких. Эй, Абдул, начинай грузить верблюдов в пять часов. Часика три мы отдохнем. А что вечерних пенсовых джентльменов не видать?

Мортимер направил свой полевой бинокль на север и ответил:

— Не видать еще.

— А что, ведь пенсовые джентльмены способны путешествовать по такой жаре? Они на такие подвиги и годятся. Осторожнее со спичками, Анерлей, пальмовая роща — это своего рода пороховой магазин. Берегись пожара. Ну, пока до свиданья!

И старые корреспонденты, надев на лица сетки от москитов, погрузились немедленно в глубокий сон. Люди, привыкшие к жаре, и на открытом воздухе засыпают быстро и легко.

Молодой Анерлей стоял, прислонясь к пальме и куря трубку, он думал о советах, которые ему были только что преподаны. Несимпатичны ему были эти советы, но что же делать? Ведь эти люди обладают огромным опытом значительных военных корреспондентов. Не ему, новичку, учить их. Раз они действуют таким образом, то и он должен подражать их примеру. Спасибо им, по крайней мере, за честную откровенность. Они хоть научили его правилам той игры, в которой он принял участие. С волками жить — по-волчьи выть.

Стоял знойный полдень, и холодные воды Нила манили к себе измученное тело. Но купаться во время жары в Африке опасно. Воздух был точно раскален, и в нем гудели и жужжали невидимые насекомые. Это жужжание наводило сон. Ветра не было ни малейшего. Где-то вдали кричал удод.

Анерлей докурил трубку, выколотил золу и готовился лечь спать, как вдруг его глаза уловили в пустыне, по направлению к югу, какое-то движение.

К пальмам мчался во весь дух какой-то всадник.

«Должно быть, это гонец из армии», — подумал Анерлей. Но как раз в эту минуту солнце осветило всадника, и его подбородок засиял золотом. Эта рыжая борода сразу же дала возможность Анерлею угадать, кто это такой. Он узнал инженера Мерривезера, который возвращался. Но зачем, спрашивается? Ведь он так торопился увидеть генерала, а теперь возвращается, не достигнув цели своего путешествия. Неужели его лошадь отказалась идти дальше? Но нет, лошадь мчится во весь дух. Анерлей взял бинокль Мортимера и ясно увидал галопирующую лошадь и утомленного всадника на ней. Но куда же это он торопится?

В то время как Анерлей наблюдал в бинокль, всадник и лошадь нырнули в маленькую ложбинку и исчезли. Ложбинка эта была расположена около берега реки. Анерлей продолжал глядеть в бинокль, ожидая появления всадника, не минута проходила за минутой, а его не было видно. Маленькая ложбинка точно поглотила инженера с его лошадью.

Вдруг Анерлей вздрогнул. Он увидел между скал, около ложбины, серый дымок, который клубом полз по пустыне. Не медля ни минуты, он растолкал Мортимера и Скотта.

— Вставайте, господа, вставайте! Кажется, дервиши убили Мерривезера! — закричал он.

Оба корреспондента мигом вскочили и, схватившись за свои записные книжки, радостно воскликнули:

— А представителя «Рейтера» как раз здесь и нет!

— Мерривезер убит? Где? Когда? Как? Анерлей вкратце изложил им то, что видел.

— И вы не слыхали звука выстрела?

— Нет, не слыхал.

— Ну, это немудрено. Звук выстрела заглушается скалами. Но, господа, посмотрите, пожалуйста, на этих сарычей!

Две большие, черные птицы парили в голубом небе. Затем они стали описывать круги и спустились в маленькую ложбинку.

— Отлично! — произнес Мортимер и, уткнув нос в книжку, стал составлять телеграмму в редакцию. Затем он прочел телеграмму, которая гласила:

«Мерривезер обезглавлен дервишами. Возвращался, застрелен, изуродован. Коммуникационная линия прервана».

— Вы думаете, он был обезглавлен?

— Разумеется. Если убит, так и обезглавлен.

— Послушайте, Мортимер, ведь одни дервиши гнались за ним, а другие подстерегли его в ложбине? Стало быть, у них несколько маленьких партий.

— По всей вероятности, так.

— А почему вы написали, что он изувечен?

— Мне не впервой воевать с арабами; они всегда уродуют трупы.

— Но куда вы собираетесь, Мортимер?

— В Саррас.

— И я с вами! — воскликнул Скотт.

Анерлей в каком-то остолбенении наблюдал за товарищами. Ликуя по случаю важных новостей, эти люди, по-видимому, совершенно забывали о собственном положении. И они сами, и их лагерь, и их слуги находились в пасти льва.

Пока корреспонденты разговаривали, в воздухе раздались жесткие, невыносимые звуки:

«Ра-та-та-та-та!»

И пули засвистали над их головами, сбивая листву с пальм.

Испуганные слуги — их было шесть человек — забегали взад и вперед.

Команду принял на себя хладнокровный Мортимер. Скотт был слишком горяч для всего этого. Его кровь вся кипела, в предвкушении важных событий, которые можно протелеграфировать. Холодный, суровый Мортимер скоро образумил перепуганных слуг.

— Шали хенна! Эгри! — кричал он. — Коего черта вы испугались?

Поставьте вперед верблюдов! Так. Под ноги к ним поставьте ящики и чемоданы. Киэс! Или вы не слыхали никогда свиста пуль? Ослов ставьте вот сюда! Пони отведите назад. Не нужно, чтобы в них попали пули. Ну, эти арабы стреляют еще хуже, чем в 1885 году.

— Однако вот этот выстрел удачен, — произнес Скотт. Совсем близко раздалось шлепанье, точно в воду упал камень.

— В кого попала пуля?

— А вон в того черного верблюда, который жует жвачку. Пока Скотт говорил, животное, продолжая жевать, положило шею на песок и закрыло свои большие черные глаза.

— Этот выстрел стоит мне пятнадцать фунтов, — скорбно сказал Мортимер. — А как вы думаете, сколько их тут против нас?

— Мне кажется — четверо.

— Да, стреляют две безингеровские винтовки. Но здесь могут быть и копьеносцы.

— Не думаю. Это просто маленькая партия стрелков. Кстати, Анерлей, вы никогда еще не были под огнем?

— Никогда, — ответил молодой журналист, чувствовавший страшный нервный подъем.

— Любовь, бедность и война — вот три вещи, которые должен испытать всякий, кто желает жить полной жизнью. Подайте-ка мне эти патроны. И заметьте, Анерлей, боевое крещение, получаемое вами, очень снисходительно. Сидя за этими верблюдами, вы находитесь в такой же безопасности, как если бы вы сидели в курилке литературного клуба.

— Да, здесь безопасно, но не комфортабельно, — произнес Скотт. — Теперь бы хорошо выпить виски с сельтерской водой. Но, право, Мортимер, нам везет. Подумайте, что скажет генерал, когда он узнает, что первое сражение выдержал отряд прессы. Подумайте-ка о представителе «Рейтера»! Он-то торопился в авангард!

— И пенсовые джентльмены тоже останутся с носом. Как на потеху, они безнадежно опоздали.

— Ей Богу, эта пуля, кажется, убила кусавшего меня москита!

— Один из ослов тоже убит.

— Ну, уж это совсем скверно! Как мы теперь повезем наш багаж в Хартум?

— Не огорчайтесь, мой милый. Вы разве забыли, какие великолепные телеграммы мы пошлем в газеты? Я точно вижу напечатанные жирным шрифтом заголовки! «Нападение на коммуникационную линию. Убийство британского инженера. Нападение на представителей прессы». Разве это не хорошо?

— А вот интересно, какой будет следующий заголовок, — произнес Анерлей.

— «Поранение нашего собственного корреспондента!» — воскликнул Скотт, падая на спину.

Но он сейчас же собрался с силами, встал и произнес:

— Пустяки, они меня только слегка щелкнули по колену. Однако становится жарковато, и я теперь, пожалуй, признаюсь, что в литературном клубе в настоящую минуту лучше, чем здесь.

— У меня есть пластырь, если хотите.

— Пластырь потом, а теперь нам предстоит маленькое удовольствие: они нас, наверное, атакуют.

— И то: они приближаются.

— У меня превосходный револьвер, но, к сожалению, он очень сильно отдает. Если мне нужно исправить пищеварение какому-нибудь человеку, я всегда целю в ноги… Боже мой! Они погубили наш котел!

И действительно. Раздался звук, похожий на сильный удар гонга. Ремингтоновская пуля пробила котел, в котором кипела вода, и над костром поднялся громадный клуб пара. Из-за скал раздались дикие ликующие крики арабов.

— Эти идиоты воображают, что они нас взорвали. Теперь они нас непременно атакуют. Уж это будьте благонадежны. У вас есть револьвер, Анерлей?

— Нет, но у меня есть двуствольное охотничье ружье.

— Чувствительный человек! Вы точно предугадывали, что вам нужно. Ну, да ничего, сойдет и ружье. А патроны у вас какие?

— Такие же.

— Ну, ничего, ничего… сойдет! Смотрите, какой у меня револьвер основательный! Но все равно из какого инструмента ни убивать этих мерзавцев.

— Чего тут рассуждать! — воскликнул Скотт. — Надо защищаться, как придется. Женевская конвенция не обязательна для Судана. Давайте-ка обрежем пули, чтобы они были более действенны. Когда я был на войне в Тамане…

— Погодите немножко, — сказал Мортимер, глядя в бинокль, — кажется, они идут…

— Надо заметить время, — произнес Скотт, вынимая часы, — ровно семнадцать минут пятого.

Анерлей лежал за верблюдом, глядя с неотступным вниманием на скалы. Виден был только дым от выстрелов; самих же нападающих видно не было. Что-то страшное и странное было в этих невидимых людях, которые упорно преследовали свои цели и придвигались к ним все ближе и ближе. Он слышал крик арабов после того, как лопнул котел, и затем чей-то громовой голос прокричал что-то по-арабски. Скотт пожал плечами.

— Скажите, пожалуйста, еще не взяли нас, а уже собираются…

Анерлей хотел спросить у Скотта значение этого приказания, но не спросил, боясь, что это отзовется скверно на его нервах.

Стрельба началась на расстоянии ста ярдов. У журналистов дальнобойных винтовок не было, и отвечать на выстрелы они не могли.

Если бы арабы продолжали эту тактику, то журналистам пришлось бы или сделать отчаянную и сопряженную со страшными опасностями вылазку, или продолжать лежать за верблюдами, подставляя себя под выстрелы и ожидая помощи. Но, к счастью, негры не любят сражаться винтовками, о стратегии они понятия не имеют и стремятся всегда к рукопашной. Так и теперь дервиши стали быстро приближаться к врагам.

Анерлей первый увидел человеческое лицо, глядевшее на них из-за камней. Он увидал громадную, мужественную, с сильно развитыми челюстями голову чисто негрского типа. В ушах блестели серебряные серьги. Этот человек поднял вверх руку, в которой держал винтовку.

— Стрелять? — спросил Анерлей.

— Нет, это слишком далеко, ваш выстрел будет совершенно бесполезен.

— Однако какой это живописный негодяй! — произнес Скотт. — Не снять ли нам его, Мортимер? А вот и другой!

Из-за другой скалы выглянул красивый темноволосый араб с черной остроконечной бородой. На голове у него была зеленая чалма, свидетельствовавшая о том, что этот араб — хаджи. Лицо его было нервно и возбуждено. Было совершенно очевидно, что это закоснелый фанатик.

— У них всякой твари по паре, — засмеялся Скотт.

— Этот араб из племени баггарас. Чрезвычайно воинственное племя! Это опасный человек! — заметил Мортимер.

— Да, вид довольно-таки гнусный! А вот и другой негр.

— Целых два. По внешнему виду из племени дингас. Из этого племени вербуются наши черные батальоны. Сражаясь, дингас не думает о том, за кого они сражаются. Они любят войну для войны. Если бы эти идиоты были поумнее, они понимали бы, что арабы — их наследственные враги, и что мы их естественные друзья и союзники. Поглядите-ка на этого дурака, как он лязгает зубами на людей, освободивших его от рабства арабов.

— Но как же вы это объясняете? — спросил Анерлей.

— А вот погодите, как он подбежит поближе, я ему объясню все своим револьвером. Глядите в оба, Анерлей. Они бегут на нас.

И действительно, атака началась. Впереди бежал араб в зеленой чалме, за ним бежал великан-негр с серебряными серьгами в ушах. Другие два негра следовали позади.

Когда дервиши стали спрыгивать один за другим со скалы, Анерлею вспомнились школьные времена, как он и его товарищи прыгали через низкие заборики. Эти дикари были великолепны. Плащи их развевались, сталь зловеще блестела.

Эти мелькающие в воздухе черные руки, эти бешеные лица, этот топот быстро бегущих ног, — ах, как все это было красиво!

Покорный закону, британец привык уважать человеческую жизнь. Жизнь для него священна. Молодой журналист никак не мог по этой причине понять, что эти люди приближаются затем, чтобы его убить. Было ему также непонятно и то, что и он имеет полное право отправить этих бегущих людей на тот свет.

Он глядел на эту картину, как зритель, и наслаждался ею.

— Ну, стреляйте же, Анерлей! Цельтесь в араба! — крикнул чей-то голос.

Анерлей поднял ружье и нацелился прямо в темное свирепое лицо. Он спустил курок, но лицо приближалось, делаясь все больше и свирепее. Около Анерлея загремел выстрел, затем другой, и он увидел, как темная грудь араба окрасилась кровью. Но, несмотря на это, араб продолжал бежать.

— Стреляйте же, стреляйте! — закричал Скотт. Снова Анерлей спустил курок, и снова его ружье дало осечку. Раздались два пистолетных выстрела, и большой негр упал, поднялся и снова упал.

— Да стреляйте же вы, сумасшедший! — крикнул бешеный голос.

Но в эту минуту араб перепрыгнул через убитого верблюда и наступил ногой на грудь Анерлея. Последнему показалось, будто он грезит, точно во сне: он боролся с кем-то, лежа на земле, а затем около самого его лица произошел какой-то ужасный взрыв, и он погрузился в небытие. Сражение для него кончилось.

— До свидания, дорогой товарищ! Вы скоро поправитесь. Отдохните немножко.

Это был голос Мортимера. Анерлей открыл глаза и, как в тумане, увидал лицо в очках и почувствовал на плече тяжелую руку.

Рядом с ним стоял Скотт, который в эту минуту подпоясывался. Скотт сказал:

— Жалко нам вас оставлять, но что же делать? Надо поспешать на телеграф, чтобы известие появилось в завтрашних утренних изданиях.

— Мы поместим в телеграмме, что вы были ранены, и ваш редактор поймет, почему он не мог получить от вас известия. Если подъедут представители «Рейтера» или корреспонденты вечерних пенсовых газет, то не говорите им ничего. Аббас будет за вами ухаживать, а мы вернемся завтра после полудня.

Анерлей слышал все эти слова, но отвечать у него не было силы. Он видел, как два всадника, одетые в желтое, уселись на своих гладких вороных пони и уехали. Фигуры их постепенно исчезали между скалами. Память Анерлея заработала, и он вспомнил все, что произошло. Он понял, что случай сразу прославиться ускользает от него. Правда, столкновение было ничтожное, но ведь это первое столкновение за всю войну. А большая публика в Англии жаждет новостей. Телеграмма о сражении появится в «Интеллигенции», появится в «Лурьере», и только в одной «Ежедневной Газете» не будет об этом ни слова. Эта мысль была ему так неприятна, что он даже привстал. Во всем теле он чувствовал страшную слабость, голова кружилась, и для того, чтобы не упасть, он должен был схватиться за ствол пальмы. Великан-негр лежал на том же месте, где был убит. Его громадная грудь была пронизана пулями, и на каждой ране сидели кружком мухи.

Араб лежал в нескольких ярдах от него, закинув обе руки за голову. Голова его, проломленная и израненная в нескольких местах, представляла ужасное зрелище. На теле араба лежала собственная двустволка Анерлея; один ствол был разряжен, а курок другого ствола был взведен только наполовину.

— Скотт-эфенди застрелил его из твоего ружья, — произнес чей-то голос.

Это говорил Аббас — слуга-араб, говоривший по-английски.

Анерлей даже простонал, до такой степени ему сделалось стыдно. Значит, он так потерялся во время сражения, что даже позабыл взвести курок. И он, однако, знал, что сделал это не от страха, а потому, что слишком заинтересовался врагами. Он приложил руку к голове и почувствовал, что лоб его обвязан мокрым носовым платком.

— А где другие дервиши?

— Убежали. Один из них ранен в руку.

— А что случилось со мною?

— Эфенди получил удар сабли по голове. Эфенди схватил разбойника за руки, а Скотт-эфенди его застрелил. У эфенди сильно обожжено лицо.

И Анерлей сразу почувствовал боль во всем лице. Под носом у него пахло жжеными волосами. Он поднес руку к усам — их не было, тронул брови — брови тоже исчезли. Он понял, что произошло. Когда он катался по земле, схватившись с дервишем, их головы были близко одна к другой, и ожоги были результатом выстрела Скотта, спасшего его от смерти. Ну да это не беда! Волосы вырастут еще прежде, нежели он успеет вернуться в Лондон. Вот удар сабли — это посерьезнее. Может быть, из-за этого удара он не в силах теперь будет поехать на телеграф в Саррас. Во всяком случае, надо попробовать.

Но на чем ехать — вот вопрос. На этой жалкой серенькой лошадке?

Она стояла тут же, опустив голову и согнув колени, видимо, не оправившись еще от утреннего происшествия. Разве на такой лошади сделаешь тридцать пять миль галопом? Разве можно, сидя на ней, соперничать с великолепными пони его товарищей?

Эти пони скачут быстро и замечательно выносливы. Да, выносливы. Но есть животные еще более выносливые, чем эти пони. Это настоящий рысистый верблюд. Вот если бы у него был такой верблюд, то он мог бы попасть на телеграф первым. Ведь Мортимер говорил, что на тридцатимильном расстоянии рысистый верблюд может обогнать любую лошадь.

И тут точно молния осветила его голову. Он вспомнил слова Мортимера, что дервиши делают свои набеги всегда на этих рысистых верблюдах. Дервиши ездят на рысистых верблюдах: на чем же приехали эти два убитых дервиша?

И в одно мгновение, позабыв о своих ранах, он бросился по направлению к скалам. Аббас последовал за ним, уговаривая не волноваться. Анерлей спешил убедиться, увели ли бежавшие дервиши верблюдов, или же они заботились только о спасении своей собственной шкуры? Там и сям были рассеяны пустые патроны от пуль, и Анерлей воочию увидел те места, где скрывались враги, обстрелявшие их лагерь под пальмами. Вдруг он чуть не вскрикнул от радости.

Невдалеке из ложбинки выглядывала грациозная длинная шея и изящная белая голова необыкновенного верблюда. Таких верблюдов он и не видывал. Это чудесное животное с лебединой шеей было так же похоже на вьючное животное, как похож кровный скакун на водовозную клячу.

Животное лежало под скалами. На спине у него висел мех с водой и мешок с кормом. Передние ноги его были по арабскому обычаю связаны около колен.

Анерлей взобрался животному на спину, а Аббас снял веревку. Верблюд поднялся, и с журналистом стало твориться что-то неладное. Его швыряло то к шее животного, то назад, и он хватался за что попало, лишь бы не свалиться с его спины. Это ему удалось, наконец.

И вот он оказался сидящим на скакуне пустыни. Животное было так же смирно, как красиво, и стояло, поводя длинной шеей и большими черными глазами. Анерлей привязал свои ноги к седлу, а затем схватил кривую палочку, которую ему подал Аббас. Поводьев было два: один повод шел от ноздри верблюда, другой — от шеи. Он тронул длинную шею палочкой, и в ту же минуту голос прощавшегося Аббаса ушел куда-то далеко-далеко. Справа и слева затанцевали черные скалы и желтый песок.

Анерлей ехал на рысистом верблюде первый раз в жизни и сначала чувствовал себя довольно хорошо. Стремян не было и вообще не было никакой точки опоры, так что приходилось прижиматься коленями к бокам животного. Он попробовал раскачиваться вперед и назад, как это делают арабы, но ничего не выходило. На седле он также держался слабо. Как он ни старался утвердиться в нем, но все время катался во все стороны, точно бильярдный шар на чайном блюдечке. Тогда он схватился обеими руками за седло, чтобы утвердиться на нем, и сразу почувствовал себя лучше.

А животное бежало своей быстрой бесшумной рысью, и Анерлей, откинувшись назад, по временам подгонял его.

Солнце уже заходило за черные горы, и запад окрасился в светло-зеленую и розовую краску. Вечера на Ниле великолепны. Старая темная река катит свои воды между черными скалами, но по вечерам даже и эти темные воды окрашиваются нежными небесными цветами. Блеск солнца, жар, стрекотание насекомых — все это исчезло. Анерлей, несмотря на боль в голове, наслаждался этим быстрым движением, а прохладный укрепляющий воздух освежал его лицо и вливал в него новые силы.

Он взглянул на часы и быстро сделал расчет времени и расстояния. Было более шести часов, когда он выехал. Дорога скверная, и рассчитывать делать более семи миль в час — немыслимо. Дай Бог поэтому поспеть в Саррас между двенадцатью и часом ночи. И затем телеграмма переписывается в Каире, на что нужно еще два часа. Стало быть, по всей вероятности, его послание попадет в редакцию не ранее двух или трех часов утра. Может быть, его и успеют напечатать, но нет, вряд ли. В три часа утренняя газета уже готова, и, стало быть — прощай карьера.

Одно только было ясно Анерлею, а именно, что он должен попасть на телеграф первым. Анерлей хотел попасть во что бы то ни стало первым в Саррас. И вот он то и дело прикасался палочкой к шее верблюда, и тот бежал все быстрее и быстрее. Молодой журналист радовался: он был уверен, что обгонит своих товарищей.

Но за это удовольствие приходилось дорого платить. Он слыхал, что люди умирали на спинах рысистых верблюдов. Он знал, что арабы, приготовляясь в длинные путешествия, забинтовывают себя в полотно. В начале путешествия эти предосторожности казались ему ненужными и смешными, но теперь, двигаясь по горным тропинкам, он начинал понимать, что значит путешествие на рысистом верблюде.

Его трепало из стороны в сторону, и скоро он стал чувствовать мучительную боль во всем теле. То у него болели плечи, то спина, то бедра, то он чувствовал глухую, тяжелую боль в ребрах. Он пробовал переменять положение, но ничего не помогало, и он, стиснув зубы, решил, что скорее умрет, а не бросит путешествия. Но он забыл все свои скорби, когда вдруг при восходе луны услышал впереди по дороге стук лошадиных копыт. Анерлей понял, что обгоняет своих товарищей. Половина дороги была сделана, а времени было уже одиннадцать часов.

В маленькой избушке под железной крышей, в которой помещался телеграф Сарраса, аппарат работал без устали целый день. Стены избушки были голые, а вместо стульев стояли пустые ящики. Но несмотря на это избушка находилась в постоянном общении со всеми странами Европы. Вспотевший от усталости телеграфист должен был целый день принимать военные телеграммы от весьма высокопоставленных лиц.

Французский министр-президент непременно хотел знать, как хартумский поход отразится на международном положении, а один английский маркиз уведомлял главнокомандующего о чрезвычайно неважных осложнениях дипломатического характера. Шифрованные телеграммы чуть не свели телеграфиста с ума, ибо нет более нелегкого занятия, как принимать шифрованную депешу, содержания которой не понимаешь.

Да, в этот день европейская дипломатия усиленно работала, и эта работа ее целиком была сообщена в таинственном виде в маленькую избушку Сарраса.

Только в два ночи телеграфист окончил огромную депешу и отворил дверь хижины, намереваясь выкурить трубку и подышать свежим ночным воздухом.

И вдруг перед хижиной остановился верблюд, а с него свалился прямо к его ногам человек, по-видимому, мертвецки пьяный.

— Который час? — крикнул странный незнакомец. Телеграфист хотел было сказать, что час такой, когда все пьяные должны спать в своих постелях, но благоразумно воздержался. Острить над людьми, одетыми в хаки, небезопасно. И он коротко ответил, что теперь утренние часы в начале.

В ответ на эти слова послышался самый странный ответ. Телеграфист убедился окончательно, что незнакомец пьян.

Странный человек схватился за дверь, чтобы не упасть, и в отчаянии воскликнул:

— Два часа! Стало быть, я погиб!

Голова незнакомца была завязана выпачканным в крови носовым платком. Лицо его было красно, и он стоял, согнув колени, как человек окончательно обессиленный.

Телеграфист начал соображать, что происходит что-то из ряда вон выходящее.

— Сколько времени идет депеша в Лондон? — спросил снова незнакомец.

— Около двух часов.

— А теперь два. Стало быть, раньше четырех депеши доставить нельзя?

— То есть до трех.

— До четырех?

— Нет, до трех.

— Но ведь вы же сказали, что теперь два часа.

— Да, но вы забываете разницу между здешним и лондонским временем. Примите во внимание часы разницы.

— Боже мой, так, стало быть, я могу еще успеть! — воскликнул Анерлей и, усевшись на ящике, начал диктовать свою знаменитую телеграмму.

И вот на другой день в «Ежедневной Газете» появился огромный отчет о событии на берегу Нила. Телеграмма была разукрашена жирными заголовками. Что касается «Интеллигенции» и «Курьера», то их столбцы были так же белы, как и лица их редакторов. А в телеграфной станции Сарраса в то время как Анерлей диктовал свою депешу, случилось следующее. Около четырех часов утра в Саррас прибыли два усталых всадника на двух разбитых лошадях. Остановившись в дверях хижины, они взглянули молчаливо друг на друга и бесшумно удалились. Ветераны прессы поняли, что есть случаи в жизни, когда всякие разговоры становятся излишними.

[1]

Примечания

1

Публикуется по изданию: Дойл А. К. «Подвиги морского разбойника. Военные рассказы» — М.: Д. П. Ефимов. 1905.

Content

Артур Конан Дойл
Корреспондент газеты

Примечания