Сергей Михайлов

ШЕСТОЕ ЧУВСТВО

Посвящаю моей дочери Екатерине

Глава первая

Клева не было. Так, мелочь какая-то барахталась в садке, крупная же рыба на крючок не шла. Я тупо смотрел на поплавок и ежился от холода. Стояла середина мая, и, хотя днем уже припекало по-летнему, ночи были еще холодными.

Было около пяти утра. Костер догорел, лишь тонкие струйки дыма поднимались от еще не остывших углей. Густой туман стлался над водной гладью, скрывая противоположный берег. В такие минуты возникает ощущение одиночества и покоя.

Считая себя заядлым рыболовом, я все выходные проводил на Истринском водохранилище с удочкой в руках. Более уделяя внимание процессу рыбной ловли, нежели ее результатам, я мог часами сидеть не шелохнувшись и смотреть на поплавок. И все же, когда приходилось возвращаться домой пустым — мелочь я всегда выпускал, — я всякий раз зарекался: «Все! Баста! Пропади она пропадом, эта рыбалка! Ноги моей здесь больше не будет!» Но каждый раз я возвращался сюда, и все повторялось снова. Словом, мне хронически не везло.

Этот раз не был исключением. Чтобы как-то взбодрить себя, я уже дважды прикладывался к бутылке с огненной жидкостью, но пользы это не принесло. «Хоть топись!» — думал я, с тоской глядя на игравшую в воде рыбу.

К семи часам туман рассеялся. Стало заметно припекать.

Откуда-то издали послышался нарастающий шум.

Солнечный луч, пробившись сквозь листву, упал на мою лысину. Машинально проведя по ней ладонью, я в страхе отдернул руку. Моей замечательной, ухоженной лысины и в помине не было, на ее месте пробивалась жесткая щетина. Я резко обернулся. В глаза ударил синий солнечный луч, а из ближайших кустов полилась ария Марии Магдалины в исполнении Михаила Боярского. Весьма озадаченный, я встал и направился к поющим кустам. Музыка доносилась из огромного муравейника. Я наклонился, чтобы лучше рассмотреть его, и… и тот же миг из муравейника высунулась волосатая рука о шести перстах, унизанных кольцами с натуральными изумрудами, и больно ущипнула меня за нос.

— Ой! — отпрянул я, хватаясь за нос, который буквально на глазах распух и посинел. В мозгах началось какое-то шевеление.

Непонятный гул заметно усилился.

Все это начинало действовать мне на нервы. Дело принимало скверный оборот, надо было немедленно сматывать удочки. Ко всему прочему сильно зачесалась голова, причем чесалась она изнутри. Как я ни скреб ее, как ни пытался унять зуд, все было напрасно.

«Так. Или я свихнулся, или это проделки Фикса», — решил я, сам до конца не сознавая, что же именно я понимал под проделками последнего.

У костра все было по-прежнему, только возле рюкзака важно вышагивала большая рыжая ворона и нагло лыбилась.

— Кыш! — крикнул я ей сердито.

Ворона взмахнула крыльями, но не улетела, а села на палатку. Краем глаза я увидел, как дернулся и стремительно пошел под воду поплавок. Я едва успел ухватиться за удочку. «Видать, здоровенная взяла», — обрадовался я, забыв обо всем на свете.

— Не иначе, — каркнула рыжая ворона и шмыгнула клювом.

— Что? — не понял я, но тут леска резко натянулась. Я уперся ногой в гнилое, покрытое древними трутовиками, бревно, пытаясь сохранить равновесие. Удилище выгнулось дугой, леска зазвенела, как струна, раздался треск… и я плюхнулся навзничь в потухший костер. Из воды высунулась мерзкая акулья морда, лязгнула зубами у самого моего носа и скрылась, обдав меня смрадным дыханием.

— Так его! — злорадно прокаркала ворона и сплюнула в котелок с остатками ужина.

— Стерва, — выругался я, замахиваясь на эту рыжую каналью.

Гул все нарастал.

Над горизонтом промчалась стая птеродактилей. У берега забурлило, и из воды показалась голова Несси. Чудовище сладко зевнуло, обнажив свою огромную пасть, нагло ухмыльнулось, чихнуло и исчезло в водовороте. Справа послышался шум мотора. Я обернулся и тут же присел. Прямо по воде несся немецкий «тигр», с переменным успехом ведя беглый огонь по птеродактилям. Танк сопровождала группа автоматчиков в форме дивизии «Мертвая голова». Один из эсэсовцев обернулся в мою сторону и оскалил гнилые зубы. Резко пахнуло дихлорэтаном. «Зубы чистить надо», — зло подумал я, сверля эсэсовца взглядом. Тут же вынырнула Несси, схватила фашиста поперек туловища и скрылась под водой с добычей. На другом конце водохранилища взметнулся огромный хвост лох-несского чудовища, ударил по воде и тоже скрылся. Надо заметить, что трагическая гибель эсэсовца меня нисколько не тронула. Собственная судьба волновала меня гораздо больше.

Странный гул перерос в рев.

В воздухе почувствовалась вибрация, солнце стало зеленым. Рыжая ворона взвыла по-волчьи. «Конец света», — решил я и потянулся за рюкзаком.

— Не иначе, — тявкнула ворона и истово перекрестилась.

Дрожащей рукой я выдернул из рюкзака «чекушку», случайно глянул на этикетку и завыл, подражая вороне. На этикетке значилось: «Ацетон», и чуть ниже: «Принимать по столовой ложке три раза в день».

— Эх! — рявкнул я от досады и метнул бутылку в безбрежные воды Истринского водохранилища. Раздался взрыв, я зажмурился.

— Сюда идет цунами, — возвестила ворона дурным голосом.

Я открыл глаза и с ужасом увидел, что на месте взрыва выросла высоченная волна, стремительно несущаяся к берегу. Я вскочил и бросился в лес, но куда там! — волна настигла меня, повалила и накрыла с головой. Вымокший до нитки и обиженный до глубины души, я поднялся, вытряхнул из кармана семейство медуз и вдруг, словно ошпаренный, припустился бежать — прочь от этого жуткого места.

Из-под ног шарахались змеи и сколопендры, вслед хохотала рыжая ворона, но я ничего этого не замечал. Меня оглушил страшный рев, который достиг неимоверной силы и все продолжал усиливаться. Испуганный питон при виде меня прикинулся шлангом и жалобно заскулил.

— Фу, нечисть!.. — выругался я, не слыша собственного голоса.

Ветви деревьев и кустов больно хлестали меня по лицу и рукам, цеплялись за одежду, но остановить меня были не в силах.

Внезапно лесополоса кончилась. И тут же наступила мертвая тишина.

Передо мной было картофельное поле, вспаханное, видно, совсем недавно. Над ним зависло некое сооружение неземной конструкции. «Так. Кажется, НЛО», — едва успел подумать я, как сзади раздался шорох. Из кустов вылез древнего вида старикан с сизым носом и «беломориной» в зубах. От него за версту несло перегаром.

— Выпить есть? — прошамкал старикан без лишних предисловий.

«Мираж», — решил я и дернул старикана за ухо. Ухо было грязным и настоящим.

— Но-но! — взъерошился старикан и встал в боевую стойку. — Полегче! Рукам волю не давай! Если, значить, выпить попросил, так можно и за ухи хватать? Нету такого права, чтоб за ухи… За такие шутки и схлопотать недолго! Ферштейн?

«Нет, вроде настоящий», — решил я.

Тут старикан увидел НЛО и радостно осклабился.

— Прилетели-таки, голубчики! Давно я их, значить, жду, с самой субботы.

— Как это? — удивился я.

— Да очень просто. Я, значить, как в пятницу поддам, — старикан многозначительно щелкнул себя по немытому кадыку, — так они, голубчики, в субботу и заявляются. Каждую неделю, черти, слетаются, словно пчелы на мед, и все время разные. Но чаще бывают… такие, знаешь… в форме бутылки «ноль-восемь», из-под вермута. Этот я, правда, в первый раз вижу, чудной какой-то…

«Так. С этим все ясно, — подумал я. — До чертей допился».

В это время раздался скрежет, в нижней части НЛО открылся люк, и к земле устремилась лента веревочной лестницы. Я насторожился.

— Смотри-ка! — удивленно воскликнул старикан. — Явились — не запылились… Такого я еще не видал.

Из люка показалась нога пришельца в лакированном ботинке. Я повернулся и бросился бежать к своей палатке.

«Будь оно все неладно! — в сердцах бормотал я. — Домой! Скорее домой! К дьяволу эту рыбалку!»

— Эй, парень, постой! — послышался сзади дребезжащий голос словоохотливого старикана-алкаша. — А как же насчет выпить?

— Иди ты!.. — процедил я сквозь зубы, с разбегу нырнул в палатку и начал сворачивать спальный мешок. Когда с мешком было покончено, я попытался было выбраться наружу, но у входа в палатку уткнулся головой в пару лакированных ботинок и чьи-то ноги в них.

— Здравствуйте, Николай Николаевич! — услышал я в ответ на свой немой вопрос.

Глава вторая

Я поднялся. Передо мной стоял странный субъект в безупречной тройке, лакированных ботинках и с золотыми часами на цепочке в жилетном кармане.

— «Павел Буре», — пояснил он, перехватив мой взгляд, и похлопал по карману.

Роста субъект был выше среднего, худощав, не молод, но и не стар, и все было бы ничего, если бы не его лицо. А лицо его, надо сказать, мне сразу как-то не понравилось. Во-первых, бросалось в глаза полное отсутствие подбородка, уши торчком, лоб слишком высок, бровей вообще не было, а глаза… Глаза незнакомца пронизывали насквозь и, казалось, светились изнутри. Это во-вторых. Волосы пепельного цвета были коротко острижены.

— Я вижу, осмотр закончен. Давайте, Николай Николаевич, сразу перейдем к делу.

Говорил он каким-то металлическим голосом. Так мог бы говорить робот, обученный человеческой речи.

Незнакомец улыбнулся.

— Прошу меня великодушно извинить за мою не совсем правильную речь, — произнес он. — Ведь вы — первый человек на этой планете, с кем мне приходится беседовать. Просто я еще не привык.

Каков, а? Он, видите ли, еще не привык! На всякий случай я сделал шаг назад. Уж больно не вязался субтильный вид этого субъекта с пейзажем Истринского водохранилища. Гораздо уместней он сейчас выглядел бы где-нибудь на приеме у министра культуры или, в худшем случае, у его зама. Словом, нелепица какая-то. Что-то было явно не так.

— Вы… вы, собственно, кто такой? — поинтересовался я, желая удовлетворить свое законное любопытство, когда обрел, наконец, дар речи. — Откуда вам известно мое имя?

Незнакомец продолжал улыбаться.

— Я вам сейчас все объясню. И рассею все ваши сомнения. Только прошу вас, пожалуйста, не бойтесь меня.

Я пожал плечами, повернулся к странному типу спиной и принялся собирать палатку.

— Вот еще! С чего вы вообще взяли, что вас кто-то боится? — бодро ответил я, хотя сердце мое сжалось от дурных предчувствий.

«Интересно, — подумал я, — этот тоже выпить попросит? А может, он просто самый обыкновенный псих? Про какую-то планету говорил…»

Незнакомец рассмеялся.

— Да нет, выпить я у вас не попрошу, у меня этого добра и без вас хватает. И насчет состояния моей психики вы тоже не правы, любезный Николай Николаевич. Я ведь… — Странный тип замялся, одернул пиджак и торжественно произнес: — Уважаемый Николай Николаевич! Позвольте в вашем лице поприветствовать всех жителей планеты Земля!..

— Что? — обернулся я в недоумении. Псих и есть, подумал я, с опаской отодвигаясь от него подальше.

— Вы первый житель Земли, — продолжал он, — с кем мы решили установить официальный контакт…

И тут мой мозг молнией прорезала мысль: а не тот ли это пришелец, чью ногу, показавшуюся из люка НЛО, я успел разглядеть, прежде чем ретировался с картофельного поля?

— Ну конечно же! — обрадовался он. — Тот самый! Теперь вы поняли, с кем имеете дело?

— А вы, часом, не шпион? — на всякий случай поинтересовался я.

— Часом, нет, — грустно улыбнулся пришелец. — Я, к вашему сведению, командир звездолета. Мне поручено вступить с вами в контакт. И…

— Послушайте, — перебил я его, — вы так интересно все говорите, и я даже склонен поверить вам — а почему бы, собственно, и нет? — и допустить, что это именно ваша тарелочка зависла вон над тем полем. Все это прекрасно. Но, послушайте, гражданин пришелец, и постарайтесь понять меня. Я человек маленький, неинтересный, ни в какие авантюры никогда не пускался, не считая, конечно, женитьбы. Веду тихий, размеренный образ жизни. Ну зачем, посудите сами, вам со мной вступать в контакт? Вступите в контакт с кем-нибудь другим, раз уж вам так приспичило, с ученым, скажем, или с политическим деятелем. Я-то зачем вам нужен? От меня проку, как от козла молока. Тем более, что мне сейчас все равно некогда, я домой собираюсь. Я уже по горло сыт всей этой вашей чертовщиной. Вы знаете, что со мной приключилось?

— Знаю, все знаю, — сочувственно проговорил незнакомец и нахмурился. — Но вы не волнуйтесь, Николай Николаевич, виновник будет наказан.

— Виновник? Какой виновник? — не понял я.

— Да мой бортинженер. Он у меня, знаете ли, большой шутник и непревзойденный специалист по черной и белой магии. Ну ничего, это его последний рейс, я его предупреждал.

— Магия? Вы что, хотите сказать…

— Ну да, вы подверглись воздействию магии, только вот не знаю — черной или белой, я ведь магией, черт бы ее побрал, не интересуюсь, это все мой бортинженер, будь он неладен… Вы уж меня извините, Николай Николаевич.

Я махнул рукой и стал собирать свои пожитки. Хороши шуточки, нечего сказать! Да за такие дела… Словом, рыбалка не удалась, и оставаться здесь больше не имело смысла. Пришелец стоял в стороне и понимающе улыбался, глядя на моя сборы.

— А по поводу того, уважаемый Николай Николаевич, с кем мне вступать в контакт, давайте дискутировать не будем. У меня приказ, и я его выполню.

— Какой еще приказ? — насторожился я.

— Доставить вас на нашу планету. Именно вас, Николай Николаевич, а не какого-нибудь ученого или политического деятеля.

— Что?! — возопил я, не веря своим ушам.

— Тише, тише, Николай Николаевич, не надо так волноваться. Вам абсолютно ничего не грозит. Я доставлю вас на нашу планету, там вас подержат с недельку, не больше, а потом я же вас — лично! — препровожу на Землю. Клянусь!

— Нет, нет и нет! — отрезал я. — И речи быть не может! Да вы в своем уме или спятили? Какая может быть планета? Дурдом какой-то! В конце концов, у меня жена, сын, квартира, работа, так сказать, любимая. Да меня просто уволят, если я недельку, как вы говорите, буду где-то там летать. Нет! Я выражаю категорический протест!

— Устал я от вас, — печально произнес пришелец и сел на поваленный березовый ствол. — Неужели у вас нет ни капли любопытства? Ведь земляне так любознательны. А по поводу неприятностей дома и на работе можете не беспокоиться: устрою все в лучшем виде.

— Да уж вы устроите! — огрызнулся я.

— Клянусь! — горячо воскликнул он. — Никто ничего не узнает. Да в наши планы и не входит рассекречивание своей деятельности именно сейчас. Вы — единственный человек, которому мы решили довериться. А вы ломаетесь, словно красна девица. Полетели, а?

Я отрицательно замотал головой, хотя и без прежней решительности. Палатка, рюкзак, рыболовные снасти были уложены и в ожидании сгрудились у потухшего костра.

— Николай Николаевич! Соглашайтесь! — умолял командир звездолета. — Не пожалеете.

Моя замечательная, вновь обретенная лысина покрылась капельками пота от напряженной работы мысли. Я нервно ходил у самой кромки воды и не знал, как отделаться от этого типа. Лететь я никуда не хотел. Внезапно я остановился и сел рядом с ним.

— Да поймите, наконец, гражданин гуманоид, — произнес я, оправдываясь, — не для меня все это. Вот лет этак двадцать назад я бы вас и сам отсюда не выпустил, если бы вы отказались взять меня с собой. А сейчас… Слишком я привык к спокойной, размеренной жизни.

— К прозябанию, — уточнил пришелец, вздохнув.

— Да ну вас!

— А как же иначе? Прозябание и есть. С работы — домой, из дома — на работу. Замкнутый круг, и нет из него выхода. Единственное, на что способны, — раз в неделю на рыбалку съездить. Но чтобы дальше — ни-ни! Вы где-нибудь, кроме Москвы, бывали?

— Ну как же! Крым, Кавказ, Прибалтика…

— Давно?

— Да… нет… в Прибалтике — лет пятнадцать назад, в Крыму… не помню.

Я чувствовал, что крыть мне нечем.

— Вот-вот, не помните. И крыть вам, действительно, нечем. А ведь живете в огромнейшей стране. Жизни не хватит, чтобы ее всю объехать. А вы… Вы на Урале бывали?

— Нет…

— Почему?

— Да все работа… как-то не пришлось.

— А отпуск? Ведь у вас отпуск — двадцать четыре рабочих дня, плюс отгулы за ДНД, ДПД, день донора, работу в колхозе и тому подобное. Дней сорок — сорок пять в году набирается. И что, не хватает времени страну повидать? Никогда не поверю! Понимаю, конечно, на отпуск обычно откладывается ремонт квартиры, строительство дачи, всякие прочие домашние дела. Но ведь не каждый же год! А все почему? Потому что и здесь все тот же замкнутый круг. Все куда летом едут? На юг! И вы — туда же! А там и без вас уже полстраны животы свои на солнце греет. И никак вам из этого круга не вырваться. Потому как засосала вас привычная, размеренная жизнь… Ну что, летите?

Я вытер платком вспотевшую лысину и смущенно произнес:

— Не могу я. Да и не готов сейчас к этой поездке… к этому полету. Поймите меня.

Пришелец безнадежно махнул рукой, резко встал, достал часы из жилетного кармана, щелкнул крышкой, присвистнул и властно сказал:

— Все! Больше я ждать не могу. Мне очень жаль, но придется применить силу. Собирайте вещи и следуйте за мной. У меня приказ доставить вас на нашу планету, и не выполнить его я не могу.

— Нет! — завопил я в ужасе. — Это произвол! Не имеете права! Я буду жаловаться в ООН!..

Я осекся под пристальным взглядом командира звездолета. Взгляд обжигал лицо, пронизывал до самых кишок.

— Не имеете… — выступил было я, но тут же взвалил на спину рюкзак, палатку, подобрал рыболовные снасти и, ни слова не говоря, зашагал прочь от водохранилища. Ноги сами несли меня к звездолету. Воля моя была парализована. Сзади в полном молчании шел пришелец и буравил мою спину всесильным, немигающим взглядом.

— Я очень сожалею, Николай Николаевич, что пришлось применить силу, но другого выхода у меня не было, — оправдываясь, произнес командир звездолета, когда мы вышли к картофельному полю.

Я молчал. Язык не ворочался, прилип к горлу, мысли отсутствовали. Влекомый чужой волей, я шел по свежевспаханной земле к трапу звездолета.

Всего несколько минут потребовалось, чтобы подняться на борт «неопознанного летающего объекта». Как только люк захлопнулся, заработали двигатели. Чьи-то руки заботливо сняли со спины рюкзак и палатку. Я обернулся, но ничего не смог разглядеть в темноте. Мягкая волна теплого воздуха прошлась по моему лицу, послышалось мерное, тихое жужжание. Вспыхнул свет.

Глава третья

Просторное помещение в виде цилиндра, увенчанного высоким куполом, представилось моему взору. Часть стены была занята стеллажами с книгами, а слева и справа от стеллажей удачно расположилось десятка два неземных картин, удивительных, чудесных и необычных одновременно. Массивные бархатные портьеры скрывали значительную часть стены и придавали комнате респектабельный вид. Помещение заливал мягкий голубоватый свет, нежные, чуть слышные звуки, напоминающие музыку и навевающие сон, таяли в воздухе. Мебели почти не было, лишь несколько глубоких кресел да небольшой журнальный столик под изящным торшером — вот и вся нехитрая обстановка этого странного помещения.

В одном из кресел сидел командир звездолета и лениво перебрасывал большие листы какого-то красочного, со вкусом иллюстрированного журнала.

— Добро пожаловать на наш звездолет! — отложив журнал в сторону, сказал он и приветливо улыбнулся. — Чувствуйте себя здесь как дома.

— Хорош дом! — проворчал я в ответ. Чувство глубокой обиды не проходило.

И тут меня прорвало.

— Вы террорист! — завизжал я фальцетом, гневно вращая глазами. — Вы мафиози! Такие, как вы, убили Альдо Море и Улофа Пальме! А Кеннеди? Зачем вы убили Кеннеди? Он вам что — дорогу перешел?

Далее я понес такую чепуху, что всякий нормальный человек не выдержал бы и минуты, но командир звездолета был исключительно гостеприимным хозяином: он терпеливо слушал и лишь вежливо улыбался.

Выговорившись, я тяжело рухнул в кресло и вытер со лба пот.

Командир встал, подошел к стене и раздвинут портьеры.

— А теперь, любезнейший Николай Николаевич, соблаговолите взглянуть сюда.

Портьера скрывала средних размеров окно, или, как говорят в таких случаях, иллюминатор. За толстыми стеклами царила черная пустота бездонной ночи со светящимся голубым шаром посредине.

— Что это? — почему-то шепотом спросил я, смутно подозревая истину.

— Это ваша Земля, — как бы невзначай ответил командир, снова берясь за журнал.

Я бросился к окну. Передо мной действительно была Земля. И хотя я никогда не видел ее вот так, сразу, всю целиком, я ее узнал. И узнал бы, наверное, среди тысяч других таких же шариков, узнал бы тотчас, и не глазами, а сердцем. Потому что в этот миг я понял, что какая-то невидимая нить, связывающая меня с чем-то очень родным и дорогим, натянулась и вот-вот оборвется… Голубой шар заметно уменьшался в размерах.

«Значит, это правда!..»

— Конечно, правда! — подхватил мою мысль командир. — Теперь вы, Николай Николаевич, надеюсь, поняли, что никакие мы не террористы…

— Самые настоящие террористы! — перебил я его — Вы космические террористы! Вы похищаете людей и продаете их в рабство на соседние планеты. Уж не на Марс ли вы меня везете, черт побери?..

— Марс уже позади. Смотрите, да и вся ваша Солнечная система давно растаяла в бесконечности… Послушайте, Николай Николаевич, давайте поговорим серьезно. — Тон командира стал суровым и решительным. — Наша встреча не случайна. Я прилетел именно за вами и именно вас я должен доставить на нашу планету. Таков приказ. Но, как я теперь убедился, свое согласие на этот полет я дал слишком поспешно. Не думал, что мне придется вступать в конфликт с совестью, а совесть моя на вашей стороне, хотя разум не в состоянии понять, почему вы противитесь столь редкой и, пожалуй, единственной в вашей жизни возможности посетить чужую планету. Ну да Бог с ней, с возможностью. Уговаривать я вас больше не буду, потому что это бессмысленно. Ваши доводы меня не убедили и не убедят, так же как и мои вас. Давайте останемся каждый при своем мнении, тем более что не они сейчас руководят нашими действиями. Наши судьбы вершит Совет, его сила и мысль движут этим звездолетом, а я всего лишь исполнитель его воли. Приказ должен быть выполнен. Во что бы то ни стало. Я человек долга. Простите меня.

Последние слова прозвучали отрывисто и глухо. Командир звездолета тяжело поднялся с кресла и подошел к иллюминатору.

— Я ведь звездный разведчик, а не боевик из группы захвата, — произнес он тихим, печальным голосом, глядя в бездонную тьму. — Нет, больше на подобные авантюры я своего согласия не дам. Хватит! Третья сотня на исходе… — Он обернулся и вплотную подошел ко мне. — Не так я представлял себе нашу встречу, любезный мой друг, совсем не так. Не думал я, что придется увозить вас силой. Что ж, такова судьба… Еще раз простите меня.

Я смутился. Мне стало искренне жаль его.

— Ну, будет вам, — проворчал я с чуть заметными нотками сочувствия в голосе. — Что ж, я понимаю… Приказ… Что ж… Сам в армии служил… Святое дело… Приказы надо выполнять…

— Вы правда не сердитесь на меня? — обрадовался командир, порывисто хватая меня за руку. — Вы ведь понимаете, что я не по своей воле… Но клянусь вам, вы не пожалеете об этом полете! Это будет прекраснейшее путешествие! Вот увидите. Не верите?

Командир снова искрился улыбкой, отличное расположение духа вновь снизошло на него.

— Нет, почему же, верю, — пробормотал я, тупо уставившись в стену. — Ведь другого мне не остается…

— Вот и отлично! Верьте! Верьте, Николай Николаевич, дорогой мой! Вы прекрасно проведете время, ручаюсь вам! А пока мы еще в пути, я поведаю вам кое-что о нашей планете. Вам это будет интересно.

— Валяйте. — Я устало махнул рукой и плюхнулся в кресло. Я сдался. А что мне еще оставалось делать?..

— Итак, — начал командир звездолета, устраиваясь в кресле напротив меня, — наша цивилизация расположена на далекой планете, которая вашей науке еще неизвестна…

Более часа длился рассказ звездолетчика. Сначала рассеянно, а потом все более и более увлекаясь, внимал я ему. О своей планете, которую командир называл почему-то Большим Колесом, он говорил с упоением и чувством нескрываемой гордости. Выяснилось, что обе планеты — Земля и Большое Колесо — практически почти ничем не отличаются друг от друга. Их радиусы, масса, химический состав — все было схожим, различия заключались лишь в незначительных деталях.

— И нет в этом ничего удивительного, дорогой Николай Николаевич, — продолжал командир звездолета. — Наши звездные системы имеют одинаковую структуру и похожи друг на друга так, как могут быть похожи лишь единоутробные близнецы. И это несмотря на огромное расстояние, отделяющее их. Наше Солнце имеет девять планет, и Большое Колесо, так же как и ваша Земля, вращается по третьей от центра орбите. Наш год равен вашему, а сутки — вашим суткам. Ну а теперь скажите мне, дорогой Николай Николаевич, почему наши планеты, столь похожие с точки зрения астрономической науки, должны отличаться по другим параметрам? Не знаете? Так я вам отвечу. Они не только не должны отличаться, они обязаны быть одинаковыми. Посудите сами, Николай Николаевич, Вселенная создала совершенно одинаковые предпосылки, например, для возникновения жизни на наших планетах, а это значит, что сама жизнь, ее формы, темпы развития, эволюция, разум, наконец, должны быть если не совсем идентичными, то близкими к этому. А почему? Да потому, что одни и те же причины вызывают одинаковые следствия. Это закон природы. А отсутствие у нас бровей или, скажем, подбородка — это, так сказать, небольшой штрих к портрету, вольность художника, коим является Природа. Таких мелких отличий у нас множество, но в общем мы похожи, это вы должны себе уяснить, дорогой мой Николай Николаевич…

Дверь бесшумно ушла в стену, и на пороге возник высокий человек в синем комбинезоне. Он был молод, черноволос и широкоплеч, глаза его светились лукавством. Отсутствие у него бровей и подбородка делали его похожим на моего гостеприимного хозяина, будь он неладен…

Командир устремил на вошедшего гневный взгляд и не отрывал его с полминуты, лишь высокий лоб его порой хмурился, да пальцы рук нервно выбивали дробь по пластиковой поверхности столика. Молодой инопланетянин стоял, смущенно потупив взор, и изредка вскидывал на командира виноватые глаза. Но вот обмен взглядами окончился, командир кивнул, и молодой человек бесшумно удалился.

— Вот он, голубчик, — сказал командир, когда мы вновь остались вдвоем. — Это тот самый бортинженер, о котором я вам говорил. Вы не волнуйтесь, Николай Николаевич, я его пропесочил, долго помнить будет.

— Да когда же вы успели? — удивился я.

Командир снисходительно улыбнулся.

— Николай Николаевич, какой же вы, право, еще ребенок. Вы что же думаете, две тысячи лет, которые нас разделяют, — так, пустой звук? Вы за свои сто лет вон что успели сделать. Ну вспомните, Николай Николаевич, каков был уровень развития вашей науки в конце прошлого столетия? Вспомнили? Появился первый паровой двигатель, заявило о своем существовании электричество, Дарвин создал теорию эволюции. А сейчас? Вы чувствуете, как далеко шагнула ваша наука? Могли бы вы в прошлом веке представить себе, например, такие понятия, как генетика, электроника, кибернетика, компьютер? Космос, в конце концов? А сейчас в этом каждый школьник разбирается. А ведь научно-технический прогресс не стоит на месте, он, как вам известно, ускоряется, и чем дальше, тем быстрее. Ни один ваш писатель-фантаст даже вообразить себе не может, что будет на Земле через две тысячи лет. Просто не хватит фантазии, настолько вы еще примитивно мыслите. А ведь мы «обогнали» вас именно на такой срок. Мы — это вы через две тысячи лет. Так неужели вы, уважаемый Николай Николаевич, думаете, что наша наука, на несколько порядков превосходящая вашу, не в состоянии создать более совершенного способа общения, нежели обыкновенная человеческая речь? Ведь речь имеет массу недостатков, затрудняющих и замедляющих обмен информацией. Взять, к примеру, языковой барьер. Или трудность общения между людьми разного интеллектуального уровня, словарный запас которых во многом различен. Ведь что такое человеческая речь? Набор слов. А что такое слова? Символы, эквиваленты, с помощью которых человек пытается обозначить весь набор образов, мыслей, чувств и их оттенков, каких-то абстрактных понятий, заложенных тем или иным способом в его мозг. Но ведь слова не передают и десятой доли того, что хочешь выразить. Так не лучше ли исключить их из общения и передавать информацию напрямую, из мозга в мозг? Ведь тогда гарантируется полная достоверность информации, передаваемой одним собеседником другому. В вашем мозгу воспроизводится именно тот образ, который я хотел бы вам передать.

— Но ведь это же гипноз! — воскликнул я.

— Отнюдь. Гипноз предполагает подчинение воли одного человека воле другого. А в нашем случае — обыкновенная передача мысли на расстояние. Мозг — одновременно приемник и передатчик информации. Он и у вас, землян, выполняет те же функции, но у вас обмен информацией происходит посредством ушей и речевого аппарата, мы же осуществляем этот процесс с помощью специальных рецепторов, которые, кстати, есть у каждого человека, и у землян в том числе. Другое дело, что вы не знаете, как ими управлять. Так вот, дорогой Николай Николаевич, люди на нашей планете уже более восьмисот лет пользуются этим необычным для вас способом общения. Восемь веков назад наши ученые решили привить человечеству способность принимать и передавать мысли без слов. И лишь спустя долгие годы усердных трудов и поисков им, наконец, удалось добиться успеха. Новому способу общения начинали учить детей чуть ли не с рождения, и часто случалось так, что говорить и понимать человеческую речь ребенок начинал позже, нежели напрямую общаться с мозгом родителей. А через несколько поколений эта способность проникла в аппарат наследственности, и теперь вместе с генами родителей передается потомству. Отпала необходимость учить людей новому способу общения (у вас он, кажется, называется телепатией?), дети рождались, уже владея им. Значение человеческой речи, а, следовательно, и слов, заметно уменьшилось. Люди замолчали, количество книг сократилось, театры и кинематограф опустели, а телевизоры вообще перестали включать. Дело в том, что нашей науке удалось разработать некое устройство, которое позволило записывать мысли, ну, скажем, на магнитную ленту, или передавать их по проводам. Включаешь утром радио, а оттуда бесшумным потоком льются чьи-то мысли, скажем, того же диктора, и рождаются в твоем мозгу одна картина за другой, и «видишь» ты все это также отчетливо и ясно, как если бы сам присутствовал, например, при уборке урожая или при запуске космического корабля. А не хочешь радио, — пожалуйста, к твоим услугам магнитофон! Ставишь кассету с записью любимой книги и все ее содержимое как бы перекачивается в твой мозг, причем процесс этот протекает без единого звука. Разумеется, разговаривать мы не перестали, и книги у нас сохранились, кроме того, слова, являющиеся кирпичиками человеческой речи, совершенно упразднить нельзя, хотя на первых порах и предпринимались подобные попытки. В некоторых случаях слова незаменимы, к примеру, в большом городе без указателей и соответствующих надписей ориентироваться просто невозможно. Есть множество других примеров, когда слова являются единственным способом передачи информации. Но из общения между людьми они почти совершенно исчезли. Новый способ общения резко увеличил границы возможностей людей. Кроме того… Я вас не утомил, Николай Николаевич?

— Нет, нет! Что вы! — воскликнул я, чувствуя все возрастающий интерес к словам инопланетянина. — Продолжайте, это очень интересно.

Командир улыбнулся.

— И все же я вас утомил. Вы ведь голодны, не так ли? Можете не отвечать, я и так знаю, что голодны. Сейчас как раз время обеда, а посему я предлагаю вам перекусить. Как вы на это смотрите, Николай Николаевич?

Он был трижды прав: я был голоден, как волк.

— Да я вообще-то не прочь… Неудобно как-то, — неуверенно произнес я.

— Да вы не стесняйтесь, Николай Николаевич! — Командир вскочил с кресла. — И не бойтесь! Кухня у нас отменная, и ресторан наш не из последних. Неужели вам не интересно, любезный гость, взглянуть, а заодно и отведать, кулинарное творение рук представителей иной цивилизации? По пути в ресторан мы могли бы осмотреть наш звездолет. Ведь вас как инженера не может это не заинтересовать. Верно? Я, Николай Николаевич, перед вами в долгу, и теперь позвольте мне быть вашим гидом.

Дверь бесшумно отворилась, и командир звездолета повел меня по длинным коридорам, чем-то напоминающим мне мое родное НИИ. Любопытство взяло верх над всеми остальными чувствами, и я, осознав, наконец, всю неординарность ситуации, весь превратился в слух и зрение. Новый знакомый водил меня по звездному кораблю, подробно и обстоятельно рассказывая об устройстве различных механизмов и приборов, объясняя принцип их действия и показывая их в работе. Бесконечные коридоры, повороты, лестницы, лифты, разного рода помещения, многокомнатные каюты для обслуживающего персонала — все это создавало у меня впечатление о совершенно невероятных размерах космического корабля. Меня приятно поразило то обстоятельство, что большая часть звездолета была отведена под помещения, обеспечивающие досуг и отдых звездолетчиков. Помимо персональных кают, имеющих все мыслимые и немыслимые удобства, моим глазам открылись огромная библиотека, кинозал, оранжерея, служившая одновременно и парком для отдыха, и даже плавательный бассейн.

— Вы, верно, заметили, Николай Николаевич, комфорту у нас уделено особое внимание, — сказал командир звездолета, отвечая на мои мысли. — Но иначе нельзя. Ведь мы иногда годами не покидаем борта звездолета, и для многих членов экипажа большая часть жизни протекает именно здесь, в Космосе. В частности, для меня. Здесь мой дом, а дом должен быть благоустроенным.

Я кивал, соглашаясь со своим проводником. И тут одна мысль вдруг пришла мне на ум.

— А как же невесомость? Здесь ее совсем не чувствуется.

— Искусственная гравитация, — односложно ответил командир. — Это вы должны знать.

— Да, что-то такое слышал, — неуверенно пробормотал я, понятия не имея, что это за штука.

Мы двинулись дальше по коридору, освещаемому призрачным зеленоватым светом. Звук шагов тонул в мягких пластиковых полах, и идти было легко и приятно. Кондиционированный воздух освежал мое пылающее лицо, я неустанно вертел головой и уже порядком успел натереть шею о ворот своей куртки. Пахло фиалками.

Корабль словно вымер.

— А где же люди? — спросил я в недоумении.

Командир звездолета улыбнулся — в который уже раз.

— Сейчас время обеда, и весь персонал собрался в ресторане. Кстати, ждут нас. Идемте скорее, Николай Николаевич, я ведь вас еще не представил.

Через пару минут мы вошли в великолепнейший ресторан. В канделябрах, вделанных в стены, горели свечи, в дальнем конце зала ненавязчиво тлел камин, отбрасывая слабые отблески на дубовые панели, покрывающие стены, на небольших столиках стояли изящные хрустальные вазы с голубыми розами в них, в воздухе носился и незримо присутствовал манящий аромат чудесных цветов и пряный запах отменно приготовленных кушаний. Около двадцати человек, среди которых было и несколько женщин, молча поглощали пищу. При виде командира с гостем все встали и склонили головы в вежливом поклоне. Командир обвел зал пристальным взглядом и громко произнес:

— Николай Николаевич Нерусский, первый человек с Земли, которому суждено посетить нашу планету. Прошу любить и жаловать. А это, — он обратился ко мне, обводя рукой зал, — наша команда.

— Они что, понимают по-русски? — удивился я.

Командир усмехнулся.

— Они понимают мои мысли, а речь предназначена для вас… Прошу садиться.

Мы расположились за свободным столиком, и тут же неведомо откуда выпорхнул белоснежный официант и в мгновение ока заставил стол дымящимися кушаниями. Задвигались стулья, застучали вилки, и персонал вновь принялся за прерванную трапезу. Никто, казалось, не обращал внимания на гостя с другой планеты.

— Угощайтесь, Николай Николаевич, — сказал командир звездолета, — вам понравится. У нас отменные повара. И пища вся натуральная, никаких консервов… Кстати, в отношении спиртного у нас запретов нет. Если хотите…

— А можно? — недоверчиво спросил я, почувствовав внезапную потребность промочить горло чем-нибудь горячительным.

— Отчего же нет!

— А что у вас есть?

— Все! — командир сделал широкий жест руками. — И наши напитки есть, и ваших земных хватает… Коньяк? Водка? Бренди? А может, рейнвейн?

— Водку, пожалуйста, — почему-то смутившись, сказал я. — «Золотое кольцо»… если можно.

И как по мановению волшебной палочки на столе возникла непочатая поллитровка со знакомой этикеткой.

— Московского разлива, — прокоментировал командир. — Приступайте!

Обед, действительно, был неземным как в прямом, так и в переносном смысле. Никогда еще не чувствовал я такого удовлетворения от процесса поглощения пищи. Особенно импонировало мне то, что командир не отказался составить мне компанию в распитии бутылочки огненной жидкости.

— За наше знакомство! — сверкая ослепительной улыбкой, провозгласил командир. Я ответил тостом за дружбу всех планет и миров, после чего трапеза возобновилась.

— Продолжим наш разговор, — сказал командир после того, как мы несколько утолили свой голод. — Теперь вы, надеюсь, знаете, уважаемый Николай Николаевич, каким образом я отчитал своего бортинженера, — вон он, кстати, сидит? Для этого совсем необязательно было подвергать и его, и ваш слух не совсем благозвучными словосочетаниями — он меня и так отлично понял… Еще по одной? Ваше здоровье!.. Понимаете, Николай Николаевич, мозг людей у нас открыт друг для друга, но если человек хочет скрыть свои мысли от посягательства не совсем тактичных собеседников или даже лиц посторонних, то стоит лишь заблокировать свой мозг обычным мысленным приказом, и никто уже не в состоянии будет проникнуть в тайники его сознания. Многие так и делают, и я считаю это правильным, ибо на первых порах у нас появилось много любопытных, получавших огромное удовольствие от копания в чужих мыслях… Ваше здоровье!..

Откуда-то сверху полились чарующие звуки неземной музыки, и мысли мои сразу приняли иное направление.

— Но, согласитесь… э-э… как вас… — начал было я, но запнулся, смущенно опустив глаза.

— Какой же я осел! — хлопнул себя по лбу командир. — Я же не представился! Какая бестактность!.. Арнольд Иванович, — слегка привстав со стула, церемонно произнес он. — Страшно перед вами извиняюсь, дражайший Николай Николаевич, и терзаюсь мыслью о нанесенном вам оскорблении.

— Арнольд Иванович? — недоуменно спросил я. — Гм…

— Это земной аналог моего имени, — пояснил он. — Мое настоящее имя слишком сложно для вашего языка, да оно вам и не нужно. А вообще-то за мной закреплено несколько имен, для каждой планеты, населенной разумными существами, — свое. У нас все звездолетчики, общающиеся с другими мирами, имеют по несколько имен. Для вас я Арнольд Иванович… Так что вы хотели мне сказать, уважаемый Николай Николаевич?

— Согласитесь, Арнольд Иванович, — начал я, — человеческий голос таит в себе много прекрасного и, лишившись возможности слышать его, вы многое потеряли. Наша Земля знает множество талантливых певцов, их голоса мы слышим с самого раннего детства, это наша культура, наша гордость. И вы хотите лишить людей такой прелести? Может быть, уже лишили? Да что певцы! Сам по себе человеческий голос бесконечно красив и прекрасен, с его интонациями, оттенками, настроениями… Вы рационалисты, вы во всем ищете выгоду, удобство, забывая о прекрасном. Отметая слова, вы отмели и совершенствуемый веками человеческий голос. А речь? Как она красива в устах поэта или оратора! Далее, вы упомянули про языковый барьер. Но и здесь вы правы лишь наполовину. Что из того, что я не знаю итальянского? Зато с каким удовольствием я слушаю оперы Россини на его родном языке! А слабые познания в английском не мешают мне восхищаться голосом Джона Леннона или, к примеру, Давида Байрона. Ваши слова напомнили мне бытовавшие в начале века рассуждения о том, что с появлением кинематографа отпадет необходимость в театре, а фотография вытеснит и уничтожит живопись. Однако же они существуют! И будут существовать вечно, потому что это искусство, а в искусстве нуждаются как те, кто его создает, так и те, для кого оно создается, то есть люди.

Арнольд Иванович захлопал в ладоши и рассмеялся.

— Браво, Николай Николаевич! Браво! Не в бровь, а в глаз! Положили на обе лопатки. Вы правы, тысячу раз правы. Действительно, человеческий голос должен жить, в этом я с вами совершенно согласен. Были у нас в свое время перегибы в этой области, многие специалисты ратовали за то, чтобы полностью упразднить живую речь как пережиток прошлого. Но в конце концов восторжествовала точка зрения так называемых умеренных, совпадающая с вашей, дорогой Николай Николаевич. Вы правы, голос и живая речь необходимы как один из элементов эстетического воспитания человека. И поэтому у нас есть и опера, и эстрада, и фольклор.

Из общения между людьми речь тоже не исчезла бесследно, но здесь она используется в основном не для передачи информации, а, скорее, для выражения чувств, их оттенков, настроения. В последнее время у нас появилась тенденция к возврату былого значения человеческого голоса и речи. В конце концов у нас поняли, что необходимо рациональное сочетание обеих форм общения, и что эти формы должны не взаимоисключать, а дополнять друг друга.

— Вот это другое дело, — удовлетворенно хмыкнул я. — Так еще жить можно.

— А вы молодец, — хитро подмигнул Арнольд Иванович, раскрасневшийся от выпитого спиртного, — прямо в точку попали… Еще по одной?..

Время шло. Я чувствовал себя великолепно. Изысканный обед вкупе со спиртным поднял настроение, я расслабился и сам не заметил, как закурил. Спохватившись, я смутился и хотел было загасить папиросу, но Арнольд Иванович остановил меня жестом руки.

— Курите, курите, Николай Николаевич, я рад, что вы чувствуете себя здесь столь непринужденно. Теперь-то вы убедились, что я не враг вам?

Я с готовностью кивнул.

— Я рад, — продолжал Арнольд Иванович, — что смог заслужить ваше доверие, и буду просто счастлив, если заслужу вашу дружбу.

От переполнявших меня чувств я не мог произнести ни слова и лишь протянул руку через весь стол. Мы обменялись крепким рукопожатием. Надо сказать, мировой мужик оказался этот Арнольд Иванович.

— Рукопожатие двух миров, — прокоментировал этот факт командир звездолета и засиял белозубой улыбкой.

Обед подходил к концу. Люди начали покидать зал ресторана, молча кивая на ходу командиру и мне. Скоро мы остались вдвоем. Арнольд Иванович широко зевнул и сказал:

— Мы в пути уже два с половиной часа. Через тридцать минут будем на месте.

— Быстро добрались, — удивился я. — Неужели вы так близко от нас?

Арнольд Иванович пожал плечами.

— Да в общем-то рядом, каких-нибудь двадцать парсеков.

— Сколько?!

Арнольд Иванович снова улыбнулся.

— Николай Николаевич, ваша наивность не знает пределов. Мы ведь летим со сверхсветовой скоростью. Вы хоть понимаете, что это значит?

— Н-нет… — обалдело пробормотал я, потрясенный услышанным.

— То-то. Ну что такое три часа? Так, пустяк. Для нас слетать на Землю — это все равно, что для вас съездить в местную командировку. Все рассчитано по минутам, трасса изучена досконально, полетом управляют компьютеры. — Арнольд Иванович на мгновение задумался. — Вот помню, когда я сдавал экзамены на права пилота звездного корабля, мне достался учебный полет в Пятнадцатую Галактику к малоизученной планете с кристаллическими формами жизни. Целых четыре месяца мы неслись к месту назначения!.. Да-а, давненько это было… Э-эх, времечко летит… А то и по два года летали. А вы говорите — три часа!

Затуманенный алкоголем мозг соображал туго. Я замотал головой, пытаясь стряхнуть с себя винный дурман. Сознание того, что в данный момент я, старший инженер Нерусский Н. Н., опережая свет, несусь сквозь звездные миры навстречу неизвестности, леденило мою душу. Хорошее настроение мигом улетучилось.

— Опять вы за свое, — укоризненно покачал головой Арнольд Иванович. — Я же вам обещал, что все будет хорошо. Или вы мне не верите?

— Я домой хочу, — жалобно, словно заблудившийся щенок, заскулил я.

— Будете вы дома, клянусь. Ну что вы снова раскисли?

Я сник и тупо уставился в пустую тарелку. Командир порывисто поднялся.

— Вставайте! — сурово произнес он. — Нам пора собираться.

А полчаса спустя космический корабль бросил якорь на своем родном космодроме.

Глава четвертая

Большое Колесо встретило нас духотой и полным невниманием к моей персоне. По простоте душевной я рассчитывал на толпы восторженных инопланетян, приветственные речи официальных лиц, обилие цветов и тосты с шампанским, но ничего подобного я не увидел. Все было обыденным и подозрительно земным. Окинув взглядом участок космодрома, принявший наш звездолет, я обнаружил, что мы здесь не одни. Весь космодром представлял собой огромное поле, на котором, словно гигантские шахматные фигуры, стояли невиданные космические аппараты. Вернее, не стояли, а находились в непрерывном движении: кто-то взлетал, кто-то садился, а кто-то отползал, освобождая место для более ретивого коллеги. Кучки существ, описывать которых я не берусь в силу отсутствия необходимых слов и понятий в русском языке, способных передать их внешность, то и дело грузились в готовые к отлету корабли или, наоборот, выгружались из только что прибывших. Рядом с нашим звездолетом, буквально вслед за нами, плюхнулся, подняв столб пыли, старый ржавый космический самовар. Как только пыль несколько улеглась, из него вытекли три бесформенные вязкие существа и, хлюпая по взлетно-посадочной полосе, потекли в сторону небольшого серого здания, видневшегося у самой кромки летного поля. Туда-то и повел меня Арнольд Иванович, не менее моего озадаченный отсутствием встречающих. Он поминутно извинялся, озирался по сторонам и кого-то высматривал.

— Хороши, нечего сказать, — ворчал он недовольно. — Не могли встречу организовать. Дело первостепенной важности! — передразнил он кого-то. — Хорошо дело и хороша важность, коли никто даже пальцем не пошевельнул…

В этот момент на космодром вылетел длинный, сверкающий черным лаком, автомобиль, стрелой промчался по нему и, взметнув к небу инопланетную пыль, замер у наших ног.

— Ну, наконец-то, — облегченно вздохнул Арнольд Иванович. Из автомобиля выпрыгнул запыхавшийся молодой человек в распахнутом пальто и поспешно направился к нам. Я понял, что это за мной.

Меня отвезли в третьесортный отель (во всех отелях более высших сортов, как мне сообщил позже мой проводник, разместилась многочисленная делегация, прибывшая на Большое Колесо из смежной Галактики по обмену опытом в области мелиорации и осушения болот на зараженных каким-то ужасным вирусом планетах Малого Элиптического Кольца). Первые три дня моего пребывания на Большом Колесе оказались весьма и весьма насыщенными. Меня таскали по каким-то экскурсиям, концертам, выставкам, действующим вулканам, сеансам эротического танца, от которых меня бросало то в краску, то в жар; масса новых впечатлений вливалась в мой мозг, не успевая там усваиваться и создавая полнейшую неразбериху в мыслях. Мой проводник — тот самый, встретивший меня на космодроме — неотлучно следовал за мной на протяжении всех трех дней, предупреждая все мои желания и прихоти; не забывал он, конечно же, и о культурной программе, все пункты которой я обязан был выполнить по воле неведомого мне составителя. Ни у кого на планете я не вызывал ни интереса, ни даже тени любопытства. Или туземцы уже привыкли к подобным посещениям, или я, действительно, был очень похож на них — настолько, что они принимали меня за своего. Надо заметить, что я не выдерживал никакой конкуренции с многочисленными представителях иных миров, которые группами или в одиночку сновали по пластиковым тротуарам города, вызывая восхищение и поражая воображение местных жителей. Каких уродов здесь только не было: и рогатые, и многомерные, и шарообразные, и в виде медуз, осьминогов и даже горных козлов! Не удивительно, что на их фоне я выглядел серо, незаметно и буднично. Впрочем, я к матушке-природе претензий не имел: лучше быть двуруким, двуногим и об одной голове, нежели липкой, рыхлой, оплывшей, бесформенной тушей какой-нибудь медузы. Что же касается самой планеты, то она на меня впечатления не произвела. Планета как планета, ничего такого, о чем бы стоило здесь упоминать. Арнольд Иванович оказался прав: Большое Колесо, действительно, как две капли воды походило на Землю, и лишь незначительные мелкие детали, характерные для местной цивилизации, а также флоры и фауны, отличали ее от моей далекой родины. Признаюсь честно: поначалу я решил было, что Арнольд меня дурачит и что никакое это не Колесо, а самая обыкновенная Земля, но потом сомнения мои рассеялись, и я признал себя инопланетным гостем.

Три дня наконец пролетели.

На четвертый день я предстал перед Советом. Что это был за Совет и чем он занимался, я так и не понял, но одно было несомненно: сей орган обладал неограниченной властью и почитался на планете чуть ли не за Бога.

Меня ввели в просторный зал, увешанный портретами седобородых старцев и мудрецов всех рангов и толков. Посередине зала стоял П-образный стол, за которым восседало человек тридцать, не меньше. Это и был Совет в полном своем составе.

— Подойдите ближе, — сухо прозвучал под высокими сводами зала голос человека, сидящего во главе стола.

Я повиновался.

— Вы — Николай Николаевич Нерусский, житель планеты Земля системы звезды Солнце?

Голос человека в центре стола звучал теперь торжественно и властно. Пряди его длинных седых волос волнами ниспадали на узкие плечи, а глаза буравили стоявшего перед ним землянина так, что мне стало щекотно, и я непроизвольно заерзал.

— Будьте добры ответить на поставленный вопрос, — нетерпеливо прозвучал все тот же голос. — Вы — Николай Николаевич Нерусский, житель планеты Земля?

— Да.

Человек с седыми волосами — по-видимому, это был глава Совета — встал, вобрал в тощую грудь побольше воздуха и возвестил:

— Многоуважаемый гость! Позвольте от имени Совета и всего нашего Большого Колеса поприветствовать в вашем лице первого человека с планеты Земля, ступившего на нашу территорию. Мы рады засвидетельствовать вам и всем землянам свое искреннее расположение.

Я ответил что-то невпопад, после чего слово взял другой член Совета, молодой человек в пенсне и с маузером на боку.

— Прежде чем приступить к делу, — начал он, — я от имени здесь присутствующих и от себя лично приношу вам, гражданин Нерусский, наши извинения за пленение и насильственное отторжение вас от вашей планеты.

Члены Совета одобрительно зашумели, а я, робея, словно абитуриент на вступительных экзаменах, махнул рукой и пробормотал, что, мол, бывает, чего уж там…

— Но важность предстоящего эксперимента, по мнению Совета, — продолжал молодой человек в пенсне, — дала нам право столь вольно распорядиться вашей судьбой. Ведь вам, гражданин Нерусский, предстоит сыграть в этом эксперименте не последнюю роль. Что же это за эксперимент? Объясню в двух словах. Как вам уже известно, на Большом Колесе люди обладают способностью читать мысли собеседника, и эта способность стала у нас чем-то вроде шестого чувства наряду со зрением, осязанием, обонянием, вкусом и слухом. Я не буду сейчас читать вам лекцию о достоинствах и широких возможностях телепатического способа обмена информацией — об этом вам довольно подробно сообщил наш многоуважаемый и легендарный пилот-межзвездник Арнольд Иванович — честь ему и хвала. Разговор сейчас не о нем. Дело в том, что на Земле этой способностью почти никто не обладает, а те единицы, которым телепатия все-таки доступна, используют ее от силы на пять процентов. Так вот, гражданин Нерусский, Совет решил временно наделить вас способностью читать чужие мысли, а затем транспортировать на Землю с тем, чтобы там вы смогли проявить эту способность в среде себе подобных. Наши ученые, занимающиеся социологией и психологией инопланетных цивилизаций, проведут анализ вашего поведения, после чего мы лишим вас способности к телепатии. Реакция среднего жителя Земли на шестое чувство — вот что нас интересует в этом эксперименте. Надеюсь, гражданин Нерусский, вам не надо объяснять, какую власть над людьми даст вам способность проникать в тайны чужих мыслей. Ваши действия будут фиксироваться и контролироваться нашими наблюдателями, на основании полученной информации будут сделаны соответствующие выводы. Вам же остается просто жить и поступать сообразно обстоятельствам и велениям вашей совести. Но помните! Каждый ваш шаг будет воспроизводиться на экранах дисплеев нашей околоземной орбитальной станции. В нужный момент к вам придут наши представители и завершат эксперимент. Имеются ли у вас к Совету вопросы, гражданин Нерусский?

— Имеются, — ответил я, с трудом приходя в себя после всего услышанного здесь, — и не один. Во-первых, почему вы не спросили моего согласия на проведение этого вашего эксперимента? Во-вторых, сколько вы еще продержите меня здесь? И наконец, в-третьих, почему ваш выбор пал именно на меня? Чем я так примечателен, чем выделяюсь из общей массы землян?

— Отвечаю, — произнес молодой человек в пенсне. — Предупреждать вас заранее о готовящемся эксперименте и тем более спрашивать вашего согласия на его проведение Совет не счел нужным.

— Но позвольте…

— Повторяю: не счел нужным, — жестко произнес член Совета, повышая голос. — Вас вполне должны удовлетворить извинения, принесенные вам Советом. Рекомендую вам счесть этот акт за великое благодеяние, оказанное высшим органом власти нашей планеты безвестному инопланетянину, то есть вам. Прошу не перебивать, пока я не отвечу на все вопросы!.. Далее, по поводу вашего возвращения. Я думаю, четырех дней хватит, по истечении этого срока вас отправят обратно на Землю. Теперь по поводу вашей кандидатуры. Вы интересуетесь, чем вы выделяетесь из общей массы землян? В том-то и дело, что ничем. Именно потому вас и выбрали, что вы ничем не отличаетесь от среднего жителя Земли. Вы — ничем не примечательная личность, без острых углов и, как у вас говорят, без особых примет. Вы — типаж. Вы — усредненная величина. Может быть, это и не очень лестно для вас, но именно благодаря комплексу ваших достоинств и недостатков выбор Совета пал на вас. Вас вычислили. Сначала создали модель «среднего» человека, а потом уже подобрали под нее конкретного индивидуума, то есть вас, гражданин Нерусский. Наших ученых интересует поведение именно «среднего», обобщенного человека, а вы как раз являетесь типичным представителем земной расы.

Нет, каковы, а? Я — ничем не примечательная личность! Выбрали, вычислили, смоделировали, усреднили, обобщили — осталось только проинтегрировать меня по всей поверхности — и дело в шляпе, можно подавать на стол. Однако, обидно все-таки слышать подобное, да еще из уст каких-то…

— Гражданин Нерусский, — грозно прогремел один из членов Совета, мощный мужчина неопределенного возраста и с большой серьгой в ухе, — вы все-таки отдавайте себе отчет в своих мыслях. Мы лишь передаем вам результаты статистических данных, а не личное свое отношение к вашей персоне. Имейте это в виду.

— Далее, — невозмутимо продолжал молодой человек в пенсне, — оговорим организационную сторону предстоящего эксперимента. В последующие четыре дня…

…В последующие четыре дня я подвергся мощному натиску инопланетной науки. Меня обследовали, изучали, облучали, усыпляли, а затем будили, помещали в какие-то аппараты и часами держали там, снова облучали, снова усыпляли — и так без конца.

На седьмой день моего пребывания на Большом Колесе в лабораторию, где меня только что разбудили после предварительного усыпления, порывисто влетел молодой член Совета в пенсне и с маузером на боку.

— Собирайтесь, — торопливо начал он, — ваш визит к нам подошел к концу. Через час Арнольд Иванович будет ждать вас на борту своего звездолета, чтобы отбыть к Земле. А я вас жду в машине. Поторопитесь. — И вышел.

«Так, — подумал я с волнением. — Наконец-то. А то мне все это уже стало изрядно надоедать. Утомили меня, надо сказать, своими экспериментами. Интересно, я уже стал телепатом?»

А через полтора часа я, удобно устроившись в кресле, уже сидел в каюте Арнольда Ивановича и несся сквозь звездные миры со сверхсветовой скоростью к родной Земле.

Арнольд Иванович, с любовью глядя на пассажира, улыбался. На столике между нами стояла початая бутылка армянского коньяка.

— Жаль мне с вами расставаться, Николай Николаевич, привязался я к вам. Скучать буду.

— А вы прилетайте к нам, — предложил я. — Я вас с женой познакомлю.

— Нельзя, — печально произнес командир. — Мы для вас не существуем. Кстати, вас проинструктировали насчет неразглашения?

— Да… — отмахнулся я. — Что-то такое говорили, не помню уже.

— Нет-нет, Николай Николаевич, — горячо запротестовал Арнольд Иванович, — отнеситесь к этому серьезно. Это тайна для всех землян, понимаете? Для всех землян без исключения, даже для жены. Иначе вас ждут неприятности.

— Это что, угроза? — насторожился я.

Арнольд Иванович печально покачал головой.

— Мне очень жаль, что вы поняли меня превратно, — ответил он. — Я надеялся, что наши с вами отношения создали атмосферу большего доверия, но видно ошибся. Жаль, очень жаль.

— Но и вы меня поймите! — вспылил я. — Что-то там решили за моей спиной, втянули в какую-то авантюру, а теперь еще навязали выполнение жестких условий. Я ведь все-таки человек, а не рыба бессловесная!

— Давайте выпьем, — неожиданно предложил Арнольд Иванович. — Я ведь вас понимаю, дорогой мой Николай Николаевич, и даже более того — разделяю отчасти ваше мнение. Действительно, Совет взял на себя право решать за вас и даже не поинтересовался вашим мнением на этот счет. Это, конечно, его недоработка. А во всем виновата спешка: дел у них невпроворот, хватаются за все сразу, пытаются, как сказал ваш земляк, объять необъятное, — вот и возникают у них конфликты с людьми, которых они привлекают для работы, из-за своей некорректности и даже грубости. Ну а в случае с вами Совет, видно, исходил из того, что мы намного обогнали вас по уровню развития и с вами как с разумными существами вообще считаться не стоит. Некрасиво, конечно. Поэтому от имени всех моих земляков я приношу вам извинения за попрание ваших прав и свобод. Принимаете?

— Принимаю, — ответил я и поднял рюмку с коньяком. — За вас, Арнольд Иванович. А за Совет пить не буду. Не хочу.

— Зря, — возразил Арнольд Иванович. — Мужики-то они, в общем-то, ничего, и головы у них светлые, а главное — они всегда все делают правильно. А насчет угроз вы не правы. Никаких угроз не было. Просто сохранение тайны является непременным условием выполнения эксперимента. Это не более как рекомендация, при невыполнении которой эксперимент тут же прерывается, и нашим людям придется устранять последствия вашей болтливости. Вот и все… Да плюньте вы на это! Вас одарили великолепной способностью, вы радоваться должны — ведь вы летите домой!

— Радоваться, радоваться, — проворчал я, вертя в руке пустую рюмку. — Я целую неделю дома не был, и на работе — ни слуху, ни духу. Да это же ЧП! Еще бы, человек исчез! Небось, вся милиция на ноги поднята. И вдруг я заявлюсь! Представляете, что будет? Светопреставление! Вопросы всякие, таскать начнут… Где был? Что делал? Почему? А уважительная причина? А справка от врача? Жена теперь съест…

Арнольд Иванович порывисто вскочил и, радостно потирая руки, забегал по комнате.

— Пустяки! — заорал он. — Николай Николаевич, какие же это пустяки! И не возражайте! Я вам все устрою в лучшем виде. Когда вы должны были вернуться домой?

— В прошлое воскресенье, семь дней назад. Я обычно на оба выходные за город подаюсь, рыбку поудить. А что?

— Все! Договорились! В прошлое воскресенье, вечером, вы будете дома. Клянусь!

— Вы все шутки шутите, — обиделся я, — а мне, Арнольд Иванович, не до шуток сейчас.

— Какие шутки! — орал командир звездолета. — Вы забываете, с какой скоростью мы летим! Со сверхсветовой! Понимаете? Да при таких скоростях мы не только уплотнить или растянуть время можем, а даже в прошлое слетать! Приказывайте — высадим вас в любой точке пространства и времени.

— Вы это серьезно? — спросил я недоверчиво.

— Абсолютно!

Я поднялся и расправил плечи. С них словно гора свалилась.

— Ну тогда — о'кей! — довольный поворотом дела, произнес я. — Честно говоря, меня этот вопрос больше всего тревожил. Как, думаю, встретят меня на Земле после недели отсутствия? Жена, знаете ли, работа… Такая могла петрушка завертеться, что только держись. А раз так — то совсем другое дело. Раз так — то жить можно.

Арнольд Иванович счастливо улыбался.

— Опять мы о пустяках! — воскликнул он. — Давайте поговорим о главном. Ведь вы еще не продемонстрировали вашей способности к телепатии.

— А ведь верно! — спохватился я.

— Тоже мне. Вот попробуйте узнать, что я о вас думаю. Знаете, как это сделать?

— Да, что-то такое говорили… Нужно усилием воли заставить себя прочесть мысли выбранного мною человека и…

— Все правильно, — нетерпеливо перебил меня Арнольд Иванович. — Читайте! Ну же!

Я набычился, сдвинул брови, засопел и, выпучив глаза, уставился на Арнольда Ивановича. Тот, хитро прищурившись, ухмылялся. Я попытался сосредоточиться, «настроился на волну» командира звездолета и вдруг почувствовал, как в мой мозг вливается что-то чужое, не мое, и это чужое — мысли Арнольда Ивановича.

Я, словно экстрасенс, считывал его мысли, которые гласили:

«Нерусский Николай Николаевич. Разумное белковое существо гуманоидного типа на низшей стадии развития. Житель планеты Земля, звезда Солнце. Среднего роста. Возраст — 42 года. В большинстве вопросов — дилетант. Много знает, но знания поверхностные, чему виной, в частности, их система образования. Пристрастен к спиртным напиткам, но не алкоголик. Работает, но интереса к работе не испытывает. Добросовестен и исполнителен, но в то же время инертен и малоактивен. В душе, а иногда и вслух, возмущается существующими порядками и даже, как ему кажется, готов действовать, но никогда не действует. Неглуп, но умом не блещет. Месячный доход — 180 рублей. С трудом, но хватает, хотя ни о каких сбережениях и речи быть не может. Двухкомнатная квартира. Женат, есть взрослый сын. Жену, в общем-то, любит, но скорее по инерции. Никаких потрясений в жизни, кроме смерти матери. Не лишен чувства собственного достоинства, хотя предпочитает стерпеть и снести обиду, нежели дать отпор обидчику…»

— Хватит! — скомандовал Арнольд Иванович.

Я вздрогнул и очнулся, тупо уставившись на собеседника.

— Ну что, похож портрет? — загадочно улыбаясь, спросил он.

— Н-да, — промямлил я, отводя глаза в сторону. — Похож, в общем-то… Только слишком уж…

— Откровенно?

— Д-да, — смущенно ответил я. — Слишком уж. Кстати, — внезапно я изменил тон на подозрительный и пристально посмотрел ему в глаза, — а откуда вы все это обо мне знаете?

— Вот чудак! Да от вас же самого! — воскликнул Арнольд Иванович. — Перекачал информацию из вашей головы в свою, переработал, отбросил все лишнее, обобщил и — пожалуйста! — портрет готов. Знаю, знаю, Николай Николаевич, вы скажете, что сами о себе так не думаете. Верно, не думаете. Но ваша память, в которой я изрядно покопался, содержит такое обилие различных фактов, характеризующих вас с той или иной стороны, что мне осталось только обобщить их и составить исчерпывающую вашу характеристику. Здорово, правда? Работать с голыми фактами тоже надо уметь. Бывает, изрядно попотеешь, прежде чем извлечешь из мыслей собеседника то, что тебя интересует… Да вы не смущайтесь, Николай Николаевич, на Земле вас никто «просвечивать» не будет, там, наоборот, каждый человек будет у вас как на ладони. Пойдемте лучше ужинать, время уже подошло.

Ужин произвел на меня благоприятное впечатление, как, впрочем, и вся инопланетная кухня. Арнольд Иванович в ожидании скорой разлуки был особенно разговорчив и обходителен. Обладая способностью читать мысли, он предупреждал любое мое желание. Он искренне жалел, что приходится расставаться со своим новым другом, дважды в его глазах показывались слезы. Пытаясь заглушить горечь предстоящей разлуки, он усиленно налегал на коньяк, так что к концу ужина его изрядно развезло. Я же, растроганный столь откровенным проявлением чувств со стороны инопланетянина, старался не отстать от хозяина и вскоре тоже как следует захмелел.

— Коля, я хочу выпить за тебя! — еле ворочая языком, произнес Арнольд Иванович и в очередной раз наполнил рюмки. — И за нашу будущую встречу!

— Арнольд Ив… ик! — я, кажется, икнул, — Иваныч… Арноль-дик! Дай я тебя поцелую…

Я встал и, шатаясь, потянулся через весь стол к своему другу, но случайно задел бутылку, и та с грохотом упала на пол, разбившись на мелкие кусочки.

— К счастью! — завизжал я и смахнул со стола все остальное.

— Молодец! — одобрил мой поступок Арнольд Иванович, похлопав меня по плечу. — Так держать!.. Все, Коля, нам пора, скоро Земля. Слышите, гражданин, вам на следующей выходить!

— Не хочу на Землю! — заорал я дурным голосом. — Хочу всю жизнь летать на твоей посудине! Ты мой лучший друг, Арнольд. Нет, ну кто бы мог подумать, что среди этих, как их… — я ткнул пальцем вверх, не найдя нужного слова, — попадаются такие отличные мужики! Ну дай я тебя поцелую, Арнольдик! Арноша!..

Мы обнялись и, качаясь словно при восьмибалльной качке, дуэтом пропели «Только шашка казаку во степи подруга…», сорвав аплодисменты у экипажа звездолета.

Прошло четверть часа. В иллюминаторе появился голубой контур земного шара. В каюту командира, где готовый к высадке сидел я, ворвался запыхавшийся Арнольд Иванович с огромной охапкой голубых роз.

— Вот, возьми! — крикнул он с порога. — Ничего, кроме цветов подарить не имею права. Это тебе на память. Они долго стоят, недели две, а то и больше, если ласков с ними будешь. А пахнут как, а? На, бери. У нас в оранжерее их много.

— Спасибо, Арнольд, — всхлипнул я, принимая роскошный букет, — огромное тебе спасибо.

— Ну все, — сказал он, — пора на выход.

— Как, уже прилетели? — удивился я.

— А то как же. Взгляни! — И Арнольд Иванович подвел меня к иллюминатору.

Освещаемый огнями звездолета, внизу медленно проплывал ночной лес. Вдали виднелись огни большого города.

— Москва, — пояснил Арнольд Иванович.

— Фантастика! — восхищенно воскликнул я.

— Тебя куда высадить?

— У дома, разумеется. Если не трудно.

— Ничуть. Твой адрес я знаю, — Арнольд Иванович хитро подмигнул, — подглядел в твоей памяти. Сейчас, погоди, отдам команду. — И он исчез за дверью.

Мне было грустно. Не хотелось расставаться с этим космическим чудаком. Настоящих друзей у меня не было, поэтому, наверное, так влекло меня к этому человеку, от которого веяло теплом и искренностью. Не беда, что он с другой планеты. Разве это главное? Был бы человек настоящий, а голые надбровные дуги или порт приписки его космического корабля — разве это имеет значение? Это такой пустяк, о котором и упоминать не следует.

В каюту вновь влетел Арнольд Иванович.

— Все! Пошли, — сказал он, переводя дух. — Мы над твоим домом.

— Арнольд, — взмолился я. — Может, зайдем ко мне? Мы никому не скажем, кто ты на самом деле. Клянусь! Посмотришь, как я живу.

Арнольд Иванович замотал головой.

— Нет, Николай, — с грустью в голосе произнес он, — нельзя. Сейчас не могу. Как-нибудь в следующий раз.

— Как же! Тебя дождешься, — проворчал я.

— Обещаю!

— Точно?

— Точно!

— Ну, смотри! Буду ждать.

Мы крепко обнялись. А две минуты спустя я неуклюже спрыгнул с трапа на черный асфальт в пяти шагах от своего подъезда. Видимо, стояла глубокая ночь, так как ни одно окно в доме не светилось. «Тем лучше, — подумал я, — а то, не дай Бог, увидит кто. Неприятностей не оберешься». Рыболовные снасти и рюкзак с палаткой лежали на тротуаре, аккуратно сложенные чьей-то заботливой рукой.

«Спасибо, Арнольд», — с благодарной улыбкой подумал я. «И тебе спасибо, Николай», — пронесся в моей голове ответ. Трап уже убрали, люк закрыли, сноп света, отвесно падающий вниз из прожектора на борту звездолета, погас. Я смотрел на громадный контур космического корабля пришельцев, нависшего над городом, и чувствовал, что теряю что-то близкое, родное, бесконечно хорошее…

Вдруг люк снова открылся, и в проеме показалась голова командира звездолета.

— На, держи! — крикнул он. На асфальт глухо плюхнулось что-то большое и тяжелое. — Как никак с рыбалки едешь, а не из космического путешествия. Прощай! А цветы жене не забудь отдать, понял?

Люк снова захлопнулся, и вот уже черная громадина звездолета бесшумно пошла вверх, к звездам, и исчезла в ночной тьме.

— Прощайте, друзья! — прошептал я, и слезы навернулись на моих глазах. Долго еще в небе видна была голубая звездочка.

Предмет, брошенный с корабля, привлек наконец мое внимание. С опаской приблизившись к нему, я к величайшему своему удивлению обнаружил, что на асфальте, слабо шевеля хвостом, лежит огромный тупорылый осетр и жадно хватает воздух открытой пастью.

«Вот это улов! — подумал я, в растерянности почесывая затылок. — Ну и удружил мне Арнольд Иванович! Ведь не поверит же никто…»

Но делать нечего, по крайней мере, оставлять его здесь я не собирался. Взвалив на спину всю свою поклажу, пристроив там же букет космических роз, я обхватил слабо трепыхавшуюся тушу двумя руками и, пошатываясь, зашагал к подъезду.

Глава пятая

В подъезде кто-то вывернул все лампочки, и я долго проканителился, прежде чем попал ключом в замочную скважину. Войдя в темный коридор, я нащупал выключатель и включил свет.

— Маша! — шепотом позвал я на всякий случай, но никто не отозвался на мой призыв. Спит, решил я и прошел на кухню. Осетр, которого я все еще прижимал к груди, широко зевал и жалобно смотрел в мои глаза. «Сейчас заговорит», — почему-то решил я, но рыбина промолчала. Сняв, наконец, рюкзак и сунув осетра на балкон, я занялся цветами. Аккуратно подрезав их колючие стебельки, я поставил розы в хрустальную вазу и невольно залюбовался ими. «Красотища-то какая!» — думал я. В темноте голубые розы чуть заметно фосфоресцировали, излучая эфемерный неземной свет. Тихо, чтобы не разбудить жену, я отнес вазу с цветами в гостиную и пристроил ее на серванте. Но жену я все-таки разбудил.

— Это ты, Николай? — послышался ее сонный голос из спальни.

— Я, я, спи.

— Который час?

— Поздно уже. Спи.

— Заснешь тут, — недовольно проворчала она. — Что, раньше никак нельзя было оставить эту дурацкую рыбалку?

Я бесшумно появился в дверях спальной комнаты и хотел было дать надлежащее объяснение своей дражайшей половине, но вовремя услышал ее ровное, глубокое дыхание. «Слава Богу, заснула», — с облегчением подумал я, не в силах сейчас, посреди ночи, выяснять отношения с супругой. А утром, дай Бог, все уладится само собой.

Мария Константиновна, супруга вашего покорного слуги, была женщиной доброй и покладистой. Она всегда и во всем соглашалась с мужем, то есть со мной, никогда и ни в чем мне не перечила, но в результате выходило, что решала она всегда все сама. Я же, как человек слабохарактерный, тихий, смотрел на это сквозь пальцы и позволял ей вершить судьбы нашей семьи так, как ей заблагорассудится. Чем она и пользовалась…

Пробило два часа ночи. Я вдруг почувствовал, что ужасно хочу спать. Сон давил на меня со страшной силой, смеживая мои веки и затуманивая разум. Я уже не помню, как разделся, как лег в постель, как заснул. Волнения прошедших дней дали о себе знать.

Утром я проснулся от громыхания кастрюль на кухне. Я с хрустом потянулся и вскочил с постели. Было половина седьмого. «Не опоздать бы на работу», — с тревогой подумал я, и в этот момент в комнату вошла Маша.

— Встал? — проворчала она.

— Доброе утро, Маша! — улыбнулся я.

Но жена не разделяла моего хорошего настроения. Она была мрачна и сурова.

— Ты почему вчера так поздно заявился? — спросила она с агрессивными нотками в голосе, уперев руки в бедра.

— Вчера? — переспросил я, пытаясь вспомнить, почему же, в самом деле, я вчера так поздно приехал домой. Тут сквозь открытую дверь в гостиную я увидел вазу с голубыми розами и вмиг все вспомнил. Пришельцы, звездолет, Арнольд Иванович, Большое Колесо, Совет, эксперимент… И эти чудесные розы.

Я снова улыбнулся и ласково потрепал жену по плечу.

— Ты же знаешь, дорогая, я на рыбалке был. Пока то да се, замотался, устал, вот и застрял на станции допоздна. Ты лучше посмотри, какую прелесть я тебе принес!

По странному стечению обстоятельств Маша с утра еще в гостиную не входила и цветов, соответственно, не видела. Теперь же, бросив взгляд на сервант, куда указывал перст мужа, она остолбенела.

— Ой! — взвизгнула она и прижала руки к груди. — Где ты достал такое чудо?

— Да на станции, когда электричку ждал, — импровизировал я, краснея. — У старушки какой-то купил, последние, говорит. Хотел тебе сюрприз сделать. Нравятся?

Маша преображалась буквально на глазах. И куда только девалось ее дурное настроение! Глаза восхищенно сияли, счастливая улыбка не сходила с ее лица, и сама она словно помолодела лет на десять.

— Спасибо, Коля! — прошептала она, устремив на меня благодарный взгляд. — Я никогда не видела таких прекрасных цветов. Никогда! Они, наверное, стоят больших денег?

— Миллионы долларов, — раздался позади нас приглушенный голос. Я обернулся. Это был Василий, студент-первокурсник, восемнадцати лет от роду. И в придачу наш сын.

— Ты чего встал? — спросил я. — Рано еще.

Но Василий не слушал меня: завороженным взглядом он пожирал небесные цветы.

— Пап, где ты их взял? — спросил он шепотом.

— Я же говорил…

— Дело в том, что в природе не существует голубых роз, — продолжал Василий, боясь оторвать от цветов пристальный взгляд.

Я смутился. Мне и в голову не приходило, что такая мелочь, как цвет роз, может поставить под угрозу тайну моего полета на чужую планету.

— Да старуха какая-то всучила, а я в темноте и не разглядел. А что, таких действительно не бывает?

Василий отрицательно покачал головой.

— На Западе за них бы целое состояние отвалили, — сказал он. — Есть там любители экзотики, которым деньги складывать уже некуда. Миллион, а то и два, наверное, дали бы.

— Миллион! — прошептал я, пораженный.

— Никак не меньше, — с видом знатока сказал Василий, обнюхивая букет со всех сторон. — А запах классный.

За завтраком Василий поинтересовался:

— А что, отец, удачной была твоя рыбалка? Много рыбы приволок? Или как в прошлый раз?

Я поперхнулся. Лишь сейчас я вспомнил про вчерашнего осетра, который остался лежать на балконе.

— Братцы! — воскликнул я, вскакивая с места и запихивая в рот остаток бутерброда с сыром. — Я же вчера такое поймал!.. Сейчас!

Я бросился вон из кухни, а через минуту появился вновь, пыхтя и отдуваясь, с огромным осетром в руках.

— Вот! — торжественно провозгласил я и обвел победоносным взглядом жену и сына.

— Вот это подфартило, — удивился сын. — Неужели на удочку?

— А то как же! Не бреднем же я его взял, голубчика…

Василий с сомнением покачал головой.

— Странно все это как-то. Во-первых, удочкой такой экземпляр не взять. Это совершенно точно. А во-вторых, в Истринском водохранилище, как и в самой Истре, осетровых рыб нет и никогда не было. Это установленный факт.

— Зелен ты еще, Васька, меня учить, — сказал я сурово. — То голубых роз не бывает, то такая рыба не водится. Однако же вот они!

— Это-то и странно…

— Разве это не факт? — продолжал я. — И чего я перед ним оправдываюсь!

— Рыбу, положим, ты мог купить в магазине, — бесстрастно произнес Василий, — а розы…

Тут вмешалась Маша.

— В магазине? — с сомнением покачала головой она. — Скорее поверю, что в нашем пруду завелись крокодилы. Нет, Василек, чудес не бывает.

— Ну, как знаете, — недовольно буркнул Василий, допивая кофе и вставая. — Но твоя легенда, отец, не имеет под собой реальной основы. Лучше не распространяйся об этом — все равно не поверят… Пока! Буду поздно.

— Стой, Васька! — гаркнул я, но того уже и след простыл. — Вот стервец…

— Знаешь, Коль, а он прав, — сказала Маша, убирая посуду со стола, — все это действительно смахивает на чудо. Может быть, ты что-то скрываешь? — И она пристально посмотрела мне в глаза.

Я похолодел.

— Нечего мне скрывать, — проворчал я и отвернулся.

— Ну и ладно, — сказала она со вздохом и улыбнулась. — А розы, действительно, прелесть. Ах, как пахнут!..

«Интересно, — подумал я, заканчивая завтрак, — о чем она сейчас думает?» По прибытии на Землю я еще ни разу не воспользовался возможностью прочесть чьи-нибудь мысли. Сейчас как раз представился случай.

Мысли жены читать было интересно. Не все, конечно, а лишь те, что касались лично меня. После двадцати лет супружеской жизни, к великой своей радости, я узнал, что моя дорогая супруга всегда была верна мне и ни разу не изменила. Ко мне она относится весьма критически, многое прощает, предпочитая затушить искру назревающего раздора, нежели раздуть ее и превратить в пожар, считает меня главой семьи и в то же время где-то в глубине души относится ко мне как к ребенку. По поводу последней рыбалки никаких особенных мыслей у нее не было. Как всегда во время моих субботне-воскресных отлучек, она волновалась, но, привыкшая к тому, что у нас в семье никогда ничего не случается, волновалась скорее по традиции, машинально, нежели под воздействием каких-то конкретных причин. Правда, когда к десяти часам вечера я не вернулся, подсознательное волнение переросло во вполне осознанную тревогу. Но в десять часов она, как обычно, легла спать, хотя тревога в ее душе осталась. Даже в снах ее сквозило беспокойство. (Я с удивлением обнаружил, что могу «просматривать» чужие сны.) Недоумение вызвал громадный осетр, и уж совершенно небывалый взрыв эмоций произошел при виде космических роз. Здесь мыслей не было почти никаких, зато чувства били фонтаном. Радость и восторг, восхищение и неподдельное изумление, сомнение в реальности чудесного видения и искренняя благодарность соперничали в ее душе, не оставляя места для дурного настроения и подготовленных заранее нравоучений по поводу моего позднего приезда с рыбалки. Женщины вообще любят цветы, а она их любила в особенности — наверное, потому, что так редко получала их в дар. Где, у кого и как я достал эти розы, существуют ли такие в природе, водятся ли в Истринском водохранилище осетры — все это Машу не интересовало. Вернее, интересовало, но не настолько, чтобы ставить под сомнения слова мужа. Раз муж сказал — значит, так оно и есть. И потом, не все ли равно, где я достал эти цветы? Главное, что достал — для нее…

Я читал мысли жены и мне становилось гадко. Наверное, я сильно покраснел. Подглядывание в замочную скважину всегда претило моей в общем-то благородной натуре.

Маша вертелась у зеркала, собираясь на работу, и что-то тихонько напевала. Да, знала бы она сейчас, что ее мозг коварно прощупывается телепатическими щупальцами мужа!

Я окончательно смутился. Я чувствовал, что поступил некрасиво, даже подло, и тут же, сидя на кухне, поклялся никогда больше не копаться в мыслях и чувствах супруги без ее ведома. Принятое решение принесло мне некоторое облегчение. Я встал, подошел к жене и нежно обнял ее за плечи.

— Прости, — шепотом сказал я.

— За что? — удивилась она, оборачиваясь.

Я промолчал, слегка пожав плечами. А по комнате носился божественный аромат неземных цветов. Она шумно потянула носом, и на ее губах заиграла блаженная улыбка. Подбежав к серванту, она, словно пчелка, заглянула в каждый цветок, слегка повернула вазу и посмотрела на меня. Глаза ее светились счастьем.

— Спасибо, милый! Я рада, что ты не забыл про наш день…

Часы пробили половину восьмого.

— Ой! — испуганно вскрикнула Маша. — Я же страшно опаздываю! Все, бегу! Пока, Коленька…

Она чмокнула меня в щеку и выскочила за дверь.

Я тупо глядел ей вслед. Какой же я болван! Хуже! Бесчувственный, черствый кретин! Осел! Как я мог забыть! Ведь сегодня четырнадцатое мая — годовщина нашей свадьбы! Двадцать лет совместной жизни…

Подводя итог прожитым вместе годам, я вдруг понял, что все это время, все двадцать лет, был счастлив — счастлив так, как бывает счастлив человек, проживший тихую, спокойную жизнь, не знавший ни радости побед, ни горести поражений, ни внезапности потрясений. Кто-то, может быть, скажет, что это не жизнь, а прозябание (кстати, Арнольд именно так и выразился), что счастье в борьбе, а не в тишине и спокойствии. Все это верно — но только отчасти, считал я. Не всем же, в конце концов, бороться, надо же кому-то и жить! Просто жить, не загромождая свой мозг решениями глобальных проблем. У меня есть сын, Василий, неплохой, в принципе, парень, и жена, Маша, о которой я, чего греха таить, так часто забывал. Вот и сейчас… Как я мог забыть! Хорошо, что она этого не заметила, решила, что эти необыкновенные цветы я достал специально к нашему юбилею. Нет, что ни говори, а Арнольд Иванович оказал мне неоценимую услугу. Как знал, что у меня двадцатая годовщина свадьбы! А может, и правда знал? Что ему стоило поворошить мою память и выудить оттуда сведения о свадьбе и, в частности, дату регистрацию брака? Ровным счетом — ничего.

Часы пробили восемь. Я спохватился и, подцепив указательным пальцем дипломат, вылетел на лестничного площадку.

День был хотя и солнечный, но холодный. Дул северный ветер и гнал куцые облака на юг. На углу пятиэтажки стоял газетный киоск, где работала тетя Клава, наша соседка по подъезду. Долгие годы она снабжала меня дефицитной периодикой, оставляя специально для меня нужные мне экземпляры, а я помогал ей по дому чем мог: она ведь жила одна. Но сейчас, вместо обычной приветливой улыбки, тетя Клава одарила меня сердитым взглядом из-под насупленных бровей и высокомерно поджатыми губами. Я оробел.

— Здравствуйте, соседушка, — сказал я настороженно. — Для меня ничего нет?

— Какая я тебе соседушка! И не стыдно в глаза смотреть? Здоровый мужик, а позволяешь себе такое! Мало того, что полночи где-то шлялся, да еще домой пьяный заявился. Думаешь, я не знаю? Я, братец ты мой, все знаю, все видела!

Я стал белее бумаги, а киоск «Союзпечати» поплыл куда-то вдоль улицы.

— И нечего мне тут бледнеть! Нашкодил, так держи ответ! А жена ведь верит ему! На рыбалку он ездил… Как же! Поди, за сорок уже перевалило, а все туда же…

Первый шок прошел. Я взял себя в руки, но еще не решил, как себя вести с этой вздорной старухой — разыграть ли оскорбленную невинность или обернуть все в шутку. Тон тети Клавы вдруг резко изменился.

— Ну, хватит дуться, — добродушно сказала она, доставая из-под прилавка пачку газет и журналов. — Не сержусь я боле. Мне-то, в общем, дела нет до твоих похождений. Бабу твою жалко, хорошая она, работящая. Да и ты, видно, мужик неплохой, только… Ничего жена-то? Молчит? Не догадывается?

Я все-таки решил возмутиться.

— Да что вы такое говорите, тетя Клава! Вы же меня знаете. Чтоб я… Да никогда! Провалиться мне на этом самом месте, если вру!

— А, все вы так говорите, — махнула она рукой. — На вот, я тебе тут подобрала на твой вкус и цвет. И «Футбол», и «Советский спорт», и «Англия». А с Арнольдом не связывайся, алкаш он, знаю я его.

У меня перехватило горло, а ноги стали ватными; единственным моим желанием было исчезнуть, раствориться в воздухе, превратиться в собственную тень.

— С к-каким Ар-рнольдом? — заикаясь, прохрипел я.

— Да вон из того дома. — Тетя Клава ткнула пальцем в фонарный столб. — Слышала я, как ты с ним вчера прощался и по имени его называл. Вот я и догадалась, ведь Арнольд у нас здесь один, имя-то, поди, такое не каждый день встретишь. Жаль только, не видела я вас, темно очень было. Но голос его узнала, часто здесь околачивается.

Я облегченно вздохнул.

— Да не тот это Арнольд… — начал было я, но в этот момент мне на голову упало что-то небольшое и твердое, больно ударив меня по макушке, потом отскочило и со звоном покатилось по асфальту. Я нагнулся и, оторопев от удивления, поднял золотой царский червонец, совершенно новый и нигде не потертый, словно только что вышедший с монетного двора.

— Папаша, таймер на ходу? — послышался сзади грубый, скрипучий бас.

— А? — испуганно вскочил я, машинально пряча монету за спину. Тетя Клава ехидно захихикала.

Обладатель противного баса был одет в «вареные» джинсы, яркий, морковного цвета, свитер и темные цейсовские очки. Но не его одеяние заставило меня вздрогнуть аж до кончиков ушей. Незнакомец начисто был лишен подбородка и бровей. Я понял, что передо мной инопланетянин. Оттуда, с Большого Колеса.

— Я… э-э… вы оттуда? — пролепетал я шепотом. — Прилетели?.. Может, я что-то не так… не того?..

— Ты часом не сбрендил, папаша? — пробасил инопланетянин и, махнув рукой, ступил на мостовую.

— Осторожно! — крикнул я, но было поздно: огромный КАМАЗ, груженный ржавыми трубами, налетел на инопланетянина и сшиб его. Я зажмурился и до крови закусил нижнюю губу. Когда я вновь открыл глаза, все было тихо. Ни КАМАЗа, ни инопланетянина, ни даже цейсовских очков. Прохожие как ни в чем не бывало торопились по своим делам, а тетя Клава спокойно и непринужденно беседовала с клиентом об исчезновении сахара и предстоящем визите Рейгана в Москву.

«Показалось, что ли?» — недоумевал я, садясь в подошедший автобус.

— Николай Николаевич! — крикнула мне вдогонку тетя Клава. — Прессу забыли!

Но я уже не слышал ее. Я стоял на задней площадке «Икаруса» и был похож на человека, над которым поработал первоклассный гипнотизер: я ничего не видел, не слышал, не чувствовал. «Что же это было? Что же это было?» — неустанно спрашивал я себя, но ответа не находил.

На работу я опоздал. Евграф Юрьевич, заведующий лабораторией и мой непосредственный начальник, высокий, тучный мужчина лет пятидесяти со строгим голосом, обширной лысиной (но моя все равно была больше) и большими очками на крупном носу, при виде меня покачал головой и демонстративно посмотрел на часы. Я виновато развел руками и произнес дежурное оправдание: «Транспорт!», на что завлаб согласно кивнул. Считалось, что после этого кивка опоздавший реабилитирован. Я возвестил общее «Здрасьте!», плюхнулся на скрипнувший подо мной стул и приступил к своим непосредственным обязанностям.

Но не прошло и пяти минут, как мои мысли вновь вернулись в русло событий часовой давности. Безбородый инопланетянин в морковном свитере никак не выходил у меня из головы. «Сшибла его машина или нет? — думал я. — Если да, то почему не осталось никаких следов, почему никто ничего не заметил? А если нет… Если он не попал под этот чертов КАМАЗ, то был ли он вообще? Дьявольщина! Опять, что ли, мистификация? И еще этот червонец…»

Я разжал руку. Золотая монета 1912 года выпуска удобно лежала в моей пятерне и в ее реальности мог усомниться лишь слепой или идиот. Ни тем, ни другим я себя не считал. «Значит, был, — решил я. — И, значит, его сшибли. Или не сшибли?..» И опять тот же круг вопросов, на которые никак не находилось ответов.

— Что это вы там разглядываете, Николай Николаевич? — раздался вдруг над самым моим ухом любопытный голос Тамары Андреевны, дамы вполне определенной наружности и совершенно неопределенного возраста. Относительно ее возраста существовал ряд поразительнейших гипотез, но все они сводились к одному: сорок ей уже было, восьмидесяти еще нет, а где именно на этом интервале лет она в данный момент застряла, неизвестно, пожалуй, даже ФБР. Работала она старшим экономистом.

— Ну-ка, покажите! — потребовала она игриво, пытаясь скрыть за фамильярностью свое беспредельное любопытство.

«Сейчас, разбежалась», — со злостью подумал я и спрятал руку с монетой в карман.

— Ай-яй-яй! Нехорошо, Николай Николаевич, — укоризненно покачала головой Тамара Андреевна. — Я же видела, у вас новый юбилейный рубль с изображением Горького. Ну покажите!

В этот момент дверь отворилась, и в лабораторию ввалился запыхавшийся Завмагов, здоровенный круглый детина на исходе четвертого десятка лет, сотрудник соседнего отдела и к тому же страстный футбольный болельщик.

— Здорово, старик, — прохрипел он, подкатываясь ко мне. — Не занят? Пойдем отравимся.

— Прежде всего следовало бы поздороваться с дамой, — обиженно поджав губы, произнесла Тамара Андреевна и гордо вскинула голову.

Изобразив на круглом лице удивление только что разбуженного человека, Завмагов сказал:

— А, черт… Извините, сударыня, не заметил. Тут такое случилось…

— Что, что случилось? — встрепенулась Тамара Андреевна, не в силах более выдерживать тон обиженной добродетели. Глаза ее так и пылали от любопытства.

Я встал.

— Пойдем, — буркнул я, беря приятеля под локоть, — а то, сам знаешь — не отвертишься…

— Угу, — кивнул Завмагов, и мы вышли.

— Что стряслось? — спросил я, закуривая.

— Как — что? Ты что, еще ничего не знаешь? — удивился Завмагов. — Наши голландцам продули! Два — ноль!

— Тьфу! — с досадой плюнул я. — Сапожники! Не смогли чуть-чуть до золота дотянуть. Впрочем, этого и следовало ожидать. Удивительно, как вообще наши в финал вышли.

— Во-во!.. А все равно обидно.

Мне пришла в голову озорная мысль: «А что, если прочесть думы этого битюга? Если они у него есть, конечно».

Выяснилось следующее. Мыслей, как я и опасался, в голове у Завмагова практически не оказалось. Обычная констатация фактов, которые Завмагов аккуратно складировал в своей поистине феноменальной памяти. Внушительные размеры черепной коробки предполагали не менее внушительный объем головного мозга, который, в свою очередь, целиком и полностью использовался его владельцем как вместилище для всего, что он видел, слышал, обонял и осязал.

Такие функции мозга, как анализ накопленной информации, принятие решений на основе этого анализа, отбор наиболее значительных фактов и предоставление им приоритетных мест в памяти напрочь отсутствовали у Завмагова. Нагромождение никому не нужной информации, обрывки каких-то сведений, слухов, историй, анекдотов в изобилии хранились в его круглой голове. И лишь одна область человеческих знаний перерабатывалась мозгом Завмагова полностью; этой привилегией пользовался футбол и все, что его окружает. Он помнил поименно всех игроков как наших команд, так и зарубежных, включая запасных, он знал, кто, с кем, в каком году и с каким счетом сыграл, он знал всех призеров всех чемпионатов на протяжении всей истории существования футбола, он, наконец, знал биографии самых выдающихся игроков. Завмагов слыл ходячим справочником по футболу, и не раз сотрудники института, такие же страстные поклонники футбола, обращались к нему за справкой или информацией, а в разрешении футбольных споров его мнение считалось истиной в последней инстанции. В разговорах о футболе Завмагов проявлял чудеса сообразительности и ума, за что и прослыл человеком эрудированным и знающим. Он не только давал верные оценки футбольным событиям, но и абсолютно точно предсказывал, кто сколько кому настучит, кому достанется золото, кому — серебро, а кому прочие металлы. Это дало ему возможность несколько раз крупно выиграть в «Спортпрогноз», за что он получил в общей сложности довольно кругленькую сумму, которую и вложил в новенькую «восьмерку». Обо мне, как выяснилось, Завмагов не думал ни хорошо, ни плохо. Он никак обо мне не думал. Он вообще ни о ком ничего не думал. Фиксировал факт встречи с тем или иным человеком, записывал на корочку тот или иной разговор — и все, баста, на этом мозг Завмагова заканчивал свою работу. Ни мнения о ком-либо, ни своей оценки поведения окружающих его людей этот феномен не имел.

Говорить с ним можно было только о футболе. Только о футболе, и ни о чем другом. Садясь на своего любимого конька, он раскрывал перед вами то талант великолепного рассказчика, то способности внимательного слушателя, то дар глубокого аналитика, но стоило его (умышленно или случайно) увести в сторону от футбольной тематики, как перед вами представал лупоглазый туповатый субъект, напоминающий рыбу, только что вытащенную из родной стихии и брошенную на горячий песок.

— А все-таки были у наших моменты, — продолжал ходячий феномен, — были, старик, я сам видал. Протасов трижды такую возможность упустил! Эх!.. Хотя, спору нет, голландцы играли сильнее. Первоклассная команда, не нам чета. Да что уж там говорить, прошлого не вернуть. И все же могли, могли ведь!..

Весть о проигрыше расстроила меня. Нахмурив брови и тупо глядя на покрытую шапкой бычков некогда белоснежную урну, я молчал. Молчал бы я и дальше, если бы Завмагов вдруг не изменил тему разговора.

— А ты, старик, кажется, рыбачишь по выходным? Или я тебя о кем-то спутал? — спросил он, с нескрываемым любопытством глядя на мою переносицу.

— Ну, рыбачу, — нехотя ответил я.

— А где, если не секрет?

Я забеспокоился. Если даже этот тип заинтересовался подробностями моей рыбалки, то чего же ожидать от других!

— Секрет, — буркнул я. — Сам знаешь, грибники и рыбаки своих тайн не выдают. А что это ты вдруг моей рыбалкой заинтересовался?

Завмагов заговорщически подмигнул, огляделся и, перейдя на шепот, вдруг зачастил:

— Знаешь, старик, я тут краем уха слыхал жуткую вещь: будто бы в районе то ли Истринского, то ли Клязьменского водохранилища засекли летающую тарелку. Вот я и подумал, может, ты что-нибудь знаешь…

— Когда? — затаив дыхание, спросил я.

— Да вот как раз в эти выходные. А ты что, видел?

— Ничего я не видел, — резко ответил я, отворачиваясь к окну. — Я двое суток просидел на Истринском и могу поклясться, что ни тарелок, ни блюдец, ни тем более самоваров над водохранилищем не пролетало.

— Значит, остается Клязьменское, — сказал Завмагов. — Ну ладно, старик, извини за назойливость, пойду вкалывать, а то начальство мне все ухи оборвет. Пока!

Мы расстались, и я вернулся на свое рабочее место.

— Николай Николаевич, подойдите, пожалуйста, ко мне, — послышался требовательный голос Евграфа Юрьевича. — Вот тут у меня отчет лежит, тот самый, возьмите его и откорректируйте третий раздел, это как раз по вашей части. Пришли новые данные из Главка, просьба их всесторонне учесть. Будьте добры, сделайте до вечера.

— Хорошо, Евграф Юрьевич, сделаю, — ответил я, беря отчет и чертыхаясь в душе. По пути к своему месту меня перехватил Балбесов Антон Петрович, тридцатипятилетний кандидат наук, старший научный сотрудник и карьерист с вредным характером.

— Что, Николай Николаевич, — ехидно спросил он, — озадачил тебя шеф?

Я уныло махнул рукой и плюхнулся на свой стул. За моей спиной фыркнула Тамара Андреевна. «Интересно, что они все обо мне думают?» — подумал я и решил «прощупать» мысли своих коллег по лаборатории.

Карьерист Балбесов думал обо мне совсем немного, все его мысли можно было сформулировать в виде одного понятия: «Тюфяк». «Так. Поделом мне. А я ему еще диссертацию помогал писать. Вот она, человеческая благодарность», — сокрушенно покачал головой я. Петя-Петушок, молодой специалист двадцати трех лет от роду, вообще ни о чем не думал. Облокотившись на левую руку и прижав ладонью к уху миниатюрный наушник от спрятанного в кармане джинсовой куртки плейера, он имитировал процесс бурной производственной деятельности. В недрах его сознания я все же отыскал скудную информацию о себе, но и здесь она укладывалась в одно единственное понятие: «Неудачник». «Настроившись на волну» Тамары Андреевны, я вдруг с ужасом обнаружил, что сия достойная дама безумно влюблена в меня вот уже более десяти лет. Меня бросило в жар и тут же прошиб холодный озноб. Этого еще не хватало! Вот так подарочек свалился на мою бедную головушку… Я расстегнул ворот рубашки и перевел дыхание, заметив мимоходом, что оно у меня стало судорожным и неровным. Попытка прочитать мысли Евграфа Юрьевича привела к неожиданному эффекту. Завлаб вдруг шумно вздохнул и ласковым, совсем неначальственным, голосом произнес:

— Николай Николаевич, дорогой мой, займитесь, пожалуйста, делом. Очень вас прошу.

Я растерялся.

— Да я разве чего, я ничего… — промычал я и покраснел.

— Влип, — ехидно прошептал Балбесов.

В этот момент дверь отворилась, и на пороге вновь возник Завмагов.

— А ты врешь, старик, будто на Истринском не было тарелочки, — пробасил он, снова подкатываясь ко мне. — Была, мне очевидец рассказывал. Большая, черная такая, и грохот от нее неимоверный. Не мог ты ее не видеть.

— А я тебе говорю — не было тарелочки, — сердито прошептал я, косясь в сторону шефа. — Гроза это была, обыкновенная майская гроза. Действительно, была, большая такая, вся черная, но туча, и грохот от нее, совершенно верно, был неимоверный. А очевидец твой врет, надеясь на дешевую сенсацию, или просто страдает галлюцинациями. И потом, разве сейчас тарелочками, или другими какими НЛО, народ удивить? Почти каждый что-нибудь знает, слышал или даже видел. Так и скажи своему очевидцу. А если мне не веришь, то нечего и спрашивать. Тоже мне, любитель фантастики нашелся!

Озадаченный Завмагов почесал в затылке и, ничего не ответив, покинул помещение, «До чего же дотошный мужик, — с облегчением вздохнул я. — Кто ж мог подумать, что его тема космических пришельцев разберет. Поистине, пути Господни неисповедимы».

Следующие два часа я провел в усердной работе. Несколько раз я ловил на своем затылке одобрительные взгляды Евграфа Юрьевича и, поощряемый ими, с еще большим рвением и старанием принимался за порученное мне задание. Накануне обеда передо мной вновь выросла порядком уже надоевшая грузная фигура Завмагова.

— Не было грозы, — без предисловий начал он, — я это точно узнал. Ни в субботу, ни в воскресенье. Оба выходных над Истрой стояла ясная солнечная погода. Это уж не очевидцы говорят, это официальная пресса сообщает. Так что, старик… — Завмагов развел руками, показывая, что застал, мол, тебя на месте преступления.

— Да что ты ко мне привязался, как… как репей! — прошипел я, устрашающе вращая глазами.

— А ты мне правду скажи, тогда и отстану. В эпоху гласности…

— Да иди ты!.. — взорвался вдруг я, не в силах более сдерживаться. И без того круглое лицо Завмагова стало еще круглей.

— Что?! — непонимающе прохрипел он.

— Чем вы там заняты, Николай Николаевич? — раздался сзади голос шефа. — Что это за тип к вам все время ходит?

Я, обрадованный вмешательством начальства, обернулся и умоляюще произнес:

— Евграф Юрьевич, прошу вас, оградите меня, пожалуйста, от посягательств на мое рабочее время со стороны сотрудников чуждого нам подразделения. Иначе я не успею откорректировать этот отчет, будь он неладен… Простите.

Шеф грозно взглянул на Завмагова и тоном, не обещающим ничего хорошего, спросил:

— Гражданин, вы, собственно, по какому делу? У вас что, с Нерусским общая тематика? Или вы его ближайший родственник? Может быть, вы его незаконнорожденный сын от первого брака?

Глаза у Завмагова катастрофически полезли из орбит — то ли от удивления, то ли от непонимания, а вернее всего — от того и от другого сразу.

— Я? Сын? Боже упаси! Он про тарелочку не хочет…

— В таком случае покиньте зал! — повысил голос Евграф Юрьевич.

И тут случилось нечто невероятное. Завмагов, словно наполненный гелием воздушный шарик, подпрыгнул, взвизгнул и, не касаясь пола, вылетел из помещения.

— Так-то оно лучше, — резюмировал Евграф Юрьевич. — Так что вы там про тарелочки говорили?

Глава шестая

Я обалдело уставился на шефа.

— Тарелочки? В смысле НЛО, что ли?

— А я не знаю, про какие вы там тарелочки вели беседу. Вы уж нам сами поведайте.

Я никогда не мог понять, когда шеф шутит, а когда говорит всерьез, так как ни разу не видел на его лице и тени улыбки. Как сейчас, например.

— А вы сами у Завмагова поинтересуйтесь, Евграф Юрьевич, он у нас теперь специалист по внеземным цивилизациям. А я ровным счетом ничего не знаю.

— Ой ли? — подозрительно прищурившись, произнес Балбесов. — А почему это он именно к тебе пристал со своими тарелочками? Ты где был в выходные?

— Это что, допрос? — нахмурился я.

— Что вы, уважаемый коллега! — добродушно рассмеялся Балбесов. — Искреннее, дружеское любопытство. Не более.

Я чувствовал, что меня сейчас окончательно собьют с толку, но решил отстаивать свою легенду до конца.

— На Истринском водохранилище рыбачил, — ответил я.

— И ничего не видел? — спросил Балбесов.

— Нет, — категорически заявил я.

— Много поймали? — спросил Евграф Юрьевич.

Я замялся.

— Да… знаете, Евграф Юрьевич… вы не поверите, осетра вытащил. Метр двадцать длиной.

— Что? Осетра? — проснулся Петя-Петушок. — Быть того не может. Чтоб на Истринском — и осетры! Сказки.

— А я говорю — поймал! — уперся я. — Не верите — приезжайте ко мне, покажу.

— А что, — вдруг вмешалась Тамара Андреевна, — и приедем! Я вот прямо сегодня, прямо сейчас поеду. Отпустите, Евграф Юрьевич, в местную командировку?

— Только в нерабочее время, — отрезал шеф.

— А сейчас как раз обед начинается, — выкрутилась моя престарелая поклонница, чтоб ей пусто было. — Мы с Николаем Николаевичем мигом обернемся. Едемте, Николай Николаевич? — проворковала она, оборачиваясь ко мне.

— Нет! — в ужасе крикнул я. — Я есть хочу! И потом… у меня жена.

— А причем здесь жена? — хитро сощурилась Тамара Андреевна. — Нас ведь ваш улов интересует. Что в этом предосудительного?

Я окончательно смутился.

— Съездите, съездите, Николай Николаевич, — вдруг поддержал Тамару Андреевну шеф. — Я вам и ключи от своей машины дам. Водите автомобиль?

— Нет! — с надеждой завопил я. — У меня автомобилефобия!

— Я вожу, — спокойно сказала Тамара Андреевна. — Давайте!

— Да нет у него никакого осетра, — сказал Петя-Петушок.

— Факт! — согласился Балбесов.

— Ах, нет? — вскочил я, вконец выведенный из себя. — Хорошо! Едем! Тамара Андреевна, вот вам моя рука!

— И сердце? — томно прошептала она.

— Какое к черту сердце! Вам рыба нужна! — грубо оборвал ее я.

Тамара Андреевна не на шутку обиделась, но от намерения ехать не отказалась.

— Идемте, грубиян! — сказала она и стремительно направилась к двери.

— Не задерживайтесь! — напутствовал нас шеф.

Через час мы вернулись. Тамара Андреевна влетела в комнату веселая, бодрая, а я плелся вслед за ней бледный и совершенно измученный.

— Ну как? — полюбопытствовал Балбесов. — Есть рыба?

— Есть! — радостно ответила Тамара Андреевна. — Здоровенный осетр! Правда, уже порезанный, в холодильнике лежит. Но я прикинула: на метр двадцать точно тянет. Так что правду сказал Николай Николаевич.

— Позвольте вас поздравить, Николай Николаевич, с великолепным уловом, — сказал Евграф Юрьевич благожелательно.

— Спасибо, — еле слышно ответил я.

— Что с тобой? — шепотом спросил Балбесов минут через десять. — На тебе лица нет.

Я опасливо оглянулся на Тамару Андреевну и тоже шепотом ответил:

— Эта сумасшедшая баба гнала так, словно за нами гангстеры гонятся. Я скорости не боюсь, нет, но, по-моему, женщина за рулем — это социально опасное явление. А я жить хочу.

Балбесов прыснул в кулак и отвернулся.

«Хорошо еще, — подумал я про себя, — что она розы не заметила… Уф! Жарко что-то. Как-то все не так сегодня получается. С самого утра».

Я перебрал в уме события текущего дня. Утреннее объяснение с женой и сыном, конфликт с тетей Клавой, странное появление и исчезновение безбородого инопланетянина, дотошное любопытство Завмагова, бурная деятельность Тамары Андреевны, эта никому не нужная поездка домой в машине шефа, а также ряд откровений, открывшихся мне за счет моей способности читать чужие мысли. Вот только Евграф Юрьевич остался для меня белым пятном…

— Николай Николаевич, вы закончили? — услышал я голос шефа.

Я вздрогнул и оглянулся.

Евграф Юрьевич пристально глядел мне в глаза и загадочно улыбался. «Надо же, — удивился я, — как меняет человека улыбка».

— Почти, — ответил я и дал себе слово до конца рабочего дня больше не отвлекаться на личные дела.

После работы я, как всегда, трясся в переполненном вагоне метро. Отчет, слава Богу, был откорректирован, и я по этому случаю чувствовал себя легко и бодро. От «Площади Ногина» до «Кузьминок» было пятнадцать минут езды, и это время я решил потратить не за чтением очередного романа, примостившись на чьем-нибудь плече или распластавшись, словно распятый Иисус, на стекле автоматической двери, как я делал всегда, а за осмыслением того нового состояния, в котором по воле инопланетной науки я оказался. Подводя итог прошедшему дню, я пришел к выводу, что замечательная способность проникать в чужие мысли мною практически не использовалась. Лишь несколько раз я пытался узнать мнение окружающих о своей персоне, да и то как-то исподтишка, из-за засады. Нет, нужно срочно активизировать свои действия. Как никак, а за мной наблюдают, я — главный объект грандиозного инопланетного эксперимента. Ученым с Большого Колеса важна моя реакция на полученный мною дар телепатии, ведь по моим действиям будут судить обо всем человечестве Земли. Вот, к примеру, о чем думает эта девица?

Я напряг свой мыслительный аппарат и вперил взор в ярко накрашенную блондинку у противоположных дверей вагона, но едва мне приоткрылась завеса ее сознания, как меня бросило в жар. Уф! Нет, такие видения не для слабонервных людей. Девица же, явно принадлежащая к так называемой «группе риска», скользнула по вагону невидящим взглядом и вдруг обожгла им высокого молодого брюнета в военной форме чехословацких вооруженных сил. Взгляд профессионала, отметил я про себя, взгляд, во мгновение ока пересчитывающий купюры в кармане любого, на ком невзначай остановится. Нет, надо переключаться. Вот, кстати, отличный объект для наблюдения.

В двух шагах от меня, держась за поручень, стоял среднего возраста мужчина с блинообразной физиономией и обильно потел от напряженной работы мысли. Я без труда поймал его «пеленг».

«Куда ж ее спрятать-то? Черт! Вечная проблема. За щеку, что ли, как у Петросяна, или под стельку ботинка? Нет, за щеку нельзя, размокнет. Вот если бы железный рубль, то ладно, а пятерку нельзя. А в ботинке жена найдет, это уж как пить дать. Она ж у меня как ищейка, деньги по запаху чует. И какой это болван сказал, что деньги не пахнут? Вот житуха! Или под половик? А ежели сопрут? Эх!..»

Что ж, проблема насущная у мужской половины нашего общества, и отнестись к ней надо со всей ответственностью. Заначки — дело нужное, по себе знаю.

А вот, кстати, еще один экземпляр: здоровенный тип с фигурой каменотеса и багровой, опухшей физиономией. Он «излучал» следующую билеберду:

«…двадцать пять? Не помню, кажется, двадцать пять. Где же я все-таки вчера был? Кучера б найти, он-то знает. Сам слинял, гад, бросил меня одного, а одному разве от ментов отвертеться? Да ни в жизнь! Хорош кореш, нечего сказать! Сам небось дома дрых, а меня на казенную клеенку пристроил. Где ж я вчера был? На Угрешке? В Тушино? Вроде нет… И сколько сейчас по прейскуранту за медуслуги дерут? Кажись, четвертной. Цены-то как растут, следить не успеваешь. Ух, башка как трещит!..»

Я поморщился и переключился на солидного худощавого гражданина в плаще и с дипломатом в руке. Он всецело был поглощен хроникой происшествий, помещенной на последней странице «Московского Комсомольца». Газета удобно лежала на широкой спине стоящего впереди «каменотеса». Мысли гражданина в плаще соответствовали черпаемой им из газеты информации.

«Надо дверной косяк укрепить, а то вон чего, мерзавцы, вытворяют. Вор на воре сидит и вором погоняет. Сигнализацию, что ли, провести? А в лифте больше не поеду. Третий этаж, ноги не отвалятся. А то стукнет какой-нибудь битюг по башке, взять-то ничего не возьмет, потому что брать нечего, а калекой оставит… Вот те на! Гранаты в ход пошли! Какие угодно, на выбор. Купить, что ли, парочку? Интересно, почем сейчас гранаты на Рижском рынке? Хватит моей зарплаты, или нет?..»

— Станция «Кузьминки»! — прозвучал монотонный, неестественно быстрый голос из невидимого динамика.

«Моя!» — спохватился я и выскочил из вагона. А поезд тем временем уносил в черную дыру тоннеля и девицу из «группы риска», и мужчину с блином вместо лица и нерешенной проблемой заначек, и алкаша с видом каменотеса, так и не вспомнившего, в каком именно вытрезвителе он вчера ночевал, и интеллигентного гражданина в плаще, заинтересованного проблемой приобретения гранат, и многих-многих других, о которых я так ничего и не узнал и наверняка уже не узнаю, но каждый из которых живет своей, неповторимой, ни на что непохожей жизнью.

Следующие два дня прошли спокойно, без происшествий. Я постепенно начинал привыкать к своему необычному положению. Проникновения в тайны чужих мыслей стали более запланированными, целенаправленными. При общении с людьми я теперь всегда дублировал словесный разговор чтением мыслей собеседника, что давало мне огромное преимущество в беседе, особенно с начальством. Один лишь Евграф Юрьевич по совершенно непонятным причинам оставался недосягаем для моих телепатических «щупальцев». Зато все остальные сотрудники лаборатории были у меня как на ладони.

Завмагов перестал здороваться и, встречая меня, теперь гордо поднимал голову, выпячивал живот, демонстративно отворачивался и чинно шествовал мимо недавнего своего приятеля. Я на это лишь пожимал плечами. Сам Завмагов меня нисколько не интересовал, но тот очевидец, на которого «ходячий футбольный справочник» ссылался при разговоре о летающей тарелке, пробудил в моей душе сильное любопытство. Узнать имя этого человека мне казалось проще простого, но информация, выуженная мною из недр обширной памяти Завмагова, не разрешила, а, наоборот, усложнила проблему. Выяснилось, что в тот самый день, в понедельник, утром, в лаборатории, где работал Завмагов, появился незнакомый субъект, отрекомендовавшийся командировочным и прибывшим по очень важному делу к товарищу Апоносову. Случилось так, что товарища Апоносова на месте не оказалось, и незнакомец попросил разрешения подождать вышеозначенного товарища здесь же, в комнате, на что был получен благожелательный ответ. А пока тянулось ожидание, незнакомец завязал непринужденную беседу с сотрудниками и рассказал, в частности, об инциденте над Истринским водохранилищем и о виденном им космическом корабле пришельцев. Сотрудники большей частью посмеялись над словами командировочного, но рассказ незнакомца произвел неожиданное впечатление на Завмагова. Потому-то он столь настойчиво выпытывал у меня подробности моего последнего уик-энда. Но самое удивительное было в том, что товарищ Апоносов до обеда так и не появился в лаборатории, и командировочному пришлось прождать несколько часов, прежде чем его терпению пришел конец и он покинул стены столь негостеприимного заведения. Правда, пока гость сидел в лаборатории товарища Апоносова, он успел снабдить Завмагова всей необходимой информацией по якобы виденной им летающей тарелочке и даже показал воскресный номер «Истринской правды», где приводилась сводка погоды на выходные; это в свою очередь привело к недоразумению между Завмаговым и мной. Так кто же был этот незнакомец? Я попытался выяснить это по своим каналам, но никто ничего не знал, и даже сам товарищ Апоносов впервые слышал о нем. «Следят, — решил я. — Не иначе, как решили спровоцировать меня на выбалтывание их тайны. Не доверяют. Подослали какого-то лжекомандировочного, который, кстати, сам болтает лишнее. И главное, через кого? Через этого олуха Завмагова! Конспираторы…»

В киоске «Союзпечати» эти два дня тети Клавы почему-то не было, а вместо нее сидела хорошенькая молодая девушка, которая всегда ошибалась, давая сдачу. На вопрос, куда пропала тетя Клава, она только пожимала плечами и краснела. Дома все было по-прежнему, и лишь Василий как-то подозрительно косился на меня и все время молчал, хотя жареную осетрину уплетал за обе щеки. Зато Маша была на седьмом небе от счастья. Видимо, аромат небесных роз обладал наркотически-пьянящим свойством, хотя, возможно, она просто была рада вниманию со стороны супруга. Прав был Арнольд, розы действительно хорошо стояли и за эти три дня нисколько не завяли. А по ночам от них исходил таинственный свет иных миров. Эх, Арнольд, где ты сейчас летаешь?..

Зато четверг был богат неожиданными событиями. Начать хотя бы с того, что в газетном киоске снова появилась тетя Клава, все такая же добродушная и приветливая, только слегка бледная и уставшая.

— С добрым утром, тетя Клава, — остановился я у киоска не без опаски. — Где же это вы пропадали? Я уже беспокоиться начал, не случилось ли, думаю, чего…

— Ох, соседушко, и не говори, — запричитала тетя Клава, закатывая глаза. — Хворала я, недуг меня скрутил, проклятый. Залетела на кухню шаровая молния, ну, я ее веником, веником, а она ка-а-ак бухнет! Веник сгорел, а я — в обморок. Вот только сегодня оклемалась.

— Да что вы говорите! — искренне удивился я. — А мне вот никогда не приходилось видеть шаровую молнию.

— Ишь, любопытный, — проворчала тетя Клава. — Увидишь еще, придет время. А пока — на вот, забирай прессу, специально для тебя отобрала… Не гудишь больше? — спросила она вдруг, пристально взглянув поверх очков в мои глаза.

— Что? — не понял я.

— Ну ладно, иди, иди, а то вон народ сзади напирает.

Я отошел, взяв предварительно подготовленную для меня прессу, и оглянулся.

В амбразуру киоска по самые плечи влез безбородый субъект в морковном свитере и хрипло потребовал:

— Шахматы!

Я зажмурился и что было силы тряхнул головой. Когда глаза мои вновь открылись, странного субъекта уже не было, а тетя Клава обслуживала следующего покупателя.

— И часто он у вас бывает? — поинтересовался я, когда мы снова остались вдвоем.

— Кто? — спросила тетя Клава.

— Да этот, в свитере.

— Не помню. В постоянных клиентах не числится, — сухо ответила киоскерша. — И вообще, оставьте меня в покое!

Озадаченный, я поехал на работу. Вторая встреча с предполагаемым инопланетянином окончательно сбила меня с толку, но в то же время я был рад, что он жив и от столкновения с КАМАЗОМ ничуть не пострадал. Смысл происходящего был совершенно не ясен мне. Впрочем, может быть, все это игра больного воображения? Может быть, это вовсе не инопланетянин, и никакого контроля надо мной нет? И тот лжекомандировочный, может быть, вовсе и не лжекомандировочный, а самый что ни на есть настоящими, самый обычный командировочный? И НЛО он вполне мог видеть, тем более, что тарелочка действительно была.

На работе все было по-прежнему, и день прошел как обычно. Но вот после работы… После работы я собрался было заехать к одному знакомому филателисту, который обещал показать мне свою коллекцию довоенных марок. Знакомый жил где-то на Авиамоторной улице — туда-то я и направил свои стопы по окончании трудового дня.

День был жаркий и солнечный. Столбик термометра стоял на отметке «32», духота и пыль окутали город, асфальт плавился под горячим солнцем и прилипал к подметкам ботинок.

Я вынырнул из метро на поверхность пылающего города и вдоль сквера с бюстом «всесоюзного старосты» направился к рынку. У цветочного магазина, не доходя двух шагов до рынка, путь мне внезапно был прегражден внушительной толпой, из недр которой доносились встревоженные голоса. Действуя локтями, я пробрался вперед и увидел следующую картину.

Тщедушная старушка мертвой хваткой вцепилась в руку слабо сопротивлявшегося гражданина лет тридцати с небольшим. Тут же стояла бочка с надписью «Квас».

— Попался, голубчик! — ехидно прошепелявила старушка, зло блеснув зеленым глазом из-под кустистых бровей, и я вдруг обрел уверенность в том, что именно с нее Эдуард Успенский писал свою знаменитую старуху Шапокляк.

— И чего привязалась? — недоуменно вопрошал у толпы гражданин, добродушно взирая на цепкую старушенцию с высоты своего почти двухметрового роста. — Никого не трогаю, стою, пью квас…

— Видали? — завопила Шапокляк. — Никого не трогает? Ишь ты! А кто же, как не ты, рубь железный в банку кинул, кружку опорожнил, а сдачи взял мелочью рубля на два, не меньше: шесть двадцаток, три пятнашки и еще что-то из меди. Не ты, скажешь?

Гражданин пожал плечами, отхлебнул из кружки изрядную порцию темного, ароматного напитка и ответил:

— Не я, конечно. И в голову такое не пришло бы.

— Как же, не пришло бы! — не отставала старушенция. — Знаем мы вас, окаянных!.. Ворюга он, истинный крест, ворюга!

— И не стыдно вам, мамаша? — укоризненно покачал головой высокий гражданин, приканчивая свою кружку с квасом.

— Это мне-то должно быть стыдно? — взвилась Шапокляк. — Милиция!..

Тут только до меня дошло, в чем дело. Здесь, у самого входа в цветочный магазин, каждое лето ставили квасную бочку, но это была бочка непростая, а уникальная: квас отпускался не продавцом, а самими покупателями, иными словами, каждый мог подойти, положить деньги и налить себе прохладительного напитка на сумму, им оставленную. Весь эффект был построен на доверии. Поэтому ситуация, представленная старушенцией, теоретически была возможна, а как на самом деле?.. Я «настроился на волну» обвиненного в воровстве гражданина и в следующий миг уже знал всю правду.

— Не надо звать милицию, — сказал я, выходя в центр круга, образованного толпой. — Я все видел и могу клятвенно подтвердить: этот парень ни в чем не виноват. У него и в кармане-то не больше гривенника.

Гражданин благодарно улыбнулся мне, обрадованный поддержкой постороннего человека, и произнес:

— Ну вот, я же говорил, а мне никто не верил… Да отпустите же меня, мамаша! Вот прицепилась…

Старушенция сконфузилась, выпустила руку гражданина из своих цепких пальцев, окинула меня подозрительным взглядом, еще больше сконфузилась, махнула рукой и заковыляла прочь, бормоча себе что-то под нос. В толпе послышались незлобливые смешки:

— И на старуху, как говорится, бывает проруха.

— Нет, видали? Как она его!

— Молодец, бабка!

— Шустрая бабуля…

Толпа постепенно рассеялась, исчез и обвиненный в краже парень. Я же, довольный своим поступком, гордо поплелся дальше.

Кто-то осторожно тронул меня за локоть. Я обернулся. Круглолицый румяный мужчина средних лет шел чуть сзади и с интересом разглядывал мой профиль.

— Вы что? — спросил я настороженно.

— Удивительно! Как это вы догадались? — приглушенно произнес мужчина; в его последних словах слышался скорее не вопрос, а восхищение.

— Что? — Я остановился.

— Вы меня извините, товарищ, что я вот так сразу, среди улицы, остановил вас, но вы на меня произвели неизгладимое впечатление. Вы так блестяще разрубили этот гордиев узел…

— Ну и что?

— Но ведь вы же подошли позже! — с жаром произнес мужчина. — Я вас сразу заметил, когда вы появились. Вот, думаю, чудак, — вы уж меня извините, — в такую жару в пиджак вырядился (сам он был в темно-синем батнике фирмы «Вранглер»).

— Ну и что? — с вызовом спросил я, чувствуя, что балансирую на краю пропасти. — Может, мне холодно. А вам что за дело до моего пиджака?

— Да Бог с ним, с пиджаком! — замахал мужчина пухлыми руками. — Ходите хоть в шубе, это я так, вообще. Просто я вас заметил по этому пиджаку…

— Не трожьте пиджак! — взвился я, догадываясь, что с этим подозрительным типом необходимо поссориться — может быть, тогда он отстанет.

— Да что это вы, право, — обиделся мужчина, выпятив толстую нижнюю губу, но уходить, по-видимому, не собирался, и вдруг неожиданно спросил: — Вы экстрасенс?

Кто-то грубо толкнул меня в спину, и я по инерции навалился на румяного мужчину, слегка боднув его в круглый подбородок; мимо вихляющей походкой прошлепал субъект в морковном свитере (в такую-то жару! — подумал я).

— Вы что? — изумился мужчина.

— Простите, — виновато пробормотал я, и мне почему-то стало стыдно. Морковного субъекта мужчина, похоже, не заметил.

— Да что с вами? Вам нехорошо?

— Нет, нет, ничего, уже прошло. Жара, знаете ли, и все такое.

Высоко в небе острым клином прошел косяк двугорбых верблюдов.

— Верблюды клином пошли, — задумчиво произнес я, провожая их взглядом. — Весну чуют.

Мужчина с недоумением взирал то на меня, то на небо.

— Да причем тут весна! Какие верблюды? — прорвало его наконец. — Нет, вы мне все-таки скажите, товарищ, — вы экстрасенс?

Верблюды скрылись за зданием райкома. Я очнулся.

— Что? Что вы говорите? — спросил я, оборачиваясь к незнакомцу. — Экстрасенс? Да… Нет, что вы! Просто… так получилось… Случайно…

Мужчина игриво погрозил мне пальцем.

— Знаем мы вас, экстрасенсов, скромничаете небось. А я ведь не из праздного любопытства вас спрашиваю, у меня к вам чисто профессиональный интерес. Я следователь по особо опасным делам.

«Да знаю я! — с досадой подумал я. — Все о тебе знаю. И что тебе от меня нужно — тоже знаю».

— Вы не удивлены? — спросил следователь, пристально глядя в мои глаза.

— Нет, почему же, — я попытался удивиться, — удивлен. Весьма.

— У меня вот к вам какое предложение…

— Догадываюсь.

— Догадываетесь?

— Да. Вы хотите, чтобы я помог вам в раскрытии одного преступления. Так ведь?

Следователь испуганно отступил назад.

— Так. А вы откуда знаете?

— Так я же экстрасенс!

— Нет, правда?

— Так вы же сами меня так назвали!

— Ну, я думал… Скорее гипотеза… шутка…

— Хороша шутка! Пристаете к незнакомцу на улице и — нате, шутите! Вот теперь я действительно удивлен. Весьма.

— Так вы на самом деле…

— А то как же!..

В этот момент что-то больно ударило меня по макушке. Я оглянулся, но ничего не увидел. «Да отвяжитесь вы!» — мысленно огрызнулся я, но вслед за первым последовало второе предупреждение: по левой ягодице словно кто-то дал пипка.

— В общем, я согласен, — зло проговорил я, и тут же получил второй пинок. — Едемте.

— Ну и дела! — восхищенно покачал головой следователь.

Я направился к стоявшему у обочины желтому «москвичу».

— Ну, что же вы? — бросил я на ходу оторопевшему следователю.

— А ведь верно! — произнес тот, не трогаясь с места. — Это мой автомобиль. Откуда вы узнали?

— По отпечаткам пальцев, — съязвил я. — Вы едете, или я отправляюсь домой? У меня своих дел по горло.

— Едем! — спохватился следователь.

Про филателиста с довоенными марками я напрочь забыл. А когда вспомнил, то и не очень огорчился.

Следователя звали Сергеем Тимофеевичем Прониным. «Майор Пронин», — окрестил я его про себя, тем более, что Сергей Тимофеевич, действительно, был майором. «Холост, но был женат, имеет двоих детей, которым выплачивает алименты, карьерист, бездарность, взяточник, — читал я в его голове, как в анкете. — Любит выпить, но тщательно скрывает это от сослуживцев, страстный болельщик, страдает гипертонией, коллекционирует пустые пачки от сигарет…»

Пока мы ехали к месту назначения, под наш «москвич» дважды бросался субъект в морковном свитере — на шоссе Энтузиастов и на Марксистской, — но оба раза следователь по особо важным и очень опасным делам никак не реагировал на эти попытки самоубийства. Раскаленное солнце жгло сквозь лакированную крышу автомобиля и птом стекало по нашим шеям за шиворот.

Мрачное серое здание, внезапно остановившееся с правой стороны, спустя несколько минут поглотило нас с майором. Небольшой, аскетически убранный кабинет, встретил нас сыростью, прохладой и зарешеченным окном. Румяный майор предложил мне располагаться за его столом, а сам взялся за телефон.

— Дежурный! — крикнул он в телефонную трубку. — Следователь Пронин. Пришлите ко мне Мокроносова из сто семнадцатого… Да. В мой кабинет. Что? Нет, нет, спасибо, я сам.

Майор Пронин бросил трубку и пристально посмотрел мне в глаза.

— Итак, Николай Николаевич, — произнес он, потирая руки, — сейчас сюда приведут одного типа, который подозревается в убийстве. Но улик у нас явно недостаточно, и поэтому доказать его вину мы пока не можем. Ваша задача заключается в следующем. Применив свою удивительную способность, попытайтесь узнать у него необходимые подробности совершенного им преступления и добыть, так сказать, недостающие улики. Только вот о чем я вас попрошу, — он замялся и смущенно засопел, — пусть ваше участие в этом деле, уважаемый коллега, останется тайной для всех. Это просьба. Хорошо? — Я кивнул. — А пока, — Сергей Тимофеевич вынул из ящика стола папку с надписью «Дело», — ознакомьтесь с материалами следствия. У вас есть пятнадцать минут.

Я открыл папку и бегло просмотрел дело. Суть загадочного убийства сводилась к следующему. Две недели назад, в пятницу, в три часа пополудни, сосед Мокроносова по лестничной клетке, некто Пауков, был обнаружен с проломленным черепом в своей собственной квартире. Убийство было совершено тупым твердым предметом, по-видимому, пустой бутылкой из-под водки, осколки которой находились тут же, в квартире, рядом с убитым. Входной замок был цел, никаких следов взлома не обнаружили. Следовательно, либо убийца воспользовался запасным ключом, подходящим к замку, либо пострадавший сам впустил его в квартиру. Минут за сорок до обнаружения трупа соседка Паукова с верхнего этажа, направляясь в ближайший магазин, спускалась по лестнице и случайно увидела, что дверь в квартиру Паукова чуть приоткрыта. Она не придала бы этому факту значения, если бы в 15.00, возвращаясь обратно, не увидела бы ту же картину. Заподозрив неладное, она остановилась, слегка толкнула дверь, осторожно вошла и на кухне обнаружила труп Паукова. Милиция, сразу же прибывшая на место происшествия, обратила внимание на спертый воздух в помещении, пропитанный густым запахом спиртного перегара и давно немытой посуды. Медицинская экспертиза установила, что накануне смерти Пауков потребил изрядную дозу алкоголя и был сильно пьян. Смерть наступила где-то около 14.00. Опрос свидетелей начали с ближайшего соседа Паукова — Мокроносова. И тут же всплыло одно неожиданное обстоятельство: незадолго до убийства Мокроносов находился в квартире Паукова, где они вдвоем успешно выпили две бутылки водки. Затем, по словам Мокроносова, он покинул соседа, вернулся к себе и завалился спать. Разбудил его уже приход милиции. Майор Пронин, взявшийся за это дело, справедливо полагал, что Пауков был убит своим соседом во время попойки, когда между ними, возможно, вспыхнула ссора. Отпечатки пальцев на осколках разбитой бутылки укрепили следователя в его версии: их, действительно, оставил Мокроносов. Но тот категорически отрицал свою причастность к убийству, заявив, что покинул Паукова, когда тот был в полном здравии и лишь слегка «поддамши». Тем не менее следователь решил задержать Мокроносова по подозрению в убийстве, но с тех пор следствие не продвинулось ни на шаг.

Я отложил папку в сторону. Следователь оторвался от подоконника, на котором только что удобно сидел, и с надеждой взглянул на меня.

— Ну как?

— Есть вопрос, — ответил я. — Когда Мокроносов покинул квартиру Паукова?

— В 13.30, там же написано. Но это с его собственных слов.

Я кивнул. Честно говоря, сыскное дело меня никогда не прельщало, поэтому сейчас, сидя в сыром кабинете этого пухлого майора, особого рвения к раскрытию преступления я не испытывал. Единственное, что мне хотелось — это «прощупать» мозг Мокроносова и установить, действительно ли он виновен, или это просто случайное стечение обстоятельств, крайне неблагоприятное для подследственного.

Ввели Мокроносова. Это оказался щуплый, худосочный, немолодой уже мужчина с характерным лицом хроника, измученным видом и печальными, без тени надежды, глазами.

— Вот он, голубчик, — впился в него взглядом следователь, и я вдруг понял, что этот добродушный с виду майор может быть жестоким.

— Зачем вызывали, гражданин начальник? — глухо спросил Мокроносов.

— Тебя привели. Вызывают оттуда, — Пронин ткнул жирным пальцем в зарешеченное окно, — с воли.

Мне уже было ясно, что Мокроносов ни в чем не виноват, более того, он вообще ничего не знал и не ведал, и как я ни пытался отыскать в его памяти хотя бы тень убийцы, случайно виденного им или, может быть, слышанного — все было напрасно. А раз Мокроносов к делу непричастен, решил я, то убийца мог проникнуть в квартиру Паукова только в те полчаса, когда тот оставался один, то есть с 13.30 до 14.00. Мне вдруг пришло на ум, что теперь, когда я убедился в невиновности сидевшего передо мной человека, на мне лежит ответственность за его судьбу, за его полное очищение от нависшего над ним страшного обвинения. Потому что только я знал о его невиновности, хотя и не мог пока этого доказать. И пусть он мне глубоко несимпатичен, этот запойный алкаш с многолетним стажем, но разве дело в моем личном отношении к нему? Важно установить объективную истину, ибо истина выше наших симпатий и антипатий.

— Ну как типчик? — спросил меня майор Пронин, кивая на сникшего Мокроносова.

— Товарищ майор, — официально заявил я, вставая из-за стола и в упор глядя на него, — пойдя вам навстречу, я согласился помочь в расследовании этого дела, прибегнув к способу, известному одному лишь мне. Поэтому не требуйте от меня ни фактов, ни улик, ни доказательств того, что я сейчас скажу. Этот человек, — я кивнул на Мокроносова, — к убийству Паукова не имеет никакого отношения.

— Вот как? — вскинул брови следователь и нахмурился. — Вы уверены?

«Зря я с ним связался, — прочел я его мысли. — Эх, зря! Так все гладко шло, а теперь выкрутись попробуй».

— Абсолютно, — ответил я.

Мокроносов взирал на меня с удивлением и любопытством.

— Гражданин начальник, — просипел он возбужденно и взглянул мне в глаза с внезапно вспыхнувшей надеждой, — вы что же, действительно думаете, что я не убивал Паукова? Или снова ваньку валяете, как вот этот?.. — он кивнул в сторону майора Пронина.

— Молчать! — взревел майор, багровея буквально на глазах и вызывая у меня весьма серьезные опасения, что его вот-вот хватит кондратий. Но до кондратия дело не дошло: вспышка гнева постепенно улеглась. Нет, этот недостойный тезка легендарного сыщика все больше переставал мне нравиться. Хотя, надо сказать, он на меня с самого начала произвел впечатление не самое благоприятное.

Следователь взял себя в руки, хотя и с большим трудом. Ему было неловко передо мной как за свое собственное поведение, так и за слова внезапно осмелевшего подследственного.

— Вы что же думаете, гражданин Мокроносов, — сказал он, яростно вращая глазами и сопя, словно компрессор, — ваши оскорбительные слова останутся безнаказанными? Это я-то здесь ваньку валяю? — Он бросил на меня неприязненный взгляд и ледяным тоном произнес: — Если ваше утверждение, товарищ Нерусский, окончательно, то, по-моему, дальнейшее присутствие здесь подследственного Мокроносова необязательно. Необязательно и нежелательно. У вас есть к нему вопросы?

— Нет.

Следователь холодно кивнул и взялся за телефон. Когда несчастного Мокроносова увели и мы остались одни, майор Пронин долгое время молчал, искоса кидая на меня колкие взгляды, и старательно мерил шагами мрачный кабинет. Но вот он наконец остановился и произнес:

— Вы допустили ошибку, Николай Николаевич. Вы допустили две ошибки. Во-первых, вы объявили подследственному, что он невиновен, а этого делать нельзя было ни под каким предлогом. Подобные утверждения вправе делать только суд. Во-вторых, вы вообще были не правы, заявляя о его невиновности. Он виновен, я в этом уверен, и хотя прямых доказательств его вины у меня пока нет — но они будут, ручаюсь вам. Повторяю, он виновен. Он должен быть виновен.

Последние слова следователя Пронина окончательно рассеяли мои иллюзии по поводу личности и моральных устоев пухлого майора. Он был предубежден против этого несчастного, этого невезучего алкаша, которому-то и крыть нечем в свое оправдание. Он заранее был убежден в его виновности. Что это — недобросовестность, тупость или злой умысел? Впечатления разумного, вдумчивого человека майор не производил, добросовестностью тоже, по-моему, не отличался, что же касается злого умысла, то что общего может быть между следователем по особо опасным делам и хроническим алкоголиком? Дабы не ломать голову над различными версиями поведения майора Пронина, я решил «прощупать» его мозг и выявить, если удастся, его потаенные мысли. Мне не пришлось долго ворошить весь тот хлам, скопившийся в его голове, — та мысль лежала на самой поверхности и, видимо, давно не давала покоя румяному майору. Все было до смешного просто: через три дня, в понедельник, наш бравый майор Пронин должен отчитаться перед начальством по поводу проведенного им расследования дела Паукова, так как в понедельник по плану дело должно быть закрыто. Вот и вся разгадка. Если убийца будет найден — а чем Мокроносов не убийца? — следователю по особо опасным делам светит премия, а если нет — взбучка от начальства. Так стоит ли копать глубже, когда кандидат в преступники уже сидит в КПЗ?

Я понял, что следователь Пронин — свинья, как внешне, так и по своей внутренней сути. И раз я уже влип в эту историю, то отстаивать справедливость я чувствовал себя обязанным не столько перед Мокроносовым, сколько перед самим собой. И дернул меня черт связаться с этим типом! Шел бы себе к своему филателисту — и горя не знал, так нет, надо же было влезть в эту свару у квасной бочки, а потом клюнуть на удочку румяного проходимца! Да уж не проверка ли это? Впрочем, нет, на проверку не похоже, а вот предостережение от необдуманных действий мне, кажется, сделано было — и не одно. Я вдруг вспомнил того типа в морковном свитере, пребольно отвесившего мне солидный пинок в некую область тела, специально для того предназначенную, и его же, дважды бросавшегося под колеса желтого «москвича». Потом эти дурацкие верблюды… Ясно было, что следившие за мной инопланетные экспериментаторы предупреждали меня о том, что я вплотную подошел к запретной черте. Выходит, они были против моего вмешательства в дела следственных органов?

Я очнулся от своих мыслей, а очнувшись — заметил, что румяный майор с любопытством и интересом смотрит на меня из-под пухлых потных век, почти лишенных ресниц.

— Мне очень жаль, дорогой коллега, — произнес он слащавым голосом, — что я втянул вас в наше нелегкое дело, а потому прошу считать наш договор аннулированным, а мою просьбу о помощи — недействительной.

— Позвольте, — возразил я, — так дело не пойдет. Я теперь так просто от вас не отстану, и пока справедливость не восторжествует, буду копать до конца.

— Да поймите же вы, наконец! — горячился майор. — Я обратился к вам исключительно за тем, чтобы вы помогли мне найти какое-нибудь веское доказательство вины Мокроносова, но я никоим образом не предполагал, что вы выкинете этакий фортель. Я веду следствие и я же отвечаю перед своим руководством и своей совестью…

— Да нет у вас никакой совести, — махнул я рукой, вставая и приближаясь к нему. — Если бы была, вы бы в подследственном первым делом видели человека, а не удобный трамплин для получения премии за успешно раскрытое преступление.

Следователь изменился в лице и весь как-то посерел.

— Да как вы смеете! — прошипел он, брызгая слюной. — Да за такие слова вас следует…

— Не стращайте, — произнес я твердо, глядя ему прямо в глаза, — не поможет. Я хочу только одного — справедливости, а справедливость уже сейчас требует либо признать невиновность Мокроносова — не мне вам напоминать о таком принципе, как презумпция невиновности, — либо искать истинного убийцу. Самое же лучшее — сделать это одновременно. Что касается Мокроносова, то я совершенно уверен в его непричастности к убийству Паукова. Даже не уверен — знаю.

— А доказательства у вас есть? — прищурившись, спросил мерзкий майор.

Я пожал плечами.

— По-моему, не я должен доказывать его невиновность, а вы — его вину.

— Вот-вот, — подхватил майор, — вину мы его докажем, в этом можете быть уверены. А вот вы его невиновность доказать не сможете.

Я понял, что этот рыхлый тип загнал меня в угол. Действительно, мое голословное утверждение в защиту Мокроносова доказательством его невиновности не является, других же доказательств я не имел. Для меня самого все было ясно, наверняка, все было ясно и для этого майора, но чтобы все стало ясно и суду, нужны факты, а фактами я, к сожалению, не располагал. И майор это знал.

— Ну, как же? — ехидно спросил этот гнусный тип. — Будут доказательства?

— Будут, — твердо ответил я, с отвращением глядя в его свинячьи глазки.

— Вот как? — он, похоже, удивился. — А я рассчитывал, что вы все-таки одумаетесь. Ну что ж, дерзайте, уважаемый коллега. Если что найдете, я буду только рад. Только вот адресок убитого Паукова я вам дать не могу — служебная тайна, знаете ли. Адресок вы ищите сами.

— Адрес Паукова, равно как и Мокроносова, мне известен, — отрезал я. — Известно мне и кое-что другое, о чем вам, гражданин майор, даже в голову не приходит.

— Вот как? — повторил майор, ерзая от беспокойства в своем обширном кресле, куда он воссел только что.

— Именно так, — сказал я, направляясь к двери. — До скорой встречи. Очень бы хотел надеяться, что одумаетесь все-таки вы. Хотя вряд ли.

Я вышел, демонстративно хлопнув дверью, и решил тут же, не откладывая, ехать на Мурановскую, 33, где жили подследственный и потерпевший. «Служебную тайну» я выудил из недр памяти майора Пронина; не блефовал я, впрочем, и тогда, когда говорил о чем-то, что ему в голову не приходит: в этой самой его голове я отыскал нечто такое, что могло в дальнейшем сыграть мне неплохую службу. Но пока что об этом ни звука.

По дороге я звякнул домой и предупредил Машу, что немного задержусь. Вместо раздраженного ворчания я услышал в ответ весьма музыкальное мурлыканье, означавшее одобрение и высочайшее позволение: видимо, подарок Арнольда продолжал отравлять атмосферу в нашей квартире.

Улица Мурановская оказалась у черта на рогах, и добираться туда мне пришлось весьма продолжительное время. Обогнув угол кинотеатра «Будапешт», автобус наконец влился в нее и на первой же остановке после поворота выплюнул меня на тротуар. Дом я нашел быстро.

План у меня был следующий. Раз убийство было совершено средь бела дня, то не могло быть, чтобы убийца проник в дом незамеченным: наверняка кто-то где-то и как-то его видел, хоть краем глаза, подсознательно, не помня об этом — но видел. Именно на это я и рассчитывал. Покопавшись в мозгах соседей, я надеялся получить нужную мне информацию, так сказать, портрет предполагаемого преступника. Что мне это даст, я пока не знал, но это было единственное, на что я мог рассчитывать в ближайшее время.

У нужного мне подъезда толкались вечные бабульки и со знанием дела перемывали косточки всех жильцов как этого подъезда, так и всех, к нему прилегающих, с самого первого этажа и до самого последнего. Разумеется, приоритетом пользовалась тема недавнего преступления. Я расположился метрах в двадцати от подъезда, как раз напротив входа в него, и, подперев корпусом трансформаторную будку, принялся изучать мысли всезнающих бабулек.

Прав был Арнольд, когда говорил, что порой приходится изрядно попотеть, прежде чем извлечешь из всей груды никчемных, пустых, сорных мыслей ту единственную, которая тебе как раз и нужна.

Потеть мне пришлось около полутора часов. И какого только хлама не носили эти пожилые женщины в своих убеленных сединами головах! То ли старость тому виной, то ли чисто женская приверженность ко всяким мелочам, только мне пришлось переворошить такой объем информации, которой бы с лихвой хватило на Большую Советскую Энциклопедию и еще бы осталось на кучу всевозможных справочников. Но мой кропотливый и отнюдь не легкий труд был вознагражден: постепенно, штрих за штрихом перед моим мысленным взором стал вырисовываться портрет незнакомого мужчины, чей образ отпечатался в памяти двух или трех женщин где-то в районе двух часов пополудни в день убийства Паукова. Это был молодой мужчина лет двадцати восьми — тридцати, длинноволосый, слегка в подпитии, в джинсах, тельняшке и с сумкой в руке. Он уверенно прошел в подъезд и скрылся в нем; когда и как он выходил, никто не видел. Доверия мне этот тип явно не внушал.

Потоптавшись еще минут десять и заметив, что женщины у подъезда начали кидать в мою сторону тревожные и беспокойные взгляды, я решил покинуть свой пост и на досуге поразмыслить о своих дальнейших шагах.

— Гражданин, предъявите ваши документы! — услышал я вдруг сзади требовательный голос.

Глава седьмая

Я обернулся. Прямо передо мной стоял немолодой уже милиционер с погонами сержанта и цепким, подозрительным взглядом ощупывал мою фигуру.

— Вы это мне? — спросил я, заподозрив неладное.

— Именно вам, — подтвердил милиционер. — Ваши документы!

Сопротивляться власти я не рискнул, но и документов у меня с собой не было, поэтому, прежде чем принять решение, я решил узнать, чем же все-таки вызвано это странное любопытство к моей персоне со стороны блюстителя порядка. Не ошибка ли это?.. Нужная мне информация имела явный приоритет перед всеми другими мыслями, поэтому «считать» ее из памяти сержанта не составило особого труда. Информация гласила:

«— Стоеросов!

— Я!

— Слетай быстро к дому номер 33 по Мурановской, оттуда только что сигнал поступил, что какой-то подозрительный тип уже битых два часа околачивается у пятого подъезда — ну, у того, где эту пьянь пристукнули, — и что-то вынюхивает. Выясни личность и доложи. Усвоил?

— Есть, капитан!»

Коротко и ясно. Кто-то обратил на меня внимание и звякнул в ближайшее отделение. Докажи теперь, что ты не верблюд.

— Документов у меня с собой нет, — сказал я, мысленно приготовившись к волоките установления моей личности.

— В таком случае вам придется пройти со мной в отделение, — бесстрастно, словно выученный урок, произнес Стоеросов.

— А по какому, собственно, праву? — сделал я слабую попытку избежать объяснения в отделении милиции.

— На предмет установления вашей личности, — также бесстрастно ответил сержант.

— Ну что ж, идемте, — пожал я плечами, поняв, что сопротивляться бесполезно. Краем глаза я заметил, как старушки у подъезда № 5 ехидно посмеивались мне вослед.

Отделение милиции располагалось на опушке небольшой рощи метрах в трехстах от места моего пленения. Стоеросов провел меня в комнату дежурного офицера и легонько толкнул навстречу сурового вида капитану, который отчаянно дымил подмокшей «Примой».

— Вот он, голубчик, — сказал сержант, — документы предъявить отказался.

— Вот как? — сузил глаза капитан и судорожно затянулся.

— Не отказался, а просто у меня их нет, — поправил Стоеросова я.

— Вы что — бомж? — спросил капитан.

— Почему бомж? — удивился я. — Я коренной москвич…

Мне пришлось довольно-таки долго объяснять обоим служителям правопорядка, кто я, где живу и чем занимаюсь. Капитан, зло выплюнув так и не поддавшийся его натиску окурок «Примы» на пол, позвонил куда-то, потом что-то долго выяснял, и наконец, слегка разочарованный, объявил:

— Мы установили вашу личность, товарищ Нерусский. Вы именно тот, за кого себя выдаете.

— Я в этом нисколько не сомневался, — ответил я, восхищаясь его гениальной проницательностью. — Рад это услышать лишний раз, тем более, из ваших уст. Обретя теперь полную уверенность, что я — это я, надеюсь заснуть в эту ночь спокойно. Мне можно идти?

— Минуточку! — рявкнул капитан, доставая еще одну сигарету из лежащей на столе пачки. — Один вопрос. Что вы делали у подъезда номер пять дома 33 по Мурановской улице в течение последних двух часов?

Я пожал плечами.

— Ничего. Просто стоял и ничего не делал.

— Просто стоял и ничего не делал, — повторил капитан, впиваясь в меня глазами. — Несколько странное времяпровождение, вы не находите?

— Надеюсь, уголовной ответственности за этот поступок я нести не обязан?

— За этот — нет. — Капитан сделал ударение на первом слове. — Но, возможно, за вами есть и другие.

— Бесспорно, иначе и быть не может.

— Так рассказывайте, рассказывайте все, — встрепенулся капитан.

— Рассказывать — что? Обо всех моих поступках, которые я совершил за свою жизнь? Тогда мне придется начать со дня своего появления на свет.

Я знал, что рано или поздно капитан поймет, что я над ним издеваюсь. Он это понял не слишком рано, но и нельзя сказать, чтобы поздно.

— Вы что, издеваетесь надо мной?! — вскочил он, яростно вращая глазами и усердно пережевывая потухший окурок. — Отвечайте, что вы делали у дома, где две недели назад произошло убийство?

— Послушайте, капитан, — сказал я, решив впредь говорить только серьезно, — если вы хотите получить какую-нибудь информацию обо мне, позвоните следователю Пронину в МУР, он вам все объяснит. Сергей Тимофеевич как раз ведет дело об убийстве Паукова.

— Да, я знаю, — буркнул капитан, несколько остывая и вновь садясь в кресло. Найдя в ворохе бумаг нужный телефон, он набрал номер уголовного розыска.

— Следователь Пронин? Здравствуйте, товарищ майор, это капитан Матерый из триста двадцатого. Да, да, того самого… Рад, что вспомнили. У меня к вам вот какое дело, товарищ майор. Ко мне в отделение поступил один подозрительный субъект, который утверждает, что лично знаком с вами и работает в контакте с органами. Кто именно? Некто Нерусский, Николай Николаевич… Что? Первый раз слышите? — Губы капитана растянулись в мстительной ухмылке, когда он буквально пробуравил меня взглядом. — Я, собственно, так и думал.

Ну и свинья же этот майор! Вот не думал, что сведет меня судьба с этаким типом. Чего-чего, а такой подлости я от него не ожидал.

Я подскочил к письменному столу, выхватил у капитана трубку и что было силы крикнул в микрофон:

— Послушайте, вы, слуга закона! Или вы перестанете валять дурака, или я довожу дело сам, но уже без вашего участия. О моих возможностях вы должны иметь некоторое представление, тем более, что кое-что я уже откопал.

Несколько секунд молчания прервал умиротворенный и чуть ли не радостный голос этого хамелеона в майорских погонах:

— Ах, это вы, уважаемый коллега! Как я рад слышать ваш голос! Я, знаете ли, не сразу понял, кого назвал мне капитан Матерый. Слышимость никудышняя. Извините за недоразумение. Так вы говорите, Николай Николаевич, что напали на след убийцы? Я не ослышался?

— Нет, не ослышались. Поищите в своей картотеке мужчину лет двадцати восьми — тридцати, с длинными, темными волосами, крупными, несколько грубыми чертами лица, в тельняшке и старых потертых джинсах. Ходит уверенно и слегка вразвалку. Похоже, что бывший моряк. Есть все основания полагать, что в момент убийства Паукова этот тип находился где-то в районе квартиры пострадавшего.

— Хорошо, Николай Николаевич, — любезно ответила трубка. — Я учту вашу информацию. А теперь, дорогой коллега, если вас не затруднит, передайте трубочку капитану Матерому.

Во время этого краткого диалога капитан Матерый и сержант Стоеросов стояли молча и не предпринимали никаких попыток прервать его. Я протянул трубку капитану.

— Вас.

Матерый некоторое время внимательно слушал, искоса наблюдая за мной, а потом односложно ответил:

— Понял, товарищ майор. Всего доброго, — и положил трубку.

Воцарилось неловкое молчание. Нарушить его рискнул хозяин кабинета.

— М-да, интересное дельце получается. Вы, стало быть, частным образом расследуете убийство Паукова?

Я категорически замотал головой.

— Нет, мое дело — доказать невиновность Мокроносова, а расследование — это ваша прерогатива… Надеюсь, теперь я могу идти?

— Да, конечно. Ваша личность установлена и причин задерживать вас я больше не вижу.

— Прощайте, — бросил я, резко повернулся и вышел из кабинета, не дожидаясь взаимного жеста вежливости со стороны капитана Матерого.

Но не успел я пройти и пяти метров, как услышал сзади чьи-то торопливые шаги. Предчувствуя недоброе, я обернулся. Это был сержант Стоеросов.

— Послушайте, Нерусский, — заговорил он, и в его тоне я уловил нотки доброжелательности. — Я не знаю, каким образом вы хотите раскрутить это дело, но я очень бы хотел надеяться на успех вашего предприятия. Потому и решил помочь вам. Я знаю человека, описание которого вы сообщили следователю Пронину. Это некто Козлятин из дома 29 по той же Мурановской улице. Квартира, по-моему, сорок три.

Вот так-так! Неприятность с задержанием неожиданно обернулась удачей. Вот и не верь после этого в случай!

— Спасибо, сержант, — тряхнул я его руку. — Огромное вам спасибо.

— Это еще не все, — прервал он меня. — Несколько штрихов к портрету. Козлятин — окончательно спившийся тип, нигде не работающий, вечно ошивающийся у винного магазина на улице Коненкова — здесь недалеко, минут десять ходьбы. Холост, как, впрочем, и два его дружка — Пауков и Мокроносов, а то что они его дружки, сомнений у меня не вызывает: мы несколько раз брали всю эту теплую компанию за распитие спиртных напитков в общественном месте. Бывший моряк, о чем говорит его тельняшка, а также кличка — «Боцман». Вспыльчив, не пропускает ни одной драки, есть сведения, что ворует по мелочи, но пока что уличен не был. Вот, пожалуй, и все.

Я с благодарностью взирал на сержанта.

— Еще раз спасибо, сержант. Именно этой информации мне и не хватало. Теперь, если Козлятин действительно причастен к убийству Паукова, можете считать, что дело в шляпе.

— Вам он ничего не расскажет, — уверенно сказал сержант.

— Поживем — увидим, — подмигнул я ему и выскочил на улицу.

Прежде чем ринуться на поиски Боцмана, я взглянул на часы. Было уже без десяти восемь. Нет, на сегодня, пожалуй, достаточно, пора и честь знать, а то, чего доброго, жена хай поднимет. Встречу с Козлятиным придется отложить на завтра.

Домой я прибыл в начале десятого. Вопреки ожиданиям, Маша встретила меня с улыбкой. «Ах, ну да — цветы!» — вспомнил я и воспрянул духом. Надо сказать, что в этот день я вообще чувствовал себя в приподнятом настроении и лучился энергией, как никогда в жизни. Что-то со мной творилось.

— Наконец-то! — возвестила Маша, с хитрецой глядя на меня. — А где это ты пропадал чуть ли не до ночи? Неужто у своего филателиста?

Глаза ее светились лукавством.

— У него, проклятого, — ответил я ей в тон.

Каким тяжелым камнем ложилась на мою душу эта ложь! Но я был связан по рукам и ногам условиями дурацкого эксперимента.

В гостиной взвизгнул телефон.

— Это ты, отец? — услышал я голос Василия, когда снял трубку. — А я тебе уже третий раз звоню.

— Ты откуда? — спросил я.

— Неважно. Ты никуда не исчезнешь? Нет? Тогда жди, скоро будем. — Короткие гудки возвестили о конце разговора.

Я так ничего и не понял. Пожав плечами, я отправился на кухню, откуда несся ароматный запах яичницы с жареным луком и свежесваренного кофе. Минут через двадцать, когда вечерняя трапеза подходила к концу, я услышал мягкий скрип тормозов и выглянул в окно. Прямо у подъезда стоял длинный черный «роллс-ройс», из которого важно выходил какой-то пузатый господин в сопровождении Василия. Оба тут же исчезли в недрах хрущевской пятиэтажки. Я вопросительно посмотрел на жену. Она, кажется, понимала еще меньше моего.

Василий открыл дверь своим ключом, и в квартиру ворвался тлетворный дух западного образа жизни: запахло импортными сигаретами, импортным одеколоном и далеко не импортным коньяком.

— Знакомься, отец, — пробасил сын, когда мы все четверо столкнулись на кухонном пороге. — Это сэр Роберт Иванофф из Филадельфии, богатый бизнесмен и страстный коллекционер. Кстати, миллионер, — добавил он многозначительно. — А это из май фазер, — представил он в свою очередь меня этому заморскому фрукту.

— О, йес! — расплылся сэр в широкой, типично американской, улыбке. — Фазер есть харашо! Гуд! Хау ду ю ду, фазер?

Он мне с самого начала подействовал на нервы. И какого дьявола Васька приволок сюда этого типа?

— Иванофф? — спросил я, подозревая подвох. — А вы, часом, не русский? Не из эмигрантов?

— Ноу эмигрант, — отрицательно замотал головой сэр Роберт. — Я есть чистокровный американец. Это есть факт.

Я вдруг понял, что истина откроется мне, если я без разрешения влезу в его память… Ага, врет, голубчик, эмигрант, во втором поколении, сын диссидента, высланного из молодой Страны Советов в конце 20-х годов. И хотя меня это, в общем-то, не касается, но разговор, начатый со лжи, наверняка ложью и закончится. Но не успел я копнуть глубже и выяснить причину его прихода, как сын Василий взял слово и дал ответ на мои тайные мысли:

— Сэр Роберт интересуется твоими розами, отец. У себя на родине он имеет богатейшую коллекцию розовых кустов, в которой собраны, как он утверждает, все существующие в природе сорта роз. Категорически заявляет, что голубых роз, равно как черных и зеленых, нет и быть не может. Когда я сообщил ему о твоем приобретении, он мне, разумеется, не поверил и не верит до сих пор, но посетить нашу хибару все же согласился: видать, любопытство разобрало. Так что будь добр, отец, утри нос мистеру Иванову.

— О, утри нос! — радостно подхватил гость и шумно высморкался в заграничный носовой платок. — Немного насморк, а эм сорри! Я должен ходить ту доктор. Совьет доктор — самый бесплатный доктор в мире! Гуд!

Он потянул мясистым носом и вдруг изменился в лице. Дежурная улыбка тут же исчезла, глаза застыли в немом вопросе, зато нос заметался по широкому лицу, словно у выхухоли. Ага, учуял все-таки арнольдов подарок, буржуй ты иноземный! Ничего, сейчас ты забудешь и о насморке, и о своей заморской плантации!..

Я изобразил на лице приветливую улыбку и жестом пригласил гостя проследовать в гостиную. Его уверенности как не бывало; осторожно, чтобы не спугнуть неземной аромат, он шагнул в комнату и остолбенел. Я никогда не думал, что у таких полнокровных людей, каким был этот американец, бледность может принять столь устрашающий оттенок: он немногим сейчас отличался по цвету от объекта своего вожделения — голубых космических роз.

— Пли-из, — произнес я как можно более по-американски и снова воспроизвел приглашающий жест. — Прошу вас, господин Иванофф, не погнушайтесь нашим простым русским гостеприимством… Маша! Свари, пожалуйста, кофе гостю.

Василий, стоявший позади сэра Роберта Иваноффа, усиленно подмигивал мне, тер пальцами правой руки друг о друга, удачно имитируя шелест долларов, и излучал следующие мысли: «Будь спок, предок! Мы его сейчас выпотрошим — так, что у него даже на самый бесплатный совьет доктор денег не останется…»

Вот оно что! Значит, Васька покупателя привел — и все это за моей спиной. Хорош сын, нечего сказать! Откопал где-то этого миллионера, помешанного на розах, каким-то образом приволок его к нам и поставил лицом перед фактом. А тот-то как позеленел — того и гляди, удар хватит!

Из состояния транса гостя вывел звон разбившейся чашки на кухне. «Ой!» — взвизгнула Маша испуганно, но тут же добавила, смеясь: «К счастью!»

— Это… есть что? — шепотом, выпучив глаза, прохрипел сэр Роберт и ткнул пухлым пальцем в голубой букет. — Это — розы?

— Это — розы, — как можно спокойнее сказал я. — Это есть голубые розы.

— Где вы их достал? — сгорая от нетерпения, любопытствовал иноземец.

— У старушки купил, в Новом Иерусалиме. На станции, когда электричку ждал.

— Иерусалим? Израиль? О! Как далеко! И вы туда ездил за этот розы?

«Это только ты можешь себе позволить слетать в обед в Израиль или, скажет, на остров Калимантан, чтобы вдохнуть аромат неведомых тебе роз, плантатор ты недобитый, — зло подумал я, — а нам, простым советским смертным, это не дано».

Я отрицательно покачал головой.

— Нет, Новый Иерусалим — это станция на рижском направлении, в шестидесяти километрах от Москвы. Город Истра — знаете?

— Истра? Истра не знаю. Ноу, Истра. Иерусалим знаю, Иерусалим йес… И сколько вы платил за этот букет, сэр Николай?

— Червонец, — ляпнул я первое, что мне пришло в голову.

— Червонец? О, знаю червонец! Русский червонец — самый твердый валюта в мире!.. Но это было очень давно. — Он махнул рукой куда-то в сторону кухни. — Сколько вы хотите за эти розы?

Началось! Он думает, что раз у него полны карманы долларов, то ему все позволено. Как же, жди! У нас здесь не Америка, а передовое общество развитого социализма, и наши люди за их паршивые зеленые бумажки не продаются. Не на тех напали. И потом, ведь это подарок: Арнольд подарил мне, я — жене. Это не просто розы — это символ, символ нашего счастья и благополучия…

На пороге, затаив дыхание, стояла Маша и в ожидании смотрела на меня.

— Розы не продаются, — твердо заявил я, обводя присутствующих гордым и неподкупным взглядом.

— Как — не продаются? — опешил сэр Роберт. — Вы меня не понял, мистер Нерусский: я дам вам много, очень много долларз!

— Сколько? — спросил этот стервец Васька, оказавшийся, надо сказать, практичнее меня.

— Василий! — строго оборвал его я. — Розы не продаются!

Казалось, бизнесмен не слышал меня; все его внимание было устремлено теперь на моего алчного сына.

— Десять тысяч! — сказал сэр Роберт и замер в ожидании ответа.

Десять тысяч! Не слабо… Но Васька, похоже, не разделял моего скрытого восторга. Он скорчил кислую мину и поморщился.

— В таком случае, розы действительно не продаются.

Он еще и торгуется! Ну, погоди, Васька, уйдет этот заморский тип — я с тобой поговорю!..

— Сколько же вы хотите? — с беспокойством спросил сэр Роберт.

— Миллион, — ответил Васька просто и как бы невзначай.

— Миллион?! — ужаснулся мистер Иванофф и схватился рукой за карман, будто Василий уже запустил в него свою хищную лапу.

— Я так и думал, что вы не согласитесь, — пожал плечами Васька. — Дело понятное: миллион за букет — это не каждому по карману. Но согласитесь, сэр Роберт, меньшего он не стоит. Боюсь, что это единственный в мире букет голубых роз.

«В этом ты прав, — подумал я, — другого такого нет».

Американца била дрожь, словно в лихорадке. Страсть коллекционера боролась в его душе с чувством меры и трезвым расчетом. А трезвый расчет подсказывал ему — я это ясно увидел, заглянув в его мысли, — что миллион — это, пожалуй, многовато, да и завянут они, эти розы, где-нибудь через недельку, и останутся от них одни воспоминания, миллион же, как никак — это целое состояние…. Словом, метался господин Иванофф в поисках решения и никак не мог найти выход из создавшейся ситуации, но в самом дальнем углу своей души он все же был готов пойти на этот отчаянный шаг и выложить требуемую сумму.

Сэр Роберт Иванофф медленно и осторожно, словно готовящийся к прыжку лев, подкрался к букету голубых роз и буквально впился в них безумным от восторга и жажды обладания взглядом. Ему не терпелось ущипнуть хотя бы один лепесток, но он сдерживал себя, хотя и с большим трудом, и лишь вбирал своим мясистых носом космический аромат уникальных цветов. И с каждым вдохом он чувствовал, как уверенность вливается в него, придавая силу и решимость.

— Я согласен! — тяжело уронил он в тишину роковые слова и расплылся в судорожной улыбке. — Я дам вам миллион долларз за этот розы.

Он обращался ко мне как к владельцу букета, считая, видимо, что именно я уполномочил Василия вести с ним переговоры о купле-продаже голубых цветов. Я бросил на стервеца Ваську уничтожающий взгляд, но тот лишь ухмыльнулся и, радостно блеснув глазами, затараторил:

— Соглашайся, отец, ведь миллион сам в руки плывет. Такая удача раз в жизни бывает. Ну же!

Теперь борьба противоречивых чувств началась в моей душе. Миллион — это прекрасно, думал я, за миллион я бы отдал этому типу и десять таких букетов, будь они у меня и будь они моими, но… Вот это-то «но» и держало меня. Ведь букет был подарен мною Маше в день двадцатой годовщины нашей свадьбы — как же я мог теперь продать его? Эти чудесные розы привели Машу в такой восторг и, похоже, продолжают благотворно действовать на нее и поныне. Да что Маша! Они и на меня производили какое-то гипнотическое, фаталическое действие, обостряя во мне чувство собственного «я». Нет, их никак нельзя продавать, никак.

— И вы еще думаете? — удивленно вылупил на меня глаза эмигрант Иванофф. — Да я и то легче расстаюсь со своим кровно нажитым миллионом, чем вы, сэр Николай, с каким-то сомнительным букетом!

Интересно, куда подевался его филадельфийский акцент и откуда вдруг всплыл этот невыносимый южнорязанский говор?

Ища поддержки, я взглянул на жену. Она чуть заметно пожала плечами, давая понять: решай, мол, сам. Похоже, что и на нее миллион долларов произвел магическое действие. Все-таки живем мы небогато, подумал я, и лишние деньжата нам явно не помешали бы. Маша давно уже собиралась дубленку себе купить, да и Ваське-стервецу на кооперативную квартиру неплохо бы подзаработать. Да что говорить — многие проблемы сразу бы разрешились! Скоро отпуск, можно будет путевку в капстрану взять, мир повидать, себя показать, барахлишка прикупить… Кстати, мне давно уже новый спиннинг нужен, а то старый совсем в негодность пришел… Так что же делать, а? Плюнуть на все и загнать этот букет, пока сэр из Америки не передумал? Арнольд, я думаю, не очень обидится, а Маша, мне кажется, в принципе согласна. Э-эх, была не была!..

— По рукам! — отрубил я, замахиваясь пятерней для традиционного рукопожатия с этим вымогателем, но тут…

Но тут на кухне что-то яростно зашипело, забулькало, в воздухе почувствовался резкий запах озона, за окном вдруг стало темно и мрачно, словно мир весь поместили в черные чернила — и на фоне этой черноты, густой, вязкой, клейкой, обволакивающей черноты, со стороны кухонного окна и в сторону окна нашего, гостиного, пронзая тьму холодными ослепительными протуберанцами, с треском, шипением и искрами, величаво и бесшумно проплыла тарелкообразная шаровая молния. Гладя на нее, мне сразу же вспомнилось картофельное поле близ Истринского водохранилища и прошлая суббота: столь милый теперь моему сердцу звездолет Арнольда по форме был точной копией этого ослепительного чуда природы, которое сейчас неподвижно зависло перед нами, но неподвижность эта была лишь кажущаяся, внешняя — молния вся словно бурлила внутри самой себя, вращалась различными частями своего электрического тела, являя нашим ошеломленным взорам то очертания материков, то водные артерии бассейна реки Амазонки, то прожилки кленового листа, то странные письмена на непонятном языке, — и вдруг в самом центре искрящегося, испускающего люминесцентный свет, голубого чуда возникла красная точка, которая стала быстро расширяться, увеличиваться в диаметре, и вот на меня уже взирает наглая физиономия субъекта в морковном свитере (думаю, что его видел только я) и скалит свои пораженные никотином зубы. Все ясно, догадался я, меня снова предостерегают от необдуманного шага, в котором они, видимо, усмотрели предстоящую продажу голубых роз. Словом, розы продавать мне нельзя. Не имею права. Ан нет, зло подумал я, шиш вам на постном масле, захочу — продам, а захочу — оставлю, и ничего вы мне не сможете сделать. Так-то, господа экспериментаторы, тем более, что этим я наш договор не нарушу: я ведь никому не собираюсь раскрывать тайну их приобретения. Мне почему-то вспомнилась тетя Клава, ее история с шаровой молнией (странное совпадение!), весьма необычное и ставшее теперь каким-то двусмысленным предсказание киоскерши о том, что я, мол, еще увижу свою молнию, придет время… Вот и увидел — что из того? Я ничего не мог понять. Но одно я знал совершенно точно — эта молния предназначалась для меня, и была она прислана сюда чьей-то далекой волей с вполне определенной целью.

А молния тем временем продолжала вращаться и одновременно видоизменялась. Из тарелки она постепенно превратилась в длинное веретено. Я никак не мог понять, где же она находится: у нас в комнате или за окном? Ощущение было такое, что окна вообще не существовало — только мы, молния и чернота за ней. Краем глаза я заметил, что и остальные трое участников необычной сделки стоят тут же, в комнате, и, с ужасом и восхищением взирая на голубую красавицу, которая вот-вот может рвануть и разнести всю нашу хибару на мелкие кусочки, боятся шевельнуть даже пальцем. Портрет гнусного типа в морковном свитере исчез. Значит, сейчас что-то произойдет и с самой молнией.

Я не ошибся. Еще минуты три она стреляла в нас своими электрическими протуберанцами, а потом начала медленно уходить в пустоту — туда, где ничего не было, кроме тьмы, чернил и мрака. И вот она пропала совсем, оставив после себя лишь резко ионизированный воздух. Все вновь встало на свои места — и окно, и ночь за ним (уже ночь!), и тиканье часов на стене, и вой последних троллейбусов. Как будто ничего и не было.

Нет, было, потому что теперь я знал точно: розы я продам.

— Уф! — перевел дух сэр Роберт Иванофф. — Ну и хреновины у вас тут летают…

— Наша местная достопримечательность! — тоном профессионального экскурсовода возвестил Васька. — В смету текущих расходов за голубой букет не входит.

— Васька! — строго оборвал я его. — Замолкни!

Американец снова потянул мясистым носом и восхищенно произнес:

— А воздух какой, чувствуете? Гуд воздух.

— Озон, — пожал плечами Васька. — Обычное дело во время грозы.

Я случайно взглянул на розы. Розы словно замерли в напряженном ожидании чего-то страшного.

— Давайте завершим сделку, — сказал я торопливо. — А уж потом можно и о воздухе, и о грозе, и о погоде вообще поговорить.

— Верно, отец! — похвалил меня Василий. — Дело прежде всего.

Сэр Роберт болезненно улыбнулся и дрожащей рукой вынул из кармана чековую книжку.

— О'кей, господа! Сделка есть сделка. Я готов рассчитаться с вами сию же минуту. Надеюсь, сэр Николай, никаких препятствий больше не предвидится?

— Да уж какие препятствия! — воскликнул Василий, хватая в охапку букет голубых цветов и всучивая его американцу. Тот небрежно бросил чек на миллион долларов на стол и с трепетом принял от Василия дорогой букет. Я успел прикинуть, что каждый лепесток из этого букета обошелся щедрому гостю тысяч в десять-двенадцать.

Чек, сиротливо лежащий посередине стола, действительно был на миллион долларов. Шесть нулей притягивали мой взор и вызывали дрожь во всем теле. Я взял его в руки и с интересом оглядел. Как ни был сэр Роберт занят своим приобретением, он все же уловил мою нерешительность в обращении с денежным документом.

— Вас интересует, сэр Николай, — обнажил он ровные белые зубы в снисходительной улыбке, — каким образом этот невзрачный клочок бумаги можно превратить в целый миллион? О, все очень просто. Чек рассчитан на предъявителя. Достаточно предъявить его в банке, как вам тут же выложат круглый сумма. — Он периодически сбивался и коверкал русскую речь, но мне почему-то казалось, что он это делает умышленно.

— В каком еще банке? — нахмурился Василий. — Это нам что же, в Америку переться за вашим миллионом? Нет уж, господин Иванофф, гоните наличными, или сделка не состоится.

— Погоди, Василий, — остановил я сына, — погоди, может, сэр гость…

— Зачем Америка? — искренне удивился сэр Роберт. — Не надо никакой Америка! Обращаетесь в Интернэйшнл Банк оф… — он привел замысловатое название какого-то солидного банка, — и получаете свой миллион долларз… Как! Вы не знаете, что в Москве открыт филиал этот банк? Вы меня просто удивляете, господа!.. На чеке указан адрес филиала.

Адрес, действительно, был — по-английски. И вообще, все, казалось бы, было в порядке. Но что-то свербило мою душу, не давало покоя, тревожило, слишком уж фантастической казалась сама мысль, что у нас в стране, да еще в самом ее сердце — в Москве — открыт филиал какого-то буржуйского банка, этого рассадника чуждой нам идеологии и образа жизни. Нет, этот факт требовал проверки. Я включил свой «детектор лжи» и слегка прошелся по лабиринтам сознания мистера Иваноффа. Нет, он не врал: банк, действительно, существовал и имел свое представительство в СССР. Я мысленно пожал плечами и, пряча чек в карман, сказал:

— Все в порядке, господин Иванофф, я вполне удовлетворен. Будем считать, что деловая часть разговора закончена.

— О, я рад, сэр Николай! Вы настоящий деловой человек!

У самого своего уха я услышал страстный предостерегающий шепот Василия:

— Отец! Не доверяй этому франту, требуй с него наличными…

— Отстань! — цыкнул я на него и снова обратился к гостю. — Надеюсь, господин Иванофф, вы не откажетесь отведать нашего кофе. Моя супруга великолепно готовит его… Маша, кофе готов?

— Готов, — буркнула она ворчливо откуда-то из коридора, и я сразу уловил перемену в ее голосе.

— О нет, господа, я должен ехать, — возразил новый обладатель уникального букета. — Нужно позаботиться о цветах — они стоят того. Прощайте, господа, гуд бай, сэр Николай!..

Он быстро пересек гостиную, на ходу фамильярно потрепал злого Василия, нагловато подмигнул моей жене и, торжественно неся перед собой на вытянутой руке букет голубые роз, исчез за входной дверью.

Мы смотрели ему вслед и не шевелились. Молчание было долгим, тягостным и неловким. На душе отчаянно скребли кошки, муторно выли бродячие псы и тоскливо скрипели ржавые петли садовой калитки — словом, было так, будто кто-то вилкой карябает по пустой тарелке. Словно какой-то кусок оторвали от сердца, растоптали и выбросили в мусорпровод. Хотелось выть и биться головой о дверной косяк, стихийное раздражение поднималось откуда-то изнутри и грязной мыльной пеной готово было выплеснуться наружу. Комната сразу уменьшилась, сжалась, потускнела, стала неуютной и серой, что-то погасло в ней, умерло, улетело… Недовольная физиономия жены выплыла из кухни.

— Ну что, доволен? — проворчала она. — Заработал свой миллион? И всегда ты так, ничего у меня не спросишь — все по-своему!

— Ну что завелась? — раздраженно ответил я. — Ты ж сама хотела!

— Я? А ты спросил? Может и хотела — так ты узнай сперва, спроси, посоветуйся… Ну-ка, дай сюда миллион!

Вот так просто возьми и выложи ей миллион! Здорово, да?

— Как же, держи карман шире! — огрызнулся я, еле сдерживаясь, чтобы не добавить что-нибудь похлеще.

Сын Василий тоже кипел от обуревавших его чувств.

— Ну ты, отец, и лопухнулся! Вот уж не ожидал! Я ж тебя пихал — а ты ноль эмоций. Миллион! Как же! Продинамил тебя этот фраер, этот аферист заморский, а ты лишь уши подставлял под его лапшу. Э-эх!..

— Заткнись, — зло бросил я ему и приготовился защищать свой карман от жены, которая грозно двинулась на меня с весьма серьезным намерением вырвать из него злополучный чек. Мы все трое набычились и, похоже, решили, что от слов пора переходить к делу. Кулаки, по-моему, чесались у всех. Сейчас, сейчас мы вцепимся друг другу в волосья и изольем друг на друга гнев, ярость и желчь…

Грозно и настойчиво прозвенел дверной звонок. Васька метнулся в прихожую, и в ту же минуту в комнату, грохоча и не вписываясь в повороты нашей малогабаритной квартиры, влетел пунцово-красный сэр Роберт Иванофф и, изрыгая слюну, шипение и американизированную нецензурщину, жестом оскорбленного короля Лира бросил на стол некое подобие веника.

— Вы есть жулики, господа! Да, да, жулики, все русские есть жулики! Верните мне мой чек и заберите этот ваш розы!

И тут до меня дошло. Боже! Ведь этот веник, небрежно брошенный им на стол, и есть тот самый уникальный букет голубых космических роз, еще пять минут назад лучащийся неземным фосфоресцирующим светом и благоухающий так, что хотелось обнять весь мир — теперь он безнадежно завял, засох, умер. Вот почему в наши души вселился бес гнева и противоречия — розы охраняли нас от всего дурного, от всего того, что порой накипью оседает в наших сердцах и рвется наружу в виде необузданной злости, раздражительности и плохого настроения. Розы облагораживали нас, создавали атмосферу добра, веры, терпимости, любви и понимания. Насчет Василия я точно сказать не мог — я его вообще мало видел в последние дни — а вот на Машу и на меня розы оказали воздействие неизгладимое и поистине феноменальное. Да, розы спасали нас в критических ситуациях — впрочем, таковых просто не возникало. Теперь они мертвы. И виной тому — я, продавший их этому типу, словно Фауст Мефистофилю свою душу. Поделом мне. Несчастный Арнольд! Бедная Маша, бедный, бедный я…

Сэр Роберт то багровел, то зеленел, то покрывался обильной испариной — и все вился вокруг меня, сшибая стулья и некоторые другие легкие предметы мебели, все шипел и требовал свой кровно нажитый миллион. А мы с Машей стояли и широко раскрытыми глазами смотрели друг на друга. Она тоже все поняла.

— Прости, — чуть слышно сказала она.

— Прости, — чуть слышно ответил я.

Она бережно, словно боясь сломать, взяла умерший букет и унесла его на кухню. Я вынул злополучный чек и положил его на стол.

— Возьмите ваш чек, господин Иванофф, — обратился я к ненавистному визитеру, — и соблаговолите, пожалуйста, покинуть мой дом. Наша сделка расторгнута.

Резким движением сэр Роберт Иванофф смахнул чек к себе в карман и кинул на меня исподлобья неприязненный взгляд.

— Мошенники, — процедил он сквозь зубы, но злости в его словах уже не было: возвращенный миллион, видимо, сделал свое дело. — Гуд бай, май френдз! Не поминайте лихом.

Он торопливо ринулся к выходу и исчез за входной дверью — теперь уже навсегда. А я тяжело опустился на стул и задумался. Как все гадко, мерзко, некрасиво! Как, оказывается, хрупко человеческое счастье и как легко можно разбить его одним лишь мановением руки, необдуманным поступком, дурным словом, жестом, взглядом, мыслью. И весь ужас в том, что процесс-то этот необратим: разбитое не склеишь…

— Коля! Коля, скорее! — вдруг донесся до меня испуганный, взволнованный и в то же время радостный голос Маши с кухни. — Скорее сюда!

Опять что-то стряслось! Я бросился на выручку. Влетев на кухню, я остановился как вкопанный. Моему взору представилась следующая картина.

На табуретке у стола сидела Маша с заплаканными щеками и завороженным взглядом смотрела на бывший некогда прекрасный, а теперь превращенный в облезлый веник, букет, который лежал у нее на коленях. Но что это? Нет, это уже не веник, это уже далеко не веник… На моих глазах происходило чудо: засохшие, сморщенные лепестки роз распрямлялись, разглаживались, голубели, оживали и — или мне это только показалось? — улыбались. Сухие листочки становились зелеными, колючие стебли наливались соком, весь букет оживал, дышал, благоухал, самопроизвольно шелестел лепестками и — все-таки кажется мне это или нет? — весело звенел, словно бубенчики. Или это звенит радостный, по-детски чистый и счастливый смех Маши? Она действительно смеялась, лучась веером морщинок вокруг глаз, и слезы облегчения падали на букет — не веник, заметьте, а самый настоящий, самый прекрасный в мире букет голубых роз!

— Как в сказке! — шептала она. — Помнишь — про Аленький цветочек? Я заплакала — и он ожил. Слеза что ль капнула…

Я был уверен, что это не мистификация, а самое настоящее чудо. По крайней мере, я очень, очень хотел на это надеяться.

На этом бы и закончился этот удивительный, насыщенный событиями и треволнениями и все-таки чудесный день, если бы под занавес его не омрачил этот стервец Васька. Он внезапно появился за моей спиной и басом прогудел:

— Может, вернуть американца? Ведь букет-то целехонек. Только теперь не за миллион, а за десять — ведь за чудеса платить надо…

— Пошел вон! — рявкнул я, зверея.

Глава восьмая

На следующий день я наметил встречу с Козлятиным-Боцманом. Была пятница, накрапывал мелкий колючий дождь, и ехать после работы в другой конец Москвы очень не хотелось — но дело требовало моей жертвы. И я поехал.

Винный магазин на улице Коненкова я нашел быстро. Несмотря на дождь, вход в него атаковала голодная разношерстная толпа, преимущественно мужского пола, а вдоль очереди, которая то и дело теряла свои контуры и сбивалась в кучу, патрулировали два милиционера. Еще два стояли у входа в магазин в полной боевой готовности. Невдалеке дежурила милицейская машина, в которой сидел милиционер с рацией, готовый в любой момент вызвать усиленное техникой подкрепление.

Я не долго думал, прежде чем отдал предпочтение винному магазину, нежели законному обиталищу Козлятина, обозначенному в его паспорте в графе «прописка». Зная повадки своих, кузьминских, алкашей, я мог почти безошибочно указать, в каких точках микрорайона обитает их основная масса в то или иное время суток. Этими точками могли быть либо винные магазины, либо пивнушки. В этой же местности концентратором мужского населения служил вышеозначенный винный магазин, который мне посоветовал посетить сержант Стоеросов. Затаившись несколько поодаль, я стал скрупулезно и с пристрастием просеивать сквозь зрительное сито страждущую толпу, выискивая в ней нужного мне человека. Как и следовало ожидать, в хвосте очереди его не оказалось. Не оказалось его и в первых рядах, где было заметно наибольшее оживление и где страсти накалились до предела. Ага, значит он внутри! — догадался я и стал ждать, когда находящиеся в недрах магазина счастливчики прорвутся сквозь кордон таких же, как они, но еще не отоваренных спиртным, и вырвутся на оперативный простор предмагазинного пространства.

Бежали минуты. Я уже порядком продрог и в душе клял всю эту затею, когда внезапно встретился взглядом с патрульным милиционером, сидевшим в машине у рации. Ба, да это же мой старый знакомый, сержант Стоеросов! Он улыбнулся одними углами рта, чуть заметно подмигнул и кивнул в сторону магазина, давая понять, что клиент на месте. Ответным кивком я поблагодарил его, собрал всю свою волю в кулак и приготовился ждать дальше. Наконец ожидания мои увенчались успехом: на пороге магазина, расталкивая страждущих и жаждущих, вырос человек в тельняшке и джинсах с четырьмя или пятью бутылками водки в обеих руках. Да, это был Козлятин, именно его образ остался в памяти тех нескольких бабулек, которых я «просветил» вчера. Случайный взгляд, брошенный много на Стоеросова, подтвердил мои догадки: он снова кивнул в сторону магазина.

А Козлятин тем временем, злой, довольный и красный, спускался со ступенек и, высоко подняв руки с огненной жидкостью над головой, победно взирал на толпу. Толпа шумно глотала слюну и урчала пустыми желудками. К счастливчику тут же ринулись его дружки и знакомые — те, с кем ему надлежало раздавить эти несколько поллитровок. (Надо заметить, что в такую погоду я и сам бы не прочь… впрочем, это к делу не относится.)

— Ну ты, Боцман, молоток! — гоготнул один из дружков. — Ведь больше двух на рыло не дают.

— Это тебе, Француз, не дают, а мне меньше пяти не положено. Как бывшему моряку. Усек?

Кто-то визгливо заржал.

— Слышь, Боцман, вскрой одну здесь, пустим ее по кругу, а остальное — где всегда, а? — заканючил какой-то щуплый потертый мужичок, вертясь у ног Козлятина. — А то не дойти мне…

— Вот-вот, на глазах у ментов, чтоб всех повязали, — зло отозвался Козлятин. — Потерпишь, не сдохнешь.

Оставив этих молодцов самим решать их собственные проблемы, я принялся за решение своих. Предполагаемый убийца стоял в десяти метрах от меня, и ничто не мешало мне прозондировать его мозг и докопаться до истины. Что я и не замедлил сделать.

Чего там только не было наворочено! Я чувствовал себя так, словно меня окунули в бочку с помоями, и на дне этой бочки я должен был найти маленькую невидимую иголку. Я ныряю в помои с головой, шарю вслепую рукой по дну, меня тошнит от этой мерзости, но я все ищу, ищу, ищу чего-то, потом выныриваю, хватаю ртом воздух — и снова на дно. Можете мне поверить — сравнение наиточнейшее, по крайней мере, вряд ли я испытал ощущения более острые и гадкие, если бы меня действительно окатили помоями — причем, несколько раз. Но игра стоила свеч, и я добился своего. Я откопал в памяти Козлятина-Боцмана, которая то тут, то там зияла глубокими и обширными провалами, нужную мне информацию — ту самую, которая пролила свет на участие этого типа в убийстве Паукова. И хотя мне пришлось порядком попотеть, собирая воедино разрозненные куски памяти Боцмана, я в конце концов получил довольно-таки цельную картину происшедших две недели назад событий. Моя версия подтвердилась: именно Козлятин стал причиной смерти Паукова. События в тот роковой день развивались следующим образом.

Около двух часов дня Боцман, слегка опохмелившийся после вчерашнего, стукнул пару раз в дверь квартиры Паукова. Тот долго не открывал, а когда все же открыл, то Боцман увидел, что Пауков находится под приличной мухой.

— Наклюкался уже, Паук? — со злостью произнес Боцман, входя в квартиру. — Налей полстакашка.

— Н-нету, — заикаясь, ответил Пауков и смачно рыгнул.

— Врешь, гад! — не поверил Боцман и прошел прямо в комнату. В комнате воняло так, что даже видавший виды Боцман поморщился. На столе стояли две пустые бутылки из-под водки и два грязных стакана.

— С кем жрал-то?

— С Носом, — ответил Пауков, еле ворочая языком.

— А, с этим шизанутым. На какие шиши-то?

— Да наскребли малость… Посуду пустую снесли.

— Посуду, говоришь? — сощурился Боцман, меряя Паукова взглядом. — Ну-ну…

— А ты чего заявился?

— Должок гони. Помнишь, как проспорил мне?

— Че-во-о? Какой еще должок?

Боцман нахмурился.

— Ты, Паук, шлангом не прикидывайся, а то я ведь не посмотрю, что ты инвалид, — враз напомню. — Боцман поднял свой увесистый кулак и сунул его под нос Паукову. — Ну, вспомнил?

Пауков тупо кивнул, и от этого кивка его шатнуло так, что он не удержался и упал на стол. Со стола свалилась пустая бутылка и разбилась.

— Болван, — сплюнул прямо на пол Боцман.

Пауков поднялся и исподлобья уставился на гостя. Мотало его все сильнее и сильнее.

— Чего надо-то? — проговорил он сквозь внезапно одолевшую его икоту.

— Бабки гони. Имеешь возможность отделаться трояком. Ну!

— Гол как сокол, — выдавил из себя Пауков между двумя приступами икоты. — На, обыщи. — Он вывернул карманы.

— Ладно, — тихо, но с нескрываемой угрозой произнес Боцман. — Поговорим иначе. — Он вынул из сумки некую металлоконструкцию и бросил ее на стол. — Пятерка. Почти даром отдаю. Покупай, Паук, не пожалеешь!

На столе лежал теплообменник. Это был металлический цилиндр сантиметров пятнадцати в диаметре, пронзенный сквозь оба торца обычной водопроводной трубой; сбоку цилиндр щетинился еще какими-то отростками.

— Ну что, берешь, Паук?

— На кой черт мне эта бандура?

— Сливе толкнешь. Я у него был только что, но дома не застал. Бери, Паук, не прогадаешь! Тебе за пятерку отдам, а ты Сливе за чирик толкнешь. Ну!

— А Сливе-то оно на кой ляд, чтобы он чирик просто так отстегивал?

— Дурак ты, Паук, и не лечишься. Это ж первейшая вещь в аппарате! Ты ж знаешь Сливу: сам не пьет, зато первач гонит — что твой спирт.

— Во-первых, бабок у меня и вправду нет, а во-вторых, сам толкай эту бандуру своему Сливе. Он, того и гляди, засыпется со своим аппаратом, а я вместе с ним садиться не желаю. Не желаю — и все тут! Слышь, Боцман, шел бы ты, а? Надоел — хуже некуда.

Боцман в бешенстве сжал трубу теплообменника — так, что его пальцы аж побелели.

— Значит, нету бабок, Паук? — прошипел он, сузив глаза до чуть заметных щелочек. — Или поищешь?

— Утомил, Боцман. — Паукова совсем развезло, он засыпал буквально на ходу. — Покемарить охота. К Носу сходи, может, у него что обломится.

— К Носу я обязательно схожу — потом. А пока что потрясу тебя. Давай, выкладывай все что есть.

— Иди-ка ты… — не выдержал Пауков.

— Что-о? — Физиономия Боцмана покрылась багровыми пятнами, а рука, сжимающая теплообменник, угрожающе поднялась. — Что ты, сволочь, сказал?

— Это кто сволочь? — вскинулся Пауков и навалился на Боцмана. — Это я сволочь? Да сам ты…

— Кто же? — в бешенстве прохрипел Боцман, хватая свободной рукой дружка за грудки.

— Гнида ты — вот кто!

— М-М-м…

Рука с теплообменником молниеносно взвилась вверх, и в ту же секунду на голову Паукова обрушился сильнейший удар. Раздался хруст ломаемых костей, и Пауков, теряя сознание и хрипя, рухнул на пол. Рядом валялись осколки разбитой бутылки из-под водки…

…Кто-то тряс меня за плечо. Я вздрогнул и очнулся. Передо мной стоял сержант Стоеросов.

— Я наблюдал за вами и решил, что пора вмешаться. Нашли что-нибудь?

Я кивнул.

— Это дело рук Боцмана. Только ударил он Паукова не бутылкой, на которой отпечатались пальчики Мокроносова, а стальным теплообменником. Я думаю, повторная экспертиза сможет это доказать.

— Вот оно что, — протянул Стоеросов, с интересом разглядывая меня.

— Теплообменник следует искать у некоего Сливы, специалиста по самогоноварению и поставщика этого зелья местной клиентуре. Вот только адреса его…

— Адрес Сливы мне известен, — перебил меня Стоеросов, — как, впрочем, и сам Слива… Спасибо вам, товарищ Нерусский, вы нам очень помогли.

— Пустяки, — ответил я, смутившись. — А вот вам, сержант, действительно, огромное спасибо.

— Да ладно, — отмахнулся Стоеросов. — Вы теперь куда? К Пронину?

— К нему. — Я удивился его прозорливости.

Сержант поморщился.

— Может быть, мне и не следовало бы вам этого говорить, но все же считаю своим долгом предупредить: не связывайтесь вы с этим майором. Я слышал о нем не очень хорошие вещи.

Я улыбнулся.

— Давайте говорить начистоту. Майор Пронин — подлец, но именно потому, что он подлец, я и должен повидать его во что бы то ни стало. Я обещал ему найти истинного убийцу Паукова — и я его нашел. Боюсь, сам бы он его искать не стал… Кстати, где он?

Боцман о дружками исчез, растворившись в близлежащих домах.

К следователю Пронину я попал сегодня же, решив не откладывать столь серьезного разговора на потом. К моему рассказу он отнесся с величайшим интересом, а ко мне лично — с благожелательностью и, я бы сказал, с дружеским участием.

— Вы просто молодчина, дорогой коллега, — вещал он, расплываясь в сладчайшей улыбке. — Подумать только — провернуть такое дело! Нет, о вас стоит упомянуть в рапорте, вы того заслуживаете… Кстати, вчера, прежде чем покинуть эти стены, вы, уважаемый Николай Николаевич, обещали достать доказательства невиновности Мокроносова. Ваш рассказ любопытен, и я склонен поверить ему, но одной моей веры на суде будет недостаточно. Нужны доказательства. Они у вас есть? Я так думаю, что в качестве вещественного доказательства вины Козлятина могло бы служить орудие совершенного им преступления, то есть пресловутый теплообменник — но где его найти? Вам известно только прозвище самогонщика, которому Козлятин сбыл свой агрегат, — Слива, — и все: ни адреса, ни настоящего имени. Этого, согласитесь, мало, чтобы разыскать человека, и тем более деталь якобы созданного им самогонного аппарата.

— Сведения об этом человеке имеются в местном отделении милиции, — сказал я. — Им известно и его полное имя, и его место жительства. — Я заметил, как он нахмурился. — Кроме того, и Козлятин, и Мокроносов наверняка знают этого алхимика… Послушайте, майор, перестаньте, в конце концов, играть со мной в кошки-мышки! — не выдержал я. — Создается такое впечатление, что вы любыми путями пытаетесь увильнуть от расследования, ищете хоть какую-нибудь зацепку, чтобы не дать делу дальнейшего хода. Что, опять, скажете, сроки поджимают? Некогда, да и неохота, возиться в этом дерьме? А невинного человека сажать — на это у вас и время, и охота есть? Ведь в ваши руки судьбы людей вверяют, а вы… Эх, вы!..

Мои слова все-таки возымели действие. Я видел, как он смутился. А это уже, согласитесь, кое-что. Несколько минут он молча ходил по кабинету, насупив брови и боясь встретиться со мной взглядом. Наконец он остановился как раз напротив меня.

— Хорошо, Николай Николаевич, — сказал следователь Пронин, и я впервые услышал в его голосе человеческие нотки, — я доведу это дело до конца. Обещаю вам. Позвоните в понедельник, я сообщу вам результаты расследования. В неофициальном порядке, конечно, сами понимаете…

Мне ничего не оставалось, как поверить румяному майору. Кто знает, может, хорошее в нем возобладает и перетянет, наконец, плохое.

Увы, моим надеждам не суждено было сбыться. В понедельник, опять-таки после работы, я решил лично повидать майора Пронина, предпочитая беседу с глазу на глаз телефонным разговорам. Но дежуривший у входа милиционер не пустил меня наверх, заявив, что следователь Пронин отсутствует и будет отсутствовать до конца недели. Что мне еще оставалось делать, кроме как положиться на свой безотказный «детектор лжи»? Я прозондировал мозг дежурного и выявил лживость его сообщения: майор Пронин в это самое время сидел у себя в кабинете и меня — лично меня! — велел к себе не пускать ни под каким видом. Что ж, придется идти на хитрости. Я пересек узкую улочку, остановился в тени какого-то подъезда и приготовился к длительному ожиданию. Должен же он когда-нибудь выйти оттуда! Ждать мне пришлось около часа. Наверное, он заметил меня еще раньше, из какого-нибудь окна, или дежурный сообщил ему, что «тот самый тип» караулит напротив, — словом, не успел майор выйти, как сразу же юркнул в стоявшую у подъезда «волгу» и тут же умчался, дав полный газ. А я, несолоно хлебавши, вышел на середину безлюдной улочки и вдруг почувствовал приступ неудержимого веселья. Ведь кому сказать, что следователь по особо опасным делам избегает меня, словно муха хищника-паука, — поднимут же на смех!

Майора я поймал только через два дня. То ли он ослабил бдительность, то ли понадеялся на судьбу, но только в среду я столкнулся с ним нос к носу при входе в его контору. Он понял, что влип, и не стал разыгрывать комедию.

— Идемте, — бросил он на ходу и быстрым шагом направился к себе. Пока мы шли, я проник в его сознание и как следует поворошил там. К концу нашего недолгого пути я уже знал все.

Войдя в кабинет, он резко повернулся и, с неприязнью глядя мне в глаза, выпалил:

— Послушайте, гражданин Нерусский, в вашей самодеятельности нет теперь никакого смысла. Дело закрыто и передано в суд, Козлятин к убийству Паукова оказался непричастен, в то время как вина Мокроносова полностью доказана. Более того, Мокроносов сознался.

— Сознался?!

— По крайней мере, он не отрицает такой возможности. Мокроносов подтвердил, что в том состоянии, в котором он тогда находился, им вполне мог быть нанесен удар бутылкой.

— Так мог или был нанесен? — ухватился я за соломинку.

— Мог или был нанесен — какая разница? Главное — есть вещественное доказательство: отпечатки пальцев убийцы на бутылке из-под водки, которой был убит Пауков.

Да, ловко плел паутину этот проходимец. Но сегодня я намеревался дать ему бой по всему фронту, перейти в решительное наступление, прижать его в угол и разбить наголову. У меня перед ним было два огромных преимущества: первое — я знал о нем гораздо больше, чем он думал, и второе — в глубине души он все-таки считал меня шарлатаном, а я таковым не являлся.

Одно из главных условий победы — брать быка за рога, пока он еще тепленький. Что я и не замедлил сделать. Изобразив на лице сатанинскую (как мне казалось) ухмылку, я нагло расселся в его кресле и не спеша, так, как будто бы между прочим, спросил:

— А что, Сергей Тимофеевич, родной дядя Козлятина действительно занимает очень ответственный пост в одном крупном союзном министерстве, или я его с кем-то спутал? Не слышу?

Кровь отхлынула от его лица, а глаза его потемнели. Если его сейчас не хватит удар, решил я, то это будет просто чудом. Значит, я попал в самую точку.

— А вот какой мне сон вчера приснился, — продолжал я. — Будто бы вызывает вас к себе ваш шеф и говорит: «Что же это вы, батенька, поклеп на честного человека возводите, а? Поторопились вы с Козлятиным, видит Бог, поторопились. Чист он перед законом». И тут он вам на ушко шепчет, что-де Козлятин-то не простой смертный, а единственный племянник весьма и весьма ответственного товарища Икс из одного очень солидного министерства, и что преступником он быть никак не может, ибо болен он, и болезнь эта нуждается в срочном и немедленном лечении. Не помните, Сергей Тимофеевич, в какой именно санаторий отправили невинного Козлятина? В Ялту? В Пицунду? Или, может быть, в Ниццу? А то, знаете, сон какой-то нечеткий, самое важное-то и не высветилось. Что с вами, Сергей Тимофеевич, вы прямо весь как-то осунулись, позеленели? Вам дурно?

Майора Пронина шатало. Мой «сон» ему пришелся явно не по вкусу. Однако у меня не было жалости к этому скользкому типу — мне хотелось его уничтожить. Но он, оказывается, еще способен был кусаться.

— Все это вас, гражданин Нерусский, — глухо произнес он, — никоим образом не касается. Да, Козлятин признан больным и отправлен на лечение в Крым. В этом нет ничего противозаконного. А что касается родственных связей вышеозначенного Козлятина, то о мифическом «дяде» из министерства впервые я услышал именно от вас и именно сейчас, сию минуту. По поводу же методов ведения следствия я с вами, как в человеком посторонним, вообще говорить не желаю.

Я видел, что формально он прав, и что-либо изменить в создавшейся ситуации я, пожалуй, был не в силах, но как следует проучить его я был просто обязан.

— Нет, Сергей Тимофеевич, о методах ведения следствия вам все же придется со мной поговорить, потому как методы, вами применяемые, являются преступными, я же, как гражданин и советский человек, мимо преступления проходить не имею права. Вспомните, пожалуйста, дело аферистки Крутой. Вспомнили? Отлично! А теперь скажите, какая сумма находилась в конверте, который вам передал незнакомый мужчина у входа в метро «Таганская-кольцевая» 17 апреля сего года? Не помните? Хорошо, подскажу: триста пятьдесят рэ. Так, далее. Третьего мая, прямо в кабинете, сидя в этом самом кресле, вы приняли от гражданки Вислоуховой конверт на сумму пятьсот тридцать рэ… Продолжать?

Майору стало совсем худо. Одной рукой он ухватился за сердце, второй — за стол, чтобы не упасть, а головой в это самое время начал усиленно мотать, что, видимо, означало: нет, продолжать, мол, не надо. Что ж, я человек добрый и отходчивый.

Я встал и направился к выходу. У самой двери остановился и, в упор глядя на поверженного врага, жестко произнес:

— Учтите, майор, судьба Мокроносова целиком на вашей совести. Если через две недели с него не снимут обвинения в убийстве, я снова приду в этот кабинет и продолжу перечисление полученных вами конвертов, а их было, поверьте мне, ох как немало! Прощайте.

Но еще прежде, чем истекли эти две недели, произошли события, избавившие меня от необходимости еще раз встречаться с майором Прониным.

Глава девятая

Я настолько увлекся расследованием этого гнусного убийства, что пропустил даже традиционную рыбалку, посещение которой считал делом более важным, чем сон, еда и — даже страшно признаться — работа. Но мои телепатические способности настолько перевернули всю мою жизнь, что невозможное стало обыденным, а в повседневность стали вкрадываться такие невероятные изменения, о каких я раньше даже помыслить боялся.

Во-первых, я перестал терпеть издевки и смешки Балбесова, и в один прекрасный момент осадил его так крепко, что он стал обращаться ко мне только на «вы» и исключительно по работе, а в глазах его затаилось нескрываемое любопытство, разбавленное изрядной дозой чисто животного страха. Во-вторых, я посмел выразить свое несогласие с мнением нашего шефа, Евграфа Юрьевича, чего ранее себе позволить никогда не мог. Инцидент возник из-за пустяка: один из пунктов квартального отчета вызвал у меня сомнения, и я его высказал. Воспринят этот факт нашими сотрудниками (кроме, разве, самого Евграфа Юрьевича) был с затаенным дыханием и раскрытыми ртами. Еще бы! Я осмелился сделать то, чего до меня не делал никто. Самым же знаменательным оказался финал инцидента: шеф отказался от своего мнения и принял мое. Этим я нанес Балбесову еще один удар, окончательно сокрушивший его. В коридорах при виде меня сотрудники стали шушукаться и откровенно тыкать пальцами. Но я сносил эти знаки внимания и милостиво разрешал им бесплатно восхищаться мною.

Как-то на институтской доске объявлений появилась запись о том, что через два дня нас посетит великий шахматист, непобедимый гроссмейстер Иванов-Бельгийский. После обширной вступительной части и рассказа о своем тернистом пути к вершинам шахматного Олимпа гений намеревался снизойти до местных любителей шахмат и дать им непродолжительный сеанс одновременной игры. Разговоры о предстоящем визите великого гроссмейстера велись в каждом закутке, знатоки и признанные мастера древней индийской игры досконально разбирали знаменитые партии Иванова-Бельгийского, пытаясь понять его стиль, методы защиты и нападения. Откуда-то из недр письменных столов выплыли пыльные шахматные доски с комплектами фигур, на треть и более замененных предметами, к шахматам не имеющими никакого отношения. Бурные дебаты и обсуждения с проигрыванием наиболее выдающихся партий Иванова-Бельгийского велись даже в туалетах, причем общему шахматному вирусу поддались не только мужчины, но и значительная часть прекрасной половины рода человеческого.

Я сейчас уже не помню, что именно толкнуло меня на эту авантюру и когда в моей голове засела эта безрассудная мысль, но в день проведения встречи с великим шахматистом моя фамилия красовалась в списке желающих принять участие в сеансе одновременной игры. Друзья и знакомые при встрече косились на меня, хлопали по плечу и качали головами: дерзай, мол, Коля, в душе мы с тобой. Следует сразу же оговориться: в последний раз я сидел за шахматной доской где-то классе в третьем, так что о способе передвижения некоторых фигур я имел довольно-таки смутное представление. Словом, в шахматы я играть не умел. Полагаю, что сей безрассудный шаг я предпринял исключительно в расчете на свое шестое чувство — телепатию. Именно его я намеревался использовать в предстоящем поединке с признанным мастером шахматных баталий. Не имея практических навыков в этом виде спорта и абсолютно не зная теории, я надеялся строить свою защиту — о нападении я и не помышлял, — опираясь на богатый опыт противника и попутно раскрывая все его замыслы.

И вот настал тот знаменательный день. Если еще вчера в мужских разговорах наряду с шахматной тематикой уверенно конкурировали такие извечные темы, как женщины, пьянки и анекдоты, то сегодня все это ушло на второй план — остались только шахматы. Еще бы! Поди, не каждый день и не в каждый институт приезжает такой корифей от шахмат, как Иванов-Бельгийский!

К шести часам вечера конференц-зал был набит до отказа. Великий гроссмейстер, как и все уважающие себя знаменитости, позволил себе опоздать на сорок минут, но, несмотря на его опоздание, ни один из любителей шахмат не посмел возроптать против этой задержки. Когда на сцену слегка вихляющей походкой вышел чрезвычайно худой, высокий, чем-то недовольный субъект и скучающе-надменным взглядом окинул всех присутствующих, зал взорвался овациями. Субъект терпеливо принял причитающуюся ему долю народного восхищения, затем поднял руку и толкнул вялую, никому не нужную речь часика этак на полтора. Где-то около восьми прямо на сцене установили шесть столов, один из которых предстояло занять мне. Несмотря на уже довольно-таки поздний час ни один человек не покинул помещения — ведь именно сейчас начиналось самое интересное. Весь зал затаил дыхание в предвкушении грандиозного зрелища. И пока избранные, в число которых затесался и я, занимали места на сцене, шахматный гений подкреплялся за кулисами черным кофе и бутербродами с красной икрой, причем сия скромная трапеза оплачивалась за счет профсоюзных средств, а значит — за наш счет. Но такова традиция — гостя надо угощать. Слегка «заморив червячка» и сразу повеселев, Иванов-Бельгийский выскочил на сцену и деловито потер руки.

— Тэк-с, начнем, — произнес он, когда все шесть соперников были усажены за столы спинами к залу.

Справа от меня сидел Апоносов, большой, грузный человек с усами рукомойником и бровями, напоминающими крылья орла, — тот самый Апоносов, который ходил в начальниках у футбольного феномена Завмагова; слева нетерпеливо ерзал шустрый очкарик с ежиком на голове по фамилии Пепсиколов, из патентно-лицензионного отдела. Остальных трех смельчаков я разглядеть не успел.

Сеанс начался. Великий Иванов-Бельгийский легко порхал по сцене (потом, из компетентных источников, я выяснил, что в кофе, им питый, был подмешан коньяк) и, снисходительно ухмыляясь, ловко передвигал фигуры. Игра шла быстро. Его пятеро партнеров пыхтели, краснели, бледнели, скрипели стульями и зубами, морщили высокоинтеллектуальные лбы, делали ходы, тут же забирали их обратно, снова ходили, теряли слона или, скажем, ферзя, сокрушенно качали головами и обреченно разводили руками. Шестой же, то есть я, лихорадочно копался в шахматных мозгах великого гроссмейстера. К величайшему моему удивлению львиную долю его сознания занимали не шахматы, а красная икра, бразильский кофе и предстоящая поездка в Рио-де-Жанейро. О шахматах он вообще мало думал и, как я понял, играл большей частью руками, а не головой. В его памяти был зафиксирован целый ряд комбинаций, порой довольно сложных, которые он автоматически извлекал и использовал по мере надобности, но все эти защиты, гамбиты и тому подобные «иты» были привнесены извне, позаимствованы у других, может быть, менее удачливых, но зато более богатых оригинальными идеями и собственными разработками, шахматистов. Словом, гроссмейстер Иванов-Бельгийский был просто ловким (в хорошем смысле этого слова) малым, виртуозно владеющим техникой игры, но совершенно далеким от шахмат как вида искусства.

Черпая информацию в его обширной памяти, я имел возможность раскрыть его тайные замыслы и тем самым предотвратить их осуществление, спасая ту или иную фигуру и нарушая развитие той или иной комбинации, на которую он возлагал надежду. Я не играл, а всячески мешал ему разделаться со мной, чем приводил его в недоумение и раздражение. К чести его надо заметить, что к девяти часам он разделался почти со всеми своими соперниками, а когда стрелка перевалила через зенит циферблата, на сцене осталось только трое: я, Иванов-Бельгийский и Пепсиколов. Последний был напряжен до предела, постоянно листал какие-то тетрадки, записные книжки, брошюры, что-то высчитывал на карманном микрокалькуляторе, перекладывал многочисленные шпаргалки из кармана в карман и как две капли воды походил на студента, сдающего экзамен по сопромату. Но он уже был обречен — это нетрудно было заметить глазу даже такого дилетанта, каковым являлся я. И вот он наконец, красный, потный, удрученный неудачей и все-таки счастливый, покинул сцену. Я остался один на один с гроссмейстером. Спинным мозгом я чувствовал пристальное внимание зала к своей персоне — зал не дышал. А я истекал потом и сомнениями. Иванов-Бельгийский хмурился, откровенно смотрел на часы и выражал явное свое неудовольствие по поводу моего упрямства. Я же вдруг понял, что это уже не просто упрямство, а дело чести всего нашего института. Я представлял интересы не только свои, но и своих побежденных товарищей, своих коллег по работе, отрасли народного хозяйства, наконец. На мою спину сейчас смотрит тысяча пар глаз — смотрит не мигая, с надеждой, тревогой и ожиданием. Теперь я просто не имел права проиграть. Но и о выигрыше я не смел помыслить. Когда нас осталось только двое, он перестал метаться по сцене и уселся напротив меня. Игра приняла ожесточенный характер: на карту был поставлен его престиж.

Моя тактика страшно раздражала его. Я только защищался, но защищался бессистемно, без какой бы то ни было определенной цели — и это-то ввергало его в недоумение и сбивало с толку. Вот он двинул ладью по левому краю. Ага, вместе со слоном и пешкой готовит ловушку моему коню! Не выйдет, господин гроссмейстер… Конь сделал отчаянный скачок через ряд чужих пешек и замер где-то в середине его обороны. Он мысленно чертыхнулся, но я отчетливо «услышал» это на фоне заметно потускневших мыслей об икре, кофе и Бразилии. И снова попытки достать моего коня — и опять неудача. Убегая, я попутно и совершенно случайно съел его пешку и слона. Он же все больше и больше терял бдительность и осторожность, в его голове засела навязчивая идея — уничтожить моего коня во что бы то ни стало. А конь тем временем носился по его тылам и создавал панику при вражеском дворе его короля. В его глазах появилось беспокойство, смешанное с подозрением. Он никак не мог понять, что же я из себя представляю: профана, действия которого совершенно невозможно предсказать из-за его глупости, либо тонкого и умелого игрока, скрывающего свою личину под маской дилетанта. Ему бы двинуть все свои силы на моего короля, а он зачем-то погнался за конем. Словом… Словом, как-то так само собой получилось, но мы вдруг оба с недоумением обнаружили, что мой отчаянный конь загнал его короля в угол и… Да, это был мат! Мат, которого ни он, ни я поначалу даже не заметили…

Что тут началось! Шум, гам, беготня, поздравления, удивление, чьи-то руки, фотоаппараты — и вопросы, вопросы, вопросы… Бедного Иванова-Бельгийского совсем затерли и оттеснили в сторону. Никто и не заметил, как он исчез.

Это поистине был мой триумф. Все произошло столь молниеносно, что я не успел даже как следует удивиться. А когда до меня дошел все-таки весь смысл происходящего, я вдруг возгордился самим собой и понял, что шахматная карьера для меня — это дело вполне реальное. А почему бы, черт возьми, и нет?! Пока тянется этот эксперимент, я мог бы легко разделаться со многими видными деятелями этого вида спорта и — кто знает? — стать чемпионом, пусть даже и местного значения. Нет, этот вопрос обязательно надо продумать, обязательно…

Наши институтские шахматные фанаты хотели было нести меня до дома на руках, но я категорически запротестовал, после чего они с явной неохотой спустили меня с небес на твердь земную. Домой я вернулся лишь в начале двенадцатого ночи.

Чествование новой шахматной звезды продолжалось и весь следующий день. Нескончаемым потоком шли ко мне почитатели моего таланта, причем многие из тех, кто раньше меня даже замечать не хотел, жали теперь мне руки и сыпали поздравлениями. Апоносов, всегда надменный и неприступный, и тот снизошел до легкого похлопывания по плечу и одобрительного ворчания. И даже Завмагов, сияя своей ряхоподобной физиономией, первым сломал лед отчуждения и нанес визит вежливости.

— Ну ты, старик, и дал! — выразил он свое восхищение. — Не ожидал.

Что же касается моих ближайших коллег по работе, то Балбесов и Петя-Петушок почему-то решили разделить со мной все тяготы триумфатора и героя дня и приняли на себя часть предназначенных мне поздравлений, за что я им остался весьма благодарен. Тамара же Андреевна вилась вокруг меня, сияя обворожительной (как она сама думала) улыбкой и сыпля комплиментами, и была, по-моему, на седьмом небе от счастья. Еще бы! Пол-института имело возможность лицезреть ее сегодня! Не было одного лишь Евграфа Юрьевича. Как выяснилось чуть позже, он укатил в местную командировку и обещал быть завтра.

Кульминацией дня был звонок поверженного мною гроссмейстера Иванова-Бельгийского и предложение выступить с ним в паре на предстоящем вскоре международном состязании на приз… в общем, какой-то там приз. Я надулся, как индюк, и обещал дать ответ в самом ближайшем будущем. И даже не имея возможности читать мысли по телефону, я по его тону понял, что мои слова большого удовольствия ему не доставили. Но, согласитесь, после столь сокрушительной победы мне как-то не к лицу было сломя голову кидаться на любую авантюру, и хотя в глубине души я конечно же сразу принял предложение моего вчерашнего соперника (разумеется, поеду, куда же я денусь! ведь Бразилия же!), то тон выдержать я все же считал необходимым. Мол, пусть знают наших!

Но утром следующего дня ореол славы и почета вокруг моей особы внезапно рассыпался и оставил лишь некий неприятный осадок в душах всех, кто так или иначе оказался причастен к этому делу. И виной тому стал Евграф Юрьевич. Не успел я войти в помещение нашей лаборатории, как меня пронзил пристальный взгляд моего шефа. «И не стыдно?» — как бы спрашивал этот взгляд. И я вдруг понял, что да, стыдно, но что ж теперь делать, раз все так получилось…

— Проходите, проходите, дорогой Николай Николаевич, — сказал он вслух, не опуская глаз и не моргая. — Проходите и садитесь. — Я прошел и сел, но сел почему-то не на свое рабочее место, а на стул рядом со столом шефа. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Удивили вы меня, Николай Николаевич, право же, не ожидал. Как же вам это удалось?

Я развел руками и слегка пожал плечами.

— Да знаете ли… — я замялся, трепеща перед шефом всем своим нутром. — Я и сам не ожидал.

— Вот как? — усмехнулся шеф. — Интересное дельце. А знаете что, Николай Николаевич, я ведь тоже в молодости в шахматишки поигрывал. Не желаете ли партейку сыграть? — вдруг спросил он и извлек откуда-то из-под стола шахматную доску с уже расставленными фигурами. — А?

Надо заметить, шеф всегда ставил меня в тупик своим поведением. Вот и сейчас: я ожидал от него всего что угодно, вплоть до выговора с занесением (хотя, вроде бы, и не за что), но такого… Нет, моей фантазии на такое не хватило бы. И если уж говорить честно, то я опешил.

— Как! Прямо сейчас? Здесь? — спросил я, не веря своим ушам.

— А почему бы, собственно, и нет? — спросил он.

Тамара Андреевна ойкнула, Балбесов захихикал и запрядал ушами от восторга, а Петя-Петушок сотворил такое, от чего человек, знающий его, наверняка бы пришел в неописуемый ужас, — он выключил плейер и снял наушники, а лицо его приняло осмысленное выражение. В этот самый момент в помещение заглянуло еще несколько человек (принесла ж их нелегкая!), чтобы выразить мне свое восхищение и если надо — предложить взаймы, — и тоже замерли в изумлении, услышав предложение шефа. Все смотрели на меня и ждали, что же я отвечу. А ответить я мог только одним — согласием, ибо теперь я не просто старший инженер Нерусский, а шахматный гений, и ответь я сейчас отказом, несмываемое пятно легло бы на мою репутацию как человека смелого и бесстрашного. Я просто обязан был принять вызов Евграфа Юрьевича, невзирая на то, что он начальник, а я подчиненный, невзирая на рабочее время, невзирая на явно провокационный характер самого предложения — невзирая ни на что. И я принял его.

— Согласен! — махнул я рукой. — Была не была!

— Три партии, идет? — тут же подхватил Евграф Юрьевич, прищуривая один глаз.

— Идет! — снова махнул я. — Э-эх, гулять так гулять!

Шеф тотчас же освободил свой стол от посторонних предметов, оставив только шахматную доску, и деловито предложил:

— Играйте белыми, Николай Николаевич. Уступаю.

— Нет, ну зачем же, — проявил я великодушие. — Я могу и черными. С Ивановым-Бельгийским я играл именно черными.

— О! — Евграф Юрьевич понимающе кивнул. — Я понимаю — черные приносят счастье. Именно поэтому и уступите их мне: я очень боюсь проиграть. Особенно вам.

В его словах звучала какая-то двусмысленность, но я никак не мог уловить ее смысл. Тем более, что его мозг был закрыт для меня.

И тут я вдруг осознал всю глубину пропасти, в которую увлекал меня Евграф Юрьевич. Ведь я не смогу прочесть ни одной его мысли, и, значит, я обречен на верный проигрыш: играть в шахматы я практически не умел. Даже если шеф не ахти какой игрок, то хуже меня он все равно не сыграет — хуже, как говорится, некуда. Более того, я оказался в положении даже худшем, чем некий герой одной из песен Высоцкого, который мог себе позволить ненароком бицепс обнажить, мне же не дано было даже этого удовольствия — как-никак соперник был моим шефом. Одним словом, я понял, что дело стремительно и бесповоротно мчится к катастрофе.

Я с треском проиграл все три партии. Евграф Юрьевич разделал меня под орех — причем так, что я даже глазом моргнуть не успел. Все закончилось за какие-нибудь пятнадцать минут. Даже я, совершеннейший профан в шахматном деле, понял, насколько сильно играл мой шеф. Его комбинации были блестящи, стремительны и неожиданны. Шесть-семь ходов — и мне объявлялся мат. И какой мат! Любо-дорого посмотреть. Но самое обидное, самое неприятное было в другом. Весь мой позор проистекал в присутствии не только моих ближайших коллег по работе, но и множества других, порой совершенно посторонних, лиц, припершихся с утра пораньше лицезреть гения в моем лице и насладиться общением с ним. Более того, как только весть о необычном турнире разнеслась по институту, толпы любопытных тут же хлынули в наше малогабаритное и совершенно не предназначенное для подобных паломничеств помещение. Таким образом, к концу третьей партии мне в затылок дышало не менее полусотни жадных до зрелищ ртов. Третий мат исторг у толпы шахматных болельщиков жуткий стон, в котором сквозило и разочарование, и сожаление, и страстное желание залить горе вином, и порядком испугавшее меня намерение определенной части сотрудников, преимущественно мужского пола, намылить мне шею за халтуру, обман и надувательство. Я был окончательно уничтожен.

С победой закончив турнир, Евграф Юрьевич поднялся и удивленным взглядом окинул помещение. Толпа тут же притихла и затаилась в ожидании.

— Вы что, все ко мне? — спросил он тоном проголодавшегося людоеда.

Толпа все поняла и безропотно стала рассасываться, попутно обливая меня презрением, жалостью и возгласами типа «э-эх!», «халтурщик!» и «ну что, съел?» Когда мы остались в своем первоначальном составе, то есть впятером, шеф произнес, небрежно смахивая шахматы в ящик стола:

— А теперь за работу, Николай Николаевич, за работу. Хватит предаваться забавам — не место, да и не время.

Хороши забавы! Можно сказать, в душу плюнул, растоптал, выставил на всеобщий позор, унизил на глазах у всего института — и это у него называется забавой! Впрочем, и я хорош, нечего было хвост распускать, словно павлин. Ведь если на то пошло, то у Иванова-Бельгийского я выиграл обманом, применив недозволенный прием, что-то вроде допинга — вот за то и страдаю. Если уж рассудить по справедливости, то я получил по заслугам. Рано или поздно все равно бы все открылось — ведь эксперимент не вечен, — и тогда мне пришлось бы краснеть не перед своими коллегами по работе, а, скорее всего, перед лицом всего мира — на каком-нибудь международном шахматном турнире — в Рио-де-Жанейро, Буэнос-Айресе или, скажем, в Нью-Васюках. Слава Богу, а также благодетелю моему, Евграфу Юрьевичу, что все закончилось, еще толком и не успев начаться. Я наконец понял, что лучшего выхода для себя из этого дурацкого положения я бы и желать не мог. Как говорится, что Бог ни делает — все к лучшему. Так что будем уповать на Бога, случай и шефа моего, наимудрейшего Евграфа Юрьевича.

В тот же день я позвонил Иванову-Бельгийскому и отказался от участия в предстоящем турнире, сославшись на внезапную командировку, срочную, длительную и очень-очень далекую. Мне кажется, гроссмейстер вздохнул с облегчением — по крайней мере, выражая сожаление, он горячо, и даже слишком горячо поблагодарил меня за этот звонок.

Шахматная эпопея закончилась также быстро, как и началась. И если уж быть до конца справедливым, то одно благое дело (не считая, конечно, звонка гроссмейстеру) я все же сделал в тот злополучный день: Балбесов просто сиял от восторга, смакуя мое падение с пьедестала. Что ж, если смысл жизни заключен в благодеяниях, оказываемых нами нашим ближним, то в тот день, судя по Балбесову, смысл жизни был постигнут мною весьма основательно.

К концу дня судьба преподнесла мне еще одну неожиданность, вернее — сюрприз. Не успел я войти в собственную квартиру, как нос к носу столкнулся с женой моей Машей, которая заговорщически подмигнула, выпучила глаза и громко зашептала мне в самое ухо:

— Там тебя гость дожидается. Говорит, на рыбалке познакомились. Странный какой-то, все молчит да улыбается.

Сердце мое забилось с бешеной силой. Нежели он?..

Я влетел в комнату, забыв снять один ботинок. Навстречу мне поднялся улыбающийся человек в безупречной тройке и с массивными часами на цепочке в жилетном кармане. «Павел Буре», — вспомнил я. Мы крепко обнялись.

«Здравствуй, Николай!» — родилось в моем мозгу его приветствие.

«Рад тебя видеть, Арнольд!» — ответил я.

«Вот я и прилетел — как обещал».

«А если бы не обещал — не прилетел?»

«Прилетел. Куда бы я делся?»

«Спасибо, что не забыл меня».

«Да я только о тебе и думал все это время. У меня ведь настоящих друзей нет. Ты первый».

«И у меня с друзьями не густо. Выпьешь?»

«Не откажусь».

Тут я заметил, что Маша стоит в дверях и с удивлением смотрит на нас. Пожалуй, наш немой диалог был слишком необычен для нее, поэтому я решил ввести в обиход обычную человеческую речь — в целях конспирации и удобства общения с представительницей прекрасного пола, коей являлась моя супруга. Арнольд мысленно поддержал мое начинание.

— Познакомься, Маша, это Арнольд Иванович, мой самый лучший друг.

— Весьма польщен, сударыня, встречей с вами, — галантно поклонился Арнольд, а потом повернулся ко мне. — Только мы уже полтора часа как знакомы. — Он улыбнулся. — Так-то.

— Правда, за эти полтора часа, — добавила Маша, — твой лучший друг и трех слов не проронил. Все молчит и молчит, словно воды в рот набрал. Только и сказал, что познакомился с тобой на рыбалке.

Я развел руками.

— Верно, неразговорчивый он, но уж каков есть.

— Молчанье — золото, — улыбнулся Арнольд своей обворожительной улыбкой.

— А вы знаете, Арнольд Иванович, Коля ведь о вас мне ничего не говорил. Правда, он часто заводит знакомства во время своих рыбалок, но ни о ком он не отзывался, как о своем лучшем друге. И ни один из его знакомых не навещал нас. Вы первый.

— Вот как? Очень, очень рад, что на мою долю выпала такая честь — быть первым. Что ж ты, Николай, своей очаровательной супруге о лучшем друге не рассказал? Нехорошо как-то получилось. — Он хитро сощурился.

— Ну и не рассказал, — буркнул я. — Сам ведь говорил…

— Что-что? — переспросил Арнольд. — Не слышу, что ты там бормочешь?.. Вы знаете, любезная Мария Константиновна, он ведь не многим лучше меня — тоже молчун еще тот. Двое суток просидел с ним бок о бок, и если бы не осетр, который вдруг клюнул на его удочку, я бы, наверное, так его голоса и не услышал. Уставится в поплавок, замрет — и часами может сидеть, не шелохнувшись. Вот это, я понимаю, выдержка, не то что у меня. А вообще-то, по секрету вам скажу, — он наклонился и зашептал ей на ухо, — он мужик ничего, можете не сомневаться.

Маша весело рассмеялась.

— А я и не сомневаюсь.

— Ну, хорош шептаться, — проворчал я. — Тоже мне — трех слов не проронил. Зато сейчас наверстал за все предыдущие часы.

— Все, все, молчу, — зачастил Арнольд, дурачась. — Забылся. Каюсь.

— Поужинаете с нами? — предложила Маша гостю. — Я пельменей наварила. Сибирских, с маслом.

— Не откажусь, дорогая хозяюшка. Давно я пельмешек не едал.

«Во, заливает!» — подумал я. После сегодняшнего краха моих шахматных надежд настроение у меня было никудышнее, но беззаботная болтовня Арнольда делала свое дело: тучи на моем горизонте постепенно рассеивались, а честолюбивые планы, связанные с чемпионским титулом, казались теперь такой пустой, никчемной, бессмысленной суетой, что я даже рассмеялся.

— Смейся, смейся, — сказал Арнольд, — только настоящих сибирских пельменей, я уверен, тебе отведывать не приходилось, это лишь коренным сибирякам дано.

Маша направилась было на кухню, но я остановил ее жестом руки.

— Может, по случаю приезда дорогого гостя… а?.. у нас, кажется, где-то было, с майских праздников оставалось…

Маша нарочито сердито покачала головой.

— Ну что с вами поделаешь! Ладно уж, раз такое дело — и я к вам присоединюсь.

— Вот это по-нашему! — в один голос воскликнули мы с Арнольдом.

— Какое единство взглядов и вкусов! — рассмеялась Маша и вышла.

«А розы-то стоят!» — подумал Арнольд, кивая на букет космических цветов. Я смущенно опустил глаза.

«Стоят… Только, знаешь, я чуть было их…»

«Знаю, все знаю. Главное — что ты все понял».

«Спасибо Маше, она их спасла».

«У тебя прекрасная жена. Береги ее».

Через четверть часа мы уже сидели втроем за столом, с аппетитом уминая горячие пельмени, запивая их мускатом и весело болтая о всякой чепухе. А по телевизору тем временем, создавая удачный фон нашей непринужденной беседе, шла то ли двадцатая, то ли тридцать пятая серия бразильского киносериала «Рабыня Изаура».

Арнольд сыпал перлами красноречия и был сама любезность. По-моему, он не ударил бы в грязь лицом и на приеме у самого папы римского. По крайней мере, от его молчаливости не осталось и следа. Словом, вечер пролетел удачно и незаметно, и когда Арнольд вдруг стал прощаться, я с удивлением обнаружил, что скоро полночь.

— Я провожу, — сказал я, одеваясь.

— Вы на машине, Арнольд Иванович? — опросила Маша. — А то, знаете, милиция…

— Нет, что вы, Мария Константиновна, какая там машина! Да вы не волнуйтесь, я совершенно трезв. — Он понизил голос до шепота. — Я на летающей тарелке.

Она улыбнулась и погрозила ему пальцем.

— Ах вы, хитрец! Только знаете, Арнольд Иванович, никому не говорите, что вы на этой, на тарелочке прилетели.

Арнольд рассмеялся, а я, честно говоря, замер от неожиданности.

— Это почему же? — поинтересовался гость.

— Все равно никто не поверит, — сказала Маша. — Слишком уж вы земной — наш, словом. Скорее, Николай за инопланетянина сойдет, чем вы.

Арнольд от души расхохотался.

— Позволите счесть это за комплимент? — спросил он, нахохотавшись вволю.

— Разумеется! — ответила Маша. — Разумеется, это ваше достоинство. К сожалению, не каждый человек может называться настоящим землянином… Я надеюсь, ваша тарелочка еще посетит наше скромное обиталище?

Арнольд сразу стал серьезным.

— Я не хотел бы обнадеживать вас, Мария Константиновна, но если у меня появится хоть малейшая возможность повидать вас с Николаем, я обязательно воспользуюсь ею. Признаюсь, я бы очень хотел этого. Поверьте, — если, конечно, вы сможете поверить человеку, которого впервые увидели лишь несколько часов назад, — вы с Николаем — самые близкие для меня люди. Я ведь один в мире, как перст — ни друзей, ни родных, ни семьи. Все летаю по свету, как… — Он махнул рукой.

— Приезжайте! Мы будем вас ждать. Правда, Коля?

— Правда, — кивнул я.

— Не обещаю, — ответил Арнольд, — но очень, очень буду стараться. Прощайте, любезная хозяюшка!..

Когда мы вышли на улицу, я спросил его:

— Ты правда прилетишь еще, Арнольд?

Он грустно покачал головой.

— Нет, Николай, больше мы не увидимся. Скоро закончится эксперимент, и всякие контакты с тобой станут невозможными. Это закон. Но, поверь, я не кривил душой, когда называл вас с Машей самыми близкими для меня людьми. У меня действительно никого, кроме вас, нет. Так уж сложилась моя судьба.

— Жаль. Очень жаль… Постой, Арнольд, а где ж твоя тарелка-то?

— Да здесь недалеко, за углом.

— Как, ты ее прямо так, на улице, и оставил? — удивился я.

— Зачем на улице? Здесь у вас стройка есть, так на ней, если не ошибаюсь, не то что случайного прохожего — строителя увидеть невозможно. Как это у вас называется — стройка века, что ли? По-моему, точнее не назовешь, боюсь даже, что и за век не управятся. Так вот на этой стройке я и оставил свою колымагу.

При призрачном свете луны мы добрались, наконец, до заброшенной стройки, проникли сквозь дыру в заборе на ее территорию и увидели звездолет — тот самый звездолет, при взгляде на который у меня вдруг сжалось сердце. Мы обнялись — в последний раз.

— Прощай, Арнольд!

— Прощай, Николай!

Через десять минут космический аппарат бесшумно поднялся с покинутого строителями фундамента недостроенного дома и унес в безбрежные просторы Вселенной моего лучшего и единственного друга — теперь уже навсегда. Звездолет пришельцев растаял в ночной мгле, словно призрак.

Я медленно поплелся домой, пиная пустую консервную банку по ночной московской улице. Какой-то нервный тип высунулся из окна и выразил не очень вежливое пожелание, чтобы я сходил куда-то очень и очень далеко и надолго, но я не расслышал — куда именно. Мне было грустно.

Глава десятая

Никаких особенных причин не ездить в эти выходные на рыбалку у меня не было. Я просто забыл о ней, а когда вспомнил, поезд, как говорится, уже ушел. Из головы не выходил визит Арнольда и его слова о том, что мы больше никогда не увидимся. И зачем он их сказал? Ведь мог бы обнадежить, как обнадеживает врач обреченного больного. И был бы это уже не обман, а акт гуманности. Впрочем, у них там на Большом Колесе истина, возможно, дороже самой гуманной, самой человечной лжи — кто знает?

Маша не мешала мне предаваться грусти и печальным мыслям, безошибочно постигая мое состояние не умом, а каким-то чисто женским, интуитивным чутьем, которое ее никогда не обманывало. Весь день сыпал мерзкий, холодный, напоминающий осень дождь, еще больше усугубляя мое гадкое расположение духа.

Чтобы как-то развеяться, я решил навестить все-таки того филателиста с Авиамоторной (ну уж теперь мне не то что майор Пронин — сам комиссар Мегрэ помешать не сможет!). Маша вздохнула и отпустила меня, сама же решила повидать свою сестру, которая жила то ли в Химках-Ховрино, то ли в Коровино-Фуниково. Василий третий день гулял на проводах и домой носа не показывал.

На Авиамоторной филателиста я не нашел. Словоохотливый сосед сообщил, что он буквально три дня назад переехал в центр, и поспешил дать мне его новый адрес. Я поблагодарил и отбыл на поиски неуловимого филателиста. Нашел я его не сразу, проплутав некоторое время по уже начавшим сгущаться сумеркам; жил он, как выяснилось, в двух шагах от гостиницы «Россия».

Когда я вновь вышел на улицу, просидев у старого коллекционера битых четыре часа, на Москву уже опустилась ночь. Свинцовые тучи обложили город, сократив световой день на несколько часов и заметно приблизив наступление темноты. Сырые, безлюдные тротуары гулко вторили моим одиноком шагам и отражали холодный свет уличных фонарей своими гладкими, чистыми, чуть ли не зеркальными от влаги, асфальтовыми лентами. Дождь прекратился, но воздух был насыщен влагой до такой степени, что я не удивился, если бы из-за угла вдруг выплыла какая-нибудь рыбина или, скажем, медуза, как в знаменитой книге Габриэля Маркеса.

Марками я увлекался с детства. Впрочем, в те далекие безмятежные времена у нас каждый второй мальчишка бегал с дешевым кляссером под мышкой, в котором лежало что-нибудь эдакое, особенное, и все мы знали, что вон у того есть «колония», которую он отдаст только за три «Америки» или, в крайнем случае, за две «Африки» («Гвинею» не предлагать!), а у этого есть полная серия (все двадцать шесть!) бабочек княжества Фуджейра, которую он готов махнуть исключительно на серию афганских цветов; «Польша», «Румыния» и «Чехословакия» шли штука за две «наших». Изредка на нашем марочном рынке всплывала какая-нибудь экзотика вроде «Ньясы», «Кохинхины», «Фернандо По», «Занзибара» или «Оттоманской империи». Да, золотое было время!.. С тех пор большинство бывших мальчишек забросили потрепанные кляссеры на чердаки и вспоминают об увлечении детства лишь по великим праздникам, и то не каждый год. Я же сохранил в своей душе эту страсть по сей день и, признаюсь, не жалею об этом.

Идя к ближайшему метро по темным сырым переулкам, я мысленно был все еще там, у старого чудака-филателиста, вызывая в памяти десятки и десятки марок, которые только что длинной чередой пронеслись перед моим восхищенным взором. Я ясно видел их: потертые, прошедшие через многочисленные руки, порой теряющие ценность из-за повреждения перфорации, но тем не менее представляющие немалый исторический интерес, — и целые, не тронутые ничьей посторонней рукой и лишь пожелтевшие от времени и длительного хранения в пыльных альбомах экземпляры — все это целительным бальзамом изливалось на мою страждущую душу и отвлекало от печальных дум. Я шел и никак не мог вспомнить, каким же годом датирована та итальянская марка с портретами Гитлера и Муссолини, и сколько экземпляров из бесконечной серии с изображением профиля Гинденбурга удалось собрать моему коллекционеру — тридцать шесть или тридцать восемь?..

— Эй, отец, курево есть? — услышал я вдруг грубый, резкий голос.

Я остановился. На противоположной стороне улицы, чуть впереди, четко обозначились три фигуры молодых парней из клана «металлистов» — длинные, мокрые сосульки волос, ржавые цепи, заклепки, наручники, кожаные куртки и плакат «Трэш — норма жизни!» Меня взяло сомнение, знают ли они вообще, что такое «трэш» (я-то знал, и причем весьма основательно — благодаря Василию, который с утра до ночи гонял свой «Панасоник»), и уж совершенно не был я уверен, что какой-то стиль музыки, пусть даже и «трэш», может и должен быть нормой жизни. Вся эта демонстрация — дань моде, — решил я, — не более. При встрече с такими молодчиками я обычно старался обходить их стороной и не задевать, дабы не быть задетым самому, но в данном случае вопрос был обращен лично ко мне и не ответить на него я не мог.

— Не курю, — соврал я, хотя курева у меня, действительно, не было. Я пошел было дальше, но тут же услышал, как кто-то из них зло процедил сквозь зубы:

— Жлоб! — и добавил нечто длинное и неподдающееся воспроизведению на бумаге.

Мне бы пройти мимо и сделать вид, что я ничего не слышал, но какой-то дурацкий авантюризм и совершенно никчемное сейчас чувство собственного достоинства толкнули меня на этот опрометчивый шаг — я остановился, пересек узкую улочку, проник телепатическим щупом в мозг каждого из них и вдруг брякнул со злорадством и решимостью утопленника:

— Это кто, я жлоб? А пачку «Винстона» кто зажал, тоже я, скажешь?

— Чево-о? — удивленно промычал один из них, тот, что с наручниками на поясе. — Какую еще пачку? Ты что, спятил, предок?

— Ну, я тебе, положим, не предок, — распалялся я все больше, — а пачку ты у Кинга свистнул, из его сумки, десять минут назад, когда вы у «Зарядья» терлись. Вру, скажешь?

— Послушай, Дэн, что он несет? — спросил у приятеля Кинг, тот что постарше и поздоровее.

— А я почем знаю? — Дэн с нескрываемой злобой смотрел на меня, кулаки его сжались и захрустели от напряжения.

Кинг открыл свою утыканную медными заклепками сумку и нахмурился.

— Пачки нет. Дэн, твоя работа?

— Да ты чего, Кинг, поверил этому плешивому? — закипятился Дэн, скорчив мину оскорбленного до глубины души праведника. — Да чтоб я…

Но Кинг не слушал его. Он в упор и с неприязнью смотрел на меня и также сжимал кулаки.

— Ладно, с Дэном я разберусь, и если он действительно спер сигареты, он свое получит. Мне другое интересно: ты-то откуда знаешь об этой пачке, а?

«Ах ты, сопляк! — возмутился я в глубине души. — Ты мне еще допрос учинять будешь!..»

— Вы чего, мужики, пачку «Винстона» зажали? — встрял третий «металлист» — тот, что с плакатом.

— Умри, — оборвал его Кинг и снова уставился на меня. — Ну так как же, плешивый?

— Ну хорошо, пусть я плешивый, — усмехнулся я недобро, с каждым словом увязая в этой опасной трясине все глубже и глубже, — зато чужих кассет, Кинг, я не продавал. Так сколько Левон тебе за нее отсыпал? Двести целковых, если не ошибаюсь?

Кинг грозно двинулся на меня.

— Ну ты, ублюдок, — зашипел он, — заткни свою пасть, пока я тебе зубы не проредил.

— Это он о чем? — спросил молодчик с плакатом, подозрительно косясь на Кинга. — Это он что, о моей кассете? А, Кинг?

— Да цела твоя кассета, Сынок, цела! Отвяжись! — Кинг собрал своей пятерней плащ у меня на груди и с силой сжал его в кулаке. — Ты откуда взялся, плешивый? Тебя что, Слон подослал?

— Убери руки, Кинг, — промычал я, трепыхаясь в его клешне, словно муха в паутине, — и в ваши делишки со Слоном меня не путай. Слон влип со своими камешками, и ты, Кинг, знаешь это не хуже меня.

— Вот оно что! — злорадно произнес Дэн, приближаясь к Кингу. — А я все никак не мог понять, Кинг, куда же это наши…

Сильный удар в челюсть отбросил меня на середину мостовой. Кинг подул на левый кулак и повернулся к Дэну.

— И ты веришь этому гаду? Да это же мент, у него на роже написано!

— Мент? — Дэн задумался. — Ну, тогда другой разговор.

Я, кажется, слегка переиграл. Даже не слегка, а очень даже основательно. Единственное, на что я рассчитывал — это немного проучить этих лохматых грубиянов, но дело вдруг обернулось таким образом, что проучили меня — и проучили весьма прилично. Вместо того, чтобы приступить к выяснению отношений с Кингом, Дэн при слове «мент» внезапно весь ощерился и по-кошачьи стал подбираться ко мне. Я в этот самый момент пытался встать на четвереньки, но страшный удар ногой поддых вновь свалил меня на мокрый асфальт. Я больно ударился затылком о парапет и на миг потерял сознание. Но только на миг — уже в следующий момент я увидел перекошенные злобой и яростью лица Дэна и Кинга и их мелькающие в воздухе ноги. Ноги не просто мелькали — ноги месили мое бедное тело. В какой именно момент к ним присоединился Сынок, я не заметил, так как во избежание еще более крупных неприятностей, грозящих увечьями, я обхватил голову руками и сжался в комок. Было мокро, больно и очень скверно на душе.

— Ну что, плешивый, расскажешь нам, откуда узнал о Слоне, камешках и кассете? — тяжело переводя дыхание, прохрипел Кинг (или Дэн — я уже плохо соображал).

Я услышал, как у самого моего уха взвизгнули тормоза, донесся торопливый топот убегающих ног, крик «Стой!» и испуганный вопль кого-то из троих поклонников «трэша».

— Скипаем, мужики! Менты!..

Бить меня перестали, чьи-то заботливые руки помогли мне подняться. Ребра мои гудели, а под глазом набухал синяк. Хотелось выпить чего-нибудь крепкого.

— Что же вы, Николай Николаевич, лезете на рожон? — услышал я очень знакомый укоризненный голос. — В вашем-то возрасте…

Я наконец окончательно открыл глаза (правый катастрофически заплывал) и к своему величайшему удивлению увидел сержанта Стоеросова в полной милицейской экипировке.

— Вы?! — только и смог выдавить из себя я.

— Нет, папа римский, — отрезал сержант не очень вежливо, приводя мой плащ в порядок. — Ну вот скажите мне, Нерусский, что вы к ним прицепились? А?

Я пожал плечами и тут же застонал от боли: левое заломило и заныло, словно по нему только что катком проехались.

— Вот-вот, — произнес Стоеросов, качая головой, — хорошо хоть ребра целы остались, и мозги, кажется, все на месте. Садитесь в машину!

— Зачем?

— Все вопросы потом. Садитесь! — В тоне его звучал приказ, который ослушаться я оказался не в состоянии.

Прямо посередине безлюдной ночной улочки блестела «восьмерка» с милицейскими опознавательными знаками и традиционным синим «маяком» на крыше. В машине никого не было — значит, решил я, Стоеросов приехал один. Я повиновался и занял место рядом с сидением водителя. Сержант сел за руль, и легкий автомобиль рванул с места.

— Куда вы меня везете? — с тревогой опросил я.

— Тех троих шалопаев вы, значит, не испугались, — Стоеросов усмехнулся и покосился в мою сторону, — а мне — блюстителю порядка — веры у вас нет. Так, что ли? Не волнуйтесь, Николай Николаевич, домой мы едем, домой. Доставлю вас в целости и сохранности. Тем более, что вас уже заждались.

— Кто? Жена?

— Мария Константиновна останется на ночь у своей сестры, — бесстрастно произнес сержант Стоеросов.

— Так кто же? — удивился я.

На всякий случай я решил порыться в мыслях моего собеседника, но натолкнулся на непреодолимую стену: мозг сержанта был полностью заблокирован. Я почувствовал неясную тревогу.

— Не нужно было вам упоминать про Слона, — вдруг сказал Стоеросов. — И про камешки с кассетой не нужно. Не вашего ума это дело.

— А вы откуда… — у меня аж дух перехватило от неожиданности. Не мог он этого слышать, не мог!

— А вы вон у него спросите, — кивнул он на заднее сидение. — Он знает.

Я оглянулся. Сзади, как раз за моей спиной, сидел тот самый тип в морковном свитере и глумливо так, преехидненько лыбился. Я шарахнулся вперед и чуть было не боднул лобовое стекло своей непутевой головой.

— Тише, тише, Николай Николаевич! — изрек Стоеросов, не отрывая взгляда от мокрого асфальта. — Главное в нашем деле — не суетиться. Хочу вас обрадовать: ваши мытарства подходят к концу.

— Кто вы? — глухо опросил я.

— А вы еще не догадались? — Стоеросов усмехнулся и мягким, добродушным взглядом прошелся по мне. — Сейчас узнаете. Кстати, вот и ваш дом. Приехали. Прошу на выход, Николай Николаевич!

Автомобиль затормозил у самого моего подъезда. (Интересно, откуда он знает, где я живу?) Он вышел первым.

— А этот? — спросил я, кивая головой на заднее сидение.

— Не понял? — недоуменно вскинул брови сержант Стоеросов. — Вы о ком это, Николай Николаевич?

На заднем сидении никого не было. Опять исчез!

— А где…

— Вот что, — довольно-таки грубо оборвал меня Стоеросов, впиваясь глазами в мой живот, — хватит нести чушь и быстрее поднимайтесь наверх. Мой долг — доставить вас домой.

Что-то подобное я уже слышал — вот только от кого?..

— А если я не хочу домой? — решил воспротивиться я. — Тогда что?

— Хотите, — уверенно сказал сержант, или кем он там был еще. — И давайте не будем.

Ладно, решил я, не будем, тем более, что сержант был мне симпатичен и несмотря ни на что внушая доверие. Его я не боялся. Поднявшись на свой этаж, я открыл дверь своим ключом. Сержант неотлучно сопровождал меня и вошел в квартиру следом за мной. В коридоре было темно, но вот из гостиной… Из гостиной стлался неяркий свет торшера. Неужели Маша вернулась? Или стервец Васька объявился? Я открыл дверь в комнату и остановился, как вкопанный.

В спину мне многозначительно дышал сержант Стоеросов.

Такое иногда бывает во сне. Встречаются люди, незнакомые между собой и которые никогда не могут встретиться наяву, но которых знаешь ты — порознь. Встречаются — и оказывается, что они знакомы уже тысячу лет, но ты-то отлично понимаешь, что все это не так, бред какой-то, что вот этот давно уже умер, а вон тот пятнадцать лет как в ФРГ укатил — не могут они пересечься, как никогда не пересекаются параллельные прямые. Наяву — не могут, а во сне — пересекаются.

То, что увидел я, войдя в гостиную, было похоже на сон. В комнате сидело несколько человек. Если бы я увидел здесь, в этой самой комнате, каждого из них, но порознь, я бы с этим еще кое-как смирился, но они были вместе, а вот это-то как раз и выходило за рамки реального, посюстороннего.

Их было трое — не считая Стоеросова, хотя считать его, как выяснилось чуть позже, следовало тоже. Слева, у журнального столика, сидел Евграф Юрьевич, мой шеф и бессменный начальник, на диване, аккуратно сложив руки на коленях, расположилась тетя Клава, а у окна, облокотившись на подоконник, стоял… кто бы вы думали? Мокроносов! Последний не только не мог, но и не должен был здесь находиться — ведь он…

— Позвольте, — удивился я, — ведь вы же в тюрьме!

Мокроносов мягко улыбнулся. (И совсем он не похож на алкаша, с чего я взял?)

— Дражайший мой Николай Николаевич! Вашими молитвами и вашими заботами следователь Пронин провел таки новое расследование и установил полную мою невиновность. Так-то! И освободили меня в законном порядке.

— В законном? — еще больше удивился я. — А что, могло быть освобождение незаконное? Побег, что ли?

— Именно побег! — обрадовался Мокроносов моей сообразительности. — Вот голова-то!

— Прямо мафия какая-то, — проворчал я, обводя всю честную компанию подозрительным взглядом. — Вы что, все заодно? А, Евграф Юрьевич? Вы тоже с ними?

— И-и, да он, кажись, так ничего и не понял! — полуудивленно, полувопросительно пропела тетя Клава, глядя на моего шефа. — Ну ни капельки!

Евграф Юрьевич хлопнул ладонью по коленке, засопел и грузно поднялся с кресла.

— Так, — сурово произнес он, глядя мне в глаза сверлящим взглядом, — Довольно пустых разговоров, пора ставить точки над «i». Хочу вам официально заявить, уважаемый Николай Николаевич: эксперимент закончен.

Если бы не Стоеросов, я бы наверное упал. По крайней мере, меня качнуло так, будто под моими ногами разверзлась земля. Эксперимент! Вот, оказывается, в чем смысл всего происходящего, вот магическое слово, которому подчинена вся моя жизнь — зримо или незримо — последние недели. Еще вчера Арнольд говорил, что эксперимент скоро закончится, а я не понял, не сообразил, что скоро — это может быть завтра, сию минуту, через три часа, и вот теперь от неожиданности пучу на них глаза и хватаю ртом воздух, словно рыба, выброшенная волной на берег. На них? Боже! Ведь выходит, что они — и Евграф Юрьевич, мой шеф, и тетя Клава, моя соседка по подъезду и продавщица в киоске «Союзпечать», и Мокроносов, горький пьяница, только что освобожденный из-под следствия, и Стоеросов, сержант милиции, — все они — оттуда?.. Есть от чего с ума сойти! Наверное, у меня был настолько дурацкий вид, что тетя Клава хихикнула и сказала моему шефу:

— Ну что ж, реакция этого молодого человека лишний раз подтверждает мнение Центра о высоком уровне засекреченности нашей агентуры на планете Земля.

— Не болтайте лишнего, — строго сказал Евграф Юрьевич, не сводя с меня пристального взгляда. — Николай Николаевич, вы проработали со мной много лет и наверняка согласитесь: все, что я ни делаю, всегда серьезно. Вы не раз уже имели возможность убедиться, что я шутить не люблю, хотя бы в той же истории с шахматами. (Да, с шахматами он меня здорово поддел!) Поэтому прошу вас отнестись ко всему здесь происходящему с максимальной ответственностью. Да, вы правы, все мы действительно оттуда — с Большого Колеса, хотя вы и поняли это только сейчас, когда мы сами раскрылись перед вами. Что ж, это делает честь нашей системе конспирации, здесь я совершенно согласен с Клавдией Аполлинариевной. Только не думайте, Николай Николаевич, что вы видите весь состав нашей агентуры на Земле — ничего подобно, сеть наших секретных работников на вашей планете огромна и охватывает Землю всю без исключения, наши люди есть в каждом городе, каждом государстве, каждой более или менее значимой общественной организации, включая всевозможные партии, профсоюзы и народные фронты; наиболее искусные агенты работают во всех земных правительствах. Вы читали о масонах, которые проникают во все сферы жизни, не считаясь с государственными границами и огромными расстояниями? Так вот, наши люди есть и среди масонов. Мы всюду и везде. И здесь, в этом городе, нас тоже немало. Вы же видите перед собой только тех, с кем вам лично пришлось иметь дело. — Евграф Юрьевич не спеша прошелся по комнате, чувствуя себя здесь полным хозяином. — Это небольшое вступление я счел необходимым сделать, уважаемый Николай Николаевич, для того, чтобы вы ясно себе представляли, с кем имеете дело и какова наша роль в вашей судьбе и судьбе эксперимента. Теперь о самом эксперименте. Мне, как главе небольшой группы наших сотрудников здесь, на Земле, часть из которых вы имеете честь видеть, поручено завершить эксперимент, или, иначе, лишить вас телепатической способности. Это произойдет здесь, в этой самой квартире, — но чуть позже. Мы подключим вас к специальному прибору (тут только я заметил, что на столе стоит небольшой перламутровый ящичек величиной с тестер) и проведем операцию тихо, безболезненно и незаметно для вас. Вы уснете, а когда проснетесь, все уже будет кончено. Но это, повторяю, будет позже, а пока вам дается право и возможность задать нам несколько вопросов. Надеюсь, у вас, Николай Николаевич, их должно быть немало. Спрашивайте, ибо это единственная возможность для вас почерпнуть уникальную информацию — официальный контакт с вами будет прерван навсегда. Итак?

В последнее время жизнь постоянно преподносила мне сюрпризы, поэтому я готов был к любым неожиданностям, но то, что я услышал сейчас, повергло меня в крайнюю степень удивления и растерянности. Сознавать, что вся наша земная жизнь находится под пристальным вниманием инопланетной цивилизации, причем их эмиссары сотнями и тысячами внедрены в земное человечество, было жутко и страшно. Впечатление от этой новости перечеркнуло даже эффект от увиденного мною сборища на моей квартире. Я-то думал, что наблюдение за мной и всей Землей в целом ведется исключительно из Космоса, с их орбитальных станций, а вышло совсем иначе. Сильный озноб прошил все мое тело. Я поежился от внезапного холода, прошел к телевизору, махнул рукой и не стал его включать, остановился у журнального столика и плюхнулся в свое любимое кресло. Четыре пары глаз неотрывно следили за мной.

Вопрос родился сам собой. Смущаясь и борясь с волнением, я произнес:

— Ваше появление здесь, граждане секретные агенты, действительно неожиданно. По крайней мере, именно вас, именно здесь и именно в этом качестве я ожидал увидеть менее всего. Но не это главное. Вступив в контакт с цивилизацией Большого Колеса, я приучил себя к неожиданностям. И все же ваши слова, Евграф Юрьевич, поразили меня в самое сердце. А посему у меня возник к вам вполне резонный вопрос: какова цель вашего присутствия на Земле?

Ответ, по-видимому, у них был готов давно.

— Цель одна — наблюдение, — ответил Евграф Юрьевич. — Пассивное, созерцательное наблюдение — и ничего более. Нам строжайше запрещено вмешиваться в земные судьбы в качестве инопланетян.

— В качестве инопланетян? — не понял я.

— Именно. Ибо в качестве землян, за которых мы выдаем себя, мы вмешиваться должны и обязаны. Это неизбежно. Мы участвуем в земной жизни на равных с вами правах, и каждый из нас несет определенную нагрузку, возложенную на наши плечи Центром. — Евграф Юрьевич ткнул пальцем в потолок, давая мне понять, что Центр — это где-то на Большом Колесе. — Я — заведующий лабораторией одного из ваших НИИ и стопроцентный администратор, Клавдия Аполлинариевна — киоскер и душа-человек, сержант Стоеросов — бравый служака, а Илья Петрович, — он кивнул на Мокроносова, — деклассированный элемент, пьяница и кандидат в преступники.

Первые трое вопросов у меня не вызвали, но вот с Мокроносовым, по-моему, было не все в порядке.

— Вы что, действительно, алкоголик? — спросил я его.

— Увы, — развел он руками и печально улыбнулся.

— И вы по-настоящему пьете эту гадость?

— Пью, проклятую, пью — литрами, ведрами и цистернами. Пью вот уже тридцать лет. Таково задание Центра.

— Но ведь вы же гробите себя!..

— Успокойтесь, Николай Николаевич, — вмешался мой шеф, — наша медицина имеет возможность защитить здоровье секретных сотрудников на отдаленных планетах нашей Галактики. Против вашего алкоголя существует наше противоядие, практически нейтрализующее негативное действие спиртного. Здоровье гражданина Мокроносова вне опасности.

— А как же следствие? Ведь он же мог загреметь в тюрьму!

— Вызволили бы. Не волнуйтесь, Николай Николаевич, такие мелочи решаются у нас в рабочем порядке. — Шеф не спеша мерил комнату своими тяжелыми шагами. — Я предвижу еще один вопрос, уважаемый коллега, я не ошибся?

— Да, я хотел бы…

— Так вот, отвечаю. Наша внешность изменена в соответствии с общепринятым стандартом земного человека. Все-таки, как бы не были наши люди похожи на ваших, земных, отличия сразу же бросаются в глаза. В целях конспирации разведчикам, длительное время работающим на планете Земля, делают специальные пластические операции. Надеюсь, это понятно.

Я кивнул. В памяти вдруг возник субъект в морковном свитере, постоянно преследующий меня, — и я тут же получил ответ на свою мысль:

— Это не человек, это — фантом. Призрак, приведение, некий образ, рожденный в вашем сознании мощным внеземным умственным потенциалом. Таким потенциалом снабжены мы, секретные сотрудники Центра. Этот потенциал способен создавать подобные фантомы и делать их «видимыми» для того или иного индивидуума или группы индивидуумов. Вы такой способности лишены.

Я снова кивнул. Теперь я понял все — и странные, совершенно неожиданные появления этого типа на моем пути, и его многочисленные попытки покончить жизнь самоубийством под колесами автомобиля, и тот факт, что на его выходки реагировал только я и никто больше, — ведь он был невидим для других. Но одно мне все же оставалось непонятным: зачем вообще им понадобилось подсовывать мне этого типа?

— А вот зачем, — снова отвечая на мои мысли, произнес Евграф Юрьевич. — Ваши действия иногда достигали некоего опасного предела, и чтобы предостеречь вас от необдуманных поступков, мы вынуждены были периодически напоминать вам о своем существовании и неослабном контроле за вами. Вспомните: фантом всегда появлялся в критических ситуациях, именно в те моменты, когда вы готовы были проговориться случайному собеседнику о своем шестом чувстве или своими действиями раскрыть нашу общую тайну. Правда, этим наши методы воздействия не ограничивались. (Я вспомнил верблюдов, царский червонец, шаровую молнию.) Ну да Бог с ними, с методами. — Шеф шумно перевел дыхание, взглянул на часы, покачал головой и продолжил: — Времени у нас в обрез, поэтому буду говорить по существу. Впоследствии у вас, уважаемый коллега, возможно возникнет еще ряд вопросов, поэтому, предупреждая некоторые из них, я расскажу вам еще кое-что, касающееся нашей деятельности на Земле. Как я уже говорил, цель нашего присутствия на вашей планете — это наблюдение за процессами, происходящими как в социальной сфере человеческой деятельности, так и в жизни всей планеты в целом, ибо судьба Земли как астрономической единицы неразрывно связана с судьбой человечества. Но, повторяю, наблюдение это чисто пассивное. В какие бы переделки ни попадали наши разведчики и свидетелями каких бы ужасных событий они ни стали, им под страхом смерти запрещено вмешиваться в естественный ход текущих событий. Поэтому на эту ответственную работу отбираются только самые надежные, самые проверенные, самые выдержанные сотрудники. Благодаря совершеннейшим техническим средствам, а также широкой сети нашей агентуры здесь мы знаем о Земле исключительно все. И, честно признаюсь, порой трудно сдерживаться, видя несправедливость, беззакония, горе и не имея права вмешиваться. — Евграф Юрьевич замолчал и несколько минут ходил по комнате молча. — Правда, был один прецедент, когда Совет в виде исключения решил вмешаться в ход вашей земной истории, но, поверьте, уважаемый Николай Николаевич, сделано это было из чисто гуманных соображений.

— Вот как? — искренне удивился я.

— Именно так. Это произошло в 1944 году, на исходе Второй мировой войны. Надо отдать должное ювелирной работе наших специалистов: мир так никогда и не узнал об этом случае. Дело в том, — он сделал значительную паузу, — что в этом предпоследнем военном году в двух воюющих государствах — Германии и России — почти одновременно было сделано одно и то же открытие — создана атомная бомба.

— Что?! — вскочил я. — Как — бомба?!

— Успокойтесь, Николай Николаевич, — жестом руки остановил мой порыв Евграф Юрьевич, — это давно уже кануло в лету и, что самое главное, навсегда вычеркнуто из земной истории, науки и памяти людей, причастных к этому открытию. Поверьте, у нас есть средства добиться этого.

— Но ведь это невозможно! — попытался возразить я.

— Возможно. Как то, что бомба была создана уже в сорок четвертом году одновременно в двух местах, так и то, что мы сумели предотвратить катастрофу. Да-да, Николай Николаевич, такое оружие в руках двух враждующих государств — это неминуемая катастрофа. Земной мир был на грани уничтожения, вы должны это уяснить себе очень четко. Не думайте, что Совет легко пошел на вмешательство в ваши дела, прежде чем решиться на этот шаг, он долгое время выжидал, взвешивая все «за» и «против», и когда иного выхода спасти вашу цивилизацию не было, когда мир вплотную подошел к последней черте — свое веское слово сказали наши опер-специалисты, уничтожившие даже память о страшной бомбе.

— Но ведь через год эта же бомба была создана американцами!

— Совершенно верно. Но Совет не счел нужным вмешиваться в этот раз. Не вмешался он и тогда, когда ядерное оружие было создано в вашей стране вторично. Видимо, анализ ситуации показал, что миру не грозит катастрофа.

— А как же Хиросима? Это разве не катастрофа? И разве ваша пассивность не явилась причиной ядерной трагедии?

Евграф Юрьевич покачал головой.

— Не стоит взваливать свою вину на плечи другого, дорогой Николай Николаевич. Причина этой трагедии не в нашей пассивности, а в вашей агрессивности.

— Но ведь вы же могли вмешаться, и не было бы…

— Да, — перебил меня мой шеф, — мы могли вмешаться, и не было бы десятков и сотен концлагерей, не было бы ужасов Второй мировой войны и миллионов погибших, не было бы бездарных правителей, жестоких тиранов и кровавых диктатур. Да, мы могли вмешаться, если бы триста пятьдесят лет тому назад не вступили в Межгалактическую Конвенцию и не подписали Космический Пакт о невмешательстве во внутренние дела инопланетных цивилизаций. Возможны только два исключения: просьба о помощи и возможность гибели цивилизации. Ситуация сорок четвертого года как раз отвечала второму исключению.

— Вы считаете, что наша цивилизация могла погибнуть? — спросил я с дрожью в голосе.

Евграф Юрьевич снова покачал головой.

— Это не я считаю, и даже не Совет. Возможная катастрофа с последующей гибелью вашей земной цивилизации смоделирована, спрогнозирована, рассчитана до мельчайших подробностей и с поразительной точностью. Поверьте мне, дорогой Николай Николаевич, наша наука способна делать такие прогнозы. При создании модели ядерной катастрофы были учтены даже самые незначительные, на первый взгляд совершенно мизерные факторы, включая характеры, намерения и хронические заболевания лидеров обоих враждующих государств. Так-то. И только получив стопроцентную гарантию, что катастрофа неизбежна, Совет принял решение о вмешательстве. Учтите, вмешательство осуществлялось при строжайшем контроле со стороны членов Межгалактической Конвенции. Ни один из нас — секретных сотрудников Центра — ни разу не нарушал инструкцию о невмешательстве — иначе бы возник инцидент, могущий повлечь за собой очень строгие санкции по отношению к Совету и Большому Колесу в целом, вплоть до исключения из состава Межгалактической Конвенции.

— Да что это за Конвенция такая? — спросил я. — Почему нам, землянам, о ней ничего не известно?

Евграф Юрьевич снисходительно улыбнулся.

— Ну, вам еще рано думать об этой организации — разберитесь сначала в своих собственных делах. Но раз вы задали вопрос, я все же отвечу — вкратце. Межгалактическая Конвенция — это орган, объединяющий высокоразвитые цивилизации на основе миролюбия, равных прав, взаимопомощи и взаимовыгодного сотрудничества. Цель — решение важных вопросов, выходящих за рамки каждой цивилизации в отдельности, а также координация действий при совместном выступлении против или за кого-либо и чего-либо. Межгалактической Конвенцией принят ряд документов, одним из которых является Пакт о невмешательстве. Все эти документы составляют Единый Космический Кодекс, выполнять который обязаны все без исключения члены Конвенции. Что же касается Земли, то ваша цивилизация сочтена незрелой, неразвитой, примитивной и к контактам с иными мирами не готовой. По крайнею мере, так считалось до сих пор.

— Есть надежда, что эта оценка будет пересмотрена? — с волнением спросил я.

Евграф Юрьевич не ответил. Он как-то очень внимательно посмотрел на меня, отошел к окну, сокрушенно покачал головой, глядя на вновь начавшийся дождь, и вдруг сказал, не оборачиваясь:

— А розы, дорогой Николай Николаевич, у вас все стоят. Это хорошо, очень хорошо. Это просто прекрасно!

Розы у меня, действительно, все также стояли в хрустальной вазе, словно я их вчера только срезал с куста — свежие, небесно-голубые, приветливые, в капельках росы. Мне всегда казалось, что они улыбаются.

Шеф оторвался от окна и испытующе посмотрел мне в глаза. Остальные трое участников необычной беседы молча наблюдали за нами, изредка кивая головами в знак одобрения сказанных шефом слов.

— Теперь что касаются вашего вопроса, дорогой коллега, — произнес Евграф Юрьевич. — Вопрос этот очень непростой, поверьте мне, и решением его сейчас занимаются величайшие умы Большого Колеса. Собственно, проведенный с вами эксперимент как раз и должен был внести ясность в решение этой проблемы.

— Вот как? — удивился я. — Я и не думал, что все это так серьезно.

— Хорошо, приоткрою завесу тайны еще на один дюйм… А может кваском угостите, а, Николай Николаевич? — вдруг взмолился Евграф Юрьевич.

— Действительно, Нерусский, — встрял Стоеросов, — кваску бы не плохо. Пить страсть как охота.

Про квас я совсем забыл. Еще утром Маша ходила с двумя бидонами в палатку на углу, где в дождливую, сырую, прохладную погоду квас был всегда, зато в жаркие, душные дни он почему-то мгновенно исчезал, не успев даже появиться. А кваском я и сам был бы не прочь сейчас угоститься, тем более, что в горле было сухо, как в самом центре Сахары, да притом еще в полдень, в июле и в период наибольшей солнечной активности. Я скрылся на кухне и вскоре принес оттуда небольшой бидон с пятью пол-литровыми пивными кружками.

— О! — обрадовался Стоеросов, потирая руки от удовольствия. — Вот это по-нашему!

Какое-то время слышалось лишь откровенное бульканье переливающейся из кружек в глотки жидкости, потом все разом опустили на стол опустевшие емкости и шумно перевели дух.

— За успех нашего предприятия! — провозгласил Стоеросов.

— Всегда бы так, — крякнул побагровевший Мокроносов, — а то приходится пить всякую гадость…

— Ну, ублажил, соседушко, — расплылась в довольной улыбке тетя Клава. — Где брал-то, у Кузьминишны? — Я кивнул. — Ну и правильно. Женщина совестливая, воды доливает самую малость.

Наступило всеобщее молчание, которое нарушил Евграф Юрьевич.

— Результаты эксперимента в данный момент обрабатываются в Научном центре при Совете Большого Колеса, и окончательных выводов, по-моему, придется ждать еще не скоро. Но как частное лицо я, пожалуй, возьму на себя смелость сделать некоторые прогнозы. Начну с того, что результаты превзошли все ожидания, возлагаемые на эксперимент и на вас в том числе нашими учеными-социологами — это, по крайней мере, я уже могу утверждать, даже не зная окончательных выводов Совета. Вам ведь, кажется, не сообщали о цели эксперимента?

— Нет, почему же, сообщали, — возразил я. — Изучение реакции среднего жителя Земли на шестое чувство, или телепатию.

Евграф Юрьевич снисходительно улыбнулся и махнул рукой.

— Да нет, это только частная, побочная цель. Главная же цель — это выяснение способности и готовности земного человечества к контакту с высокоразвитыми внеземными цивилизациями. Верно, эта способность изучалась на примере типичного представителя земного жителя, то есть вас, уважаемый коллега, но истинный смысл эксперимента до вас, как я теперь убедился, доведен не был. Что ж, может это и правильно… Так вот, большинство наших ученых склонялось к мысли, что ваши вечные земные дрязги, войны, социальные потрясения и сравнительно низкий уровень жизни поглощает всю энергию землян и отвращает ваши взоры от Космоса. Другими словами, ваша готовность к вступлению в контакт с нами или с кем-либо еще очень невелика, и причина здесь не в отсталости ваших технических средств и всей науки в целом, — нет, причина кроется в неготовности вашего самосознания к мирному — я повторяю: мирному! — сотрудничеству с иными мирами. Вы все еще «играете в войну», словно драчливые мальчишки, вы еще не доросли до разумной, созидательной деятельности в масштабах Галактики, ваш ум еще молод и незрел, как ум десятилетнего ребенка. Так наши ученые считали до эксперимента. Эксперименту надлежало подтвердить эту точку зрения, чтобы на многие тысячи и десятки тысяч лет отложить попытку войти в контакт с вашим человечеством. Ваша реакция на способность проникать в мысли посторонних людей должна была окончательно убедить тех немногих сторонников контакта с вами в низменности помыслов среднего жителя Земли, а, значит, и всей массы землян в целом. Но прогнозы ученых, к полнейшей их неожиданности, оказались неверны — по крайней мере, мне кажется, что неверны. Вам суждено было нарушить все их планы.

— Мне? — спросил я, не потеряв пока еще способности удивляться. — Поверьте, я не хотел.

Шеф поморщился и поднял ладонь кверху, пресекая поток моих еще не высказанных мыслей.

— Минуточку, Николай Николаевич, я еще не кончил. Так вот, сначала эксперимент никоим образом не выходил за рамки, ему предсказанные, но с некоторого момента он свернул круто в сторону, нарушая тем самым все прогнозы ученых мужей. Но давайте по порядку. На следующий день после вашего прибытия на Землю вы, как того и следовало ожидать, поспешили дать волю своей новой способности. Сначала дома, потом на работе, а к концу дня — и в метро, вы взахлеб зачитывались чужими мыслями. Так продолжалось несколько дней. Вреда вы этим никому не приносили, но и пользы, надо сказать, тоже — вы щекотали себе нервы, упивались властью над людьми, — словом, использовали дар телепатии в чисто эгоистических целях. Собственно, на такой эффект и рассчитывали наши специалисты-социологи, вы вели себя именно так, как и должны были вести себя в данных условиях. Пожалуй, сюда же можно отнести и вашу авантюру с шахматами: если бы я вовремя не вмешался, неизвестно еще, чем бы она кончилась. Но вот судьба заносит вас на Авиамоторную — и с этого момента начинается цепь событий, нами совершенно не ожидаемых. Поверьте, во всей этой неприглядной истории с майором Прониным нет ни самой малейшей доли нашего участия, наоборот, мы всячески пытались предостеречь вас от впутывания в уголовное дело — помните стаю верблюдов? все того же фантома в морковном свитере, который через каждые сто метров «погибал» под колесами вашего «москвича»? С органами лучше не связываться, мы это уже давно поняли, и именно поэтому боялись, что вас придется вытаскивать из какой-нибудь скверной истории, в которую вы наверняка влезете, а активное вмешательство всегда для нас нежелательно. Но вместо того, чтобы спасать вас, вы сами спасли — и кого же? — нашего ценнейшего сотрудника! Ну, если не спасли, то, по крайней мере, очень помогли. И что самое главное, вы сделали это сами, в открытую вступили в схватку с негодяем, взвалили на свои плечи часть его работы — и победили его! Причем, старались вы не для конкретного человека — Мокроносов был вам глубоко антипатичен, — а во имя идеи, во имя справедливости, во имя торжества добра, наконец. Это смелый, отчаянный шаг, ни в какое сравнение не идущий с тем сумасбродным поступком, за который вы вполне заслуженно заработали фингал под глазом. Вы столь безрассудно бросились выяснять отношения с тремя молодчиками, что нам спешно пришлось высылать нашего бравого сержанта вам на помощь. Не знаю, чем бы это для вас кончилось, если бы он не прибыл вовремя. Ну да Бог с ним, с фингалом, разговор сейчас о другом. Вернемся к истории с убийством. Ваше поведение в ней настолько поразило наших ученых, смешало все их карты, поставило в тупик, что первая мысль, которая пришла в их головы, была: а не ошиблись ли мы с выбором кандидатуры? Но потом наиболее трезвые и оптимистически настроенные головы предложили иной вариант ответа: ошибка не в кандидатуре, ошибка во всем земном человечестве. Проверили ваши данные, характеристики, показатели и пришли к выводу, что да, все верно, вы — средний житель Земли, типаж, каких тысячи, миллионы. Конечно, легче ошибиться в одном человеке, чем во всем человечестве, но здесь, по-моему, ошибка именно второго рода. Я еще раз повторяю, дорогой Николай Николаевич, это всего лишь мое собственное мнение, в основе которого лежит мое длительное знакомство с вами, непосредственное участие в эксперименте, а также быстрый и своевременный анализ промежуточных результатов проводимого опыта. Лично мне кажется, что ваше поведение должно в корне изменить представление наших правителей о степени готовности земного человечества к межпланетным контактам с высокоразвитыми внеземными цивилизациями. И я очень надеюсь, что когда-нибудь мы с вами встретимся открыто, на равных, но уже как представители равных миров, как друзья, как сотрудники. Да-да, Николай Николаевич, как сотрудники, ибо космический контакт — это всегда сотрудничество, сотрудничество мирное, во благо обеих сторон. Теперь вы поняли, что на вас лежит, вернее — лежала, ответственность за судьбы всего человечества? Вот так-то, Николай Николаевич, уважаемый мой коллега.

Он снова взглянул на часы, покачал головой и подошел к прибору, который все также продолжал стоять на столе. И пока он возился с ним, что-то там крутил, настраивал и переключал, а Мокроносов всячески помогал ему, я сидел, до глубины души пораженный и чувствовал себя так, словно вот-вот должен проснуться, но сон никак не кончается, все тянется, тянется, тянется — до бесконечности, и я знаю, что это сон, что все это неправда, что вот сейчас я проснусь и вздохну с облегчением, — но проснуться не в состоянии.

Стоеросов по-свойски разгуливал по комнате и свистел что-то из «Машины времени», а тетя Клава с усердием листала иллюстрированный журнал «UFO» (вот что значит работать в «Союзпечати»!). Но вот она что-то обнаружила, аккуратно разгладила страницу рукой, подняла на меня хитрые глаза и ласково так поманила пальчиком.

— Иди сюда, соседушко, — пропела она ангельским голоском, — покажу кое-что… Узнаешь? — спросила она, когда я приблизился.

Фотография была во всю страницу, но качество оставляло желать лучшего. На фоне сумеречного, предвечернего неба вырисовывались нечеткие контуры НЛО. Неясная тревога заставила меня напрячь зрение и приглядеться повнимательнее. Что-то очень смутное, знакомое, недавнее виделось мне в этом летающем объекте. Ну так и есть! Это же арнольдова колымага! Надо же, уже в американский журнал угодила!

— Узнал, узнал, голубчик, — удовлетворенно хмыкнула тетя Клава. — Вот что, соседушко, бери его себе на память, весь журнал бери. Да бери, не стесняйся, мне он все равно ни к чему.

— Большое спасибо, тетя Клава, — искренне поблагодарил я ее, бережно принимая журнал из ее рук.

— Так, — произнес наконец Евграф Юрьевич, заканчивая возню у стола, — все готово, Николай Николаевич. Сейчас мы подключим к вашей голове сеть электродов, вы уснете, а когда проснетесь, все, касающееся вашего посещения Большого Колеса, эксперимента и всевозможных контактов с нами, включая и сегодняшний разговор, исчезнет из вашей памяти навсегда. Попутно мы лишим вас шестого чувства — телепатии. Это совсем не больно. Вам когда-нибудь делали энцефалограмму? Ну так вот это почти то же самое. Готовы?

Вопрос был адресован Мокроносову. Тот в последний раз чем-то щелкнул в приборе, смахнул рукавом пыль с блестящей верхней панели и поднял на шефа глаза.

— Готов.

— Вы, Николай Николаевич?

Я кивнул.

— Тогда прошу к столу.

Сержант Стоеросов предупредительно пододвинул к столу мое кресло, меня бережно усадили в него, Евграф Юрьевич одарил меня столь редкой на его устах улыбкой, желая, видимо, подбодрить и успокоить, потом холодные металлические электроды облепили мою голову, провода обвили ее электрической паутиной, что-то зажужжало, загудело, замигало… Почти тотчас же я стал проваливаться в небытие, теряя чувство реальности, освобождаясь от телесных оков, уносясь в бесконечность… Но прежде чем забыться, я услышал голоса — раздраженный Евграфа Юрьевича и испуганно-виноватый Мокроносова.

— Где восьмой электрод?

— Клянусь, был здесь!

— Вы что, не видите, что его здесь нет?

— Ума не приложу, куда он мог задеваться…

— Вы за это ответите… Растяпа! Кто отвечает за комплектность прибора?

— Я…

— Вам известна схема? На какую функцию головного мозга направлено действие восьмого электрода?

Ответ Мокроносова я уже не слышал…

Глава последняя

Очнулся я от вспышки. В глаза брызнул яркий свет и стал жечь их сквозь смеженные веки. Электрод… кажется, восьмой. Да-да, что-то в этом роде… Нет, не помню. Что они там со мной делают? Что-то с памятью… Я открыл глаза и тут же снова зажмурил их.

Утреннее солнце, только что выглянувшее из-за тучи, настойчиво било в лицо. Я окончательно проснулся и сел.

Было семь часов. Небо пылало сквозь незашторенное окно и слепило меня своей чистотой, безоблачностью (последняя туча стремительно растворилась) и бездонной голубизной. Комната была пуста — ни ночных посетителей, ни инопланетного прибора на столе. Я сидел в кресле, лицом к окну: похоже, что я провел ночь в таком положении. Ныла спина, затекли ноги, но голова была ясная, на душе чувствовалась легкость, желание вскочить и тут же приняться за работу — все равно, какую.

Я встал и прошелся по комнате. Воскресенье. Жена у сестры, Васька у друга, гуляет на проводах (хоть позвонил бы!) — к вечеру вряд ли объявится.

Под ногой что-то звякнуло и покатилось по полу. Я нагнулся и поднял небольшой металлический цилиндр ярко-желтого цвета и почти невесомый. Сначала его вид вызвал во мне лишь недоумение и немой вопрос, но потом до меня дошло: вот он — пропавший электрод! Я сунул его в карман, отправился на кухню, сварил кофе, выпил его, позвонил жене в Коровино-Ховрино (или Химки-Фуниково?), успокоился при звуке ее голоса, потом включил приемник — и только тогда словно пелена прорвалась в моем сознании.

Память! Что с моей памятью? Мне было обещано, что по окончании эксперимента моя память полностью очистится от информации, так или иначе связанной с моим полетом на Большое Колесо и контактом с далекими его обитателями. Но я ничего не забыл! Я все помнил, также отчетливо и ясно, как вчера, позавчера, неделю назад, и никакого перехода в свое новое состояние я не ощущал. Может, вчерашний визит эмиссаров таинственного Центра был всего лишь сном? Да нет, это не сон — в кармане явственно прощупывался восьмой электрод. Так в чем же дело? В памяти вдруг всплыла последняя фраза моего инопланетного шефа: «На какую функцию головного мозга направлено действие восьмого электрода?» Да на память, черт возьми, на память же! Не знаю, поняли ли это вчерашние визитеры — а у меня были все основания полагать, что не поняли, — но я это понял вдруг со всей отчетливостью. Эксперимент окончен — но память о нем осталась со мной.

Мне стало душно. Я настежь открыл окно, и в комнату тотчас ворвался шум начинающегося дня — дня прекрасного, солнечного, ясного, теплого. Вчерашний дождь умыл его, снял слой пыли с листьев и травы, зажег желтые огоньки сотен и сотен одуванчиков на строго очерченных парапетами газонах, наполнил мир сочными красками, усилив контрасты, смыв бледность, серость и скуку. Воздух стал прозрачным, легким и звонким от веселого щебета жизнерадостных пичуг. Жизнь прекрасна! — слышалось мне отовсюду. Да, конечно, но… — в общем-то соглашался я, тут же вспомнив вчерашний инцидент в темном переулке. Взглянув в зеркало, я первым делом увидел лиловый лоснящийся фингал под правым глазом — и тут же заныло левое плечо, да заскрипели, застонали старые, намятые сапожищами Дэна, ребра. Может быть она и прекрасна, — подвел я черту, — но не всегда. Бывают, надо сказать, моменты… Но сейчас, спору нет, она поистине прекрасна. Кстати, как мне теперь вести себя с Евграфом Юрьевичем? С тетей Клавой? Должно ли что-то меняться в наших отношениях? Или делать вид, что я действительно все забыл? Да нет, они живо прочтут мои мысли и выявят мою игру. Ладно, завтра видно будет, а пока…

Маша приехала только к вечеру — уставшая, довольная и с двумя сумками покупок. А Васька-стервец в этот день так и не объявился.

В понедельник на работу я опоздал, так как все утро замазывал синяк под глазом жениной крем-пудрой, но синяк — на то он и зовется «фонарем» — светил также ярко сквозь трехмиллиметровый слой косметики, как и без оной. Плюнув с досады, я стер пудру с лица носовым платком и помчался на работу.

Неожиданности начались с самого порога нашей лаборатории. В дальнем правом углу, где обычно сидел Евграф Юрьевич, меня встретил колючий, начальственно-недовольный взгляд карьериста Балбесова. У меня похолодело на душе.

— Изволите опаздывать, Николай Николаевич. Нехорошо-с. Хотелось бы знать причину, — подчеркнуто вежливо, но с явной ехиднцей и издевкой проблеял карьерист.

— А тебе-то что за дело? — огрызнулся я и сел на свое место. Петя-Петушок уважительно, со знанием дела, оценивал мой синяк. — Где шеф-то?

Вопрос был обращен в пустоту — и та тут же отозвалась страстным, взволнованным шепотом Тамары Андреевны.

— Тут такое, такое случилось! — верещала она, захлебываясь в собственных словах. — Евграфа Юрьевича вызвали в Америку, он, оказывается, звезду открыл, или какую-то там планету, у него дома подпольная обсерватория обнаружилась, за ним сам президент какой-то там ассоциации из самих Штатов прилетал, все хвалил, хлопал по плечу и сулил эти, как их, — доллары! — говорит, миллиарда полтора, больше пока не можем, а вот месяца эдак через три еще столько же подкинем. Я уже и нашатырь нюхала, да все никак не приду в себя. Ой, что же теперь будет!..

Она охала, ахала, причитала по-бабьи и, действительно, что-то нюхала. А я открыл рот от изумления и сидел, ровным счетом ничего не понимая. Одно только до меня дошло со всей ясностью: Евграф Юрьевич с нами больше работать не будет.

Чуть позже я узнал все. Совершенно случайно (случайно ли?) выяснилось, что у Евграфа Юрьевича есть тайная страсть, вернее — хобби: наблюдать в телескоп собственной конструкции за звездами. Причем выяснилось это почему-то сперва в Америке, и не просто в Америке, а в самой НАСА — и тут же, в тот же день объявился у Евграфа Юрьевича дома, в его подпольной обсерватории ответственный представитель этой крупнейшей в мире научной организации по изучению Космоса и явлений, с ним связанных. Американец сразу же обратил внимание на телескоп, признал его уникальность и неповторимость и без лишних слов увез моего бывшего шефа в Штаты. Поговаривали, что Евграф Юрьевич согласился на это похищение безропотно и с готовностью.

Все это было столь неожиданно, что я поначалу и думать забыл о Балбесове. И только лишь после того, как его ученый торс несколько раз проплыл мимо моего стола, по-петушиному выпятив грудь и по-хозяйски расправив плечи, я вдруг осознал, что в лаборатории грядут перемены, и первая из них — назначение нового завлаба. До меня постепенно стал доходить смысл происходящей метаморфозы в поведении Балбесова; он явно мнил себя преемником Евграфа Юрьевича. Этим, пожалуй, объяснялось и его перебазирование на самое престижное место в помещении — стол бывшего шефа, и его тон по отношению ко мне, и легкий подхалимаш Пети-Петушка по отношению к нему, и нервное похихикивание Тамары Андреевны. Неся перед собой плотно обтянутое подтяжками брюшко, кандидат в новые шефы властно пошагивал по помещению и упражнялся в начальственном красноречии:

— Бардак, сущий бардак! Работать никто не хочет, на работу опаздывают (это явный намек на меня), саботируют (это — на Петю-Петушка), целыми днями пропадают невесть где (а это — на Тамару Андреевну), и в результате — полный развал, к концу месяца — авралы, неоправданно завышенные премии. Нет, надо все менять, так работать нельзя. Вот у тебя, — он ткнул пальцем в физиономию Пети-Петушка, — что это в ушах торчит? Вынь! А вы, Николай Николаевич, почему в таком виде? Что это вы себе позволяете? Какой пример молодежи подаете? Посмотрите…

Но он не успел закончить — в комнату вошел Вермишелев Антон Игнатьевич — наш начальник отдела и самый главный шеф.

— Доброе утро, товарищи, — произнес он голосом профессионального диктора и, увидев меня, двинулся к моему столу, на ходу пытаясь понять, чернилами я вымазал себе глаз или это на самом деле синяк. — А, вас-то мне и нужно.

— А я ведь вас, Николай Николаевич, предупреждал, — со злорадством проблеял кандидат в шефы и выскочка Балбесов в то недолгое мгновение, пока Вермишелев грузно поглощал метры грязного линолеума между входной дверью и моим рабочим местом. — И если не считать, Антон Игнатьевич, некоторой недисциплинированности со стороны старшего инженера Нерусского, — продолжал Балбесов, подскакивая к Вермишелеву прежде, чем тот достиг моего стола, — то в общем в лаборатории полный порядок.

Я сейчас неспособен был осадить этого хама Балбесова, так как голова моя была забита другим: я искренне сожалел об отъезде Евграфа Юрьевича. Но вот Антона Игнатьевича игнорировать я не мог. Я встал.

Вермишелев поморщился, нетерпеливым жестом отстранил назойливого карьериста, подошел вплотную ко мне и неожиданно улыбнулся, обнажив золотые коронки.

— Товарищи, прошу минуту внимания, — сказал он, обращаясь ко всем нам. — Вы все уже знаете, что нас внезапно покинул Евграф Юрьевич. Так вот, в связи с открывшейся вакансией на должность заведующего лабораторией считаю, — а это мнение не только мое, но и покинувшего нас Евграфа Юрьевича, — что нового завлаба следует искать не на стороне, а среди, так сказать, членов нашей дружной семьи… э-э… коллектива. Спешу вам сообщить, что кандидатура на этот ответственный пост уже выбрана, согласовала и утверждена «треугольником» отдела.

«Быстро сработали, — удивился я. — Могут, когда захотят. Наверняка, Балбесова назначат».

Между нами снова возник этот вертихвост Балбесов.

— Правильно решили, товарищи, — встрял он, пожирая главного шефа преданным взглядом. — Бесспорно, среди нас есть достойный товарищ, который…

— Погодите, Балбесов, — снова поморщился Вермишелев, словно у него заныл зуб, и вторично отстранил карьериста Балбесова, но на этот раз более решительно и даже, я бы сказал, сердито. — Вечно вы лезете со своей чепухой, а тут и без вас дел невпроворот…

Балбесов стал пунцово-серым, а Тамара Андреевна взвизгнула. Вермишелев же положил свою лапищу мне на плечо и торжественно возвестил:

— Вот ваш новый заведующий лабораторией, прошу любить и жаловать. От всей души поздравляю вас, Николай Николаевич, с повышением, от всей души! Рад. Искренне. Я ведь давно к вам приглядываюсь, а Евграф Юрьевич от вас просто без ума. Его благодарите, это он предложил вашу кандидатуру.

За его широкой спиной, там, где по моим расчетам должен был находиться Балбесов, кто-то жалобно, повизгивая, заскулил…

Вечером, по возвращении домой, Маша сообщила мне еще одну ошеломляющую новость: тетю Клаву срочно увезли в какой-то медицинский НИИ, так как у нее совершенно случайно (опять случайно!) обнаружили три сердца, причем два из них работали в противофазе, отчего пульс не прощупывался, а третье находилось в «горячем» резерве. Значит, и тетя Клава с глаз долой. Я бы не удивился, если бы вдруг услышал, что сержанта Стоеросова произвели в генералы и отправили в район Карибского бассейна с совершенно секретным заданием, а Мокроносова выбрали президентом международного движения за безалкогольный мир, а заодно и в депутаты Верховного Совета.

А месяц спустя мне на глаза попался популярный технический журнал, где кратко, скупо, в чисто информативном тоне сообщалось, что советский ученый Любомудров Е. Ю., ныне работающий в обсерватории города Хьюстон, США, в рамках обширной программы НАСА по изучению возможных контактов с внеземными цивилизациями, с помощью телескопа собственной конструкции открыл доселе неизвестную планету в созвездии Хромого Комара, на которой, вероятно, обнаружится белковая жизнь и даже разум. По просьбе ученого новую планету нарекли Большим Колесом — в память о небольшой тамбовской деревушке под тем же названием, где советский ученый имел честь родиться.

Итак, результаты эксперимента стали приносить плоды. Что ж, теперь сижу и с нетерпением жду контакта. Может, снова с Арнольдом увижусь?..

Май — июнь 1988 г., апрель — май 1990 г. Москва

Content

Сергей Михайлов
ШЕСТОЕ ЧУВСТВО

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава последняя