Валерий Елманов

Крест и посох

Юрию Алексеевичу Потапову — замечательному человеку, дружбой с которым я горжусь и, который не раз оказывал мне неоценимую поддержку в самые трудные периоды моей жизни, посвящается эта книга.

Глава 1

Я понял, но я не хочу

Пью не ради запретной любви к питию,

И не ради веселья душевного пью.

Пью вино потому, что хочу позабыться,

Мир забыть и несчастную долю свою.

О. Хайям.

Это произошло в один из последних весенних дней, во время обязательного послеобеденного отдыха. Константин Орешкин, еще вчера обычный учитель истории, а ныне волею каких-то неведомых, но могучих сил ставший удельным рязанским князем, лежа на своей удобной постели и не желая праздно валяться без дела, в очередной раз неспешно размышлял о превратностях судьбы.

Почему-то именно ему, самому простому и заурядному человеку, который за всю свою жизнь ничем выдающимся не отличился, выпала такая загадочная, почти сказочная участь — оказаться в средневековой Руси начала тринадцатого века. То есть ухитриться попасть в те благословенные времена, когда ни один князь в той же Рязани совершенно не опасался внешних врагов, а все силы и помыслы его были направлены исключительно на козни ближайшим соседям. О татарах никто и слыхом не слыхивал, половцы, неоднократно битые за последние годы, тоже изрядно присмирели, чему в немалой степени поспособствовали частые свадьбы русских князей, особенно из числа близких к Дикому Полю, на дочерях самых знатных половецких ханов.

Сам Константин, как оказалось, тоже был женат на половчанке, в крещении получившей имя Феклы и собравшей в себе, к великому сожалению, все самые плохие черты двух народов. Но это был один их тех немногих минусов, на которые Константин закрывал глаза. Уж очень их было мало по сравнению с внушительным количеством жирных увесистых плюсов. Впрочем, уже одно то, что он был на Рязанщине князем, хотя и удельным, имеющим всего один небольшой городок Ожск, напрочь перекрывало все имеющиеся недостатки. К этому не грех добавить, что тело, которое ему досталось, было лет на десять моложе того возраста, в котором он пребывал до путешествия сюда, и выглядело весьма мужественно и приятно для женского глаза. Не супермен, не Шварценеггер, но все, что должно быть, имелось в достаточном количестве.

И только одно слегка отравляло пребывание Константина в этом мире: непонимание, ради чего, собственно, его сюда зашвырнули. И ведь добро бы, если бы произошла какая-то там накладка, какой-то случайный пробой во времени и пространстве. Тогда конечно — живи и радуйся. Но ему же предложили участие в неведомом эксперименте, причем ни черта по сути не объяснив, а только сказав, что если он не согласится, то хана всей земле-матушке. Более того, планета останется целой, лишь если этот треклятый эксперимент закончится успешно, то есть он, Константин, все сделает так, как надо. Вполне естественно, что напрашивались сразу два вопроса: что именно он должен сделать и как надо это сделать. Впрочем, со второй частью можно было бы и обождать. Тут хотя бы с первой разобраться. Ведь ничегошеньки ему никто не пояснил, даже не намекнул. Получалось, что спасение утопающих — дело рук самих утопающих, и только их.

Поначалу мелькнула у него мысль, что, возможно, тут произошла какая-то накладка, связанная с тем, что в тот же вихревой поток времени угодили по досадному недоразумению еще три человека. Вот тем поначалу пришлось хлебнуть лиха, пока на их пути не попался Константин. Но потом, логически поразмыслив, он пришел к выводу, что таких детских ошибок даже серьезные люди на Земле никогда бы не допустили, а что уж там говорить о тех, кто сидит где-то высоко-высоко, неотрывно смотрит на него и все время чего-то от него ждет, вот только знать бы еще — чего именно.

Впрочем, ворох повседневных событий, забот, хлопот и проблем, большинство из которых требовали непосредственного участия князя, практически не оставлял Константину свободного времени, чтобы без конца ломать голову над вопросом: «А на кой черт меня вообще сюда прислали?»

Единственные часы, когда он не был загружен, — это послеполуденный сон, к которому истинный житель двадцатого века так и не привык. Обычно в эти минуты он подводил итоги сделанного и планировал все остальные дела. Но о чем бы он ни размышлял, в конечном счете, все его мысли вновь и вновь возвращались к тому злополучному вопросу, на который он никак не мог найти ответа.

Не раз и не два он, закрыв глаза, силой своего воображения даже вызывал из памяти своего попутчика по поезду, который, собственно говоря, и предложил ему участие в этом загадочном эксперименте. Вспоминая все детали и нюансы их разговора, он силился выудить оттуда хоть что-то, что могло бы разъяснить ему, Константину, что он должен делать.

Вот и сегодня он, представив в очередной раз его благообразное лицо с золотым пенсне, ловко сидящим на породистом носу, и пышной шапкой седых волос, обратился к нему с просьбой о подсказке. Однако туманное видение по-прежнему продолжало оставаться глухим ко всем его мольбам.

— Ну хоть одним словечком, хоть намеком, — взывал Костя, мрачно предчувствуя неизбежный конечный результат своих усилий, и он не ошибся в своих пессимистических прогнозах. Видение явно брало уроки то ли у молодогвардейцев, то ли у Зои Космодемьянской.

— Ну и иди к черту, — буркнул раздраженно Константин.

Эту команду попутчик почему-то всегда исправно слышал и охотно ее выполнял, мгновенно исчезая.

— Сами разберемся как-нибудь, — продолжал ворчать бывший учитель истории. — Не сегодня, так завтра. А нет, так добрыми делами рассчитаемся. А уж они там наверху пусть сами думают — хватит их или нет.

— А тут и думать нечего, — раздался хрипловатый голос откуда-то снизу, со двора. — Точно тебе говорю — не хватит. Мало их у тебя. Да и сами они какие-то квелые да мелкие.

У Константина от неожиданности поначалу даже дыхание перехватило. Это кто ж ему все-таки сподобился ответить? А обладатель хриплого голоса между тем продолжал поучать:

— Не там ты искал, ой не там.

«А где?» — едва не сорвалось у Константина с языка, но он вовремя сдержался. Зато вместо него всего одним мгновением позже тот же вопрос задал кто-то другой, очевидно собеседник хриплого, и сразу получил исчерпывающий ответ:

— Крутую лощину у Долгого болота знаешь?

— Ну?..

— Там еще овраг идет. А в овраге том родник бьет сильный. Ручей от него, что в болото бежит, в любой холод не замерзает. Вот там грибов видимо-невидимо.

— Тьфу ты черт, — в сердцах сплюнул Константин, до которого, наконец, дошло, что это разговаривала пара дворовых людей, которая просто по случайности остановилась под открытым окном княжьей ложницы, а стало быть, никакой мистики, а уж тем паче подсказки в их словах искать не имеет никакого смысла. Он разочарованно вздохнул, но почему-то по-прежнему продолжал прислушиваться. Голоса меж тем постепенно стали удаляться, но сквозь настежь распахнутые окошки из настоящего, хотя и мутноватого веницейского[1] стекла, они доносились еще достаточно отчетливо.

— А ты не плюй, не плюй. Ты мне поверь, уж я знаю, — не унимался обладатель хриплого голоса.

— Да и страшно там, — вяло возражал собеседник. — Люди сказывали, нечисто в тех местах. Опять же от ручья хлад в самый знойный день ползет. Будто он там прячется от солнышка знойного.

— Ну так и что? И пусть страшно чуток поначалу. А ты пересиль себя, перемоги. Мужик ты или кто?

И вновь Константину стало не по себе. Все-таки это был явный намек. Причем прозвучал он настолько недвусмысленно, что даже не позволял никакой трактовки, кроме одной-единственной.

Разговаривавшие между тем окончательно удалились, о чем ясно свидетельствовали их голоса, перешедшие поначалу в глухое бу-бу-бу, а затем и вовсе пропавшие.

— Стой, мать вашу! — как ошпаренный сорвался со своей ложницы Константин и стремглав метнулся к оконцу. Он даже голову высунул наружу в поисках тех, кто только что без задней мысли лениво чесал языком подле княжеских покоев. Зачем они ему понадобились — Константин и сам бы не смог объяснить, ведь даже если их слова и впрямь были каким-то намеком, то вполне понятно, что оба они, и хриплый тоже, являлись не чем иным, как слепым орудием судьбы. Знать они ничегошеньки не могли, включая обладателя хриплого голоса. Впрочем, остановить их у него все равно не получилось. Когда он смотрел вниз, двор был девственно пуст и только пара куриц, невесть как пробравшихся сюда с птичьего двора, с важным видом вышагивали одна за другой в поисках остатков какой-нибудь еды.

Впрочем, того, что Константин уже успел услышать, вполне хватало, чтобы окончательно решить загадку своей сверхзадачи. Овраг, ручей, а главное — Хлад. Он зябко передернул плечами, и в его памяти всплыло все то, что некогда приключилось с ним самим. «Ну, там, наверху, конечно, молодцы сидят. Одно слово — титаны мысли. Просто гении. Оказывается, им от тебя, Костя, практически ничего и не нужно. Так, пустячок небольшой. Всего-навсего пришибить вековечный ужас, который неизвестно откуда взялся, неведомо насколько силен и есть ли вообще предел у его силы, а также невесть как передвигается, распространяется, размножается и питается. Хотя, — тут же поправился он, — по последнему пункту это ты, брат, загнул. Ты прекрасно знаешь, чем он питается. Человечиной, — и, вздохнув, добавил в утешение: — Видишь, что-то тебе о нем уже известно. Еще раз встретишься — будешь знать больше… Если уцелеешь, конечно».

Он поежился и внимательно посмотрел на пальцы рук. «Да ты уже весь трясешься, — несколько ненатурально подивился он. — Разве сейчас холодно? А как же ты на встречу с Хладом поедешь?» — и сам весь передернулся от таких слов. Он вытер холодную испарину и, задрав голову к потолку, осведомился:

— И чем же это он вам помешал, дорогие мои? Зверюга, конечно, та еще, по страхолюдности своей. Ну, я понимаю, что в ваших масштабах охоту за ним устраивать — все равно что против мухи водородную бомбу на сто мегатонн применять, но я то здесь при чем? С каких пор комары на слонов охотиться стали? Вы чего там, наверху, сбрендили окончательно?

Потолок лениво молчал, давая понять, что просьба исполнена в самом что ни на есть наилучшем виде, все соответствующие подсказки даны, а там уж пусть поступает, как хочет. Константин в поисках потенциального собеседника перевел унылый взгляд на вмятину, образовавшуюся на подушке от его же головы, и продолжил:

— А если вы это в виде теста на логику мышления мне решили предложить, так тут я вообще пас. Поди туда, не знаю куда, и найди то, не знаю что.

Он на секунду замолчал, но, переведя дыхание, продолжил:

— И убей его тем, не знаю чем. Короче, задача с тремя неизвестными. Хорошо хоть, я некоторое представление имею о том, как он выглядит, да и то весьма туманное, честно говоря. И что мне со всем этим теперь делать? Ведь я же понятия не имею, как с ним драться. Кстати, а его вообще возможно убить? Ну, хотя бы теоретически?

Пустое изголовье тоже помалкивало.

— К тому же где его искать, я тоже не знаю. Тот ручей не на одну версту тянется, — добавил он последний аргумент в свое оправдание, который должен был окончательно реабилитировать его панический страх перед неведомым злом в своем чистом первозданном виде и полностью оправдать отчаянное нежелание встречаться с ним вновь. Довод действительно звучал убедительно, и Константин собрался уж было облегченно вздохнуть, как вдруг за окном раздался звонкий женский голос:

— Ищи-ищи. А коли не сыщешь наперед его, так он сам тебя тогда сыщет. Ужо тогда тебе и впрямь не поздоровится.

— Да что же это такое?! — плачущим голосом взмолился Костя, снова высовываясь в оконце.

На сей раз он увидел обладателя голоса, хотя это ничего ему не дало. Это была обыкновенная баба, которая, козырьком прислонив к голове руку, чтобы солнце не мешало, упрямо вглядывалась куда-то вдаль. Вроде бы вновь никакой мистики, но вместе с тем это было уже вторым совпадением кряду с ходом мыслей Константина, причем таким же удачным, как и первое. Пожалуй, слишком удачным, чтобы оказаться просто совпадением.

— Кого отыскать-то хочешь? — без обиняков спросил он у бабы.

Та, вздрогнув от неожиданности, принялась бестолково крутить во все стороны головой и догадалась задрать ее вверх лишь после повторного вопроса князя.

— Да малой у меня шустер больно, княже. Пряслицем[2] моим розовеньким поиграться вздумал, ну и утерял.

«Самое простое совпадение, и ничего больше», — попытался уверить себя Костя и облегченно проглотил подступивший к самому горлу какой-то тугой и твердый комок.

— Хоть весь овраг перерой, а сыщи! — сердито закричала в это время женщина.

— Кого?! — даже закашлялся от неожиданности Константин.

— Так ведь он там с им игрался, прямо в пяти саженях от болота. Стало быть, там и искать надобно, — простодушно пожала она плечами.

— Ну да, ну да, — машинально закивал Константин. Спрашивать, кто сыщет этого мальца, если тот не найдет пряслица, Константину расхотелось. И без того было понятно, что в ответ он получит какое-нибудь простое и логичное объяснение, вроде строгого батьки или старшего брата. А кто найдет его, Константина, если он не поторопится, ему, к сожалению, тоже было ясно. Даже слишком.

В голове его вертелась только одна мысль, но она была явно не о поездке к какому-то оврагу и отнюдь не о встрече с Хладом. Скорее уж совсем наоборот — как бы от нее все же отвертеться. «В любом случае просто так, с голыми руками, на него выходить бесполезно, — включил он в который раз логическое мышление, объясняя свое упорное нежелание ехать на встречу с неведомым злом. — Ну ладно, что я еще с духом не подсобрался, хотя хороший психологический настрой в таких делах достаточно важен. Так я же вообще ничего о нем не знаю. Так, ерунду какую-то, из того, что мне Доброгнева рассказала, и все. Не-ет, тут выждать надо. Сведений побольше раздобыть, да и со знатоками посоветоваться тоже не помешало бы. А уж потом, так сказать, во всеоружии, можно и поиск его норы начать», — оправдывался он то ли сам перед собой, то ли перед тем неведомым подсказчиком, который, судя по всему, теперь ждал от пего незамедлительных и решительных действий.

Все. На этом тема было исчерпана и закончена. Но не забыта. «А коли не сыщешь наперед его, так он сам тебя тогда сыщет», — раскаленным гвоздем засело у него в мозгу. И Константин прекрасно сознавал, что в отличие от того мальца ему самому действительно не поздоровится. И тогда он впервые за все время пребывания в княжеском обличии напился. Причем нализался мертвецки, так, что даже сам себя не помнил. Наутро он встал хмурый и больной, однако похмеляться не стал, исходя из парадоксального, но чем-то оправдывающего себя принципа: «Чем хуже — тем лучше».

Более того, где-то к полудню, едва придя в себя, он честно и добросовестно попытался выяснить у Доброгневы хоть какие-нибудь дополнительные сведения о Хладе. Однако девушка была на удивление суха и немногословна. Она-де все, что ведала и слыхала от своей бабки, рассказала князю еще тогда, в овраге, а больше ей ничего не известно.

В довершение же ко всему ведьмачка окончательно добила Константина тем, что чуть ли не дословно повторила слова той бабы с утерянным пряслицем:

— Ты бы не думал о том. А коли свидеться захотелось, так он и сам тебя, княже, сыщет. Вот только что делать тогда будешь? Я для той свиданки воду родниковую завсегда близ изголовья твоего оставляю, а в ней крест серебряный. Ты ее не пей, она не для того стоит. Все надежа какая-то. Вот только не ведаю я, — вздохнула она печально, — сможет ли тебя вода эта вдругорядь защитить или нет. А уж на третий раз… — она, не договорив, осеклась на полуслове, но окончание фразы и без того было ясным для Константина.

— Понятно, — глухо проговорил он и, ссутулившись, пошел к себе в покои. А ведьмачка жалостливо смотрела ему вслед. Так она глядела только в случае, если ей попадался тяжелый больной. Или безнадежный. Князя можно было смело приписать к числу последних.

А Константин после таких малоутешительных новостей ближе к вечеру вновь напился. Правда, не так старательно, как накануне, но, тем не менее, принял на грудь достаточно, чтобы хоть немного, но забыться, и пусть на время, но избавиться от этого липкого, леденящего сердце страха, который похоронными ударами колокола продолжал стучать в его голове: «Он… сам… тебя… сыщет… — и дальше почти загробное: — А уж… на… третий… раз…» До конца заглушить их Константин так и не смог, поняв, что для этого надо вновь нализаться до потери пульса, но звучали они уже как-то тихо и не столь зловеще. Словом, терпеть было можно.

Утром он вновь мучился от похмелья, но честно держался до самого вечера, когда вновь приложился к хмельному зелью. Так и повелось. И пусть он сравнительно ненадолго приглушал свой панический страх перед неизбежным, как он отчетливо понимал утром, событием, но ему хватало и этой малости. Будто в скорлупу прятался он в свой неизменный вечерний кубок с крепким медом — один, другой, третий… — и ему и впрямь становилось чуточку легче. До утра….

В бесконечном пьяном угаре пролетела одна неделя, прошла вторая, а он все пил и пил, не видя выхода и заливая свою беспомощность перед роковой неизбежностью.

Глава 2

Второй визит

В недрах земли что-то темное дышит.

Нет, не страдает и даже не слышит.

Нас поджидает и тянет под землю.

Я это что-то никак не приемлю.

Л. Ядринцев.

— А ведь вроде и мало выпил, — бормотал себе под нос Константин, пробираясь сквозь лабиринт коридорчиков, галереек, лесенок и переходов в свою ложницу. — Не-ет, теперь точно завяжу. Уже третью неделю не просыхаю. К тому же сейчас мне и Хлад-то, поди, не страшен, — он иронично ухмыльнулся. — Да он теперь даже если и придет, то уж точно со мной ничего не сделает. Я ж так проспиртовался, что стоит мне на него только дыхнуть, как он мигом ласты свои откинет.

Но думать о возможном визите неведомого чудища пьяному князю все равно не хотелось, и мысли, пусть и не совсем здравые, повинуясь пожеланию хозяина, тут же угодливо свернули в другую сторону.

— Вот, кстати, о ластах. Интересно, а как эта сволочь передвигается? У него вообще-то конечности имеются, или он все больше ползком? А голова? Головы-то я у него в овраге тоже не приметил.

В это время он в очередной раз напоролся на какой-то угол, зашипел от боли и с еще большим энтузиазмом пообещал самому себе с завтрашнего дня завязать, причем решительно и однозначно.

— Самое большое — один кубок. Ну ладно, пусть два, — спустя несколько секунд уточнил он свое обязательство. — Но два — точно предел. Причем не чаще раза в неделю и лишь во время пира. Иначе и впрямь спиться недолго. А Хлад? Ну и что с того, что он Хлад. Подумаешь. Собачка он страшная, и больше ничего, как говаривала одна моя хорошая знакомая, дай бог памяти, как же ее звали? О, вспомнил. Кажись, Иришкой кликали. Ну вот, с шутками и прибаутками я вроде бы и добрел. — Он брякнулся на кровать и энергично помотал головой, пытаясь хоть немного согнать с себя сонный пьяный дурман.

Мед на средневековой Руси и впрямь был чертовски коварной штукой. Довольно долгое время он почти совсем не касался головы пьющего, но едва тот вставал на ноги, как начинал понимать — перебор, поскольку нижние конечности наотрез отказывались служить своему хозяину. Они наступали не туда, куда следовало, поворачивали, когда надо было шагать прямо, и вообще порывались вести исключительно самостоятельный образ жизни, требуя свободы и автономии от тела и головы.

В результате Константин по дороге не меньше пяти-шести раз ухитрился стукнуться о различные углы, причем в строгом соответствии с законом подлости напарывался на них преимущественно раненой ногой. Поэтому когда он, уже сидя на своей постели, стянул штаны, то обнаружил, что повязка на ноге насквозь пропиталась свежей кровью, хотя боли практически не ощущал — сказывалось обилие спиртного, принятого вовнутрь.

Не желая в столь поздний час беспокоить из-за пустяков Доброгневу, он решил справиться с проблемой самостоятельно. Пожалев, что отсутствует верный Епифан, который чуть ли не весь вечер бегал с расстройством желудка во двор и назад, Константин, еле справляясь с неумолимой дремой, кое-как размотал тряпицу, протер ею ногу и небрежно бросил в угол. Близ изголовья у него стояла небольшая тумбочка, совсем недавно изготовленная лучшими столярами Ожска, почти доверху загруженная различными кувшинчиками с лекарствами Доброгневы. В нижнем ее отделении лежал целый пук заранее приготовленных тонких льняных лент.

Константин старательно обмотал раненое бедро тряпицею, достаточно туго затянув узел. С удовлетворением обнаружив, что проступившее в самом начале перевязки кровавое пятно больше не увеличивается, он бережно, помогая обеими руками, переложил свою больную ногу на постель, чуточку поворочался, стараясь улечься поудобнее, и почти сразу же отключился.

А ночью к нему опять пришел Хлад. Он медленно, не торопясь, вполз в ложницу, облизывая своим противным влажным языком старую повязку бурого цвета, валявшуюся в углу, волчьи шкуры, не спеша продвинулся к ногам и осторожно принялся обвивать обе ступни своими ледяными скользкими объятиями. Запеленав их полностью, он так же медленно, но уверенно двинулся далее, сковывая вечным холодом княжеские лодыжки, забираясь под холодные штаны[3] и все сильнее и сильнее стискивая колени Константина. Все это время князь лежал, будучи не в силах пошевелиться, закричать, позвать на помощь, но прекрасно все осознавая и понимая, что это надвигается его неминуемый конец, причем даже более страшный, нежели сама смерть.

Сгусток чего-то неизмеримо более кошмарного и ужасного, сущность которого была враждебна не только всему живому, но даже и мертвому на Земле — скалам, песку и прочему, — алчно жаждал поглотить его в своих жутких объятиях, а поглотив, растворить, прекратив тем самым в частицу себя, отрицающую все и вся в этом мире, на этой планете, да и вообще во всем разумном Космосе.

Константин попытался протянуть руку к шнурку с привязанным колокольчиком, но понял, что сделать это не в силах, хотя его пальцы находились всего в каких-то миллиметрах от витой красной нити. Тогда он, стиснув зубы, с силой напряг не здоровую, а больную ногу, пытаясь приподнять ее и разбудить боль, спящую в ней, которая, как это ни парадоксально звучало, могла стать его союзницей. Князь сам не знал, почему он так решил, но был уверен, что прав.

Приподнять ногу ему не удалось, зато черная мгла, чувствуя возросшее сопротивление человека, еще крепче сдавила больное место, причинив при этом неимоверную боль. Но даже она не смогла помочь разжать зубы и издать хотя бы слабый стон в надежде, что его смогут услышать. Зато он, наконец, смог пошевелить онемевшими, по-прежнему бесчувственными пальцами правой руки и передвинуть их чуточку поближе к шнурку. Еще один миг, и он, напрягшись изо всех сил, слегка ухватил за него двумя пальцами и резко дернул.

В сенцах, близ колокольчика, находился на часах вечно сонный дружинник со странным именем Буней. Так нарекла его плененная русским воем мать-половчанка. Спал он крепко и беспробудно, но на счастье Константина именно в этот миг по двору проходила Доброгнева, возвращаясь из места, куда, как говорится, даже королям приходится ходить пешком, королевам тоже, но вдвое чаще.

Колокольчик звякнул лишь один раз, и то еле слышно, но у девушки был очень острый слух, и она мгновенно остановилась, затаив дыхание и ожидая нового звонка, которого все не было. Прождав с минуту, Доброгнева, наконец, махнула рукой — задел, поди, князь случайно и все — и уже хотела идти далее в подклеть, где и была ее коморка. Но тут острая игла осознания того, что в княжьей ложнице творится что-то страшное, больно впилась ей в грудную клетку куда-то пониже сердца. Не чуя под собой ног, она бросилась бежать вверх по лестнице на крыльцо, а оттуда по кажущимся бесконечными галерейкам и коридорчикам, ворвавшись, наконец, в княжью светлицу.

Тяжко и смрадно пахло в ней погасшими восковыми свечами, которые, не прогорев и до середины, все как-то разом почернели и потухли. К ним добавлялся время от времени еще один запах, омерзительный и удушающий, как будто приносимый порывами неведомого подземного ветра. Такой запах не мог издавать даже давно сгнивший человеческий труп, но лишь мертвое, никогда не бывшее живым и враждующее абсолютно со всем оставляло этот знак как клеймо, говорящее о пребывании здесь мрачного и полновластного хозяина. Само оно клубилось уже на уровне пояса князя, жадно впитывая в себя его жизненные соки и тут же перерабатывая их во что-то мерзкое и чуждое.

Распахнув дверь в ложницу, Доброгнева поначалу несколько секунд не могла сдвинуться с места при виде всей этой ужасающей картины. В чувство ее привел, как ни странно, запах. Будучи необычайно гнусным, он не только перехватывал дыханье, но и вызывал неудержимую тошноту. Девушку тут же вырвало на пол, принеся толику облегчения, и она обрела возможность двигаться. Странное оцепенение пропало, и с диким визгом, мало напоминающим человеческий, она подскочила к изголовью, ухватила один кубок с питьем, другой, третий и принялась беспорядочно выплескивать их прямо на черный клубящийся сгусток неведомого врага. Только в одном из них была родниковая вода, но по счастью хватило и этой малости. Клубок черноты недовольно запульсировал, задергался и стал смещаться вначале к ногам князя, нехотя высвобождая тело из своих смертоносных объятий, а затем и вовсе неторопливо сполз на пол.

— Господи, — в отчаянии воззвала она к иконам. — Ты же сильнее порожденья сатанинского, так почему же взираешь безмолвно на козни дьявольские? Почему не уничтожишь врага рода человеческого? Порази его молнией гнева своего, — тут она, облегчая Богу задачу, даже указала конкретно рукой, что именно надлежало ему поражать, но сгустка на полу уже не было. То ли тварь уползла в одно из укромных мест, то ли попросту исчезла, мгновенно переместившись в пространстве, то ли…

Доброгнева уже с опаской покосилась на иконы. Фиолетово-вишневый мафорий[4] Богоматери в полумраке комнаты незаметно для глаза сливался с ее сапфирово-синим хитоном, отчего казалось, что Дева Мария была одета во что-то сумрачное, монашеское. Впрочем, и в одеянии Иоанна Предтечи не наблюдалось перехода от его темно-синей ризы к красному омофорию. Все смотрелось почти черным. Только тоненько посверкивала светлыми полосками золотая разделка на хитоне и гиматии младенца Спасителя, вселяя крохотную надежду на то, что все, в конце концов, обойдется. Она медленно перекрестилась и склонилась в земном поклоне.

— Коли изничтожил ты его — вечная благодарность, ну а коли отогнал просто — и на том спасибо.

Она огляделась по сторонам. Удушающий запах начал быстро исчезать и через минуту пропал вовсе. Свечи вновь запылали, зажженные заботливой рукой, и затеплилась лампадка у Деисуса[5], непрерывно чадя и потрескивая.

Одного Доброгнева никак не могла понять: почему этому страшному существу понадобился человек, лежащий сейчас без сил на своей ложнице. Почему именно он?

— Ты снова спасла меня, — слабо улыбнулся позеленевшими трупными губами князь.

Доброгнева молча кивнула, мысленно спросив саму себя: «А надолго ли?» Но она ничего не сказала вслух, лишь принесла укрепляющего средства, не говоря ни одного слова, помогла князю приподнять голову, чтобы легче было напиться, и, наконец, выдавила из себя одно-единственное слово:

— Спи.

«Он больше не придет?» — умоляюще вопрошали глаза князя.

«Нет», — ответила девушка, вкладывая всю силу убеждения в свой взгляд. Она не лгала. Хлад никогда не приходил дважды за одну ночь. Но его приход был обязателен, как восход солнца. Если уж Хлад пришел раз, то будет появляться вновь и вновь. Доброгнева не знала случаев, чтобы хоть кому-то удавалось спастись от него. С другой стороны, она никогда не слышала, чтобы за одним человеком Хлад приходил трижды, хотя, скорее всего, просто из-за того, что редкий выживший после первого визита непременно исчезал после второго. Князь уцелел и во второй раз. Что будет дальше — она не знала, но чувствовала, что Хлад придет в третий, что сегодняшней ночью Константин получил лишь отсрочку. Надолго? Кто знает? Может быть, они?

Доброгнева молча повернула лицо к образам в углу, еле видным в тусклом свете лампады. Лики, изображенные на них, колыхались в такт дрожащему язычку пламени и не сулили ничего утешительного, во всяком случае, ни ей, ни князю. Впрочем, и мрачных прогнозов она тоже не уловила. Христос, Дева Мария и Иоанн Креститель были по-детски безмятежны и простодушны.

И тут девушка поняла, что она сделает завтра и куда пойдет. В этом заключалась ее единственная надежда на успех. Маленькая, просто крохотная, почти незримая, но она была. Правда, Доброгнева знала и другое. Это будет очень страшно, с нее потребуют чудовищную плату, ничего не дав взамен — такое было наиболее вероятным. Все это она прекрасно понимала, но отступить в сторону, когда погибал ее названый брат, как она уже давно мысленно называла князя, девушка просто не могла.

И пусть ее сердце кричало от ужаса, а душа была объята страхом, но она не видела для себя иной прямой дороги или окольного пути.

Так она и просидела в княжьей ложнице весь остаток ночи, с нетерпением дожидаясь рассвета. И первое, что увидел Константин после своего недолгого сна, — ее. Она отрешенно смотрела прямо сквозь него куда-то вдаль и о чем-то напряженно размышляла. Князь еле заметно пошевелил пальцами своей широкой могучей пятерни. Движение было слабым, но Доброгнева сразу очнулась от своих раздумий, тут же вскочила с постели и бросилась к выходу. Она не хотела встречаться с упрямо вопрошающим княжеским взглядом, но не смогла пересилить себя и, уже открыв дверь, все-таки обернулась.

«Скажи, что это больше не придет! Я не вынесу еще одного раза!» — молили глаза Константина.

«Не скажу, ибо это будет неправдой», — сурово отвечали ее зеленые зрачки.

«Когда ждать?» — стиснул зубы князь.

«Не знаю», — последовал обреченный в своей беспомощности ответ.

«Как мне с ним бороться?»

А вот это уже было кое-что. По-мужски. Именно так и надо встречать опасность. Даже если она непреодолима. Только животные порою специально подставляют свою шею, чувствуя, что враг неизмеримо сильнее, и заранее сдаваясь на милость победителю. Им легче. К тому же им всегда противостояло такое же существо, как и они сами, действительно зачастую великодушно щадящее сдающегося врага, который таким образом переставал быть достойным противником в глазах сильного.

Хлад же не ведал великодушия, но лишь ненависть ко всему живому. Однако Доброгнева не знала ответа и на этот мужской вопрос, который лишь укрепил ее решимость пойти на все. Ценой увечий, здоровья, жизни, наконец, но попытаться сделать все, что в ее силах.

— Перед тем как лечь, привязывай к пальцу колокольчик, — наконец разжала она губы. — Только к безымянному пальцу на правой руке, — зачем она это говорила, девушка и сама не знала, но, не в силах удержаться, продолжала: — И на каждый средний палец вздень кольцо из серебра. Даже на пальцы ног. Четыре кольца и пятый — серебряный крест на груди.

Константин молча кивнул и вновь с надеждой посмотрел на нее.

— И это поможет? — недоверчиво шепнул он.

— Да, — хрипло изрекли очередную ложь ее уста. — Но только если ты сам будешь бороться до конца.

Она не могла сказать, что все это бесполезно и глупо, что спасения нет, а есть только Чудо, которое она попытается ему принести, если, конечно, вообще вернется оттуда живой и если оно есть.

И тут она вспомнила еще одно средство, причем неожиданно даже для самой себя, и решилась сказать об этом вслух, хоть и страшась предстоящего ответа:

— Ты можешь повелеть, чтобы в твоих ногах спал еще один человек. Это может помочь. — И она просяще посмотрела ему в глаза, всем своим существом умоляя сказать «да».

Константин отрицательно покачал головой. Сразу, не раздумывая, и грустно усмехнулся. «Слишком высока цена», — красноречиво ответила эта усмешка.

— Это может быть обреченный на смерть тать, — искала она выход.

— На Руси нет смертной казни, — получила она ответ, и это была правда. Восточные варвары, в отличие от кичащейся своей цивилизованностью, образованностью и культурой средневековой Европы, и впрямь не имели в Правде Ярославичей ни одного преступления, которое каралось бы смертью.

— Или больной, коему уже ничто не поможет, — не сдавалась Доброгнева.

— И это не дело.

— Тогда прощай, — печально вздохнула она, но странное дело, в глубине души испытывая гордость за человека, который очередной раз доказал ей, что она избрала своим названым братом лучшего мужчину в мире, равного которому нет ни по доброте, ни по бескорыстию, ни по верности, ни по отваге.

Не зная, вернется или нет, а если да, то когда и какая, сможет ли принести мало-мальски утешительную новость, она вновь подошла к его изголовью. Чуть помедлив, молча склонилась и поцеловала сухими обескровленными губами в еще бледную, но уже начавшую понемногу розоветь щеку и, не зная, что еще сказать перед разлукой, которая, вполне возможно, могла оказаться вечной, лишь повторила:

— Прощай, названый братец.

Почувствовав, что предательская слезинка сейчас сорвется и упадет прямо на его лицо, она резко отпрянула, но стремительное движение оказалось слишком медленным по сравнению с быстротой соленой капли, и у самого выхода, когда она уже с силой распахнула пред собой дверь, ее успел догнать голос князя:

— Не плачь, сестренка. Мы еще повоюем.

Она выскочила из ложницы, ошпаренная его утешительными словами. Ведь ее утешает именно тот человек, который сам сейчас нуждается в утешении больше всех живущих на этом свете. И в то же время его фраза словно прибавила ей уверенности, и она уже ни секунды не колебалась в своем решении пойти туда, не знаю куда, и принести оттуда то, не знаю что.

Точь-в-точь как в той сказке, которую давным-давно рассказывала ей бабушка. Правда, сказка была совсем не страшная и хорошо заканчивалась. Впрочем, на то она и сказка, иначе их и не придумывали бы люди. Грустную да с плохим концом выдумывать не надо, она уже есть, только называется по-другому — жизнь.

Глава 3

Дорога в неведомое

Там каждой место есть химере;

В лесу — рев, топот, вой и скок:

Кишат бесчисленные звери,

И слышен рык в любой пещере,

В любом кусту горит зрачок…

В. Гюго.

Доброгнева покинула княжий двор в то же утро. Она не знала, когда приключится очередной ночной визит неведомой жути, и потому очень торопилась. Она прихватила с собой небольшой узелок с мужской одеждой, сулею с водой, еще несколько трав, которые могли пригодиться ей в этом опасном путешествии, и каравай хлеба. Вся нехитрая поклажа поместилась в небольшом буравке.

К тому времени девушку уже неплохо знали как в самом Ожске, так и в его окрестностях. И не только знали, но и уважали, а еще слегка побаивались. Страх перед неведомым всегда был силен в людях. Потому рыбак, встретившийся ей на берегу Оки, безропотно отвез ее на другой берег, и уже спустя каких-то полчаса она, углубившись в мрачного вида лесок, остановилась, развязала свой узелок и быстро переоделась в мужскую одежду.

Преобразив в одночасье свой облик, уже не девица, а добрый молодец резво направился в глубь лесной чащи. Был он с виду невысок, худ и узкоплеч, но на широком кожаном поясе его грозно свисал походный нож с удобной рукояткой и массивным, сантиметров в двадцать пять, не меньше, хищным лезвием, до поры до времени таящимся в ладных деревянных ножнах, обтянутых темной кожей безо всякого узорочья. Сафьяновые сапоги слегка жали новоявленному добру молодцу ноги, ибо хоть и соответствовали по размеру, но были несколько узки, да и непривычны для Доброгневы, но идти в лаптях через непролазные болота было бы еще хуже, а потому сызмальства приученная к терпению ведьмачка просто старалась не обращать на это внимания.

К тому же вскоре ей стало не до этого. Лесная чаща все больше хмурилась, начиная замечать незваного пришельца и норовя то хлестнуть низко свисающей веткой по лицу, то подставить подножку, выставив неприятное корневище аккурат под ступню, то сыпануть перезревшей хвоей в глаза. Идти становилось все труднее, а сумерки, невзирая на погожий, хоть и облачный денек, становились все гуще по мере ее продвижения в глубь леса. Он уже ничем не напоминал ни насквозь просвечиваемую солнцем веселую березовую рощу, оживленно шелестящую даже от небольшого ветерка и ластящуюся к человеку, как домашняя кошка, ни строгий, торжественный сосновый бор. Он уже не был похож даже на сумрачный, настороженный ельник, навевающий на человека уныние и тоску.

Все они были близкими для людей, обжитыми, какие больше, какие меньше, а этот внушал страх своей первобытной дикостью и непонятной, но явственно ощущаемой враждебностью. Стоящий перед ней уже чуть ли не стеной черный приземистый осинник вперемешку с такими же низкорослыми елками нервно и пугливо подрагивал, заодно готовясь к решающему нападению, и даже птиц, этих непременных завсегдатаев зеленых общежитий, было не слышно и не видно. Лишь невесть как попавшая сюда одинокая черная ворона, необычайно крупная, одиноко каркала что-то одной ей понятное, но тоже зловещее и угрюмое.

Почва под ногами у Доброгневы понемногу уже расползалась жидкой вязкой грязью, а спустя недолгое время и вовсе начала при каждом шаге тягостно хлюпать и чавкать, как бы выбирая момент для того, чтобы окончательно проглотить и медленно, со вкусом, разжевать жадными беззубыми челюстями незваную гостью.

Даже небо над головой девушки постепенно меняло свой цвет, на глазах превращаясь из светло-бирюзового в тревожное фиолетовое, с густо наложенной поверх свинцово-серой краской низких облаков, сплошной пеленой покрывших солнце.

Сноровисто срубив тоненькую осинку и превратив ее несколькими уверенными ударами ножа в жердь, Доброгнева, уже не спеша, продолжала продвигаться вперед. Чуть ли не на каждом шагу она теперь проваливалась по пояс в густую жижу и чувствовала, как страшно ходит под ногами непрочное сплетение подводных корней и еще чего-то мягкого, готового в любой момент прорваться и с похоронным шелестом мягко пропустить смельчака в бездонную глубь. Останавливаться было нельзя — это она твердо знала и, невзирая на усталость, продолжала упрямо гнать свое измученное тело в насквозь промокшей одеже вперед и вперед, где постепенно забрезжил очередной черный и мрачный осинник, приближение к которому внушало ей маленькую робкую радость.

Она чувствовала, что побеждала в этой первой схватке с силами зла. И злобный болотняник[6], враждебный человеку еще больше, чем водяной, до сих пор не сделал ни единой попытки утащить ее в глубину своих сумрачных владений, будто пораженный смелостью девушки и лишь безмолвно наблюдавший за ее упрямым продвижением. И ни разу на ее пути не попались пакостливые хохлики[7], словно понимая, что не смогут устоять пред ее безудержной отвагой, и опасаясь потерпеть неудачу. И даже показавшаяся вдалеке болотница[8], уныло сидящая на огромном цветке кувшинки, не стала подманивать Доброгневу, а лишь печально глазела ей вслед своими огромными глазами цвета застарелой ряски и даже открыла было рот, чтобы выкрикнуть какое-то предостережение, но затем передумала и так же молча исчезла в темной стоячей воде, насквозь пропитанной омерзительными запахами гнили и разложения, густо настоянной на них подобно бальзаму смерти.

Она выбралась на относительно сухое место, когда было уже далеко за полдень, устало повалилась на перепревшую, мягко пружинящую под ее легким телом толстую подушку из листвы и хвои и дала себе краткий отдых. Доброгнева имела право такое себе позволить, поскольку то болото, которое она только что прошла, вообще-то не только считалось, но и на самом деле было практически непроходимым. Редкий путник, да и то лишь окончательно заплутав, отваживался на отчаянную попытку пересечь его, которая, как правило, заканчивалась безуспешно. Это были гиблые места, которые не желали смириться с близостью человека, не любили его и изначально были враждебны ему.

Чуть передохнув и лениво сжевав небольшой кусок хлеба, отломленный от каравая, она сделала пару глотков, не больше, из своей сулеи — воду надо было беречь, поскольку в этом лесу она для питья не годилась, тщательно убрала все в свое лукошко и двинулась в дорогу.

Походка ее была уже не совсем уверенной, поскольку дальнейший свой путь она просто не знала.

«За страшным болотом, ежели смельчак только сможет его одолеть, будет обманный лес, а уж в нем, в самой его глуби, заветная поляна. Встать надо в круг вытоптанный, который в середке той поляны, и тогда ответят тебе на все, что только ни спросишь. Да поначалу цену за ответы запросят — страшную цену. Самым дорогим платить придется, что только имеется у человека того», — всплыл в ее голове рассказ бабушки.

Та вообще-то избегала говорить на эту тему, но, обмолвившись несколько лет назад о существовании такого чудесного места, после многочисленных настойчивых вопросов внучки как-то раз, будучи в особенно хорошем настроении, все-таки рассказала о нем то, что знала сама. Правда, знала она, как выяснилось, немного, к тому же с чужих слов — волхв один поведал. Да и то сказать, ни старухе, ни юной внучке поляна эта вроде как ни к чему была. Одной, что постарше, на пропитание куну другую заработать гораздо важнее казалось, а другой, отроковице совсем, лишь из-за врожденного любопытства интересно было.

Вот почему сейчас шла она как-то неуверенно и робко, часто посматривая по сторонам и абсолютно не представляя, где ей разыскать ту поляну. Лес, окружающий ее, был на первый взгляд совсем обычный. Липы, рябинки, дубы, тополя — все смешалось в невообразимой мешанине, но настораживало то, что вокруг, насколько было видно глазу, все казалось совершенно одинаковым. Вон слева липа растет молоденькая, рядом дуб огромный, чуть поодаль молодые побеги из пожухлой прошлогодней листвы юные ветки-ручонки кверху тянут. Глядь, ан и справа то же самое. А спереди? Оно же. А чуть далее — и там никаких изменений.

Будто картинку красивую неведомый живописец намалевал, и так она ему по сердцу пришлась, что принялся он ее тут же перерисовывать. Раз, другой, третий, да все так искусно, со всеми малейшими точечками и черточками, что одну от другой не отличить. Намалевал, а после расставил перед путником со всех сторон — гляди, пока глазу не надоест, а что толку: куда ни посмотри, всюду одно и то же.

Неожиданный сильный порыв неведомо откуда взявшегося ветра вдруг с такой силой ударил Доброгневу в правый бок, что она, не удержавшись на ногах, упала навзничь и покатилась, не в силах воспротивиться внезапному натиску стихии. Лукошко выпало из ее рук, а сама она лишь отчаянно пыталась зацепиться хоть за что-то, но, кроме листвы, под руки ничего не попадалось. Наконец левой рукой ей удалось поймать низко свисающую над землей ветку, остановиться и перевести дыхание. Ветер утих.

Она перехватила поудобнее свою ненадежную, всего в палец толщиной, молчаливую спасительницу на всякий случай еще и правой рукой и подняла голову, чтобы отыскать выроненное лукошко, однако увиденное так напугало ее, что все мысли о буравке тут же выскочили у нее из головы.

Вместо спокойного обычного, хотя и очень уж одинакового леса, по которому она только что шла, перед Доброгневой предстало что-то невообразимое. В сгустившемся сумраке ее глазам открылась глухая лесная чаща. Если и росли в лей деревья, то для доброго строительства они уж никак не годились, все изломанные, перекореженные, с изогнутыми стволами, перекрученными кривыми ветками. Большая часть из них и вовсе была мертва. Чернея громадными дуплами, отсвечивая белесой гнилью, они, тем не менее, еще стояли, будто ожидали момента, пока кто-то не пройдет близ него, чтобы со злобным визгом рухнуть в ту же секунду на неосторожного зверя ли, человека ли и в миг своей окончательной гибели унести с собой, прихватив для Чернобога в качестве искупительной жертвы, еще одну жизнь. И даже плотно растущий кустарник, чьи заросли виднелись поодаль, тоже пытался внести свою лепту в эту общую картину даже не враждебности, а самой настоящей ненависти ко всему, кто по неосторожности забредет в это гиблое место.

Как еще одно убедительное доказательство того, что здесь ни в коем случае нельзя не только останавливаться, но даже появляться, хотя бы и ненадолго, рядом с лежащей недвижно Доброгневой промелькнула испуганная, встревоженная донельзя гадюка. Ее узкое длинное чешуйчатое тело быстро, еле заметно шелестя темно-бурой, насквозь прелой листвой, протекло совсем рядом с девушкой куда-то вдаль, норовя как можно быстрее исчезнуть, скрыться из этих негостеприимных мест.

Непреодолимый ужас затуманил ее разум, когда она увидела посверкивающий кроваво-красным отсветом огромный глаз, злобно устремленный прямо на Доброгневу из гигантского дупла мертвого гиганта, торжествующе возвышающегося над нею буквально в нескольких метрах. Кряк — гневно надломилась большая сухая ветвь, и хищно оттопыренный сук прямо над нею слегка шевельнулся, будто нацеливаясь поудобнее, дабы пригвоздить свою жертву к земле. Чтоб без промаха, навечно.

Не помня себя от страха, она вскочила и опрометью бросилась бежать, не ведая, правильное ли выбрала направление и не заведут ли ее ноги, вместо спасения, еще глубже, еще дальше в эту страшную чащу для неминуемой лютой расправы.

Колючие кусты в бессильной ненависти, не в силах причинить более существенный вред, рвали ее одежду, выдергивая куски ткани; из земли самоотверженно бросались прямо под ноги черные коряги, сплошь покрытые чешуйками гнили и смерти, стремясь задержать ее бег; низко свисающие сухие ветви норовили опуститься пониже и вцепиться ей в волосы. А она все бежала и бежала, пока не рухнула, окончательно выбившись из сил и вдобавок споткнувшись об огромное бревно, прямо на небольшую кучу листьев, но тут же ошалело подскочила от неожиданности, услыхав жалобный стон, раздавшийся прямо оттуда.

Некоторое время она колебалась, но потом женское любопытство пересилило страх, и Доброгнева принялась разрывать листву руками, желая выяснить, откуда здесь появился человек и что он из себя представляет. «А может, и разыскать поляну заветную поможет», — мелькнула в ее голове мысль.

Спустя немного времени ее труды увенчались успехом, и она увидела небольшого худенького старичка.

Тот был почти гол. Кроме грубых штанов и посконной серой рубахи, на нем ничего не было. Зато дедок компенсировал это густой растительностью на лице, настолько пышной, что уже пегие пряди никогда не ведавших гребенки лохм почти полностью закрывали морщинистое лицо. Когда же он тяжело, с усилием, открыл глаза, то Доброгнева вновь слегка напугалась — были они нечеловечески яркими и чуть ли не светились во всей своей изумрудной красе.

«Леший», — озарило ее, но, не подавая вида, что признала хозяина леса, девушка ласково спросила:

— Что с тобою, дедушка? Почто стонешь так жалостливо? Или прихворнул? — и тут же чуть охнула, но на этот раз от непритворной жалости, заметив, что огромное бревно, о которое она споткнулась, лежит как раз поперек старческого живота, вдавив его чуть ли не до позвоночника. Попытка приподнять его успехом не увенчалась, и после получасовых безуспешных усилий, истратив на них остаток своих сил, Доброгнева устало растянулась рядом со стариком на земле, пожаловавшись заодно как бы в свое оправдание:

— Тут ведь богатыря надобно, не менее. Поди-ка сверни такую махину с места. Вон она какая толстая.

Затем, слегка передохнув, уже повнимательнее оглядевшись по сторонам — глухой страшной чащи будто и в помине не было, лес кругом обычный, — узрела достаточно внушительную на вид жердь, по толщине больше напоминающую бревнышко. С трудом подтащив его и пропихнув под бревно, она сумела снять завалившую старика колоду с его живота, а затем и вовсе сдвинула ее так, чтобы дед оказался полностью на свободе.

За все время этой трудоемкой операции старичок даже не открывал глаз, молчал, лишь изредка жалобно постанывая. Зато потом, когда девушка уже сделала все возможное, он почти сразу, хотя и с немалым усилием, вскочил на ноги и благодарно ей заулыбался, по-прежнему не говоря ни слова. Да и улыбался он как-то странно: почти не открывая рта, одними глазищами, обдав ее изумрудным жаром.

— Никак оклемался, — заулыбалась в свою очередь и Доброгнева и тут же — сумерки уже сгустились, ночевать одной в лесу без огня, без воды и еды представлялось делом не очень-то приятным — перешла к делу: — А ты мне дорогу к поляне не покажешь ли? Поди-ка, все тропки в своем лесу знаешь.

Старичок смотрел непонимающе.

— Полянка здесь заповедная где-то есть, — пояснила терпеливо девушка. — А в середке у нее круг вытоптанный. — И для верности показала руками, что именно она имеет в виду.

Дедок, кажется, понял. Во всяком случае, он утвердительно закивал, отчего пегие с зеленоватым отливом волосы заколыхались из стороны в сторону, периодически открывая его уродство. Левого уха у старика не было.

— Ты, милая, совсем недалече от нее будешь, — наконец вымолвил он. — Пойдем-ка провожу, а то места тут глухие, зверье непуганое, еще обидит ненароком кто-нибудь. — И он лукаво посмотрел на Доброгневу.

Охотно приняв его предложение, девушка послушно двинулась за ним по неприметной тропке, откуда ни возьмись появившейся в негостеприимном лесу. Идя следом за стариком, она пыталась угадать, вправду ли хозяин леса искренен с нею в своем желании довести до нужного места или, проводив с часок и окончательно запутав, возьмет и исчезнет где-нибудь в зарослях кустарника.

Как бы почувствовав ее опасения, дедок, до того шустро рысивший по тропке, неожиданно остановился, повернулся к ней.

— Ты, милая, — вновь певуче обратился он к девушке, — дурного в голову не бери. Ведь и зверь лесной добро, ему содеянное, помнит накрепко, злом не откликнется. Конечно, у людей не всегда так, однако… — старичок, не договорив, вздохнул сокрушенно и, махнув рукой, потрусил дальше по тропке. Впрочем, главного он уже добился — Доброгнева без опаски последовала за ним, стараясь поспевать за далеко не старческой рысцой.

«И ведь не колко ему, — подумала она. — Я вот в сапогах, но и то чую, как в вошву[9] всякие сучочки да иголки впиваются, а ему все нипочем. Что значит хозяин леса». Слова «леший» Доброгнева избегала сознательно, даже в мыслях не употребляя его — мало ли, еще обидится.

Спустя недолгое время сумерки уже сгустились, но тут как раз подошел конец и их краткой совместной прогулке.

— Вон оно, — кивнул дедок, выйдя из плотного скопления деревьев, тесным кольцом сгрудившихся возле небольшой полянки. Прямо посереди ее, почти вплотную друг к другу, стояло несколько приземистых каменных глыб высотою в три-четыре человеческих роста, а то и побольше. Они образовывали небольшой, метров семь-восемь в диаметре, круг, внутри которого царила непроглядная тьма, веявшая на все окружающее тяжелым могильным холодом, который Доброгнева почувствовала еще на самом краю полянки.

— Жуткое это место, — нервно хихикнул старичок и пытливо спросил девушку: — Может, передумаешь? Сама поразмыслишь не спеша, глядь, да и ответ найдешь, который тебе надобен.

Доброгнева и впрямь заколебалась поначалу, но слова спутника оказали на девушку почему-то противоположное действие. Она резко тряхнула головой, упрямо сцепила зубы и, чувствуя, что появившейся решимости хватит ненадолго, быстро пошла к камням, ярко чернеющим даже в густо-фиолетовых сумерках. Сделав два-три шага и вспомнив, что не поблагодарила деда за показанный путь, она повернулась было к нему, но того уже и след простыл.

— Жаль, — вздохнула она и ускорила свой шаг, замедлив его лишь в паре метров от ближайшей щели. Зияющий внутри мрак неожиданно показался ей пугающим и даже отталкивающим, сказать точнее, словно предупреждающим о чем-то. Доброгнева в нерешительности остановилась. Тело девушки охватила мелкая нервная дрожь. Этот озноб был вызван не только испугом. Через узкий проход между камнями явственно несло стужей. Воздух перед входом был значительно холоднее, чем в лесу, к тому же выходил он не беззвучно, а с каким-то хрипловатым придыханием, перемежаемым время от времени легким сухим шелестом. Все это неожиданно напомнило ей… дыхание бабушки, причем именно в ту ночь, когда та умерла.

На какое-то мгновение ей даже почудилось, что она и впрямь слышит сухой, еле различимый голос умирающей старухи с почерневшим от удушья лицом и широко раскрытыми от ужаса глазами, видящими то, что дано узреть простому смертному, да и то не каждому, только перед самой кончиной. Увиденное, по всей видимости, настолько перепугало умирающую, что она из последних остатков сил пыталась спрятаться, скрыться, но в маленьком тщедушном теле сил хватало лишь на то, чтобы чуть посильнее сжать руку внучки. При этом она все время продолжала еле слышно лепетать что-то нечленораздельное, отчаянно отказываясь от того неизбежного, что предстало перед ее глазами во всем своем ужасе. И судорожно метался из стороны в сторону робкий огонек лучины, совсем недавно горевшей ровным ярким пламенем.

Это была страшная ночь. Никогда поздней осенью не бывало столь сильных ветров, дико завывающих в вышине и спускающихся к земле лишь для того, чтобы с бешеной силой выдернуть из насиженного места очередную великаншу ель и пригласить ее на свою бесовскую пляску. Но ели не умеют танцевать, и, два-три раза судорожно взмахнув своими пышными рукавами-ветвями, очередная красавица в изнеможении валилась на землю. Ветер, разозленный тем, что лишился партнерши, вновь в неистовой ярости поднимался к свинцовым тучам и кружился там один, продолжая хищным взором выбирать себе новую жертву. Перепуганной Доброгневе казалось, что эта ночь никогда не закончится, но утро все-таки пришло. Все утихло, как по волшебству.

Сейчас был день, хотя и на закате, однако вечерние сумерки, быстро сгущающиеся в лесу, почему-то показались девушке еще более жуткими, чем тот беспробудный осенний мрак и ночная чернота. Страхом и ужасом несло из этого места. Неведомо кто и неизвестно когда воздвиг это сооружение с загадочной целью, не сулящей ничего хорошего тому смельчаку, который отважится войти и нарушить вековой покой тех странных исполинских сил, которые с приближением девушки начали потихоньку пробуждаться от своих мрачных снов.

Само сооружение было, пожалуй, по своим размерам намного меньше любого боярского терема, не говоря уж о княжеских. Тем более его никак нельзя было назвать гигантским. Но оно почти физически давило на любого человека, который оказывался вблизи него. И главной причиной тому были не массивные каменные глыбы, каждая из которых достигала не менее метра в ширину и семи-восьми в высоту, не считая той части, что оставалась вкопанной в землю. Толщину же их определить не представлялось возможным, ибо она терялась в кромешном мраке и для ее измерения необходимо было пролезть внутрь.

Сердце в груди у Доброгневы уже не прыгало, а бешено металось, ища спасения и возвещая, что ничего хорошего пребывание здесь не сулит. Девушка вдруг почувствовала, что она ошиблась поначалу в своих догадках и на самом деле никогда и никто из ранее живущих людей не участвовал в строительстве этого мрачного сооружения. Ни люди, ни даже боги, во всяком случае из числа светлых славянских, не были его авторами. Зодчий, возведший эти дырявые стены и прихлопнувший их сверху для вящей устойчивости точно такими же плитами, был чужд не только человеку, но и вообще всему земному. А помогали ему в создании всего этого Ужас и Страх, строившие его во Мраке страшной беспредельной Ночи — той вечной Ночи, которая никогда не сменялась светом долгожданного рассвета и не озарялась робкими лучами утреннего солнца.

И еще она почувствовала, что никогда и никому из смертных не постичь глубинного смысла его творения и не пойдет на благо смельчаку пребывание там, внутри, пусть даже и самое кратковременное. Недаром уже там, где она стояла, не росла ни одна былинка и ни один сухой листок не прикрывал беспощадной наготы давно и безжалостно умерщвленной Земли. Умерщвленной и бесстыдно, варварски оставленной без погребения.

Доброгнева уже повернулась было, чтобы припустить со всех ног прочь из этого проклятого богами и людьми места. Еще миг, и она бы сорвалась в отчаянный бег, но тут будто раскаленная стрела впилась ей в сердце — а как же князь?! Едва передвигая непослушные ноги, девушка медленно двинулась к черной дыре, зияющей угрюмым мраком. С каждым ее неуверенным маленьким шажком в окружающем это мрачное место мире что-то совсем немного, еле уловимо, но менялось. Подойдя вплотную и бросив прощальный взгляд назад, Доброгнева невольно поразилась увиденному. Легкий туман, ползущий откуда-то со стороны реки и своими очертаниями напоминающий тушу какого-то невиданного исполинского животного, успел заполонить все вокруг. Птицы стихли. Воцарившуюся мертвую тишину нарушал лишь чей-то пронзительный хриплый хохот-плач. «Наверное, филин», — сказала она сама себе, хотя прекрасно знала, что эта птица кричит совсем не так, да и вообще его время еще не пришло.

Багровый луч закатного солнца обреченно мигнул, вынырнув из последнего просвета между свинцовых серых туч. «Дождик будет», — подумалось ей, и она осторожно коснулась каменной плиты, впрочем, тут же отдернув руку — настолько шершавая поверхность была холодна. И все же остатков ее решимости хватило на то, чтобы она нашла в себе силы двинуться дальше и начать протискиваться вглубь.

Жирная влажная мгла жадно обволокла девушку, едва она проникла внутрь, но испугаться Доброгнева не успела — пелена беспамятства нахлынула волной, смывающей все на своем пути, и девушка потеряла сознание. Последнее, что она почувствовала, — это прикосновение мягких ласковых пальцев-щупалец, которые нежно и бережно пробежались вскользь всего ее тела, то ли знакомясь с ним, то ли любовно оценивая желанную добычу. Поначалу слегка и совсем понемногу, но затем все более бесцеремонно они принялись влезать все глубже и глубже в голову, вытаскивая на свет божий такие образы и события, которые, казалось, были давно и надежно забыты девушкой. И хотя она совершенно не чувствовала при этом боли, но калейдоскоп событий, происходящих с нею чуть ли не с рождения, понесся перед ее глазами в таком неистовом вихре, что голова у Доброгневы буквально закружилась и девушка рухнула без чувств на твердую черную землю без единой травинки…

Как она оттуда выбралась и когда — Доброгнева не помнила. Все плыло перед глазами, повторяясь в обратном порядке: и страшный лес, и жуткое болото, и, наконец, широкая, полноводная Ока. Далее она вновь потеряла сознание, и на сей раз окончательно.

Глава 4

Ремесленники

…На набережной говор.

Над рынком гул стоит.

С торговкой спорит повар.

В далеких кузницах гром молотка растет…

В. Гюго.

Он принес ее на руках к княжескому крыльцу, когда Константин, озабоченный шумом внизу, как раз перешагнул через порог двери, осторожно приволакивая раненую ногу. Поначалу Костя даже не узнал свою лекарку. С рук дюжего мастерового, держащего Доброгневу на своих ладонях-лопатах легко и непринужденно, бессильно свешивался какой-то невесомый худой мальчишка от силы лет шестнадцати, не больше.

— Вот, — буркнул детина, бережно уложив этого мальчишку на скамью близ крыльца и разводя беспомощно руками. — Стало быть, нашел.

Он хотел было сказать еще что-то, но привычка с ранних лет безмолвно помахивать молотом, выслушивая изредка односложные команды кузнеца, и отпускать в ответ лишь скупой утвердительный кивок сказала свое, и он в самый последний момент только беспомощно пожал плечами. Мол, а чего тут еще говорить, когда и так все ясно.

Константин тоже поначалу растерялся и потому окликнул его уже на выходе со двора. Повелительного окрика князя детина ослушаться не посмел и неохотно, это чувствовалось по всем медлительным движениям его огромной фигуры, повернул назад.

Близ Доброгневы, едва только ее бесчувственное легкое тело возложили на лавку, тут же захлопотала ее верная помощница Марфуша, позабыв на время, как это ни удивительно, всю свою изрядную лень и медлительность. Рядом бестолково суетилось еще с добрый десяток дворовых людей, каждому из которых в свое время простодушная ведьмачка успела помочь по лекарской части. А если и не самого исцелила, то кого-то из близких.

— Что с ней? — отрывисто спросил Константин. — Где ты ее нашел?

— Так ведь она моей матке варево от зуба давала дней пять назад, — начал свой обстоятельный рассказ детина. — А ныне глядь, прямо на бережку у Оки лежит. Я сердце послушал — тукает, да и сама вроде дышит, хоть и тихо, еле-еле. Жива, стало быть. Ну я ее и того. — Он развел огромные ручищи, явно не зная, что еще сказать князю.

— Сам-то кто будешь? — поинтересовался Константин, в нетерпении поглядывая на лежащую бездыханную Доброгневу, но сознавая, что надо хоть чуть-чуть, ради приличия, побеседовать со спасителем и как-то вознаградить его за содеянное.

— Так я Словиша. В юнотах[10], стало быть, у Мудрилы кузнеца.

— Благодарствую тебе, Словиша, — от волнения у Константина подкатил комок к горлу, отчего даже пресекся голос, но он, кашлянув, овладел собой и добавил: — За князем добро не заржавеет. — И дружески хлопнув его по плечу, насколько мог быстро похромал к девушке. Однако на полпути ему в голову пришла неожиданная мысль, и он, обернувшись, крикнул уже уходящему Словише: — Ты вот что. Самого Мудрилу покличь ко мне. Только чтоб не мешкая шел. Разговор важный есть.

Детина важно кивнул головой — мол, все уразумел и выполню — и солидной степенной походкой проследовал дальше, а Константин тут же метнулся к Доброгневе.

— Что с ней? — едва подойдя к лавке, спросил он Марфушу.

— Не ведаю, княже, — испуганно пролепетала девка, перестав даже поить Доброгневу какой-то настойкой из грубого темно-коричневого, даже почти черного приземистого горшка с широким донцем и таким же, только чуть поуже, горлышком.

— А чем же тогда поишь? — не понял князь.

— Так этот настой сил придает. Вот ежели очнется, тогда сама и поведает, чем ее дальше лечить.

— А ежели нет?

— Как же нет, — не поняла вопроса Марфуша. — Непременно скажет. Она ведь все знает.

— Ежели не очнется, говорю? — в раздражении повысил Костя голос, и толпа дворни стала потихоньку исчезать, не желая стать невольным свидетелем, а то и чего доброго целью княжеского гнева. Помощнице Доброгневы исчезнуть мешала беспомощно лежавшая у нее на коленях голова девушки, и она еще более тихо и робко, но, тем не менее, честно отвечала:

— Не ведаю, княже. Уж ты прости бабу глупую — не обучилась я всему ее знахарству.

— А кто ведает? — стиснул зубы Константин, чтобы не сорваться.

— Есть один, — нерешительно протянула Марфуша и, помедлив, добавила все-таки: — Только он и вовсе глуп. Коли пустяшное что, может, и сгодился бы. А так… — И она безнадежно махнула рукой.

— Послать, — повелительно махнул рукой Константин и, легко повернувшись к той части дворни, которая от излишнего любопытства не поспешила вовремя исчезнуть, рявкнул во весь свой могучий голос: — Немедля! Бегом!

При этом его указующий перст столь властно нацелился сразу на нескольких юнцов, что каждый из них отнес данную команду на свой счет. Уже через несколько секунд все они исчезли со двора, преследуя двоякую цель: и выполнить грозное распоряжение, и, пользуясь благовидным предлогом, улизнуть со двора. Ведь князь, судя по всему, с минуты на минуту начнет рвать и метать. А Константин и впрямь не знал, что бы еще такого экстраординарного предпринять, дабы помочь этой худенькой смуглянке, уже несколько раз спасавшей его жизнь и потому безмолвно требовавшей сейчас достойного платежа. Он бы и рад, образно говоря, рассчитаться самой крупной монетой, но как назло не имел в кармане ни единой куны.

Он еще раз гневно оглядел окружающих, старательно отворачивающихся, дабы не повстречаться с суровым взглядом бешеных княжьих глаз, прошагал до самых ворот, хотя понимал, что гонцы только убежали и едва ли стоит ожидать их возвращения в ближайшие минуты, но, тем не менее, покрутил головой во все стороны и после этого вернулся назад. Оцепеневшая Марфуша, по-прежнему держа в одной руке горшок, первой привлекла его внимание.

— Ну и чего ты на меня уставилась? Взялась поить, так пои, — почти прошипел он, упрямо не желая кричать, но и не в силах удерживать голос в рамках прежних, спокойных интонаций.

— Ага, ага, — закивала та испуганно и вновь поднесла горшок к лиловым губам неестественно бледной Доброгневы. Мутная желтая жидкость из горшка явно не желала проникать вовнутрь и, натыкаясь на непреодолимую преграду в виде плотно стиснутых губ девушки, беспомощной струйкой стекала по остренькому подбородку, оставляя неширокую бороздку и следуя ниже, к тоненькой шее с малюсенькой, отчаянно пульсировавшей голубоватой жилкой. Почему-то Константину очень не хотелось, чтобы ручеек задел ее. Казалось, если жидкость пересечет жилку, то тогда уж бедной девочке помочь и впрямь никто не сможет, но, словно помогая отвести в сторону все опасения, желтая струйка направилась чуточку вбок, исчезая за расписным воротом некогда белой, а ныне грязно-серой мужской рубахи.

— Да не трясись ты так, — все таким же злым горячим шепотом упрекнул он Марфушу, заметив, как рука ее, судорожно сжимающая горшок, содрогается от приступа мелкой нервной дрожи. При этом мутный поток, берущий начало от губ Доброгневы, временами почти иссякал, а в иные секунды усиливался, грозя выйти из уже очерченных берегов и открыть для себя новое русло — как раз над стремительно пульсировавшей жилкой.

— Господи, да помогите же ей хоть кто-нибудь! — обернулся он к толпе дворовых людей, но тут же, не дожидаясь, пока они придут на помощь бестолковой Марфушке, с трудом выцепил горшок из ее судорожно сжатой руки и принялся сам поить Доброгневу.

— Эва, сомлела девка. Видать, от бессонной ночи да жаркого смерда, не иначе, — послышался с крыльца знакомый и изрядно опротивевший насмешливо-презрительный голос княгини. Он поднял голову и, медленно произнося слова, — негоже обижать родную супругу при всем честном народе, даже если она этого и заслуживала, — четко и внятно произнес:

— А ты, княгинюшка, поди к себе в светлицу, я к тебе поднимусь сейчас по делу важному.

Фекла хотела было сказать еще что-то, но крепко стиснутые зубы князя и знакомый взгляд бешеных глаз, обычно васильковых, а тут яростно посветлевших до прозрачной голубизны, безмолвно, но весьма красноречиво предупредили, что каждую шутку рекомендуется вовремя прекращать, и она, осекшись на полуслове, вновь стала подниматься наверх. Строго поджатые и суженные от гнева глаза, которые и без того вряд ли даже записной льстец назвал широкими, явно говорили об ответной вспышке ярости со стороны супруги, но из уст княгини никто не услышал ни слова.

Как на беду, восточный лекарь еще две недели назад укатил к князю Глебу. Прощаясь с Константином, он беспомощно развел руками и, указывая на Доброгневу, сказал, бессовестно коверкая русский язык:

— Мой знание, княже, никто в сравнении со светлая голова эта девочка. К тому же негоже, не доев душистый арбуз, переходить к жирная шурпа. Она лечил начало, и как, — тут он закатил глаза кверху, пытаясь подобрать подходящее цветистое, как принято на Востоке, сравнение, но, не находя или, скорее всего, будучи не в силах перевести его на русский язык, махнул рукой и, благожелательно улыбаясь, а он почти всегда улыбался, приговаривая, что для больного улыбка лекаря — уже лекарство, сказал попросту и, странное дело, почти правильно: — Если так повезло тебе, княже, с этой девушкой, то мне остается только пожелать — пусть и дальше всемогущая судьба тебе улыбается, даря своею милостью.

Сейчас бы он, конечно, пришелся как нельзя кстати, и Константин, по-прежнему продолжая поить Доброгневу, уже стал было подумывать, а не послать ли гонца в Рязань к Глебу за лекарем, ведь он не откажет, но тут сзади раздался густой сочно-басовитый голос:

— Это от истомы великой у нее. Бывает. У моей женки перед шестым дитем тоже такое случилось, да Господь спас — оклемалась.

Константин тяжело встал с корточек, протянул опустевший уже к тому времени горшок Марфушке и повернулся к говорившему. Когда он вставал, жгучее желание сказать что-то злое наглецу, объявившемуся среди дворни, еще горело в нем, но только-только он раскрыл рот, как услышал сзади еле слышный шелест губ Доброгневы:

— Прости, княже. Без пользы я проходила.

Он вновь обернулся, уже радостно улыбаясь, и натолкнулся на виноватый взгляд девушки.

— Не узнала я ничегошеньки. Только вывернули всю мою душеньку наизнанку да выжали досуха, до донышка, до капельки. Однако что-то и сказали. Самую малость.

Она наморщила лоб, пытаясь оживить в памяти поведанное ей, и вдруг с ужасом обнаружила, что ни единого слова не помнит. Будто отшибло. Но ведь что-то было. Тщетные усилия окончательно выбили ее из равновесия, и по щекам гордой Доброгневы побежали тоненькие ручейки горючих слез.

— Не помню вовсе, — горестно пожаловалась она князю. — А ведь было же. Веришь?

Константин обрадованно подмигнул ей, почему-то обоими глазами сразу, и ободрил:

— Ничего страшного. Вспомнишь. Нынче-то мы живы, а это уже хорошо. Еще повоюем.

Диалог этот был понятен только им двоим, и хотя он не нес в себе ничего утешительного, но улыбка князя была такой лучезарной и светилась столь яркой солнечной радостью, что девушка, которая едва пришла в себя, вдруг совершенно неожиданно почувствовала бурный прилив сил и даже попыталась встать, но тут же с легким стоном вновь опустилась на колени к Марфуше.

— Это она зря. Лучше всего полежать ей было бы до вечера, да медком ее отпоить бы — вот и все лечение, — опять послышался голос из толпы дворовых людей.

Константин вновь хотел отбрить бесцеремонного нахала, но потом неожиданно для себя последовал его совету, распорядившись отнести Доброгневу в постель, и лишь после этого повернулся к непрошеному советчику.

— Звал, княже? — склонился тот перед ним в учтивом поклоне. Иначе назвать это было нельзя, человек кланялся, отдавая должное как начальнику и в то же время не раболепствуя, а достаточно высоко ценя самого себя, и потому опускал свою голову не особо низко, а в самую меру — ни убавить, ни прибавить. Да и от него самого исходила какая-то могучая волна уверенности и собственного достоинства, которую Константин также успел очень хорошо уловить.

— Ты кто? — несколько неуверенно переспросил князь, успевший за всеми этими хлопотами совсем позабыть, кого он там вызывал к себе и зачем.

— Так ведь Мудрила я, в крещении Юрием прозванный. Ты же сам мне сколько раз заказы давал. Да и сегодня сам подручному моему, Словише, повелел, чтобы я к тебе… — недоуменно пожав плечами, начал было разъяснять тот.

— Ты извиняй, Мудрила, что запамятовал. У меня теперь, после ран, иной раз так случается с памятью, — прервал его Константин и жестом пригласил к себе в покои. Тут же, увидев в дальнем углу двора, близ приземистой конюшни, Миньку, молча махнул и ему. Сам же, не дожидаясь, направился наверх. Следом, отставая на пару ступенек, чинно проследовали за прихрамывающим князем Мудрила и догнавший его Минька, на которого кузнец, едва только парень поравнялся с ним, с любопытством глянул, но ничего не сказал, пытаясь самостоятельно разрешить интересную загадку, догадаться, что могло одновременно понадобиться князю от этого мальца.

Едва они зашли в покои, как Константин, обернувшись и требовательно глядя прямо в глаза Юрию, пояснил цель своего вызова. Впрочем, начал он, как уже повелось с некоторых пор, с комплимента:

— Как там батьку твоего кликали?

— Так три брательника у меня и все по родителю Степиными[11] прозываемся, стало быть… — начал было обстоятельно разъяснять кузнец, но Константин нетерпеливо перебил:

— Ведаю я, что ты у меня самый лучший по кузнечному делу, — и, прерывая собравшегося было возразить Юрия, веско заметил: — На мой взгляд, и во всем княжестве Рязанском лучше тебя не найти.

Однако лестью невысокого, но крепко стоящего на земле кряжистого мужика пронять, как оказалось, было нельзя, и тот упрямо возразил:

— И получше есть, княже. Петряй в Переяславле да Егорша в Пронске. А уж в Рязани стольной и вовсе. Один дед Мосяга, который мне учителем доводится, помимо меня еще двух-трех таких же обучил. За похвалу благодарствую, но только думается мне, что не затем ты зазвал меня. — И он выжидательно посмотрел на князя.

— Это верно, — кивнул Константин. — Не затем. Есть у меня к тебе заказ наиважнейший. И не ведаю я, кто кроме столь славного искусника за такое дело возьмется и выполнить его сможет. Такого ведь ни ты, ни другой какой мастер на Руси еще не делали. Первым будешь.

— Оно, конечно, за почет поклон тебе, княже. — И Юрий еще раз, хотя уже не так низко, как в первый, склонился перед Константином. — Однако заказ твой приять невмоготу мне, княже.

— Это еще почему? — удивился Костя. За три с небольшим месяца он как-то успел отвыкнуть от возражений со стороны простого люда, все больше и больше врастая в княжескую личину, и сейчас уже не столько негодовал, сколько искренне недоумевал, получив отказ — уж больно непривычно стало такое слышать.

— Нечем делать, — развел руками Юрий. — В прошлом месяце исполнил я твой последний заказ. Все в лучшем виде — как ты и повелел. Да и княжичу твоему переделанная мною бронь в пору пришлась — сидит как влитая. Малость на железо поистратился. Пришлось инструмент свой вместе с кузнею боярину твоему заложить, который в резу куны дает. Думал, за месяц рассчитаюсь, когда ты со мной расплатишься. К тому же ты слово княжье давал и за последнюю работу уплатить, и за то, что раньше заказывал. К дворскому твоему раз пять совался, да куда там — дальше приступка[12] он и не пускал. Пошмыгает носом своим длиннющим, дескать, нездоров ты еще, да и назад ужом. Или в житницу, или в иную какую подзыбицу[13] нырнет, и нет его. А реза-то растет помалу. Сегодня я ужо вдвое более против взятого должен.

— Ого, — покрутил головой Костя. — А кто же это из моих бояр такой прыткий?

— Известно кто, — слегка усмехаясь неумело играющему в забывчивость князю, — и мне нарочно, поди, на память жаловался, а чтоб гривен не платить, хитрован. — Юрий насмешливо назвал печально известное многим жителям Ожска имя: — Житобуд.

Константин тут же вспомнил недавний пир и внезапное умопомрачение несчастного боярина сразу после того, как тот разобрался, сколь много потерял в одночасье после растреклятой мены с князем. «Не зря я его обобрал, паршивца», — мелькнула у него в голове злорадная мысль и он уверенно обнадежил Мудрилу:

— Слово князя — золотое слово, — сразу же уточнив: — Разумеется, если слово это дал тебе я.

— И я так же помыслил, княже, когда заказ твой исполнял, — без тени улыбки согласно кивнул Юрий. Только где-то глубоко в его глазах при этом прыгали насмешливые бесенята. Впрочем, возможно, что Косте это только показалось.

— Ну, тогда будем считать, что это затруднение мы разрешили, — хлопнул Юрия по плечу князь, но тот, не угомонившись, переспросил:

— Это со всем долгом или только с последней работой?

— Полностью со всем долгом и даже с резой, что ты выплатить обязался и не уплатил по моей вине. Я ведь так мыслю, что ежели бы я тебе ранее за другие заказы все гривны уплатил, то ты к Житобуду и вовсе обращаться не стал бы?

— Верно, — согласился совсем сбитый с толку Юрий. Он уж было настроился битый час упираться и отказываться от заказа до тех пор, пока князь не уплатит хотя бы обещанное за бронь для сынишки, и про себя поклялся, что ни за какие коврижки не согласится на новую работу, пока не увидит в своих руках хотя бы трех-четырех гривен, а тут…

«А может, какой-то подвох?» — мелькнула мысль, и он нерешительно промямлил, уже окончательно растерявшись от неожиданной княжеской щедрости и уступчивости:

— А дозволь узнать, княже, когда я смогу заклад свой выкупить?

— Да вот как малец этот растолкует, что да как делать надобно, — кивнул Константин на Миньку, безмолвно стоящего у самой двери и терпеливо ожидающего конца разговора с кузнецом. Видно было, что Вячеслав преподал парню хорошие уроки веживости.

Юрий недоверчиво покосился на него — и чего этот сопляк, неведомо откуда взявшийся, заказать удумал, — но не произнес ни слова.

— А ты должок мой сейчас назови, да Зворыка, пока ты тут с заказом разберешься, все тебе и отсчитает, — продолжил Константин.

— Назвать-то оно просто, чего ж не назвать. Ежели с резой вместе, так оно все ровно на десять гривенок и потянет, — выпалил, наконец, Юрий, порешив в последний момент за столь замечательную сговорчивость и покладистость скинуть для круглого счета аж цельную гривну, да еще с добрым пятком кун в придачу. Выпалил и выжидающе ставился на князя — неужто отдаст, ведь до этого чуть ли не полгода тянул.

Константин даже не поморщился, хотя мотовство своего предшественника вновь слегка его покоробило, но не объяснять же простому труженику, что у него нет никакого желания платить, можно сказать, по чужим долгам. Впрочем, учитывая, что сумма могла быть и намного больше, ему на миг стало даже приятно оттого, что эту выплату он может уже произвести почти из своего кармана, а если точнее, то из денег, заработанных собственной смекалкой и хитростью.

Весело улыбнувшись, он тут же распахнул дверь, подозвал к себе Епифана, дежурившего, как всегда, поблизости, и громко, дабы слышал Юрий, наказал ему найти Зворыку и немедленно привести его сюда. После чего широким жестом гостеприимного хозяина Константин предложил обоим присутствующим присесть за стол, и уже через каких-то пяток минут кузнец совсем забыл про все. И про долги, которые ему вроде бы должны были вернуть, и про то, где он находится, и про присутствующего здесь князя, и даже про то, что сам заказ исходит от какого-то юнца-недомерка, не вышедшего ни статью, ни возрастом. Азарт нового, доселе неслыханного дела полностью охватил его, и некогда любимый юнота старого деда Мосяги, знаменитого даже не на Рязань, а на всю Владимирскую Русь, увлеченно обсуждал не совсем понятные детали изготовления невиданного оружия.

Он не отвлекся даже тогда, когда в светлицу вошел Зворыка, и даже если бы дворский на пару с князем кричали во всю глотку, все равно не расслышал бы их — Юрию было не до того. Так что Константин напрасно понижал голос, объясняя своему скупердяю казначею, что долги надо платить, и тут же утешая его обещанием впредь стать более экономным.

Юрий и впоследствии, когда спустя пять минут князь положил перед ним холщовый мешочек, принесенный Зворыкой, с вложенными туда гривнами, не только не обратил на него внимания, но даже, досадливо поморщившись, отодвинул его в сторону, дабы он не лежал на пергаменте и не заслонял часть чертежа, которую кто-то вычертил для этого сопливого мальчишки.

В том, что этот чертеж не был Минькиной работой, он был уверен. Такое юнцу явно было не под силу. Куда там. Даже он, Мудрила, — а крестильным именем величаться мастер как-то не привык, — уже немало чего достигший и познавший, и то навряд ли сумел бы вычертить все столь правильно, четко и без единой помарки.

«Скорее всего, князь купил этот рисунок у какого-то купчишки», — подумалось ему вначале, а потом уже совсем ничего не думалось, поскольку все прочие мысли меркли перед столь грозным, смертоносным и страшным оружием с чудным иноземным названием «граната».

Уразумев, наконец, до самой до тонкости все необходимые премудрости, он уже направился домой, а точнее, в кузню и еще раз, бережно разложив перед собой прямо на наковальне чертеж, воссоздал в памяти все необходимое. И лишь тогда ему, наконец, припомнилось, что он, увлеченный поставленной задачей, даже не поклонился на прощание князю, причем тот на это никак не отреагировал. Затем он вспомнил слова Константина о необходимости свято хранить тайну этого заказа и, аккуратно свернув чертеж, сунул его за пазуху. Впрочем, он ему был уже не нужен — все необходимое в мельчайших деталях стояло перед глазами так четко, что казалось, протяни палец и дотронешься.

Правда, за ужином он успел ненадолго пожалеть, что не назвал князю всей суммы полностью — предстоящая свадьба старшего сына требовала как минимум еще две гривны, а лучше три. Однако неожиданно даже для самого себя, не говоря уж про семью, он извлек из мешочка намного больше ожидаемого. Вначале Мудрила не спеша вытащил из него, сколько в могучую руку вместилось, то есть восемь гривенок, потом с чувством легкой растерянности еще три, хотя должно было оставаться всего две. Затем, со все более увеличивающейся настороженностью, еще три и, наконец, последнюю, пятнадцатую.

Какое-то время он мрачно разглядывал всю выложенную на стол сумму, представляя глубокий контраст по сравнению с прочими членами семьи. Хотел уж было взять лишнее и отнести назад князю, хотя лишними они, конечно, не были, но тут вспомнил, как сам Константин, кладя холщовый мешочек с приятно побрякивающим содержимым на чертеж, предупредил, что здесь еще пять, за первую партию гранат, которую он отольет. Тогда он, слабо кивнув в знак благодарности, тут же забыл об этом и вспомнил лишь сейчас. Лицо Мудрилы тут же просветлело, разгладилось, и он, мягко улыбнувшись жене, ласково спросил:

— Ну что, мать, хватит нам кун сына оженить или как?

В ответ на это обычно суровая Пребрана задорно подмигнула супругу и даже, неслыханное дело, улыбнулась, хотя и едва заметно, да и то лишь левой половиной рта — видать, отвыкла — и уверенно заявила:

— И даже еще останется, — правда, тут же, на всякий случай, поправилась: — Самую малость. Так, куны две-три, не боле.

Мудрила знал, что расчетливая Пребрана, скорее всего, намеренно ошиблась, останется у нее не куны, а гривны, и не две-три, а добрый пяток, но на то она и женка, чтобы быть малость прижимистой в расчете на вполне возможные в будущем тяжелые времена.

Его самого больше занимало другое: отливка небольших чушек под странным названием «гранаты». О предназначении их ему толком ничего не сказали, кроме того, что в битве они пригодятся, но он и не обиделся — коли тайна, так чего уж тут. Наконец, плюнув на послеполуденный отдых, мастер не выдержал, встал с лавки, махнув тоже было приподнявшемуся сыну, чтоб продолжал отдыхать, — прежде надо в последний раз без посторонних глаз самому вникнуть, дабы без единой осечки, без единого промаха сработать, — и вышел из своей тесной избенки.

«А говорят, что с ведьмой встреча к несчастью, — почему-то подумал он уже в кузне. — Вот и верь после этого приметам. Ведь повезло-то им всем аккурат после того, как его Словиша эту Константинову лекарку на речном берегу узрел и прямо в княжий терем приволок. Ишь ты».

Он еще раз хмыкнул, покрутил головой и приступил к работе.

Глава 5

Викинги

Свобода — это право выбирать,

С душою лишь советуясь о плате,

Что нам любить, за что нам умирать,

На что свою свечу нещадно тратить.

И. Губерман.

И еще одна нечаянная радость вскоре подстерегла Константина.

Давненько пристань в Ожске не была столь многолюдна, как в тот теплый летний вечерок. Людской гомон, то разделявшийся на разные голоса, то вновь сливавшийся в одно журчащее, гудящее, звенящее облако, окутывал густой пеленой старенькую ветхую пристань, стелился по грубым бревнам сходней. Суровее и сдержаннее всего вился он вокруг необычно больших, явно не славянских ладей, где степенно вышагивали суровые светловолосые люди, одетые преимущественно в кожаные штаны и меховые безрукавки. Там же, где было больше всего народу, включая горожан самого Ожска, он радостно вздымался высоко под небеса.

Шутки да прибаутки густо смешивались с отчаянным надрывным спором из-за лишней куны или ногаты. Вели его наполовину на пальцах, наполовину на ломаном русском языке, который сознательно корежился трудовым ожским людом в серых посконных рубахах и таких же штанах, чтобы понятнее было плечистым воинам с мечами, пристегнутыми, в знак мирных намерений, за спиной. И били уже по рукам в знак того, что наконец-то договорились, сплетая воедино две корявые широкие пятерни с заскорузлыми сухими мозолями на ладонях, по расположению которых человек сведущий мог бы запросто определить профессию почти любого из мастеровых людей.

Константин, возвращавшийся в очередной раз из деревушки, где проживала Купава, истомленный донельзя жгучими поцелуями и бурными женскими ласками, слегка удивленный происходящим, мгновенно сбросил с себя полусонную истому и насторожился. Однако картина, открывшаяся его взору, была столь мирной, хотя и необычной, что опасения тут же схлынули с него, оставив лишь налет удивления — что это за купцы пришли и почему у них так много воинов.

Впрочем, на все вопросы дал ответы проворно подскочивший к князю огнищанин. На лице его маковым цветом распустилась довольная улыбка, а нос так заметно шевелился во все стороны, что со стороны казалось, будто он пританцовывает.

— Радость у нас, княже, — радостно выпалил он и тут же пояснил: — Вишь торжище какое. И я успел продать кое-что гостям заморским, да с немалой выгодой.

— Так уж и заморским? — переспросил Константин скептически.

— А как же! — возмутился такому недоверию Зворыка. — Они ведь через море студеное переплыли. В греки едут, на службу наниматься в Царьград. А туда, вестимо, одна дорожка — по Волге, да в Оку, а уж с Оки на Проню, после чрез Рясский волок, а там уже и Днепр-батюшка развиднеется. Старший-то у их ватаги по-нашему хорошо разумеет, с ним я и сговорился насчет припасов, которые ему в дорогу надобны.

— На службу, говоришь, — задумался Константин, и неожиданная мысль пришла ему в голову, когда он еще раз внимательно окинул взглядом ладьи неожиданных залетных гостей. — А когда ж они в путь наметили выдвигаться?

— Поутру. Им дотемна до волока добраться надо, — охотно поделился полученными сведениями Зворыка, и тут же улыбка его стала еще шире, хотя только что князю казалось, что это уже невозможно. — А вот и набольший их, Эйнаром его кличут.

Подошедший из толпы русобородый мужчина, на голову выше всех остальных, хотя тоже немаленьких, возвышался над огнищанином, стоящим рядом, как боярская хоромина над избушкой смерда. Причем не только рост у него был богатырский. Огромные руки, увитые буграми мускулов и сгустками мышц, обнаженные до плеч, явно намекали на то, что их владелец при желании в состоянии укротить крепкого бычка-трехлетку, а то и матерого пятигодовалого. Запястья стягивали широкие браслеты с рядом узоров и загадочных значков, глубоко врезавшихся в толстые серебряные обручи.

Слегка склонив голову — в самую меру, вежливо, но не подобострастно, — гигант и впрямь на правильном русском языке, хоть и с небольшим акцентом, учтиво испросил разрешения ему и его людям заночевать здесь, дабы поутру они могли двинуться далее.

— Стало быть, далее, — прищурил глаза Константин и, ответив, как подобает, на приветствие, пригласил Эйнара к себе в княжий терем на трапезу.

— Я не один, княже. Со мной люди. — И гигант вопросительно посмотрел на Константина.

— Всех не зову, хоромины мои малы для твоей дружины, однако с пяток захвати с собой. Есть о чем поговорить, помыслить. Ведь не только Царьград в службе ратной да в людях верных нуждается. И на Руси в них у князей потребность велика.

— Я понял, княже, — так же спокойно, с достоинством ответствовал Эйнар и твердо пообещал: — Людей размещу на покой и приду.

Как ни странно, но гигант почему-то уже в эти минуты почувствовал некую, еще до конца даже не осознанную симпатию к этому молодому князю. На пути через Гардарики[14] ему уже дважды доводилось беседовать с князьями, но с теми путного разговора так и не получилось.

Первый из них, надменный и гордый, был чересчур заносчив, смотрел на своего собеседника все время свысока. Во всем его поведении сквозило желание, чтобы Эйнар проникся, понял и до конца осознал, какую великую честь князь ему оказывает, общаясь почти на равных с нищим бродягой-чужеземцем. Эйнар понял его желание, был вежлив, учтив, но не захотел ни проникнуться, ни осознать.

Второй же слишком суетился, очень много обещал, а главное — почти не смотрел в глаза. Если не лжешь, то почему боишься в них заглянуть? А если столько обещаешь, даже не опробовав клинки в деле, стало быть, грош цена твоим посулам и слово свое держать уже изначально не собираешься. Ожский князь очей своих не отворачивает, мыслей тоже не таит — открыто поведал, что хочет на службу к себе пригласить. Может, и не сладится дело, но поговорить стоит.

И на вечернюю трапезу к Константину не только сам пришел, а еще пяток — как князь велел — своих прихватил. Самых мудрых, уже поживших, немало повидавших. Заранее помыслить предложил, как быть, коли князь идти на службу к себе предложит. То ли добро давать, то ли далее к Днепру перебираться. Ежели добро давать, то про оплату подумать заранее. Словом, обсудить все, чтобы, за стол усевшись, всем воедино быть.

Представлял гостей, не спеша рассаживающихся на широкой лавке, сам Эйнар.

— Борд Упрямый, сын Сигурда, — махнул он в сторону угрюмого детины, внешним видом своим резко отличавшегося от остальных спутников. Был он смуглокожий, черноволосый и кареглазый. Плечи у детины были, пожалуй, даже пошире, нежели у самого Эйнара, а вот по росту он явно уступал вожаку. Говорить он тоже был далеко не мастак. Все речи от его имени вела жена по имени Тура, которая, что весьма необычно для скандинавов, также вошла в состав пятерки наимудрейших.

— Бог при ее рождении в самый последний миг передумал и решил сделать из нее женщину. Сделать-то сделал, — пояснил появление дамы за трапезой Эйнар, — а все остальное поменять у него времени не хватило.

Следующий представляемый скандинав вообще был рыжий и весь в веснушках. Собственно, на своих боевых друзей он походил лишь одеждой — невысокий, сухой, подвижный, будто на шарнирах, а руки и вовсе как девичьи, узкие ладони, худые кисти, острые локти и угловатые плечи. На товарищей он, пока все стояли, глядел не иначе как снизу вверх, даже на Туру, которая при всей своей богатырской могучести обладала еще и почти таким же ростом, как сам Эйнар, и была намного выше своего супруга Борда. По иронии судьбы именно этот рыжий носил самое звучное имя — Викинг Заноза, сын Барнима.

Зато оставшиеся двое были типичными варягами, похожи один на другого как братья-близнецы. Как выяснилось впоследствии, они и впрямь были между собой в родстве. Правда, не родными братьями, а их сыновьями. Даже звали их почти одинаково, во всяком случае созвучно: одного Халвардом, сыном Матиаса, а другого Харальдом, сыном Арнвида.

После первых кубков доброго хмельного меда, традиционно выпитых во здравие присутствующих, а также за радушного хозяина, застольная беседа пошла совсем не в ту сторону, как ожидал Эйнар. Сын Гуннара полагал, что сразу после нескольких чаш пойдет речь о том, как славно служится местной дружине, сколько гривен каждый воин имеет, да как им легко и необременительно служится и прочее, и прочее… Но князь Константин с намеками да посулами не спешил, о себе да о воях своих не рассказывал, а больше все сам выпрашивал — кто да откуда, да по какой такой надобности, да почему некоторые даже жен с детишками с собой прихватили, чего отродясь не бывало.

А как же их не прихватить, коли оставлять их в цветущем Эстердаларне[15] никакой возможности не было. На смерть, что ли? Ведь вырезали бы их королевские войска, не пощадили бы жен и детей жалких слиттунгов[16], дабы не плодилось более мятежное отродье, не смущало богохульными речами христианский народ, не призывало к восстанию против поставленного Богом и законно выбранного знатью короля единой Норвегии.

А ведь как хорошо все начиналось для них. Даже столицу — Осло — успели захватить, да не тут-то было. До того, как им подняться, именитые все меж собой грызлись. Никак власть поделить не могли, решить, чей же король главнее. А бедноте с того раны на теле да рубцы на лице, вот и весь прибыток. Как были голью, так ею и остались.

Вот тогда-то и подняли они на щите своего вождя — священника Бене[17], который поклялся, что он — сын законного короля Магнуса IV, а не какой-нибудь там поп Сверре[18]. Почуяли те, кто уже успел земель да прочего добра награбить, что и для них жареным запахло, — вмиг объединились все лендерманы[19], разом забыв прежние распри.

Тут-то и наступил для сторонников Бене последний смертный час. Хорошо хоть, что успели к заветному фьорду пробиться. Войска следом шли. Если бы не двадцать лучших воинов, которые добровольно в узком — две повозки с трудом разойдутся — ущелье остались их напор сдерживать, все бы сгинули. А так выжили. Кроме тех двадцати, конечно. Вечная им слава в веках.

А возглавил оставшихся на смерть воинов Тургильс Мрачный, сын той самой Туры, что здесь сидит за трапезой. В жизни он в отца пошел — больше двух слов подряд ни разу не сказал, все больше молчком да молчком, а сердце имел храброе.

Всего на сутки задержали они войско, но этого времени как раз и хватило, чтобы уплыть прочь из земли родной, которая в одночасье стала чужой и враждебной. Впрочем, нет. Это уже люди ее такой для них сделали, постарались. А за что? Правды хотели, справедливости, чтоб по чести все было, как в старину, и на тебе.

Но не станешь же рассказывать обо всем князю. Ведь против таких же, как он, только в Норвегии живущих, оружие подняли. Не поймет. Именно так устало мыслил Эйнар, избранный ярлом людьми, которые в тот сумрачный вечер отплыли от родных скал, в мыслях прощаясь навек со всем, что так дорого и мило.

А очнувшись от своих дум, он с удивлением обнаружил, что, оказывается, сотоварищи его не только начали рассказывать всю невеселую историю, но уже вроде как и заканчивают, а князь не только не злится, но даже наоборот совсем — сочувствует. Во всяком случае, в глазах его видна неподдельная грусть и явственно читается глубокое сожаление. Правда, Викинг, сын Барнима, говорил о случившемся не совсем так, как дело было. По лукавым словам Занозы получалось, что это они за законного короля воевали, да не вышло у них ничего.

— Видать, Бог отвернулся от нас за грехи наши, — сокрушенно вздохнул рыжий и перекрестился. Эйнар от этого жеста чуть куском говядины не подавился. Конечно, Норвегия — страна христианская, после того как святой Олав[20], а тому уже скоро двести лет будет, всех ее жителей, а своих подданных окрестил.

Да только есть еще и такие люди, которые больше в старых богов верят. Особенно много их среди тех, кто высоко в горах живут. До сих пор они не признают Христа, со смехом отказываясь от такого беспомощного бога, который даже себя и то не смог защитить. По-прежнему приносят они жертвы своим старым и привычным божествам — Одину Одноглазому[21], Тору Громовержцу[22] и прочим светлым Асам[23].

К их числу до недавнего времени Эйнар относил и Викинга. Тот и клялся в основном не Крестом Господним, не мощами святого Олава, не перстом святого Петра или другой какой священной для христианина реликвией, а совсем другим, прямо противоположным. То Хугином, вороном Одина, то Слейпниром — конем его, то Гунгиром — копьем одноглазого, а то самой любимой клятвой — златокудрыми волосами Локи[24]. К этому последнему Викинг — и не зря, он и сам такой же хитрющий, как этот пакостник, — питал особое пристрастие и почему-то считал, что цвет волос у них с Локи общий. А тут, поди ж ты, в христиане подписался.

— Стало быть, вы с тех пор всем табором через нашу землю и шествуете, — подытожил сказанное Константин. — И как далеко ваш путь лежит?

— В Царьград, к императору.

Ответ Эйнара был лаконичен, но в разговор вновь влез Викинг:

— Он наши мечи всегда высоко ценил. Даже платил за службу так, чтоб каждый меч полностью золотом засыпан был, — этот рыжий пройдоха так славно научился говорить на тяжелом славянском языке всего за каких-то полтора месяца, что сына Гуннара поневоле завидки брали. Сам-то он освоил его более-менее, когда с купцами новгородскими лет пять походил по найму, товар их от морских разбойников оберегая. «Возможно, волосы ему и вправду от Локи достались, — подумал Эйнар, — но уж язык скорее от Браги[25]».

Однако тут его раздумья вновь были прерваны, причем грубо и бесцеремонно, голосом князя, а точнее, той неожиданной новостью, которую он сообщил как бы между прочим:

— Так ведь нет теперь прежней империи. Развалили ее, разрубили на куски рыцари-крестоносцы. А им, насколько мне известно, воев добрых не надобно — свои имеются. Да и с золотом у них ныне туго.

— Как разрубили? — поначалу даже не понял Эйнар.

— А вот так, — пожал плечами Константин. — Весь град великий пограбили, храм Святой Софии чуть ли не по кусочкам разнесли. Сосуды священные топорами да секирами на части порубили.

— Зачем рубили-то? — ужаснулась Тура. — Грех-то какой!

— Чтобы поровну каждому досталось. По справедливости, по правде. Они ведь из серебра, а то и из золота отлиты были, — невозмутимо отвечал Константин. — Так что я на вашем месте сто раз подумал бы, надо ли вам туда плыть или лучше здесь где-нибудь остаться. К тому ж, как я понимаю, вас нужда заставила за мечи да топоры взяться, а так-то вы народ мирный.

— Это верно, — согласился Эйнар, но тут же поправился, так, самую чуточку, чтобы князь цену сбить не смог: — Однако у нас каждый с юных лет к ратному делу привычен и с секирой да мечом обращаться обучен сызмальства.

— А раз верно, то вот вам мой сказ, — тряхнул головой Константин и поднял свой кубок, приглашая всех присоединиться к очередной здравице. — Пью за то, чтобы земля в Ожске вам домом родным стала, за то, чтобы красавицы женщины ваши, такие пригожие и статные, — и он ласково улыбнулся неожиданно зардевшейся от смущения Туре, — много крепких духом, здоровых телом, отважных душою и чистых сердцем героев нарожали. Себе в почет, а врагам на погибель, подобных тем двадцати отважным во главе с воем славным — Тургильсом Мрачным, сыном Борда и Туры, которые здесь сидят. Пью за то, чтоб мирный труд ваш лютыми ворогами отныне и присно и во веки веков не прерывался, а коли выйдет так, что придут они все же на землю нашу многострадальную, пусть плечом к плечу встретит их великая рать двух народов-побратимов, которые умеют не только славно трудиться, но и надежно защищать нажитое добро.

«Эге, да тут, пожалуй, не один Викинг отпрыском Браги считаться может», — подумал Эйнар, но провести себя он не дал, точнее, попытался не дать и сразу после осушенного досуха кубка спросил напрямик:

— Сколько же гривен ты нам за службу ратную положишь, княже?

Тот в ответ лишь развел руками и весело рассмеялся:

— Да ты меня, видать, не расслышал, славный Эйнар, сын Гуннара. Я ж тебе не службу предлагаю. Я всех вас жить здесь зову и не стану скрывать, коли грозовой час придет, повоевать тоже придется, да только не за меня, а себя самих защищая. Разве за это гривны платят? К тому же и нет их у меня в таком количестве. Что скажешь, ярл?

— Думать надо, — выдавил, наконец, Эйнар. — Долго думать. Оно и впрямь лестно — осесть здесь, и уж чтоб навсегда, да только непросто все это.

— Это верно, — охотно согласился Константин. — Думать надо. Не поход боевой вам предлагаю. Всю будущую жизнь выбираете ныне. Как тут не задуматься. Вот только, не затягивайте шибко. Вам, воинам, скитания сызмальства в привычку. Женщинам же, особенно настоящим, вроде моей нынешней гостьи, — он вновь улыбнулся, глядя на Туру, искренне восхищаясь ее богатырской статью, — такие странствия только в тягость.

То ли Тура почувствовала это искреннее, без малейшей фальши, восхищение князя, который стал одним из немногих за долгие годы ее супружества, кто увидел в ней женщину, а не ломовую лошадь. То ли задели за живое слова Константина о тягостных скитаниях, которые и впрямь затянулись, но она решительно вмешалась в разговор:

— А чего тут думать? Той кровью, что пролита, не одно озеро заполнить можно. Хватит. Я так мыслю, что оставаться надо. Довольно сыновей терять. Эдак мы ни одного внука до самой смерти не увидим. Вот и Борд со мной согласен, верно?

Супруг Туры вначале изумленно покосился на жену, а затем, после энергичного тычка в бок, которым запросто можно было бы зашибить барана, нахмурив брови, прохрипел нечто нечленораздельное, но больше похожее на согласие, чем на отрицание.

— Не все с вами согласятся, мудрая Тура и славный Борд, — посерьезнев, возразил вполголоса Викинг, но тут же, заметив насупленный взгляд богатырши, торопливо пояснил: — Я-то, конечно, останусь. От добра, добра не ищут. А вот как другим молодцам пояснить, дабы уразумели они, что лучшего слова им уже ни в какой другой земле не молвят?

— Вот ты-то и пояснишь все, — подбоченилась Тура и ехидно хмыкнула: — Или не справишься? Так я подсоблю.

В ответ Викинг только крякнул смущенно, красноречие чуть ли не первый раз в жизни отказало рыжеволосому весельчаку.

— Стало быть, идем на пристань, — подытожил все дебаты Эйнар, поднимаясь с места. — Там собираем тинг[26]. Пусть каждый сам выберет свою судьбу, и да благословит его Бог.

Это была тяжелая ночь для Константина. И хотя он к утру окончательно охрип, да и остальные изрядно осипли, но всех убедить в том, что самый лучший выход заключается в том, чтобы остаться здесь, не удалось. К утру Эйнар положил конец уговорам и дебатам и при неярком свете разгорающейся зари объявил начало голосования.

Оно было простым. Те, кто отплывал дальше в поисках призрачного счастья, становились по левую руку от сына Гуннара, а те, кто выбирал Ожск, шли под правую. Правда, благодаря несложной хитрости в самый последний момент число отплывающих убавилось вдвое. Произошло это потому, что, как только Эйнар дал команду разделиться, шустрый Викинг, не дав опомниться, потащил нескольких колеблющихся из числа тех, к чьему мнению прислушивались многие, направо, а следом за ним направились Тура, Борд и все их немалое семейство: Туре Сильный, Турфинн Могучий и Тургард Гордый, а также три дочери — Турдис, Турдунн и Турхильд. Увидев такую многочисленную процессию, многие из пребывавших в сомнении также пошли за ними следом, включая добрый десяток парней, которые явно строили далеко идущие планы в отношении крепких и статных дочерей Туры.

Словом, Константин увидел, что дальше плыть решили всего-то человек около полусотни, зато приобрел он с полтысячи душ, среди которых ложно было насчитать не менее трехсот пятидесяти, а то и четырехсот здоровенных крепких мужиков — все-таки большинство на ладьях составляли именно они.

«Вот тебе и дружина готова, — подумал радостно он. — Да не из числа тех, кто больше привык простых крестьянок щупать да мародерством занижаться, вволю нахлебавшись хмельных медов. Все это крепкие мужики, закаленные в сече, они не один раз рубились с врагами. Знают, что почем».

Уговор же был прост — землю им князь дает, лес тоже. За лето дома они себе справят. Зерно, чтобы поля засеять озимыми, тоже князь выделит. Ну а уж все остальное сами. Чай, не маленькие. Случись же что — сбор через два часа после извещения, причем уже полностью готовыми к предстоящему бою.

И выходило теперь, что к следующему году он предстанет перед своим братцем уже далеко небезоружным, целиком зависимым от боярских дружин. А то, что в схватке любой из них двоих стоит, — это с самого первого взгляда видно было.

* * *

И тако злоба лютая ко всему люду христианскому у оного нечестивца в груди пылаша ярко, аки пламя адово, что не восхотеша он середь смердов воев брати, а пригласиша варягов и, златом-серебром осыпаючи, улестил поганцев, у коих и крест на наш православный не похож вовсе, в свою дружину идти. И земель надаваша им без меры, тако же скотины разной и зерна для посева.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И шли ко князю светлому люди разные, а слава его столь велика бысть, что из-за моря-окияна студеного народец стекался в дружину Константинову. Он же, не обижая людишек, всех принимал с охотой, с чистою душою и открытым сердцем.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Константин, долгое время не имеющий достаточно надежной дружины и опасающийся соседей-князей по Рязанской земле, в одночасье сумел усилить свои позиции, перехватив довольно-таки крупный отряд норвежцев, направляющийся по традиции в Царьград. По всей видимости, они спасались от преследований после неудачного восстания, которое учинили на своей родине.

Почему они пошли служить именно к Константину, трудно сказать, ведь до того на их пути попадались значительно более именитые князья. Один Ярослав, сын Всеволода Большое Гнездо и брат Великого князя владимирского Константина, чего стоит.

Денежный вопрос отпадает. Тот же Ярослав был намного богаче ожского князя. Возможно, еще раз сказалось красноречие, которым полгода назад Константин обворожил правителей Переяславля-Рязанского. Однако факт остается фактом: на голом месте в один день Константин приобрел, если указать точно, триста двадцать хорошо обученных и опытных в боях дружинников и одним махом выбился в число наиболее сильных в военном отношении владетелей в Рязанском княжестве. Сколько он платил варягам — неизвестно, но в любом случае, как бы ни велика была сумма, она окупилась сторицей.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 97. СПб., 1830.

Глава 6

Каины и Авели

Во зле добра не может быть.

Намеренье — еще не благо.

А жизнь, как храм вблизи оврага…

А дальше: «Быть или не быть?»

Л. Ядринцев.

Все произошло внезапно и до пошлости просто. Раздался какой-то щелчок в мозгу, и Константин внезапно вспомнил все, что должно случиться в ближайшие несколько суток. Еще вчера он не знал о тех событиях, которые ожидали его на следующий день. Даже не подозревал. Более того, он как-то особо и не задумывался над тем, как вести себя на встрече рязанских князей близ Исад, что именно будет на ней обсуждаться, какие вопросы и проблемы будут решать, какова его собственная позиция, в конце концов. Словно затмение нашло.

Напротив, он даже досадливо отмахивался от непрошеных мыслей, считая, что ничего особенного на ней не решится, иначе он, достаточно хорошо знающий историю Рязанского княжества, это обязательно помнил бы. Вот тысяча двести семнадцатый год — это да. Что именно должно было случиться в следующем году, он тоже не помнил, но просто так дата не осела бы в мозгу. Однако и об этом он тоже не переживал. Успеется, вспомнится. К тому же значительные события неожиданно и вдруг не случаются, да и время позволяло не спешить — как-никак целый год или как минимум полгода у него есть. Тем не менее, соображения о том, что ему надо как следует подготовиться как к самой встрече, так и к своему предстоящему выступлению на ней, приходили ему на ум неоднократно, и он каждый раз соглашался с ними, но все время этому что-то мешало.

К тому же наряду с этими мыслями приходили и другие, тоже весьма логичные и убедительные. Сейчас-то он кто? Да не более чем подручный брата Глеба. Одно лишь название — удельный князь, а каков его удел, если разобраться? Деревень хорошо если с десяток наберется, да еще городок Ожск — столица княжества. А глянуть на эту столицу, и плеваться охота. Укрепления у стен все обветшали. Невзирая на неустанные заботы прибывшего, наконец, Ратьши, они, даже подновленные, выглядели плачевно. Всего-то с одной сотней умелых воинов взять город можно запросто, а уж про размеры Ожска и вовсе говорить стыдно — полкилометра в длину, да еще меньше в ширину. Какой уж тут может быть авторитет.

К тому же и совсем недавнее его поведение, точнее сказать, вовсе даже и не его, а бывшего владельца этого тела, тоже радости не навевало. Какое может быть уважение к алкоголику, бабнику и психопату? И кто его после такого будет внимательно слушать?

Правда, последнее он уже изрядно подправил и подчистил во время зимнего свидания с некоторыми из своих родных и двоюродных братьев в Переяславле-Рязанском, но возвести Константина на достаточно солидный уровень, подтвердить, что он настоящий князь, могли только крепкая, мощная дружина, да еще вооруженная Минькиными новинками. Тогда только предстоящее свидание всех князей Рязанской земли имело шансы стать делом, крайне важным для судьбы всей Руси. Только тогда могло произойти объединение всех рязанских князей в единый крепкий союз. В первую очередь слились бы воедино их военные силы и финансы, ну а кроме того, быстрым ходом пошло бы строительство хорошо защищаемых городов, обнесенных прочными каменными стенами. Удалось бы обуздать половцев, установить прочные дипломатические контакты с ближайшими соседями и так далее. Убедить же их во всем этом было тяжело, но возможно — считал Константин.

«Не удастся припугнуть страшным врагом, который движется в сторону Руси, — не беда. Прислушаются, если покажу собственную мощь — слаженную дружину, пусть и небольшую, всего в пять сотен, но зато крепко спаянную и неустрашимую по своему боевому духу, вернувшуюся с победой и добычей из мордовских лесов, — спокойно рассуждал он. — А если еще добавить уже изготовленное секретное оружие, парочку-троечку гранат, то и вовсе хорошо получится». Пока, к сожалению, готовы были лишь экспериментальные образцы, но Минька клятвенно заверил, что они не подведут. Юный изобретатель, трудившийся вместе с помощниками на протяжении последнего месяца день и ночь в одной небольшой мастерской, поскольку все остальные только строились, буквально на днях выдал на-гора первый результат и теперь ходил, высоко подняв голову. Новоявленный Эдисон не без основания считал, что сделал первый существенный вклад в грядущую победу русского оружия над татаро-монголами.

Да и Славка на месте не стоял. Всего десять дней назад вернулся он в Ожск после учебы, которую проходил вместе с другими дружинниками, и суровый Ратьша заявил, что ему бы с полсотни таких удальцов, как Вячеслав, и он готов потягаться с любой княжеской дружиной, включая мощную Глебову. Правда, почти тут же боярин огорчил Константина, добавив, что больше половины отроков годятся лишь в курощупы или дань сбирать с деревень, а в настоящем бою тут же погибнут или вообще сбегут без оглядки. После чего они совместно решили опробовать своих лучших воинов совместно с викингами ярла Эйнара в стычках с подозрительно активизировавшимися за последнее время мордовскими племенами, а худшую часть оставить пока что в Ожске. И сам Константин не далее как неделю назад крепко обнял на прощание непривычно серьезного Славку, уже десятника, пожелав удачи ему, Ратьше и всем прочим, рвущимся в настоящий бой. Поначалу-то он противился этому набегу, держа в уме необходимость соблюдать в столь тяжелое время мир с беспокойными соседями, но Вячеслав при встрече тет-а-тет убедил его.

— Это же дикари, — горячо говорил он внимательно слушающему его Константину. — Они сразу решат, что ты слабый, потому и мира просишь. Им никогда не понять, что ты не хочешь воевать — решат, что не можешь.

— А когда же это ты так хорошо их дикую психологию изучил? — поинтересовался Константин.

— Так сколько лет прослужил в Чечне, — ухмыльнулся Вячеслав, — а там то же самое. Только у этих копья со стрелами, а у тех — «калаши», которые с наших же складов взяты, вот и все отличие. Да еще местность разная: там горы, а тут леса. А менталитет одинаковый, дикий и воинственный, понимают только кулак. И как только ты им этим самым кулаком тщательно, не торопясь, с душой и чувством все зубы пересчитаешь, причем на совесть, вот тогда только они, половину их выплюнув, а в оставшуюся половину оброк засунув…

— Погоди-погоди, — остановил его Константин. — Чего выплюнут и во что засунут? Что-то я не понял.

— Да зубы, — досадливо пояснил Вячеслав и продолжил: — И сами к тебе с предложением о мире придут. Да какое там, прибегут, приползут и счастливы будут, если ты, так и быть, на него согласишься. Да и оброк тоже кстати будет получить. У тебя, я смотрю, задумок много, зато денег мало.

— Да, гроши не помешали бы, — согласно кивнул Константин и, вздохнув, разрешил ответный набег.

Проводов в том виде, в каком их помнил Константин по двадцатому веку, не было. Митинговать древние русичи еще не научились и на войну уходили в точности так же, как спустя семь с половиной веков уезжали в рабочую командировку, сдержанно попрощавшись с семьями, по-деловому проверив в последний раз, все ли взято. Выступившее в поход войско парадностью формы одежды и особой красотой оружия и амуниции тоже не блистало. Скорее оно напоминало крупный партизанский отряд. Разве что люди почище выглядели, да лица их были не усталые, смотрели по сторонам бодро, с улыбкой. Словом, конный отряд новобранцев, только-только вышедший за ворота призывного пункта. Именно такое сравнение пришло на ум Константину, когда он, как положено князю, пять дней назад провожал свое войско, хоть и маленькое, вначале до ворот города, а уж затем до пристани.

Он вновь с тоской вспомнил вчерашний день, когда еще ничего не знал о грядущем, когда дальнейшие шаги по новой, неизведанной дороге казались простыми — только не спешить, не забегать вперед, дабы преждевременно не перегнуть палку. Вчера утром он успел последний раз обсудить проект будущего букваря с отцом Николаем — все-таки рукоположил его епископ Арсений после настойчивых уговоров Константина. Пришлось, правда, свои словесные доводы подкрепить немалым даром Церкви, аж тремя деревеньками из числа княжеских, ну да и хрен с ними. Успел князь побывать и в первом странноприимном доме, выстроенном для немощных, убогих стариков, потерявших в боях кто руку, кто ногу. Видя слезы благодарности на их изувеченных многочисленными шрамами лицах, их радостные светлые улыбки, он еще раз порадовался тому, что все идет именно так, как и было задумано.

Веселила его сердце даже не столько осуществленная наконец-то затея, сколько то, с каким энтузиазмом трудился на этой ниве отец Николай, отошедший, пусть и временно, от своих колебаний и сомнений. Может быть, это и ненадолго, но Константин предусмотрительно так загрузил его своими идеями и прожектами, что вторично возведенному в сан священнику, а первый раз это произошло еще в двадцатом веке, предстояло потрудиться еще немало дней, чтобы осуществить их на практике и внедрить в жизнь.

Ближе к обеду они испытали одну из четырех (готовых к употреблению гранат, пока еще с грубовато-шероховатой поверхностью, с неровными выпуклостями и со столь же неровными углублениями. Входное отверстие, из которого тянулась тоненькая веревочка, пропитанная сернистой селитрой, было залеплено обычной глиной, и общий вид от всего этого она имела весьма неказистый. Однако главное заключалось в другом: граната действительно взрывалась. Из стада овец, которое специально разместили на расстоянии пятидесяти метров в окружности от эпицентра взрыва, было убито пять штук и еще десяток осталось в подранках. Пятеро дружинников, оттаскивавших потом убитых и раненых животных, только крестились испуганно, то и дело боязливо поглядывая на князя, стоящего в обществе двух мужиков из мастерской, которых Минька упросил взять на испытание. Но особенно перепуганно они косились нa малолетнего отрока, который, по слухам, невесть откуда взялся, мигом втерся князю в доверие, а теперь, как оказалось, и смастерил эти страшные ребристые округлые железяки, дающие грохот побольше, чем гром в летнюю грозу. Да и смертей они приносили столько же, сколько хорошо обученный полусотенный отряд лучников за один залп.

«Вот и сюрприз для дорогих гостей. Пока еще маленький, но авось успеем побольше отлить. До Калки семь лет, а до Батыева нашествия больше двух десятилетий впереди — времени хватит», — подумалось тогда ему. Ничто, казалось, не предвещало неожиданностей, пока не подъехал Онуфрий во главе сотни воев. Лишь когда он с прочими боярами подивился, что дружина князя еще не готова к выступлению на Исады, Константин понял, что допустил прокол — неправильно посчитал даты.

По истории он хорошо помнил, что Перунов день, на который назначена встреча князей в Исадах, был одним из самых что ни на есть неистребимых и неугасимых языческих праздников. Христианская церковь долго и упорно сражалась с неразумными славянами, которые в этот день устраивали массовые гулянья в дубовых рощах и совершали прочие деяния, совершенно не вписывающиеся в православные каноны. Тогда было решено их надуть, и попы объявили, что в этот день надлежит отмечать праздник Ильи-пророка, который хоть и святой, но весьма похож на Перуна, будто перенял у кумира язычников мощь и силу стрел-молний, власть над громом, грозами и прочим буйством небесных стихий.

День этот праздновался на родине у Константина достаточно шумно, его знали все, поэтому ошибки быть не могло — это именно второе августа. Беда была в том, что из памяти совсем выскочило, что надо минусовать дни, на которые был сдвинут календарь после революции, в тысяча девятьсот восемнадцатом году. Для двадцатого столетия — тринадцать дней, девятнадцатого — двенадцать и так далее, на день меньше на каждый век. Для подсчета правильной даты тринадцатого века придется вычесть шесть дней.

Вот и получалось, что Перунов день здесь празднуется двадцать седьмого июля, а не второго августа.

Сегодня было двадцать пятое, выдвигаться надлежало уже завтра с самого рассвета и за день покрыть весь путь, не столь уж и близкий, хотя и не такой дальний, всего шестьдесят верст. Впрочем, эта беда была поправимой. Онуфрий тут же принялся распоряжаться, испросив на это исключительно ради приличия княжеское разрешение, и где-то к вечеру все было уже готово.

А вот то, что большая половина дружины, причем состоящая из самых лучших воев, неделю назад ушла в набег и вернуться никак не успеет, исправить было уже нельзя. Когда они вместе с Ратьшей высчитывали примерную дату возвращения, то сошлись во мнении, что прибытие их назад где-то аж в конце июля вполне реально, то есть оставался запас во времени. А учитывая то обстоятельство, что дружину надо показать всем прочим князьям как бы невзначай, но во всей красе, во всей своей доблести, старый воевода получил задачу высадить людей из ладей прямо в Исадах, на рассвете второго числа.

К сожалению, ни разу в момент обсуждения Константин не сослался на то, что встреча там состоится в Перунов день. Тогда бы тут же всплыла несуразица в датах, и Ратьша непременно, нахмурив лоб, поинтересовался бы у князя, при чем тут второе августа. Перуна воевода помнил и почитал, невзирая на массивный золотой крест, запрятанный на шерстистой груди, — подарок епископа Арсения, которого Ратьша лет десять назад вырвал из рук половцев. Скуп был духовный владыка, но расщедрился и, сняв с себя крест вместе с тяжелой золотой цепью, тут же одарил им отважного воеводу. Если бы хоть раз упомянул Константин Перунов день при Ратьше… А теперь предстояло ехать с одними курощупами, и надежд на то, что «производственное совещание» затянется аж до возвращения из похода его дружины, не было никаких.

Но и это были мелочи. Главное же случилось уже сегодня, когда они отмахали немало верст и миновали Рязань, оставив ее несколько в стороне. Едва ее крепкие бревенчатые стены, кажущиеся игрушечными на таком расстоянии, и золоченый купол каменного храма Бориса и Глеба стали удаляться от неуклонно движущегося вперед солидного, сотни в три, отряда, как конь под Константином внезапно споткнулся.

Дорога в общем-то была почти ровной, хорошо накатанной телегами и повозками. Небольшая ямка, в которую угодил левым передним копытом жеребец, была чуть ли не единственной на ней. Вроде бы ничего страшного не произошло — и лошадь ногу не сломала, и Константин из седла не выпал. Однако именно в этот самый миг в его мозгу что-то щелкнуло, какой-то непонятный тумблер сработал, невидимый оператор вывел мышью следующую страничку на экран монитора, и он явственно вспомнил и Карамзина, и Ключевского, и Соловьева, и других историков, а также чеканные летописные строки, рассказывающие о грядущих в недалеком будущем кровавых событиях.

«Глеб Владимирович, князь рязанский, подученный сатаной на убийство, задумал дело окаянное, имея помощником брата своего Константина и с ним дьявола, который их и соблазнил, вложив в них это намерение. И сказали они: «Если перебьем их, то захватим всю власть…» Собрались все в прибрежном селе на совет: Изяслав, Кир-Михаил, Ростислав, Святослав, Глеб, Роман; Ингварь же не смог приехать к ним: не пришел еще час его. Глеб же Владимирович с братом позвали их к себе в свой шатер как бы на честной пир. Они же, не зная его злодейского замысла и обмана, пришли в шатер его — все шестеро князей, каждый со своими боярами и дворянами. Глеб же тот еще до их прихода вооружил своих и братних дворян и множество поганых половцев и спрятал их под пологом около шатра, в котором должен был быть пир, о чем никто не знал, кроме замысливших злодейство князей и их проклятых советников…»

В первые мгновения после явственно увиденного, да и без того знакомого по разным источникам текста Константин даже застонал: так ему стало погано на душе. Ведь это приключилось именно в Перунов день. И он сам лично обеспечил приезд не только тех, кого перечислили, но и еще как минимум двоих — Ингваря и Юрия. Самых, пожалуй, умных среди всех прочих. В тот раз, когда все это произошло, его предшественник по телу, судя по всему, не сумел во время зимнего визита добиться всеобщей явки — то ли несдержанный язык подвел, то ли буйство во хмелю, не в этом суть. Главное, что, заподозрив неладное, ни Ингварь, ни Юрий не прибыли.

В этот раз, похоже, будут все. А дальше в тексте ясно говорится, что «когда начали пить и веселиться, то внезапно Глеб с братом и эти проклятые извлекли мечи свои и стали сечь сперва князей, а затем бояр и дворян множество…»

«Погоди, погоди, — уцепился он за крохотную ниточку надежды на то, что все еще поправимо. — Но ведь год-то не тот. Я же помню, как писал юный монах Пимен: «В лето шесть тысяч семьсот двадцать четвертое…» Если минусовать пять тысяч пятьсот восемь, то будет тысяча двести шестнадцать, а не семнадцать. Как же так?»

И вновь прикусил губу от очередной яркой вспышки, с фотографической точностью очертившей его ошибку. Монах был прав, но собственный подсчет Константина — историк фигов, гнать надо из школы таких склеротиков — вновь оказался неверным. Те события, которые описывал Пимен, произошли в месяц студенец, то бишь в феврале. Тогда действительно был тысяча двести шестнадцатый год. Зато март месяц открывал уже новый, тысяча двести семнадцатый год, который в тринадцатом веке праздновался не в декабрьскую новогоднюю ночь, и даже не первого сентября, а первого марта. «Словом, куда ни кинь, всюду клин, а проще говоря — везде дурак», — зло подумал Константин, обматерив себя на все лады. Но время поджимало, и нужно было что-то срочно предпринимать, иначе…

«Иначе получится в точности по Библии, — горестно подумал он. — Только там все в одном экземпляре были, а тут аж два Каина, не считая мелких помощников, и целая куча Авелей…»

Впрочем, свою кандидатуру на роль Каина Константин отвергал сразу. Ее он не согласился бы сыграть даже под страхом смерти. Уж лучше в Авели податься, хотя это тоже далеко не самый лучший выход. Мысли путались, бегали, метались перепуганными мышками, и никак не удавалось поймать хотя бы одну из них, для того чтобы повнимательнее разглядеть.

«Погоди-погоди, — попытался он взять себя в руки и упорядочить броуновское движение в голове. — Значит, задача ясна: не допустить кровопролития, причем не подставляя себя. Если только Глеб поймет, что я против его затеи, то все будет точно так же, только количество Авелей автоматически увеличится на одну маленькую скромненькую единичку, то бишь на меня. Но это минимум. Сегодня смогу предотвратить, а он завтра подходящий момент найдет. Дурное дело — нехитрое, и ему пяти минут общей растерянности за глаза хватит. Стало быть, чтобы не только сейчас, но и впредь такого не случилось, надо брательника своего разоблачить. А это уже задача-максимум. И как ее выполнить, одному Богу ведомо. А если самое простое сделать — князей предупредить?.. Нет, не пойдет. Половина не поверит, а остальные пойдут требовать разъяснений у самого Глеба. Тут-то он их и положит. Ему же больше ничего не останется. А если…»

Константин резко обернулся к ехавшему в паре метрах сзади Епифану и мотнул приглашающе головой. Тот сделал неуловимое движение ногами, и лошадка стремянного быстро ускорила ход, поравнявшись с княжеским скакуном. Бородатая рожа Епифана олицетворяла напряженное внимание и готовность сделать что угодно для обожаемого князя. Свою клятву быть вернее раба Епифан помнил хорошо. К тому же крестное целование иконы Богородицы крепкой могучей печатью навечно лежало на этой клятве, а главное — дана она была совершенно добровольно. Никто стремянного в тот день за язык не тянул.

Просто Константин сдержал свое обещание относительно родной сестры Епифана, тайно выкупив ее у хитрого Онуфрия за баснословную сумму в десять гривен. Встречу же их он устроил так, чтобы предстала сестрица перед стремянным неожиданно. Любил Костя еще в прошлой своей жизни, в двадцатом веке, сюрпризы устраивать. Для матери, для учеников, для девушек своих. Тут главным было просчитать событие так, чтобы произошло оно как бы нечаянно и не просто обрадовало бы человека, а привело бы его в полный восторг. Вот тогда можно считать, что все удалось. Не ошибся он в расчетах и по отношению к Епифану — все рассчитал точно, тютелька в тютельку.

Описать слезы радости, крупные, как горошины, катившиеся по щекам Епифана и бесследно исчезающие в его кудлатой бороде, не смог бы никто. Но достаточно было увидеть, как ласково и бережно, едва касаясь, будто в страхе, что перед ним видение, могущее исчезнуть от неосторожного грубого прикосновения, гладил он корявыми ручищами хрупкую Дубраву, чтобы понять, как глубока была его любовь к сестре. А Константин, любуясь со стороны этой бурной радостью, про себя отметил, как все-таки удивительно устроен мир, коли в одной семье родились два совершенно разных ребенка: огромный бугай Епифан и это хрупкое, гибкое, тоненькое, как веточка ивы, создание.

Сказать, что она была красива, пожалуй, было бы не совсем верно, но все лицо ее выглядело настолько одухотворенным, наполненным каким-то неземным светом, что, как правило, тот, кто ею любовался, не испытывал совершенно никаких плотских чувств. Хотя, зачарованный светящейся душой, зримой глазу и чистой как родник, он все равно был бы не в силах отвести глаз.

Славка впервые увидел ее буквально через полчаса после встречи с братом. Дубрава продолжала еще сидеть на коленях Епифана, одной рукой нежно обнимала его за шею, другой робко, ласково гладила его бороду, которая — о чудо! — впервые имела вид причесанный и ухоженный. Обычно бойкий спецназовец застыл, как соляной столб, и лишь спустя пару минут, очнувшись благодаря стоящему рядом Миньке, который принялся нетерпеливо дергать за Славкин рукав, наконец пришел в себя и хриплым шепотом выдавил:

— Да с нее только иконы рисовать.

— С кого? — не понял поначалу Минька, но, даже разглядев, куда уставился его старший товарищ, остался равнодушен, заметив из вежливости: — Да, красивая, — и ляпнул: — Из нее Мария Магдалина хорошо получилась бы, да? — И выжидающе уставился на Славку. Тот весь побагровел от такого сравнения, но сдержался и только буркнул с глубокой обидой в голосе:

— Дурак. Сам ты… — И, не желая больше говорить, только махнул рукой, поднимаясь к князю на крыльцо, чтобы попрощаться перед отъездом на ратную учебу.

— А чего я сказал-то? — возмутился Минька, но, заметив, что Вячеслав обиделся на его безобидное замечание так сильно, что даже не хочет с ним разговаривать, пошел на попятную: — Я же ничего такого не хотел. Ты что? Просто я из Библии одно ее имя и знаю, — он сделал паузу, но, не услышав ответа, тут же продолжил виновато: — А она что — некрасивая?

— Ты что — дурной? Разуй глаза-то — это ж краса неземная.

— Да я не про нее, — досадливо отмахнулся Минька. — Я про Магдалину.

— Не знаю, — пожал плечами Славка. — Наверное, красивая.

— Ну вот, — удивился Минька. — И святая. Она же святая? — И вновь требовательно дернул в ожидании ответа Славку за рубаху.

Тот повернулся и жалостливо — ну что с несмышленыша взять — пояснил:

— Святая, конечно, только вначале проституткой была. А ты сравнил с нею… Эх, — укоризненно вздохнул он напоследок и продолжил свое восхождение по лестнице. Минька поначалу опешил от услышанного, затем резво взбежал на самое крылечко, обгоняя товарища, и, повернувшись к нему лицом, просительно произнес:

— Не сердись. Понимаешь, я ведь из всех этих святых женского пола только одно имя и слышал, потому и сказал. Я же не знал, чем она вначале занималась. А так, конечно, разве ж это ей подходит. Да и куда ей, — и, видя, что лицо Вячеслава вновь посуровело, а брови снова гневно нахмурены, и стало быть, он, Минька, опять что-то не то ляпнул, заторопился с объяснениями: — Она же прямо совсем другая. Я это имел в виду. Такая вся не от мира сего, — и добавил, подумав: — Одухотворенная, — затем, ищуще заглядывая в глаза, вновь попросил: — Не злись, а? Расстаемся ведь.

— То-то же, — буркнул Славка и хмыкнул насмешливо, передразнивая: — Одухотворенная… Да с нее Богородицу писать надо. Это ж Сикстинская мадонна, а ты ее с Магдалиной сравниваешь. Ладно, мир. Чего с остолопа возьмешь, — и в знак того, что конфликт исчерпан, дружелюбно хлопнул по протянутой ладошке Миньки, пояснив: — И впрямь, не ругаться же нам с тобой на прощанье. Пошли, Кулибин, а то я с князем нашим проститься не успею, да и дружина, поди, меня заждалась давно.

Всего этого Константин не видел — был занят очередной воспитательной беседой со своей дражайшей супругой, которая углядела в приобретении новой обельной холопки очередное покушение на священные устои христианского брака.

— И кого купил-то, — злобно шипела она, как растревоженная гадюка. — Ни рожи, ни кожи. Одни кости, будто дней восемнадцать не кормлена. И хоть бы чуток стыда в глазелках бесстыжих засветилось, так ведь нет же. Ах ты кобель поганый! — не выдержав, заголосила она во весь голос.

«Надо же, оказывается, восемьсот лет назад точно так же неверных мужей обзывали, — лениво размышлял в это время Константин, спокойно глядя на багрово-красную от гнева супругу. — И вправду нет ничего нового под луной. Вот только одно непонятно: зачем тот, первый Константин вообще на ней женился. Неужели она когда-то была ну пусть не красавицей, но хотя бы чуточку симпатичной?!» Он попытался представить ее юной, тоненькой и привлека… тьфу ты, чертовщина какая-то примерещилась, причем видение было еще страшнее, нежели стоящий перед ним оригинал.

Надо ли говорить, что приход Славки с Минькой был воспринят им с огромной радостью и со столь же огромной досадой со стороны княгини. А потом, уже в светлицу, ворвался взволнованный Епифан и, бухнувшись на колени, в присутствии всех принес ту самую торжественную клятву верности.

«А почему же в памяти вдруг всплыла, да еще во всех подробностях, та встреча? — вдруг подумалось ему. — Только лишь из-за клятвы? Да нет. Я ведь и до нее ничуть не сомневался в преданности своего стремянного. Тогда почему? — и почти тут же пришел правильный ответ: — Да из-за сюрприза. Тогда он удался и сейчас тоже должен. Только впервые это слово у меня будет в кавычках. Но это неважно. Плохо другое. Рядом ни одного человека, на которого можно положиться целиком а полностью. Только Епифан. Но справится ли он?»

Усугубляло ситуацию и то, что с другого бока Константинова жеребца, совсем рядом, скакал Онуфрий, Вести откровенный разговор в таких условиях было бы безумием. Некоторое время все трое скакали молча. Затем, спустя минут десять, князю помогла случайность. Заслышав пьяные голоса со стороны обоза, вовсю распевающие какую-то веселую песню, боярин тихо прошипел:

— Не удержались, поганцы, — и обратился к Константину: — Дозволь, княже, я им задам?

— Валяй, да пропиши как следует, чтобы пусть не на всю жизнь, так хоть на пару дней запомнили! — крикнул князь ему вдогон, в душе благословляя этих так вовремя напившихся средневековых алкашей, и тут же жестом призвал Епифана придвинуться еще ближе. Тот послушно склонил голову в ожидании приказа.

— В Рязань скачи. Прямо сейчас, — Константин говорил сквозь зубы, вполголоса, опасаясь, как бы кто-нибудь третий не услышал. — Только отсюда постарайся незаметно исчезнуть. Договорись в том посаде, что ближе к Исадам, с кем-нибудь победнее. Пусть завтра, как солнце на три пальца над землей приподнимется, он свою избушку подожжет. За убыток сразу заплати, с лихвой. И чтоб дыма побольше было, желательно черного, дабы издали виднелось, а сам на рассвете скачи в Исады. Да постарайся поспеть так, чтобы, когда ты в шатер наш ворвешься, где мы все сидеть будем, там все уже полыхало.

— Не понял я чего-то, княже? — недоуменно уставился на него Епифан. — Зачем избу-то палить?

— Все потом поясню. Завтра. А сейчас делай, как я сказал. Главное — много дыма. Да и в шатре ори во всю глотку: «Рязань горит» — и ничего больше. Спрашивать станут — скажи, ты вдали от города скакал, ничего толком не видел, только дым густой и черный.

— Да для чего все это? — не унимался стремянной.

— Потом расскажу. Только помни, что это очень важно. Может, от этого моя жизнь зависит.

Последних слов Епифану хватило с лихвой. Коли жизнь господина от этого дела зависит, так тут и спрашивать больше нечего. Ради своего князя Епифан был готов не то, что домишко в посаде, а и всю Рязань спалить. Не говоря больше ни слова, стремянной начал потихоньку-полегоньку придерживать лошаденку, пока не отстал окончательно, затерявшись в толпе воев.

Константин облегченно вздохнул. Его расчет был прост. Как только Епифан ворвется в шатер с воплем, что Рязань горит, его братцу будет уже не до резни. Мигом взметнется на коня и поскачет в свою полыхающую столицу — спасать добро, золото из скотниц да житниц вытаскивать. Тридцать верст — расстояние немалое. Пока туда, пока назад — это как минимум несколько часов. Вполне хватит времени, дабы остальным поведать, что именно его брательник удумал. А не поверят, можно и того же Онуфрия к стенке припереть. Расколется, никуда не денется. Да и не только он один в этом преступлении замешан. Кто-нибудь да проболтается.

А если уж его самого начнут обвинять, то всегда можно сказать, что в сговор вошел лишь для видимости, из желания побольше о замысле подлом узнать.

Главное же, что все настороже будут, даже если до конца не поверят. Дружинников князья с собой, конечно, много не брали, но все равно у восьмерых вместе не меньше половины должно набраться от того числа, которое Глеб выставить сможет. К тому же пристань рядом и ладьи стоят — всегда отплыть можно. А уж там, на Оке, попробуй осилить их, тем более что к этому Глеб явно не готов.

И к вечеру, уже подъезжая к Исадам, Константин совсем ожил и развеселился, а увидев скачущего навстречу с десятком дружинников Глеба, злорадно подумал: «На сей раз не видать тебе, Каин, Авелей, как собственных ушей. Увы, но твой брательник в последний момент успел кое-что сделать. Правда, ты об этом еще не знаешь. Ну да ничего. Сюрприз будет».

Глава 7

Исады

Позор! Несчастие! Анафема! Отмщенье!

Ни небо, ни земля не ведают прошенья!

В. Гюго.

Первое неприятное известие Константин получил поздно вечером в шатре князя Глеба. Недобро усмехаясь, новоявленный Каин поведал, что часть ладей, на которых прибыл правитель Пронска, их родной брат Изяслав, будет уже этой ночью выведена из строя, а остальными займутся завтра поутру его люди.

Константин молча кивнул в ответ, едва не подавившись сочным куском розово-нежного балыка, но затем, чуть поразмыслив, возразил:

— А зачем? Они и нам сгодятся. Пусть часть твоих людей близ них останется, и как только все начнется, они воев Изяславовых и повяжут. И ладьи целы останутся, чтоб до Пронска быстрее добраться, и дружины наши его людишками пополнятся. Сдается мне, что так-то оно лучше будет.

Удивленно глядя на Константина, Глеб коротко хмыкнул, потом сказал:

— Насчет ладей — тут ты, пожалуй, прав. Оно и впрямь лучше. А с людьми Изяславовыми… Они с ним трижды Пронск обороняли и за князя своего в огонь и воду. Их купить невозможно, а ежели живьем брать — моих воев много поляжет. Народ-то у него бывалый, в ратях да сечах испытанный. Просто так повязать себя они не дадут.

— А я на что? — возразил Константин. — Мы же неожиданно да сразу все вместе навалимся. Пока опомнятся, глядь, ан уже и повязаны. И ладьи целы останутся.

— Ну, быть посему, — согласно кивнул Глеб и задумчиво прищурился. — Что-то я нынешний год тебя, брате, и вовсе не признаю. Будто подменили в одночасье. Случись такая встреча, скажем, в прошлом году, так я уверен был бы, что ты — только не серчай, я ж любя такое говорю — непременно полупьяный приехал бы, да еще с бабой какой-нибудь. Ныне же и к хмелю умерен, и до женок не больно охоч.

— Так я… — замялся было Константин, но потом нашелся: — После раны у меня все это началось. Тяжела больно оказалась. Пока лежал, было время всю прошлую жизнь осмыслить.

— Ну-ну. И что надумал?

— Да то, что остепениться давно пора. Вон сколько девок бегает, разве каждую успеешь погладить. А что до медов хмельных, так лекарка мне пить воспретила. Строго-настрого наказала не притрагиваться ни в коем разе, мол, во вред пойдет. К тому же я и сам чую, коли одну чашу опростаю или две-три, то еще куда ни шло, а ежели пять-шесть или больше, то и впрямь худо делается.

— Так после попойки не тебе одному, всем худо делается, — возразил, улыбаясь, Глеб.

— Всем после, а мне чуть ли не сразу. Как оно там в животе уляжется, так и начинает колобродить, — не согласился Константин. — Мутит всего, да так сильно, что белый свет не мил становится.

— И говорить ты стал как-то иначе, — не унимался Глеб. — Раньше, только не серчай на слово правдивое, столь разумных речей я ни разу от тебя не слыхивал, а ныне, людишки сказывали, и гнев свой удержать можешь, и суд княжий разумно ведешь. Да, чуть не позабыл, с боярином Житобудом ты сам такую славную шутку измыслил, или подсказал кто?

— Это ты про мену? — уточнил Константин и, улыбнувшись, тут же прикинул, что, пожалуй, правду открывать не стоит. — Онуфрия мысль была. Видать, зуб у него вырос на Житобуда, вот он и обронил как-то намеком, ну а я запомнил.

— Ишь ты, — крутанул головой Глеб и, задумчиво глядя на брата, протянул: — А ведь ранее ты бы ни в жизнь не сознался, что такая хорошая задумка и не твоя.

— Негоже врать-то, — возразил Константин. — Да и глупо. Тот же Онуфрий, если ты его спросил бы, сразу и рассказал бы тебе, как оно на самом деле было. А солгавшему в малом и в большом после веры не будет.

— Вон как. — Зрачки Глеба сузились, и он настороженно спросил: — Ну а дом странноприимный кто надоумил поставить?

— А это в угоду епископу нашему, чтобы его умаслить, — вновь вывернулся Константин и, чуточку помедлив, добавил: — Вообще-то мне Зворыка это сделать присоветовал. Прикинул он, что расходы на стариков малые, а работу они сделают, какую ни скажи. Стало быть, свой кусок хлеба да кружку воды отработают беспременно, да еще и прибыток будет. К тому же слава пойдет добрая, a она тоже не помешает. Я за этим и гусляра приветил, как-то на пиру чашей меда одарил…

— И саму чашу в дар поднес, — подхватил Глеб и пояснил, заметив удивленное лицо брата: — Он сам мне все поведал да еще и спел про суд твой праведный, — а потом добавил с легкой завистью: — Сердцем пел. У него, стервеца, в голосе завсегда душа чувствуется. Славно. Обо мне таких песен он никогда не слагал. Ныне я зазвал его, дабы он нас на пиру потешил. Обещал чашей одарить, мол, не поскуплюсь против брата своего.

— И что он?

Глеб криво усмехнулся:

— Отказался. Дескать, Константинова чаша от сердца дарена, потому и взял ее, а я своей будто бы откупиться хочу. Погоди, говорит, спою поначалу, а там и поразмыслишь, что в дар дашь.

— Зря ты это сделал, брате, — осторожно возразил Константин. — Подумал ли ты, какую песню он после пира нашего сложит?

— А никакую, — весело засмеялся Глеб, и недобрым был этот смех. — Стожар поначалу нужен будет, а потом… — Он, не договорив, пренебрежительно махнул рукой. — Тут княжьи головы считать никто не сбирается, а уж о гуслярской и вовсе речь вести ни к чему. Ну да ладно, время позднее, спать пора, — он потянулся, зевнул и благодушно хлопнул брата по плечу, — отправляйся-ка ты почивать. Для завтрашних дел силушка понадобится ох как. Мечом помахивать — не песни петь.

— А может, перенесем все? — осторожно закинул удочку Константин.

— Это еще на кой ляд? — тут же насторожился Глеб.

— Ну… повыведывать бы побольше, да и братья наши поуспокоятся.

— Выведывать больше нечего, — отрубил Глеб. — Что нужно, мы знаем и так. Да и Данилу Кобяковича со своей дружиной уже не упредить. В полдень, как разомлеют все, так он и наскочит к нам на подмогу. Хотя это я уж так, на всякий случай, скорее всего, мы и сами управимся. Вот тогда-то они все и упокоятся, — и прибавил жестко: — Вечным сном.

Ни тени колебания не заметил Константин на его лице при этих словах и понял: попытаться открыто выступить против — значит самому вырыть себе яму. Могильную. Даже возражать и то опасно. Глеб как волк, мигом учует и насторожится, что тоже ничего хорошего не сулит. Пришлось притворно потянуться, широко зевнуть и с улыбкой согласиться.

— Ну и быть посему. И правда, спать давно пора, — но перед уходом, на всякий случай, он заметил Глебу: — Тогда давай завтра пораньше пировать усядемся, а то они до полудня напиться не успеют.

— Вот это верно, — снова повеселел и слегка расслабился Глеб. — Как солнышко взойдет, так и приступим.

Константин вышел. Ночь была звездная и безоблачная. Ярко светился ковш Большой Медведицы, весело подмигивал желтоватый Сириус, льдисто поблескивала голубоватая Вега, а в необозримой дали тусклой молочной дорожкой через все небо протянулось неисчислимое множество звездочек Млечного Пути. И не было им никакого дела до крошечной пылинки во Вселенной, которой была крохотная Земля. Что им Исады, что им Рязанское княжество, сама Русь, да и вообще вся планета. Из своего царственного далека они и не замечали ее, и даже не знали о ее существовании. И уж тем более не могли догадываться о том, какая страшная трагедия назревает поутру на одном из ее маленьких кусочков.

Природа дышала покоем и умиротворением, какое бывает только в славную звездную ночь у реки после жаркого летнего дня. В этот миг она как бы принимала прохладный душ, и все вокруг наслаждалось и пело, славя добрую чародейку, ласково окутавшую всех и вся своим темным плащом, богато изукрашенным звездными россыпями. Беззаботно стрекотали кузнечики, звенели цикады, довольно распевали славную застольную песню прибрежные лягушки, уже начавшие пировать у густо поросшего камышом берега. Безмолвно шевелила стебельками густая трава, трепетно принимая росу, как священный дар, и бережно накапливая ее, чтобы после, при дневном свете, беззаботно отдать ее всю без остатка ласковому солнышку. Ничто не предвещало беды.

Лишь луна, как и подобает мрачной царице ночи, властно рассылала во все стороны свой мертвенный бледный свет, осеняя им лица будущих убийц и ставя невидимую печать смерти на лики завтрашних невинных жертв. Пока они еще все вместе пировали у жарких костров, вкушая поздний ужин непринужденным весельем дышали их лица, и от всей души смеялись они шуткам своих признанных балагуров. Ночь сближала всех.

Единственным отличием было лишь то, что там, где горели костры Константиновых и Глебовых ратников, было больше смеха, грубее шутки, больнее остроты и язвительнее подковырки, да и оживление это было каким-то неестественным, напряженным. Много было подле них и гостей, особенно воев Святослава и Ростислава Святославичей и Кир-Михаила Всеволодовича.

А вот ратники Юрия и Ингваря не очень охотно удалялись от своих огней. Да и потише там было. Зато слышался звонкий голос гусляра Стожара, исполнявшего что-то веселое из своего обширного репертуара. И уж совсем вдали, у самого-самого речного берега, ближе к своим ладьям, расположил нарядный шатер Изяслав Владимирович, родной брат Константина и Глеба. Там и вовсе тишина царила. Народ у Изяслава подобрался суровый, в боях закаленный, а посему ночью в походе предпочитал праздному сидению у костра крепкий здоровый сон.

— Все тихо, княже, — вынырнул откуда-то из темноты боярин Онуфрий. — Никто ничего не ведает.

— А все ли упреждены… о завтрашнем? — поинтересовался Константин.

— Не изволь беспокоиться, княже, — оскалился Онуфрий. — Кому надо — знают, а остальные вои как все будут поступать. Епифана только я что-то не вижу.

— Я его послал кое-куда. К утру будет, — нетерпеливо отмахнулся Константин. — Ты о деле говори. Из моих воев кому тайну доверил?

— Епифану не сказывал, ну да ты сам, поди, его упредил давно. А из прочих Изибор Березовый Меч, Гремислав, ну и еще там с десяток все знают. Афоньку Лучника в тридцати шагах от шатра поставлю да еще с ним пяток стрелков метких. Это на случай, ежели кто оттуда все-таки вырвется. Не сомневайся, ни один не уйдет. — И Онуфрий обнажил в волчьей улыбке крепкие желтые зубы.

— Добро, — кивнул согласно Константин и распорядился: — Вместе с Епифаном пусть еще человечка три-четыре в шатер войдут. Ну, хоть те же Изибор с Гремиславом, да с ними еще парочка.

— Так все войдут, как только князь Глеб знак подаст, — возразил недоуменно Онуфрий. — Зачем же раньше времени их засылать? Те и насторожиться могут.

— Ерунда. Все равно они ничего уже не сделают, — не стал слушать его доводы Константин и, повысив голос чуть ли не до крика, добавил: — Мне зато спокойнее будет. Ясно тебе?! И пусть делают все так, как я. Упреди!

— Сделаем, княже, — согнулся в поклоне Онуфрий, не желая перечить.

— Я спать пойду. Поутру поднимешь, — бросил Константин уже потише, остывая от внезапной вспышки гнева, и направился к своему шатру.

— Боится, — торжествующе констатировал Онуфрий и, ухмыльнувшись, направился к одному из костров, где чуть ли не в одиночестве — недолюбливали в дружине этого воя за его нелюдимость и излишнюю жестокость — сидел Гремислав.

Константин долго лежал у себя в шатре и никак не мог заснуть. Лишь ближе к утру веки его начали слипаться, усталость все же дала о себе знать, и он погрузился в короткое небытие. Впрочем, вскоре его уже будил тоненьким голоском сухопарый невысокий мужичонка со столь редкой растительностью на лице, что отдельные волоски выглядели совершенно неестественно, производя впечатление, будто кто-то неведомый взял да и натыкал их в одночасье на гладко выбритый подбородок, будто молодые побеги деревьев среди пустыни. Такого лица не забудешь, даже если всего один раз повидаешь. Помнил его и Константин. Это именно о нем, Афоньке Лучнике, уважительно отзывался Ратьша, проводя дружинный смотр:

— С мечом он, конечно, жидковат. Сила не та, да и трусоват порой. С сабелькой тоже не привычен орудовать. Зато как лучнику ему цены нет. Для него белке в глаз на полперестрела попасть — плевое дело.

— Тебя Онуфрий прислал? — осведомился Константин.

— Он и солнышко взошло. Вставай, княже, пора.

— Ты вот что, Афанасий, — быстренько одеваясь, удержал его уже на выходе из шатра Константин. — Тебе что Онуфрий велел?

— У шатра в тридцати шагах стоять. Кто выйдет — стрелой бить. Стараться в шею целить, она кольчугой не прикрыта. Да ты не сомневайся, княже, справлюсь. Это для меня плевое дело, — обнадежил он. — Я за тридцать-то шагов не только шею, а и яремную жилу стрелой перебью. Оно для нас…

— Ты вот что, — перебил его хвастовство Константин. — Тут кое-что изменилось, но Онуфрий еще не знает про это и объяснять некогда. Ему ничего не говори и не возражай против того, что он тебе скажет, но на самом деле стрелять ты ни в кого не будешь.

— То есть как так? — удивился и почему-то обрадовался Афонька.

— А вот так. Живыми они нужны. Понятно тебе?

— Ну и слава Богу, — облегченно вздохнул Афонька, — Смертоубийство — грех великий.

— Ну да, — усмехнулся Константин. — А половцы как же?

— Это нехристи немытые, — равнодушно отряхнулся ратник. — За них и Христос простит, и Перун улыбнется. А своих — грешно.

— Ну вот и не стреляй. Только Онуфрию про этот разговор ни-ни. Да и другим тоже.

— Так я чего, один, что ли, стрелять не буду? — не понял Афонька. — А остальные-то как же?

— А много вас таких?

— Да с десяток, не менее. Половина наших, а четверо — из дружины боярской.

— Когда зайдем на пир, в шатер, тогда и оповестишь всех. Но не раньше. Скажешь, князь приказал.

— А ежели не послушают, тогда как? — растерялся Афонька.

— Повеление князя не выполнят? — изумленно поднял брови Константин.

— Так ведь наши-то все исполнят, а боярские заартачиться могут. У них, чай, свой воевода. К тому же ежели бы ты сам, княже, повелел — то тут оно, конечно. А кто я такой?

— Тогда скажи так. Не верят — пусть стреляют. Но если хоть одна стрела в тех, кто из шатра выбегать будет, вопьется, ответ передо мной держать будут, а рука у меня тяжелая.

— Ясно, княже. Не сомневайся, все исполню как есть, — склонился в поклоне Афонька и выбрался за полог шатра.

Одевшись наскоро и сполоснув лицо, Константин выскочил из шатра и первым делом глянул на ленивое солнце, которое едва-едва оторвалось от земли. «Где-то через полчаса Епифан поскачет. Стало быть, через пару-тройку часов здесь будет. Пока все нормально идет», — мелькнуло в его голове.

Едва он вышел, как чуть не столкнулся с Гремиславом.

— Извиняй, княже, — бесстрастно-угрюмое лицо его было, по своему обыкновению, непроницаемо, и угадать, какие чувства испытывает в настоящий момент этот суровый человек, не смог бы никто. — Я до тебя шел. Вечор Онуфрий наказал вместе с Епифаном в шатер войти, где вы пировать будете. И Изибору так же указал с Лебедой и Козликом. Верно ли?

— Да, — подтвердил Константин и тут же добавил: — Далее запомни накрепко — ты никого сечь не должен. Другое поручаю: близ меня будешь, и ежели кто на меня с мечом пойдет, тогда только руби без пощады. Так и остальным накажи.

— Верно ли я понял, — в глазах Гремислава мелькнуло недоумение, — что покамест у всех мечи в ножнах, то и свой не вынимать?

— Все в точности, — подтвердил Константин. — Ты с остальными только защищаешь меня.

— Как повелишь, княже, — хмыкнул Гремислав с легким презрением, испугался, мол, наш князь, но затем, глядя в спину удаляющегося Константина, задумался.

Да нет, не испугался князь. Тут иное. Никак удумал что-нибудь такое, что и Глебу в новину покажется.

По пути в назначенный для пира шатер, откуда уже раздавались оживленные голоса, к Константину присоединились Онуфрий, тихий Куней и сосредоточенно бормочущий что-то себе под нос Мосяга.

— Готовы ли? — окинул их взором Константин.

— Давно уж дожидаемся, — бодро ответил за всех Онуфрий.

— Ну тогда пошли. — И Константин двинулся далее.

Радостные голоса, встретившие его уже на входе, наглядно доказали, что зимняя встреча и красноречие Константина надолго запомнились многим из присутствующих.

— Здоров ли?

— Здрав буди!

— Думали, и не выжить тебе, а ты прямо как огурец.

Разнобой шумных приветствий оглушил Константина, и он растерянно начал озираться по сторонам, искать, куда бы присесть. По пути к грубой, наспех сколоченной лавке пришлось еще не раз весело кивать, откликаться, что-то отвечать, но вот, наконец, голоса стихли, и, на правах хозяина, первую приветственную чару поднял Глеб.

Говорить, как оказалось, он умел. Каждому из присутствующих успел адресовать что-то доброе, теплое, ласковое и тут же отпивал из своей чаши по глотку. Отпив во здравие последнего — храброго Изяслава Владимировича, — он провозгласил:

— Ну а теперь, братия, воедино со мною сомкнем в знак братства нашего и дружбы нерушимой все чаши и осушим их досуха, — и первым подал пример.

После этого тоста, едва Константин успел перевести дух и слегка обгрызть, закусывая хмельное зелье, нежную поросячью ножку, степенно встал князь Ингварь, сидевший рядом с Глебом на правах самого старого по возрасту.

Его речь не была столь красноречива, но зато в ней было больше чувства, больше веры в то, что говорилось. Он предложил выпить за то, чтобы мир да любовь царили отныне на Рязанской земле, чтобы споры по согласию разрешались, чтоб друг к другу по совести подходили, не держа камня за пазухой, а ножа за сапогом. Выпили и за это.

Затем, вместо того чтобы закусывать, Константину пришлось выслушивать князя Юрия, сидевшего напротив. Тот весьма сильно печалился по поводу того случая на охоте, обстоятельно изложил, как он сам переживал и горевал о раненом князе и еще о том, сколько молебнов и свечей во здравие да в каких храмах поставил сам Юрий, сколько его жена и малолетний сын Федор, коему на днях исполнилось аж четыре года.

Константин механически продолжал вежливо кивать в ответ, как вдруг ему в голову пришла неожиданная мысль: «А ведь это тот самый Федор, который поедет с посольством к хану Батыю, и там его убьют. Надо же. А сейчас ему всего четыре года. Стало быть, тогда будет двадцать четыре. Получается, что передо мною будущий великий рязанский князь Юрий Игоревич. Господи, живая история рядышком сидит».

Но тут его мысли бесцеремонно прервала новая здравица, на сей раз провозглашенная Кир-Михаилом и адресованная гостеприимному хозяину сих мест князю Глебу.

А потом с чашей встал Святослав и уже заплетающимся языком произнес что-то несуразное, несколько раз поправляя сам себя, но, в конце концов, совсем запутавшись, помолчал секунд пять, Пытаясь поймать непослушную мысль, окончательно махнул на нее рукой, простодушно обвел осовелым взглядом всех присутствующих и громогласно заявил:

— А вот за все это сказанное давайте и выпьем.

— За что за это? — насмешливо крикнул с места Олег Игоревич. — Сам-то хоть понял, что скакал?

— Да-а, — уверенно протянул Святослав. — За все хорошее.

— А за что именно? — продолжал придираться Олег, но тут на него дружно зашикали, и он, криво ухмыльнувшись, умолк.

— А сейчас нас гусляр своими песнями побалует, — объявил немного погодя Глеб и громко хлопнул три раза в ладоши. Прислужник у входа шустро исчез и спустя минуту появился, держа полог открытым для шедшего следом Стожара. Вошел тот степенно, с достоинством. Вскинув голову, огляделся по сторонам, поклонился всем с достоинством, а Константину уважительно кивнул, приветствуя его отдельно, и еле заметно улыбнулся, когда подмигнул в ответ князь. Тут же посылались заказы:

— Спой ту, что про братьев. Ну, как они наследство делили.

— Нет, как поп с монашкой по грибы ходили. Она веселее.

— Да нет, лучше про Илейку Муромца.

— Песня, она ведь как дитя, — оборвал, наконец, нестройный хор своим зычным голосом гусляр. — Какое родится, и отцу самому неведомо. И петь ее, пока она сама этого не захочет, негоже. Тогда она себя показать во всей красе не сможет. А посему я ноне спою новую. Она у меня только для князей припасена.

И он легонько тронул рукой струны гуслей. Мелодичным, еле слышным пением отозвались они на призыв хозяина. В шатре воцарилась тишина, а гусляр, уже сильнее, еще раз провел по ним рукой и запел. Поначалу Константин даже не понял, о чем песня. Что-то про князя жестокого, нрав его злобный, затем про его бояр, таких же бессердечных, как их господин, как тяжело людишкам простым под рукою его суровой жить, негде им правду отыскать и не у кого заступы попросить. И дошла тогда до Бога безутешная людская молитва, и, прогневившись, послал он на князя злобного зверье хищное и люд разбойный.

Ран во множестве нанесли ему,

И руда горячая с ран на землю капала,

Поначалу капала, а потом струей пошла.

Да не чистою струею, алою,

А все темною, злобной, черною.

И тут до Константина стало доходить, что сочинил Стожар эту песню про него самого. Ну точно — про него. Правда, события после ранения гусляр изрядно исказил. Не было у него жаркой молитвы, обращенной к Господу Богу. Далее гусляр пел про то, как Бог поверил злому князю и даровал ему жизнь, а потенциальный покойник, которого уже собирались соборовать и в последний путь провожать, на следующий день бодро вскочил с постели и помчался творить добро, после чего подробно и конкретно перечислялись все эти деяния.

«Надо же, ничего не забыл, — подумал Константин. — Как холопку злой жене не дал забить безвинно, — это про Купаву, конечно; как мальчишку убогого пригрел — а это кто ж такой, ах да, Минька; как старикам бездомным приют дал — ну это ясно; как смерда от тиуна защитил — когда это, не помню, разве что случай со Славкой подходит…»

А гусляр тем временем перешел к княжескому суду. На нем он присутствовал самолично, поэтому было дано подробнейшее описание не только реакции истцов и ответчиков — «понапрасну злой боярин ковы гнусные точил», «обомлела вдова горемычная, слезы радости текут у страдалицы», — но также мудрости князя, его сердечности и доброты — «а холопы тож будто дети мне, дети малые, беззащитные, и в обиду их никому не дам, отведу беду, разгоню печаль…».

Константин аж засмущался — до чего же хороший дядька из него получился, прямо хоть сейчас всего цементом облепить и на постамент.

Концовка была неожиданная и назидательная для всех присутствующих. Стожар призывал не дожидаться, когда придет смертный час, ибо не всегда Господь такую милость, как жизнь, грешникам страшным дарить будет, творить добро прямо сейчас, наполнять жизнь людей благом, светом, теплом, чтобы потом на могиле не злая крапива выросла, а золотой цветок, блеском своим освещающий дорогу в рай.

Последний раз ударил Стожар по гуслям, последний звук стих уже в тишине, а молчание еще царило под куполом шатра, пока его, наконец, не прервал голос окончательно опьяневшего Святослава:

— Я тоже хочу… цветок золотой.

— Так это над могилой твоей он взойдет, — тихонько заметил Ингварь.

— Нет, я не над могилой, я сейчас хочу, — заупрямился Святослав, вызвав поначалу сдержанный и негромкий смех присутствующих, который постепенно продолжал усиливаться, пока не раздался голос хозяина пиршества:

— За то, что вначале пелось, ты, Стожар, плетей заслужил да сидения долгого в порубе моем, дабы ума прибавилось, но потом ты вовремя поправился…

— Это не я поправился, это князь Константин, — возразил гусляр с достоинством. — И не в песне, а в жизни своей. И ума не у меня прибавилось. Мой как был при мне, так и остался.

— Ты говори, да не заговаривайся. Ну да ладно. Иные даруют тебе кубки из серебра, от меня ж получи из золота. Знай мою щедрость.

И с этими словами красивый кубок, начищенный до блеска расторопными слугами, полетел к ногам Стожара. Гусляр, наклонившись, ловко поймал его, вежливым поклоном поблагодарил хозяина и попросил о передышке.

— Ну что ж, — разрешил Глеб, — присядь, подкрепись малость, да на медок не налегай больно, тебе ведь сегодня еще много песен спеть придется. — И видя, что гусляр озирается, куда бы примоститься, потому что на лавках сидели и без того тесно, ткнул пальцем в сторону Константина: — Вон туда садись, — пояснив во всеуслышание: — Обычно былинщиков да гостей худородных на самый край сажают, да тут случай особый. Пусть с тем сидит, про кого песню свою сложил.

«Недоволен Глеб», — подумал Константин, старательно двигаясь, чтоб освободить немного места для гусляра, но не успел еще тот сесть, как в шатер ворвался всклокоченный, тяжело дышащий Епифан, а следом за ним четверка дружинников во главе с Гремиславом.

— Княже, Рязань горит! — выпалил стремянной, обращаясь, как они ранее и условились, исключительно к Константину.

Все повскакивали со своих мест, но Глеб оказался возле печального вестника первым. Схватив его за грудки, он заорал, брызгая слюной:

— Как горит?! Откуда ты знаешь?!

— Скакал мимо, вот и видел. А где точно, не ведаю — издали смотрел. Углядел только дым черный, столбом стоящий. Видать, вся занялась.

— Та-ак, — протянул Глеб, обвел взглядом всех гостей, задержавшись чуть-чуть, самую малость, на Константине и незаметно подмигнув ему.

— Та-ак, — повторил он вновь. Глаза его помутнели, налились кровью, и было заметно, как он еле сдерживает себя.

— Немедля гонцов к граду моему заслать, — кивнул он одному из слуг, и тот сразу же выскочил наружу.

— Медов на столах мало, — рявкнул он в сторону еще двоих, и те тоже опрометью выбежали из шатра.

— А вы садитесь, гости дорогие, — принялся Глеб вновь рассаживать князей и бояр, и когда те наконец уселись на свои места, продолжил тихим голосом, медленно разматывая при этом крученую веревку, обвивавшую главную опору шатра — большой столб, вырезанный из орешника: — Это она не просто так возгорелась. Это ковы злобные врагов моих, которые мира на Рязани не хотят, на меня покушаются да на друзей моих. Велика их подлость. Выждали, пока я уеду подальше, дружину свою уведу, да град подпалили, чтобы людишек безвинных крова лишить, все добро их в огне изничтожить. Да только просчитались они, — тут он начал постепенно повышать голос. — Не бывать этому, ибо ведаю я лики их смрадные и дела их гнусные. И месть моя страшна и ужасна будет, ибо я всем своим смердам, да умельцам разным, да купчишкам, да слугам, как гусляр в песне сказывал, как отец родной. И ныне заступлюсь я за них, погорельцев сирых да убогих, заставлю сполна уплатить за все содеянное.

Тут он с силой дернул за веревку, после чего наверху раздался громкий хлопок, и завизжал исступленно, выхватывая из ножен меч:

— Бей их.

В следующее мгновение началось нечто невообразимое. Умело рассаженные Глебовы и Константиновы бояре, выхватив мечи, принялись рубить своих недавних соседей по столу. Те, ничего не понимающие, толком даже не защищались. Видя, что все планы в одночасье рухнули, Константин, не вынимая меча, кинулся к Глебу.

— Опомнись, ведь они же братья твои, — заорал он, обхватив его руками и не давая нанести очередной удар по Ростиславу, брату пьяного Святослава.

— Уйди, пусти, — рычал Глеб, пытаясь вырваться из крепких объятий Константина. — Уйди, Иуда. Забыл про сговор.

— Опомнись, — кричал Константин. Сзади него топтался в растерянности Епифан, не понимающий, что происходит, а по бокам застыли в напряженном ожидании нападения на них самих или на князя Изибор с Лебедой и Гремислав с Козликом. Отчаянные крики слышались уже отовсюду.

— Предатель, — успел простонать, падая, князь Юрий.

— Проклят будь навеки, — выплюнул вместе со сгустком крови умирающий Кир-Михаил.

Бешенство удесятерило силы Глеба, и он наконец как-то вывернулся из рук Константина, тут же, отскочив назад, замахнулся мечом, но вовремя подставленный клинок Изибора отбил так и не ставший роковым удар братоубийцы. Тем временем в живых оставалось лишь двое — пронский князь Изяслав в одном крыле шатра и князь Переяславля-Рязанского Ингварь, дравшийся спиной к спине с одним из уцелевших своих бояр. Остальных, из числа не испустивших дух, попросту деловито добивали.

Третий очаг сопротивления оказался для Глеба неожиданностью. Вытащив свой меч из ножен, Константин, судя по всему, окончательно забыл про тайный сговор и упорно пробивался на выручку к Изяславу, изнемогавшему к тому времени от полученных ран. Подоспел он поздно. Клинок Кунея ловко, почти не касаясь, скользнул по оголенной шее пронского князя и тут же окрасился красным. Струйка крови из перерезанной конной артерии брызнула прямо в лицо Кунею, и его секундного замешательства вполне хватило Константину, чтобы рассечь подлого боярина чуть ли не до пояса.

— Славно, брате, — натужно улыбнувшись, одобрил красивый удар Изяслав и рухнул навзничь.

— Назад, к Ингварю! — крикнул отчаянно Константин, и они принялись в шесть клинков прорубаться к еще стоящему на ногах, но уже в гордом одиночестве, переяславскому князю.

— Держись, подмога идет, — крикнул, чтобы приободрить его, Константин, но и здесь он не успевал.

Князь Ингварь, как матерый тур, еще недолгое время отмахивался от стаи волков, но тур был стар, а волков оказалось слишком много… Едва он рухнул, как все обрушились на шестерку во главе с Константином.

— Эх, места маловато, — успел задорно выкрикнуть невысокий поджарый Козлик. При этом он, в полной мере оправдывая свое прозвище, не переставая гарцевал на месте, перемещаясь с ноги на ногу, не столько отбивая удары атакующих, сколько ловко уворачиваясь от них.

Прижавшись к полотняной стенке шатра, они отчаянно отбивались от множества врагов. Нападавших было столько, что зачастую они мешали друг другу, что было на руку защищавшимся, но уже рухнул зазевавшийся на миг Лебеда. Константин вспомнил библейские строки и попытался их процитировать срывающимся от волнения голосом. Всю душу вложил он в эти слова, произнося их и глядя прямо в лицо Глебу:

— И спросил Господь: «Где брат твой, Каин?» И ответил тот: «Разве я сторож брату своему». Это про тебя сказано, Глеб, слышишь?! Только твой грех в десять раз страшнее, ибо на совести твоей смерть уже девяти Авелей, а сейчас ты крови десятого алчешь.

— Это ты Авель?! — бешено заорал Глеб. — Да ты самый что ни на есть Каин, — и повернувшись к своим боярам, скомандовал: — Всех убить, а братца моего живьем взять!

Натиск усилился, но тут наконец-то Константин вспомнил про гранаты. Уж очень больно его хлестал при каждом выпаде или ударе тяжелый кошель у пояса. Он обернулся назад и, крикнув Епифану, чтобы заслонил, одним взмахом меча пропорол сверху вниз легкую полотняную обшивку шатра. Вывернув меч, он подрезал ее еще и снизу, параллельно земле, а затем вновь располосовал уж по направлению вверх.

С криком: «Я за подмогой», — он выскочил наружу, полной грудью вдохнул такой свежий после шатра воздух и… понял, что бежать некуда. В двух или трех местах еще кто-то вяло отбивался, еще звенели вдалеке мечи у Изяславовых ладей, но в целом победа заговорщиков была полная и безоговорочная.

Однако его самого почему-то никто не трогал. Лишь спустя несколько секунд до него дошла причина этого. Ведь он же должен был стать в числе победителей, следовательно…

Нужное и единственно правильное решение пришло в голову сразу же.

— Стой, — притормозил он бежавшего куда-то дружинника. Лицо было знакомо, но вот имени Костя, хоть убей, припомнить не смог. Впрочем, этого и не потребовалось, поскольку тот сам признал остановившего его, охнув удивленно:

— Княже Константине? А говорят, что убили тебя вороги лихие.

— Как видишь, жив, — устало усмехнулся Константин и тут же приказал: — Воев наших собери и в шатер. Там Гремислав с Изибором насмерть бьются. Помочь надо. Прямо ко входу бегите, врывайтесь и рубите всех подряд.

— Ясно, — кивнул головой ратник и метнулся назад.

Тут на Константина налетел Епифан, вынырнувший в ту же прорезь.

— Живой! — пробасил он радостно, но князь ловко уклонился от медвежьих объятий своего стремянного и гневно крикнул:

— Ты почему остальных бросил?

— Так сами они и послали, — растерялся Епифан. — Говорят, беги к князю за подмогой, а мы уж тут продержимся.

— Прибежал?

— Ну так вот же, стою, — вконец перестал что-либо понимать стремянной.

— А теперь назад беги!

— А ты как же, княже?

— И я вместе с тобой.

Но залезать вовнутрь шатра им не пришлось. Глеб послал людей в обход, снаружи, и те уже заходили с тыла, дабы ударами мечей в спину, на ощупь, разделаться, наконец, с последними врагами, которых оставалось всего трое. Очень вовремя подоспели Константиновы дружинники, числом где-то с десяток, что добавило сумятицы и позволило выбраться из-под полога всей троице. Мечами они мигом пробили себе дорогу к лошадям, но тут послышался неистовый рев Глеба:

— Руби их! Руби всех, а Каина этого в первую голову!

— Ты ж не велел, — крикнул кто-то растерянно. — Как же…

— Руби!

Они все-таки сумели вскочить на тревожно всхрапывающих коней, а Константин еще и ухватил здоровенную горящую головню из костра поблизости. В последней отчаянной попытке удержать беглецов кто-то из шустрых Глебовых воев, успев вскочить на коня, изловчась, исхитрился-таки рубануть Константина по левому предплечью, вследствие чего он едва не выронил головню и чуть не рухнул со своего жеребца, однако, поддерживаемый Епифаном, сумел сохранить равновесие и устремился прочь с этого проклятого места.

Едва они миновали последние шатры, как к ним, завидев своего князя и поняв, что дело нечисто, присоединилась еще одна малочисленная группа в четыре человека во главе с Афонькой Лучником. Так вдевятером и уходили они от погони, время от времени огрызаясь стрелами. Но вслед за ними устремилось уж очень много Глебовых дружинников — не менее полусотни. И вот тогда-то показала себя во всей своей красе совместная работа Миньки и ожских кузнецов.

Первую, пусть и допотопную, но, тем не менее, самую настоящую «лимонку» Константин кинул совсем недалеко. Однако все получилось как нельзя удачно, будто так и задумывалось заранее, и грохнула она именно в тот момент, когда оказалась уже в самой гуще погони.

Вторую, по княжескому повелению, метал уже Епифан, и тоже получилось хорошо, поскольку из-за сумятицы, вызванной первым взрывом, погоня несколько отстала, и если бы не мощная длань стремянного, то граната не долетела бы по предназначенному адресу. Третья же, которую Епифан метнул чуточку позже, чем следовало, бабахнула вообще в воздухе, осыпая смертоносными осколками и людей, и животных.

Жалобно ржали окровавленные кони, катаясь по луговой траве, стонали люди, страх и ужас вселились в сердца преследователей. Уже после второго взрыва они в растерянности застыли на месте, оторопев от невиданного зрелища: гром среди ясного безоблачного неба, ямка, неведомо откуда взявшаяся в земле, из которой черной тучей выплеснулся черный удушливый дым, а главное — болезненные раны, нанесенные невидимой могучей рукой, причем как людям, так и коням. И вскоре после третьего грома, рванувшего на сей раз над головами, паника достигла предела. Те, кто еще остался в седлах, неистово нахлестывая лошадей, бросились назад, не обращая внимания на стоны раненых товарищей, оставшихся лежать на земле. Следом за ними, почти не отставая от всадников, бежали те, чьи кони были ранены и беспомощно катались по траве.

У преследуемых тоже не обошлось без потерь. Из четырех дружинников, увязавшихся вместе с беглецами, в живых остался лишь Афонька. Остальных сбили метко пущенными стрелами. Одна из них торчала в плече Изибора, но тот сумел удержаться в седле. А вот Козлик оказался не столь удачлив. Прикрывая княжий отход, он скакал самым последним, и сразу три стрелы вонзились ему в спину еще в самом начале бешеной скачки.

— Ежели до той дубравы доскачем, — прохрипел, задыхаясь, Епифан, указывая на темнеющую на горизонте полоску, — то, считай, спаслись. Эй, держись, княже, — успел он подхватить Константина, теряющего сознание и медленно сползающего со своего коня.

— Руку, руку ему перетяни, — слышал он в полузабытьи раздававшийся откуда-то издалека голос Гремислава. В ушах шумело, кровавая пелена прочно закрыла все перед его глазами, и последнее, что ощутил Костя, — это ослепительную вспышку боли в левом плече.

«Странно, — еще успел он удивиться. — То не болело, не болело и вдруг на тебе». Но боль была кратковременной, а потом ему стало так легко, покойно, как в раннем детстве, в безоблачных снах, когда он летал над своим городом, паря где-то там, под облаками. Константин даже хотел крикнуть что-то веселое, но потом понял, что это ни к чему, да и вообще все на свете не столь уж важно по сравнению с этим полетом куда-то ввысь, от которого так захватывает сердце и которым так наслаждается душа.

* * *

И мало оному слуге диавола козней показалося, и удумал он вовсе греховное, уподобя себя Каину гнусному и собраша братию всю свою на совет близ села Исады. И бысть тамо Изяслав, Кир-Михаил, Ростислав, Святослав, Глеб, Роман, Юрий и Ингварь. И великий князь рязанский Глеб Володимерович тож приехавши. И позваша Константин Иуда всех в шатер на пир честной, и учали все пити с веселию. Константин же извлекаша меч свой и учал сечь князей и бояр их тако же. Глеб Володимерович Рязанский воззваша к дружине верной, и, глас княжий услышав, пришли они на подмогу. Но о ту пору токмо он един живот свой сохраниша от Каина злобнаго прозванием Константин. И видя слабость воев своих, бежати удумал князь оный, а диавол ему в помощь молнии с неба кидаша без счета и тех, кто в погоню поиде за ими, убиваша без жалости.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И удумал князь Глеб Володимерович порешить всех братьев и собрал их всех на совет близ села Исады и пировать усадил, а после меч свой Иудин досташа и учал всех бити нещадно. И лишь един князь Константин Богом спасен бысть. И послаша Господь Илию-пророка, и сей слуга Божий в погоню, за князем послану, учал молнии метати и громом небесным поражати и спас князя.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

До сих пор трудно ответить на вопрос, что именно произошло под Исадами в тот день. Летописи крайне противоречивы и виновниками случившегося называют совершенно разных князей. Одни — Константина, другие — его брата Глеба. Однако известные исторические факты говорят против обеих версий. Константин был не настолько глуп, дабы пытаться совершить такое злодеяние всего с частью дружины, причем далеко не самой лучшей — остальные, включая викингов, вместе с Ратьшей осуществляли набег на активизировавшуюся мордву.

Глебу же это было и вовсе ни к чему — он и так был самым главным князем и сидел в стольной Рязани. Скорее всего, никаких злодейских умыслов вовсе не было. Просто на пиру возникла пьяная ссора, слово за слово, сцепились несколько князей, зазвенели мечи, буйные нравы потребовали крови обидчиков, ну а результат известен — все погибли, кроме Глеба и Константина, которые, судя по всему, сражались по разные стороны, иначе Глеб не послал бы погоню за братом. На счастье Константина разразилась страшная гроза, мечи и кольчуги Глебовых ратников превосходно притягивали удары молний, а Константиновы вои, скорее всего, удирали налегке. Поэтому, потеряв несколько человек и испугавшись Божьего гнева, погоня вернулась ни с чем.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 105. СПб., 1830.

Глава 8

Чужие долги

Под кровом вечной тишины,

Среди лесов, в глуши далекой

Живут седые колдуны…

А. С. Пушкин.

Константин не мог сказать, когда именно он очнулся и сколько времени пролежал без сознания. Боли в руке он почти не ощущал — так, легкая пульсация глухих туповатых ударов, словно кто-то невидимый, лениво стоя у изголовья, вяло постукивал по его плечу, будто размышляя, то ли продолжать, то ли совсем прекратить это глупое занятие. Однако стоило ему пошевелиться, как боль мгновенно усилилась, стала резче и пронзительнее. Пришлось оставить попытку поменять пору и смириться с ее неудобством. «Очевидно, затекла рука», — подумалось ему. Он попытался, не делая никаких резких движений, высвободить онемевшую, будто чужую, руку, но эти усилия привели лишь к тому, что теперь невидимка начал выколачивать дробь не только на его плече, но и на всем теле, включая голову. Константин даже застонал от злости, после чего над ним склонилась какая-то страшная бородатая рожа, густо поросшая почему-то разноцветными волосами — местами серыми, кое-где красными и черными, а с одного бока и вовсе белыми. Он даже отпрянул от нее, насколько это было в его слабых силах, но боль мгновенно стала еще сильнее, и он вновь, застонал.

— Потерпи, княже, — шепнула рожа сочувственно, и Константин, даже не по голосу, а по знакомым интонациям, признал своего верного Епифана.

— На-ка вот, отведай. — И он, одной рукой бережно приподняв голову князя, другой поднес флягу со знакомым уже медовым запахом. В плечо уже не стучали, а долбили от всей души, и потому, не сделав и трех глотков, Константин протестующе замычал. Правая рука у него, как оказалось, действовала хорошо. Он смог оттолкнуть от себя флягу, потом приказал шепотом:

— Опусти!

Епифан бережно опустил Константина и, не оборачиваясь, сокрушенно пробасил двум черным теням, которые безмолвно выросли за его спиной:

— Совсем, стало быть, князю нашему худо. Почитай, только губы и обмакнул.

— Может, я к баклажке прилажусь? У меня лучше получится, — прохрипела одна из теней.

— Может, и лучше, Изибор, да только, кроме князя, я никому меду не дам. Теперь душа у него не возжелала, а ежели после, к утру, захочет. А более и нету. Что тогда?

— А дотянет ли он до утра? — хмуро поинтересовалась высоким тонким голосом вторая тень. — Вон сколько руды потерял, пока повязку не наложили.

Епифан круто повернулся к говорившему и, крякнув, что есть силы въехал ему кулаком в челюсть. Тот, отлетев в сторону, немедленно заскулил чуть ли не по-детски:

— Ты что, ты что. Я ж так только.

— Ну и я… так, — буркнул Епифан. В нерешительности почесывая кулак, он сделал было пару шагов к лежащему, но тот принялся столь проворно отползать от грозного бородача, что стремянной только хмыкнул и остановился.

— Стало быть, больше не хочешь? — презрительно поинтересовался он напоследок.

— И так уж чуть скулу не своротил, — плачуще отозвался обладатель высокого голоса. — Куда ж больше.

— Так это же я с шуйцы приложился, вполсилы, — пояснил Епифан неразумному. — Стало быть, можно и побольше отвесить. Ну да ладно. Нечего тут разлеживаться. Лучше костерок запали. И ты, Изибор, подсоби ему.

— Ты погоди с костерком-то, Епифан, — возразил Изибор, настороженно оглядываясь вокруг. — Для начала глянь-ка по сторонам.

— Ну? — непонимающе откликнулся стремянной.

— Что, вовсе ничего не чуешь? А я так вмиг неладное узрел, едва только мы тут очутились. В заповедной Перуновой дубраве мы.

— Вот те и раз! — охнул Епифан. — Да еще в самый Перунов день. Ты куда же, нехристь, нас приволок?! — повернулся он к Гремиславу, как раз появившемуся на полянке.

— Зато воев Глебовых сюда калачом не заманишь, — откликнулся тот равнодушно. — Да и нет тут никого. К тому же против острого меча ни одна ворожба не вытянет.

— И впрямь говорят, Гремислав, что у тебя в душе ни в Христа, ни в Перуна веры нет, — то ли восхищенно, то ли с осуждением откликнулся обладатель высокого голоса Афонька.

— Коли кому делать нечего, так пусть себе языки точат, — небрежно отмахнулся Гремислав. — А про кострище ты верно приметил, Епифан. Конечно, руда у князя уже не бежит, но прижечь ее все одно надобно. Так что без огня не обойтись. Давай, Афонька, берись за дело.

— А волхв? — с опаской переспросил лучник. — Ну как осерчает, что мы самовольно, без его дозволения тут хозяйничаем? Он ведь в своих владениях и так в большой силе, а сегодня, в Перунов день, так и вовсе.

— С ним даже князь Глеб совладать не сумел. Ты вспомни, Гремислав, какая гроза разразилась, когда он два года назад, по просьбе епископа Арсения, смердов с топорами прислал, чтобы все дубы тут под корень посрубать? С домов крыши посносило, а терем княжеский в Рязани аж в трех местах полыхнул.

— Сказал же я, что нет тут никого, — успокоил заробевших дружинников Гремислав.

— А не углядят вои Глебовы? — нашел новый повод для беспокойства лучник.

— А это уже все равно — углядят или нет, — мрачно заметил Гремислав. — Даже и нам все равно, а уж князю и вовсе.

— Чего? — грозно спросил Епифан.

— А того, — зло огрызнулся Гремислав. — Ты глянь-ка сам на его рану. И ручищами своими махать пред рожей моей нечего. Очень много крови из князя вытекло. Если бы ведьмачка рядом была, глядишь, и смогла бы его излечить. А теперь что тут сделаешь — хоть от погони и оторвались, но до Ожска нам с ним не пройти ни конным, ни пешим. Неужели сам не знаешь, что дубрава эта куда ближе к Рязани стольной, нежели к Ожску. Стало быть, вои Глебовы все равно выйдут на нас, если не сегодня, так денек-другой погодя. Загонят, как зверей диких. Так что если и отдаст князь к утру Богу душу, то, может, оно для него и лучше будет. Ведь если он братцу в лапы угодит, тот его никак в живых не оставит. Да еще и не просто убьет, а замучает. И пусть мы все вчетвером удавимся тут, князю нашему от того не полегчает нисколько. Вот и весь мой сказ.

Всю эту беседу Константин, лежащий неподвижно, выслушал с закрытыми глазами, но когда в нее вмешался еще один голос, на этот раз вовсе ему незнакомый, он вновь их открыл.

Посреди небольшой полянки, на которой они находились, стоял высокий старик в длинной свободной рубахе до пят и с увесистым посохом. Роскошная седая борода ползла у него по груди, постепенно истончаясь и заканчиваясь аж где-то ниже живота.

— Ишь ты, удавятся они. Не след в дубраве святой на себя руки накладывать. За такое и после смерти взыщется.

Голос у него был низкий, глубокий, но очень чистый и сочный.

— Вот дьявол. Откуда он вынырнул-то? — оторопело выдохнул Изибор.

— А ты, Гремислав, ведь говорил, что нет никого кругом, — пискнул Афонька, торопливо отступая за спины товарищей и быстро крестясь.

Епифан молчал, шумно сопя и настороженно разглядывая старика.

— А я думаю, что не дьявол он и не святой, — недобро прищурился Гремислав и медленно потянул меч из ножен. — Мнится мне, будто волхв это к нам в гости пожаловал, да не простой, а сам Всевед.

Блеснув лезвием меча, он решительно шагнул к старику, недобро оскалив зубы:

— Дозволяю помолиться в последний раз, старее. Хоть Перуну, хоть еще кому из идолов своих поганых.

Однако зарубить старика ему не позволил Епифан, хранящий до сего момента молчание. Он решительно остановил руку Гремислава и, видя что тот еще порывается высвободить ее из медвежьей хватки, грозно рявкнул на дружинника:

— Погоди, я сказал! — и уже тише пояснил: — Мечом махнуть — дело нехитрое. Раз — и нет человека. А может, он хороший. Эка беда — другим богам кланяется. За то ему самому ответ держать придется на том свете, а нам нечего в это мешаться.

— Ты что мелешь? — недоуменно спросил Гремислав. — Как это нечего? И где ты слыхал, чтоб волхвы хорошими бывали?

— А это мы и проверим, — пробасил Епифан. — Видишь, дедушка, какие грозные тут людишки собрались. Чуть что — и голова с плеч. А ты, не мешкая, докажи иное.

Старик, стоящий молча все это время, слегка склонил голову набок и лукаво осведомился:

— И как мне это сделать? Разве что вывести вас из дубравы этой?

— Это завсегда успеется, — небрежно махнул рукой Епифан. — Уйти мы и сами сможем.

— Ох, это навряд ли, — загадочно усмехнулся волхв. — Без моего дозволения ныне вам нет отсюда ходу.

— Да не об этом речь, — отмахнулся Епифан, посчитав произнесенную угрозу за пустое бахвальство. — Ты в другом пособи. Вон, видишь, человек лежит. Рана у него глубокая. Руды много утекло, пока остановить не удалось. Ты вылечи его, тогда и поверим вмиг, что добрый ты.

Старик безмолвствовал.

— Еще и золотишка с собой подкинем, — пытался соблазнить его Епифан.

— И много дадите? — нехотя, наконец, откликнулся тот.

— А сколько есть, — заторопился стремянкой. — Нам оно ни к чему, а тебе сгодится. Обувку к зиме купить, шубу добрую, еды какой-никакой.

— Лето, чай, стоит, — возразил волхв.

— Вот-вот, — охотно согласился Епифан. — А за летом завсегда зима ручищами ледяными машет. И смерд хороший тоже завсегда сани зимние в лето готовит.

— Ну, ежели злата дадите, — усмехнулся в бороду старик и, не договорив, направился к лежащему Константину.

Склонившись над ним, он несколько секунд пристально вглядывался в лицо князя и вдруг резко отпрянул назад.

— Так это ведь князь Константин, — произнес он растерянно и оглянулся назад, как бы надеясь, что его опровергнут, скажут, что он ошибся, но этого не произошло. Даже напротив. Епифан тут же радостно подтвердил догадку волхва:

— Точно! Он самый и есть. Младшой брательник самого главного на Рязани князя Глеба. А уж как он его любит — сил нет. Видишь, правду я тебе сказал — за его спасение Глеб тебя золотом всего обсыплет с ног до головы.

При этих словах он угрожающе сунул кулак за спину, чтобы волхв ничего не смог увидеть, и погрозил им остальным дружинникам. Те продолжали хранить молчание. Ухмыльнувшийся было Гремислав тут же спрятал свою усмешку, а крякнувший Изибор резко поперхнулся. Афанасий продолжал спешно накладывать на себя кресты один за другим, словно собирался закутаться в их невидимую, но надежную пелену, которая сохранит от всего недоброго, что может произойти на поляне.

— Ну, как он? — шепнул осторожно Епифан, боясь спугнуть молчащего в раздумье волхва.

Тот выпрямился, очевидно придя к какому-то выводу, и зычно скомандовал:

— А ну-ка, все вон с поляны, и чтоб до рассвета сюда никто ни ногой.

— Зябко ночью-то без костра, — подал было голос Изибор, на что волхв без лишних слов выхватил большую горящую головню из костра и кинул к ногам Епифана.

— Вот вам, новый запалите, — и крикнул вслед уже уходящим дружинникам: — И чтоб ближе чем на двадцать саженей к поляне ни-ни, а то не смогу князю вашему помочь.

Гремислав, уходящий последним, внезапно обернулся перед самими дубками, обрамлявшими поляну, и с угрозой заметил:

— Ты вот что, старик. Ежели князю не подсобишь, так я сам с тебя, старая рухлядь, кожу со спины ломтями настругаю и за нее повешу… подыхать. Так что гляди. И улизнуть не надейся — мы всю ночь бдеть за тобой будем. В шесть глаз.

Старик в ответ только хмыкнул презрительно и, дождавшись, когда они все удалятся, вновь повернулся к Константину.

— Стало быть, рана у тебя, княже, — пробормотал он, усаживаясь поудобнее и кладя посох себе на колени. — Руды и впрямь стекло изрядно, коль ты только глазами хлопать и можешь. А голос подать — сил нет? — поинтересовался он и вдруг неожиданно и сильно сдавил Константину раненое плечо.

У того от боли потемнело в глазах, и на какие-то мгновения он даже потерял сознание. Когда оно вновь вернулось к нему, он увидел склонившегося над собой старика, который легонечко, одним пальцем тыкал куда-то в плечо, но, странное дело, боль от этого не усиливалась, а, напротив, проходила.

— Вот и снова очи свои растопырил, — недобро улыбнулся волхв, заметив: — Ишь они у тебя туманные какие. Может, от боли, а скорее всего, от того, что жизнь из тебя вытекает. Это хорошо.

— Чего ж тут хорошего? — шепнул еле слышно Константин.

— А то, что нечего таким, как ты, нелюдям по землице ходить, погаными своими ногами топтать ее, родимую. А еще лучше то, что ты и голоса подать не в силах. Вон я даже за плечо ухватил, а ты токмо застонал еле-еле. Так что не крикнешь и своих воев не позовешь.

— А если постараюсь?

— Пробуй, — равнодушно пожал плечами волхв. — Я и мешать тебе даже не буду. Все едино — не сумеешь.

— Это верно, — вновь еле слышно откликнулся Константин и, глядя на зловещую ухмылку старика, поинтересовался: — Стало быть, ждать будешь, пока я совсем не умру?

— Точно, — согласно кивнул тот головой. — В самое яблочко попал, княже. Стало быть, не весь ум в мед ах хмельных притупил. Ну что ж, коли так, еще лучше.

— Чем лучше-то? — не понял Константин. — И для кого?

— А мне, — отозвался волхв, внимательно вглядываясь в лежащего. Отблески костра, бросая свет на старика, накладывали на его лицо мрачный багрово-кровавый отпечаток, подчеркивали смертельую белизну щек Константина, отливавшую восковой желтизной потенциального покойника.

Видя, что князь ничего не понял, волхв пригнулся к нему пониже и шепнул:

— Да ты вглядись, вглядись в меня, батюшка. Или до сих пор никак признать не можешь.

Кроме широко раскрытых ярко-зеленых глаз с полыхавшими где-то там в глубине заревами двух костров мрачной ненависти, Константин уже ничего не видел — так близко склонился к нему старик. Тогда, угадав по лицу, что он так и остается неопознанным, волхв выпрямился и разочарованно буркнул:

— Никак добрый человек, который мечом тебя тюкнул, память всю отшиб. А ну-ка, — он оживился и вновь широко заулыбался, — напомню, пожалуй. Годков пять тому назад воевали вы вместе с еще одним нелюдем, который родным братом Глебом тебе доводится. Видать, с удачей назад ехали, да на соседней поляне привал устроили. Помнишь?

— Нет, — с усилием разжал спекшиеся губы Константин. Жизнь и впрямь сочилась из него, утекая прямо в землю, да не по каплям, а ручейком, и он чувствовал, что осталось ему совсем немного. «Как-то глупо все получилось — вначале с этими разбойниками, да и теперь вот тоже все неправильно», — подумал он вдруг. И, соглашаясь с ним, утвердительно шелестели листвой молодые дубы-крепыши, окружившие, подобно молчаливым часовым, двух человек возле костра. «Жаль, что так нелепо», — как краткий итог прозвучала последняя мысль, и он устало закрыл глаза, не желая вести бессмысленную беседу.

— Э-э, нет. Так не пойдет, — всполошился волхв и, бережно приподняв голову Константина, почти силой влил ему в рот из небольшого флакона какую-то горьковатую освежающую жидкость. Поневоле сделав несколько глотков, он и впрямь почувствовал себя значительно лучше.

«Неужели передумал», — мелькнула мысль, и он, открыв глаза, вопрошающе посмотрел на старика.

— Питье это взбадривает, хоть и ненадолго, — пояснил тот и тут же добавил: — Правда, конец твой тоже ускорится, ну да теперь тебе все едино — что к утру, что раньше.

— За что ж ты так ненавидишь меня? — поинтересовался Константин.

Тот на секунду задумался и отрицательно кивнул головой:

— Нет, не так. Я, княже, без ненависти. Это к людям мы что-то в сердце держим: любовь, или там ласку, или же злимся, досадуем. А ты ж нелюдь. Какая уж там ненависть. Землицу очистить бы от двоих-троих, таких, как ты, глянь, и, жизнь свою не зазря прожитой считать можно.

— А почему я нелюдь?

— Ну а как же тебя назвать-то. Это ведь ты на поляне той девок-словенок сильничал, а после на потеху воям своим отдавал. Ведаешь ли ты, что сталось с ними после забав ваших молодецких?

— Нет.

— Одна, позора не снеся, утопилась в озерце малом, что меж дубравой и лесом плещется. Другой девке твой Гремислав меч пониже живота воткнул. В место, отколь жизнь человечья зарождается. Третья бежать удумала — стрела догнала. Четвертая под конец уж и стонать перестала. Вы ее, видать, до смерти довели, ну а пятая, совсем малая, ей еще и двенадцати лет не исполнилось, обезумела совсем.

Волхв тяжело вздохнул, цепко сжал старые мозолистые руки в кулаки, ненавидяще уставившись в глаза Константина.

— Как только Перун в своей дубраве священной мог позволить такое… — Он не договорил, недоверчиво вглядываясь в лежащего перед ним князя. — Да ты никак плачешь? — изумленно прошептал он.

Константин и впрямь был не в силах сдержать слезы. Его живое воображение яркими красочными мазками тут же набросало всю неприглядную картину всего, что творилось здесь неподалеку всего пять лет назад, и от этого ужасающего зрелища дыхание его перехватило, а из глаз потекли слезы.

— Неохота помирать-то? — догадался волхв. — Молить, поди, будешь, чтоб жизнь твою спас? Напрасно, — поставил он суровым голосом окончательную точку.

— Нет, не буду, — шевельнул губами Константин. — Их жалко. Тех, над кем издевались. Но только одно скажу, — ценой неимоверных усилий он попытался произнести это твердо и по возможности как можно громче. Судя по тому, как обеспокоенно оглянулся старик на горящий вдалеке маленьким маячком костер дружинников, ему это удалось. — Не я ведь это был. — Константин подумал, как бы объяснить все попонятнее. Врать — он это откуда-то твердо знал — было нельзя. Волхв тут же учуял бы фальшь в голосе. — Двойник это мой. Тело у нас одно и лик един. Только душой мы отличны. Я за всю жизнь ни одной женщины силой не тронул. А за такое сам бы убивал на месте. Прав ты, нелюди это.

— Близнец, стало быть, — недоверчиво усмехнулся волхв и, посуровев, велел властно: — А ну-ка в очи мои зри, не отворачиваясь!

И стариковские зеленые глаза испытующе впились в княжьи, буравчиками проникая все дальше и дальше, в самую сердцевину мозга. Сколько это длилось времени, Константин сказать бы не смог, однако честно продолжал глядеть, пока силы окончательно не оставили его и тяжелые, словно налитые свинцом веки, вопреки его воле, не закрылись, торжествуя победу, и уже не было мочи сопротивляться этому натиску.

— Неужели правду сказал? — сквозь наползающий смертный сон еще услышал он растерянный голос волхва, но тут сознание окончательно отказалось ему служить, и он погрузился в темноту.

Спустя некоторое время Костя вновь ненадолго пришел в себя и увидел волхва, сосредоточенно помешивающего что-то в котелке, висящем над огнем костра, весело облизывающим его стенки. Словно почувствовав взгляд, старик почти в тот же миг повернулся к князю и буркнул:

— Лежи себе, да шевельнуться не вздумай. Сейчас тебе полегчает.

— Ты вот что, — медленно проговорил Константин, с усилием ворочая одеревеневшим языком. Он уже не чувствовал ни губ, ни всего своего тела. «Зато хоть перед смертью ничего не болит», — порадовался он по старой привычке автоматически искать и находить хоть что-то приятное в самых гадких ситуациях. — Ты слушай меня, — продолжил он, отчаянно борясь с непослушным языком. — Коль я и впрямь так плох, то ты не жди рассвета. Сейчас уходи. И спрячься как следует. Они придут, увидят, что я мертв, — искать станут. Не хочу, чтоб тебя безвинно… — он не смог договорить. Силенок оставалось только на то, чтобы не дать глазам закрыться. Да и то, как он понимал, хватит их лишь на минуту-две, если не меньше.

Волхв перестал помешивать свое варево, не отрывая глаз от князя, подошел к нему вплотную и занес над ним свой резной посох. Будучи не особенно толстым — сантиметра три-четыре в диаметре, никак не более, — он производил впечатление чего-то непомерно могучего и… воинственного.

Сами узоры, которые в своем хитросплетении тесно обвивали посох и устремлялись по тугой крутой спирали сверху вниз, своими хищными зигзагами неуловимо напоминали то ли копья, то ли стрелы, то ли молнии. А может, такое впечатление создавалось еще и за счет контраста между коричневой, темной его частью, там, где не была удалена кора, и молочно-белой, в которую были окрашены зигзаги вырезанных стрел-молний. К тому же, скорее всего, из-за отблесков костра, освещающего посох своими огневыми всполохами, Константину показалось, что узоры все время меняют свой цвет, посверкивая откуда-то из глубин зловещим багрянцем.

«Красивая работа, — почему-то мелькнула у него не совсем уместная в данной ситуации мысль, которую сменила более подходящая: — Ну вот и все. Сейчас проткнет, и прощай, мама. Хорошо, что хоть сразу, без мучений».

Но старик почему-то не торопился втыкать посох в беспомощно распростертое перед ним тело. Вместо этого он торжественно произнес:

— Сомненье было, а не лгал ли ты мне? Но после слов таких ведаю я — чуть безвинного человека не сгубил. Коль пред смертью самой не о себе, о другом человеке позаботился, который тебе не только незнаком, а погибели твоей жаждал, стало быть, неповинен ты в зверствах и чиста душа твоя пред Перуном-громовержцем, пред Лелей синеглазой, пред Ладой преславной. Выходит, рано тебе в царство Морены дорожку торить. Коли я не справлюсь — боги правому помогут, придут на выручку, ну а коли обманом решил извернуться от кары за злодеяния свои, то Перун и тут не сплошает.

Посох все-таки коснулся тела князя, деликатно упершись в его оголенную грудь. Странное дело, но Константин совсем не чувствовал его тяжести. Скорее наоборот — какая-то новая, свежая сила вливалась в него полноводным, щедрым ручьем, заставляя сердце биться горячее, а легкие делать чистые и глубокие вдохи и выдохи. Скосив глаза на посох, он увидел, что с его нижней половинки, даже четвертинки или вообще осьмушки текло прямо вниз призрачное голубоватое пламя, разливаясь тончайшим равномерным слоем по всей груди. И, странное дело, при этом, он мог бы «поклясться чем угодно, ему все время слышался негромкий ободряющий веселый заливистый женский смех.

«Наверное, помощница из леса тихонько к деду подошла, — подумалось ему. — Вот только чего тут смешного — непонятно». Что удивительно, сил у него прибывало, и вместе с тем нарастала какая-то непонятная сонливость. Константину очень хотелось досмотреть все до конца, но непослушные веки оказались упрямее, и он вновь ушел в небытие. Правда, на этот раз не было темной враждебной черноты, зло тащившей его в свою глухую страшную бездну. Точнее, она была, но уже наполовину от прежней и продолжала с каждым мгновением уменьшаться в своих размерах, а ее место заполняло жизнерадостное соцветие ярких узоров, чем-то отдаленно напоминающих радугу после славного летнего дождя. В самой же сердцевине буйного половодья веселых красок всего на мгновение мелькнуло красивое женское лицо в кокетливом венке из дубовых листьев. Женщина эта ему ободряюще кивнула, весело подмигнула и бесследно исчезла. Осталось только чувство легкой досады, будто он не успел подметить что-то нужное и очень важное для себя, но и оно быстро улетучилось от незнакомого спокойного голоса, звонко заявившего: «Еще успеешь. Ты все успеешь». В голосе звучал оптимизм и столь твердое обещание новой встречи, такая непоколебимая уверенность в том, что она непременно состоится, что Константин больше не думал уже ни о чем, погрузившись в крепкий здоровый сон.

Спал он долго, почти сутки, и даже когда волхв вливал ему в рот, бережно приподняв голову, свой настой, Константин глотал, почти не просыпаясь, машинально, продолжая пребывать в тесных тенетах своих радужных сновидений. Лишь пару раз он за все это время приоткрыл глаза и вяло удивился, увидев возле старика какого-то невысокого мальчугана лет десяти, не более, а рядом с ним маленького щенка.

Зато когда, наконец, он пришел в себя, то все его тело, включая даже саму раненую руку, уже не было чужим, враждебно откликающимся на малейшее движение пронзительной болью.

Он попробовал приподняться, медленно опираясь на здоровую правую руку, и это получилось. Однако едва он встал на ноги, как из-за высокого кряжистого дуба, росшего метрах в десяти от места отдыха Константина, появился нахмуренный волхв.

— Рановато поднялся, княже. Тебе еще денька три, не менее, лежать надобно, — проворчал он рассерженно, на что Константин ответил лишь смущенной извиняющейся улыбкой.

— Благодарствую, дедушка, за постель мягкую…

Он окинул взором свое ложе, состряпанное из травы и мха и покрытое сверху рубахами верных дружинников. Тут же с удовлетворением отметил про себя, что ни мальчишка, ни щенок не были галлюцинацией или плодом воспаленного воображения. Вон они оба, затаились за дубом, осторожно выглядывая из-за него.

— За лечение славное, за заботу, за участие, — продолжил он, улыбаясь. — Однако надо мне ехать.

— Ежели теперь поедешь, — предупредил волхв, — рана вскрыться может. Тогда вой твои сызнова тебя ко мне приведут, — и поинтересовался: — И кому от того лучше будет? Лучше бы еще пару дней здесь побыл. Я за то время успел бы и баклажку с настоем приготовить. Ведь время нужно, чтобы травы подсобрать. Мой Липко на что шустер, ан и тот притомился.

— Внук, что ли, твой? — осторожно поинтересовался Константин.

— Вроде того, — усмехнулся старик, но пояснять подробнее не стал, лишь указал князю на его мягкую травяную ложницу, продолжавшую бережно сохранять отпечаток тела, и пояснил: — Чем меньше возиться будешь да на ноги вскакивать, тем сильнее настои мои телу твоему подсобить смогут.

Константин хотел было возразить, объяснить старику, что нельзя ему тут долго быть, да и опасно это для всех них, включая самого волхва, но тут неожиданно ноги его стали подкашиваться, и не упал он лишь потому, что в самый последний момент на удивление твердая рука волхва успела поддержать его и непринужденно перевести раненого в лежачее положение.

Голова у Константина вновь закружилась, все поплыло перед глазами, и последним, кого он увидел, был щенок, ласково лижущий ему пальцы больной руки. Забвение вновь нахлынуло на него и уволокло в шумные мутные воды. Правда, на сей раз оно было недолгим, потому что, очнувшись, он заметил, что солнце, слегка подмаргивавшее Константину сквозь густую зелень дубовых листьев, сместилось всего на два пальца в сторону и теперь нежным теплом лучей скользило по его правой щеке.

Впрочем, на сей раз Константин уже не пытался вскакивать на ноги, а послушно оставался лежать, старательно глотая огненно-горячее варево, которым его вновь поил старик. Лекарю, казалось, сон был вовсе не нужен. Во всяком случае, когда бы князь ни просыпался, он все время видел волхва бодрствующим — то возле себя с дымящимся котелком в руках, то близ костра, что-то усердно помешивающего в том же котелке, а то задумчиво сидящего с потупленной головой и о чем-то напряженно размышляющего. Зато ни мальчика, ни щенка он больше уже так и не увидал.

Лишь на четвертый день волхв разрешил ему собираться в путь-дорогу. Перед тем как Константин забрался на коня, старик надел ему на шею какую-то небольшую деревянную статуэтку на кожаном шнурке, вырезанную грубо, без проработки деталей, и сказал загадочно:

— Едешь в один град — приедешь в другой. Мыслишь, что делать надо, ан уже все обмыслено. Тело я твое излечил, а душу другой волхв укрепит. Бездна пред тобой, тьма позади тебя. Назад шагнешь — живот потеряешь, вперед шаг сделаешь — души лишишься. Темны твои руны, страшно они ложатся и сами боятся правду до конца говорить. Лишь Перуну ведомо, какой тяжкий рок тебя ожидает, но и он молчит, пребывая в сомнении.

Затем он провел рукой по груди Константина, медленно скользя узловатыми старческими пальцами по нарядной вышивке на вороте белой рубахи, и добавил участливо:

— Крепись, князь. Пришел твой час испытаний. В чем он, то я не ведаю, ибо молчат боги. Одно лишь скажу — тяжек будет твой путь.

Тут он нащупал под рубахой амулет, легонько прижал его пальцами к телу князя и наказал:

— Не снимай даже на ночь. Пока он с тобой, то и Перун с тобой.

Хлопнув коня по крупу, он хотел было еще что-то сказать, но затем передумал и лишь взмахнул рукой, очерчивая ею в воздухе какую-то странную геометрическую фигуру, полную завитушек и углов.

Проехавшие чуть вперед дружинники с немалой опаской взирали на все происходящее, а трусоватый Афонька несколько раз даже перекрестился, шепча «Отче наш» в надежде, что молитва сможет уберечь его от колдовских чар волхва.

— Спасибо за все, дедушка, — поблагодарил учтиво на прощание Константин и, чуть помедлив, добавил: — Коли нужда какая возникнет, приходи ко мне.

— Ты вначале себе помоги, княже, — отвечал волхв. — А уж тогда и дальше речь вести будем.

Константин не нашел достойного ответа и, помахав рукой гостеприимному обитателю дубравы, пришпорил коня, догоняя своих спутников.

Все окружающее, казалось, застыло в послеполуденной дреме, изнемогая под палящими лучами солнца, и даже легкий ветерок, совсем не приносящий прохлады, еле шевелящий листву деревьев, окончательно утих, разморенный августовской жарой.

— Теперь на Ожск путь держим? — кратко осведомился Епифан.

Константин лишь кивнул в ответ — разговаривать совсем не хотелось, и некоторое время они продолжали ехать молча. Мысли у князя были направлены в одну сторону: «Если удастся добраться до города, то что делать дальше? Организовывать оборону? Не с кем. Покориться этому монстру, своему брату? Благодарю, но роль мученика не устраивает, да и людей жалко. Войти с ним в союз хотя бы временно? Ни за что. Просто нет, даже не подыскивая никаких аргументов. Тогда что?»

Однако, посмотрев вперед, он понял, что время размышлений закончилось. На небольшой холм, который находился у них на пути, с другой его стороны, из низинки, уже поднялась изрядная группа всадников.

* * *

Тем же, кто досель не веровал в бесовскую силу князя Константине, тако реку — руцею праведною поражен бысть оный богоотступник и руды черной диавольской немало вытекло из жил оного князя, одначе сатана не оставиша слугу своего заботами, послаша ему жреца своего именем Всевед, и излечиша оный князя богоотступного, ибо восхотеша того сам диавол.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

Но кто-то из слуг нечестивца Глеба поднял длань мерзкую на светлого князя, и руда алая из раны тяжкой полилася. Но ниспослаша Вседержитель, узрев мучения Константиновы, слугу своего, старца именем Всевед, и тот, с именем Божиим на устах, излечиша князя в одночасье, ибо того пожелаша Господь.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Как раз тогда впервые в летописях упоминается имя волхва или отшельника Всеведа и говорится о его первой встрече с князем Константином. Навряд ли положение дел с княжескими ранами было так трагично, но нет сомнений, что Всевед, благодаря своему знанию трав, изрядно облегчил страдания Константина, слегка ускорив как процесс заживления, так и выздоровления.

Вообще же вокруг этого имени во многих русских летописях накручено необычайное множество различного рода легенд, включая предания о так называемом посохе Перуна, который якобы мог, как излечивать, так и убивать, в зависимости от того, хороший перед ним человек или плохой.

Однако в серьезном историческом труде, думается, было бы неверным отвлекать читателей, перенося их внимание от фактов и событий, действительно имеющих место, на средневековые выдумки и сказки, как бы они ни были красивы.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 106. СПб., 1830.

Глава 9

Пленение

Единственное, что хороший человек должен делать, — это быть справедливым. Жертва же своими силами, своею жизнью, своим счастьем есть всегда печальная и исключительная необходимость.

Л. Рескин.

Посмотрев по сторонам, Константин сразу понял, что ситуация складывается критическая. Краткая визуальная рекогносцировка местности к оптимизму тоже не располагала. Справа, буквально в ста метрах, виднелся овраг, причем достаточно глубокий. Попытаться его форсировать? Так пока лошади будут спускаться и подниматься по крутым склонам, те люди, что на холме, успеют несколько раз подскакать вплотную и расстрелять их в упор из луков.

Слева — низина с поблескивающей вдали озерной гладью, но до нее еще надо добраться, а судя по берегу, обильно поросшему камышом, кони увязнут в болотистой почве, не успев дойти до чистой воды. К тому же и озерцо-то само по себе маленькое, метров пятьсот в длину и вполовину меньше в ширину.

Назад дорога была открыта, но до заветной дубравы скакать и скакать, так что оставалось лишь два варианта. Первый — попытаться договориться, второй — идти напролом, однако от мысли прорываться с боем Константин отказался сразу же.

Отряд перед ними был небольшой, человек с полсотни, но для пятерых, из которых двое подранены, их вполне хватало, так что самым разумным было вступить в переговоры. Впрочем, командовавший им усатый воин, поджарый и уже в годах, был настроен миролюбиво. Он властно поднял руку, призывая своих бойцов не горячиться, на глазах у настороженных спутников Константина демонстративно снял с себя перевязь с мечом, вынул из правого голенища нож и все это передал одному из своих воинов. Затем он легонько толкнул сапогами в бока коню и, не торопясь, направился к небольшой группе, разыскиваемой вот уже четвертый день чуть ли не всей дружиной Глеба, разбитой на полусотни и разосланной по всем направлениям.

Константин еще ощущал слабость — все-таки немало крови вытекло, пока ее не успел остановить волхв, но чувствовал себя достаточно бодро благодаря многочисленным отварам, которыми чародей усиленно пичкал князя. Бутыль с одним из них и сейчас была пристегнута к его поясу.

Что и говорить, встреча с этим отрядом явно не входила в Константиновы планы, но драться с таким количеством воинов было явным безумием. Оставались переговоры и капитуляция, причем, скорее всего, безоговорочная, как у немцев весной сорок пятого. Существовала надежда, что удастся выторговать хоть какие-то поблажки для своих спутников. В идеале можно было просто договориться, чтобы их всех отпустили. Но с этой надеждой пришлось распрощаться. Сотник имел строгий наказ пленить всех, кто сопровождает Константина.

— Людей своих терять не хотелось бы, — пояснил он, поглаживая длинную багровую полоску шрама, тянувшегося от уголка левого глаза аж до подбородка, но, как ни странно, совершенно не портившего благородства и мужественной красоты немолодого лица бывалого вояки. Угольно-черные глаза его смотрели на Константина с неприязнью и каким-то затаенным презрением. Даже в речи его сквозила легкая тень сдержанной враждебности:

— Вои у тебя добрые, спору нет. Афоньку да Изибора в деле видать доводилось, особливо под Пронском. О Гремиславе слыхивал, будто он и народился с мечом в руках, ну а Епифан твой и вовсе стрыем[27] моему двухродному братану[28] доводится. Было дело, и добрый медок вместе не раз попивали. Словом, попотеть, ежели что, придется.

Он чуть помолчал, сделав паузу, и затем продолжил, многозначительно оглянувшись на свой отряд:

— Только зря это. Ну, положат они пяток-другой, а дальше-то что? А так, глядишь, и зачтется им у Глеба, коли без пролития руды нам в руки отдадутся.

— Тебя же за мной прислали? — уточнил Константин.

— Это так, княже, — согласился сотник.

— Стало быть, мои вои тебе не нужны. Давай тогда так — я с вами сам поеду, и никто из людей моих меча из ножен не вынет, но ты за это всех их отпустишь.

— Невозможно, княже, — отрицательно покачал головой сотник. — Князь Глеб строго наказал, дабы не только князя Константина, но и всех, кто с ним вместе будет, хватать, вязать и в Рязань немедля везти.

— Скажешь, что я один был, — попытался найти выход Константин.

— Я-то скажу, — усмехнулся сотник и вновь многозначительно оглянулся на своих дружинников, застывших в нетерпеливом ожидании окончания переговоров.

— Ну что ж, — слабо усмехнулся Константин. — Раз так, то ничего не попишешь. Плетью обуха не перешибешь. Поехали.

Сотник вздохнул с облегчением, повернулся к своим и вдруг на секунду застыл, пристально вглядываясь в дубраву, синеющую километрах в двух от них, из которой минут десять назад выехал князь. На краю дубравы одиноко белела крохотная человеческая фигурка.

Впервые за все время общения с Константином лицо сотника осветила легкая улыбка.

— Жив еще, стало быть, Всевед премудрый, — буркнул он себе в усы и уже веселее глянул на князя. — Поехали.

И далее они направились уже вместе. Сотник почти всю дорогу помалкивал, только изредка поглядывал на князя, собираясь что-то спросить, но в последний момент вместо вопроса только угрюмо подкашливал, будто першило в горле. Константин, подметив это, сам под конец не выдержал и обратился к нему, начав издалека:

— Как кличут-то тебя.

— Да на что оно тебе? — попытался уклониться тот от ответа.

— Хоть знать буду, кто пленил, — пояснил Константин.

— Невелика слава, — усмехнулся сотник, — десятеро меньших числом в полон взять. А звать меня Стояном.

— А может, отпустить повелишь? — влез в разговор Епифан, подъехав к сотнику с другой стороны, но держась почтительно, на одну конскую голову сзади дружинника. Мечи, луки, ножи и прочее у них всех уже забрали, оставив оружие только Константину, и потому сотник мог не опасаться внезапного нападения с целью задержать отряд и дать хотя бы минуту форы бегущему из плена князю.

— Чай, не чужой ты мне. И меды пивали вместе, и стрыем я довожусь, — добавил он для вескости.

— Пивали, — лениво и равнодушно согласился сотник. — Да мало ли с кем я их пивал. А стрыем ты не мне приходишься.

— Все ж таки сродственник, — не сдавался Епифан.

— Сродственник, — вновь не стал спорить сотник. — Двухродный плетень соседнему тыну. Все мы с одной дубравы, да разными топорами тесаны.

— А мы бы златом отдарились. Уж для такого дела, сам, поди, ведаешь, князь наш с ног до головы тебя осыпал бы.

— Глуп ты, Епифан, хоть и возле князя своего рядом ходишь. Сам ведаешь, что я роту князю Глебу давал и порушить ее мне совесть не велит. К тому же, — помолчав, веско добавил он, — рудою алою людишек безвинных это золото полито. То даже не Иудины сребреники будут, а Каиновы.

— Это как же? — поначалу не понял Епифан, но Константин, сразу сообразивший, какое страшное обвинение выдвинул против него этот немолодой воин, вздрогнув, тут же приказал стремянному отстать, желая поговорить подробнее и наедине.

— Стало быть, Каин я? — переспросил он Стояна.

— А то кто же? Чай, не чужими те князья были, что под Исады съехались. Братанами тебе доводились. А Изяслав с Глебом таки и вовсе самобраты[29]. Будь ты в моей воле, я бы тебя, княже… — он замешкался, и Константин пришел ему на помощь, предположив уверенно:

— Казнил бы прилюдно, нет? Или распял бы?

Сотник хмыкнул:

— Чести много. Ишь чего захотел, как Иисус Христос жизнь окончить. Это не по тебе.

— Тогда что же? — не отставал Константин.

— А как Господь Бог поступил бы. Жить оставил. Сдается мне, лучшей муки не выдумать — живи и вспоминай своих братьев Авелей. Я-то поначалу, когда услыхал о таком, не поверил…

— Так ты не был сам в Исадах? — перебил его Константин.

— В Рязани я оставался, — пояснил Стоян. — Там и услыхал весть страшную.

— От Глеба, поди? — прикусил губу Константин.

— От него, от князя нашего. Он у нас, конечно, тоже не медом намазан. Иной раз такое сотворит, что хоть беги. Однако до душегубства своих единокровных не додумался, как ты.

— А князю своему ты крепко веришь? — осведомился Константин. — Ведь он и солгать мог.

— Мог, — не стал возражать сотник. — Да я потом и тех, кто там был, поспрошал. Истинную правду на сей раз сказывал наш князь. К тому же я самолично Изяслава видел, како его на ладье в Колодках повезли в Пронск. Сказывали, твой боярин Куней его и порешил. — Он вдруг резко повернулся к князю: — Или вновь не так?

— Про Кунея — да, спорить не буду, — согласился Константин. — А про то, кто его самого порешил, не сказывали тебе?

— Так князь наш собственною дланью самолично зарубил гадюку.

— Да нет, не Глеб, — возразил Константин.

— Ну, может, и приврал чуток. Так ведь оно и не больно-то важно, кто именно суд правый свершил.

— Может, и не важно, — хмыкнул Константин. — А если это я сам был, тоже не важно?

Сотник вновь резко повернулся к нему. Какое-то время оба молчали, пристально вглядываясь друг в друга, затем, кашлянув, Стоян охрипшим голосом осведомился:

— Стало быть, как же? Выходит, одного ты пожалел? Или начал черное дело, да раскаялся? — и тут же успокоился от здравой логической мысли, пришедшей в голову, и уже обычным голосом иронично заметил: — Обеляешь себя? Только зачем?

Константин обернулся. Метров десять, не меньше, отделяло их от остальных всадников, и можно было идти на откровенный разговор.

— И правда, зачем мне перед тобой-то тень на плетень наводить, — согласился Константин. — Просто напраслину на меня князь твой возвел, и уж очень обидно стало. Я тебе больше поведаю, не Каина ты в Рязань везешь, а Авеля.

— Так ведь живой ты, — логично заметил сотник.

— Ну, будущего Авеля, — быстро поправился Константин. — А вот везешь-то как раз к Каину. На его руках руда братская застыла, не моих.

Сотник недоверчиво усмехнулся.

— Я понимаю, что ты мне не веришь, — продолжал Константин, нимало не смутившись от этой презрительной усмешки. — Но предлагаю проверить. Сейчас я тебе расскажу, что да как на самом деле было, а потом ты моих людей подзовешь по одному и расспросишь тихонько. А теперь слушай, — он чуть замялся, не зная с чего начать, но потом нашелся: — О том, что Глеб удумал, я случайно узнал, причем уже по дороге в Исады. Бояре мои с ним, это правда, в сговоре были, а дружина, знаешь, наверное, на мордву ушла. Будучи в опаске, порешил я следующее…

После подробного рассказа Константина о случившемся — только про гранаты он не стал говорить — сотник долго молчал, напряженно посапывая, затем искоса глянув на князя, испытывающе заметил:

— Дабы проверить, что не поклеп ты на князя Глеба возвел, вас бы свести[30] вместе.

— Я же сказал — людей моих опроси, коли мне самому веры нету, — напомнил Константин о своем предложении.

— Ну, это вы и сговориться могли, — не согласился Стоян.

— Могли, но только в главном, в сути, тогда остальное обязательно не сойдется, — возразил Константин. — К тому же не до того нам было. Я ведь тогда от погони Глебовой ушел и полумертвый в Дубраве валялся. Если бы не волхв, то и вовсе помер бы.

— Всевед? — удивился сотник. — Он что же, лечить тебя взялся?

— Как видишь, — улыбнулся Константин. — Иначе я бы с тобой не ехал. Хотя это не так уж и важно.

— Да нет, вот это как раз важно. — Изумление не сходило с лица старого воина. — А не дал ли он тебе чего с собой перед отъездом?

— Бутыль с настоем, — не стал скрывать Константин. — Сказал, чтобы я по утрам пил по два-три глотка.

— Ну да, ну да, для лечения, — охотно закивал Стоян и осторожно осведомился: — А боле ничего?

Константин немного помедлил, размышляя, стоит ли рассказывать, но, вспомнив, как сотник по-доброму улыбнулся, заметив стоящую вдалеке фигурку старика, решил ничего не скрывать:

— Еще вот это на грудь повесил и сказал, чтоб носил, не снимая.

Он извлек из-под рубахи небольшую деревянную фигурку, похожую на идола из числа тех, которые так любят показывать режиссеры в исторических фильмах. Вырезана она была несколько грубовато, однако можно было разглядеть и длинные усы, и другие черты лица неведомого божка.

Завидев ее, сотник даже присвистнул. Некоторое время он, ни слова не говоря, только бурчал себе под нос что-то невнятное. Затем пора напряженных раздумий сменилась робким вопросом, направленным даже не к князю, а скорее к самому себе:

— А может, ошибся старик? Чай, в годах уже немалых. По старости, по дряхлости, не разобравши толком, взял да нацепил кому ни попадя. Хотя чтоб Всевед, да вдруг ошибся… — Он вновь хмыкнул, не зная, как решить неразрешимое, и, наконец, поинтересовался у князя: — А долго ли он лечил тебя?

— Первый день и вовсе не отходил, — коротко ответил Константин, которого несколько озадачило такое странное поведение своего собеседника. — Точнее, всю ночь и весь день, — уточнил он. — Да и потом варил что-то все время.

— А посох его с ним был? Видел ли ты его?

— Так им он меня и лечил поначалу. Только странно как-то. К груди приставил и… — дальше рассказывать Константин не стал. Мало ли что кому в бреду померещиться может. Потому и оборвал он свою фразу на полуслове.

Изумлению сотника и вовсе не было предела. Он то покачивал головой, то тряс ею, то хмыкал недоверчиво, то принимался тереть свой шрам — словом, вел себя как человек, которому сообщили такое, чего не могло быть, но чему все-таки надо поверить, потому что имелись весомые доказательства этакого чуда.

Еще раз с видимым сожалением на лице он обернулся в сторону оставшейся далеко позади дубравы и протянул вполголоса:

— Дела-а.

Какое-то время они ехали молча. Наконец Стоян решился и спросил:

— А ведомо ли тебе, что означает эта вещица?

— Ну-у, — протянул Константин неуверенно. — Я так мыслю, что Перуна.

— Мыслит он, — передразнил его сотник, затем еще раз опасливо оглянулся на отряд, безмятежно скачущий на небольшом отдалении, и заговорщически извлек из-за пазухи аналогичную фигурку на точно таком же кожаном шнурке. Впрочем, имелись у них отличия: руки Константиновой фигурки были сложены на груди, будто в молитве, а у Стояновой опущены вниз и прижаты к бокам.

— Это знак тайного братства. Братства Перуновых детей. Потому и помстилось мне поначалу, будто Всевед маху дал, на братоубийцу знак этот нацепил. А когда ты про лечение посохом сказал, уразумел я, что никакой промашки здесь нет, — пояснил сотник, тут же убирая свой амулет назад, под рубаху. Константин незамедлительно последовал его примеру, поинтересовавшись:

— Одно тогда неясно. Разве туда, ну, в это Братство, вступают не по собственной воле? Ведь моего согласия никто не спрашивал.

— Смотря какой знак, — отозвался Стоян. — Заметил отличку от моего?

— Руки?..

— Точно. Я гляжу, око у тебя приметное, — похвалил его сотник. — Так вот, ежели они к груди прижаты, как на твоем, то ты еще не считаешься вступившим в Братство. Всевед такой знак на моей памяти только раз единый и давал. Означает он, что хоть сам носитель знака и не вступил еще в Братство наше, однако чист душой, светел мыслями и нуждается в помощи, которую ему любой, в Братство входящий, обязан оказать. После, когда нужда пропадет, Всевед этот знак с тебя снимет, а уж там тебе самому решать — вступать в наше Братство или нет. Обычно он другой знак дарует, но тот простой вовсе и больше на полено похож. И тут я уж сам решаю — помочь или как.

— А твой?..

— Мой гласит, что я уже в Братство вошел. Стало быть, ежели душа моя запачкается или злое что-либо учиню, то всего один день и проживу после этого. А может, и того менее. Словом, следующего восхода солнца мне уже увидеть не доведется.

— Ого, — покачал головой Константин. — А что с посохом?

— Это не простой посох был. Сила в нем великая сокрыта.

— Ну, еще бы, — не стал спорить Константин. — У меня на что раны тяжелые, а к утру уже рубцеваться начали.

— Тому и дивуюсь, — откликнулся сотник. — Будь ты вправду Каином, Всевед к тебе вовсе не притронулся бы.

— А я почти все время в беспамятстве лежал, — уклончиво заметил Константин.

— Неважно это. Всевед все едино учуял бы. А не он сам, так посох свое дело сделал бы.

— Это как? — не понял Константин.

— А так, — пояснил сотник. — Был человек и нет человека. Вмиг живота бы лишил. Сила в нем покрыта, от самого Перуна полученная. К тому ж приложил он его к тебе когда?

— В Перунов день, — ошарашенно ответил Константин. Надо же, оказывается, дед ему еще одну проверку на вшивость устраивал, а он-то думал, что это для лечения необходимо.

— Вот, — удовлетворенно заметил Стоян. — А в этот день у него сила и вовсе, страшно сказать, какая могучая. От тебя бы одни угольки остались в одночасье, ежели бы ты пусть и не сам задумал злодеяние на братьев своих, но хоть чуток поучаствовал в том.

— Но я все равно убивал в тот день, — возразил Константин. — Того же Кунея, к примеру, да и не только его.

— А вот это как раз не важно, — досадливо отмахнулся сотник. — Ежели за правое дело да в честном бою, Перун прощает. — Он криво усмехнулся. — Наши боги — это не Христос. Другую щеку подставлять не посоветуют… и правильно. За добро драться надо. Ударили по левой, а ты его в ответ, да так, чтоб не разогнулся. Оно по-нашему.

— Тут я согласен, — выразил солидарность в этом вопросе Константин и напомнил: — Вон уже Рязань показалась, а ты еще ни с кем из моих воев не поговорил.

— А для чего? — удивленно воззрился на него Стоян.

— Чтобы точно знать, правду я тебе рассказал или нет.

— Я и так знаю. Куда уж точнее, — отмахнулся сотник досадливо. — Ты мне лучше вот что скажи. Ежели отпущу я тебя сейчас, то ты до Ожска добраться… — не договорив, он тихо выругался, мрачно глядя налево.

А там показался и уже был хорошо виден довольно-таки крупный — не меньше сотни, а то и полторы — отряд, во весь опор скачущий им наперерез.

— Это вои Глебовы из-под Пронска возвращаются, — хмуро пояснил он Константину. — Не успеть тебе. Даже если я всех своих положу, все едино — не оторваться.

— Пусть будет, как будет, — согласился Константин. — Об одном прошу — людям моим по возможности участь облегчи. Они же не повинны ни в чем.

Стоян с уважением поглядел на князя.

— Тебе о себе ныне думать надо в первую голову, — заметил он все же.

— Обо мне князь Глеб позаботится, — невесело усмехнулся Константин. — А вот о них…

— О них тоже, — буркнул сотник. — У него в порубах места много. Там им и перина пуховая будет, и песни веселые, ежели Стожара попросят.

— Так гусляр жив? — встрепенулся Константин.

— Жив, — сумрачно подтвердил Стоян и уточнил: — Пока жив. — Впрочем, он тут же попытался приободрить князя: — Да ты не горюй. Перун нас в беде не оставит.

— Почему нас? — не понял Константин.

— А неужели ты думаешь, что я после слов твоих смогу князю свому как и прежде служить? — прищурил один глаз сотник, пытливо глядя на Константина.

— Оно, конечно, — протянул тот. — В порубе, как ты сам говоришь, у Глеба места много, и ты там вполне поместишься. Вот только пользы от этого никакой. Ты погоди пока. Да и о разговоре нашем помалкивай. Узнает Глеб — беды не миновать.

— Стало быть, Авеля собственноручно Каину привезти и при этом помалкивать, — уточнил сотник и ехидно заметил: — Ну да, конечно, помалкивать. О таком не говорят, и хвалиться тут нечем. Вот только не знаю, — заметил он чуть погодя. — Осина-то выдержит меня или как?

— Какая осина? — вновь не понял Константин.

— Ну а как же, — удивился Стоян. — Иуда же на осине повесился. С того времени она и трясется вся. Стало быть, мне прямая дорога к ней, родимой.

— Глеб меня не убьет, — твердо заметил Константин и тут же поправился: — Во всяком случае, не сразу.

— Это так, — подтвердил сотник. — И наказ у нас всех был такой — только живым. Да и людишек, кто с ним будет, с тобой то есть, — тут же пояснил он, — всех живыми брать. Потому я и сказал про пяток-другой, который мы потеряли бы, ежели бы до стычки дошло, — напомнил он про переговоры и улыбнулся. — А ежели бы не наказ такой, можно было бы и издали вмиг всех вас положить. Оно ведь не только Афонька Лучник по этой части горазд. У меня тоже с десяток таких отыщется, кто не хуже стрелу пустит. — И он оглянулся, окидывая почти любовным взглядом свой небольшой отряд.

— Ну вот, — пропустил мимо ушей его лирическое отступление Константин. — Стало быть, я ему нужен.

Стоян утвердительно кивнул, соглашаясь, но тут же поинтересовался:

— А зачем? Ты ж для него теперь самый опасный свидетель. Да и твои вои тоже.

— Зачем нужен — не ведаю. Но коли так, то он меня сразу не убьет, да и остальных тоже. Значит, твоя помощь мне и им еще понадобится. Если сумеешь — выручишь или хоть что-то сделаешь, ну а если нет, тогда не судьба.

— Будь по-твоему, княже, — согласно кивнул сотник. — Оно, конечно, загадывать наперед сейчас глупо. Но вот тебе мое слово — все, что только в силах моих будет, все для выручки твоей исполню.

— Спросят, о чем говорили мы с тобой, — торопливо заметил Константин, видя, что приближающийся отряд находится уже в какой-то сотне метров от них. — Скажи, что я оправдывался. Говорил, будто невиновен. Ну а ты мне, конечно, не поверил.

— Ишь ты, — Стоян вновь, на этот раз недовольно, мотнул головой. — Всю жизнь ни вот на полстолька никому не солгал, а тут придется душой кривить.

— Это святая ложь, — заметил Константин. — Во спасение людей. — И замолчал, угрюмо глядя на подъехавших и радостно скалящих зубы дружинников.

С этой минуты говорить им больше не пришлось. Плотное кольцо второго отряда тесно обступило их со всех сторон и бдительно сопровождало до самых городских ворот, где их — видать, гонца заранее послали с радостной вестью — встречал сам князь Глеб собственной персоной.

Широкая улыбка, причем искренняя, от всей души, не сходила с его смуглого скуластого лица все время, пока он распоряжался, кого из дружинников брата и в какой конкретно поруб поместить. Лишь покончив с последним из них, Епифаном, он обратился к Константину. Тот все это время продолжал молчать, внимательно разглядывая братоубийцу и ни на секунду не отрывая своего взгляда от его лица.

— Теперь и до тебя очередь дошла, братец мой единственный, — ласково пропел Глеб, и улыбка его стала еще шире и еще радостнее. — Тебя, как князю подобает, мы в своих покоях поместим. У меня, правда, там скудновато — не взыщи уж.

— Зато от души, — в тон ему подхватил Константин.

— Это точно. От самой что ни на есть. А ты, — он повернулся к Стояну, — после зайдешь, расскажешь, где да как вы его поймали, какие речи он вел, пока ехали. Да и награду заберешь за улов знатный. Уж я не поскуплюсь. — И он заговорщически подмигнул ему.

Тут же, вновь обращаясь к Константину, которого в это время торопливо разоружали, согласно Княжескому повелению, Глеб широким жестом гостеприимного хозяина приглашающе указал на свой трехэтажный терем, возвышающийся вдали над прочими домами подобно великану.

— Может, помолиться в остатний раз дозволишь? — вежливо поинтересовался Константин.

— Да почему же в остатний? Ежели только захочешь, то я каждый вечер к тебе своего исповедника засылать буду, — возразил Глеб. — Вот только грехи тебе он лишь один раз отпустит. В первую встречу, — и, не дожидаясь вопроса, тут же пояснил: — Вдругорядь уже каяться не в чем будет. Сам посуди, дни все у тебя, брате, будут постные — хлеб да вода. Медов хмельных, увы, вовсе не увидишь, да и с девками сдобными тоже позабавиться не удастся. Молись себе, коли охота придет, — и поинтересовался, когда они прошли уже с десяток-другой метров: — А что это ты поглядывал на меня все время? Или в одеже какой беспорядок увидел? Так ты скажи по-братски.

— С одежей у тебя все в порядке. А высматривал я совсем другое — печать на тебе искал.

— Какую такую печать? — не понял Глеб.

— Которую Господь на сыне Адама поставил, — терпеливо пояснил Константин. — Ну, чтобы никто его не трогал. Пусть ходит и мучается.

Глеб отрывисто засмеялся.

— И как, нашел ли? — ничуть не обидевшись, осведомился он.

— Нет, не нашел, — честно ответил Константин. — Наверное, потому, что она невидимая.

— А вот тут ты, братец, маху дал. Вовсе не потому, — принялся пояснять Глеб. — Причина проста. Дабы ее найти, тебе надо было не на меня глядеть, а в кадь с водой заглянуть, на отраженье свое полюбоваться.

— Это почему же?

— А потому, что печатью этой я, — тут улыбка стала медленно сползать с лица Глеба, и его маленькие глазки с ненавистью впились в лицо Константина, — как Господь Бог, самолично тебя заклеймил три дни назад. Ныне я в глазах людских чист, аки агнец Божий, ибо только по причине моей душевной чистоты и сохранил мне Господь жизнь в отличие от братьев моих грешных, которых умертвил ты рукою своею мерзкою без жалости и сострадания. Да ты проходи, проходи, чего стоишь, — спохватился он, приглашающе отворив дверь. Ступеньки за ней вели куда-то вниз и терялись во мраке.

— Вон уже и свет несут, чтобы не оступился ты невзначай, — указал он на торопившегося к ним со всех ног здоровенного детину с жирным, одутловатым и каким-то затхлым лицом, несущего в каждой руке по ярко горящему факелу.

Константин вздохнул и шагнул через порог.

— Будь ты проклят, Каин! — услышал он в тот же миг.

Константин сразу узнал этот голос. Он явно принадлежал сотнику, который все-таки не смог сдержать своих чувств. Можно было бы и не оборачиваться, но он все-таки по инерции повернулся в его сторону. Впрочем, не он один. Глеб повергнулся тоже. Стоян смотрел в их сторону, не стараясь сдержать свою ненависть, и каждый из князей был уверен, что проклятие это адресовано не ему. Правда, один из них ошибался.

* * *

А бысть о ту пору на Руси святой тайный сговор черных слуг антихристовых, кои, воедино собравшись, порешили себя прозывати детьми идолища поганого, коего Перуном величали. А нечестивый князь Константин и тут успеша и в оный сговор вступиша. И учал он с прочими нечестивцами бесу жертвы приносити и на капище языческом в угоду Перуну идолу резати коров, овец, а в ночи, кои луну полну имеша, детей — сирот малых.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

В братстве же оном, в коем каждый себя сыном идолища Перуна прозываша, немало о ту пору бысть воев старых, мужей именитых, и князь Константин, будучи Богу верен, союз оный трогати не повелеша, дабы вои те в обиду смертную не впали и от стяга княжого не отшатнулися, ибо час вельми обильных перемен на Русь шедши и не гоже было в столь тяжкую годину раскол и смуту меж людей вносити.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

На вопрос, существовало или нет в то время Братство детей Перуновых, ответ напрашивается, скорее всего, положительный, поскольку слишком часто употребляется это название в различных летописях. Вероятно, это было просто общество идолопоклонников, и не исключено, что оно и впрямь приносило на своих капищах кровавые жертвы. Однако не думаю, что это были маленькие дети, пусть даже и изредка. Скорее всего, только домашние животные, не более.

А вот ответить на вопрос, состоял ли в этом братстве сам князь Константин, почти невозможно. Лишь в двух летописях упомянут этот момент, причем в одной из них говорится о том, что он входил в это общество, другая же утверждает прямо противоположное. Кто прав, а кто заблуждается — судить не нам.

Также практически невозможно дать ответ на другой вопрос — кто из этого братства был в ближайшем окружении Константина и какую вообще роль сыграли люди из этого братства в жизни князя.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 108. СПб., 1830.

Глава 10

Сын

Правда, дети должны — пока они остаются детьми — быть руководимы родительской властью, но в то же время должны быть готовы к тому, чтобы не всегда оставаться детьми.

X. Виланд.

Почему он, будучи очень опасным свидетелем, непременно понадобился князю Глебу живьем, Константин понял в тот же вечер, во время первого же визита своего брательника к нему в подвал. Оказывается, все дело было в гранатах. Внимательно наблюдая за погоней, Глеб, являясь не шибко набожным и совсем не суеверным человеком, сразу же уверился в том, что и громы, и невидимые молнии, которые так метко поражали его дружинников вместе с лошадьми, не являются ни проклятием Перуна, ни волей Ильи-пророка. Напротив, это творение рук человеческих, и метали их не черти и не ангелы, а люди его брата.

Более того, убедившись, что Константин и его немногочисленные спутники ушли от его людей, и сделав все возможное для организации его поимки, он самолично проехал на место катастрофы, где приказал взрезать убитых лошадей. Спустя десять минут он задумчиво разглядывал, держа на ладони, вытянутой по причине дальнозоркости, несколько кусочков металла, бурых от крови, с острыми зазубренными краями и откровенно недоумевал.

У него просто в голове не укладывалось, с какой же силой их надо было метнуть, дабы они после удара по лошади, бессильно отскочив, не шлепнулись в придорожную пыль, а, легко прорвав крепкую конскую кожу, сумели еще вдобавок разодрать на своем пути все, что им только попадалось: мышцы, сухожилия, кишки и прочее. А самое главное не в том, кто их кидал, а кто изготовил и что сумело придать этим крохотным кусочкам железа страшную смертоносную силу.

Для разгадки этого он уже опросил всех кузнецов в Рязани из числа наиболее авторитетных. Затем заставил одного из самых сильных дружинников целый час напролет кидать этими кусочками в привязанную лошадь, пообещав, что ежели силач пробьет такой железякой дырку в ее шкуре, то сразу получит двадцать гривен серебром, но в результате остался так же далек от разгадки этой тайны, как и в самом начале своих поисков.

Тогда он пришел к вполне логичному выводу, что ответ надо искать в самом княжеском граде, то бишь в Ожске. Очень аккуратно, лишь туманными намеками разъяснив, что именно его интересует, послал он туда двух своих особо доверенных людей вслед за доброй половиной дружины. Та была отправлена туда накануне, но совсем с другой целью, попроще — заняться реквизицией княжеского добра и заодно достойно встретить самого Константина, если тому все-таки удастся обойти расставленные Глебом кордоны и воротиться в Ожск.

Именно эта дружина, сама того не желая, изрядно напакостила двум Глебовым сподручным. Ворвавшись в град, они повели себя как обычно, то есть в точности как в любом другом неприятельском городе. Горели дома, истошно кричали насилуемые бабы, и, походя, мимоходом, втыкались мечи в животы мужей, пытавшихся их защитить.

Настоящего сопротивления город этому набегу оказать был просто не в силах. Здесь не было не только лучшей части Константиновой дружины, отсутствовала даже худшая часть. Кто уже лежал близ Исад в скудельнице[31], наскоро вырытой на закате все того же страшного Перунова дня; кто вместе с Онуфрием и Мосягой, уцелевшими в жуткой резне, на правах победителей весело пировал в стольной Рязани; а кто, сидя в порубе, стонал от полученных ран, готовясь к уходу в мир иной, но всеми оставшимися силами еще цепляющийся за мир этот. Два десятка самых бесполезных воев, еще остававшихся в Ожске, возглавлял столь же никчемный десятник Тяпка. Удивительно, но при виде ворвавшегося конного отряда Глеба, численность которого составляла никак не менее трех сотен, он вдруг сумел в последние часы жизни проявить себя подлинным героем, вдохновляя всех прочих личным примером и даже достал пару человек стрелами, а еще одного, уже прорвавшегося в ворота, посадил на меч.

Однако едва лихие дружинники Глеба разрубили его чуть ли не напополам, как остальных покинули жалкие остатки храбрости, и они мигом разбежались по самым укромным углам княжеского терема. Впрочем, и этой небольшой десятиминутной заминки Доброгневе вполне хватило, чтобы ухватить свою подругу повариху Любославу, ее сына Любомира, свою помощницу Марфушу и вместе с ними и еще с парой-тройкой из числа дворовых людей, которым просто повезло попасться ей на пути, уйти потайным ходом. Его как-то показывал ей сам князь, туманно пояснив, что в жизни всякое бывает.

Попыталась она было до княжеских покоев добежать, но, вовремя притормозив при виде ворвавшихся всадников, метнулась назад, в заветную скотницу, откуда начинался подземный ход. Миньки, по счастью, в граде не было, а отец Николай находился в церкви, далеко от княжеского терема.

Вынырнув из узкого и извилистого прохода почти у самой Оки, она, не останавливаясь, повела их еще дальше, к Купаве, справедливо полагая, что к ней в деревню дружинники навряд ли сунутся. Сама же Доброгнева, едва доставив людей на место, взяла у Купавы справного конька буланой масти и спустя сутки выехала куда-то из деревни, невзирая на уговоры выждать смутное время и отсидеться здесь.

Хотя тишина и тут была относительная. Если до Березовки, где жила Купава, у дружинников бывших бояр Константина почему-то и впрямь руки не дошли, то с другими селищами, которые до недавнего времени принадлежали князю, дело обстояло далеко не столь благополучно.

Весть о том, что Константин оказался подлым братоубийцей, легкой стремительной стрелой донеслась до деревенских тиунов и старост. Те тут же, припомнив все обиды и утеснения, имевшие место за последние два-три месяца, принялись налаживать новый порядок, а точнее, возвращаться к старому.

Единственным исключением был трусоватый тиун в селище, где жила Купава. Мудро рассудив, что рано или поздно, но мать княжьего сына все равно от него не уйдет, он решил не торопить события, не ведая, как поступит Глеб с бывшей наложницей брата. В других же местах царил полный беспредел.

И в то время как дружинники Мосяги выкидывали из дома в Ожске семью купца Тимофея Малого, то же самое творили вои Онуфрия, пособляя местному тиуну, который уже давно положил глаз на добротную избу вдовы Орины. Несчастной женщине, открывшей было рот и заявившей, что, дескать, сам князь Константин повелел все добро за нею оставить, злорадно пояснили, кем оказался ее заступник, и, выгнав ее взашей из собственного дома вместе с плачущими дочурками Беляной и Беленой, наглядно показали, кто теперь на этой земле хозяин.

Впрочем, тиунов это не касалось, даже напротив. Если бы не помощь трех дружинников, то вряд ли Никомеду, управителю у боярина Завида, удалось отдать должок почти выздоровевшему отцу Кокоры, вновь засунув непокорного смерда в душный земляной поруб. Именно в его пользу решил князь Константин судебное дело.

И лишь там, где разместились викинги, царила относительная тишина. Десяток воев, посланных Онуфрием, сунулись было к поселению, уже огороженному крепким частоколом и небольшим рвом, подбадривая себя тем, что почти все мужчины ушли вместе с Ратьшей в мордовские леса, но столкнулись с неожиданным сопротивлением. Едва они попытались вломиться в общественную скотницу, рассчитывая изрядно там поживиться, как из стоящего рядом дома Эйнара выскочил его десятилетний сын Эйрик. Бросив на ходу пару фраз выбежавшему следом младшему брату Харальду, тут же метнувшемуся куда-то прочь, он изо всех силенок попытался воспрепятствовать столь откровенному грабежу.

И хотя из-за малого возраста он не сумел дать отпора четырем дюжим мужикам, но на помощь мальчишке, дико извивающемуся в тщетной попытке освободиться из крепких рук, тут же пришла подмога. Жена Борда Упрямого Тура, чья изба стояла рядышком с домом их ярла, своими могучими руками просто расшвыряла в разные стороны, как нашкодивших щенят, всю четверку, многозначительно закрыв своим монументальным телом малолетнего Эйрика.

Тот, зло всхлипнув от перенесенного унижения, мигом кинулся назад в свою избу. Через несколько секунд он вновь появился во дворе уже в старом дедовском шлеме, слишком просторном для головы мальчика, а потому едва держащемся на оттопыренных ушах сына вождя. В руке он держал меч, пусть и выщербленный от времени, но вполне годный к употреблению.

Тотчас следом за Турой высыпали на подворье ее дети. Среди них не было сыновей, которые вместе с отцом действительно находились далеко отсюда, в мордовских лесах, но их вполне заменяли дочери. Разумеется, даже светловолосой Турдис, самой крепкой из них и уступающей матери в росте лишь малость, было далеко до своих братьев — Тургарда Сильного, Турфинна Могучего или Турдильса Мрачного, но в руках у них всех были вилы, косы, топоры, а по решительному виду становилось понятно, что за себя они постоять смогут.

К тому же, услышав неистовый звон била, в который колотил восьмилетний Харальд, со всех концов селища уже бежали люди, похватав на ходу все, что еще оставалось из старого вооружения, оставленного за ненадобностью ушедшими воинами. И хотя это были преимущественно женщины и дети, самому старшему из которых едва минуло пятнадцать зим, но дружинникам стало не по себе. Быстренько вскочив на коня, старший уже с седла выкрикнул, что селище это переходит под покровительство князя Глеба и они все ныне будут его, а не Константиновы смерды. В ответ Typa усмехнулась криво, глядя презрительно на незадачливых вояк, и кратко пояснила, что смердами они ничьими не были и в покровительстве не нуждаются. Что же касается прочего, то пусть его бояре сами приезжают и говорят как мужчины, но не сейчас и не с нею, а чуть погодя с ярлом Эйнаром. Но думается ей, что после разговора с ним, если они его поведут тем же тоном, немного наглецов останется в живых, чтобы рассказать своему князю, чем закончилась беседа.

Сразу же после того, как обескураженные вои убыли, собрался небольшой тинг, на коем порешили выставить часовых, и вскоре, ближе к вечеру, новоявленные двенадцатилетние дозорные уже заняли свои места близ частокола…

Тем же, кто ворвался в Ожск, было не до деревень. Жечь, грабить, насиловать и убивать — тоже работа, и весьма нелегкая, а потому умаявшиеся за тяжелый день воины дружно налакались до поросячьего визгу. Исключение составили лишь караульные, которые тоже ухитрились изрядно приложиться к княжьим запасам хмельного зелья, но не до одурения, потому как службу под страхом сурового наказания необходимо было нести исправно. Невысокого, крепко сложенного попа они пропустили беспрепятственно, тем более что тот шел не куда-нибудь, а к ним же в Рязань и не просто во град, но к епископу Арсению. Справедливо рассудив, что дела духовные их не касаются, они даже не стали расспрашивать отца Николая, за какой такой надобностью приспичило тому именно сегодня, да еще в столь поздний час, отправиться на встречу со своим духовным начальником.

Правда, один из воинов слегка обиделся на священника, когда тот в ответ на его просьбу отказал в благословении и даже не замедлил своего ровного шага, а тут же, на ходу, порекомендовал омыть руки, ибо они у него, дескать, в крови невинных. Вой долго и тупо разглядывал свои заскорузлые лапы, затем пришел к выводу, что поп лжет и наглеца надо бы примерно проучить, но расстояние, на которое Николай от него удалился, было уже изрядным, и оставалось только сокрушенно махнуть рукой — ушел целым, гад.

К вечеру же другого дня, когда прибыли Глебовы порученцы, на месте бывших мастерских лишь вяло дымились последние головешки. Сами вояки и не подозревали, как сильно им повезло, поскольку ко времени поджога склад, если только так можно выразиться, готовой продукции был совершенно пуст. Все работники, кроме кузнеца, вместе с «генеральным конструктором» находились в творческой командировке, а проще говоря, выехали пополнять закончившиеся запасы необходимых для изготовления пороха ингредиентов, и приехать кони должны были не ранее чем через неделю, а то и полторы. Иначе могло грохнуть так, что будь на месте Ожска даже сама стольная Рязань, и то добирая половина ее превратилась бы в руины. О резиденции же князя Константина и вовсе говорить было бы глупо — не уцелело бы ничего.

Впрочем, пострадали от пожара не только мастерские, больше половины ожских домов выгорело без остатка. На счастье остальных жителей ненасытный огонь не сумел как следует разбушеваться в поисках новой пищи для своей бездонной красной пасти, угомонившись из-за внезапно прошедшего ливня.

Опрос порученцами князя Глеба ожских кузнецов тоже ничего не дал. Тот, кто мог бы им ответить что-то вразумительное, лежал без сознания, череп его был проломлен ударом кистеня, нанесенным походя. Словом, вернулись они ни с чем, и тогда Глеб понял, что для выяснения этой загадки ему нужен сам князь Константин, причем живой и по возможности здоровый.

Еще день назад тот был для Глеба очень опасен, потому и последовал приказ изничтожить Константина немедля, не вступая с ним ни в какие разговоры, а то мало ли что он успеет наболтать. Теперь же новые гонцы помчались во все стороны с иным предупреждением — брать только живьем. Причем за поимку награда немедленно увеличивалась с девяти до двадцати гривен серебром. Вдобавок Глеб справедливо рассудил, что рядом с его братцем в этот тяжкий час могут оказаться лишь самые верные слуги, которые полностью или частично посвящены в тайну нового оружия. Он пообещал, что за каждого из спутников Константина дополнительно будет уплачено еще по гривне, но только при одном условии — если схваченный будет жив. За мертвого полагалась другая, куда более экзотичная награда — два десятка плетей. Мастерство княжеского ката Парамона знали все, оно-то и внушало твердую уверенность в том, что захвачены все будут живыми.

Все больше и больше уважая голову беспутного, но за последние полгода как-то внезапно поумневшего брательника, новоявленный Каин не очень надеялся, что тот возьмет и все расскажет ему при встрече. Во-первых, неизвестно, как тот вообще отреагирует, да и знает ли он об этом оружии сам. Имеется в виду не то, как им пользоваться, а как его изготавливать. Во-вторых, резко набравший ума Константин отлично сознает, что после всего случившегося кому-то одному из них не место на этой земле. Учитывая, кто будет находиться в роли пленника, а кто — совсем наоборот, легко догадаться, что, какие бы полезные сведения Константин ни сообщил, смерть его все равно неминуема. Вывод напрашивался сам собой — брат будет молчать. Люди же его — другое дело. Их можно не только пугать или пытать. Достаточно просто купить, причем задешево, поскольку за такое сколько ни плати, все равно останешься в выигрыше.

У Глеба дух захватывало, когда он представлял себе перспективы, которые должны были перед ним открыться в самом недалеком будущем, после первого же применения удивительного оружия в крупной схватке. Давняя радужная мечта стать единовластным правителем всего обширного Рязанского княжества тут же поблекла и угасла.

Вдобавок она уже была осуществлена, а сбывшаяся мечта — это уже нечто иное, скорее напоминающее обычное исполнение желаний, не более того. Падая с мысленных небесных высот на землю, к ногам мечтателя, она, как вылупившийся цыпленок, безвозвратно теряет свою радужную, переливчатую скорлупу, в которой находилась все это время, и поднимать эти жалкие останки, некогда сверкавшие ослепительным блеском, уже не имеет смысла. Едва расколовшись, они безнадежно пачкаются, да так, что их уже никогда не удается очистить от налипшей земли, мусора и другой грязи жизни.

Сама же мечта при внимательном и детальном рассмотрении порою оказывается совсем не тем, что представлялось в бредовых видениях, о чем грезилось и вздыхалось долгими бессонными ночами. Ведь едва сбываются эти грезы, едва волшебный сон превращается в прозаическую явь, как человек тут же начинает рисовать перед собой новую мечту, еще более недоступную, чем прежняя. И вновь он пребывает в твердой уверенности, что уж она-то его не разочарует, что внутри она столь же прекрасна, как и снаружи, и что на сей раз никаких отличий между волшебным сном и грубой явью не будет.

Глебу грезилась уже не жалкая Рязань. Поначалу это был стольный град Владимиро-Суздальской земли, но затем, спустя сутки, новое видение, еще ярче, еще ослепительнее, напрочь затмило прежнее — Русь. Вся она целиком, без остатка будет принадлежать именно ему, Глебу Владимировичу. Причем не только Владимиро-Суздальская, но и Киевская вместе с Черниговской. А что, разве он, Глеб, не прямой потомок великого воителя Святослава, его сына Владимира и внука Ярослава[32], прозванного Мудрым. Так что есть у него на это все основания даже согласно лествичного[33] права. В самом деле, почему Владимирский великокняжеский стол принадлежит потомкам Всеволода, который был всего-навсего младшим сыном Ярослава Мудрого? Им должны владеть праправнуки среднего. Долой Всеволодовичей![34] Да здравствуют Святославичи![35]

Да что там Русь, на следующие сутки уже новое, еще более заманчивое видение встало перед глазами князя Глеба. Тут уже властью над всем миром попахивает. Трепещите, гордые ляшские князья[36], завывайте от ужаса, надменные короли Угорщины[37], плачьте от бессильной злобы, казавшиеся великими германские владыки, — ныне величавой неспешной походкой во главе несметного войска шествует он — великий, нет, величайший государь в мире, князь Глеб Владимирович. Стоп, а почему князь? Нет уж, дудки, тут великим князем попахивает, даже королем, а то и императором, на манер византийских. Решено, великий басилевс Глеб… Подожди-ка, каким же он будет у них по счету? Скорее всего, императоров с таким именем у ромеев не было. Ну что ж, тем лучше. Значит, Глеб Первый.

И тут, в самый разгар его мечтаний, явился гонец со столь радостной вестью — везут уже в Рязань Константина и четырех его людишек. Ну как же тут не ликовать, как же не радоваться, примем искренне, неподдельно. Веселого настроения не сумело омрачить даже наглое поведение Константина.

Надо же, ведь мальчишка, сопляк, которого Глеб выпестовал, вынянчил, можно сказать, пригрел на груди, а тот, подобно болотной гадюке, в самый ответственный момент попытался тяпнуть своего благодетеля. Шалишь, брат. У нас не забалуешь. Живо под каблук, чтобы хрястнуло, неистово задергалось в последнем усилии упругое и скользкое змеиное тело. Вот только разберемся сперва с ядом неизвестным, который ты для брата припас. А там уже можно и давить без жалости.

Однако события последующих нескольких дней слегка утихомирили бурное ликование Глеба. Во-первых, люди, взятые вместе с князем в полон, упорно молчали. Никакие увещевания, никакие самые сладкие посулы на них не действовали, причем чувствовалось, что молчание это идет не столько от великой преданности своему князю, хотя и это тоже имело место, сколько от простого незнания предмета. Кое-что знал Епифан, но этот темный неграмотный мужик никак не желал выдавать княжеской тайны. Почуяв каким-то звериным чутьем уже в самом первом разговоре с Глебом, откуда дует ветер и что на самом деле нужно этому князю, хитрому, невысокому, со змеиными глазками, он резко начал придуриваться. Более того, узнав о немалой награде, которая была обещана за раскрытие этой тайны, он изобразил столь огромное желание ее заработать, что в порыве усердия даже предложил себя князю на роль добровольного доносчика и выдвинул пожелание все самолично выведать у Константина, вкравшись к тому в доверие.

Сам Глеб от этой идеи отказался лишь из-за чрезмерно бесхитростной рожи стремянного, придя к выводу, что на ней все желания будто углем на доске прописаны, следовательно, любая попытка Епифана будет обречена на неудачу.

В запасе у Глеба было еще семейство Константина: жена Фекла и сын Евстафий. Нет-нет, самый закоренелый злодей на Руси в начале тринадцатого века был весьма простодушен. Ему и в голову не пришло бы устроить, скажем, пытку десятилетнему мальчишке на глазах у отца, который, чтобы ее прекратить, не задумываясь, выложит свои знания, вывернется наизнанку и расскажет не только все, что ему известно, но даже и то, что неизвестно.

Туп и глуп был негодяй средневековья, и любой российский рэкетир в конце двадцатого века лишь добродушно посмеялся бы над ним, обозвав попутно сопляком, слюнтяем, лохом, а то и похуже. И он был бы абсолютно прав в своем смехе, в своем высокомерии, в осознании своего собственного превосходства над этим жалким ничтожным человечишкой, который в рамках средневековья сам по себе являлся весьма значительным подонком, уступая в недалеком будущем пальму первенства разве что потомкам Чингисхана, начиная с его внуков.

Впрочем, это был бы еще один повод для саркастического замечания нашего современника в адрес Глеба: «Ну, ты даешь, в натуре. Девятерых братанов завалил — не моргнул, а с десятым управиться не можешь? И это когда у тебя в руках его жена и единственный сын. Да ты бы только поставил ему, в смысле сыну, утюжок на спинку, и папочка все бы вывалил. Что, утюжка нету? Неважно, угольки горячие есть. Для чисто сердечного[38] признания хватило бы за глаза».

Воистину, остается только восхищаться, как далеко вперед всего за каких-то без малого восемьсот лет шагнули сознание, разум, а главное, гуманизм нашей цивилизации. Дух захватывает от одного лишь представления об этом колоссальном пути, проделанном человеческим гением. Сердце удивленно замирает в груди только при одной мысли о том, какие могучие семимильные шаги, да что там шаги — скачки, совершил прогресс, отважно и стремительно продвигаясь по лестнице, ведущей круто вниз. И чудится, что уже совсем недалек тот час, когда ее ступени закончатся и пред этим самым гением заслуженной наградой предстанет таинственная и загадочная заветная дверца, ради которой и были проделаны столь титанические усилия. Открыв же ее, человек, в благодарность за свой честный добросовестный труд, наконец-то сможет всей душой вкусить полное блаженство и ощутить неземное наслаждение от сладостных объятий… вечного ада. Только настоящего, до которого хилому библейскому, с его кипящими котлами и скворчащими сковородками, так же далеко, как человеку до обычного волка, убивающего лишь ради собственной жизни, то есть пропитания, но никогда для наслаждения.

Кстати, именно этого, то бишь пытки малолетнего сына, и опасался больше всего Константин как человек, успевший сполна насладиться всеми плодами неутомимого прогресса и вдохнуть полной грудью нежный чарующий аромат российской демократии.

Он совершенно забыл, что его противником был представитель темного и страшного средневековья, которому до настоящего гуманизма, равно как и всему миру, еще топать и топать.

Глеб просто предполагал, что слезы и мольбы жены и сына тронут сердце Константина и он не выдержит, растает и выложит все тайны как на духу.

Метод давления на Феклу был весьма прост. Глеб заявил княгине, что если ее супруг не облегчит свое сердце перед братом, то ее с почестями отвезут назад, в половецкие степи, откуда она была родом. Если же все получится, то тогда Глеб выделит ей в кормление град Ожск с пятью-шестью селищами и никуда отправлять не станет. Княгиня, которой делалось дурно лишь при одной мысли о том, что придется лишиться всех благ цивилизации и возвращаться к дымным кострам, грязным юртам и беспорядочной кочевой жизни, согласилась немедленно, однако добиться ей ничего не удалось.

Впрочем, Глеб основную ставку сделал не на ее, а на малолетнего княжича. Чтобы узник «поплыл», окончательно расслабился, пустил слезу, он пошел даже на то, что распорядился оставить их одних. Выполняя княжеское приказание, Парамон, зашедший в узилище вместе с мальчиком, лишь укрепил пару горящих факелов в железных скобах, вделанных в стену, и тут же удалился за дверь. Евстафий, увидев своего отца, сидящего на земляном полу, да еще прикованного за ногу к стене тяжелой ржавой цепью, посуровел, но вместо того чтобы удариться в слезы, только сжал свои маленькие кулачки.

Подойдя к отцу, как равный к равному, он порывисто обнял его, спрятав головенку на правом плече Константина так, чтобы не было видно глаз, рыдания так и рвались наружу — а ведь не маленький, поди, одиннадцатый год идет, сознавать должен, что батюшке и без того здесь несладко. И он с отчаянным усилием всей детской воли, собранной воедино, с силой, чуть ли не до крови, укусил себя за руку, чтобы сдержать слезы, пока отец ничего не видит. Лишь после этого мальчишка разжал свои объятия и, совсем по-взрослому, глаза в глаза, спросил:

— Кто ж так тебя? Он?

Кого подразумевал Евстафий, Константин понял сразу и только молча утвердительно кивнул в ответ, но, заметив побелевшие костяшки пальцев на стиснутых кулачках, посиневшее запястье левой руки с белеющими отпечатками зубов, сразу сообразил, как лучше всего себя вести, а главное, что именно нужно сказать, и строго заметил:

— Ты его не трогай. Он мой. Я сам с ним поквитаюсь.

— Как же ты поквитаешься, когда на цепь, как собака, посажен? — сквозь зубы спросил мальчик, челюсти которого будто судорогой сводило от навалившейся глухой безудержной злобы. Взгляд его был по-прежнему суров, а глаза, обычно синие, теперь потемнели до черноты.

— А вот когда цепь сниму, выйду отсюда, тогда и сочтемся… на суде Божьем.

— Почему же прямо сейчас не снимешь? — не понял Евстафий.

— А время не пришло еще. Мое время, — как можно беззаботнее отозвался Константин. — Ты лучше сделай пока вот что.

— Что?! — встрепенулся мальчуган. Не было такого поручения, которое он, как ему казалось, не смог бы выполнить ради спасения горячо любимого отца. Евстафий любил его еще с детства той нерассуждающей любовью, которая присуща всем сыновьям. Став чуть постарше, он находил все новые и новые причины для своей любви — и меду хмельного отец его боле всех прочих может выпить на пиру веселом, и легко сбивает с ног любого из своей дружины, и на коне сидит как влитой. Возможно, что с годами к нему пришло бы запоздалое и печальное прозрение, но тут как раз все получилось наоборот. В последнее время у княжича возникла уйма новых причин для обожания и восхищения — и дивных историй про седую старину князь-батюшка ему поведал столько, что на целый год пересказов хватит, и во дворе то и дело рассказывают, как разумно в том или ином случае их князь поступил, а то мальчишки и вовсе затеются в княжеский суд играть. Разумеется, роль Константина премудрого всегда для Евстафия оставлялась, а ежели он во двор терема не выходил почему-либо, то тогда, из великого уважения к князю, толика которого и на княжича сваливалась, в игру эту и вовсе не играли. Ныне Евстафий за батюшку всю руду свою, ежели бы надобность возникла, отдал бы до капли и не только не пожалел бы в тот миг о жизни теряемой, но счастлив был бы безмерно.

— Все исполню, что ни скажешь! — отчеканил он, с любовью и надеждой глядя на усталое и измученное лицо отца.

— На днях подойдешь к сотнику. Звать его Стояном.

Евстафий молча кивнул в знак того, что все понял, и узник продолжил:

— Узнаешь его по шраму — от глаза почти до подбородка. Подойдешь незаметно, чтоб ни одна живая душа не заметила, и скажешь так: «Помоги мне уйти из града. Это князь Константин меня прислал». Больше ничего не говори и сразу уходи. Все понял?

Евстафий вновь молча кивнул, и его маленькое детское сердечко посветлело от гордости за отца. Сидит на цепи в порубе тесном, где от стены до стены и десятка шагов не будет, на земляном полу, но повелевает по-прежнему. Главное же, что слушаются его точно так, как и ранее, когда он еще правил в Ожске и жил в своем тереме. А то, что неведомый сотник Стоян может проигнорировать такое повеление, мальчику даже и на ум не пришло — столь велика была, невзирая ни на что, его уверенность в отцовской силе и могуществе.

— Постой, — спохватился он вдруг. Ужасное подозрение неожиданно пришло ему в голову, и он тут же высказал его: — Я уйду, а ты как же? Ведь совсем один тут останешься, вовсе без защиты. Негоже так-то. Или ты меня попросту спасти хочешь и улещаешь потому, как маленького?

«Вот проницательность», — про себя подивился Константин, на секунду замялся, но почти сразу же нашел достойный ответ:

— Разве я не сказал, когда ты уйти должен?

— Не-ет, — протянул Евстафий.

— Только когда Ратьша мой верный к стенам Рязани с дружиной подойдет. А ты ее и возглавишь. Будешь вместо меня. Ну а когда град возьмешь, то и меня освободишь.

— Не велика дружина-то у Ратьши для такого дела. Я чаю, у Рязани стены крепки, — тоном умудренного старого вояки протянул солидно мальчуган и добавил с тяжким вздохом сожаления: — Да и воев у стрыя тоже в достатке.

— А вот пока ты здесь, то и займись разведкой, — предложил Константин.

— Это как же? — не понял Евстафий.

— Бегай везде, шали, резвись, будто играешь, а сам в это время к стенам приглядывайся. Примечай, какая покрепче, а у какой бревна наполовину сгнили; на какой стороне воев более всего, а где их поменьше. Ну и прочее разное. Потом, когда до Ратьши доберешься, все ему и расскажешь.

— Вон как. — Глаза мальчугана заблестели от гордости и осознания важности порученного отцом дела. — Стало быть, ты, батюшка, велишь, дабы я изветником[39] стал?

Константин, желая выгадать время, закашлялся, лихорадочно соображая, кто же это такой, и, не придя ни к какому конкретному ответу, справедливо рассудил, что раз Евстафий понял его мысль, стало быть, и термин правильный. Откашлявшись, он утвердительно кивнул.

— Изветником, — но тут же новая мысль пришла ему в голову, и он несколько нерешительно попросил: — Дай поначалу роту в том, что ответишь по правде, без утайки.

Возмущению мальчишки не было предела.

— Да как ты помыслить только мог, батюшка? Чтоб я, да я пред тобой…

— Ну-ну, верю, — остановил его князь. — Тогда ответь, тебе плакать сильно хотелось, когда ты только вошел сюда и меня увидел?

Евстафий замялся, но под пытливым взглядом отца, тяжко вздохнув, утвердительно кивнул.

— Но я же все едино не плакал, — попытался он найти довод в защиту своих новых прав совсем взрослого человека, которые, как ему показалось, были под угрозой.

— Я видел, — спокойно согласился Константин и похвалил: — Ты у меня молодец. А что сознался в этом — вдвое молодец. Порою настоящая сила в том и состоит, чтобы уметь сознаться в собственной слабости. Как раз на это способен лишь настоящий воин. Надо только знать — кому, когда и в чем сознаваться.

Лицо мальчика от нежданной похвалы, причем настоящей, искренней, зарделось кумачом, но едва отец продолжил, как оно тут же стало удивленно вытягиваться, начиная с бровей, уползающих чуть ли не на середину лба, и заканчивая полуоткрытым от изумления ртом.

— Пусть князь Глеб так и думает, что ты обыкновенный глупый сопливый мальчишка. Так что слез своих на выходе отсюда не сдерживай, реви от души. Пусть он совсем ничего не подозревает. Это и будет наша с тобой военная хитрость. Понял?

— Но ведь он подумает, что я вовсе… — начал было Евстафий, но Константин, не дав ему договорить, сурово перебил:

— Пусть подумает. Тем хуже для него и тем лучше для нас. Очень скоро он поймет, что жестоко ошибался, думая так о тебе. Но главное, чтобы он понял это только тогда, когда будет слишком поздно для него и ничего уже исправить станет нельзя, как бы он ни хотел. А в жизни главное, сынок, быть, а не казаться. Дело не в том, кто и как о тебе подумал, кем тебя посчитал, а в том, кто ты есть на самом деле.

— А ежели я не смогу? — усомнился Евстафий, но отец был неумолим.

— Надо, чтобы смог. А заставлять себя не старайся. Просто оглянись на прощанье, и слезы придут сами собой.

— Ладно, — вздохнув, согласился мальчик. Затем, чуть помявшись, тихо попросил Константина: — Только ты на меня не гляди, когда я… ну, когда…

— Я понял, — кивнул, соглашаясь, князь. — Не буду. Ну а теперь иди. Только обними меня еще раз на прощанье.

Евстафий судорожно припал к отцу, неожиданно стиснув его широкие надежные плечи с такой силой, что левому, раненому, стало нестерпимо больно, но Константин, прикусив губу, удержался от стона. Какое-то время они застыли в молчании, но после непродолжительной паузы мальчик шепнул на ухо отцу:

— Кажись, у меня получится зареветь. Вот уже прямо сейчас, — и спросил виновато: — Рано, да?

— Самое то, — ободрил его Константин, и Евстафия буквально в тот же миг будто прорвало. Все его худенькое тельце затрясло от рыданий, столь долго таившихся в глубине, где-то под сердцем, и наконец-то выпущенных наружу, поначалу беззвучных, а затем и во весь голос.

— Иди, — шепнул Константин. — Пора.

Таким несчастным, истошно ревущим, с покрасневшим носом, не глядящим по сторонам, а только себе под ноги, закрывающим лицо ладошками и увидел Евстафия Глеб. Кивнув самому себе довольно, что его расчет оказался достаточно верным и этот сопляк должен не на шутку растрогать отцовское сердце, он с еле заметной самоуверенной усмешкой начал спускаться вниз по каменным ступенькам к своему брату-узнику. Успокаивать мальчика, чего больше всего опасался Константин, он и не думал.

А Евстафий все-таки выдал себя. Одним-единственным взглядом, всего на одну секунду, но выдал. По счастью Глеб в это время находился спиной к мальчишке и ничего не заметил, кроме легкого, почти незаметного укола между лопатками. Это жгучая ненависть, почти материализовавшись в узкий пучок, все-таки долетела легкой тоненькой жалящей стрелкой до князя-тюремщика. Тот обеспокоенно обернулся в сторону мальчика, но там все было в порядке — сопляк, заходясь в истеричных рыданиях, горестно брел по направлению к высокому резному крыльцу. Самого его видно уже не было, но плач слышался еще хорошо и достаточно отчетливо. Успокоившись, Глеб стал спускаться дальше.

Но если бы он увидел лицо Евстафия несколькими секундами раньше, особенно его глаза, он бы не был уже таким благодушным. Ибо это были глаза не мальчика, но отвечающего за себя человека. Ощущение зрелости впервые появляется у людей по разным причинам. Бывает, что иной, жизнью непомерно избалованный, до самой седой старости ведет себя как недоросль. В основном же, наоборот, судьба к этому рубежу подводит постепенно, через ответственность за дом свой, за появившуюся семью, за мать, которая вдруг осталась без кормильца, за дитя собственное, которое бессмысленными глазенками на тебя таращится. Евстафия же жизнь не пощадила, поставив в одночасье в такие условия, что он не только про детские забавы вмиг забыл, да, пожалуй, и про отроческие тоже. И тому, кто это сделал то ли по злобе, то ли просто по глупой неосторожности, уже никогда не простят. Не простят и не забудут, даже спустя годы и годы. За такое мстят, причем жестоко. А уж если к этому добавляется еще и унижение, пусть вынужденное, то тем паче. Евстафий по натуре был добрый мальчик, но не так, как учит Библия. Он был добрый по-славянски. К друзьям. Врагов же у него просто не было до недавнего времени. Сегодня появился первый. Правда, тот еще не знал об этом, ну что ж.

— Тем хуже для него и лучше для нас, — повторил он шепотом отцовские слова и, окончательно успокоившись, широким, как у Константина, шагом, тщательно стерев все слезы с лица, зашел в покои своей матери, княгини Феклы, с увлечением румянящей лицо новым составом, только что изготовленным специально для нее старым лекарем-азиатом.

* * *

Сыне же оного слуги антихристова Святослав, а во святом крещении Евстафий, бысть тож с младых лет отцом толкаем на путь греха и порока. И на своего учителя во Христе благочестивейшега князя Глеба по наущению Константинову сей отрок злобу лютую затаиша и сердцем вельми жарко на него взъяришася.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

Евстафий же, сын Константинов, хоть и младень летами бысть, одначе о ту пору показаша всему люду резанскому разум свой здравый. И ходиша в поруб ко отцу своему с единою мыслию — како батюшку-князя из желез вынути.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Пожалуй, случай со Святославом, сыном князя Константина, стал последним, когда крестильное имя упоминалось только изредка и исключительно в летописях. В остальной же литературе встретить имя Евстафий, а именно так нарекли в христианстве Святослава, невозможно. В этом усматривается немалое влияние отца, который имел себе кумиром одного из первых Рюриковичей, и, назвав своего сына его именем, очевидно, мечтал, что тот будет достоин его славы.

Будущее покажет, что Константин серьезно ошибался, но, во всяком случае, твердость характера и целостность натуры его сын сумел проявить уже в детстве, в тот памятный год, когда его отец оказался в плену.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 120. СПб., 1830.

Глава 11

Любитель хороводов

С тех пор, как справедливость пала,

И преступленье власть забрало…

В. Гюго.

Они почти столкнулись нос к носу у крыльца княжеского терема. Слева ухватился за перила еще не старый, но очень сильно взволнованный чем-то священник с простым добрым лицом, одетый как и подобает лицу духовного звания, то есть в черную, слегка запылившуюся рясу с простым крестом на груди. Судя уже по одной левой руке, лежащей на гладкой желтой балясине перил, можно было сразу же сделать вывод, что крестьянский труд знаком этому человеку далеко не понаслышке. Если же присмотреться чуть повнимательнее, то вполне определялись и сроки окончания его трудовой деятельности — не далее как прошлая зима. Сопровождал его эскорт из двух вооруженных дружинников, изрядно потрепанных в стычке, произошедшей совсем недавно.

Обгоняя их, даже не поднимая больших черных ресниц, совершенно закрывающих глаза, на первую ступеньку лестницы легко, почти воздушно вспорхнула совсем еще юная деваха. Небольшая смуглость кожи лишь придавала своего рода законченность всему ее задорному виду, которому никак не соответствовало чересчур серьезное, сумеречное выражение лица. Вся она была как ветер, вся в движении, и даже небрежно накинутый узорчатый платок, кое-как прикрывающий копну волос цвета вороньего крыла, издали отдаленно напоминал парус, волнуемый легким дыханьем встречного ветра. Когда она поднимала свою худенькую ножку, занося ее на очередную ступеньку, то из-под сарафана выглядывали не только ее кокетливые сапожки синего сафьяна с узенькими носочками, но и вытачанный на внешней стороне каждого из голенищ нехитрый цветок. За образец неведомым мастером была явно взята самая обычная луговая ромашка, вот только на сапогах она поменяла свой естественный цвет и превратилась в яркоалую. Небольшой узелок в правой руке, судя по легкости, с которой она его несла, особой тяжести не составлял и общей картины не портил.

Оба они были столь сильно заняты какими-то думами, что даже не взглянули друг на друга. Первый, да и то мимолетный взгляд девушка бросила на священника, лишь возвращаясь, когда ее бесцеремонно выпихнул назад на лестницу рябой дружинник.

— А я говорю, нет Глеба Володимировича и все. Ишь ходят тут всякие, а вчера глянули, ан бронь дедову у князя нашего утянули. Известно, вещь дорогая, каждый мог стянуть. Тоже, поди, какие-нибудь калики перехожие татьбу эту и учинили.

— Где же он? — упрямилась девушка, не желая просто так поддаваться грубому нажиму парня.

— Где, — передразнил рябой и неожиданно для себя смилостивился, пояснил: — Ждать надо. Час назад по порубам пошел. Проведать, стало быть, как воры и тати поживают.

— И сколь ждать? — не отставала шустрая деваха.

— Ну, изрядно. Он быстро оттуда не возвращается.

— Тогда я прямо тут и обожду, — заявила бойкая девица, тут же усевшись на самую верхнюю ступеньку.

Такая наглость парню не понравилась, и он легонько, но с достаточной силой, подпихнул ее сапогом:

— Чай, не лавка тебе. Вон спускайся и на приступок садись, ежели желаешь.

Девушка пошатнулась и обязательно упала бы, если бы не один из вооруженных дружинников, спокойно поднимавшийся наверх и успевший не только ловко подхватить девушку, но и на один короткий миг крепко прижать к своей груди.

Впрочем, он тут же смущенно выпустил ее и, виновато улыбнувшись, посоветовал:

— Ступеньки крутехоньки, так что ты, лапушка, поостерегись порхать так резво.

— Лапушка у гуся в подружках ходит, — зло огрызнулась девица, настроенная почему-то непримиримо враждебно и с явным намерением поругаться, причем все равно с кем.

— Вот тебе и раз, — опешил от неожиданной агрессии дружинник, а рябой парень, стоящий на верхнем крыльце, весело захохотал, заметив восхищенно:

— Ну не язык, а сабля вострая, — и, уже закончив веселиться, не преминул ободрить отчаянную девку: — Так его, красавица. А то он привык, что баской[40] на рожу, да цельными днями только баб и щупает. — И вновь заливисто и гулко захохотал.

— А ты тоже не больно-то здесь, — обратилась уже к рябому парню девка. Дружинник молчал, глядя на нее во все глаза, а ей очень хотелось услышать острое ответное словцо, чтобы соперник показал себя тоже умеющим не лезть за словом в карман, или, правильнее будет сказать, в калиту, поскольку до карманов мысль человека в ту пору еще не додумалась.

— Сейчас стадо кобылиц из конюшен княжьих прискачет, небось, по-иному запоешь, — злорадно сообщила она рябому.

— Как кобылиц? Как так из конюшен? Зачем? — не понял тот.

— Да ржешь ты зазывно, как жеребец стоялый. Они ужо давно, поди, услыхали, стало быть, вот-вот прискачут.

— А вот я спущусь к одной языкатой да укорочу малость то, чем она стрекочет без конца, — пригрозил рябой, но спускаться не пожелал.

— Нетушки. Лучше расплющь его, на это я согласна, — прищурившись, не заставила она себя ждать с ответом.

— Да я бы вмиг, только за молотком идти лень, — продолжил рябой словесную дуэль.

— А голова на что? — лениво протянула девка. — Ею и долби. Все равно она у тебя более ни на что не годна.

— Вот дурная баба, — с восхищением выдохнул парень и пояснил: — А есть-то я чем же буду? Опять же шапку таскать на чем?

— Так ты ею уже стукал, и ничего не стряслось, — не унималась она. — Вон какие гвозди железные вбивал, аж следы по всей морде остались.

Явный намек на ямочки от оспин, и впрямь усыпавшие все лицо, всерьез разозлил рябого, а тот уже вознамерился спуститься и впрямь задать трепку не в меру говорливой девке. Но тут еле приметная тяжелая дверь, расположенная очень низко, у самой земли, с тягучим скрипом медленно отворилась, и из нее вышел невысокий худощавый человек, одетый во все черное, включая сапоги. Лишь алого сукна корзно, в которое он, невзирая на жаркое июльское солнце, зябко кутался, оставалось единственным, радующим глаз исключением из хмурого темного одеяния.

Следом за ним вынырнул здоровенный детина с одутловатым, мучнисто-белым жирным лицом и принялся тут же запирать дверь на засовы, вдевая в дужку каждого по огромному, с полпуда весом, висячему замку и сноровисто запирая их столь же огромными ключами.

— Вот видишь, какое подлое создание — человек. Ни единому верить нельзя, — обратился человек в алом корзне к детине, продолжавшему возиться с замками. — Он же брат мой единокровный, которого я выкормил, выпестовал, вынянчил, и туда же — лжа голимая на каждом слове.

Людей, разом умолкших при его появлении, он то ли не хотел замечать, то ли и впрямь не обратил еще внимания на их присутствие. Способствовало этому и их расположение. Трое, включая дружинника, языкастую девку и рябого, находились на крутой лестнице, намного ближе ко второму этажу терема, куда ока и вела, нежели к первому; оставшиеся двое — священник и второй дружинник, стояли хоть и на земле, но за лестницей, примостившись так, чтобы она защищала иx своим дощатым полом от палящих солнечных лучей, которые безжалостно разили все вокруг с исключительным демократизмом, то есть уделяя князю, равно как и боярину с дружинником, ровно столько же жара, сколь и простому смерду.

Вновь зябко поежившись и глядя в противоположную от лестницы сторону, на распахнутые настежь главные ворота и улицу, вид на которую открывался сразу за ними, он продолжил свою жалобу:

— Ведь только прошлую осень, медку подвыпив, он мне клятву давал, что деда этого из дубравы выкорчует и саму ее спалит, место игрищ бесовских. Ей-ей сам обещал. И никто его за язык не тянул. А епископ Арсений, который по соседству сидел, тоже все это слышал.

Детина, продолжая возиться с упрямым нижним замком, в котором никак не хотел проворачиваться непослушный ключ, молча кивал в ответ, но жалобщику этого вполне хватало для продолжения своего монолога:

— А ныне ты видел? Нет, ты видел на груди у него эту штуковину, отвечай? — гневно обратился он к детине, крепко зажав в руке какую-то маленькую деревянную фигурку грубоватой работы, неведомо кого изображающую. Секундой раньше он жестом фокусника извлек эту штуковину из недр своего плаща и теперь помахивал ею, держась за кожаный шнурок, тянувшийся с двух сторон из самой головы фигурки.

— Видел, княже. Вместе ведь видели, — пропыхтел, наконец, детина, осознав, что на сей раз простого кивка его собеседнику недостаточно и надо присовокупить к своему молчаливому согласию хотя бы пару слов.

Вглядевшись повнимательнее в фигурку, девка чуть не ахнула, но едва она раскрыла рот, как чья-то крепкая ладонь тут же намертво приклеилась к ее губам, не позволяя издать ни единого звука. Вторая рука юного дружинника — а это был именно он — так же беззвучно прижала указательный палец к своим плотно сжатым, слегка вытянутым вперед губам, давая понять, что необходимо соблюдать молчание. Глаза его лишь на одно мгновение скользнули по лицу девушки, будто оценивали, способна ли она сохранить необходимую тишину. Осмотр, по всей видимости, его вполне удовлетворил, поскольку он тут же убрал ладонь, перестав закрывать рот девушки.

Серые глаза его, слегка прищуренные, продолжали неотрывно следить за раскачивающейся деревянной фигуркой, будто пытались что-то опознать в ней даже на таком солидном, в несколько метров, расстоянии, которое отделяло их в настоящий момент от князя, а тот тем временем продолжал жаловаться:

— И что же это такое? Что, я тебя спрашиваю?

— Это… того, как оно, Братство Перуново, — пыхтя и отдуваясь почти после каждого слова, отозвался детина.

— Правильно говоришь, — охотно согласился Глеб. — Оно самое и есть. Стало быть, что же выходит? — и, не дождавшись ответа, изрек его сам: — А выходит, что лжа с его языка еще в прошлом лете ко мне в уши летела. А зачем? Я-то ведь ничего от него не таил. Завсегда к нему с чистой душой. Смотри в глаза мои, читай в них, братец ты мой, что хочешь. Сердце мое пред тобой, как евангелие открытое. Он же тогда еще ковы супротив меня строить начал, — и закончил на неожиданной ноте, лирически и с небольшой ноткой грусти в голосе: — Один ты у меня остался, слуга мой верный, Парамон мой дорогой. И что бы я без тебя делал. — Он ласково похлопал детину по широкой и мягкой, как подушка, спине, которая, будто отзываясь единственно возможным для нее способом, нежно заколыхалась в ответ.

— Однако и ты, пес мой верный, без своего князя трех дней не проживешь на свете, об этом тоже помни, — посуровел он внезапно голосом, на что детина заметил:

— Да каких три. Случись с тобой какая беда, так я и до другой зорьки не протяну. Загрызут волки поганые твою бедную овечку, княже, — и уже провернув наконец-то ключ в замке, с каким-то мазохистским наслаждением повторил: — Как есть загрызут напрочь и косточки по земле раскидают собакам на забаву.

— То-то же, — удовлетворенно кивнул головой князь, и было непонятно, к чему он это относит. То ли к тому, что замок наконец закрылся, то ли к восходу солнца, которого, случись что с князем, не увидит ни одного лишнего разочка сам Парамон.

— Ничего, Парамоша, — приободрил его князь, принимая увесистую связку ключей, нанизанных на толстое железное кольцо, и поворачиваясь к лестнице с явным намерением подняться наверх. — Мы еще с тобой немало… — но осекся на полуслове, заметив, наконец, троицу, застывшую на месте, и подозрительно буравя ее своими маленькими, глубоко посаженными ядовитыми гадючьими глазками.

— Это что же, подслушивать, стало быть, тут примостились? — выдавил он после непродолжительного молчания и от такого наглого поведения вновь замолчал, не в силах больше вымолвить ни слова. Он лишь безмолвно оглянулся на детину жестом призывая его присоединиться к княжескому возмущению, но изрядно вспотевший после упорной возни с замками Парамоша не успел ничего сказать, как в разговор вступил молодой дружинник:

— Не вели казнить, княже, а вели слово молвить.

Он стремительно, в три прыжка спустился с лестницы вниз и, заглянув под нее, проворно извлек, вытянув за рукав, священника. Следом показался, смущенно сопя и пыхтя, второй дружинник.

— По твоему великокняжескому повелению, как ты и приказал, у церкви Бориса и Глеба мы аккурат после обедни этого священника, который крамольные речи против тебя уже третий день вел, ухватили и спешно, не медля ничуть, на двор твой великокняжеский привели. Ан глядь, нет нашего великого князя. Ну, мы, стало быть, решили походить малость, дабы едва лик твой великокня…

— Погоди, — оборвал его на полуслове князь Глеб недовольно, но уже значительно смягчившимся голосом. — Какой такой великий князь? Или неведомо тебе, что великий князь един и во граде Володимере стол его?

— Прости, великий княже, но три дня назад ты сам сказал, идучи по двору с боярами своими, что всяк князь, который един на княжестве своем, тот и великий. Кроме тебя теперь, ежели мальца Ингваря в счет не брать, который в Переяславле сидит и вот-вот в гости заявится, более на Рязанской земле и князей не осталось.

— Ишь ты, ужом вывернулся, — хмыкнул одобрительно Глеб и чувствительно толкнул острым локтем детину прямо в мягкое пузо. — Учись, Парамоша, как излагать надобно. Ну а чего затаился, как мышь в амбаре? — построжел он чуть голосом. — Почему сразу не объявился?

— Опять же памятуя строгий наказ твой, великий княже, — вновь склонился дружинник в почтительном поклоне.

— Это какой же такой наказ? — усомнился Глеб. — Почему я не помню?

— Тогда же, третьего дня, боярин Онуфрий, что от князя Константина… — начал юноша, но вновь раздраженно был перебит на полуслове Глебом:

— Я и так знаю, что сей боярин раньше князю Константину служил. Ты дело сказывай.

— Я и сказываю, — не выказал ни тени раздражения княжеской грубостью воин, спокойно продолжив: — Так вот, боярин Онуфрий слово молвил, однако был тут же остановлен тобой, великий княже, с наказом строгим, дабы вперед не смел забегать и пока князь, то бишь ты, великий княже, свою мысль до конца не доскажет, рта своего поганого открывать не смел. Так это ты столь сурово боярину ответил, который в думцах твоих ходит, а как же мне, гридню простому, быть? Вестимо, испугался я в твою речь влезать, которую ты у поруба с Парамоном вел. Подумал, коль глас подам, тот же Парамон по твоему великокняжескому повелению шелепугой меня, бедного, и по спине и по прочему так славно отходит, что не токмо хороводы водить с девками, а и сидеть пару седмиц не смогу. Вот я застыл, как столб соляной, в который, по Писанию Святому, жена Лота обернулась.

— Ну, ей-то Господь Бог воспретил, — буркнул Глеб.

— А для нас, малых людишек, великий князь рязанский повыше Бога будет, — тут же ухитрился и здесь отвесить чудовищный по своей наглости комплимент дружинник.

— Ишь ты, — крутанул головой Глеб, — куда полозья загнул.

— А что? И я тоже согласен, — неожиданно для всех, включая самого князя, прогудел Парамон.

— Это как же? — осведомился Глеб, обращаясь к дружиннику.

— А так и есть, — пожал плечами юноша. — До Бога высоко. Пока еще он слово свое скажет, ан глядь, а я уж и жизнь свою прожил. У тебя же, великий княже, суд и скорый, и правый. Опять же и Парамон со своей шелепугой тут как тут. Завсегда сколько ты укажешь, столько и отвесит, да от души своей сердобольной еще добавку отмерит.

— Ну-у, — засмущался явно польщенный Парамон, но князь, повернувшись к нему, внезапно строго спросил:

— А верно, что он тут сказал о тебе?

— Так я… — замялся Парамон, не зная, как ответить, чтобы угодить Глебу.

— Как есть, так и скажи, — сухо оборвал его князь, пытливо уставившись на палача своими глазами-буравчиками.

— Было чуток, но только от усердья.

— Это верно, великий княже, только лишь от усердья. Вон как с дедом Гунькой месяц назад. Ты ведь ему наказал десяток плетей отвесить, как я слыхивал…

— И что? — заинтересовался князь.

— Так кто ж виной, что он, дурень старый, сунул бороденку кудлатую в рот свой беззубый и ну ее катать да пережевывать. Всю иссосал. Но тут промашка у обоих вышла — и Парамона, и деда. Не поняли они друг дружку. Дед, как пес преданный, не желал криком своим истошным сон твой послеполуденный тревожить, а Парамон, напротив, захотел непременно вопль его услыхать. А коли не кричит, стало быть, он слабо казнь[41] исполняет, нерадиво. Пришлось наново весь десяток отвесить, и опять дед молчит. Только на четвертом десятке и подал хрип еле слышный. Конечно, Парамон тут же на радостях шелепугу кинул, пошел кваску с холоду испить в повалуше, да и задремал невзначай. Ну а когда пришел назад к козлам, мысля, что деда, поди, и след простыл, ан глядь, лежит, только похолодевший уже.

— Так было? — вновь повернулся князь к Парамону, который от страха был сам не свой и только с ненавистью поглядывал в сторону юного дружинника.

— Так я ведь хотел как лучше… — промямлил он, наконец.

— Ты кто — князь или кат? — ехидно осведомился Глеб и, не дожидаясь ответа, пояснил: — Отличка в том, что князь казнь назначает, а кат ее справляет. Поделено так у них.

Парамон только сопел молча, потупивши свои поросячьи глазки в землю, а Глеб продолжал читать нотацию:

— Я, видишь ли, Парамоша, за твоей работой не гонюсь, так уж и ты, голубок, мое мне оставь, а то ты мне так всех смердов уморишь, и с кем я останусь тогда? С одним тобой?

— Ибо сказано в Писании: «Оставь Богу Богово, а кесарю кесарево». Стало быть, каждому свое, — вновь вставил словцо дружинник.

— Точно, — согласился князь. — А то я тебя, Парамоша, повелю самого на козлах разложить да всыпать пяток-другой горячих для ума в задние ворота. Охотники найдутся. Вон хоть бы и вой этот. Как, возьмешь шелепугу, не побрезгуешь? — И он пытливо уставился на юношу.

Тот замялся:

— Я ведь, великий княже, вой, а не кат.

— Неужто даже ради такого случая откажешься?

— Разве только из уважения к великому князю попробовать. Да у меня беда…

— Что за беда?

— Длань слаба больно. Только после трех десятков замахов и расходится. Так что дозволь, великий княже, просьбишку малую — коль с полсотни назначишь для Парамона, так я тут как тут, а ежели менее, то тут кого другого лучше было бы подыскать.

— Ну и договорились, — удовлетворенно кивнул князь и без всякого перехода резко сменил тему: — Тебя, кажись, Коловратом[42] кличут?

— Точно так, великий княже, — подтвердил дружинник. — Имечко крестильное — Евпатий, а за любовь к хороводам, девкам да игрищам Коловратом прозвали.

— Ну, давай-ка попа этого поганого в поруб. Да не туда, — заметил он миролюбиво дружиннику, который уже ухватил священника за широкий рукав черной рясы, намереваясь отвести его на задний двор княжеского терема, где и были выкопаны в земле две здоровенные глубокие ямы, в которых у Глеба и в обычное время всегда кто-то сидел. Ныне же там и вовсе наблюдалось столпотворение. Одних дружинников Константиновых было не менее десятка, включая тех, которые прибыли вместе с будущим узником. Там, будучи кинуты в поруб, они с невольной радостью, тут же вменившейся горечью от увиденного, обнаружили уже в первые секунды пребывания своих старых знакомых по дружине, включая раненых лучников, прикрывавших вместе с Афонькой бегство князя. Был там и гусляр Стожар с головой, обмотанной какой-то грязной тряпицей, из-под которой сочилась сукровица.

— Коли он был духовником княжьим, стало быть, и сидеть им заодно. К тому же, — он назидательно поднял палец вверх, — и его немалую вину вижу я в злодействе Константиновом. Не сумел дьявола из души сына своего духовного изгнать, который ему и внушил совершить столь тяжкий грех. Вот пусть и искупает недочет сей. Авось убедит князя хоть пред смертью раскаяться в содеянном. А не сможет, так Парамон мой обоим подсобит. Ну а ты, вой, — обратился он к Евпатию и приторно сладенько, как только мог, улыбнулся. — Сами, чай, молодыми были, знаем. Иди уж, кружи свои хороводы с девками, Коловрат, — и, глядя на уже удаляющегося дружинника, буркнул завидуя: — Ишь, молодой, и не болит у него ничего. А тут. — Он досадливо поморщился и, потирая правый бок, ворчливо повернулся к девке: — Ну что там? Все сделала?

— А вот, княже. — Девушка помахала в воздухе узелком и, даже не развязывая, извлекла оттуда скляницу с какой-то мутной буро-зеленой жидкостью.

— Прежде сама отпей, — буркнул князь нетерпеливо.

Девушка, пожав плечами, послушно извлекла из того же узелка небольшую чарку и, щедро плеснув в нее из скляницы, одним махом выпила все до дна. Глеб с подозрением заглянул в чарку — и впрямь пуста, тут же поспешно выхватил из девичьих рук посудину с настойкой. Доброгнева, а это была именно она, бесстрашно глядя на князя в упор своими зелеными глазищами, заметила при этом:

— Я ведь два настоя приготовила. Тот, что у тебя, так себе. Он лишь боль утишает, которой недуг твой, как гласом трубным, знак о себе подает, — с этими словами она извлекла из узелка еще одну скляницу с жидкостью, на этот раз густого черного цвета. — Этот же посильней будет во сто крат.

— Испей, — вновь потребовал Глеб.

Девушка послушно вновь наполнила свою чарку, выпила, но руку с зажатой в ней скляницей князю не протянула. Напротив, отвела назад, спрятав ее за спину:

— Погодь, княже, а то ишь прыткой какой.

— Что еще? — нахмурился нетерпеливо Глеб и криво усмехнулся. — А-а, гривенок тебе надобно. Будут, не сомневайся. Ишь какая сребролюбивая. Ну, давай.

— Ноне не о гривенках речь, — пояснила Доброгнева. — Настой этот силы великой. Коли здрав — вреда не будет, а ежели болен — вместе с болезнью и человека на погост отправить может. Надо его сперва тебя на ином болящем испытать — сколько пить и как часто. Ну а после уже и к тебе нести.

— А на ком же испытать хочешь?

— Ведаю я доподлинно, княже, что у того, кто в порубе твоем теперь пребывает, такая же болезнь.

— Это у кого же? — не понял Глеб.

— А у того, кого я раньше пользовала, — пояснила Доброгнева.

— А ну как помрет в одночасье, — прищурился Глеб недоверчиво. — Не жаль князя?

— Убивец он. Хуже татя ночного. Почто ж жалеть, — равнодушно ответила девушка. — К тому же теперь не он мне гривенки жалует, а ты.

Настороженный взгляд князя обмяк. Корыстолюбие как одну из главных человеческих слабостей он понимал вполне и даже уважал по той простой причине, что оно ему изрядно помогало в продвижении к собственным целям. Сам он к богатству относился равнодушно, будучи чуть ли не с детства навсегда прельщен другой страстью — неуемной жаждой власти. Поэтому он и поверил бывшей лекарке своего брата. В самом деле, с узника уже взять нечего, вот и решила бойкая девица с другого князя серебрецо да злато поиметь. Все правильно. Это жизнь.

Он удовлетворенно кивнул и повелительно махнул рукой верному Парамону, указывая на дверь и протягивая связку тяжелых ключей:

— Открой ей. Пусть полечит князя, а ты пока за кузнецом слетай. Пусть на попа железа[43] наложит. Да перед этим того сторожу найди, которую мы прогнали с тобой, перед тем как туда входили. Ишь паршивцы. Им велено было в сторонку отойти, а они убрели неведомо куда. Да пока с кузнецом не вернешься, поруб не открывай, — внес он на ходу изменения. — Пусть лекарка здесь обождет. Ты же, — он обратился к пожилому дружиннику, — на страже побудешь. Гляди, дабы ни одна душа живая к двери этой даже близко не подходила, а не то сам там окажешься, — и благодушно зевнул. — А я, пожалуй, пойду наверх, в ложнице прилягу. Притомился что-то.

Вышла Доброгнева из темницы, где сидел Константин, расстроенная и раздосадованная. Все было плохо — впервые ей, да и то лишь благодаря хитроумному совету старого сотника, удалось прорваться в поруб к пленнику, а результат оказался нулевым. Да и с отцом Николаем тоже не все ладно получилось. Она буквально накануне и так и эдак пыталась отговорить его от обличений князя Глеба, ни секунду не веря, что горожане, узнав правду, непременно попытаются освободить безвинного страдальца.

Попытка была тщетной, и Доброгнева махнула рукой, предупредив священника, что она сейчас, по совету мудрых людей, перешла на службу к князю Рязани, и не дай бог он, даже если увидит ее близ терема, подаст вид, что знает девушку. Она тоже в свою очередь никогда не признает его перед посторонними людьми, и пусть каждый из них делает свое дело, а там лишь бы хоть одному повезло.

Теперь выяснилось, что неудача выпала на долю обоих, но если у отца Николая она оказалась сродни катастрофе, то ведьмачка не теряла надежды в свое следующее посещение все-таки исхитриться и как-то перемолвиться несколькими словами с князем-узником. Ей уже сегодня хотелось так много сказать ему или, на худой конец, просто ободрить ласковым словом, намекнуть, что знает она доподлинно от верных людей всю правду о случившемся, но…

К тому же и самый вид изможденного князя, исхудавшего донельзя всего за неделю пребывания в темнице, тоже радости не прибавил. Да если бы вид только, а то и сам взгляд когда-то добрых лучистых глаз, устремленных на нее, был мрачен и враждебен. Горькие слова незаслуженного упрека больно ожгли ей сердце:

— Лихо ты князей меняешь, Доброгнева. Иной глазом моргнуть не успел бы, а ты уж близ нового благодетеля суетишься, угождаешь во всем.

Слова оправдания уже готовы были слететь с девичьих уст, но узник тут же закашлялся и украдкой, воспользовавшись тем, что Парамон отвернулся, заговорщически прижал палец к губам, призывая хранить молчание. Этот жест и одновременное подмигивание придали Доброгневе силы, и, продолжая свою игру, она только ворчливо заметила:

— Чай, теперь гривенки мне другой платит, а у нас, как у гусляров, — от кого куны, тому и песнь играем. Ты уж не прогневайся, княже.

Константин в ответ на это лишь прикрыл на миг глаза с тяжелыми пожелтевшими веками в знак того, что все понял правильно, и больше они не проронили ни слова.

А уже на выходе из княжеского терема ее поджидал юный дружинник.

— Сколь вместе на лестнице ни стояли, а имечка-то я твоего и не проведал, красна девица, — и все с той же широкой располагающей улыбкой на симпатичном добром лице шепотом добавил: — Тебя в избе Глеб ждет. Поспешай, — и, видя искреннее недоумение, тут же пояснил: — Да не князь — сотник мой, — продолжив громко и напевно: — Экая ты недотрога. Дозволь хоть проводить тебя до калитки.

— Ишь какой прыткой, — подладилась ему в тон Доброгнева, и, перебрасываясь шуточками, они направились вдвоем к старенькой избушке, расположенной уже за городскими воротами на самой окраине посада.

Бабка-бобылка,[44] которая жила там, охотно приютила юную лекарку, не столько польстившись на куны, что та ей предложила за постой, сколько обрадовавшись живой душе, которая хоть и временно, но скрасит ее сиротливое одиночество. Впрочем, от кун она, по бедности своей, тоже не отказалась, пояснив виновато, что и не взяла бы, ежели бы не нужда великая.

По пути разговор в основном велся все больше шутливый, с подковырочками, легкими и безобидными от Евпатия и более колкими и острыми со стороны Доброгневы. Единственный раз, отчего-то вспомнив дюжего детину на княжеском дворе, она всерьез спросила:

— А ты и впрямь бы согласился катом стать?

Евпатий искоса взглянул на свою спутницу и, отбросив в сторону свое обычное ерничество, задумчиво протянул:

— Ну, ежели только для Парамона, да и то не ведаю, смог бы я в себе силы найти, чтобы шелепугу об эту падаль марать. Хотя, памятуя, сколько душ он загубил кнутовищем своим, мыслю, что смог бы. К тому же, — он усмехнулся и уже дурашливым тоном продолжил: — Как тут отказать, коль великий князь рязанский повелеть изволит.

— И как же вы Каину этому служите доселе? — задумчиво произнесла Доброгнева, не давая Евпатию вновь перейти на шуточки-прибауточки.

— Каином он лишь седмицу назад стал, — возразил Коловрат, вновь посерьезнев. — А так все они одним миром мазаны — князья-то наши. Мыслю я, что и Константин, в поруб посаженный, не больно-то лучше.

— Он братьев своих не убивал, — возразила Доброгнева.

— Только в этом и разница у них, — вздохнул сокрушенно Евпатий. — В остальном же ее и вовсе нет. И не спорь со мной, — оборвал он хотевшую что-то пояснить девушку. — Видел я их обоих год назад. Аккурат в эту пору дело было. И гульбища их окаянные тоже видел. Твой князь одну отличку супротив моего и имеет — лик пригожий, а души у них обоих черные.

— Ежели все так, то отчего ему дед Всевед пособил, от смерти спас, да еще знак тайный на шею надел?

— Вот тут тайна для меня глубокая, — развел руками Евпатий. — Помогать ему я, конечно, буду, только мыслю, не обманулся ли старый волхв. Или и впрямь князь твой так резко изменился за последнее лето? — протянул он задумчиво и недоверчиво хмыкнул: — Да ведь не младень же он несмышленый. В его лета так не бывает.

— Бывает, — упрямо буркнула Доброгнева, не зная, каким был Константин, но зато отлично зная, каков он ныне, и желая во что бы то ни стало защитить доброе имя названого братца.

Коловрат, очевидно, махнул рукой на упертую девку, дольше спорить не стал, но к веселому прежнему тону возвращаться не спешил. Доброгнева тоже помалкивала, и остаток пути до избушки бабки они проделали молча. Завидев в крохотном оконце, затянутом мутным бычьим пузырем, две приближающиеся к избушке фигуры, Стоян, уже добрых два часа сидевший в нетерпеливом ожидании Доброгневы у бабки и держащийся за поясницу — дескать, прострел замучил, облегченно вздохнул. Тут же щедрой рукой он извлек из кошеля пару восточных серебряных монет, нарядив бабку на торжище за всякой снедью и пояснив:

— Сытый лекарь завсегда лучше лечит, потому как добрый. А у тебя, поди-ка, и мыши все с голоду передохли.

* * *

Бысть такоже у христианнейшего Глеба слуга, всяко обласканный, но под речами льстивыми скрываша душу черную и гнусны деяния твориша в нощи темнай. А прозвищем бысть оный зловред — Коловрат.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И бысть о ту пору на Резани в воях Стоян-сотник, а тако ж Евпатий, прозвищем Коловрат. И вои оные, душою за Константина страждучи, измышляша разно, како ему леготу учинити.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Скорее всего, имя Евпатия Коловрата, столь знаменитое впоследствии, в описываемое нами время всплыло в летописях совершенно случайно, ибо не мог столь юный воин играть хоть мало-мальски значимую роль. Или же возможен другой вариант — это был его отец, так же крещенный Евпатием. Коловрат же — общеродовое прозвище. Тогда все сходится.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 130. СПб., 1830.

Глава 12

Данило Кобякович

Предательство, пусть вначале и очень осторожное, в конце концов, выдает себя само.

Ливий.

Их совещание длилось недолго, каких-то полчаса, если не меньше. Они успели договориться лишь о том, что прежде всего надо сделать все, чтобы тайно вывести из града молодого княжича Святослава, а уж потом приступать к освобождению самого Константина. Ключи к замкам на двери, ведущей в поруб, сотник пообещал заказать у кузнеца, который тоже был из Перунова Братства. Упоить сторожей узника взялся Евпатий. Все так же мягко улыбаясь, он заверил Доброгневу, что за самое короткое время — еще и полночь не наступит — он в каждого из них ухитрится влить не менее ведра,[45] на что сотник угрюмо заметил:

— На стороже самых надежных князь велит ставить, да еще из числа тех, кто к питию хмельному равнодушен. Боюсь, ты в них и чарки единой не вольешь.

— Ну, уж хоть на пару-тройку да уговорю, — беззаботно махнул рукой Евпатий.

— Пары-тройки мало будет, — возразил Стоян.

— Им и одной хватит, — встряла в разговор Доброгнева. — Только перед угощеньем зелье сонное у меня возьмешь и в мед всыплешь. Как убитые до самого утра дрыхнуть будут. Да смотри, сам пить не удумай, — предупредила она строго, на что дружинник лишь улыбнулся в ответ и хотел сказать что-то ласковое, но тут прогнившая перекошенная дверь избы заскрипела, нехотя пропуская запыхавшуюся бабку, которая прямо у входа выпалила торопливо:

— С полдороги возвернулась. Да все бегом, бегом.

— А что стряслось-то? — лениво осведомился молодой дружинник. — Неужто Страшный суд настал?

— Еще хуже, — проигнорировала бабка издевку Евпатия и, повернувшись к сотнику, все так же тяжело дыша, протянула ему серебряные монеты. — Не купила я ничего. А возвернулась, потому как дружина великая к граду нашему на конях быстрых скачет во весь опор. Да еще одна на ладьях по реке поспешает. Тоже к граду, не иначе.

— Это сорока тебе на хвосте принесла или как? — поинтересовался Евпатий.

— Сорока у тебя на груди прострекочет, когда ты бездыханный лежать будешь, — парировала бабка. — А дружина та со стороны Исад тучей идет. Так мне добрые люди сказывали. Говорили-де на выручку безбожному князю Константину, что ныне за убийство лихое в поруб посажен во граде Рязанском, та дружина торопится. Уходить надо из посада немедля, не то они уже сегодня к вечеру тут будут.

Стоян с Евпатием переглянулись.

— Ратьша, — еле слышно произнес Глеб.

— Коли со стороны Исад, то больше некому, — согласился Евпатий и подытожил: — И впрямь здесь оставаться негоже. В град поспешать надо. После договорим, — он оглянулся на хлопотавшую около сундука бабку и добавил: — А заодно и полечимся.

— А как же князь Константин? — не поняла Доброгнева.

— Он-то как раз во граде, куда мы идем, — пояснил терпеливо непонятливой девахе Евстафий.

— Так ведь Ратьше рассказать надо, что да как было, — не унималась Доброгнева.

— Мыслю я, — горько усмехнулся сотник, — кто коли он из-под Исад коней торопит, стало быть, и так все знает. А ежели нет, то уж как-нибудь да весточку пришлем. Прежде поглядеть надо, как он сам себя вести будет.

Прихватив с собой нехитрый бабкин скарб, сноровисто увязанный ею в два здоровенных узла, они все вместе уже через каких-то полчаса зашагали по направлению к городским воротам. Кругом суетились ремесленники, огородники и прочие люди, проживавшие в посаде. Быстро кидали на телеги убогие пожитки, которые бедняку дороже, чем иному князю его злато-серебро, зарывали в землю громоздкие котлы да чугунки — с собой не взять, рук не хватит, а просто так, не схоронив, оставить, тоже жалко. Почетное место почти на любой телеге занимал рабочий инструмент, без которого ремесленному люду никуда — он их кормилец и поилец. Узлы с тряпьем были небольшими и ютились на углах телег, для мягкости, чтобы детишки, а особенно старики на тряской дороге последние мысли из себя не вытрясли.

Сборы были деловиты и споры — за недолгое Глебово княжение народ уже привык к бесчисленным войнам своего правителя. Где-нибудь в тихом разнежившемся Ростове или Суздале успели бы только в себя прийти от ужаса да помолиться перед иконами, дабы вражья напасть стороной обошла, а тут уже все было собрано, увязано, упаковано, и вереница телег длинной извилистой змеей начала вползать в городские ворота.

Дружина Ратьши подоспела под стены Рязани уже к вечеру. Все ворота были наглухо заперты — и Гостевые, что открывали выход к нешироким крутым сходням, ведущим вниз к небольшой речной пристани на Оке; и Головные, или Княжьи, что находились с противоположной стороны. Местные острословы прозывали еще Гостевые ворота, учитывая их расположение относительно Головных… — впрочем, и без цитаты догадаться несложно, как их именовали в народе. Вся дружина князя Глеба была уже на стенах вместе с любопытствующими горожанами, а по ту сторону Княжьих ворот стояли три человека. Все они были нарядно одеты.

Невзирая на теплый, даже душный летний вечер, каждый из них — и Онуфрий, и Мосяга, и Глебов думный боярин Хвощ — напялил на себя по самой дорогой рубахе золотного бархата[46], по корзну, застегнутому у правого плеча причудливой пряжкой с изображением головы животного — у кого волчья голова, у кого лисья, а у Хвоща лосиная. В руках у Онуфрия было блюдо с караваем свежевыпеченного хлеба, в середине которого находилась деревянная солонка. Сам каравай горделиво возлежал на длинном рушнике[47], свешивающемся по обе стороны блюда чуть ли не до боярских колен. Рядом Мосяга держал на таком же блюде увесистую ендову[48], почти доверху наполненную темно-желтым хмельным медом трехлетней выдержки.

Саму ендову обступали, в нетерпеливом ожидании, пока их наполнят, пять серебряных чаш. Каждая из них имела красивый замысловатый рисунок, выгравированный на боках, а по верхнему ободку шла затейливая надпись. Одна призывала пьющего из нее не терять разума, на другой чаше говорилось, что нельзя употреблять хмельное без меры, третья без всяких прикрас настаивала, чтобы ее более семи раз за один пир не опустошали, четвертая… Словом, все они, образно говоря, давали именно те в высшей степени разумные советы, которые все и без того знают, что не мешает в повседневной жизни никогда ими не пользоваться.

От большого отряда не меньше чем в полторы тысячи всадников отделились трое и не спеша направились к городским воротам. В центре ехал седобородый ратник, угрюмо поглядывая на троицу, также двинувшуюся навстречу конным после негромкой команды Хвоща. Немой гнев застыл в заледеневших глазах старого воеводы, но выдавала его лишь левая рука, судорожно сжимающая рукоять меча. Правая беспомощно висела у груди на перевязи.

По левую руку от него ехал совсем молодой — не больше восемнадцати лет — юноша. Изрядно посеченная бронь, особенно на груди, красноречиво повествовала, что кланяться вражеским стрелам он не приучен, а в кровавой сече вряд ли даст кому спуску. И вместе с тем было заметно, что держаться на коне он обучился совсем недавно, хотя и немало усвоив за это короткое время, но все равно не успев достигнуть той степени совершенства, которой обладает опытный наездник, умеющий, не касаясь поводьев, одним легким движением ног повернуть лошадь в ту или иную сторону, заставить встать как вкопанную на месте, ускорить или замедлить движение.

Именно поэтому на него искоса, скрывая искорку усмешки, поглядывал другой всадник, сопровождающий седобородого Ратьшу по правую руку. Сам-то он держался на коне совершенно свободно, при этом даже не имея под собой седла, не говоря уж о стременах, которые с успехом заменяли ему собственные ноги. Слегка кривоватые, оттого что обладатель их впервые был посажен на коня в трехлетнем возрасте, после чего слезал с него не чаще одного-двух раз в неделю, они крепко сжимали бока приземистой мохноногой лошади, управляя скорее автоматически, повинуясь рефлексам, выработанным давным-давно.

Так пловец не задумывается, какое именно надлежит сделать в следующий миг движение его правой руке, а затем левой и как в этот момент должны вести себя его ноги. Вместо этого он просто плывет, думая о совершенно посторонних вещах. Всадник справа от Ратьши тоже не задумывался, он просто ехал.

Старенькая пропыленная одежонка его, обычная для любого степняка — халат да простые кожаные штаны, — никак не гармонировала с дорогой саблей искусной работы. Рукоять ее была богато изукрашена хитро сплетенными золотыми нитями. По одному только взгляду на нее, на не менее красивый и дорогой кинжал, висевший у пояса и отделанный серебром, не говоря уж о кольчуге, отливающей благородным светлым стальным блеском при последних лучах заходящего солнца, становилось ясно, что место этого воина только в ханской юрте.

Половец был крещен еще при рождении, хотя по-прежнему предпочитал степного шамана и его гадание на бараньих лопатках, после которого и принимал решение в любом затруднительном случае. Мать его, старшая сестра боярина Хвоща, и настояла на том, чтобы он был назван христианским именем Даниил.

Его отец — хан Кобяк уже в юные годы неохотно ходил в набеги на русские земли, предпочитая действовать исключительно в союзе… с другими русскими князьями, которые оружием пытались решить свои имущественные споры. Таким образом, он не только терял много меньше воинов, чем его более неразумные соседи, но, как это ни странно, имел добычи не меньше, чем они. Пока русские дружины ожесточенно рубились друг с другом, он со своей дикой ордой вламывался в одно из крыльев войска неприятеля, подавляя его огромным численным преимуществом и неистовым натиском, после чего первым прорывался к вражеским обозам и вволю грабил их, не дожидаясь окончания битвы. Таким же путем шел и его любимый сын Данило Кобякович. К тому времени его орда была уже одной из самых сильных в приволжских степях.

Это именно он должен был прискакать в Перунов день после полудня для вящей уверенности в том, что задуманное убийство рязанских князей не сорвется. «Не моя вина, что князь Глеб затеял все намного раньше намеченного срока», — пояснил он, когда увидел, что подоспел лишь к шапочному разбору, явно намекая на то, что добычей надлежит делиться. Победитель не поскупился, богато одарив половца и пригласив его погостить в Рязани через недельку-другую.

К тому времени, предполагал Глеб, он успеет до конца разобраться со всеми семьями убитых князей, выгнав их жен и малолетних отпрысков за пределы Рязанского княжества, а ежели кто встанет против, то тут как раз и подоспеет Данило Кобякович. О здравии же князя Константина Глеб отозвался туманно, пояснив, что, получив тяжкие раны, его брат был немедля увезен к лекарям в Рязань. Это было единственным, что омрачило в тот день настроение молодого хана.

Они долго пировали в тот вечер, а затем наутро распрощались. Рязанский князь отчего-то торопился к себе во град, половецкому же хану спешить было некуда. После расставания с союзником он еще долго любовался видневшимися вдали маленькими домиками села Исады, казавшимися крошечными серыми коробочками, и лениво размышлял, а не подскочить ли быстренько туда и не взять ли добычу и полон, но затем передумал, резонно рассудив, что после такого вероломства навсегда утратит дружбу и доверие не только Глеба, но и его брата, то есть потеряет намного больше, чем смог бы приобрести, разграбив село. Кроме того, его родная сестра Фекла была замужем за князем Константином, а ссориться со своим шурином он явно не желал, питая к нему почему-то чувство самой искренней симпатии.

Жена князя Владимира, отца Глеба и Константина, была тоже половчанка, приходившаяся родной сестрой еще одному хану — Кончаку, чей сын, Юрий Кончакович, правил ныне соседним, не менее могучим родом. Всю свою южную степную кровь она щедро выплеснула в детей. Особенно много досталось ее первенцу, названному в честь деда Глебом. А вот последыш, князь Константин, оказался похожим на своего батюшку — светловолосый, светлокожий, и даже с отцовскими же голубыми глазами.

Казалось, логичнее было бы, если бы Данило Кобякович тянулся к схожему с ним лицом и фигурой Глебу. Ан не тут-то было. Притягивал его внешне во всем противоположный Константин. И в борьбе молодецкой самая большая радость у Данилы была шурина одолеть. И в скачках именно Константина обогнать. И на пирах больше его выпить, что, впрочем, никогда не удавалось. И в остальном главное было — не Глеба, а брата его опередить. При всем том Данило не переставал восхищаться крепким русобородым красавцем князем и никогда не расстраивался после проигрыша. Именно потому он вновь загрустил, сожалея о его ранах, и в обратный путь направился молча, без обычного своего веселья.

Стон, послышавшийся из густых зарослей придорожной травы, был тихим, и, возможно, за веселым разговором никто бы его и не услышал, но на сей раз все степняки за редким исключением, подражая своему предводителю, ехали молча, и этот стон прозвучал слишком явным диссонансом топоту конских копыт. Спустя миг он повторился, и тогда двое всадников, которые были ближе всего к источнику постороннего шума, свернули в сторону и вскоре приволокли раненного в спину лучника.

То и дело задыхаясь от острой, колющей при каждом вздохе, боли — стрела, пройдя меж ребер, чуть ли не насквозь прошила правое легкое, — лучник поведал, что он из воев князя Константина и прикрывал его бегство от погони Глебовых дружинников. Ничего не поняв, но почуяв что-то неладное, Данило приказал расспросить лучника подробнее. Чтобы тот хоть на короткое время пришел в себя, подручные хана влили в глотку умирающего чуть ли не полмеха хмельного меда, который их хан уважал ничуть не меньше перебродившего пенистого кумыса или араки. Лишь на несколько мгновений русский воин пришел в себя и чуть более связно изложил то, что произошло накануне, после чего скончался.

Данило посуровел лицом и, ни слова не говоря, повернул коня назад, к месту недавнего пиршества. Приказав заново разбить юрты, он повелел обшарить всю местность в округе, найти раненых воинов и со всевозможным бережением привезти их к нему, обещая щедро вознаградить удачливых в поиске. Покорные хану половцы рассыпались по степи и спустя пару часов доставили утыканного стрелами, но еще живого Козлика. Появившийся по зову хана половец, сведущий в искусстве исцеления, долго и сокрушенно цокал языком, опасаясь даже прикоснуться к умирающему уруситу, и никак не мог решить, с чего начать. Все три раны были опасны, но одна стрела, впившись жалом под самое сердце, казалась самой страшной. К ней, мысленно попросив у степных богов удачи, он и приступил первым делом. К собственному удивлению лекаря, через несколько часов, после того как со всевозможной осторожностью были извлечены все три стрелы, а раны промыты, смазаны дорогим арабским средством и хорошо забинтованы, русский воин все еще продолжал жить.

Поместили его в соседней юрте под неусыпным надзором лекаря, который пять или шесть дней кряду почти не отходил от раненого. У Козлика начался сильный жар, одна из ран опасно воспалилась, и все эти дни он пребывал между жизнью и смертью. Именно так сказал половецкий шаман, долго гадавший на высохших бараньих лопатках, после чего, наконец, он виновато развел руками:

— Его душу продолжает держать в своей могучей руке главный уруситский бог Кристос, сам еще не знающий, то ли оторвать ее от тела, чтобы унести с собой, то ли оставить ее храброму воину.

— Так будет ли он жить? — не понял Данило Кобякович.

— Если их бог до сих пор этого не ведает, то откуда могу знать я, простой слуга наших степных богов, — вывернулся шаман. — За его здоровье надо молиться Кристу, а у того иные слуги.

Тогда по приказу хана из Исад приволокли старенького священника, пояснили ему, что нужно делать, и тот дрожащим от испуга унылым речитативом затянул молитву во здравие раба Божия… Правда, из-за малограмотности и плохой памяти — а молитвенник он взять с собой не успел — уже через час седенький попик стал повторяться, а через два на это обратил внимание и терпеливо слушающий его хан, заметив про себя, что его шаман намного красноречивее.

Однако мешать попу он не стал. Напротив, сам мысленно обратившись к бессильному себя защитить на земле, но ныне всемогущему Богу, Данило пообещал ему принести в жертву трех самых лучших дойных кобылиц из табуна. По счастливому для священника совпадению Козлик пришел в себя уже на следующий день после начала его молитв. Попа тут же отпустили с миром назад в село и даже дали ему на прощанье большой золотой крест, который в числе прочих вещей, снятых с убитых князей, достался в качестве отступного дара половецкому хану.

От креста, впрочем, священник, побледнев, отказался, прочтя надпись на обороте, просящую, чтобы Господь Бог помиловал раба своего грешного Ингваря, даровал ему победу над врагами и способствовал исполнению прочих желаний. Однако отказался поп в первую очередь из-за того, что прочел имя умершего князя, а в то время уже бытовало поверье, что чужой крест способен принести только беды и несчастья своему новому владельцу. Ну а если учесть то обстоятельство, что князь Ингварь погиб насильственной смертью, оставалось лишь догадываться, какое неисчислимое количество горя во всевозможных вариантах золотая святыня сулила тому, кто опять посмеет надеть ее.

Злато же священник принял с удовольствием, дав обещание в душе пустить гривны нехристя на богоугодное дело, обновление храма Божьего, которое благополучно забыл уже на следующий день. Едва он припустился — как бы не передумали, ироды, — по полю к селу, как Данило вошел в юрту к очнувшемуся Козлику.

Рассказанное ратником так потрясло его, что он вновь и вновь переспрашивал того, пока наконец лекарь не обратился к хану с просьбой прервать разговор, поскольку воин еще слишком слаб. Данило послушно ушел, но на следующий день вернулся и заставил раненого все повторить. Особенно его интересовал заключительный эпизод с бегством князя Константина и конечный результат Глебовой погони. Что с ними стряслось и отчего вдруг его шурин столь резко и неожиданно для брата изменил свое поведение, став на защиту остальных князей, — он не думал.

Сейчас самым важным было понять, остался ли его родственник по сестре жив или его постигла смерть. От этого зависел дальнейший выбор союзника, поскольку с самим князем Глебом в дружбу вступать было столь же опасно, сколь отогревать на груди замерзшую гадюку. Да и само внешнее сходство Глеба с половцем в мыслях молодого Кобяковича поневоле дополнялось аналогией в делах и поступках, которые у половцев если и благородны, то изредка, если честны, то иногда, если правдивы, то не намного. Впрочем, все это относилось к их поведению с чужими, но и хан со всем своим племенем был чужаком для этого князя-урусита.

Константин же всегда держал слово, даденное Даниле, никогда с ним не хитрил, щедро делился добычей, был мужем его родной сестры и, что немаловажно, нашел в себе мужество отказаться от братоубийства. Ведь когда хан впервые узнал о задуманном Глебом и его братом, он почему-то как-то сразу стал несколько меньше уважать Константина.

Нет, на предложение шурина он без раздумий дал добро и пообещал подмогу. Однако на такое зло даже среди степных племен, жадных до чужого добра и неразборчивых в средствах по его добыче, жестоко и неумолимо выжигающих в своих набегах русские деревни и города, и то смотрели искоса. Никогда ни один половец не согласился бы стать побратимом человеку, чьи руки были обагрены кровью родного брата. Но Константин уже был им, потому и согласился Данило Кобякович прийти ему на выручку — просьба побратима свята. От нарушившего узы кровного братства немедленно и навсегда отвернутся не только степные боги, но даже и Кристос, чей крест он всегда носил на шее, правда, скорее как последнюю память о горячо любимой матери, чем как символ веры.

Зато теперь, узнав доподлинно от одного из очевидцев трагедии, как все происходило, Данило Кобякович, удивляясь сам себе, облегченно вздохнул и продолжал напряженно размышлять, что ему делать дальше и как поступить. На третий день их продолжительных бесед с Козликом хан, наконец, вырвал у медленно выздоравливающего дружинника признание в том, что Константин со спутниками успели доскакать до опушки дубравы и скрыться в ней, так что погоня воев Глеба вернулась ни с чем.

На самом деле Козлик, упав с коня, почти тут же потерял сознание, которое если и возвращалось к нему, то лишь на чуть-чуть и то самым краешком. Какие уж тут всадники, которых он увидел скрывающимися в лесу, когда даже головка клевера, росшая чуть ли не под носом у лежавшего ратника, виделась ему в какой-то туманной зыби, то расплываясь, то вообще двоясь. Но настойчивость хана в совокупности с горячим желанием, чтобы князь спасся — иначе получалось, что все его ранения получены зазря, — сделали свое дело, и Козлик вспомнил то, чего не видел, хотя на сей раз желаемое как раз совпало с истинным положением вещей.

Тогда Кобякович вновь вернулся в свой шатер и провел в одиночестве и тяжких раздумьях весь вечер. Наутро он повелел всем собираться, и не было в этот момент приказа для его воинов, окончательно изнывших от безделья, приятнее и слаще.

Однако полуголые степняки не успели еще даже подступиться к ханской юрте, как прибежавшие дозорные сообщили хану о том, что по реке движется целый караван судов. Тут же явился еще один с докладом, что суда движутся с явным намерением пристать именно к тому месту, где расположился их стан. Наконец двое последних дозорных спустя еще несколько минут принесли весть о том, что оружных людей в них тьма, а вот товаров что-то не видно. Да и сами ладьи всем своим внешним видом на купеческие явно не походили.

Данило Кобякович поначалу встревожился, но затем, самолично прискакав на берег и издалека опознав в грузном немолодом седобородом воине, стоящем на носу первой ладьи, тысяцкого Константина Ратьшу, тут же успокоился и даже обрадовался.

По обычаю степного гостеприимства, едва ладья славного воина причалила к берегу и тысяцкий спрыгнул на землю, хан, искренне улыбаясь, встретил дорогого гостя и тут же позвал его в свою юрту. Тот, вежливо поблагодарив за приглашение, пригласил с собой еще одного высоченного детину под два метра ростом, светловолосого, голубоглазого, со свежим — едва запекся — шрамом на левой стороне шеи, пояснив, что этот могучий вой прозывается Эйнаром. Большая часть дружины хоть и подчиняется командам Ратьши, но непосредственные и более конкретные приказы отдает своим соплеменникам именно этот ярл.

Данило Кобякович ничуть не возражал. К тому же светловолосый гигант чем-то неуловимо напоминал хану его побратима, отчего и сам Эйнар сразу стал ему симпатичен. Тот и впрямь походил на Константина, только ростом был побольше да в плечах пошире. Мускулы и мышцы имел тоже более выпуклые и рельефные, волосы побелее, глаза посветлее, цвета небесной синевы, да еще широких серебряных браслетов на руках Константин никогда не нашивал, а так…

Хан лишь поинтересовался, что есть ярл? Его интересовало то ли это тоже имя, то ли означает совсем другое. На что тысяцкий обстоятельно ответил, что так на родине Эйнара прозываются правители, а ежели по-русски, то это боярин или воевода. В ответ на это Данило Кобякович радостно закивал и еще раз приглашающе протянул руку в сторону своего шатра.

Войдя в него и усевшись поудобнее на мягком ковре, Ратьша завел обычный пустопорожний разговор, который, по степному обычаю, непременно предварял любую самую серьезную беседу.

Впрочем, нетерпение обоих собеседников было столь велико, что, уделив каких-то пять-десять минут традиционным вопросам о благополучии Ратьши, Эйнара, а также их родных и близких, хан грубейшим образом нарушил неписаный, но свято соблюдаемый в степи этикет и перешел к более актуальным вопросам. Ратьша отвечал уклончиво, поскольку никак не мог понять, почему на месте сбора рязанских князей сидит хоть и близкая по значимости к удельному князьку, но явно нерусская морда и куда подевались остальные. Особенно его интересовал князь Константин. С другой стороны, приплыв аж на три дня раньше установленного времени, чего он еще мог ждать.

Во всяком случае, то, что перед ним сидит не просто половецкий хан, а брат жены Константина, с которым его связывали вдобавок и узы побратима, несколько успокоило тысяцкого, хотя и не совсем. Он подробно рассказал обо всех трудностях похода на мордву, описал сражения, в которых довелось побывать его дружине и варягам ярла Эйнара. Далее вскользь, чтоб не слишком разгорелись глаза у басурманина, упомянул о добыче, взятой после побед, и о полоне, после чего, наконец, выказал свое недоумение тем, что обнаружил на этом месте лишь половецкие кибитки.

Данило Кобякович хмуро кивнул, поняв, что Ратьша еще ничего не знает и, мало этого, даже не был посвящен в замысел Константина и Глеба, и сам в свою очередь приступил к рассказу. Кое-что он утаил, кое о чем сказал полуправду, но самое главное Ратьша уразумел, хотя и не сразу поверил нехристю — соврет и недорого возьмет. В его седой голове просто не укладывалось, почему без всякой на то причины Глеб, а также его бояре и слуги напали на пирующих в шатре других князей. Как получилось, что собственные бояре Константина разом восстали против своего князя и почему, наконец, самому Ратьше было велено явиться сюда не в Перунов день, который, как известно, празднуется, невзирая на все церковные запреты, в летний месяц сенозарник[49], а только во второй день зарева[50]. Да не врет ли нагло, глядя ему прямо в глаза своими бесстыжими раскосыми очами, этот хан?

Ратьша подозрительно покосился на Данилу Кобяковича, который, поняв все по лицу тысяцкого, так и не научившегося скрывать своих чувств и эмоций, хлопнул в ладоши, коротко кивнул появившимся слугам и через несколько секунд перед глазами Ратьши предстал заботливо поддерживаемый сразу с двух сторон бледный, весь в повязках, дружинник Козлик.

Пятерых лучших хотел оставить Ратьша, отъезжая в набег на воинственную мордву, для сбережения княжеского. Оно, конечно, все покойно на земле Рязанской, но разумную опаску тысяцкий имел. К тому же князя он до сих пор, на правах старого дядьки-наставника, считал младенем и оставлять без надежной защиты с одними «курощупами» не решился. Пятым был тезка князя — Константин, который в последний момент все-таки выпросился, чуть ли не стоя на коленях, в этот поход. К мольбам остальных четырех Ратьша оставался глух и холоден.

Теперь же получается, что — тут тысяцкий ощутил невольную гордость за свою предусмотрительность, казавшуюся некоторым излишней, — лишь самоотверженность этой четверки спасла Константина от гибели. Правда, один погиб, второй выжил лишь благодаря счастливой случайности да еще басурманину, сидящему сейчас напротив Ратьши со скрещенными ногами, третий получил стрелу в спину, и никто не знает, как он сейчас, да и судьба Гремислава — четвертого из этого квартета, тоже неизвестна, но таковы жизнь и суровые обязанности воина.

Тут он спохватился. О каких дружинниках можно теперь мыслить, когда нельзя сказать, что с самим князем случилось. Эйнар, до настоящего момента слушавший молча половца, а затем Козлика, за все время лишь раз разжал рот, чтобы задать один-единственный вопрос:

— Почему все раны пришлись в твою спину, воин?

Оскорбленный Козлик сухо пояснил, что щитов с ними не было и посему он держался сзади князя, прикрывая его собой. Эйнар молча кивнул, удовлетворившись ответом, и вновь замолкал, ожидающе глядя на тысяцкого, но, видя, что тот не торопится принять решение, взял инициативу на себя:

— Позволь слово молвить?

При этом он деликатно смотрел куда-то в пустую середину между сидящими рядом Ратьшей и половцем. Один был хозяином дома, а под началом другого Эйнар совсем недавно дрался в бою. Ярл не знал, как правильно поступить в такой ситуации, и избрал самый нейтральный вариант. Оба разрешающе кивнули в ответ.

— Наверное, немного найдется ярлов в Гардарики, которые открытостью сердца и щедростью души подобны князю Константину, — начал он. — Думается мне, что никто не сможет встретить на свете человека, который сказал бы, что Эйнар и его люди могут заплатить черным злом за оказанное добро, и не солгал при этом. И я не хочу, дабы такой человек объявился из числа тех, с кем я сейчас… — Ярл немного помедлил, потому что фраза: «Сижу за одним столом» — совершенно не подходила ввиду отсутствия данного предмета в половецком шатре, но спустя несколько секунд он нашелся с достойной заменой: — Веду свою беседу. Мыслю, что надо идти на выручку и не мешкая.

Ратьша досадливо поморщился. Ничего нового Эйнар не сказал.

— Самое главное забыл ты, ярл, — пробасил он недовольно. — Где теперь искать князя нашего? В какой стороне?

Холодный ум викинга молниеносно просчитал всевозможные варианты и тут же отмел в сторону маловероятные, оставив лишь наиболее реальные.

— Я мыслю так, — уже не спрашивая разрешения, прервал он непродолжительную паузу. — Ведь князь Глеб сидит в Рязани?

— Так, — подтвердил мрачно Ратьша.

— Стало быть, и нам надо идти к ней. Вам посуху, а мы на ладьях по реке. Он — обидчик Константина. Пусть ответит нам, что сделал с князем нашим.

— А коли его не будет в Рязани? — засомневался Ратьша. — Получится, что только время попусту затратим.

— Затратим, коли не будет, — спокойно согласился Эйнар. — Стало быть, Константин либо жив, либо… — договаривать до конца он не стал. — Если жив — мы его найдем, а если нет — заставим князя Глеба заплатить виру.

— Гривны за жизнь княжью! — взвился было на дыбки тысяцкий, но ярл так же холодно пояснил свою мысль:

— Нет, тут вира иная: жизнь за жизнь.

— Это другое дело, — тут же сбавил тон Ратьша, но еще несколько сомневаясь в правильности предложенного викингом. — А ежели он укрывается где-то в лесах, да весь в ранах? Тогда ведь и день-два дорогого стоить будут. К тому ж и дозоры Глебовы его везде искать должны. Тогда, может, мы своих людей тоже во все стороны пошлем? Глядишь, и наткнутся на князя. Или он в Ожске успел затвориться?

— Коли он жив и его до сего времени ищут воины Глеба, то мы узнаем об этом по дороге на Рязань, — не согласился Эйнар. — Хоть один из его отрядов да встретится нам по пути туда. К тому же, услыхав про нас, он сам стянет всех в город. Так мы и Константину поможем. Ну а есть ли князь в Ожске, — ярл на секунду задумался, но быстро нашелся: — Мы одну ладью из-под Рязани туда направим. За два дня обернутся, ежели налегке и самых сильных гребцов в нее усадить.

— Ну, тогда быть посему, — хлопнул себя по мускулистой ляжке боярин и тут же, спохватившись, обратился к упорно молчащему за все время обсуждения будущих действий половцу: — Ты-то как мыслишь, Данило Кобякович? Твоя рать числом вдвое побольше нашей будет. С нами пойдешь или как?

— Предавший своего брата сегодня, предаст самого себя завтра, — отозвался половец. — Мы с князем побратимы. К чему лишние слова. К тому ж князь Глеб силен. Вам одним не справиться.

— Сеча будет лютая, — посчитал необходимым предупредить хана Ратьша, на что тот чуть обиженно ответил:

— За свою честь отказывается вступать в бой только тот, у кого ее нет. Я дал роту в верности Константину, он мне. Кто сам нарушит ее, чего может ждать от других?

Уже выйдя из шатра, вдохнув полной грудью сочный луговой воздух, наполненный благоуханным букетом диких трав и цветов, Ратьша философски заметил:

— Сколько воев наших поляжет навсегда в мураву под Рязанью — только Господу Богу ведомо.

Эйнар сдержанно согласился:

— Думается, что не все встретят нынешнюю осень.

Встрял Данило Кобякович. Как-то хищно скаля рот, он возразил обоим:

— Достоин жизни только тот, кто не страшится смерти.

— Это ты мудро заметил, — хлопнул его мимоходом по плечу Ратьша, направляясь к своим дружинникам. Провожая тысяцкого взглядом, хан вдруг подумал, что сталось бы с его плечом, если бы по нему так же дружески, от души хлопнул этот здоровенный ярл. Тот, будто прочитав его мысль, повернулся к половцу, но испытывать его плечо на прочность не стал, лишь коротко кивнул, предупредив:

— Сойдемся у Рязани под вечер.

Данило Кобякович в ответ молча махнул рукой и гортанно что-то крикнул своим воинам, нетерпеливо ожидающим команды. Мгновенно весь кочевой стан пришел в движение, и, не потеряв ни одной лишней минуты, вскоре все они сидели как влитые на своих крепких приземистых мохноногих конях, готовых двигаться туда, куда повелит им их вождь.

На пути им не встретился ни один отряд, и, одолев до вечера весь путь, к закату все прибыли под Рязань. Тут-то, вытащив из одной избенки на краю посада древнего замшелого старика, не пожелавшего быть обузой для своих домочадцев и отказавшегося укрыться за стенами города, они узнали, что седмицей ранее пленил их князь своего брата Константина и теперь держит его в порубе, гадая, какая казнь будет достойна столь страшного злодеяния, им совершенного.

Не желая тратить время на разъяснения, Ратьша просто отпустил старика восвояси, а заметив ти фигурки, застывшие у запертых городских воюют, он тут же смекнул, для чего они вышли, и решил двинуться навстречу. С собой он прихватил лишь Константинова побратима — половецкого хана, да еще Вячеслава, который не столько своим воинским умением, сколько умом и сообразительностью так восхитил его в недавнем походе.

К тому же о том, чтобы оказать Вячеславу повышенное внимание, Ратьшу просил сам князь Константин. Было это буквально накануне их выхода из Ожска. Началось все с честного признания тысяцкого в том, что нынешний поход, скорее всего, будет у него самого если и не финальным, то одним из последних. Здоровьишко не то, да и по трое суток из седла не вылезать тоже тяжко, но, отметая в сторону Константиновы опасения, заверил, что пока он еще очень даже ничего, а речь сейчас ведет совсем о другом.

Самое время ему, Ратьше, замену постепенно подыскивать, чтоб новый тысяцкий не с бухты-барахты дружину княжью принял под свое руководство, а не торопясь. Желательно, чтоб и вои простые тоже к будущему воеводе привыкли, а для того надо бы его уже сейчас к себе приближать. Пусть все видят, что преемник будущий ныне по правую руку Ратьши сидит. Тогда и смена власти гладко пройдет. Вот бы сам князь назвал сейчас имя будущего тысяцкого, а Ратьша его бы в походе проверил по всем показателям. Где слабоват — подсказал бы, в чем не силен — подучил.

Надо ли говорить, что кандидатура Вячеслава особых восторгов у старого вояки не вызвала. И сосунок годами, и делу ратному только-только обучаться приставлен, и родом не просто худоват, а хуже некуда — из смердов голимых. Однако промолчал воевода, мудро решив на деле показать, что Константинов выбор неудачен оказался. Пусть это сама жизнь князю обрисует, такая у него задумка была.

Потому он в походе, держа Вячеслава близ себя, тем не менее, ставил перед ним самые сложные задачи: то в разведку пошлет, то во главе передовой сотни поставит, а то заставит высказаться по завтрашней битве. Какие у него, дескать, соображения имеются. И с каждым днем все больше и больше удивляясь, начинал Ратьша понимать, что выбор князя, пожалуй, не просто правильный, а самый лучший.

Вряд ли кто из воев бывалых уже сейчас лучше этого мальчишки сумел бы так грамотно оценить обстановку, прикинуть, как лучше всего использовать болотистую низину или дремучий лес, все мудро взвесить, включая даже боевой дух неприятеля и своего войска, и уж потом, исходя из всей совокупности, принять решение.

Да, конечно, что касается личного умения, то тут ему еще трудиться и трудиться. Тот же Константин, который князю тезкой доводился, и с мечом намного лучше обращается, и с луком, не говоря уже о том, как он на коне держится. Да и не он один Вячеслава опережал. С луком избранник князя и вовсе доброй половине дружины уступит, что по дальности, что по меткости. И с копьем у него не все слава богу, а уж на коне этот мальчишка до сих пор как на корове сидит. Однако не щадит себя парень, каждый день по сто потов проливает, но своего добивается.

К тому же не самое уж это и важное в деле руководства дружиной. Если бы по личному мастерству в воеводы выбирали, то у Ратьши в дружине уже сейчас кандидатов в тысяцкие несколько десятков набралось бы. Но вот беда, неспособны они к самому главному — не за себя одного, за всех воев вместе думать, да еще и за супротивника, не одну завтрашнюю битву, а всю войну в голове держать, да еще и будущую, к коей уже нынче молодь готовить надо. Этот же соответствовал всем думам и представлениям Ратьши о будущем тысяцком Константинова войска. Более того, его поведение почти не расходилось даже с самыми затаенными мечтами старого воеводы. А что до мастерства — придет оно, никуда не денется.

Потому и ныне взял он его на переговоры. Пусть смотрит, слушает, учится, одним словом, а там, глядишь, как совсем недавно в тех же дремучих мордовских лесах, что-нибудь сам придумает эдакое.

* * *

И ополчишася супротив Богом данного князя Глеба сила несметная, кою под стены града Резани закоснелый в ереси своея позваша вой Ратьша. И бысть страх во граде ибо прииде с чужих земель иноверцы и тако рекоша: град сей на копье возьмем и злато людишек резанских все наше будет.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И воспылаша во гневе сердца витязей Ратьши-тысяцкого, варяга Эйнара и Данило Кобяковича, половчанина, кой тож крест на груди имеша и восхотеша вступити за родича свово князя Константина, ибо сведали оные богатыри, кое зло удумал со своим братом учинити князь Глеб.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Трудно ответить, что именно приключилось с половецким ханом Данилой Кобяковичем, почему вдруг он в одночасье из союзника князя Глеба превратился в его непримиримого врага.

Объяснение мне видится только в том, что молодой хан посчитал себя в чем-то серьезно обделенным во время дележки добычи под Исадами, а то и обманутым. Под нажимом своих воинов он решил осуществить переход на другую сторону, участвовать во взятии Рязани и добром, награбленным в городе, компенсировать то, что он недобрал ранее.

Предлогом, по всей видимости, стал тот факт, что Константин был женат на родной сестре хана и Данило Кобякович якобы вступался за своего родственника.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т.2.С. 110–111. СПб., 1830.

Глава 13

Безуспешные переговоры

Друг тот, кто способен своих друзей вызволить из несчастья.

А вовсе не тот, кто попрекает случившеюся бедою.

Хитопадеша.

Онуфрий не спал всю ночь. Ведь чуяло сердце недоброе, недаром он так упирался, когда на совете княжеском Глеб назвал имена трех человек, посылаемых для, как он выразился, заговаривания зубов Ратьше, и среди них прозвучало имя самого набольшего боярина Константина. Точнее, бывшего набольшего. Ныне он кто? Да так, ни богу свечка, ни черту кочерга.

Именно в ту ночь он впервые задумался, а правильно ли он поступил, уговорив Константина под прошлое Рождество пойти на такое злодеяние. О справедливости содеянного боярин старался не задумываться, тем более что и так все ясно — молить и молить Бога о прощении, вот и все, что остается. Его сейчас волновало другое — в самом ли деле был так выгоден страшный грех, свершенный им, что стоило во имя его поступиться спасением собственной души.

Но, с другой стороны, уж больно велико было искушение одним разом охапить столько земли и волостей, да еще не просто в кормление, а как вотчину, то есть то, что можно передать в наследство детям и внукам. Что и говорить — велико искушение. От такого отвернуться легче тому человеку, кто, как говорится, гол как сокол, либо, напротив, кто уже достиг всех чинов, званий, регалий и богатств. Последний на собственном опыте понимает, как все это земное тленно и как мало оно стоит по сравнению с тем, что нельзя купить ни за какие деньги.

Онуфрий еще не проделал свой путь от мрака богатства к чистому духовному свету, к изначальной простоте, и потому обещанные вотчины в его глазах затмевали любое предательство. О стыде и совести речи и вовсе не было. Неудобства перед Константином он не чувствовал. Ныне он своего прежнего князя ненавидел пуще прежнего и в первую очередь за то, что он сумел остаться чистым и душу дьяволу, в отличие от своего боярина, не продал. И тяготило его сердце только ощущение, что он изрядно прогадал.

Нет, Глеб все обещанное отдал сполна. Уговор ведь какой был — сначала они вместе с Константином всех положат, а уж спустя пару месяцев сам Константин с Божьей помощью и подсказки Онуфрия где-нибудь на охоте то ли шею сломит, с лошади упавши, то ли медведь его задерет, да мало ли.

— Мне князья на Рязани не надобны, — твердо заявил тогда Глеб и безумно злобными гадючьими глазами столь сурово глянул на Онуфрия, что тот вздрогнул. Впрочем, тут же его взгляд смягчился, и он почти ласково продолжил: — Иное дело — бояре. Без верных сподручников править никто не в силах. Вот, скажем, Ожск. Как же он без князя останется? Кто людишками управлять будет? А вот он, тут как тут, рука моя надежная — боярин Онуфрий. Ну и деревеньки княжьи тоже без присмотру не гоже оставлять. Но тут уж ты обиды на меня не держи. — Он прислонил руку к сердцу. — Их всем боярам Константиновым поровну, хотя набольшим право выбора первым дадено будет. — И он хитро подмигнул, слащаво улыбаясь.

Тогда все это устраивало Онуфрия как нельзя лучше, но вот вчера он понял то, что было давно ясно, но только он, глупец, от этого отмахивался. Никогда ему не бывать ни правой рукой Глеба, ни левой, да и вообще хотя бы просто своим. Никак не возможно одолеть столь мощную ораву собственных Глебовых прихлебателей и нахлебников. Разорвут в клочья. Ишь как загомонили с радостью, когда Глеб не их в посольство назначил, и даже проглотили горчинку в словах княжьих:

— Простите мне, мужи верные, что я отличку такую пред вами всеми боярину Онуфрию да боярину Мосяге дал, но ныне они близ сердца моего, а еще в Писании указано — кому многое дадено, с того многое и спросится. К тому же, — легко сменил князь высокопарный тон на деловой, — они и Ратьшу лучшее всех знают, ведают, какие речи и как с ним вести. Конечно, можно с ним и на рать выйти, однако ж, готовя злодейство страшное, — приходилось притворяться даже перед собственными боярами, — оный безбожник к себе нурманов[51] зазвал числом до пяти сотен, и, не желая руду алую воев своих понапрасну лить, я хочу порешить все миром. К тому же половцы там силой немалой. И их надобно улестить дарами да прочим.

На том и порешили, хотя многие из бояр уже тогда были уверены, что все это бесполезно и скорая сеча неминуема. На них же с Мосягой глядели так, как глядят на покойников, хоть и будущих. Вот тогда-то и заметил Онуфрий всю разницу между собой и ими. Она была во взглядах. На него да на Мосягу равнодушно смотрели, а вот на Хвоща, хотя его и недолюбливали, и завидовали часто, с сочувствием. Он своим был, не чужаком пришлым.

А в общем-то все получилось именно так, как и ожидалось. Ратьша даже разговаривать с ними не стал. Бросил только с насмешкой отроку безусому, который слева от него был:

— Дивись, Вячеслав. Каин в послы нам Иуду избрал. Да не одного, а двоих сразу. — И костяшки пальцев на руке, вцепившейся за рукоять меча, побелели от напряжения.

Отрок согласно кивнул и добавил:

— Так в Библии Каин одного лишь брата убил, а тут сразу вон сколько. По такому случаю одного Иуды в послы маловато.

— И зачем им по земле ходить, траву поганить, — с сожалением произнес тысяцкий и потянул меч из ножен, но был остановлен половецким ханом.

— Ненависть не самый лучший спутник человека. Соль делает землю бесплодной, ненависть — степь безлюдной. Их доля от них не уйдет, но ныне они послы. Подняв на них меч, ты сам опустишься к ним в болото и испачкаешь руки их поганой рудой. Вложи стрелу своего гнева в колчан терпения. А коль не желаешь с ними вести речь, отправь назад. Этот боярин — Глебов, а нам и одного хватит.

— И то правда, — чуть смягчился грозный лик Ратьши. Теперь место явственно проступающей ненависти заняли презрение и отвращение.

— Пошли прочь, псы. — И он, выхватив плетку из-за пояса, ловко захлестнул ею ендову на подносе в руках Мосяги, одним рывком опрокинув сосуд на остолбеневшего от ужаса боярина.

— Это вам меды от Ратьши! Хлебай, Мосяга! А это, — чуть перегнувшись с коня, он отшвырнул мешающую его замыслу солонку с середины каравая, обсыпав ее содержимым парчовую рубаху Онуфрия, и с силой вогнал глубоко в центр хлебного колеса золотой нагрудный крест Ингваря, который ему до того передал Данило Кобякович. — Вот это князю вашему передайте. На словах же скажите так: руда невинных вопиет об отмщении! — и процедил презрительно: — Ну а теперь прочь отсюда, падаль, — после чего, не обращая на них ни малейшего внимания, повернулся к безмолвно стоящему Хвощу: — А поведай-ка мне сначала, боярин, был ли ты или нет под Исадами в Перунов день, — и пояснил свою мысль: — Ежели был — одно дело, ежели нет — иной и разговор будет.

— Ты ж сам ведаешь, Ратьша, что я из бояр думающих, а в ратные походы с князем вот уж десятое лето не ходок, с тех пор как один молодец мне брюхо распорол, — спокойно отвечал Хвощ.

— Ведать-то я ведаю, — согласно кивнул сединами тысяцкий. — А там как знать. Безоружных в спину мечом разить и больное брюхо не помешает.

Хвощ, криво усмехнувшись, попытался перевести разговор на другую тему:

— Ты все день вчерашний вспоминаешь, а уже сегодняшний к концу идет. Так что скажи лучше, зачем пожаловал.

— Не за чем, а за кем, — поправил его Ратьша. — Вестимо, за князем своим, который у вас в стольном граде во светлых покоях с бережением великим гостить изволит. Пора ему и честь знать, до своего Ожска сбираться.

— Одного человека я только и видел в покоях светлых у князя Глеба, который из Ожска будет, — задумчиво произнес Хвощ прищурившись и поинтересовался: — Стало быть, вы за Святославом младым прибыли?

Ратьша побледнел. О том, что вся княжеская семья могла быть предусмотрительным Глебом вывезена в Рязань, он как-то и не подумал.

«Эх, Эйнара бы сюда, — подумал он с тоской. — Глядишь, вместе бы чего и удумали». Он с надеждой покосился на своих спутников. Вячеслав молчал, совершенно не представляя, как быть в такой ситуации, но выручил половец.

Хан ласково улыбнулся Хвощу и предложил:

— Однако негоже нам речи в чистом поле вести. Посол с дороги, устал, в покое нужду имеет. Мыслю я, что разговор удобнее продолжать в моем шатре. К тому же слуги, наверное, и угощение приготовили.

— И то дело, — поняв, что Данило Кобякович выгадывает время, согласился с ним Ратьша, первым поворачивая коня по направлению к уже установленному ханскому шатру. Хоть и смотрелся шатер богато, но рядом с убогими домиками посада, которые теснились чуть поодаль, в каких-то двухстах — трехстах метрах, что-то терял, напоминая Вячеславу шатры цыганского табора, который иногда стоял в его Ряжске в маленьком сквере близ железнодорожного вокзала.

Честно говоря, он вообще не понимал, зачем его взял с собой Ратьша. Вести переговоры никогда не было его стихией. Совсем другое дело — загнать очередную шайку бандитов в горы и, злорадно ухмыляясь, не докладывая ничего начальству, самостоятельно договорившись с командиром артдивизиона, накрыть гадов почти прямой наводкой, аккуратно сровнять их с землей и уже после этого, с сознанием честно выполненного долга, ставить в известность руководство об успешно проверенной операции. Вот там он был на своем месте, в своей тарелке, знал, что нужно делать, а главное — как делать. Начальство, как правило, долго ругало его по телефону за очередную партизанщину, еще дольше отчитывало при личной встрече, но дело уже сделано, поезд ушел, покойников не воскресить, а победителей, как известно, не судят.

Впрочем, строптивых и не в меру самостоятельных победителей еще и не награждают, так что за все время Вячеславу на грудь упала одна маленькая медалька. Называлась она «За отвагу», хотя правильнее ее было бы назвать «За переговоры».

Именно за них, как ни странно, получил он единственную боевую награду и потому слегка стеснялся ее носить. В тот раз черт дернул его все-таки доложить, поскольку артиллерии под боком не было, банда оказалась большая, а естественное укрытие эти бородатые подонки себе выбрали такое, что лучше не придумать. Тогда-то и пришлось запрашивать вышестоящий штаб о помощи. И нужно-то было всего ничего — каких-то пять, даже три гаубицы. Конечно, артиллеристам пришлось бы изрядно попотеть, но зато всего за пять-шесть часов достигался стопроцентный успех. Так Вячеслав называл лишь ситуацию, когда в ходе операции были соблюдены два обязательных для него самого условия: полное отсутствие груза-200, то есть покойников, со стороны внутренних войск и такое же полное отсутствие живых со стороны бандитов.

Но вместо того чтобы дать жалкие три пушки, пошли бесконечные доклады и согласования, и к концу вторых суток пришел приказ из Москвы о том, что необходимо провести переговоры. Если бы он проводил их сам, то, плюнув на офицерскую честь, просто наврал бы спустя сутки, что это бандиты из разряда непримиримых, от переговоров отказываются и желают сражаться до конца.

Однако проводить их прибыло из штаба аж два полковника и еще один мрачный подполковник, а Вячеславу досталось лишь обеспечивать охрану. Бандиты, видя, что положение безвыходное, с радостью согласились на свободный коридор и т. д., после чего один из полковников тут же бодро доложил об успешном достижении договоренности по всем вопросам, вся троица дружно залезла в вертолет и улетела в штаб.

Словом, ушли эти гады от справедливого суда Вячеслава, зато руководитель переговоров получил орден. Назывался он очень серьезно, хотя для порядочного человека это — учитывая, за что его вручили, — звучало бы просто насмешкой: «За заслуги перед Отечеством». Тогда наградили всех трех участников полуофициального предательства и всех орденами, от которого мрачный подполковник, по слухам, отказался.

Ну, ему-то было можно вставать в позу — с выслугой лет у него было все в порядке и даже приказ об увольнении был уже подписан. Вячеслав же после недолгих колебаний на такой шаг не решился, понимая, что за этим последует неминуемый досрочный дембель, и успокаивая себя мыслью, что уже теперь-то никогда и никаких переговоров вести с этой мразью не будет. В Москве подонков много, так что охотники награду получить всегда найдутся. Вот пусть они с ними лясы и точат. Слово свое он держал свято… до сегодняшнего дня.

И вот надо ж такому случиться, что судьба, забросив его аж в тринадцатый век, устроила такую подлость. Хорошо еще, что сам Ратьша оказался весьма порядочным мужиком и с теми козлами, что Костю предали, даже и говорить не стал. К тому же, пока они ехали до шатра, Вячеслав успел отвертеться от дальнейшего участия в беседе, и старый тысяцкий, понимающе глянув на юного дружинника, согласно кивнул, отпуская его с условием немедля послать гонца за Эйнаром.

Сидя в шатре и неспешно попивая мед, хитрый Данило Кобякович уже вызнал все необходимое у Хвоща, который и не счел нужным скрывать, сколько воев Константиновых сидят теперь в порубе у Глеба. Вошедший Эйнар тут же охотно включился в беседу, но результатами ее обе стороны остались весьма и весьма недовольны.

Хвощ, выполняя княжеское повеление, на уступки не шел, обещая выпустить малолетнего княжича из града и не чинить ему зла, ежели и Ратьша, и Данило Кобякович, и ярл Эйнар при всем своем войске, то есть принародно, дадут роту Глебу в том, что зла ему чинить ни в делах своих, ни даже в помыслах не будут. Более того, все они в этот же день отступят от града Рязанского — кто в Ожск, кто к себе в степь, — оставивши десяток ратников для достойного сопровождения княжича Святослава, которому в удел жалуется Ольгов. О самом же князе Константине сейчас и речи вести не можно, ибо тот от огорчений великих приболел сильно и с места на место перевозить его хворого никак нельзя.

— И у нас в Ожске кудесница есть, — попытался возразить Ратьша. — Она-то побыстрее его на ноги поставит, чем…

— Так она его как раз и пользует, — быстро выставил железный аргумент Хвощ.

— Так Доброгнева у вас? — удивился Ратьша.

— А то как же, — подтвердил Хвощ. — И духовник княжий отец Николай тоже у нас пребывает. Сами видите теперь, что Глеб своему родному брату ни в чем не отказывает, а держит его в бережении великом и не выпускает только ради его же блага, — тут он, заговорщически подмигнув и склонившись поближе к Ратьше, шепнул, будто от себя: — Еще скажу, что главная причина задержания князя вашего самая что ни на есть добрая. Не желает Глеб Владимирович отпускать его без замирья вечного. Хочет, дабы родной брат не врагом, а другом из Рязани выехал, — и, распрямившись, как бы официально добавил: — Но и болезнь у него впрямь открылась — в моей речи лжи не было.

Ратьша заколебался. Данило Кобякович с облегчением вздохнул. Словам посла был смысл верить, но гигант викинг, пристально глядя на Хвоща, предложил:

— О болезни княжьей пусть сама девка нам расскажет. Что да как, да так ли она опасна, что князь и выехать не может, да сколько длиться будет.

— Я сообщу князю о вашей просьбе, — уклончиво ответил Хвощ.

Подозрения с новой силой зашевелились в Ратьше.

— Да не просьба это будет, а повеление! — загремел он.

— Повеление князю Глебу? — усмехнулся Хвощ.

Данило Кобякович тронул тысяцкого за плечо, успокаивая, и уточнил как бы от имени всех троих:

— Пожелание такое у нас всех троих. Да еще пусть и духовник его с нею вместе прибудет. Как его — отец Николай?

— Он у одра княжеского неотлучно сидит, — возразил Хвощ.

— А мне помолиться нужда появилась великая, — не уступал половец. — Вот он как раз…

— Чтобы молиться, священник не нужен, — саркастически усмехнулся Хвощ. — Молитва из твоих уст должна идти, Данило Кобякович.

Хан смолк, нахмурив брови, и принялся срочно размышлять: а зачем тогда вообще сдался священник, если молитву христианин без его помощи произносит? То ли дело шаман — один за всех отдувается. А тут выходит, каждый сам за себя?

Но тут пришел на выручку Ратьша:

— Данило Кобякович, хоть нашей речью и чисто владеет, но тут спутал малость. Он хотел сказать про молебен, который отец Николай во здравие князя Константина отслужит, а мы все подхватим. Сообща оно, глядишь, до Бога быстрее долетит, потому как силы в молитве такой побольше будет.

— Мыслю я, что для цели всеблагой князь Глеб с охотой пришлет вам священника, возможно, даже самого епископа Арсения, — кивнул согласно Хвощ.

Ратьша удовлетворенно крякнул, но Эйнар тут же вежливо уточнил:

— Нам не надо епископа. Нам нужен отец Николай.

— Да такой молебен любой отслужить может, — Досадливо махнул рукой Хвощ, но, чувствуя, что дотошный викинг вряд ли отвяжется, попытался еще раз вильнуть для пущего правдоподобия. — Кто посвободнее будет от служб церковных, того и пришлем. Можно и Николая. Почему же нет. Словом, исполним мы, — и тут же заторопился, зачастил: — Конечно, это дело богоугодное. К тому же такой молебен во здравие непременно князю Константину поможет. Тут верно было говорено — общая молитва сильнее во сто крат и до Бога быстрее долетит. А уж коли она от души возносится…

— И ежели ее отец Николай честь будет, — добавил негромко Эйнар.

— Да он их неотступно у одра болящего читает, — снова вильнул лисьим хвостом Хвощ и изумленно развел руками. — Уж и заменить его хотели сколько раз — мол, отдохни малость от трудов всенощных, а он ни в какую, все…

— А завтра с нами на молитву встанет, — вновь негромко, но твердо произнес викинг. — Оно, глядишь, и ему веселее от одного вида нашего станет.

— В чем же тут веселье? — не понял Хвощ. — Молебен — дело серьезное, тут радость на ликах без надобности.

— А увидит, сколько у князя Константина доброхотов, готовых от всего сердца во здравие его помолиться, и возрадуется его душа, силы новые объявятся, — пояснил ярл.

— Ну, нечего тут из пустого в порожнее переливать, — хлопнул здоровой рукой себя по колену Ратьша и подытожил: — Завтра отца Николая и лекарку нам сюда приведешь, тогда и далее речи вести можно. Ныне уже время позднее, добрым людям отдыхать надо, — с трудом поднимаясь на ноги, тысяцкий добавил: — Прямо на зорьке утренней ожидать их будем. А покамест спите спокойно. Я вас тревожить не буду, — и криво усмехнулся. — Чай, не Иуда — в спину не бью.

Но поспать Хвощу за всю ночь так и не удалось. Иссякший было водопад бранных слов, на которые обычно князь Глеб не был большой охотник, но тут, вопреки обыкновению, излил все ему известные эпитеты на головы Онуфрия и Мосяги, чудодейственно возобновился с новой силой, после того как был выслушан Хвощ. Бегая по просторной светлице и ни на минуту не закрывая рта, из которого лилась ругань, не часто слышимая даже среди смердов, князь как никогда внешне походил на половца. Небольшие глубоко посаженные глазки он до того прищурил, что они виднелись на желтовато-смуглом лице лишь двумя маленькими черточками.

«Ему бы рубаху на халат поменять да штаны на кожаные — вылитый басурманин», — устало подумал Хвощ, держась за живот, где в правом боку уже который час во весь голос вопила, напоминая о своем существовании, тупая тянущая боль. Вражеское копье, пропоров ему внутренности, изрядно задело печень, которая и давала нынче о себе знать. Терпел боярин сколько было сил, страдальчески морщась и ухватив обеими руками больное место, будто от этого могло хоть чуть-чуть полегчать, но Глеб соизволил заметить безмолвные муки Хвоща лишь ближе к утру. Досадливо скривившись и буркнув: «Нашел время болеть», — будто тот волен был его выбирать, он распорядился послать двух холопов к девке-лекарке за зельем для боярина Хвоща. Она его уже пользовала ранее по княжьему повелению, так что знает, от чего лечить. Да чтоб мигом, немедля все принесли.

Холопы, появившиеся спустя час с лишним, уже после того, как на улице робко забрезжил рассвет, с виноватым видом застыли у двери, что дало Глебу новый повод для злых речей.

— Вот смотрите, бояре, как они повеленье княжеское исполняют. Я что повелел — немедля! А вы что? Рассвет уж настал давно, — ткнул он пальцем в небольшое оконце с настоящими прозрачными стеклами, купленными у проезжего венецианского купца за хорошие деньги. — Ну и где зелье? — чуть остыв, а точнее, устав от бесцельной беготни, осведомился он ворчливо.

— Так что не нашли, — развел руками один из них. Второй, подтверждая сказанное, лишь молча кивнул и тяжко вздохнул.

— Что не нашли? Зелье она не нашла? Так надо было сказать, дабы изготовила немедля. И ждать, пока не…

— Так мы ее саму не нашли, — перебил первый холоп князя. Каралось такое нарушение субординации беспощадно и жестоко, особенно если оно следовало со стороны простых смердов, но сообщенное холопом почему-то настолько ошеломило Глеба, что он — неслыханное дело — не обратил на это внимания:

— То есть как — не нашли? А вы искали?

— Так везде, где только можно. Во все клети заглянули — решили, может, милуется с кем из дворовых тайком.

— И что?

— Да нету нигде.

— Стало быть, плохо искали, — сделал глубокомысленный вывод Глеб, но холоп возразил:

— Воля твоя, княже, но мы даже девкам искать повелели. Чтобы, значит, везде заглянуть. Палашка холопка даже к обеим княгиням в ложницы наведалась — думалось, может, из них кто ее ночной порой зазвал. Мало ли какая хворь женская приключиться может.

— И что? — вновь повторил устало свой вопрос князь. Отсутствие Доброгневы все больше и больше не нравилось Глебу.

— Никто ее не зазывал. Тогда порешили мы, что она мальца лечит, то есть княжича.

— Святослава? — уточнил Глеб. — А почему ж вы так решили? — не понял он.

— Так и того тоже в постели не было. Ну и мы, стало быть, их обоих искать начали, — безмятежно — первый княжий гнев утих, и можно было рассказывать безбоязненно — подтвердил холоп.

— И как? — каким-то чужим необычным голосом сухо и отрешенно поинтересовался Глеб.

— Нет обоих. Княжича-то след отыскали. Он с вечера куда-то к стенам подался. Малец еще, вот и интересно ему. А лекарку и вовсе никто не видал с тех пор, как стемнело.

— Немедля всех, кто на стороже у терема — всех к стенам. Княжича живого или мертвого найти. Сыскавшему — гривну серебром. Нет, пять гривен, — тут же поправился он.

— А лекарка? — не понял холоп.

— Да пес с ней, этой лекаркой! — истошно заорал на него князь, но, заслышав сдержанный страдальческий стон Хвоща, обреченно махнул рукой. — И лекарку заодно сюда же.

— За пять-то гривенок серебром мы его из-под земли вытащим. Даже и не сомневайся, княже, — успокоительно пообещал холоп побойчее и исчез вместе с товарищем-молчуном.

Однако его уверенность была напрасной. Вот если бы он знал, где находится подземный ход, ведущий из города почти к самой Оке, да еще догадался туда заглянуть аж тремя часами раньше, то тогда, может быть, и смог бы заработать свои гривны. А к тому времени, когда начался настоящий розыск, две худенькие фигурки — одна чуть повыше, другая пониже — со всевозможным бережением и под надежной охраной викингов, возглавляемых самим Эйнаром, уже приближались к половецкому стану, справа от которого расположилась конная дружина Ратьши.

Поиски Глеб прекратил уже после восхода солнца. Результата они так и не принесли. Князь сидел на своем стольце молча, с понурой головой и крепко сцепленными руками, время от времени похрустывая костяшками пальцев. Бешенство его достигло такого предела, что превратилось в свою противоположность. Так бывает с человеком, когда он заходит в бане в парилку и от нестерпимого жара у него неожиданно начинается кратковременный холодный озноб.

— Измена, — поднял он наконец голову и пристально обвел глазами своих бояр, поочередно впиваясь в каждого из них змеиным взглядом, но не найдя искомого изменника, вздохнув, коротко приказал: — Хвощ, перекуси малость и иди. Коня из моей конюшни возьми, — и, глядя на покорно поднявшегося с лавки боярина, продолжавшего держаться за правый бок, приободрил: — Вскорости полегчает. Вот девку там увидишь и попросишь помочь. Она на радостях живо тебя на ноги поставит. От меня же скажешь так…

* * *

Имеша крест на груди и Бога в душе, христианнейший княже Глеб восхотеша все миром порешить, дабы руду людскую не лити, ибо грех то смертный. Богоотступники же мерзкие тысяцкий Ратьша, и с им басурмане послов княжих избиша, нанеся раны кровавы и лишь одного боярина слушати согласие даша, кой именем прозываемый бысть Хвощ. Одначе и оный боярин не возмог их свирепость лютую утишить, со тщетой в душе едучи во путь обратный.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

Не убояшися дружины многолюдной, а пожелаша за князя живот положити, ибо честь имеша и рота дадена в служении оному се тысяцкий Ратьша с варягом Эйнаром, а тако же хан половецкий Данило Кобякович воев своих ко Резани граду привели и рекли тако — отдай нашего князя Константина и мы уйде с очес твоих, Глеб княже. Но оный рек тако — лжу вам рекли и брате мой не в порубе вовсе, а занемог токмо. Но ведал тысяцкий Ратьша доподлинно о лже послов Глебовых и на своем стояша крепко — без князя Константина не уйдем с под града твоего.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Несколько непонятен тот факт, что князь Глеб не рискнул вывести своих воинов из Рязани в поле, дабы решить все в открытом бою. Учитывая то, что к его основной дружине присоединилась большая часть воинов из отрядов других рязанских князей, погибших под Исадами, общая численность его войска никак не могла быть менее трех-четырех тысяч. Соединенная с половцами дружина Ратьши все равно не превышала двух, от силы двух с половиной тысяч человек, следовательно, перевес был на стороне обороняющихся.

Тем не менее, Глеб затевает переговоры, пытаясь решить все миром, но — случай небывалый — Ратьша сразу избивает двух из трех посланных Глебом бояр и изгоняет их обратно. Словом, ведет он себя так, словно имеет десятикратное превосходство в силах.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 112. СПб., 1830.

Глава 14

Отец Николай

Не скоро совершается суд над худыми делами; от этого и не страшится сердце сынов человеческих делать зло…

Ветхий Завет (Еккл. 8:11).

Занесенный волею случая в негостеприимный тринадцатый век, отец Николай даже после долгих бесед с Константином, Вячеславом и Минькой все равно продолжал сомневаться в том, правильно ли они все делают или, объективно рассуждая, все их труды в конечном итоге пойдут на потребу дьяволу.

Уныние его как-то само собой стало пропадать с того самого дня, как отца Николая вновь рукоположили в священнический сан. Жизнь его тем самым приобрела новый смысл, а все возрастающее участие в делах, затеваемых Константином, постепенно ликвидировало избыток свободного времени, что тоже пошло во благо.

Священник еле успевал мотаться от церкви на строительство странноприимного дома, а оттуда к князю в терем, предлагая все новые и новые идеи по переработке не только алфавита, но и духовных книг, которые в школах надлежало читать, по его мнению, в первоочередном порядке. Когда уж тут думать о том, правы ли они все, включая его самого, и верные ли затевают перемены?

Часто ему на ум приходили все объясняющие строки одного римского императора-философа, которые как-то процитировал Константин: «Делай, что должен, и пусть свершится то, чему суждено». Легко и просто, а главное, эта формулировка не допускала никаких сомнений, помогала продолжать спокойно трудиться. Император Марк Аврелий[52] знал, что говорил.

К середине лета отца Николая знало практически все население Ожска, да и не только. Именно к нему заходили за благословением отъезжающие в далекие края купцы, именно он отбирал кандидатов в будущие жители первого странноприимного дома, часами беседуя с каликами перехожими, именно к нему забегали приставшие к ожской пристани торговые гости. Сам превосходно зная нелегкий крестьянский труд, он давал умелые советы, ободрял в горе, укреплял семьи, в которых намечался разлад.

Его добрый ласковый взгляд мгновенно отыскивал в стайке резвящейся детворы самого бедного ребенка, чтобы наделить того чем-нибудь вкусным, вроде сдобного сухарика или медового пряника. Его крупная мужицкая рука заботливо прикасалась по окончании обедни к измученной разнообразными заботами и бедами крестьянке, выглядевшей на десять-двадцать лет старше своего возраста, потому что жизнь, будто гример, наложила на несчастную женщину маску из морщин, посылая ей одно несчастье за другим. Она прикасалась, и все то, что непосильным грузом давило на хрупкие женские плечи, куда-то пропадало, бесследно исчезало, а на душе появлялись долгожданный покой и вера в то, что рано или поздно, но все изменится и непременно в лучшую сторону.

Завидев его, на ожском торжище переставали переругиваться самые склочные и отчаянные сплетницы-скандалистки — стыдно. Даже петухи не наскакивали друг на друга и расходились, пристыженные той немой укоризной, которая исходила от него.

А уж когда в странноприимном доме появились первые инвалиды, поселенные там доживать остаток дней, отец Николай и вовсе оттаял душой, надеясь, что и в будущем сможет принести немало добра простым людям земли Русской. Нет, и раньше на Рязанщине, которая раскинулась на самом краю Руси, наглухо загораживая своими землями путь диким кочевым народам в земли Залеской или Владимиро-Суздальской Руси, о милосердии для нищих не забывали. Где победнее, вынесут ломоть хлеба, где побогаче, дадут и кусок пирога. О молоке уж и речи нет — само собой разумеется. Могли запросто и за стол пригласить, не побрезговав грязной одеждой, ибо странник на Руси испокон веков считался Божьим человеком. Пьяницы, ворюги да лодыри по деревням Христа ради не бродили — все больше в тати ночные шли. А уж если кто в скитания ударился — стало быть, край пришел. Либо кров с семьей на старости лет потерял, либо увечье получил на рати. А то и погорельцы бредут. Им тоже от души подавали, о себе памятуя. Это нынче ты весел да богат, с крышей над головой, да с калитой, в которой гривны весело позвякивают. А кому ведомо, какое испытание пошлет завтра для тебя Господь? Молчат о том небеса. Стало быть, надо напоить, накормить, обогреть нуждающегося. И как знать, сколько грехов Всевышний спишет с тебя, прислушавшись к светлой благодарственной молитве прохожего человека. И даже, чтобы из гордыни излишней не остался голодным калика перехожий, в задней стене избы специально крохотное оконце делали. И там уже оставляли на ночь молоко с хлебом. Коли утром видели, что все съедено и выпито, снова наливали, снова отрезали…

Но все равно суровый климат творил подчас дурные шутки с бездомными скитальцами. Простыл на свинцово-ледяном осеннем дожде — вот тебе и труп на обочине проселочной дороги. Попал под обильный снегопад или под страшную метель и уснул навеки сладким сном. Зато теперь все они могли жить почти как в своем доме невозбранно, столько, сколько сами пожелают. А кто мог посильным трудом заниматься, без дела не оставались, сами о себе с гордостью сказывая: «Я-де и ныне не зря свой хлеб ем».

Жизнь для отца Николая за, казалось бы, крайне непродолжительное время настолько плавно а прочно вросла в местную, что он подчас и весь двадцатый век вспоминал как в кошмарном сне, который ныне, слава тебе Господи, наконец-то закончился.

Весть о том, что пытался учинить Константин под Исадами, была для него как гром с ясного неба. Она настолько не укладывалась в его представление, сложившееся об этом человеке, что священник, не в силах без конца выслушивать столь оскорбительную хулу на своего духовного сына — именно отца Николая епископ Арсений по просьбе Константина назначил княжеским исповедником, — что уже в первый день незамедлительно покинул Ожск, горя желанием доподлинно разобраться в случившемся.

Прибыв в Рязань и не услышав ничего нового, он поначалу принялся взывать к милосердию, в подтверждение своих слов обильно цитируя Священное Писание:

— «Ибо грядет суд без милости не оказавшему милость; милость превозносится над судом… Не судите, да не судимы будете… Кто из вас без греха, первый брось камень».

Его проповедь на ступенях каменного храма Бориса и Глеба поначалу имела широкий успех у прибывавших слушателей, которых в первую очередь пленило даже не столько красноречие оратора, сколько его сердечность и теплота. Поневоле в головы закладывалась крамольная мысль о том, что не может человек, чьим духовным наставником был этот невысокий коренастый священник, стать таким ужасным извергом и злодеем. Единственный раз он вызвал своим ответом ропот горожан. Произошло это, когда подошедший на воскресное богослужение князь Глеб спросил священника о том, как надлежит поступить с новоявленным Каином, на что отец Николай ответил очередной цитатой:

— «Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему и, если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится и скажет: «Каюсь», — прости ему»[53].

Именно поэтому, услышав гул недовольных таким ответом горожан и посчитав, что симпатии народа находятся на его, князя, стороне, Глеб и махнул рукой на, как ему показалось, слегка помутившегося рассудком священника, не став даже обращаться к епископу, дабы тот усмирил буйного. Свою ошибку он понял через несколько пней, после подробного рассказа о самой свежей проповеди.

Произошла она после трехдневного перерыва. Уже в первый вечер, сразу после призывов к милости падшим, отец Николай услышал новую версию случившегося. Произошло это случайно, ведь разговор боярина Онуфрия с Мосягой отнюдь не предназначался для чужих ушей. Просто Мосяга уже собирался уезжать с подворья, выделенного Глебом бывшему набольшему Константинову боярину, а Онуфрий вышел проводить его. Внутри двора ни одного холопа не было, так что говорили они без утайки, ведь ни один из них даже и в мыслях не держал, что рядом, обессиленно прислонившись к высокому бревенчатому тыну, как раз в эти минуты отдыхал отец Николай.

И хотя оба они, соблюдая разумную опаску, говорили сдержанно, вполголоса, да и не обо всем, что на самом деле произошло под Исадами, а так, вскользь, но Николаю вполне хватило и этого. Кое-как переночевав где-то на телеге с сеном, куда его пустили мужики, приехавшие на богатый рязанский торг, едва забрезжил рассвет, священник направился к отцу Арсению. Посидев еще пару дней в приемном покое, он все-таки добился аудиенции у тяжко хворавшего духовного владыки Рязани и Мурома, но пользы от этого получилось чуть.

Не желая на старости лет влезать в княжеские распри и считая, что Константин и впрямь является братоубийцей, епископ с гневом, непонятно откуда взявшимся в немощном теле, обрушился на отца Николая, напоминая, что их дело — забота о душах и служение Богу. Закончилось все тем, что он наложил на недостойного духовного наставника суровую епитимью и повелел прийти повторно, лишь когда ее срок закончится, рассчитывая, что за это время не только изрядно угаснет пыл священника, но и само дело благополучно разрешится.

— Ибо не может быть у Бога неправды или у Вседержителя правосудия, — назидательно произнес он под конец своей речи уже вдогон покидающему его келью отцу Николаю, добавив: — Ибо он по делам человека поступает с ним и по путям мужа воздает ему.

Выходя от отца Арсения, Николай сокрушенно пробормотал:

— Воистину, не многолетние только мудры и не старики имеют правду. — И, вздохнув тяжко, направил свои натруженные ноги вновь к храму Бориса и Глеба, где как раз закончилась обедня.

Вновь взобравшись на каменную паперть, он некоторое время помедлил, дожидаясь, пока все внимание горожан будет обращено в его сторону, и многозначительно произнес:

— И сказал Христос: «Нет ничего тайного, что не сделалось бы явным, ни сокровенного, что не сделалось бы известным и не обнаружилось бы»[54]. Братия и сестры, вслушайтесь в слово мое.

Далее отец Николай, как опытный оратор — ведь двадцать пять лет проповеди читал в одном только двадцатом веке, — искусно закрутил свой детективный сюжет, постепенно притягивая всех слушателей, и, наконец, выпалил:

— Но ныне, независимо от закона, явилась правда Божия[55].

И уже повернувшись к стоящему чуть в отдалении, на противоположном краю площади, княжескому терему, продолжил страстное обличение рязанского князя:

— А ты что осуждаешь брата твоего? Или и ты, кто унижаешь брата твоего? Все мы предстанем на суд Христов[56].

Голос его неожиданно возвысился, стал зычным и могучим.

— Услышь, Господи, слова мои! Внемли гласу вопля моего! Ибо Ты Бог, не любящий беззакония; y Тебя не водворится злой. Нечестивые не пребудут пред очами Твоими. Ты ненавидишь всех, делающих беззаконие. Ты погубишь говорящих ложь; кровожадного и коварного гнушается Господь! Осуди их, Боже, да падут они от замыслов своих; по множеству нечестия их, отвергни их, ибо они возмутились против Тебя[57].

Казалось бы, с языка бродячего проповедника рекой лились только общие фразы, но каждый из горожан в ежеминутно прибывающей толпе прекрасно понимал, в чью сторону направлены стрелы обличения отца Николая, и одновременно ужасался и восхищался его речам. Безрассудной их смелости и впрямь оставалось только диву даваться, а у тех, кто представлял, обладая богатым воображением, что сотворит с ним князь Глеб, одновременно мороз по коже бежал.

От этого у людей появлялась еще большая уверенность в том, что устами именно этого кряжистого невысокого человека в черной, изрядно потрепанной и запыленной рясе, стоящего на ступенях храма, говорила истина. Ведь пред смертью не лгут, а в том, что его ожидала в самом скором времени лютая и мучительная кончина, никто не сомневался. Такого Глеб не простил бы и родному отцу, а уж какому-то там священнику тем паче. Слухи, темные и робкие, начавшие гулять чуть ли не с первого дня после возвращения Глеба с дружиной из-под Исад, почти на глазах у многолюдной толпы, омытые страстным проникновенным голосом отца Николая, обретали плоть, оказываясь ужасной страшной правдой, а тот продолжал все в том же духе:

— Услышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему. Воздай им по делам их, по злым поступкам их; по делам рук их воздай им; отдай им заслуженное ими[58].

Рокот в толпе продолжал нарастать, но недовольство не успело перейти в бунт — полусотня конных дружинников, появившаяся со стороны дороги, идущей от главных городских ворот прямиком к храму, приглушила на время настороженное ворчание людей. Они прямым ходом пробивались к храму, имея явную цель схватить дерзкого бродячего попа. Отец Николай, скрестив руки на груди, молча глядел на приближающихся, не делая ни малейшей попытки скрыться от воинов. Спасение пришло из толпы. Сразу чуть ли не десяток рук сдернули его с возвышения, на котором он находился, и, практически насильно, потащили прочь от всадников. Пока те продирались через неохотно расступающуюся толпу, отец Николай оказался уже на краю площади, увлекаемый за собой шустрыми мужиками к воротам близлежащего дома, принадлежащего, как оказалось, церковному златарю[59]. Хозяин дома со странным прозвищем Кондак[60], оказался весьма приветлив и красноречив в своих попытках убедить отца Николая хотя бы на несколько дней затаиться и никуда не выходить из дома.

Впрочем, старания его оказались напрасными, поскольку на следующий день, аккурат после заутрени, когда палящие лучи летнего солнца еще не вошли в свою полную силу, лишь лаская, но не жаля лица горожан, отец Николай продолжил свою гневную проповедь.

На сей раз народ возмущался значительно громче. Вместо робкого шепота и разговоров вполголоса то и дело слышалась полнозвучная речь, а зачастую и выкрики. Когда же дружинники ухватили под руки отца Николая, чтобы свести его вниз и дотащить до княжеского терема, волнение в толпе еще больше усилилось, нагнетаемое гневным голосом священника, влекомого в княжий терем:

— Подлинно ли правду говорите вы, судьи, и справедливо судите, сыны человеческие?! Беззаконие составляете в сердце, кладете на весы злодеяния рук ваших на земле[61].

— Отче, — вдруг раздался прямо возле его уха мягкий спокойный голос, прозвучавший явным диссонансом в крикливом всеобщем хоре. Николай от неожиданности поперхнулся на полуслове и полуобернулся к говорившему. Им оказался крепко держащий его под правую руку совсем юный дружинник. Глаза его смотрели на священника сочувственно. Убедившись, что новоявленный обличитель обратил на него внимание и из-за криков толпы услышать его сможет лишь Николай, юноша, еще ближе склонившись к уху священника, быстро произнес:

— Ежели жизнь не дорога, продолжайте обличение свое и представ перед князем. Только пользы от этого не будет никому. На расправу наш князь скор, а на руку легок. Хорошо, если сразу голова с плеч скатится, а то ведь и под кнут своему кату отдаст. Тот тоже живота лишит, но в мучениях, — и, видя, что священник порывается что-то сказать, торопливо добавил: — Ведаю, что смерти не боитесь, да глупо сие. Лучше промолчать чуток, тогда он в поруб посадит, к дружинникам Константиновым, которые ему верны остались. Не лучше ли вместо смерти мученической у воев храбрых и князю своему преданных дух поддержать?

— Кто же ты, годами младень, а речами муж, сединами убеленный? — лишь переспросил ошарашенный отец Николай, мгновенно осознавший всю правоту, а главное, глубинную мудрость слов своего конвоира. Но к этому времени они уже миновали бурлящую толпу, изрядно приблизившись к княжескому подворью, и юноша вместо ответа лишь заговорщически приложил палец к губам.

Священник выполнил рекомендацию дружинника не без некоторого внутреннего сопротивления. Безмерная усталость, захлестнувшая мутной грязной водой безверия в добро и справедливость тот крохотный огонек надежды, который сумел разжечь ярким пламенем Константин, все время подталкивала его на безрассудство.

Несколько раз он порывался, стоя у княжеского крыльца и глядя на Глеба, выпалить все, что думал об этом злодее. Пусть убьет или даже отдаст на растерзание своему палачу. Да, смерть будет мучительная, ну и что. Зато она же одновременно станет избавлением от тех горьких разочарований, последнее из которых, произошедшее уже здесь, в тринадцатом веке, окончательно добило его.

Получается, что не только в глубоком, насквозь материализованном двадцатом столетии, но и здесь, в средневековье, творится все время одно и то же. Ликуют негодяи, радуются злодеи, примеряют на себя великокняжескую шапку братоубийцы, а добрые люди должны и тут страдать и мучиться. Так не лучше ли сразу покончить счеты со всем, что так терзает его душу, и неужто вечный сон не стоит самой что ни на есть мучительной боли, предшествующей ему.

Но отец Николай, привыкший не потакать своим собственным слабостям, а выкладываться для других, в душе тут же отругал себя за такой пессимизм, недостойный не то что священника, а и просто доброго христианина. Собрав в себе остатки мужества, он настроился на то, чтобы принести слова утешения тем несчастным, что брошены жестокосердным князем в узилище. И он молчал до тех пор, пока не ушли Парамон с кузнецом, заключившим обе ноги отца Николая в грубые железные пластины, от которых к кольцу в стене тянулись изрядно поржавевшие тяжелые толстые цепи. Легкий испуг вошел в его сердце, лишь когда все вышли и помещение, и без того еле-еле освещаемое немилосердно чадящим факелом, погрузилось в непроницаемую тьму.

Священник легонько пошевелился, опасаясь, что цепь загремит и слишком громкие звуки разбудят уснувшего, судя по всему, князя. В самый первый миг он едва-едва не узнал его, настолько исхудал и осунулся Константин, полулежащий у стены. Пока самого отца Николая приковывали, он не издал ни звука, по всей видимости, находясь в полубессознательном состоянии. Девка-лекарка, которую Николай не раз видел на княжеском подворье в Ожске, приподняв безвольно свешивающуюся набок голову, тщетно пыталась влить ему в рот какое-то снадобье. В конечном итоге, судя по ее удовлетворенному виду, Николай понял, что она преуспела в своих попытках. Ушли они все вместе.

Напоследок Парамон еще раз посоветовал священнику наставить князя на путь истинный, напомнив про обещание Глеба выпустить служителя Божьего на волю и простить все прегрешения. Надо только, чтобы Константин искренне покаялся в содеянном и рассказал брату своему все как на духу.

Судя по всему, лекарство Доброгневы подействовало. Не таким тяжелым стало дыхание узника, он начал приходить в сознание.

— Княже? — тихонько окликнул Константина отец Николай. — Слышишь ли глас мой?

— Неужели отец Николай? — пробормотал тот. — Или это у меня уже глюки пошли?

— Здрав ты духом, княже, — обрадованно заговорил священник. — Бог даст, и вовсе оправишься. Видать, славным лекарством тебя Доброгнева попотчевала, храни Господь ее душу.

— А ты-то какими судьбами здесь, отец Николай? Неужто братец мой к гласу священнослужителя прислушался и тебя ко мне допустил? Или ты на мою предсмертную исповедь явился?

— Ишь обрадовался, — неожиданно даже для самого себя ворчливым голосом отозвался Николай. — Погоди на тот свет торопиться. У тебя вон сколько всего не завершено.

— Видать, не судьба, — отозвался мрачно Константин. — Другие за меня доделают.

— Негоже так-то, — упрекнул его мягко священник. — Сам, поди, ведаешь, как много на твои плечи возложено. И хоть тяжек крест твой, сын мой, но нести его надо, ибо за тебя под ношу твою никто плечи не подставит.

— Да уж, — согласился Константин. — Под такой груз носильщика свободного не позовешь.

— Вот-вот, — оживился отец Николай. — Коль доверили, стало быть, тащи, сколько уж мочи есть.

— Ладно, куда я денусь, попробую, — отозвался князь равнодушно и предупредил: — Но учти, отче, сил моих маловато осталось, и если он еще пару таких интенсивных допросов устроит, так они и вовсе закончатся.

— А что же ему надо от тебя? — спросил в свою очередь отец Николай.

Узник немного помолчал, но затем нехотя ответил:

— Гранаты. Точнее, секрет их изготовления.

— Как же он узнал про них? — удивился отец Николай. — Или ты сам ему их показал?

— В Исадах мы, от погони уходя, взорвали три штуки. Только благодаря этому и ушли, — пояснил Константин.

— Да-а, — протянул задумчиво священник. — Ну что тебе сказать, сын мой. Бывают такие деяния, что потом никакими молитвами не искупить. До самого смертного часа и перед Богом, и перед совестью своей сознавать будешь, что свершил грех не просто тяжкий, а смертный, испугавшись мук телесных. Великое зло содеешь ты, коли Глебу-братоубийце про них поведаешь.

— Это точно, — отозвался Константин. — Потому и молчу. Знаешь, отче, я ведь смерти особо и не боюсь. Один мудрец как-то сказал, что человек с ней вовсе не встречается.

— То есть как? — усомнился священник.

— А очень просто, — пояснил Константин. — Пока ты жив — смерти нет, а как только она пришла, то человек уже умер. Получается, что мы с ней врозь все время находимся. А вот пыток, честно говоря, страшусь, отец Николай.

— А ты все время помни, что за земными муками тебе жизнь вечная откроется. А пострадавший за гробом соединит себя с праведными душами и обретет блаженство сладостное в кущах райских. Так что не мук телесных надлежит тебе опасаться, княже, а духовной гибели. Тогда уж ничто не спасет и не сохранит тебя ни на этом, ни на том свете. А может, и не только тебя, но и всех обитателей земли нашей.

— Наверное, ты прав, отче, — задумчиво произнес Константин. — Но все-таки как же глупо и нелепо все получилось.

— Ты про Исады? — уточнил отец Николай.

— И про них тоже, — не возражал Константин. — Там, конечно, глупее всего вышло. Но ведь и до них я, по-моему, не так все делал. А уж эта темница — просто окончательный итог. Коли не с того начал, стало быть, и не тем закончу. Видимо, ошиблись силы, пославшие меня сюда. Не того выбрали.

Священник чуть помешкал с ответом.

— «Вот вы теперь испытуете Господа Вседержиггеля, — начал он цитировать из книги Юдифи. — Но никогда ничего не узнаете; потому что вам не постигнуть глубины сердца у человека и не понять слов мысли его. Как же испытаете вы Бога, сотворившего все то, и познаете ум Его, и поймете мысль Его».

— А теперь переведи, святой отец, — чуточку насмешливо попросил узник.

— А понять все это легко, — охотно пояснил отец Николай. — Неисповедимы пути Господни, и коли ты избран им, стало быть, так и надо, ему виднее. И когда ты говоришь, что неправильно себя вел, то кто знает — может быть, именно в этом неверном глубокая правота сокрыта и именно так должно было поступить. Ведь, попав сюда, ты не согрешил пред ним и совестью своей?

— Вроде бы нет, — чуть пожал плечами Константин. — Да, совсем забыл спросить тебя. Наша беседа сильно ограничена по времени?

— То есть как? — не понял священник.

— Ну, тебя ко мне надолго прислали?

— Надолго, — несколько помедлив с ответом, отозвался отец Николай и легонько вздохнул, пытаясь сесть поудобнее. Цепь при этом беспокойно лязгнула, и Константин сразу все понял.

— Стало быть, и тебя повязали, — сочувственно произнес он. — Ну я-то ладно, а тебя за что?

— Проповедь моя князю не по нраву пришлась, — последовал сухой ответ.

— Никак за меня заступался, — догадался Константин. — Спасибо, конечно, но честное слово — зря.

— Болящего и в душевном смятении пребывающего оставлять грех, — сурово возразил священник.

— Но ты же ничем не сможешь мне помочь, а себе уже навредил, — и, не слыша ответа священника, Костя добавил: — Ты думаешь, что кое-чего добился, потому что в поруб ко мне попал? А ты понимаешь, что все, кто со мною здесь окажутся, будут меня на тот свет сопровождать? Глеб же никого в живых не оставит из числа тех, кто эту тайну про гранаты вместе с ним услышит.

— Так, может, потому Бог меня сюда и привел, — наконец отозвался отец Николай. — Ведь коли заговоришь, то нам обоим убиенными быть, а коли нет, может, меня и выпустит. Вдруг лишь проверяет Господь, сколько мук ты готов претерпеть ради жизни ближнего своего.

— Хорошо выкрутился, — по достоинству оценил его речь Константин. — Значит, говоришь, что ты — лишний стимул для моего молчания. Ну, дай-то Бог. Я другого боюсь. Как думаешь, неужели он такого опасного свидетеля, видевшего и слышавшего, как он своего брата пытает перед смертью, выпустить решится? Что-то я сомневаюсь.

— Коли надо будет, то и я с тобою вместе ту чашу смертную изопью, — последовал твердый ответ.

— Ну а как там, на воле? — засмущавшись от суровой прямоты слов отца Николая, поинтересовался Константин, резко меняя тему разговора. — Доброгневе ведь не дали и слова мне сказать. Надеюсь, все целы?

— С тех пор как ты здесь, ничего не изменилось. Отрок твой Михаил, когда Ожск жгли, в отлучке еще был…

— Ну, он самое раннее через неделю подъедет, — почти весело отозвался Константин. — Так что им его не видать, как своих ушей. А кроме него способ приготовления пороха ни одна живая душа не знает. Ты вот что, отче, — помолчав с минуту, решительно продолжил он. — Сейчас лучше отдохнем, чтобы к сегодняшнему вечеру силы сберечь. Но запомни единственное, что я тебя попрошу. Пожалуйста, когда придет князь Глеб со своим Парамошей, молчи как партизан. Может, и забудут они про тебя.

— А может быть, я смогу укротить гнев их, обращенный на тебя, — робко возразил священник.

— Не сможешь, — сердито буркнул Константин и иронично добавил: — И не вселить тебе смирение в душу их, и не убрать гордыню из сердец жестоких, ибо звери они, даже хуже. А то рубанет князь Глеб острой сабелькой, и одним праведником на земле Рязанской меньше будет, а их здесь и так по пальцам одной руки пересчитать можно, — немного передохнув и отдышавшись, он продолжил: — Ты, кстати, никогда не задумывался, что, может, это как раз я здесь случайный гость. Может, так все и было спланировано лишь для того, чтобы именно ты здесь оказался и разумное, доброе, вечное сеял, а?

— Предложено тебе было, — не согласился отец Николай. — Если же по-твоему судить, то какой-то чрезмерно сложный обходной путь выбран был, дабы я здесь очутился. Они, конечно, Высшие Силы, но зачем так-то было закручивать?

— Не знаю зачем, — упорствовал в своей неожиданной догадке Константин, — но ты сам вдумайся. Мне ведь, по сути дела, локальные задачи предстоят, как я их вижу. Ну, объединить всех воедино, ну, татарам зубы пересчитать на Калке, ну, Батыю хребтину поломать, вот и все. А кроме того, для моей работы замена есть. Меня не станет — аж двое останутся. Тут тебе и изобретатель, тут и вояка кадровый. Ты же у нас один. Вдумайся, отче, — совсем один. И заменить тебя некому. А то, что ты посеешь, через десятилетия лишь всходы даст. Через сто лет, при удачном раскладе, зацветет, через двести колоски соком нальются и лишь через три-четыре века урожай свой дадут. Вот и получается, что многовековая сверхзадача на твоих плечах, а не на моих. И ответственность на тебе за твою собственную жизнь лежит неизмеримо большая.

— Если тебе от осознания этого легче станет, пусть так будет, — кротко ответил священник.

— А если так, то молчи в тряпочку, когда эти гады придут, — почти жалобно попросил Константин. — Иначе я помирать буду, и все равно еще надежда останется, что тебя выпустят. Ведь не совсем же они звери. Что-то людское в них осталось.

Тут князь явно начал противоречить своим же мыслям и словам, произнесенным ранее, но возражать ему священник не стал, дав уклончиво краткий ответ:

— Я попробую.

На некоторое время все затихло. В вечернее время вновь залязгали засовы, дверь скрипнула, отворившись, но среди вошедших князя Глеба не было. Доброгневу, державшую в руках небольшой дымящийся горшочек, сопровождал лишь Парамон с хлебом и водой для узников. Последним был юный дружинник, освещавший двумя факелами путь впереди идущим.

— Стой здесь, — распорядился властно палач и, осторожно спустившись по скользким от постоянной сырости крутым каменным ступенькам лестницы, подошел к Константину, положив возле некто половину хлебной краюхи и горшок с водой. Держался он с ожским князем почтительно, имея опаску, что тот ныне в темнице, а завтра, глядишь, пройдет на него остуда у Глеба — чай, родная кровь — и будет тот с братом в горнице светягой на пиру сидеть. Так что если сейчас к нему рею злобу свою выказать, то оно и аукнуться запросто может со временем.

Оставшуюся половину он с тем же уважением, как-никак слуга Божий, крестясь и виновато улыбаясь — мол, невиноватый я, служба такая, — поднес к священнику, после чего скорым шагом поднялся вновь наверх. Приняв у дружинника оба факела, Парамон небрежно — тут уж чиниться не пристало, чай, не боярин пред ним — вытолкал караульного за порог и с натугой прикрыл дверь, затворив ее на внутренний засов. Затем вновь, не мешкая ни секунды, повторно спустился вниз, воткнул один факел прямо в земляную стену, которая, в отличие от ближней к узникам, не была обшита деревом. Держа второй источник огня в руке, подошел к князю, внимательно, с некоторою опаской и почтением наблюдая за расторопными движениями рук склонившейся над Константином Доброгневы.

В этот раз ему было строго-настрого приказано проследить, чтобы шустрая девка, упаси бог, не сказала бы чего Константину. Глеб, опасаясь, как бы прибытие Ратьши с викингами и половцами не вселило дополнительные силы в узника, а главное — не укрепило бы его упрямство и нежелание говорить, повелел пуще собственного глаза бдить, дабы его братец ни единым словечком ни с кем не перемолвился.

Однако Доброгнева успела-таки проронить всего несколько коротких слов, пока Парамон возился с запорами и факелами. Говорила она почти беззвучно, чуть ли не одними губами, но Константин все услышал. И то, что старый верный Ратьша все знает, и что он уже прибыл под Рязань, требуя выдачи князя и имея за плечами хорошую силу, и даже то, что Святослава скоро переправят к воеводе.

Сил у него от таких известий и впрямь прибавилось. А пахучее горьковатое варево из горшка и вовсе, казалось, удесятерило их. Визит посетителей был краток, и вскоре Доброгнева, неотступно сопровождаемая подозрительным Парамоном, вышла из застенка, окинув узников сочувственным взглядом и ободряюще кивнув князю.

Едва они ушли, и входная дверь громогласно подтвердила это, захлопнувшись за ними с тяжелым грохотом, как Константин тут же поделился новостями с молчащим до сих пор — сил, чтобы сдерживаться, пока хватало — отцом Николаем. Выслушав их, священник бодро заявил, что тяжкое испытание, ниспосланное Господом, по всей видимости, для них уже заканчивается и близок час, когда двери сего смрадного узилища распахнутся пред ними настежь.

В ответ на это Константин схожим по смыслу текстом, хотя и взятым совсем из другой оперы, продолжил его мысль, процитировав Пушкина: «Товарищ, верь! Взойдет она — звезда пленительного счастья». Особенно радостно, с восклицательным знаком после каждого слова, произнес он строку, в которой обещалось, что «оковы! тяжкие! падут!». Словом, веселье продолжалось целый час, постепенно перейдя в подробное обсуждение предстоящих срочных и не совсем дел, но затем нервное возбуждение постепенно прошло. Наступил неизбежный обратный эффект, благо спать узникам до самого рассвета никто не мешал.

Однако едва первые лучи солнца осветили землю, заставив ярким огнем загореться блестящие купола храма Бориса и Глеба, как входная дверь распахнулась и в темницу вошли рязанский князь и его верный Парамон. Палач крепко держал в руках, далеко отставленных от себя, большую жаровню, заполненную раскаленными углями. Через правое плечо Парамона была перекинута на перевязи простая матерчатая, но увесистая сума, которая тяжело похлопывала своего владельца по левому бедру, многообещающе побрякивая своим содержанием. Из сумы торчал целый пук заготовленных, но еще не зажженных факелов. Однако к звуку, раздававшемуся при каждом осторожном шаге палача, эти деревяшки были непричастны, ибо он был более зловещим и каким-то вибрирующим и болезненным. Не каждое железо могло издать подобный. И Константин почему-то, едва услышав его, сразу понял, что именно находится в сумке на боку, потому что так угрожающе повизгивать могло лишь одно. Едва Парамон, поставив жаровню в уголок, начал извлекать все из сумы, как похолодевший от осознания верности своей ужасной догадки Константин понял, что не ошибся. Это действительно были инструменты палача.

* * *

Тот же недостойный Господа служитель, кой лжой гнусною место княжого духовника получиша, нареченный по имени святого Николая-угодника, тож по мягкосердию свому богоотступного Константина не обличаша и во грехах его потакаша, ибо слаб бысть душою своея. Сам же он в кознях диавольских примечен явно не бысть.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И иде сей отец духовный ко князю Глебу во Резань и тако рекоша: «Коли сыне мой во Христе в твоих порубах муки смертные имает, тако ж и я должен тамо бысть, дабы остатний раз утешение ему дати и слово Божие поведати».

И жестокосердый Глеб повелеша отче Николая ко князю свому заперети и тако же железа на ны возложити, и прияша тот узы оные со смирением великим, како служителю Божьему заповедано.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Столь чистых сердцем, с душой, лучащейся светом и неземной добротой, в истории земли Русской до отца Николая пересчитать можно по пальцам. Недаром почти сразу после его смерти место захоронения этого замечательного во всех отношениях человека быстро превратилось в центр паломничества христиан Руси. Если у мусульман это Мекка, а у западных наших единоверцев — Иерусалим и, с некоторой натяжкой, Рим, то славяне потоком шли к Рязани.

Перечислять его достоинства можно очень долго, но я тут упомяну лишь об одном — верность своему долгу и самопожертвование, которое по праву можно назвать даже героизмом. Вести обличительные речи, глядя в глаза жестокого князя Глеба, угодить за это в поруб и не смириться, невзирая на тяжкие пытки, — все это иначе как подвигом назвать нельзя.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 113. СПб., 1830.

Глава 15

Рука Господня не бывает грязной

А крик надежды ищет свет,

Чтоб высветить души мгновенье,

Чтоб укрепить в себе терпенье,

Надеяться, коли надежды нет.

Л. Ядринцев.

Белый, как льняное полотно, отец Николай не сводил глаз с рук Парамона, уверенно и неторопливо творивших свое гнусное дело. Губы священника беззвучно шевелились, но что за молитву они читали, он вряд ли смог бы ответить впоследствии. Да и было ли то молитвой?.. Глаза отца Николая ни на миг не отрывались от ржавых клещей, какого-то острого двузубца, похожего почему-то на детскую рогатку, только с более длинной рукояткой, тоненьких игл, щипчиков, чем-то похожих на маникюрные, но изрядно увеличенных в размерах, здоровых пятнадцатисантиметровых гвоздей и, в довершение к ним, увесистого грубого молотка, совсем немного уступающего по габаритам кувалде. Глеб, молча стоявший все это время возле жаровни, вдруг как-то жалостливо всхлипнул и повернул голову к Константину. В глазах его застыла печаль. Искренняя, неподдельная, глубокая печаль.

— Убью тебя, и мне даже поговорить не с кем станет, — медленно проговорил он. — А может, одумаешься, брат, а? — с надеждой в голосе спросил он.

Константин, вздрогнув, с трудом оторвал взгляд от инструментов, которые загипнотизировали его, подобно змее, молча взглянул на Глеба и полушепотом произнес:

— У Каина не было братьев.

— А Авель? — усмехнулся Глеб невесело.

— Он его убил.

— Вот видишь, — поучительно сказал Глеб и повторил задумчиво: — Он его убил. Но ведь он ему ничего не сказал перед смертью. Ничего не предложил. А я предлагаю.

— Это потому, что Каин был умнее, — грустно ответил Константин. — Он знал, что Авель все равно не согласится.

— Но он мог попробовать, — упорствовал Глеб.

— Может быть, — пожал плечами Константин. — Но зато он его и не пытал.

— Глупый, — блеснули белизной из-под раздвинувшихся в улыбке губ Глеба острые зубы с двумя верхними клыками по бокам, по-волчьи выступающими вперед. — И пытку я задумал лишь для того, чтобы спасти мою душу.

— Твою? — удивился Константин. — Ты не ошибся?

— Нет, — покачал тот головой. — Именно мою. Если пытка развяжет тебе язык, то не надо будет убивать тебя. Значит, она спасет меня от братоубийства.

— Хорошо сказано, — удовлетворенно согласился узник. — Ты всегда был очень умен.

— За последние полгода и ты как-то вдруг поумнел, — парировал Глеб и пояснил: — К своему несчастью. Согласись, что два умных князя на одной земле никогда не уживутся. Наш пращур Владимир поставил на мечи Ярополка[62], а его сын Ярослав обязательно сделал бы такое же с Мстиславом, если бы смог[63].

— Но ведь победил Мстислав, — возразил Константин. — И он не убивал своего брата.

— Потому что тот далеко убежал, — хмыкнул недоверчиво Глеб. — Когда быстрый заяц уходит от погони, нельзя же сказать, что волк его по доброй воле отпустил.

— Но он его позвал и отдал ему Киев. Сам отдал, — не унимался узник.

— Верно, — кивнул Глеб. — Дабы тот поближе был к нему. Глядишь, и зельем черным извести удастся.

— Но ведь не извел.

— Кто сказал? А может, не вышло, хоть и пытался. Ныне тяжко доказать мое слово, но и на твое тоже видоков нет.

— А Андрей Боголюбский? Он ведь никого не убивал.

— Это так, — согласно кивнул головой Глеб, но последнее слово все равно оставил за собой: — Потому как не успел. Михалка с Всеволодом ранее утекли, чуя смерть.

— Но ведь не убил, — настаивал Константин.

— Не убил, — вновь согласился Глеб и опять все переиначил: — Потому убили именно его.

— Но не братья. Убили бояре. Кучковичи.

— А ты побожишься, что сделали это бояре не по наущению братьев? — И хищные клыки его блеснули еще раз в тусклом багровом свете немилосердно коптящего смоляного факела.

— Так по их повелению Кучковичей и казнили. Странная оплата за такое добро.

— Оплата была за зло. Они убили брата — ближнюю родню. Такое не прощают. Да и ни к чему им видоки живые. Усопшие-то намного лучше. А за добро тот же Всеволод ранее с ними расплатился. Золотом. Да и зачем так далеко вглубь лезть? Ты поближе взгляни, — почти ласково предложил Глеб Константину. — Сыновья Всеволода два года друг на дружку зуб точили и о прошлом лете все ж таки сошлись под Липицей. Славная сеча была. И согнал твой тезка князя Юрия с Владимира. Вон аж где, в Городце поселил.

— И опять скажу — согнал, но не убил, — усмехнулся торжествующе Константин.

— Не убил, — вновь не перечил Глеб. — Стало быть, вскорости его убьют, ежели только сам ранее Богу душу не отдаст. Поверь мне, брате. Князь князю волк. Так издавна было, и так вовеки будет. Жаден человек до сладостей жизни. Делиться ими хоть с кем для него — нож вострый в сердце. А княжья шапка на главе — самое сладкое изо всего, что бывает. Какой уж тут брат на уме.

— И кто же его убьет? Неужто Юрий, которому Константин жизнь подарил? — спросил узник.

— Может, и он, — кивнул, соглашаясь, Глеб. — Но если он, то зельем черным, а не в бою честном.

— Отчего ж?

— Трусоват Юрий для такого. Вот Ярослав, тот сможет как угодно. Этот — настоящий волк. За власть не одному брату в глотку вцепится и уж, как Константин, в живых после победы никого не оставит.

— Но он пока молчит.

— Так одно лето и прошло всего. Куда спешить. Он сейчас в Переяславле раны зализывает и верно делает, — кивнул Глеб, полностью соглашаясь с разумностью нынешнего поведения Ярослава. — Я бы и сам помалкивал. Негоже с раной свежей на новую охоту выходить, ежели особой нужды в том нет. Но вот помяни мое слово — случится беда какая у того же Константина или у Юрия, ежели тот во Владимире сядет, и Ярослав пальцем не пошевелит, дабы помощь оказать[64]. Потому как его черед следующим в стольный град ехать. Быть ему во Владимире рано или поздно, — подумав чуть, Глеб добавил равнодушно: — И дети у него такие же будут. У волков ягнята не рождаются.

Тут Константин вспомнил, что Глеб и здесь угадал. Действительно, согласно неопровержимым историческим данным сын Ярослава Александр Невский кляузничал на брата Андрея, желая спихнуть того с владимирского стола. В свою очередь дети героя Ледового побоища — Андрей и Дмитрий — неоднократно водили свои дружины друг на дружку, стараясь привлечь на помощь еще и татар. Внуки же победителя крестоносцев вовсю поливали гнусной клеветой своих двоюродных дядьев и братьев — тверских князей и тоже потомков Ярослава, из-за чего, а вовсе не из-за выгодного географического положения — от Москвы только до Оки сколько плыть надо, а Тверь сразу на Волге стояла — им и удалось одержать верх. Четырех тверских князей зарезали в Орде. Первых двух по навету Георгия Даниловича, а за других двоих вина на родном брате Георгия — Иване Даниловиче, по прозвищу Калита.

Ему с тоской подумалось: «Неужто Глеб во всем прав? Неужели только подлейший может победить в борьбе? Дудки. Ведь был же Святослав, который даже врага предупреждал: «Иду на вы». Хотя… как раз у него никогда и не было соперников в борьбе за власть. А Владимир Мономах? — всплыло спасительное, и тут же к нему добавилось еще одно имя. — И отец его, Всеволод Ярославич. Он ведь тоже уступил старшему брату Изяславу».

Однако Глеб будто читал мысли узника.

— Ты, может, скажешь про то, какой был добрый сын Ярослава Мудрого, который княжение киевское сам брату отдал? Так и тут причина иная может быть — сил ратных не хватало для сечи, вот и все.

— Он сам его позвал на Русь из ляхов. И пришел Изяслав в Киев лишь с дружиной малой.

— Бывает, — понимающе кивнул головой Глеб. — Вон яблоню взять. Плоды все сплошь румяные, будто солнышко, а поискать — и такое же спелое с нее сорвешь, но зеленое, будто яхонт[65]. Только оно одно-одинешенько с отличкой такой, остальные же иначе глядятся.

— Но потомки именно зеленого яблока нынче во Владимире сидят, — не уступал Константин.

— Сидят, — не возражал Глеб. — Стало быть, семечки его побеги хорошие дали, а на побегах тех выросли… — тут он сделал многозначительную паузу и жестким уверенным тоном закончил, как отрезал: — Сызнова румяные яблочки, — и вновь обнажил белоснежные, слегка влажные, выпирающие вперед клыки: — Думаешь, не ведаю я, почто ты память нашу родовую копать удумал, уверить меня в чем-то добром жаждешь? Мыслишь, будто я тут сопли распущу, обниматься полезу, на груди твоей слезу горячую уроню? — и с упреком продолжил: — Эх ты. Раньше о том думать надо было. До Исад. Порубили бы всех дружно на пиру том, и ныне ты мед хмельной пил бы в светлице чистой за столом широким или девкой услаждался в ложнице княжьей. Ожск твой опять же целый стоял бы, а не в головешках дымился.

Он подошел поближе к Константину и присел на корточки, не спуская с узника своих глубоко посаженных маленьких змеиных глаз. Правая рука его машинально опустилась на земляной пол, нащупала Парамоновы приспособления для пытки, выбрала из них кочергу с расплющенным концом и молча протянула ее палачу. Тот услужливо подхватил протянутый инструмент, метнулся к жаровне и, опустив ее туда, принялся энергично раздувать багряные угли, успевшие подернуться тончайшей серой пленочкой.

— А еще потому ты так охотно говоришь со мной нынче, — грустно произнес Глеб, продолжая гипнотизировать своим гадючьим взглядом Константина, — что боишься. И правильно. Как только закончим беседу нашу, так и к делу приступим. А знаешь, — едва замолчав, вновь начал он, чуть кривя в усмешке тонкие губы, — почему я тоже не спешу? Вовек не угадаешь. Хочешь на спор?

— А на кону что?

— Проиграешь — мой Парамон начнет, помолясь. Выиграешь — отсрочу пытку на то время, пока твой поп десяток молитв не прочтет от начала до конца.

— И ты его не тронешь тогда, — быстро произнес Константин.

Глеб, чуть поколебавшись, весело махнул рукой, соглашаясь, но при этом неприметная искорка коварства все же мелькнула где-то в глубине глаз.

— Быть посему, — пояснил он тут же свою податливость. — Ты все едино не угадаешь. А коли чудо случится, так поп твой мне и не был нужен. Так что я ничего не утеряю. Ну, давай, — потребовал он и уточнил сразу: — Один раз у тебя. Другого нет.

Мысли Константина лихорадочно заметались, не зная, за что уцепиться. Причин для такой неторопливости могло быть сколько угодно, к тому же не было никаких гарантий, что Глеб не соврет, даже если Константин угадает верно. Впрочем, здесь узник почему-то был уверен, что ему скажут правду. Да и выигрыш был очень мал — всего десять молитв. Даже если каждая по пять, пусть даже десять минут — все равно и двух часов отсрочки нет. Так что какой смысл. Но почему же его братец так уверен, что он никогда не догадается? Значит, причина необычная, а может быть, и парадоксальная. И вновь сразу несколько ответов пришло в голову, но ни в одном из них Константин не был до конца уверен.

— Я уже устал, — капризно протянул Глеб. — Сроку тебе даю до окончания молитвы. Чти, поп, «Отче наш».

«Совсем короткую молитву, гад такой, выбрал», — мелькнуло в голове узника, а отец Николай дрожащим голосом принялся медленно, нараспев, произносить вслух слова молитвы, которые, в свою очередь, изрядно мешали Константину в поисках правильного ответа.

— Готово уже, княже, — почтительно прошептал, склонившись к самому уху Глеба, Парамон.

— Да погоди ты, — досадливо отмахнулся от него Глеб. — Не видишь, что ли, — думает братец мой. Мыслит. Хотя тебе, сиволапому, не понять.

— Иди отсель. На угли дуй. Надо будет — покличу.

— Да я что же, — обиженно пожал жирными плечами палач. — Я всегда готов, как повелишь, так и исполню. — И вновь отошел к жаровне.

— И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого, — медленно отчеканил последние слова молитвы отец Николай, и в тот же миг долгожданная догадка молнией вспыхнула в голове Константина.

— Ну так что? — скривились еще больше тонкие губы Глеба. — Я медлю, потому что…

— Боюсь, — произнес Константин.

— Чего ты боишься? — не понял Глеб.

— Я договорил за тебя, — пояснил узник. — Ты медлишь, потому что боишься, — и сразу же почувствовал, что угадал.

От изумления без того узкие глаза Глеба тут и вовсе превратились в маленькие щелочки. Некоторое время он молча буравил ими Константина, расслабившегося от маленького, совсем малюсенького, но выигрыша, затем, не выдержав, разжал рот:

— Но как ты догадался? — и тут же потребовал уточнения: — Боюсь чего?

— Это в спор не входило, — отрицательно покачал головой Константин, на что Глеб досадливо махнул рукой.

— Я проиграл, — и, повернувшись к отцу Николаю, властно крикнул: — Чти десять молитв!

Затем, вновь уставившись на Константина, он бесхитростно развел руками:

— Вот видишь, я слово держу. Но не сидеть же нам молча, ожидая, пока десятая не закончится. Так чего я боюсь?

— Ну, во-первых, дело для тебя новое и мерзкое к тому же. На пиру под Исадами с маху мечом острым наискось брата располосовать, как Святослава, например, куда как легче. Раз и все.

— И сейчас все это пред очами вижу явственно, — кивнул согласно Глеб, пояснив: — Ведь живой я, и душа у меня тоже имеется.

— Имеется, — не стал возражать узник. — Только черная.

Глеб хмыкнул несогласно, но перебивать не стал, и Константин продолжил:

— Иное же дело — брата родного медленно, не торопясь, примучивать[66]. Да чтоб с чувством все, без суеты, без спешки ненужной. С передышками, — он чуть не сказал «с перекурами», но вовремя поправился. — На это особый навык нужен. Руку опять же набить надо. Ведь любое дело, пусть трижды паскудное, оно умения требует. А где его взять, коли ранее такого никогда не делал. Вроде бы в князьях ходил.

— А ныне?

— Ныне в катах, — отрезал Константин.

— И все? — почти ликуя, спросил Глеб.

— Нет.

— Что же еще?

— А еще то, что ты сам себя боишься. Вдруг по душе тебе это придется, в усладу ей станет. Сам-то ты себя Каином никогда не считал и не величал. Всегда оправданье содеянному находил. Вон, даже ныне, собираясь меня пытать, и то нашел, на что сослаться. Здесь же, коли ты радость почуешь, навряд ли сыщешь хоть самый малый лаз, дабы в него стыдливо заползти, как гадюка болотная, от самого себя прячась.

— Ишь ты как загнул! — крутанул головой Глеб, но от дальнейших комментариев отказался, лишь сердито буркнув в сторону отца Николая: — Эй, отец! Ну-ка, потише! Мудрым речам мешаешь, — и одобрил сразу же: — Вот так. А еще лучше и вовсе шепотом, — после чего тут же попросил Константина: — Излагай далее, братец.

— Да я уже все сказал, — пожал тот плечами. — Одно лишь забыл, — и поинтересовался: — Путь твой будущий ведом ли тебе самому?

Глеб виновато пожал плечами:

— Откуда же нам, глупым да убогим, об этом знать. Такое только перед смертью открывается, вот хоть тебе, к примеру.

Константин вздрогнул от столь явного намека если это вообще можно было назвать намеком, но, тем не менее, продолжил:

— А он у тебя таков. Ныне твое последнее испытание будет от дьявола. Казнь моя медленная. Коли пройдешь его достойно, тот в награду твою душу пред тобой же и откроет. Всю вывернет, на самое донышко заглянуть дозволит.

— Ты же сказал, будто черная она у меня. Какой интерес туда глядеть? — хмыкнул Глеб. — Чего такого я увижу.

— Верно я сказал, — согласился Константин. — Вот мрак ты этот свой и увидишь. Сплошную черноту. Бездну. Попытаешься вглядеться, чтобы хоть что-то узреть, но не сможешь. И очей отвести в сторону тоже не сумеешь, ибо манит тебя эта бездна. И долго ты в нее заглядывать будешь, дьяволу на потеху. А потом сама бездна в тебя заглянет. И страшен будет ее взгляд, ибо не в силах человека вынести то, что пока не дано ему Богом…

Гадючьи глазки буравили Константина, ввинчиваясь, впиваясь в него зло, и, наконец, Глеб, не выдержав, истошно заорал, вскакивая на ноги:

— Довольно!

Тут же он повалился назад на земляной пол, с испугом пролепетав, растерянно глядя на Константина:

— А я ног не чую вовсе.

— Отсидел, поди, — усмехнулся тот.

Глеб будто отрезвел. Уверенно вытянув ноги вперед, давая время восстановиться кровообращению, он откинулся слегка назад, опершись на руки, и задумчиво произнес:

— Вишь ты, как оно все завертелось. А я ведь, брате, еще с весны засомневался. Подменили младшего моего, думаю.

Настала пора вздрагивать от неожиданного изгиба Глебовой мысли Константину, а будущий палач продолжал:

— Мед хмельной потребляет, да еле-еле. Девка ядреная идет мимо, а ты и не глянешь в сторону ее. На охоту ездил последний разок аж в студенце самом. Из слуг да дворовых своих хоть бы одного зашиб. За всю пору ни единого разочку не только изувечить кого или прибить слегка, для острастки, даже рукой не тронул. Да какое там рукой, перстом не ткнул. Опять же сыновец[67] мой Святослав от ученья тяжкого не бегает, как ранее. Пытаю его как стрый: «Скажи, чего это ты так умучиваешься, читая Библию или иную какую книжицу?» Он же степенно ответствует, что князь-батюшка так повелел. Опять же невесть кого без роду-племени привечать стал. Один гусляр чего стоит. Воев в дружину чуть ли не из канавы подбираешь. Да что там. Чтобы все перечесть, — махнул он рукой досадливо, — перстов на ладонях не хватит.

— А ты на ногах еще добавь, — посоветовал Константин.

Глеб шутку понял и, странное дело, почти не обиделся. Даже продолжить ее попытался:

— Так неудобно. Как счет вести, так разуваться надо. А надумал я вот что, — вернулся он к своей мысли. — Собрал я все перемены, что с тобой случились, воедино и понял — не может человек так перемениться, да еще за столь краткий срок. Это ведь не молния какая на единый миг сверкнула, ан глядь — а ее уж нет. Стало быть, ты… — и вдруг резко, без малейшего перехода, повелительным тоном приказал: — А ну, перекрестись! — и отпрянул слегка, наблюдая за реакцией Константина, но когда тот спокойно и уверенно осенил себя крестом, сокрушенно протянул: — Стало быть, ты не сатана, — и расстроенно вздохнул: — А жаль.

Однако чуть погодя лицо его вновь оживилось и приняло эдакое лукавое выражение, напоминая забавного чертика из мультика по пушкинской сказке. Только в отличие от нее, помимо бесенка с попом, которые были и здесь, и Ивана-дурака, на роль которого Константин самокритично ставил себя, тут присутствовал еще и палач. Взаправдашний. Совсем не веселый, хотя и набожный. И его наличие делало сказку чуточку пострашнее, больше схожей уже не с пушкинской, а гоголевской. Ну, скажем, с «Вием» или со «Страшной местью».

— Оно ведь может и так статься, что попы врут, будто не в его силах крест на себя наложить, — размышлял вслух Глеб и, расстегнув ворот своей красной рубахи, аккуратно снял через голову золотую цепь с красивым тонкой работы крестом, пояснив: — Может, ты его боишься. Хочешь, сам возьми, дабы он мне защитою не был, хочешь, я пока просто в сторону его метну подальше?

— Брать я его не буду — боюсь руки запачкать, — усмехнулся Константин. — А помехи в нем никакой для меня нет. Так что сказывай, чего тебе от меня надо.

Тот молчал, продолжая как-то странно глядеть на узника. Затем оскалил зубы в радостной улыбке и ласково, почти восторженно заявил:

— Умен ты, порождение тьмы и геенны огненной, да русский человек завсегда тебя обхитрить сможет. Нет во мне теперь боязни той, ибо не брат родной предо мной в оковах железных сидит, но враг рода человеческого. А ему каленой кочергой шкуру прижечь — греха нету. Глядишь, Господь еще и спишет кое-что из содеянного ранее.

Он стремительно вскочил на ноги, метнулся к жаровне, выхватил оттуда кочергу с недобро рдеющим малиновым концом, загнутым перпендикулярно основанию, и, резко шагнув к Константину, с силой прижал раскаленный металл к тыльной стороне левой ладони, которой узник опирался о землю.

От боли у Константина мгновенно перехватило дыхание и потемнело в глазах. Он хотел закричать — и не смог, лишь судорожно хлопал ртом, пытаясь вдохнуть неожиданно ставший тугим, вязким и непослушным воздух, но это никак не удавалось. Из глаз рекой лились слезы, которые было бесполезно удерживать. Тьма, невзирая сразу на четыре факела, торчащих в стене и полыхавших вовсю, по-прежнему царящая в углах подземелья, вдруг угрожающе стала надвигаться со всех сторон на бедного узника. Остро и нестерпимо противно пахнуло паленой кожей, сожженными волосами и поджаренным мясом. Легкое его потрескивание гремело в ушах громовыми раскатами. Константин хотел выдернуть руку, но не смог — Глеб был достаточно силен. Тогда он, изловчившись, пнул его ногой прямо в живот. Мощь истощенного недельным полуголодным существованием узника была далеко не та, и удар больше напоминал увесистый толчок, но добровольному палачу, никак не ожидавшему подобной прыти от Константина, этого вполне хватило. К тому же, отлетев, тот приземлился не куда-нибудь, а прямиком на каменную лестницу и весьма неудачно. Ребро одной из ступенек чувствительно соприкоснулось с более хрупким княжьим, а ребро другой не пожелало вежливо подвинуться в сторонку и упрямо осталось на месте, неуступчиво и сухо встретив спикировавшую на нее правую ягодицу. В довершение ко всему правым локтем князь с маху ударился о камень. Словом, в течение десяти ближайших минут для пытаемого наступил небольшой перерыв, во все время которого раздавались громкие стоны и вопли неудачливого палача.

Когда Глеб, наконец, выпрямился и встал, слегка пошатываясь и опираясь злосчастной кочергой о ступеньку, лицо его напоминало маску воплощенного гнева. В глазах, устремленных на Константина, не оставалось уже ничего человеческого — лишь звериная ненависть и ярость полыхали в них. С каким-то диким нечленораздельным воем он накинулся на полулежащего узника и принялся нещадно избивать его, стремясь наносить удары как можно чаще и как можно сильнее. Он не видел, куда именно бьет, да это его и не интересовало. Утолить звериный голод садиста могла только усталость, которая и наступила спустя некоторое время.

Удовлетворенно вздохнув, Глеб осторожно — правая часть седалища еще болела — присел вновь на лестницу. Пристально разглядывая беспомощно лежащее у стены тело Константина, он довольно хрюкнул, тщательно высморкался и небрежно бросил окончательно остывшую кочергу перепуганному донельзя Парамону. Таким тот своего князя еще не видел и искренне надеялся в дальнейшем больше и не увидеть никогда. Уж больно страшной была эта подлинная звериная морда, которая так внезапно проступила из-под благообразной личины, столь резко отброшенной сегодня в сторону.

Вдруг внимание Глеба привлек отец Николай, стоящий на коленях и продолжающий читать очередную молитву. Руки священника были не сложены ладонями и не прижаты к груди, как это обычно делалось, а приподняты вверх в каком-то отчаянном призыве к Всевышнему.

— Мне уже не нужны твои десять молитв, дурак! — крикнул он ему, но отец Николай, не обратив на этот окрик ни малейшего внимания, продолжал громко взывать к небу.

— Ну и чти себе, — буркнул Глеб раздосадованно, но спустя несколько секунд прислушался к словам, и знакомые искорки бешеного безумия и ярости, угасшие было от перенасыщения, вновь стали загораться в его гадючьих глазках.

— Нечестивые не пребудут пред очами Твоими: Ты ненавидишь всех, делающих беззаконие. Ты погубишь говорящих ложь, кровожадного и коварного гнушается Господь, — и, усилив голос, указывая левой ладонью на сидящего Глеба, отец Николай продолжил: — Осуди их, Боже, да падут они от замыслов своих! По множеству нечестия их, отвергли их, ибо они возмутились против Тебя[68].

— Ты что, не слышишь меня? — вновь окликнул его Глеб. — Я же ясно повелел тебе заткнуться!

И вновь его повеление было самым решительным образом проигнорировано. Слова молитвы продолжали ложиться одно на другое. Они были солидны и тяжелы, незримо материализовались в пространстве и увесистыми кирпичами выстраивались в некую лесенку. Только в отличие от той, на которой сидел Глеб, вела она не вниз, а вверх, и, выложив очередной ряд из этих кирпичиков, священник как бы влезал на него и продолжал выстраивать следующий:

— Восстань, Господи, Боже мой, вознеси руку Твою, не забудь угнетенных! Зачем нечестивый пренебрегает Бога, говоря в сердце своем — Ты не взыщешь! Ты видишь, ибо Ты взираешь на обиды и притеснения, чтобы воздать Твоею рукой! Сокруши мышцу нечестивому и злому, так чтобы искать и не найти его нечестия![69]

— Та-а-ак, — протянул Глеб зловеще и подошел поближе к священнику, встав прямо напротив его. — Так ты не хочешь замолчать? — почти ласково переспросил он и вновь не услышал ответа. Точнее, отклик на княжье повеление в какой-то мере последовал, но опять-таки через молитву:

— Внемли мне, и услышь меня! Я стенаю в горести моей, и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого, ибо они возводят на меня беззаконие и в гневе враждуют против меня[70].

— А я думал, что мой голос как у князя, а он говорит — врага. Кому верить? — недоуменно вопросил Глеб съежившегося от страха возле жаровни Парамона и, вновь поворачиваясь к священнику, ловко пнул его острым носком сапога, целясь в пах. Судя по разом скорчившемуся у стены телу, удар пришел точно в это место. Однако стон очень быстро сменился торопливым хриплым шепотом:

— Да найдет на них смерть. Да сойдут они живыми в ад, ибо злодейство в жилищах их, посреди их[71].

— Какой упрямый, — сказал с небольшим восхищением в голосе князь и, норовя угодить по ребрам, нанес еще несколько ударов ногами. Слово молитвы прервал стон. Он длился несколько дольше, чем в первый раз, и Глеб, удовлетворенно кивнув, уже собрался отойти, чтобы вновь заняться Константином, который начал понемногу шевелиться, приходя в сознание, как вновь услышал шепот священника.

Громко говорить от сильных болей в теле тот уже не мог, но шептать ему пока еще удавалось достаточно громко и отчетливо:

— Дождем прольет Он на нечестивых горящие угли, огонь и серу; и палящий ветер — их доля из чаши[72].

— Вот ведь какое странное искушение Господь мне нынче посылает, — сокрушенно покачивая головой, обратился Глеб к палачу. — Взять да и отрезать не в меру длинный язык у одного из служителей Божьих. Ты сам об этом как мыслишь?

Парамон не думал никак. Губы его тряслись от нестерпимого ужаса, поскольку палач Глеба при всей своей жестокости был чрезвычайно набожен, регулярно ходил в церковь, причащался и исповедовался, и к тому же не забывал жертвовать на ее нужды немалые суммы. Словом, с Богом, который в его понимании был неразрывно связан, слит воедино с церковью, он до сих пор, как ему казалось, жил в мире и согласии, а тут… Но за него ответил отец Николай. С неимоверными усилиями он пытался приподнять свое избитое тело, шепча:

— В искушении никто не говори: «Бог меня искушает», потому что Бог не искушается злом и Сам не искушает никого. Но каждый искушается, увлекаясь и обольщаясь собственной похотью[73].

— Пусть будет так, что я сам искушаюсь, — почти весело уступил Глеб и, глядя с ненавистью на оказавшегося столь непокорным служителя Божьего, посуровевшим голосом отрывисто бросил Парамону: — Гвозди мне и молоток!

Видя, что палач мешкает, просительно и жалко глядя на князя, он прикрикнул:

— Ну! Живо!

Многолетняя привычка к безусловному повиновению вместе с ужасом при виде таких самолично учиняемых зверств сыграли свою роль, и вскоре Парамон уже держал в трясущихся руках гвозди и молоток, боязливо протягивая их Глебу. Тот глянул на них придирчиво, хмыкнул удовлетворенно, оставшись доволен осмотром, и приказал:

— Их пока у ног моих оставь, а сам подсоби служителю Божьему подняться. Видишь, сил не хватает попу, — и распорядился вдогон: — Да к стенке его прислони, чтоб не завалился.

Затем он медленно нагнулся, выбрал два самых длинных, сантиметров по двадцать, гвоздя, в другую руку взял молоток и шагнул вперед, скомандовав палачу:

— Руку его правую подними в сторону и прислони к стене покрепче. Вот так и держи.

После чего он деловито, будто всю жизнь только этим и занимался, прислонил острый гвоздь к запястью руки отца Николая и принялся точными сильными ударами молотка прибивать его.

Священник не кричал. Он лишь сдавленно охнул, из глаз его непроизвольно брызнули слезы от нестерпимой боли, но крик усилием воли удерживался где-то там, в глубине груди.

— Больно? — участливо осведомился Глеб, когда уже завершил свой труд и вогнал гвоздь чуть ли не по самую шляпку. Не дождавшись ответа, он порекомендовал заботливо: — А ты потерпи, отче. Господь терпел и нам велел. А чтоб духом возвыситься, вспомни про страдания Христа на кресте. Я тебя, правда, к стене прибил, ну тут уж извини, нет под рукой у меня ничего такого. К тому же, поучительно заметил он, — ежели бы я тебя к кресту прибил, то ты возгордиться бы мог, а это грех смертный, особливо для священнослужителя.

Повернувшись к Парамону, он коротко приказал:

— Левую руку!

Сил сопротивляться у отца Николая почти не было, но и тех, что оставались, вполне хватало, чтобы успешно противодействовать трясущимся рукам палача.

— Экий ты немощный, — досадливо крякнул Глеб и, крепко ухватив руку священника, без особых усилий преломил слабое противодействие отца Николая.

— Теперь так и держи, — распорядился князь-палач, установив руку священника в нужном положении. И вновь тонким неприятным звуком отозвалась кость, пробиваемая железным гвоздем. Впрочем, все это заглушалось звонким ударом молотка по металлу.

Закончив работу, Глеб отер рукой выступившую на лбу испарину и отошел на пару шагов назад, чтобы полюбоваться итогом своих трудов.

— И язык не отрезал, а видишь — молчит, — назидательно заметил он скорчившемуся у стены Парамону, который был уж не в силах даже отодвинуться от пригвожденного к стене тела. — Стало быть, по-моему вышло, — удовлетворенно кивнул он, но в этот миг вновь раздался отчетливый шепот священника:

— Да не скажет враг мой — я одолел его. Да не возрадуются гонители мои, если я поколеблюсь[74].

— О-о-о, — озадаченно поднялись вверх брови Глеба. — Сызнова заговорила ослица Валаамова. Ну-ну. Стало быть, надо к ногам переходить. Или по-хорошему замолкнешь? — сделал он попытку договориться.

Непонятное, загадочное упорство священника, поначалу так взбесившее князя, теперь постепенно начинало вызывать некий суеверный страх. К тому же мужество, с которым отец Николай перенес пригвождение рук, тоже не могло не внушить невольного уважения к стойкости пытаемого.

— Так как, сам утихнешь? — еще раз переспросил он, стиснув зубы и заранее чувствуя, что добром договориться не удастся, а стало быть, придется либо признать собственное бессилие перед этим фанатическим упорством, либо идти до конца, занявшись ногами, чего ему уже как-то не очень-то и хотелось.

— Объяли меня муки смертные, — шелестело с уст священника еле слышно, но в то же время очень отчетливо. — И потоки беззакония устрашили меня. Цепи ада облегли меня и сети смерти опутали меня[75].

— Жаль, — сокрушенно вздохнул Глеб и буркнул нерешительно: — Парамон, еще два гвоздя тащи.

Тот не шевелился, привалившись жирной спиной к стене, лишь умоляюще глядя на князя.

— Ты что, не слышишь меня?! — напустился Глеб на палача. — А то и тебя за уши приколочу тут же, рядышком с этим безумным.

Трудно сказать, нашел бы в себе силы Парамон, чтобы оторваться от спасительной стены и выполнить повеление князя, но тут раздался голос Константина:

— Остановись, Глеб. Его кровь тебе Господь никогда не простит.

— А ты что, вестник Божий? — мрачно осведомился Глеб, поворачиваясь к очнувшемуся брату. — Архангел Гавриил?

— Не делай этого, — вновь потребовал Константин слабым голосом.

— Ишь сам еле-еле языком шевелит, а туда же. Указы раздает, — усмехнулся Глеб и хитро поинтересовался: — А коль остановлюсь, расскажешь про то, что мне надо.

— Расскажу, — с тяжким вздохом согласился узник.

— Вон как? — Брови Глеба от удивления поднялись высоко-высоко. Он и впрямь не ожидал такого поворота событий. То запирался братец, молчал упрямо, что бы ему ни сулили плохого или хорошего.

И муки не устрашили его, и всевозможными наслаждениями подкупить не удавалось, а здесь… Но надо было пользоваться моментом, и тут уж было не до рассуждений и не до анализа.

— Отвечай тогда, — распорядился он. — Что, да как, да почему. Расскажешь все, тогда и прибивать не стану.

Константин отрицательно покачал головой:

— Поначалу гвозди у него из рук вытащи. Тогда и разговор будет.

— Ишь ты какой, — улыбнулся Глеб криво. — А ну как обманешь?

— Не обману, — тяжело вздохнул Константин.

— Нет, — отрезал Глеб. — Либо излагай, либо мы с Парамоном сей миг к его стопам приступим.

— Бумагу давай, — распорядился узник, чувствуя, что настоять на своем не получится.

— Кого? — не понял Глеб.

— Пергамент, — тут же поправился Константин. — Да чернил с перьями.

Еще полчаса ушло на разъяснение технологии отливки пустотелых болванок. Очень подробно, припомнив Минькины пояснения, Константин указал все размеры у выемок и прочего.

Уходил Глеб очень довольный, хотя и не получив окончательных разъяснений, для чего нужны такие точности в замерах, однако отца Николая освободить от гвоздей, прочно удерживающих запястья священника, отказался.

— Я чувствую, что это лишь половинка дела, — пояснил он перед уходом. — Посему ноги не прибиваю, как обещал, а вот с руками обождать надо. Пусть раньше мои кузнецы по твоим каракулям пробу сработают.

Отец Николай, очнувшийся от глухого стука захлопнувшейся за палачами тяжелой входной двери, простонал:

— Почему пытку ироды оставили? Неужели ты им сказал все требуемое?

— Я только про отливку болванок говорил, — пояснил Константин.

— Все равно. И тем зло в мир этот внесешь, коего и без того в нем с избытком, — упрекнул священник.

— От болванок зла не добавится, — попытался успокоить его Константин, — а порох я им не выдам.

— И выдавать не надо. Сам говорил, что он давно в Китае изобретен. Неужели Глеб не додумается, какую начинку туда насыпать?

— Не успеет, — мрачно пообещал Константин. — Ратьша вот-вот штурм начнет.

— А если тот чрез тайный ход уйдет? — не сдавался священник. — Всеми святыми заклинаю, хоть про порох ему не говори.

— Да не смог бы я смотреть спокойно, как они тебе в ноги гвозди вколачивают, — хрипло выкрикнул Константин. — Не смог бы, да и все тут. Жаль только, что я раньше не очнулся, перед тем как они над твоими руками измываться стали. Сильная боль, да?

— Как кость ломали, плохо было. А теперь уже обвык малость, — попытался скрыть истинное положение вещей священник. — Жаль только, что гвозди не ржавые были — совсем новые почти, — выдохнул он сквозь сомкнутые зубы.

— Почему жаль? — не понял Константин.

— От ржавых заражение крови было бы, — пояснил буднично отец Николай. — Конец-то у меня один, да с заражением я бы к нему пришел быстрее. Но, видно, уж такова воля Божья, чтоб подольше помучился.

— Думаешь, и это тоже он послал, — усомнился Константин, кряхтя и пытаясь примостить свое избитое тело поудобнее.

— А кто же?

— Ну, например, дьявол, — предположил князь.

— Слишком много чести для слуги тьмы, — слабо улыбнулся отец Николай и попытался обнадежить Константина: — Верь, сыне, что все содеянное с нами не напрасно, и воздастся тебе.

— Лишь бы поздно не было, — хмыкнул тот недоверчиво. — Иначе придет эта рука Господня и устроит нам Варфоломеевскую ночь.

— Рука Господня такой грязной быть не может, — мягко, но настойчиво возразил священник. — Орудие Господа — куда ни шло. Но, скорее всего, даже не это, а так, — забывшись, он хотел пренебрежительно махнуть рукой, но едва пошевелил ею, как новая полноводная струя свежей боли огромной волной захлестнула его мозг, и Николай, издав короткий стон, вновь потерял сознание.

После безрезультатных окликов, на которые не последовало никакого ответа. Константин наконец понял, в чем дело, и тоже замолчал, постепенно погружаясь в спасительное забытье, где не было места ни подвалу, ни палачам, ни боли, ни пыткам.

А пока узники спали, к стенам города не спеша приближался одинокий всадник. И чем ближе становились ворота Рязани, тем медленнее шел конь, все время придерживаемый мрачнеющим на глазах наездником. Он выезжал из шатра Данило Кобяковича почти радостный, потому что лекарка и впрямь уже была у них и по просьбе благодушно настроенного Ратьши — сам Хвощ не осмелился бы обратиться впрямую — быстро изготовила необходимый состав. Кто знает, что туда подмешала черноглазая, но уже спустя каких-то десять-пятнадцать минут боль прошла совершенно.

Зато результат самих переговоров оказался нулевым. Честно говоря, ни на какой иной боярин и не рассчитывал. О том, что Святослав малолетний в порубе у своего отца был, он отлично знал. Что он им понарассказывать успел — тут за предсказанием и к бабке-шепталке ходить не надо. Ну а ведьмачка, небось, еще пару слов добавила и все на ту же тему. Недаром она, еще в Рязани будучи, спину князя Глеба гляделками своими черными прожигала. Хвощ-то, чай, не дурень криворотый — заметил. Самому князю он ничего говорить, понятное дело, не стал. С ним в последнее время вовсе ни о чем говорить невозможно. А вот если бы на себе ее подобный взгляд учуял — ни в жизнь лечиться не стал бы. При таком отношении к больному со стороны лекаря к погосту значительно ближе, чем к выздоровлению.

Словом, Ратьша изрек, как отрезал: он с дружиной, варягами и половцами лишь тогда от города отойдет, когда князь Глеб своего брата из поруба достанет и им на руки отдаст. И срок жесткий — до заката солнца. Ну а ежели нет, то воевода сразу честно заявил, что град сей, в коем такие богопротивные дела творятся, очистить от скверны лишь Перунов огонь подсобить сможет и сам Ратьша уж как-нибудь да поспособствует тому.

Коли же князь Глеб и впрямь душой за своих смердов, купчишек, ремесленников и прочий градской люд душой болеет, то пусть воев своих за стены выводит. В честном бою и решится, на чьей стороне Господь Бог.

И не помогли Хвощу ничуточки тайные намеки на то, что, душой болея за дружину свою, услыхав звуки рогов боевых, от волнения сердечного Константин в одночасье с животом распроститься может. Лишь посуровел еще более старый Ратьша, огненным оком своим блеснул гневно и потребовал, чтобы Хвощ слово в слово князю своему передал. Дескать, он, воевода Константинов, человек старый, грехов на его душе изрядно скопилось и еще один пред возможной скорой кончиной не так уж сильно его отяготит, а Евангелие святое он запамятовал, ибо давно не читал. Зато в детстве поп его хорошо учил, и строки из Ветхого Завета он, Ратьша, намертво зазубрил, которые гласят: «Око за око, кровь за кровь, смерть за смерть». И ежели князь Константин волей Божьей и еще кое-чьей помре в одночасье — «кое-чьей» он еще и подчеркнул эдак иронично, — то воевода на мече роту даст, что вскоре во всем Рязанском княжестве кроме Святослава-отрока да еще Ингваря младого более ни единого князя не останется в живых. А Хвощ знал — слово у Ратьши твердое, по крепости разве что с булатом кованым сравниться может, да и то добрая сталь супротив того слова, что трава супротив острой косы смерда.

За такие вести по нынешним временам и живота лишиться можно. Было над чем помыслить Хвощу. Однако обошлось все как нельзя лучше, ну просто на удивление благополучно. Скорее всего, потому, что князь Глеб ничего иного и не ожидал, а стало быть, все неприятные известия воспринял как должное. Но была и еще одна тайная причина, о которой Хвощ не ведал. Пока боярин вершил свое неудачное посольство, черная душа князя-братоубийцы была обильно смазана мерзко пахнущим маслом удовлетворенного садизма — он только что вышел из главного поруба, в коем ниже боярина по чину никто не сиживал. Вволю насладившись пытками своего брата Константина, а на десерт и отца Николая, он выбил, наконец, обещание помочь в изготовлении тайного страшного оружия и даже нес на груди корявый рисунок будущей болванки, тут же кое-как накарябанный слабой, дрожащей после прижигания железом рукою брата.

Потому и Хвоща он выслушал на ходу, краем уха. Было не до того — князь торопился к своим кузнецам. Народец подобрался у него первостатейный, один другого лучше. Более того, если бы со всей Руси собрались лучшие мастера железных дел потягаться, кто из них в своем деле больше познал и постиг, Глеб уверен был, что и тут они в грязь лицом бы не ударили. Напротив, вознесли бы своего князя и град его стольный выше всех других, ибо им здесь иначе и нельзя. Как-никак Рязань на самом краю, рядом со степью дикой стоит, а против лихих половецких воев бронь добрая нужна.

Ежели кто, дабы побыстрее меч сковать, промашку какую допустит, в другой раз к ковалю-халтурщику и не подойдет никто. Да это еще в лучшем случае. В худшем же побратим погибшего воя к кузне подъедет и с маху половинку меча перерубленного или кусок брони дощатой прямо к воротам приклепает. Этот страшный знак означает, что по вине коваля погиб в схватке удалой вой храбрый. Правда, последний раз такое было годков пять-шесть назад и не потому, что с половцами замирье давно, а просто слава у Рязани такова. Суров сей град к ковалям, принимает лишь стоящих, к делу привычных, ради быстроты изготовления брака в работе не допускающих.

«Еще поглядим, кто кого одолеет, — почти весело думал Глеб, торопясь к ним. — Против такого оружия ни одной дружине не сдюжить».

Одно лишь ему странно было. Пытка самого Константина ничего не дала. Шипела возмущенно прижигаемая плоть брата, орал тот истошно что-то несуразное, сопротивляться пытался да бранил Глеба срамными словами на чем свет стоит — и все. А как дошло до священника, то тут же все и выдал.

«Это славная мысль мне в голову пришла, — думал с ликованием князь Глеб. — А ведь не зря люди мудрые говорят, будто ближе к смерти человек все больше о душе задумывается, вклады церкви делает, дары монастырям подносит, а о мирском, суетном забывает. Константин же и впрямь к ней, старухе безносой, ближе некуда, вот и позаботился о душе своей многогрешной, спасая служителя церкви от тягостных телесных испытаний». Мысли его тут же плавно перешли к отцу Николаю, который, по глубокой убежденности князя Глеба, целиком и полностью, впрочем, как и сам Константин, был виновен в своих несчастьях.

В самом деле, нет чтобы взять этому дураку, ныне сидящему в порубе, пример со своего духовного руководства в лице епископа Арсения. Услышав о лютом смертоубийстве, старый епископ пусть и не поверил до конца Глебовым объяснениям, так хоть вид сделал и перепроверять их не стал. Правда, сразу после услышанного он вовсе расхворался и с подворья своего не выходил. Зато этот духовник новоявленный, появившийся невесть откуда и тут же прилепившийся к Константину, никак и впрямь захотел, чтобы его в сан мученика после смерти возвели.

Ишь приперся из Ожска в Рязань проповедовать, будто своих попов здесь нет. Ну ладно бы, о смирении речь вел или, как в первый день, возле храма Бориса и Глеба, обращаясь к князю, вышедшему после обедни, к милости призывал, хотя тоже дерзко и с намеком. Так нет же, спустя уже двое суток откуда-то узнал он о настоящем положении дел и не догадался промолчать. Напротив, в обличения кинулся. Сам-то князь Глеб не слыхал их толком, и слава Богу. Не сдержалось бы сердце ретивое, снес бы дерзкому голову с плеч на глазах у всего люда рязанского, а это негоже. Народец нынче и без того все больше пасмурный ходит, а того не понимают, что чем больше Рязань возвеличится, тем им же самим лучше будет во сто крат.

С этими мыслями он и взошел на подворье к Архипу, самому знаменитому из всех ныне живущих на Рязани ковалей, уже пожилому, но не утратившему своего легендарного мастерства.

Однако через несколько часов его энтузиазм несколько спал, и настроение вновь стало ухудшаться. Он понял, что Константин выдал ему далеко не все секреты. Полые болванки непременно должны быть чем-то заполнены, а про это братец умолчал.

«На Ратьшу надеется, — хмыкнул он зло. — А может, и не зря, — тут же пошла вторая мысль, но он отмахнулся от нее пренебрежительно. — Ничего. За день-два им Рязани ни в жизнь не взять. Успею. Правда, если только уже сегодня все до конца из этого упрямца выжму».

Ровно в полночь передышка для узников завершилась. С могильным скрипом, уподобясь входу в склеп, дверь в поруб открылась, и в подвал вошел Глеб. Его верный Парамон, неизменно сопровождающий рязанского князя, вновь держал на вытянутых руках жаровню, наполненную свежими углями, рдеющими густой вишнево-кровавой краснотой.

* * *

Едина просьбишка малая бысть у князя Глеба, дабы покаялся брат его нечестивый во грехах тяжких, но отвергаша Константин во гордыне бесовской все мольбы жаркия и повелеша князь Глеб, повинуяся свому сердцу доброму, дати тому седмицу на раздумье, а дабы диавол не смущаша, отвели Константину по княжому повелению комору просторну, в коей чисто и тепло бысть. Сам же княже Глеб брата своего не забываша и ежеден заходиша к тому, дабы помолитися вместях за спасение его души многогрешнай.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И бысть тут Константину муки тяжкия, и глад, и хлад. И терзаша его тело белое нещадно князь Глеб, аки злобный дух. И жег его железом каленым, и прутья втыкаша, и иное непотребство чиниша. А услыша глас откровения с уст отца Николая, кой к милосердью взываша неустанно, повелеша гвоздьми в шесть вершков длиной прибити оного слугу Божьего к стене. И распяша слуги Глебовы отца Николая аки Христа, и вбиша четыре гвоздя. По одному в длани, коими он мучителей своих благословил с покорством, и по одному — дабы он и ступити не возмог. Но бысть ангелы светлые о ту пору близ распятого и, слезу ему горючую утираша, молили — терпи, отче, како сам Христос терпел оное.

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Для меня представляется загадочным и тот факт, который, правда, фигурирует далеко не во всех летописях, но по здравому размышлению, скорее всего, и впрямь имел место в действительности. Заключается он в следующем: почему Глеб не убил Константина сразу же, едва тот оказался в его власти. Возможностей было хоть отбавляй, но, тем не менее, он оставляет брату жизнь.

Вывод напрашивается сам собой: ему что-то от него было нужно. Гадать, что же именно, можно бесконечно долго, однако простая логика подсказывает три возможных варианта. Наиболее вероятен первый. Под предлогом судилища над князем-братоубийцей Глеб хочет созвать в Рязань юных княжичей, оставшихся без отцов, и продолжить кровавую расправу.

Известно, что он действительно послал гонцов к князю Ингварю, сыну погибшего Ингваря, но тот из-за болезни задержался с приездом.

Второй допустимый вариант: шантажируя семьей, заставить Константина публично покаяться перед казнью на площади в братоубийстве и тем самым окончательно обелить свое собственное имя в глазах жителей Рязани и перед соседями-князьями.

Третья версия наименее реальна, хотя так же, как и две предыдущих, имеет свое право на существование.

Вполне вероятно, что каких-то определенных успехов в области создания того же огнестрельного оружия гениальный мастеровой Михалка уже добился, и князь Глеб хотел все это узнать. Но при чем тут его брат? Не проще ли и логичнее взять того же Михалку к себе на службу, тем более что все люди Константина после пленения своего господина были вынуждены еще в Исадах перейти к рязанскому князю.

Словом, историки, которые выдвигают эту гипотезу, на мой взгляд, не в полной мере вникли в обстановку того времени и слишком преждевременно сделали поспешные неубедительные выводы, изрядно отдающие недопустимой легковесностью.

Что же касается пыток, коим подвергался князь Константин, равно как и отец Николай, то они, я думаю, были, прежде всего, моральные, в виде различных угроз. Во всяком случае, трудно поверить в то, что князь Глеб, как говорится в одной из летописей, жег своего брата раскаленным железом и приказал распять несчастного священника, от которого ему и вовсе ничего не требовалось. Может, что-то и было, но это как раз тот случай, когда недобросовестные летописцы раздули из мухи слона, побуждаемые негодованием, основанным в первую очередь на профессиональной солидарности, ведь мучили такого же, как они сами, слугу Божьего.

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 115–117. СПб., 1830.

Глава 16

Тайна Всеведа

Все слышит голос их ужасный,

Что было и что будет вновь,

И грозной воле их подвластны

И гроб, и самая любовь.

А. С. Пушкин.

Доброгнева, едва появившись в стане Ратьши, тут же нашла занятие по душе. К тому же все внимание полководцев сосредоточилось на Святославе — расспросы об отце княжича заняли изрядное время, а ответы мальчика о самочувствии Константина поразили всех каким-то совершенно не детским и даже не юношеским спокойствием и хладнокровием. Более того, обрисованное им положение осажденных, включая примерные запасы пищи и воды, а также количество воинов, их обученность и боевой дух, сделало бы честь наблюдательности любого опытного воина. Святослав, будто опытный строитель, тут же обрисовал Ратьше и Эйнару даже состояние стен и крепостных башен, не забыв упомянуть и о подмеченных им подгнивших бревнах у внутреннего основания одной из самых древних, так называемой Ярославовой, расположенной на стыке южной и восточной стен.

Седой воевода лишь восхищенно покачивал головой, внимательно слушая Святослава и только изредка прерывая его уточняющими вопросами. По окончании же речи мальчика Ратьша положил ему на плечо свою могчую ладонь, для которой и двуручный меч был не больно-то тяжел, и заметил сдержанно:

— Славный сын у моего князя. Любой воевода, которому выпадет воев под твоим стягом вести, за честь почтет служить столь мудрому мужу.

А ответ юнца поразил воеводу еще больше, чем выказанная ранее наблюдательность.

— А я бы полжизни отдал за то, чтобы Господь меня сподобил хоть раз единый в битву жаркую под стягом моего батюшки пойти, — строгим, почти суровым голосом заявил Святослав.

Немудрено, что в такой обстановке девке-лекарке особого внимания уделено не было. К тому же о том, какую важную роль в спасении князя Константина от смерти она некогда сыграла, знал лишь один Вячеслав. Юный восемнадцатилетний сотник с непосредственностью жителя двадцатого века от всей души облобызал девушку, и обе ее щеки от прикосновений тех губ вмиг зарделись сочным малиново-багровым заревом. И хоть девица, согласно нраву своему строптивому, от славного витязя тут же отшатнулась почти сердито, однако же ни слова поперек не сказала, а, напротив, какое-то время глядела на него ожидающе и почти молитвенно, с призывом к продолжению. Но тщетно было ее волнение, не услышал Вячеслав голоса сердца юной девы, а отвлекся, как и все прочие, на княжича Святослава.

Слегка придя в себя, Доброгнева решила приготовиться к грядущим боям. У воина перед сражением меч остро наточен должен быть, в брони дощатой прорехи залатаны, запас стрел в туле пополнен, а у лекарки иное дело. Ей главное, чтобы ворох чистых тряпиц под рукой лежал для перевязки страшных ран, да еще отвары разные наготове имелись, потому как порой горячей незначительное промедление иному ратнику, рудой алой истекающему, и смертью грозить может.

Отвары же заранее заготовить можно лишь при наличии трав да кореньев нужных. На их-то поиски и подалась Доброгнева. И никто из ратников в дружине Ратьши не приметил, как пошла она прочь из стана. Зато это заметили два половца. Переглянулись они понимающе, выждали, пока девка удалилась на изрядное расстояние от лагеря, безопасное для насильников тем, что и самый громкий голос, взывающий о помощи, никому не услыхать, вскочили на своих приземистых лошадок и, истекая похотью, ринулись следом.

Тот, что скакал первым, прямо с коня на нее метнулся, да на его беду Доброгнева в тот миг от шмеля лугового отмахнулась лениво. Вроде бы и малое движение сделала, но и его хватило, чтобы дикарь степной чуток промахнулся и ни с чем повалился на землю. Второй же с коня своего соскочил, но тут и Доброгнева, вмиг сообразив, что именно двум этим образинам нечесаным от нее понадобилось, уже не оплошала. Ловко увернувшись от похотливых объятий, она почти тут же, времени даром ни секундочки не тратя, оказалась близ лошади. Запрыгнув же на нее, тоже не растерялась, поняв, что если к стану Ратьши жеребца направит, то не успеет степной конек ходу набрать, как арканом половецким либо сам изловлен будет, либо наездник его на землю повержен. Стало быть, путь ей один лежит — тот, что никем не перегорожен, хотя он и ведет в противоположную сторону от палаток русских ратников. Туда она коня и направила.

Тот, кто по ее милости безлошадным остался, по первости попробовал наездницу лихую стрелой каленой достать, да, видать, вся сила молодецкая у него внизу живота сосредоточилась, ничего для рук не оставив. Плохо ложились стрелы, то с явным недолетом, а то в стороне, на расстоянии не менее пяти-шести шагов от скакуна, что для стрелка-степняка позор несусветный. А потому тот, хоть и досадовал на девку, оказавшуюся не в меру шустрой, но в то же время и возликовал, что столь досадных промахов, кроме его товарища, никто не заметил.

Второй же степняк, изловив своего жеребца, пустился в погоню, но хоть и худощав был он, по степному поджарым, но все равно тяжелее Доброгневы, а потому при всем своем умении обращаться с конем так и не смог к девице приблизиться. Как было поначалу меж ними метров сто, так и осталось даже после доброго десятка минут дикой отчаянной скачки.

Однако половецкий воин был упрям и настойчив и от погони не отказывался. Раза два ему удалось слегка приблизиться, но стрелы, им пущенные, невесть по какой причине вкривь да вкось ушли и Доброгневу даже не побеспокоили. Тогда он стал готовить свой старый, не раз испытанный аркан. С ним дело лучше пошло. Еще бы чуть, и ушел скачущий впереди него конь с легкой наездницей в глубь дубравы, которая лежала на их пути, но петля из конского волоса, над которой шаман полночи заклятье ловца читал с пеной на губах, на один миг проворнее оказалась. Захлестнула она Доброгневу змеей подколодной, и слетела девица с жеребца своего, да еще при падении ударилась о ствол молодого дубка, недремлющим стражем стоящего на опушке.

Половец оскалил в белоснежной улыбке крепкие зубы, подскакал поближе к неподвижно лежащему телу и, соскочив с коня, подошел почти вплотную к Доброгневе, но последние два шага ему не по силам оказались. Не шли ноги, и все тут. Степной дикарь смотрел на них, пребывая в полном недоумении — вроде бы все в порядке, а шагнуть не в силах. Он вновь поднял свою нечесаную голову и вдруг напоролся взглядом на глубокого старца, убеленного сединами.

Строги, суровы были очи Всеведа, и по тому, как выразительно и многообещающе они взирали на половца, недавний охотник вдруг в одночасье ощутил себя жертвой и рад-радешенек был, когда удалось ему сдвинуться с места и добрести до своего коня. А уж когда он исхитрился вскочить на него, то и вовсе возликовал, побуждая животное пуститься вскачь от этого проклятого места, где явно такие дела творились, которые для простого воина навек останутся тайной за семью печатями.

Доброгнева же очнулась через несколько минут от живительной воды, которой старик побрызгал из своей баклажки на лицо девицы-лекарки. Придя в сознание, поначалу-то она тоже перепугалась, но от седобородого старика веяло столь доброй силой, его понимающие глаза были столь участливы, что все ложные тревоги разум мгновенно прогнал прочь, девушка поняла, что покуда она здесь, в дубраве, никакая напасть ей не грозит.

А спустя какие-нибудь полчаса, не более, она уже вовсю обменивалась со старцем премудростями о разных травах, хотя при этом все больше слушала да переспрашивала, если что непонятно было. И так незаметно за разговорами о лечении пролетело время, что очнулась она, лишь когда лучи заходящего солнца, проходя через густую листву и окрасившись разноцветной радугой, несколько раз подмигнули прощально ее глазам. Но едва она вышла вновь на опушку и уселась на коня, как будто огненная вспышка сверкнула у нее в голове, и вспомнила она лицо старца, давно уже казавшееся ей знакомым. Никогда до сегодняшнего дня не доводилось ей встречаться со Всеведом ни в шумном городе, ни в дремучем лесу, ни на полях-лугах травяных, а все-таки видела она его.

И это виденье, которое предстало перед нею среди черных камней и которое она никак вспомнить не могла, теперь явственно встало вдруг перед глазами. Впрочем, и сейчас неясно было: то ли камни ей давали совет обратиться к этому деду, то ли на что другое намекали уклончиво — кто его знает. Однако утопающий и за малую хворостину норовит ухватиться, коли иной, потолще, вблизи не видит, потому и Доброгнева, особенно не веря, поведала без утайки, какая страшная беда грозит ее князю. Говорила она, робея, как бы не посмеялся старец над ее страхами, посчитав все приключившееся лишь глупым наваждением. Но нет, насторожился седобородый житель дубравы, слушал внимательно, лишь головой кивал сокрушенно да мрачнел с каждой секундой, ликом напоминая грозовую тучу, которая от натуги цвет свой из синего постепенно меняет на фиолетово-черный, пока не разразится шквальным ливнем.

Но еще больше помрачнел Всевед, когда услышал, что князь Константин ныне, подобно мученику безвинному, сидит в порубе у своего родного брата Глеба и еле жив от тягот и мук, учиненных для него извергом единокровным. Вот тут-то и побледнела Доброгнева, поскольку увидела, как в руках деда простой посох, искусно вырезанный из дубовой ветви, постепенно начинает светиться. Свет же этот больше напоминал не алое сияние восходящей зари, не радостный отблеск дорогих камней, в глубине которых причудливо преломляется солнечный свет, а кровавые блики, отбрасываемые погребальным костром. Сейчас-то с умершими все больше по христианскому обычаю прощаются, не пускают пепел на все четыре стороны вольным полетом, а, по-воровски пряча, хоронят бездыханное тело в глубь земли, отчего и обряд этот похоронами стали звать. И все-таки довелось как-то две зимы назад, да и то лишь украдкой, издали, увидеть ей проводы в последний путь охотника, которого Перун захотел близ себя узреть и потому сразил меткой стрелой-молнией.

Шагов пятьдесят отделяли ее убежище от поляны, в самом центре которой беззвучно и мрачно полыхала огромная поленница дров, но Доброгнева все очень хорошо видела. И как жарким пламенем обвивал огонь безжизненное тело, лежащее поверх смолистых ветвей, и как духмяные сосновые клубы дыма отгоняли невидимую нечисть, норовившую перехватить душу, отбывающую в небесные чертоги бога войны. И навсегда запомнила она, как душа эта, отлетая в последний путь, на прощание огладила рдеющим багрянцем суровые лица отца и меньших братьев. Мол, нечего вам грустить, всех нас ввысь дорога ждет, по которой мне сейчас предстоит идти, а вы лучше живите так, чтоб Перун великий и вас удостоил такой чести, пройтись предложил. Но не ласковым было это касание, а сурово-торжественным, соединив в том отблеске и прощальный закатный луч, и жгучий вскрик молнии, и зарево горящего в ночи дома, подожженного лихими татями, и холодный взор звезды, которая в равнодушии своем никогда даже с места не сдвигалась[76].

Но тогда-то все пронеслось всего за один миг, пусть за два, не больше, а посох в руке старца уже с минуту как засветился и до сих пор не угасал. Напротив, все ярче и ярче полыхал он, а под конец рассказа Доброгневы в глубине его побежали какие-то странные извилистые тени. Правда, светились они значительно тусклее, нежели сам посох в целом. Однако лекарка была уверена, что жар, исходящий от этой гладко отесанной палки, который чувствовала даже она, хотя находилась от нее в двух-трех шагах, ничто в сравнении с тем, какой лютый негасимый огонь заключен в темных змейках, медленно, но неуклонно ползущих вверх по его сердцевине.

— Он знает, — удовлетворенно кивнул головой Всевед, бросив на посох беглый взгляд и продолжая свободно держать его в левой руке, как будто не чувствовал нестерпимый жар. — Стало быть, ты всю правду рассказала, нигде истины не порушила, — и ликующим голосом торжественно произнес, обратив свое лицо к августовскому небу, неуклонно продолжающему наливаться чернотой: — Благодарствую тебе, великий Перун, что сподоблюсь я, судя по всему, участвовать в битве со злобным твоим обидчиком! Хвала тебе, небесный воин, за то, что ты своему земному внуку в дар прощальный славного ворога припас.

И тут же с лаской в голосе и в то же время с небольшой долей укоризны заметил смущенной Доброгневе:

— Не ведаю доподлинно, кто именно из пресветлых богов тебя в путь ко мне снарядил, но мнится мне, что не очень-то торопилась ты на него ступить, хотя обо мне узнала много ранее сегодняшнего дня.

Потупившись, девушка не стала скрывать правды, ссылаясь на то обстоятельство, что едва она очнулась, лежащая близ этих камней, как все чудные видения, которые мелькали в ее голове, тут же и забылись ею напрочь. Да и ныне у нее больше ни одного из тех видений в памяти так и не всплыло, не считая лица старика, которому надлежало рассказать обо всем без утайки.

В ответ последовал понимающий кивок.

— Это не мудрено. Сказать по чести, я бы и сам к тому месту близко бы не подошел, ибо сила там дремлет, хоть и небывалая по мощи своей, но буйная и своенравная. Укротить ее никому не дано, зато она любого согнуть и сломать может. И не ведает никто, какого она часа дожидается, дабы воспарить над этим миром во всей своей грозовой красоте, внушая всякому человеку страх и любование в одно время. Однако думается мне, будто ты туда в добрый день угодила, и сдается, что ворог у нас с той силой единый, а если так, то… — он встревоженно поглядел на небо, где пока неярко, но уже поблескивали первые звезды, и предложил: — Поспешать надобно. Так что дозволь мне поближе к холке конской примоститься, да сама меня руками покрепче обхвати. Конек этот и сам по себе резвый, а ежели его попросить, так он и вовсе ход ускорит вдвое.

И впрямь, стоило старику наклониться к конскому уху и шепнуть в него несколько непонятных слов, к тому же произнесенных еле слышно, как жеребец резво сорвался прямо с места. Доброгнева, если бы только не держалась за дедову рубаху обеими руками, уже в первые секунды по инерции кубарем скатилась бы с резвого конька.

Поначалу ей от такой непривычной скорости страшно стало, аж дух захватило, но через какое-то время она уже настолько пообвыкла, что начала даже вопросы задавать впереди сидящему Всеведу. Кое-что, невзирая на явную сдержанность, сквозящую в ответах старца, ей удалось узнать. Немного, правда, но самую главную тайну, свято хранимую и передаваемую из поколения в поколение верховными жрецами Братства Перуновых детей, она услышала.

Всевед никогда не был болтлив, знал цену языку женщины, но в Братстве существовало неписаное правило. Впрочем, они все были неписаные, передаивались из уст в уста, и одно из них гласило: «Если знаешь то, о чем тебя спрашивает человек, принесший весть от богов, ответь правдиво, ибо неведомо, у кого в этих познаниях нужда возникла — то ли у самого гонца, хоть и невольного, то ли у тех, кто послал его. И отвечать надлежит до тех пор, пока на небе ночном луна не появится. Ежели дело в новолуние происходит, то каждую ночь, покуда узенький серпик молодого месяца своей полоской не блеснет».

И хотя Братство их испокон веков было исключительно мужским, но правило-то не оговаривало, что если вестник богов окажется женщиной, то уста надлежит на глухой замок затворить. Впрочем, таких вестников до сегодняшнего дня в жизни Всеведа всего двое и было, да и жили они потом недолго — умирали в одночасье от незримой печати, наложенной на них одним из властных богов словенских. Ибо тяжела и непосильна была ноша, заставляющая все свои жизненные соки вместо многих лет в одночасье растратить, с вестью поспешая.

Потому Всевед даже немного жалел юную девушку и, рассказывая ей свою самую заветную тайну, мало опасался излишней огласки. Уверен был, что жизни ей осталось не более как несколько месяцев, если не дней.

К тому же если все пойдет так, как и должно, то это уже не будет иметь особого значения, и сказ про посох Перунов, который лишь посвященным видится доподлинной своей сутью, то есть копьем, всерьез никто никогда не воспримет. И тем более никто не поверит, что копье это способно как врачевать, так и убивать безжалостно, однако главное его предназначение — послужить смертоносным оружием в беспощадной борьбе со Змеем, несущим мрак и ужас. Именно для того он и был вручен первому из волхвов в далекие незапамятные времена самолично Перуном.

Так ли оно было на самом деле, Всевед, невзирая на свое прозвище, ко многому обязывающее, утверждать наверняка не решился бы. Уж очень много лет с той поры миновало. Сам он, во всяком случае, принял посох от своего предшественника. Было это без малого семьдесят лет назад, когда сухой телом и жадный до чужого добра князь Юрий, прозвищем Долгорукий, упрямо стремился в стольный Киев, но, едва усевшись в старейшем из градов Руси, вновь и вновь был безжалостно изгоняем взашей более удачливыми соперниками. О ту пору много таких дубрав заповедных было — что на Рязани, что близ Мурома, что во Владимиро-Суздальской земле, и верховный жрец Братства имел силу десятикратную в сравнении с ним, Всеведом. Но не уберегся однажды, и случайная стрела вошла ему как раз под сердце. Но смутила тогда молодого волхва не столько нелепая гибель своего предшественника, сколько еще более случайное собственное спасение. Он стоял перед старцем и за один миг до полета стрелы сошел с пути.

Он, помнится, долго горевал оттого, что погиб человек куда более достойный, нежели сам Всевед, едва-едва вкусивший малую толику секретов и заветных таинств, однако был успокоен мудрым словом одного из вековечных старцев, неотрывно сидящих у капища Перунова, ибо сойти с места сил у них уже не осталось.

— Ты не ушел от своей стрелы, — прошамкал беззубый патриарх, с легкой завистью глядя на молодого — едва-едва сорок лет исполнилось — Всеведа, искренне оплакивающего гибель верховного жреца. — От своей стрелы уйти никому не дано. Ныне же тебя Перун подтолкнул, дабы ты не помешал полету чужой.

Лишь после тех слов Всевед успокоился. Правда, потом он опять встревожился, ибо все не было и не было встречи и битвы с лукавым Змеем. К тому же знал он, что если ему такого испытания не выпадет, то посох — копье свое Перун самолично отберет. А тут уж незадачливому волхву не чертоги бога-воина светят, а мрачные покои подземного властелина Чернобога. И уж совсем было настроился Всевед на ужас и тьму, ждущую его после смерти, как вдруг такая радостная весть. Немудрено, что он так возликовал.

Едва они прибыли в стаи, где, несмотря на ночную тьму, царило изрядное возбуждение, как волхв бодрым шагом, будто это не он минутой раньше нещадно бился сухим старческим седалищем о конский круп, направился в шатер Ратьши. Странно, но пропущен он был без слов.

У Доброгневы даже сложилось впечатление, что усатый дружинник, стоящий на часах, вовсе не заметил седобородого старца. Впрочем, пробыл он в гостях у воеводы недолго. Спустя каких-то пятнадцать-двадцать минут Всевед уже вышел из шатра и направился прямиком к стенам Рязани, попутно увлекая с собой Доброгневу. Та в каком-то непонятном оцепенении двинулась следом, даже не спрашивая, куда волхв ее ведет. Впрочем, в этом загадочном столбняке, судя по всему, пребывала не только одна она. На пути у Всеведа были не одни ворота, крепко запертые и охраняемые бдительными дружинниками, но везде он проходил невозмутимо, без малейшего окрика. Старик останавливался перед каждыми воротами буквально на несколько секунд, которых ему вполне хватало, чтобы высоко поднять вверх свою правую руку, держа ладонь открытой, затем прижать ее к своему лбу, после чего переместить еще ниже, в район груди. Тут же либо со скрежетом приоткрывались ворота, либо с легким скрипом какая-нибудь неприметная калитка близ них, и два путника шествовали дальше.

Один лишь раз он задержался чуть дольше. Последнюю дверь, которая вела в поруб, где и томился князь Константин, никто изнутри не открыл. Тогда Всевед дважды взмахнул посохом, перечертив наискось створку огненным концом. Тяжелая дубовая дверь слегка помедлила, будто решая, как ей быть, и, наконец, придя к какому-то окончательному выводу, рухнула наземь к ногам волхва.

Старец передал ошеломленной девушке белый кусок полотна, извлек из-под длинной холщовой рубахи меч, знаком приказав Доброгневе не идти за ним далее, и двинулся вниз по лестнице, где его ждала тишина. Впрочем, длилась она недолго. Едва волхв сделал пару шагов по каменным ступеням, как раздался слегка вибрирующий от волнения голос князя Глеба:

— Никак сам Всевед к нам в гости пожаловал. Ну что ж. Давно я этой встречи ждал.

Старец кротко усмехнулся и властно указал мечом на узников: отца Николая, пригвожденного к стене, и беспомощно лежащего прямо на земляном полу исхудавшего донельзя князя Константина, с правой стороны которого уже виднелась небольшая, очень темная, почти черная лужица крови. Она была совсем свежая и даже не успела запечься.

— Освободи их от оков, — сказал он кратко. Ответом был звенящий скрежет стали, издаваемый мечом, который Глеб извлек из ножен.

Глава 17

Решающая схватка

Не суетись, мой друг! Пора

Расправить выгнутые плечи,

Зажги же праздничные свечи…

Ведь с Дьяволом пошла игра.

Л. Ядринцев.

Некоторое время они молча стояли напротив друг друга, разглядывая соперника, с которым сейчас придется скрестить оружие. Судя по тому, как спустя всего минуту тонкие губы Глеба раздвинулись в легкой полупрезрительной усмешке, князь остался доволен осмотром. Уж кому-кому, но не ему, матерому бойцу, видавшему множество битв, может быть опасен этот седобородый старик с длинными белоснежными волосами, аккуратно стянутыми на лбу узким ремешком со странными письменами. К тому же благодаря угловатым худым плечам, явственно торчащим под холщовой рубахой, было видно, что под ней у старика ничего не поддето.

Впрочем, похожая усмешка, но мгновением позже, скользнула и по лицу Всеведа. Но была в ней не уверенность в своем превосходстве, а скорее легкая гримаса отвращения, с которой человек подходит к предстоящей ему нужной, даже необходимой, но грязной и отвратительной работе, которую, как ни крути, а выполнять надо.

— Не ведаешь ты, что творишь, — вымолвил он устало и сделал еще один шаг вниз. Теперь его и Глеба разделяли лишь две каменные ступени, да еще маховая сажень[77] земляного пола.

Недобрая усмешка сошла с лица князя, лишь когда Всевед преодолел оставшиеся ступени и вновь выжидающе остановился, стоя босыми ногами на полу.

— Ценю твою смелость, волхв, — произнес Глеб, уважительно глядя на старца. — Но смеюсь над твоей глупостью. Не думаю, чтобы ты одолел меня. Как бы ни была крепка твоя рука много лет назад, но ныне против моей она, как кат Парамон против вон того прибитого глупца, не считающего нужным попридержать свой длинный язык. Всего день назад он тоже возомнил о себе невесть что. Пришлось придать ума. Как видишь — ныне он покорился и умолк.

— Стало быть, слов добра твоя душа уже не слышит, — печально подвел итог Всевед. — Тогда я даю тебе время помолиться в последний раз своему богу, ибо пред уходом из этой жизни такую милость надлежит оказать даже самым подлым и гнусным врагам.

— У него нет Бога. Он отринул Его. Ныне в душе его царит Тьма, — раздался слабый, но отчетливо слышимый всеми присутствующими голос распятого.

Всевед укоризненно покачал головой и заметил:

— А ты сказал — покорился. Неужто ты, которому не хватило сил, дабы заставить замолчать тихого служителя Бога рабов, осмелишься поднять свой меч против Перунова воина? Одумайся или…

— Что или? — надменно осведомился Глеб.

— Или твоя гибель будет страшнее страшного. Молящийся Тьме будет услышан ею, и она придет за ним, но не для того, чтоб помочь.

— Для чего же? — продолжал кривить губы князь.

— Чтоб пожрать его душу, и без того блуждающую в потемках, расчленить ее, переварить в своей гнусной утробе и навсегда оставить в своем черном царстве, где ее ждут вечные муки, ибо осколки ее останутся живы и будут неустанно кровоточить, взывая к милосердию и каясь в содеянном. Но тщетен будет ее зов, ибо никто его не услышит, кроме самой Тьмы, а у нее нет ни жалости, ни сострадания ни к чему живому, ибо суть ее даже не мертвая, а неживая, что страшнее[78].

Все это Всевед говорил тихим и спокойным голосом, даже со слегка поучительными интонациями, будто наставник разъяснял малышу-несмышленышу урок, очевидный для взрослого, но далеко не понятный для самого ребенка.

И тут впервые за многие годы князь Глеб почувствовал раздвоенность. Рассудком, голым и прагматичным, он продолжал считать, что старик лжет и все его словеса всего лишь липкая паутина, в которую он, по причине своей немощности, стремиться затянуть противника, опутать его, заставить ослабеть, пошатнуться и барахтаться в сомнениях и смущении. Он привык верить лишь в то, что поддавалось миру материальному, что можно было, как минимум, пощупать, ощутить на вкус, узреть его цвет или, на худой конец, запах, а еще лучше увидеть, оценив размеры, силу и возможную опасность.

Сердце же его, сжавшись от страха в крохотный комочек трепещущей в ужасе плоти, отчаянно стучало в груди, заставляя кровь неистово пульсировать и вынуждая упрямца хозяина поверить во все здесь услышанное. Оно и без слов старца давным-давно ведало о том, что собой представляет Великая Тьма и каковы бывают ее служители. Но не дано было ему языка, чтобы докричаться до глухого, и лишь своим голосом — соленым и неистово пульсирующим в венах и артериях — пыталось оно дать ему то исходное знание, которое и ныне таилось, теплилось в укромных уголках мозга, но тщетен был голос Крови, и не слышал князь этих правдивых слов.

И глупость разума, наконец, окончательно одолела мудрость сердца, и тогда, чтобы достойно отпраздновать эту горькую победу, князь Глеб, преодолев невольное смущение, сделал неожиданный выпад в сторону Всеведа, закричав:

— Умри же, глупый старик!

Но сталь клинка была легко отбита мечом Всеведа, ибо выкован он был в давние времена и так же, как посох заветный, передавался от одного верховного служителя Перунова Братства к другому. Не учен был волхв ратному искусству, но сердце, с которым Всевед всегда в ладу жил, успевало подсказать каждый вражеский выпад и тем самым предоставляло престарелому хозяину одно, а то и целых два мгновения столь необходимой форы.

Князь же Глеб, злясь, что не может достичь желанной скорой победы, по-прежнему продолжал свои тщетные попытки прорубиться сквозь защиту волхва. Так продолжалось минут пять, после чего Всевед, наконец, перешел к решительным действиям. После очередной попытки Глеба уязвить соперника в грудь он отбросил княжеский меч и с силой провел острием клинка от запястья правой руки вверх почти до плеча. Легкая кольчуга князя, заканчивающаяся на палец выше локтя, удар врага выдержала, а вот начиная с запястья и выше до самого сгиба руки простая рубаха защитить от доброй стали не смогла и в наказание, за то вмиг окрасилась кровью.

— Добрых воев кровь пролитая лишь в раж вводит, — ухмыльнулся Глеб и, скрывая злость и досаду, даже слизнул с руки ручеек тошнотворно-соленой влаги.

— Такое с безумцами бывает, — возразил Всевед, продолжая наседать, и теперь уже князь был вынужден сопротивляться. И еще один удар окрасил в багрянец другой рукав рубахи. Казалось, вот еще чуть-чуть, и Глеб окончательно обессилеет, но в этот самый миг князь, слабеющий от потери крови, одним прыжком отскочил от волхва и приставил меч к горлу Константина, беспомощно лежащего на земляном полу.

— Хватит, старик. Поигрались, и будет. Бросай свой меч, не то конец ему настанет.

Всевед некоторое время стоял в растерянности, не зная, какое решение предпринять, но вдруг, прислушавшись внимательно к чему-то, слышимому только ему одному, горестно произнес, обращаясь к узнику:

— Прости, княже, за то, что жертвую тобою. Видать, рок твой такой — уподобиться вашему Богу и вознести себя в жертву ради спасения всего рода словенского.

Он бросил меч подле себя, продолжая напряженно прислушиваться, и не пошевелился даже тогда, когда князь, встав и отняв клинок от горла Константина, шагнул к Всеведу, держа оружие наперевес и заранее смакуя сладкий миг своего торжества. Его не беспокоила даже невозмутимость старика, все видимое волнение которого заключалось лишь в побелевших от судорожного сжатия посоха костяшках пальцев левой руки.

— Молись своим идолам в последний раз, волхв, — прошипел Глеб, растягивая грядущее наслаждение от убийства врага.

— Это не мне, а тебе в пору молиться, коли не забыл еще, — внимательно глядя на зашевелившуюся в углу темноту и сгусток чего-то неизъяснимо мерзкого и отвратного, медленно движущийся к обоим князьям, заметил Всевед все так же спокойно.

Появившееся из мрака существо, напоминающее собой то ли студень, то ли туман, то ли кисель, между тем остановилось, спокойно выбирая свою будущую жертву. Какое-то время колебавшись, оно, наконец, определило свой дальнейший маршрут и медленно поползло по направлению к Константину, продвигаясь все ближе и ближе к нему, лежащему на полу.

— Оглянись, Это за тобой пришли, — указывая посохом на сгусток, почти насмешливо сказал старец. Глеб осторожно скосил глаза в указываемую Всеведом сторону, опасаясь какого-либо неожиданного подвоха, но увиденное столь сильно потрясло его, что он уже целиком повернул голову и с отвращением посмотрел на мерзость, приближающуюся по счастью не к нему, а к его брату.

— Лжешь, волхв, — выдохнул он хрипло, но едва вновь вскинул взгляд на Всеведа, чтобы с торжеством посмеяться над ошибкой старого глупца, как острие посоха уперлось в грудь князю, необычайно легко, подобно ножу, взрезающему масло, вспороло несколько стальных добротных звеньев в кольчужном плетении и с противным хрустом углубилось меж ребер.

— Ах ты… — успел лишь пробормотать князь, но тут же был свален решительным толчком тыльной, тупой стороной посоха прямиком к стопам своего брата, вновь уравняв свои и Константиновы шансы на погибель. Чтобы избежать даже малейшего соприкосновения со страшной тварью, Глеб тут же попытался вскочить на ноги, но неудачно оперся левой рукой и, поскользнувшись на пристывшей лужице слегка запекшейся крови брата, растекшейся на земляном полу, вновь растянулся во весь рост, широко взмахнув руками и оросив кровавыми брызгами кошмарное существо.

При попадании живительных капель оно на мгновение замерло, но тут же, значительно стремительнее, чем раньше, протянуло вперед свои сгустки-щупальца. Однако на сей раз объект его охоты изменился, и оно коснулось ими Глеба. Тому подобное прикосновение придало силы, и он попытался было вскочить на ноги, но на мече, рукоять которого по-прежнему крепко сжимала его правая рука, устойчиво покоилась левая ступня волхва, а тупой конец посоха продолжал упираться в грудь князя, на корню пресекая все попытки убраться подальше от этого страшного места. Буквально через несколько секунд упорного сопротивления место это оказалось попросту гибельным для Глеба, ибо существо уже окутало до половины его левую руку, и мертвенный холод, мгновенно сковавший ее, продолжал упорно ползти все дальше и дальше, приближаясь к сердцу.

— Врешь, волхв, — вновь почти беззвучно прошептали губы князя. — Это за Константином пришли, но ошиблись малость.

Его глаза продолжали оставаться широко раскрытыми, до самой последней секунды тая в себе отчаянную полубезумную надежду и веру в правоту сказанного.

Всевед ничего не ответил. Он был занят другим. С необычным для почтенного благообразного старца проворством он отложил посох в сторону, осторожно ухватил ноги Константина и переместил их, насколько позволяли ему цепи узника, чтоб между ними и головой Глеба образовалось пустое пространство. Затем все так же быстро он поднял огромный пук смоляных факелов, лежащих возле Парамона, умершего при виде страшной твари от ужаса, и зажег их все разом от торчащего в стене. Продолжая стремительно, далеко не по-стариковски двигаться, он с силой воткнул в землю зажженные факелы, ограждая каждую из трех сторон полностью поглощенного мерзким студнем Глеба.

— Плат метни мне! — крикнул он Доброгневе, подскочив к подножью каменной лестницы. Та послушно бросила отданное ей Всеведом полотно, но едва она — ох уж это извечное женское любопытство — попыталась войти и даже сделала уже шаг вниз, как была остановлена властным воспрещающим окриком Всеведа. Поколебавшись немного, девушка, тем не менее, все же повернула назад, хоть и с большой неохотой.

Волхв с возмущением крутанул головой и продолжал ожидать. Если с трех сторон факелы надежно ограждали дальнейшее продвижение мерзости, хоть и не причиняя ей видимого вреда, то путь к отступлению перекрыть он еще не мог, ибо из угла, будто из ящика Пандоры, продолжали валить гадкие, издающие страшное зловоние студенистые кольца. Нежить, жадно поглощавшая свою долгожданную добычу, на мгновение расслабилась в своем ликовании по случаю наконец-то выполненного повеления всемогущего Хозяина. Норовя как можно быстрее высосать малейшие признаки жизни из самых последних клеток организма, чудовищное порождение Хаоса выползло наружу целиком, позволяя Всеведу воткнуть четвертый факел между студнем и угловой стеной.

Затем он не мешкая схватил плат и, развернув его, накинул поверх копошившегося клубка. Сразу стало заметно, что там, где полотно коснулось твари, шевеление и копошение стало происходить значительно интенсивнее, больше напоминая конвульсии и отчаянные судороги существа, пытавшегося выбраться из-под него как можно быстрее. Однако полотно это, несмотря на кажущуюся легкость и непрочность, словно тяжкой чугунной плитой навалилось на тварь, крепко удерживая ее под собой. Волхв подобрал свой меч и, тщательно примерившись, рубанул поперек полотна. С мягким всхлипом, тяжело и надрывно вошел клинок в аморфное тело, но, странное дело, после того, как Всевед вынул его из рассеченного надвое студня, ни один даже самый зоркий глаз не заметил бы на полотне и следа от разреза. Удивительная ткань вновь единым целым куском продолжала давить на все интенсивнее пульсировавшую под ней гигантскую амебу.

Еще удар, и еще один, и еще, но тут от неловкого движения Всеведа ближайший к нему факел потух, и в мгновение ока извивающаяся в эпилептических судорогах нежить в своем отчаянном последнем прыжке метнулась прямо на волхва. Если бы тот увернулся или отступил в сторону, то оно бы просто уползло, но служитель великого Перуна не мог, не имел права выпустить его и принял бой.

Это была страшная сеча, и изъязвленный зеленой кровью твари заветный меч почти тут же покрылся несмываемыми пятнами ржавчины, на глазах сжирающей благородную сталь. Задыхаясь от зловония, Всевед из последних сил продолжал рубить аморфную массу. Из-за своих ран та давно утратила былую неуязвимость. Даже получив свободное пространство, она сумела лишь отползти подальше, в другой противоположный угол, с трудом волоча за собой посох Всеведа, прочно застрявший в ее теле. Застыв там, она продолжала злобно пульсировать, ожидая, пока стянутся раны и у нее вновь появится возможность почти мгновенно и бесследно исчезнуть. На дрожащих от неимоверной усталости ногах, тяжело опираясь на иззубренный меч, в пяти шагах от нее стоял старый волхв, непримиримо взирающий на быструю регенерацию тканей чудовища, но уже не знающий, что еще можно предпринять.

В ужасе от увиденного, прикусив до крови нижнюю губу, чтобы не закричать, застыла на верхней ступеньке лестницы Доброгнева. Она отчаянно хотела помочь Всеведу, но понятия не имела, каким образом это сделать.

Внезапно в ее памяти нескончаемым калейдоскопом, неустанно меняя друг друга, а зачастую и повторяясь, вновь стали мелькать цветные картинки. Среди них наиболее часто появлялась одна, с тремя крестами на невысокой горе и пригвожденными к ним людьми. Особенно отчетливо видела Доброгнева среднего, с усталым, измученным от страданий лицом, необыкновенно добрым и кротким выражением глаз и какой-то табличкой на груди с нанесенными на ней загадочными письменами. Капельки крови, не успевая запечься, медленно стекали из ран на запястьях и тяжело падали на песчаную светло-коричневую почву. Почти не отличаясь от нее цветом, они тут же сливались с нею и становились трудно различимыми.

— Я вспомнила, — прошептала она еле слышно, не решаясь сразу произнести то, что так неожиданно всплыло в ее памяти. Лишь окончательно уверившись в своей правоте и в том, что ей это не почудилось, не пригрезилось, она проговорила во весь голос: — Я вспомнила, что может погубить эту тварь. Кровь распятого. Так сказали они…

Лицо волхва поначалу озарила вспышка надежды, но затем оно вновь потухло.

— Я слышал о нем, — тяжело дыша, ответил он. — Но это было далеко отсюда и больше тысячи лет назад. Для нас это знание бесполезно, хотя… — И волхв повернул лицо к отцу Николаю.

Все время, пока Всевед сражался с мерзкой тварью, священник беззвучно шептал молитвы, которые ему под большим секретом поведал в юности товарищ по духовной семинарии. Предназначались они для защиты от злых темных сил, но то ли потому что читал их отец Николай с пятого на десятое, а не как положено — от начала до самого конца, то ли потому, что они были изначально неверны по своей сути, но действия не производили никакого. Сейчас он, окутанный с ног до головы нестерпимым зловонием — тварь была всего в четырех шагах, хотя и не обращала на него ни малейшего внимания, — просто стоял и смотрел на нее.

Всей душой жаждал он помочь волхву и вступить в схватку с этой мерзостью. Но в то же время какая-то маленькая подленькая частичка сознания, затаившись в укромном уголке, тихонько благодарила Бога за то, что он в данный момент оказался прочно пригвожден к стене. Одна мысль о том, чтобы просто коснуться этой гнусности и мерзости, навевала на него нечеловеческий ужас и непреодолимое отвращение.

Он не услышал, как шептала девушка, а донесшийся до его ушей чуть погодя ее громкий голос тем не менее не оставил следа в его сознании. Лишь позже по ответу волхва он понял, о чем она говорила, но старый язычник был прав, и взять откуда-то кровь Иисуса было делом еще более нереальным, нежели достать с неба Луну. Однако еще чуть погодя он внимательно оглядел свои запястья, не перестающие болеть, и, переведя взгляд на волхва, увидел, что и тому сейчас пришла в голову такая же мысль. Не желая высказать ее вслух, Всевед тут же отвернулся и вновь стал обреченно и с ненавистью созерцать почти восстановившуюся тварь.

«А может, все-таки попробовать?» — мелькнула робкая мысль у отца Николая, и он, как мог осторожно, пошевелил кистью левой руки. Вспыхнувшая острая боль едва не заставила его закричать во весь голос, но усилием воли он сдержал себя. Лишь крупные капли пота, немедленно проступившие на широком лбу, выдали его мучения. «Нет, нет, — громогласно возопило его сознание. — Я не Христос и к тому же пригвожден не полностью, да и руки мои прибиты не к кресту, а к обычной деревянной стене. Нет, из этого ничего не выйдет. Пользы это никакой не даст, зато даст боль — страшную, неимоверно жгучую боль, которую невозможно выдержать простому обыкновенному человеку. Пусть я служитель Божий, пусть на мне лежит больше ответственности, чем на других людях, но ведь пользы-то не будет. Зачем же нужны такие страдания, которые ничего не дадут». Он перевел дыхание, еще раз еле заметно попытался пошевелить на сей раз запястьем правой руки и вновь ощутил адскую боль. Отец Николай зажмурился, стойко перенося первый и самый острый ее приступ, и тут новая мысль пришла ему в голову: «Но ведь вполне возможно, что и Христос не ведал, что его мук и страданий достанет для искупления грехов всего человечества. Очень может статься, что и его терзали сомнения — хватит ли мук, ниспосланных ему судьбой, чтобы покрыть ими, как белоснежной пеленой, всю грязь, мерзость и гнусность погрязших во грехах людей. Да, он говорил о грядущем для него царствии небесном, но, может, Иисус лишь успокаивал себя этим, на самом же деле доподлинно не зная — не понапрасну ли будет свершен его подвиг. Так же и ты теперь, — и тут же пришла новая мысль: — Да, но его никто не заставлял выдергивать руки через шляпки гвоздей, а ведь это, скорее всего, намного страшнее и больнее, чем когда их вбивают в кости. Я не Христос, а испытание должен выдержать вдвое тяжелее. За что мне это? Во имя чего?»

Но он уже знал, во имя чего, а за что — это было и не столь важным. И еще он знал, что если сейчас смалодушничает, то потом каждая случайная гибель любого хорошего человека будет восприниматься им как зловредные происки той страшной твари, которая сейчас расположилась в нескольких шагах от него, а стало быть, и его вина будет в этих смертях. Пусть крохотный кусочек, поскольку она лишь косвенная, но будет, и жить с осознанием этой вины ему очень скоро станет не под силу. Самоубийство же — тяжкий грех для любого христианина, а что уж говорить про священнослужителя.

Набрав в рот побольше воздуха, он вдруг резко и отчаянно рванул руку вперед, надеясь за один рывок пропустить шляпку гвоздя через запястье, но кроме океана боли, не извлек ничего от этой попытки. Страшный, пронзительный крик вырвался у него из груди, перед глазами заплясало обжигающе-яркое багровое пламя, и все-таки отец Николай, обезумев от непереносимой добровольной пытки, почти не соображая, что он делает, рванул руку еще раз и затем еще, захлестываемый с головой все новыми и новыми потоками чего-то непереносимо ужасного и непередаваемо страшного.

Это уже нельзя было назвать простым обычным словом «боль», представлявшуюся теперь ему в виде ласковой домашней кошечки, которая если и доставляет хозяину некоторые неудобства в виде не вовремя выпущенных когтей, так только мелкие, пустячные царапинки. Сейчас же его тело терзал огромный свирепый тигр, раздирая когтями внутренности и одним клыком намертво впившийся в левое запястье в неистовом желании окончательно перекусить всю кисть вместе с ладонью.

После седьмого или восьмого рывка у священника судорогой скрутило желудок, и его, голодного, вывернуло наизнанку зеленовато-желтой, дурно пахнущей желчью прямо на рясу. «Теперь ведь не отстирается», — мелькнуло почему-то в голове. Вокруг все плыло как в тумане. Кружился в беззвучном хороводе подвал со всеми присутствующими в нем обитателями, каждый из которых поочередно возникал крупным планом перед его глазами, полными туманом из боли и слез. Кусая пальцы рук, застыла на ступенях Доброгнева; из огромных, на пол-лица глаз Всеведа текли слезы сопереживания; тупо и бессмысленно уставились в потолок маленькие свиные зрачки давно скончавшегося от ужаса Парамона, Константин тянул к священнику руки, изо всех сил пытаясь подняться. Отец Николай видел и выздоравливающую на глазах тварь, которой осталось всего ничего для полного восстановления и ухода. Ухода сейчас и возврата через какие-то дни, ну пусть месяцы.

— Задержите ее. Чуть-чуть осталось, — еле сумел вымолвить священник, видя, как посох начинает буквально на глазах выходить из студня. В тот же миг спохватившийся волхв, собрав остаток сил, вначале преломил об эту тварь меч, затем, ухватившись за посох, всем телом навалился, чтобы вогнать его обратно. Почти сразу к нему подскочила Доброгнева, щедро вкладывая всю свою небольшую силу. Однако все было тщетно. Тварь легко раскачивала обоих вместе с посохом и, наконец, выдавила, вытолкнула столь сильно мешающую ей палку из своего тела. Чуть помедлив, она продвинулась, дрожа и сотрясаясь всем телом, в темный угол, но тут поднялся на ноги Константин и, видя, что еще одно-два мгновения и амеба исчезнет без остатка, прохрипел зло:

— Эй ты, скотина тупая, А меня-то забыла совсем. — И, утерев ладонью кровь с лица, щедро брызнул ею на тварь. Та остановилась, будто недоумевая, почему вдруг оказался жив тот, ради которого она чуть не лишилась своего существования, слегка заколебалась в нерешительности, но затем, храня верность долгу, вновь отважно ринулась на очередной приступ.

Однако едва она проползла через подвал и робко, почти нежно коснулась ноги Константина, как все время кричащему от боли отцу Николаю удалось-таки сорвать запястье левой руки с гвоздя. Крупные капельки крови тут же стали часто-часто падать на землю, издавая еле слышимые шлепки. Священник с силой махнул окровавленной рукой в сторону Константина. Вновь стало больно, но вместе с тем непереносимо радостно при виде шкуры твари, пузырящейся нездоровым буро-зеленым цветом на тех местах, куда попала человеческая кровь. Его кровь. Нежить вмиг оставила все попытки обхватить человека, тут же убрала свои щупальца и вертелась клубком, не понимая, что же на сей раз вызывает такую непереносимую боль.

Отец Николай улыбнулся, блаженствуя, и с силой, мстительно — чувство, что и говорить, недостойное истинного священнослужителя, но он непременно на следующей неделе отмолит сей грех — вновь резко махнул рукой в сторону мечущегося в растерянности комка студня. И опять он испытал чувство болезненного сладострастия, граничащего с садизмом, едва лишь представил, как мучается она, если столь явно извивается и корчится. «Еще один грех, да уж ладно, отмолим вкупе с предыдущим».

— Не нравится? — еще шире стала улыбка и старательнее бросок.

После пятого по счету попадания крови комок превратился в крохотное слизистое пятно, которое шестой взмах руки уничтожил окончательно. На радостях он решил перекреститься, но правую руку по-прежнему удерживал гвоздь, а креститься левой — негоже и думать, и, грустно уставившись на радостно бросившихся к нему волхва и Доброгневу, отец Николай как-то обиженно и совсем по-детски пожаловался им:

— Хотел перекреститься, ан глядь, а правая рука, как и прежде, пригвождена. Плохо-то как.

Поначалу они растерянно переглянулись от таких слов. Не обезумел ли человек? Но потом поняли, что все в порядке, и, придя в умиление от столь крохотного несчастья, разом засмеялись.

— Ха-ха-ха, — звенела переливчатым колокольчиком Доброгнева.

— Хе-хе-хе, — вторил ей хрипловатый голос волхва.

— Хо-хо-хо, — присоединился к ним через минуту сочный баритон князя.

Отец Николай сокрушенно обвел весельчаков глазами, полными печальной укоризны, — мол, почто над чужой бедой смеемся? — но вдруг неожиданно для самого себя искренне присоединился к общему дружному хору.

* * *

О ту нощь колдовскую прииде во град Резанский из кущ страшных, из дубравы своея заповедныя злой ведьмак, прозвищем Всевед. Словом тайным разверз он все двери пред собою и, взошедши в светлицу малую, где князь Глеб возводиша молитву горячу о заблудшей душе своего брата, поразиша оного посохом своим заговорным, и приятна тута княже Глеб смерть мученическую, аки святой, и забраша Господь не токмо душу его на небеса, но и тело. И возопили громко людишки, кои крест на груди носили, но подлинно не веровали, и отверзли темницу Константинову и выпущаша князя, возопиша громогласна: ты еси князь наш. А на добрых слуг князя Глеба учинилися тут гоненья неправедны и побита бысть истинных христиан бессчетно.

А князь Константин, воспылаша гордыней диавольскаю пуще прежнего, воссел на стол во Резани граде, дабы править с именем антихристовым на устах богомерзких.

Из Суздальско-Филаретовской летописи 1236 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1817.

* * *

И воссияла о ту нощь на Руси во граде Резани правда Божия, ибо приде в поруб смрадный, где томишеся пресветлый князь Константин, некий старец, Господом нашим ниспосланный. И возопиша он гласом яростным, аки громом небесным: «Почто, княже Глеб, своего брата мукам смертным предаша? Или ты вовсе заветы Господни отринути решил?» А Глеб в гордыне диавольской аки пес смердящий облаял срамно старца святого, и переполнилась тут чаша терпения Господня. И излиша Он гнев свой на нечестивца онаго, и поразиша его яростию своея, молнии подобною, и воспылаша тело князя Глеба в огне сем, и сгореша он бесследна. Душу его черную вверз Господь в ад и тьму кромешную под вопли унылые. И тако же постигла кара ката его мерзкаго именем Парамон.

Раны же от гвоздей бесовских, коими ступни отца Николая пригвождены бысть, излечиша дыханием своим небесным. На дланях же раны оставлены бысть для вящей памяти.

И рекоша Константину Господь: «Сыне мой любый, иди и володей землею сей, ибо зрю в тебе усердие ко слову моему и посему велю — быть тебе пастырем над овцами заблудшими, воеводою грозным над дружинами верными и князем славным над градами и селищами».

Из Владимирско-Пименовской летописи 1256 года.

Издание Российской академии наук. СПб., 1760.

* * *

Пожалуй, самое темное пятно во всей этой истории с недолгим пленением князя Константина лежит именно на ее окончании.

С одной стороны, та ночь по своим событиям светла, образно говоря, как день. Мы доподлинно знаем, что едва дружина Ратьши подступила к стенам Рязани, как внутри города почему-то возникла паника и ворота неожиданно распахнулись. Слабое сопротивление в некоторых местах столицы, оказанное победителям со стороны наиболее преданных бояр Глеба, оказалось тут же подавленным. За теми, кто тайно, через подземный ход, бежал, была организована погоня, впрочем, не совсем успешная, так как один из бояр Константина по имени Онуфрий успел-таки добраться до молодого князя Ингваря, сидевшего в Переяславле-Рязанском, а скорее всего, и не он один. Узники всех Глебовых казематов получили свободу, включая столь известных впоследствии воинов, как Изибор, Гремислав, Афонька Лучник, знаменитый гусляр Стожар и многие-многие другие.

С другой же стороны, никто не знает, как и при каких обстоятельствах скончался князь Глеб. Известно лишь, что когда несколько человек из его дружины прибежали к княжескому терему, желая сообщить о том, что дружина воеводы Ратьши начала штурм города, то обнаружили снесенную неведомой силой с петель тяжелую дубовую дверь, ведущую в отдельный поруб, где томились наиболее важные узники.

Перешагнув через валявшуюся дверь, они спустились вниз и… далее уже рассказывается, как они оказывали помощь лекарке, освобождая отца Николая и князя Константина от железных цепей. Тут же лежала одежда его брата Глеба, причем целехонькая, за исключением легкого пореза на обоих рукавах и дырочки в груди, но следов крови не было. В углу находился мертвый Парамон — знаменитый кат, то есть палач, князя Глеба.

Кто снес дверь? Кто умертвил Парамона? Но главное — куда все-таки делось тело князя Глеба?

Про ярость Господню, о чем говорится в некоторых летописях, в столь серьезном труде, как наш, писать как-то неудобно, но даже если на одну секунду предположить, что она имела место, то все равно должен был остаться обугленный труп в обгоревшей одежде, которая на самом деле осталась целой. В самом крайнем случае — кучка пепла. Однако не найдено ничего. Совсем ничего.

Предположим, что некими воинами был задуман переворот в пользу Константина. Казалось бы, вполне реальное дело и эта гипотеза имеет все права на свое существование. Под шумок начавшегося штурма выломали дверь, ведущую в поруб, зашли туда, убили князя и Парамона, освободили Константина и отца Николая. Все нормально, но вновь возникает тот же вопрос: куда делось тело князя Глеба?

Кроме того, совершенно загадочно появление в осажденном городе некоего старца и уже тем более таинственно звучит его имя — Всевед. Очевиден факт, что волхв под страхом смертной казни никак не мог появиться в Рязани, стало быть, был еще один старик с тем же именем. Тут же возникает еще один ряд вопросов. Откуда он взялся? Как проник в поруб? Куда делся потом? Но главное — что именно он там делал и какую роль сыграл в тех драматических событиях, которые там развернулись в ту ночь?

Те же, кто там был и остался в живых, никогда и никому не рассказывали о происшедшем, иначе хоть какие-то слухи да дошли бы до летописцев. Почему? Что за упорное молчание? Загадки, загадки, загадки…

Албул О. А. Наиболее полная история российской государственности.

Т. 2. С. 118–119. СПб., 1830.

Вместо эпилога

Друзья, скажу еще два слова — и потом

Без грусти навсегда закрою этот том.

В. Гюго.

После тех бурных событий прошел уже месяц. Спокойный и теплый август плавно перешел в погожий сентябрь. Выдалось затишье и в делах хлопотливого Миньки. Заразив энтузиазмом ремесленный люд и удивительно ловко и споро наладив с помощью Константина все производство, он теперь лишь изредка заглядывал в кузни, где лучшие ковали осваивали литейное дело, а также в мастерские, где за обещание полного освобождения всего через один год энергично трудились обельные холопы. Все остальное время он проводил в своем небольшом домике, где день и ночь напролет что-то вычерчивал на больших листах, в обилии поставленных заморскими купцами по княжескому заказу.

Вячеслав продолжал упорно тренировать всю дружину, постепенно добиваясь не просто слаженности, а монолитности в движениях. Попутно он занимался со специально отобранными людьми рукопашным боем, вдалбливая в голову будущим средневековым спецназовцам разные необходимые премудрости. Благодаря сотнику Стояну и дружиннику Константину, надежным и верным помощникам, которые взвалили на себя большинство повседневных будничных хлопот и забот, времени на своих спецназовцев у него было вполне достаточно.

Все увереннее себя чувствовал и отец Николай. После тех страшных событий он ничуть не ожесточился душой. Напротив, стал несколько реалистичнее смотреть на многое, в том числе и на ту политику, которую проводил Константин. Нет, целиком и окончательно он с ней не смирился, но, во всяком случае, понял, что одними библейскими проповедями добиться мира с неугомонными соседями навряд ли получится. Иное дело, когда слово Божье для особо тупых наглядно подкреплено увесистой дубинкой в виде крепкого войска, которое стоит за спиной проповедника и готово к отражению любой агрессии.

Со всей троицей, как подметил Константин, за сравнительно недолгое время пребывания в этом мире произошли изрядные перемены. О самом себе судить было трудно, да он и не пытался, однако, видя перед собой веселые оживленные лица друзей, оценил, как разительно и в первую очередь внутренне изменился, например, Славка. Это отчетливо просматривалось и в его спокойно расправленных плечах, и в горделивой осанке, и в спокойном, чуточку ироничном прищуре глаз.

По пустякам он уже не задирался, вскипал далеко не так быстро, как раньше, и не до такой степени, даже его шутки стали не такими колкими и острыми, как раньше. Можно сказать, что он начал плавный переход от едкой сатиры к добродушному юмору. Впрочем, перемены коснулись и его физических параметров. В росте он прибавил всего за одно лето чуть ли не пять сантиметров, хотя до самого Константина ему осталось расти еще столько же. «Коли дальше так пойдет дело, так он через пару-тройку лет на меня и вовсе сверху вниз смотреть станет», — мелькнула у князя мысль.

Хотя если уж говорить о росте, то тут безусловным лидером стал Минька. На сытных казенных харчах он прибавил чуть ли не вдвое больше Вячеслава и в самом скором будущем явственно грозился не только догнать, но и перегнать своего старшего товарища.

Ответственность за столь важное дело, каковым была модернизация вооружения, тоже сказалась на его характере. От самого изобретения до его внедрения на практике путь лежал долгий, а ведь надо было по возможности еще и поставить все на поток. Главным же везде, на всех линиях и участках оставался пока он. Успевая всюду, Минька, тем не менее, даже передвигаться стал более солидно и степенно. Шаг его по-прежнему оставался быстрым, а походка все такой же стремительной, но бегущим его уже никто не видел. Обращение к себе по имени и отчеству он уже воспринимал как должное и ничуть не смущался этого.

Мало того, он теперь стал значительно бережливее и рачительнее в расходах, поскольку отводимые Константином суммы, в связи с постоянно увеличивающимся количеством новых проектов, и все из числа крайне необходимых, имели неуклонную тенденцию к сокращению, а качество и количество продукции при этом страдать были не должны. Идей в его голове по-прежнему витало превеликое множество, но прежде чем подойти с какой-либо из них к Константину, он уже стремился каждую тщательнейшим образом обсчитать. Сколько необходимо рабочей силы, какое сырье потребно и в каком количестве, необходимые размеры требуемых помещений и общий итог — во сколько гривенок встанет та или иная затея. Последнее, впрочем, делал уже не он, а персональный бухгалтер, которого выделил ему Зворыка, заверив, что малец хоть и не вышел годами — тот и вправду выглядел немногим старше Славки, — зато разумен на диво, а торгуется так, что и самому Зворыке за ним порой не угнаться.

Отец Николай не подрос — годы не те, однако уверенность в себе и в своих силах, а главное, в необходимости и полезности тех дел, которыми он занимается, постепенно стала все явственнее проявляться и в нем. Раны его вроде бы окончательно затянулись, и уже ничто, кроме легких полотняных повязок на обеих руках, не напоминало о том, какие муки перенес совсем недавно мужественный священник.

Единственное, что иногда и совсем немного омрачало его вдохновение, так это непреходящая до сего времени боль в руках, пробитых месяц назад огромными гвоздями. Все усилия Доброгневы и самого Всеведа ни к чему не приводили. Сам отец Николай старался не подавать виду, но иногда по закушенной нижней губе и выступившей на лбу испарине Константин понимал, что выздоровление почему-то затягивается и далеко не все обстоит так хорошо, как говорит сам священник.

К счастью, он оказался далеко не фанатиком и без малейшего сожаления отказался от тех религиозных правил, которых еще не было в тринадцатом веке и которые, содрав их из униатских и католических книг, введет неугомонный патриарх Никон лишь спустя четыреста с лишним лет.

Даже крестился он, как и все его прихожане, только двумя перстами и имя Христа произносил только по-старому — Исус, не удваивая первую букву. «Главное, чтобы Бог в душе у человека был, — пояснял он свое спокойное отношение ко всему официальному, но признанному впоследствии неправильным, добавляя: — Ежели тигра свиньей назвать, в лужу он от этого все равно не полезет».

Более того, он несколько раз на весь день уезжал во владения волхва — в его заповедную дубраву, возвращаясь каждый раз аж поздним вечером, и как это ни удивительно, спокойным и умиротворенным. С ходу отвергнув догадки Константина о возможных попытках священника заманить старого волхва в лоно Христианской церкви, отец Николай поначалу попросту шокировал князя своим кратким ответом.

— А зачем? — спросил он, отнюдь не лукавя при этом. — У каждого человека в душе свой Бог — тот, что ему ближе и понятнее. И тут не столь важно — какой именно. Главное, чтобы он был.

— Но ведь он может оказаться и страшным, увлечь человека на злое, — возразил Константин, на что священник, снисходительно посмотрев на князя, как на ребенка, изрек:

— А вот таким Бог быть не может. Все зло только от дьявола.

Причину же своих визитов он объяснил тем, что сейчас, к сожалению, только у Всеведа можно найти ответы на многие вопросы — начиная с особенностей древнеславянского алфавита и письменности, которая была на Руси задолго до Кирилла и Мефодия, и заканчивая пониманием всего окружающего их мира.

А недавно отец Николай обратился к Константину с просьбой ускорить начатое Минькой производство своей бумаги — завозная была страшно дорога. При этом он не удержался и похвастался почти по-мальчишески, что уже договорился с Всеведом и получил его разрешение на переписку древнейших рукописей, свято хранимых им и датируемых, судя по описываемым событиям, временами, намного отстоящими даже от официальной даты сотворения мира. В ответ же на шуточный княжеский вопрос, как может сочетаться его сан служителя Христианской церкви с кипучей деятельностью по сохранению для потомков важнейших языческих документов, он кратко и серьезно ответил, что эти документы — память народа.

— А не боишься, что там обнаружится что-то противоречащее Библии и Евангелиям? Ведь их тогда в этом случае не сохранять, а, наоборот, уничтожать надо в интересах Церкви? — осведомился Константин.

— Я ведь Богу служу, а не Церкви, — парировал выпад священник, пояснив: — Церкви можно послужить ложью, Богу — нельзя.

Если же брать в целом, то все они были не просто при деле, но каждый из них именно при своем, что не могло не радовать. Впрочем, то же самое можно было сказать и про других соратников нового князя Рязани.

Доброгнева все хлопотала по своим лекарским делам, причем теперь не одна, а в окружении сразу доброго десятка девчонок, которых по настоянию Константина она сама подобрала себе из числа тех, кто посмышленее. Выбор у нее был большой. Когда в семье каждая куна на счету, а тут не просто в учебу дите отдаешь, да еще и кормить притом не надобно — от желающих отбоя не будет.

Все прочие разъехались кто куда. Евпатий Коловрат хлопотал все больше по посольским делам, причем вместе с Хвощом, который один и остался Константину в наследство от всех бояр князя Глеба.

Уборкой урожая викинги не занимались — весной они посадить ничего не успели, — но забот у Эйнара хватало. Одни укрепления вокруг селища чего стоили, посмотрев на которые Константин пришел к выводу, что все это уже куда больше напоминает город, чем деревню, и тут же с ходу придумал название исходя из специфики проживающего в нем контингента.

— Пусть он зовется отныне Эйнарград, — предложил он ярлу, на что засмущавшийся донельзя гигант попросил, тем не менее, назвать их новое место жительства как-нибудь поскромнее. После небольших дебатов и легкой непродолжительной дискуссии окончательно было утверждено другое, более нейтральное — Северград.

Ратьше нездоровилось. Что-то гадкое занес в рану наконечник шальной стрелы, угодившей в его левую ключицу во время штурма Рязани, к этому добавлялось немалое количество прожитых лет, и он, добровольно приняв на свои плечи восстановление укреплений Ожска и ставшего приграничным с Ингварем Ольгова, еле-еле справлялся с этой в общем-то не столь уж и сложной задачей.

Давно нагуливали жирок по привольным степям Поволжья и Таврии громадные табуны половецких коней хана Данилы Кобяковича. Расстались они, как положено побратимам, после горячих объятий, и длились проводы довольно долго — чуть ли не неделю.

Гусляр, невзирая на все предостережения Константина, спустя пару недель, окончательно оклемавшись от мучений, перенесенных в Глебовом порубе, ушел к Ингварю — старшему сыну погибшего князя Ингваря, дабы рассказать тому обо всем, что произошло под Исадами на самом деле, и пропал. Молодой князь пока сидел безвылазно в своем Переяславле-Рязанском. По слухам, он собирал рать для похода на Константина, желая отомстить за своего отца. Письма, неоднократно посылаемые рязанским князем в Переяславль, успеха не имели.

Да и не могли они иметь этот успех, поскольку, невзирая на обилие плюсов, что подарила та страшная колдовская ночь бывшему узнику и его сотоварищам, имелся в ней и один минус — успели каким-то образом уйти от законного и справедливого суда Константина не только ближние люди князя Глеба, но и Мосяга с Онуфрием. Посланный в погоню отряд половцев, сопровождаемый надежными княжескими людьми для опознания мятежников, долго гнался за ними. Затем дороги беглецов разошлись, и потому успеха добилась лишь та часть отряда, которую возглавлял Гремислав. Спустя неделю он воротился назад в Рязань и бросил на пол перед князем кожаный мешок, из которого выкатилась окровавленная голова боярина Мосяги.

Самый же главный изменник успел добраться до владений Ингваря, и о том, что он там наговорил молодому княжичу о событиях, произошедших в Исадах, а позже и в самой Рязани, остается только догадываться. Вполне понятно было, что после таких слов юный правитель Переяславля-Рязанского, да и прочих градов и сел на западной стороне княжества, никогда не смирится и сделает все возможное, чтобы отомстить. Не успокаивало и то, что он не выступил против Константина немедля и не торопится со своей местью. Напротив, это говорило как раз о том, что Ингварь — враг серьезный, следовательно, главные события и разборки еще впереди.

Возможно, что хитромудрый Хвощ и лукавый Евпатий Коловрат сумели бы поправить ситуацию, но к молодому Ингварю Константин их не посылал, не желая рисковать ценными людьми — о посольской неприкосновенности в ту пору на Руси мало кто слыхивал, а боярин Онуфрий мог про них наговорить много такого, что и во сне не приснится.

Вот потому-то затишье, которое пока царило на Рязанщине, воспринималось Константином всего лишь как краткая передышка перед неизбежными грядущими потрясениями.

Честно говоря, сразу после уничтожения Хлада он рассчитывал, что пусть не тотчас же, но хотя бы на другой день или на третий будет ему и его друзьям, говоря языком отца Николая, какое-нибудь чудесное знамение от нагорных сил, а попросту — сигнал о том, что сверхзадача ими выполнена. А там, как знать, глядишь и оттранспортируют назад, в родной двадцатый, так что эти потрясения достанутся на долю кого-то другого. Правда, в этом случае Ингварь неминуемо одолел бы своего супостата, то есть сменщика Константина в этом теле, но оно было бы даже и хорошо — молодой княжич хорошо помнился еще по зиме и впечатление оставил о себе самое благоприятное. Чувствовалось, что с ним Рязанское княжество не пропадет.

Так что вполне можно и уехать. Не то чтобы очень плохо ему жилось в этом веке, но уж слишком много потрясений сразу выпало на его долю, да к тому же и заканчиваться они вовсе не собирались, а весь запас адреналина — Константин был в этом уверен на сто процентов — израсходован его организмом лет на пятьдесят вперед. Да и вообще, такой явный перебор событий и эмоций его никак не устраивал. Очень хотелось чего-то спокойного и лирического. Вот если бы остаток дней можно было бы прожить в Березовке с Купавой — куда ни шло, но кто ж ему даст.

Однако Высшие Силы упорно молчали, и не было понятно решительно ничего: то ли они что-то еще не доделали, то ли занимались вообще ерундой, а сверхзадачей был не Хлад, а нечто иное и отнюдь не такая мелочь, хотя назвать Хлада неким незначительным пустяком сам бы Константин никогда не решился. Лишь спустя неделю он окончательно разочаровался и в небесных силах, и в своем ожидании, трезво рассудив, что, коли для них, как где-то говорилось, тысяча лет — один миг, было бы бессмысленно дожидаться, когда он пройдет.

Стало быть, надо вновь погружаться в повседневные заботы о княжестве, не мечтать о всякого рода несбыточных химерах, тем более что если уж его троица была при деле, то он сам и вовсе являлся основной движущей силой, так что тунеядствовать здесь никак не получалось. Жизнь продолжалась.

Примечания

1

Веницейскими называли у славян товары, получаемые из Венеции.

2

Пряслице — каменный грузик с дырочкой посреди, надевался для весу на веретено. Розовый цвет, указанный женщиной, говорит о том, что изготовлено оно было из специфического камня — розового шифера, залежи которого имелись на Волыни и в среднем Приднепровье. Местные жители изготавливали из него пряслица, а затем коробейники разносили их уже в виде готовых изделий по всей Руси.

3

Холодные штаны — исподнее белье. Славяне носили его даже летом и спали тоже всегда в нем.

4

Мафорий (омофорий, омофор) — часть облачения: длинный кусок ткани, вышитый чаще всего крестами и надеваемый крестообразно на плечи. Носился исключительно высшим духовенством.

5

Деисус — три иконы с изображением Христа, Богоматери и Иоанна Предтечи, которые ставились обычно вместе.

6

Болотняник — злой дух из славянских поверий, который живет в болоте.

7

Хохлики — чертенята, живущие в болоте.

8

Болотница — утопленница, сидящая обычно на огромном цветке кувшинки. Она обольщает путника своей красотой, завлекает его золотом, чтобы утащить к себе в болото.

9

Вошва — подошва (ст-слав.).

10

Юнота — ученик ремесленника (ст-слав.).

11

Это был первый из знаменитой впоследствии династии, которая позже так и получила фамилию Степиных. Сам Юрий (Мудрила) Степин — первый известный по летописям родоначальник этой династии, еще долгие десятилетия трудился, помогая внедрять в жизнь все Константиновы задумки. Его сын Алексей по прозвищу Третье Око, был столь же добросовестным сподвижником сына Константина.

12

Приступок — крыльцо (ст-слав.).

13

Подзыбица — помещение, используемое в качестве кладовой (ст-слав.).

14

Гардарики — страна городов. Так скандинавы называли Русь в то время.

15

Эстердаларн — долина в провинции Хедмарк, Норвегия.

16

Слиттунги — оборванцы (норвеж.).

17

Священник Бене (Бенедикт) — вождь восстания крестьянской бедноты, произошедшего в 1217 году. Повстанцы захватили даже столицу Норвегии Осло, но затем были разбиты, и на престол взошел внук Сверре — Хокон IV Старый (1217–1263).

18

Сверре — бывший священник. Возглавил восстание крестьян в Норвегии в 1179 году. В 1184 году король Магнус IV пал в морском сражении, и Сверре вступил на престол. Умер в 1202 году.

19

Лендерман — служивый человек короля, земельный магнат (норвеж.).

20

Олав (Улав) Святой, сын Харалда, король Норвегии (1016–1030), был канонизирован и провозглашен святым за то, что объявил христианство государственной религией страны.

21

Один — верховный бог в скандинавском пантеоне, покровительствовавший войне и воинам, дарующий победу или поражение. По преданию, свой глаз он отдал великану Мимиру за мудрость, содержащуюся в его медовом источнике.

22

Тор — сын Одина, бог грома и бури, богатырь, защищающий людей и богов от великанов и страшных чудовищ.

23

Асы — светлые скандинавские боги.

24

Локи — в пантеоне скандинавских языческих богов он считался братом Одина, но был единственным из двенадцати богов, кто не имел в Астгарде, небесном городе Асов, своего трона. Обладал весьма зловредным и мстительным характером, был хитер и коварен, всегда норовил напакостить Одину и другим богам, хотя иногда и помогал им.

25

Браги — бог поэтов и певцов — скальдов.

26

Тинг — народное собрание, на котором в средневековой Норвегии решались все важные вопросы.

27

Стрый — дядя по отцу (ст-слав.).

28

Слово «братан» у древних славян означало «двоюродный брат», соответственно «двухродный братан» — троюродный брат.

29

Самобрат — родной брат (ст-слав.).

30

Свести — устроить очную ставку (ст-слав.).

31

Скудельница — братская могила (ст-слав.).

32

Глеб, как и его брат Константин, действительно были прямыми потомками легендарного Рюрика, вели свою родословную от внука Ярослава Мудрого, первого рязанского и муромского князя Ярослава Святославича.

33

Лествичное право — порядок наследования княжеской власти в средневековой Руси, включая верховную, когда власть передается от брата к брату. Только после того как уходит из жизни последний из братьев, власть возвращается в руки старшего сына самого старшего брата и т. д. Правда, уже начиная с XI века оно соблюдается далеко не всегда. Князья начинают вести себя как обычные бандиты, зачастую поступая строго согласно пословице, гласящей, что кто сильнее, тот и прав.

34

Всеволодовичи — подразумеваются потомки младшего сына Ярослава Мудрого Всеволода, к которым принадлежал Всеволод Большое Гнездо и его сыновья, правящие во Владимиро-Суздальской Руси.

35

Святославичи — речь идет о потомках Святослава, среднего сына Ярослава Мудрого. К ним относились и рязанские князья.

36

Ляшские князья — князья Польши. В то время короля там не было.

37

Угорщина — Венгрия.

38

Чисто сердечное — правописание этого слова в данном случае несколько изменено в ущерб правилам русского языка, зато в полной мере соответствует интеллекту советчика.

39

Изветник — шпион, разведчик (ст-слав.).

40

Баской — красивый, привлекательный (ст-слав.).

41

Казнь — наказание (ст-слав.).

42

Коловрат — производное от «коловратный» — кружащийся, вертящийся, обращающийся вокруг, изменчивый, переменчивый, непостоянный (ст-слав.).

43

Железа — оковы, кандалы (ст-слав.).

44

Бобыль — одинокий человек, проживающий без семьи.

45

Ведро — мера объема жидкостей. Была равна 12,3 литра, так что Евпатий тут слегка преувеличил.

46

Золотный бархат — бархат, расшитый золотыми нитями.

47

Рушник — полотенце, вышитое по краям (ст-слав.).

48

Ендова — большой пузатый сосуд, из которого разливали по кубкам вино или меды на пирах (ст-слав.).

49

Сенозарник — июль (ст-слав.).

50

Зарев — август (ст-слав.).

51

Нурман — искаженное «норманн», то есть житель Скандинавского полуострова. В отличие от них варяги жили на южном побережье Балтийского моря и были родственным славянам племенем.

52

Марк Аврелий (121–180) — римский император (161–180) из династии Антонинов. Уникальный случай философа-стоика на престоле. Его друзья-философы Герод Аттик, Фронтон, Юний Рустик, Прокл разделяли с ним власть над страной. Цитата взята из его дневника «К себе самому».

53

Лк. 17:3–4.

54

Лк. 8:17.

55

Рим. 3:21.

56

Рим. 14:10.

57

Пс. 5:3,5–7,11.

58

Пс. 27:2,4.

59

Златарь — позолотчик по дереву (ст-слав.).

60

Кондак — краткая песнь во славу Спасителя, Богородицы или святого.

61

Пс. 57:2–3.

62

Здесь «поставил на мечи» означает подсунуть под мечи, зарезать. Два варяга из дружины Владимира так и поступили с безоружным Ярополком, торопившимся на встречу с братом. Понятно, что сами они, без специального приказа, такого никогда бы не сделали, и ясно, из чьих именно уст последовал такой приказ. Выло это в 980 году.

63

Сын Владимира Мстислав при разделе наследства получил Тмутаракань и попросил у брата Ярослава дать ему Чернигов, князь которого умер. Ярослав отказал. Тогда Мстислав собрал дружину и разбил Ярослава, но не изгнал его, а поделил все земли Руси по справедливости: Ярославу по правую сторону Днепра, включая и Киев, себе по левую, включая Чернигов. Так они вдвоем и правили до 1036 года, пока Мстислав не скончался.

64

В 1238 году так и случилось. Ни одного ратника не прислал отец Александра Невского своему брату Юрию Всеволодовичу для будущей битвы с татарами, и последний был разгромлен полчищами Батыя, после чего великий стол навсегда перешел к Ярославу и его потомкам.

65

Яхонт — изумруд (ст-слав.).

66

Примучивать — принуждать, здесь употреблено в смысле пытать (ст-слав.).

67

Сыновец — племянник (ст-слав.).

68

Пс. 5:6–7,11.

69

Пс. 9: 33–36.

70

Пс. 54:3–4.

71

Пс. 54:16.

72

Пс. 10:6.

73

Иак. 1:13–14.

74

Пс. 12:5.

75

Пс. 17:5–6.

76

Здесь имеется в виду Полярная звезда, которая действительно никогда не перемещается по ночному небосклону и потому заслуженно считается самым лучшим ориентиром.

77

Маховая сажень — у древних славян одна из мер длины. Составляла примерно 176 см.

78

О том, что наши предки прекрасно понимали глубокую разницу между этими понятиями, говорит уже один тот факт, что в древних легендах и страшных преданиях богатыри в своих поединках со Змеем Горынычем, Бабой-Ягой, Кащеем Бессмертным и прочими сказочными персонажами иногда одерживали верх, но если в бой с человеком вступала нежить, то он был обречен.

Content

Валерий Елманов
Крест и посох

Глава 1 Я понял, но я не хочу

Глава 2 Второй визит

Глава 3 Дорога в неведомое

Глава 4 Ремесленники

Глава 5 Викинги

Глава 6 Каины и Авели

Глава 7 Исады

Глава 8 Чужие долги

Глава 9 Пленение

Глава 10 Сын

Глава 11 Любитель хороводов

Глава 12 Данило Кобякович

Глава 13 Безуспешные переговоры

Глава 14 Отец Николай

Глава 15 Рука Господня не бывает грязной

Глава 16 Тайна Всеведа

Глава 17 Решающая схватка

Вместо эпилога

Примечания