Иэн М. Бэнкс

Эксцессия

Памяти Джоан Вудс

Iain M. Banks

EXCESSION

Copyright © Iain M. Banks 1996

Перевод с английского Кирилла Фалькова под редакцией Прохора Александрова, Владимира Петрова

© К. Фальков, перевод, 2017

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа„Азбука-Аттикус“», 2017

Издательство АЗБУКА®

* * *

Бэнкс – это феномен, все у него получается одинаково хорошо: и блестящий тревожный мейнстрим, и замысловатая фантастика. Такое ощущение, что в США подобные вещи запрещены законом.

Уильям Гибсон

В пантеоне британской фантастики Бэнкс занимает особое место. Каждую его новую книгу ждешь с замиранием сердца: что же он учудит на этот раз?

The Times

Отъявленный и возмутительно разносторонний талант!

The New York Review of Science Fiction

Поэтичные, поразительные, смешные до колик и жуткие до дрожи, возбуждающие лучше любого афродизиака – романы Иэна М. Бэнкса годятся на все случаи жизни!

New Musical Express

Бэнкс никогда не повторяется. Но всегда – на высоте.

Los Angeles Times

Бэнкс – это эталон, по которому должен поверяться весь остальной фантастический жанр.

The Guardian

Абсолютная достоверность самых фантастических построений, полное ощущение присутствия – неизменный фирменный знак Бэнкса.

Time Out

Пролог

В начале второй сотни дней сорокового года уединения Даджейль Гэлиан к ней, в одинокую башню с видом на море, явился аватар огромного корабля – ее дома.

Вдали, среди тяжелых серых волн, под медленно плывущими туманными пеленами, величественно и неторопливо скользили горбатые туши крупных обитателей небольшого моря. Из дыхательных отверстий животных извергались струи пара, призрачными бесплотными гейзерами взлетали к птицам, кружившим над косяком, и те, крича и хлопая крыльями, взмывали в холодную высь. А в верхних слоях атмосферы, среди розоватых слоистых туч, плыли медлительными облачками другие создания, похожие на воздушных змеев и дирижабли с распростертыми крыльями и куполами, греясь в водянистом свете нового дня.

Свет шел не из точки в небе, а из полосы, поскольку Даджейль Гэлиан жила в необычном мире. Расплывчатая световая черта, нечеткая и словно раскаленная добела, начиналась вдали над морем, у горизонта, тянулась через все небо и исчезала за увитым растительностью выступом двухкилометровой скалы, в километре от пляжа и одинокой башни. На рассвете солнечная полоса словно бы возникала по правому борту, в полдень зависала прямо над башней, а на закате исчезала, проваливаясь в море по левому борту. Сейчас, в середине утра, полоса поднялась в небо примерно на половину предельной высоты, образовав над гаванью полыхающую арку – гигантская скакалка, медленно крутящаяся над днем.

По обе стороны бело-золотистой световой черты виднелось настоящее небо – небо над облаками: плотное на вид коричневато-черное сверхприсутствие, указывавшее на экстремальные давления и температуры, – иные формы жизни перемещались в этой облачной среде, смертельно ядовитой для жизни внизу, но по очертаниям и плотности совпадавшей со встопорщенным ветром серым морем.

Ровные волны накатывали на серый каменистый пляж, бились в расколотые ракушки, взметали куски пустых панцирей, выбеленные солнцеполосой хрупкие ленты водорослей, отполированные водой щепки, дырчатые пенокамешки, похожие на крохотные шарики из пористой кости, – и вся эта коллекция выплеснутых морем обломков происходила с сотни планет, разбросанных по всей Галактике. Волны ударяли о берег и разбивались в пену, брызги которой разносили соленый запах моря по всему пляжу, вплоть до кучки чахлых кустов на его краю, проникали за низкую каменную ограду, в сад между морем и башней, и дальше, обволакивая неказистое сооружение и перебираясь через другую, высокую стену во дворик башни, придавали йодистый привкус воздуху над внутренним садиком, с его коврами ярких цветов, шелестящими кронами низкорослых колючих деревьев и тенелюбивых кустарников, за которыми ухаживала Даджейль Гэлиан.

У наружных ворот башни зазвенел колокольчик, но о приходе гостя еще раньше предупредила черная птица Грависойка, которая за несколько минут до этого спикировала с туманного неба и заверещала:

– К нам гости!

Едва не выронив из клюва извивающихся червячков, птица снова улетела на поиски очередных крылатых насекомых для создания зимних припасов. Глядя вслед удаляющейся птице, женщина кивнула и выпрямилась, взявшись рукой за поясницу, чтобы сохранить равновесие, а затем с отсутствующим видом погладила раздутый живот, скрытый богато расшитой тканью тяжелого платья.

Птице ничего не надо было уточнять: за четыре десятилетия, проведенные в одиночестве, Даджейль принимала только одного гостя – аватара корабля, предоставлявшего ей кров и защиту. Сейчас именно он, быстро и ловко отводя в сторону колючие ветви, пробирался по тропинке от ворот к башне. Странным было только время посещения: аватар ненадолго наведывался к Даджейль каждые восемь дней – так, словно решил заглянуть в башню, прогуливаясь по берегу, – а более официальные визиты, с завтраком, обедом или ужином, смотря по обстоятельствам, наносил каждые тридцать два дня. Исходя из этого, она ожидала, что представитель корабля явится не ранее чем через пять суток.

Даджейль аккуратно подоткнула под скромную ленту прядь, выбившуюся из длинных, черных как ночь волос, и кивком приветствовала высокое существо, шествовавшее между искривленными стволами деревьев.

– Доброе утро, – проговорила она.

Аватара корабля звали Аморфия: вероятно, это имя было полно глубокого смысла на некоем языке, которого Даджейль не знала и никогда не думала изучать. Аморфия был бледным, тощим – почти скелетическим – андрогинным созданием, выше Даджейль на целую голову, хотя она и сама была высокой и стройной. Последние лет десять аватар одевался во все черное; сейчас на нем были черные панталоны, черная блуза и короткий черный камзол, а светлые, коротко постриженные волосы покрывала шапочка, тоже черная. Сняв шапочку, аватар с нерешительной улыбкой поклонился Даджейль:

– Доброе утро. Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, у меня все в порядке, – сказала Даджейль, которая давно перестала протестовать против этих бессмысленных формальностей и даже задумываться над ними. Она все еще полагала, что корабль внимательно следит за тем, все ли у нее в порядке – а у нее всегда и все было превосходно, – но тем не менее с готовностью подыгрывала ему, притворяясь, будто он следит за ней не так уж пристально и поэтому осведомляется о ее состоянии. Впрочем, она не задавала ответного вопроса об эквиваленте самочувствия у этого существа – человекоподобного, но полностью контролируемого кораблем, предназначенного (насколько она знала) только для связи между нею и кораблем, или же у самого корабля.

– Пройдем внутрь? – предложила она.

– Да, спасибо.

* * *

С неба, постепенно затягиваемого серыми тучами, на верхний этаж башни струился свет через прозрачный стеклянный купол, а по краям помещения мягко сияли голографические экраны. На трети экранов показывали синевато-зеленый подводный мир, обычно населенный крупными млекопитающими или рыбами из моря, плескавшегося неподалеку, на другой трети – яркие изображения пышных облаков водяного пара и величественных воздухоплавающих животных, а на последней трети – на частотах, не воспринимаемых напрямую человеческим зрением, – темный хаос плотной атмосферы газового гиганта, зависшего под давлением в искусственных небесах, обитатели которого выглядели совсем уж причудливо.

Даджейль устроилась на ложе среди роскошных покрывал, подушек и настенных гобеленов, потянулась к низкому костяному столику, украшенному завитками замысловатой резьбы, и налила горячий, заваренный на травах напиток из стеклянного кувшина в хрустальный кубок с накладной серебряной филигранью, после чего откинулась обратно. Ее гость, неловко сидевший на краешке хрупкого деревянного кресла, взял наполненный до краев сосуд, оглядел помещение, поднес кубок к губам и отпил. Даджейль улыбнулась.

Аватар Аморфия, намеренно созданный так, чтобы не выглядеть ни мужчиной, ни женщиной, являл собой неестественную, но совершенную смесь мужских и женских черт в максимально равных пропорциях. Корабль никогда не делал вида, будто его представитель является чем-то иным, кроме подчиненного ему создания, почти без намека на собственную личность. Однако Даджейли до сих пор нравилось отыскивать новые способы доказать себе самой, что это существо, по виду неотличимое от человека, не имеет с ним ничего общего.

Даджейль постоянно устраивала мелкие безобидные розыгрыши мертвенно-тощему бесполому созданию: она до краев наполняла бокал, чашку или кубок соответствующим случаю напитком, порой всклянь, так что жидкость удерживалась лишь за счет поверхностного натяжения, – а потом смотрела, как Аморфия подносит сосуд к губам и пьет, никогда не проливая ни капли и не уделяя этому особого внимания; она в жизни не встречала человека, способного на такой фокус.

Она отхлебнула из кубка, чувствуя, как тепло распространяется по горлу. В утробе шевельнулось дитя, и Даджейль машинально погладила живот.

Взгляд аватара был прикован к одному из голографических экранов. Даджейль обернулась и посмотрела в ту сторону. Два экрана с видами атмосферы газового гиганта заполнились яростным мельтешением: изображенная в различных ракурсах стая хищников, занимавших вершину местной пищевой цепи, – стреловидные тела, снабженные чем-то вроде ракетных стабилизаторов и для смены курса выбрасывающие газ из череды отверстий, – вынырнула из столпа туч и обрушилась на стадо птицеобразных существ, снующих у края мощного кучевого облака. Птицеобразные всполошились и прыснули во все стороны; одни смятыми комками рухнули вниз, другие отчаянно заметались, норовя умчаться прочь, третьи, сжавшись от страха, исчезли в тучах. Хищники беспорядочно гонялись за вспугнутой добычей и раздирали в клочья схваченные жертвы.

Даджейль кивнула:

– Там, наверху, перелетный сезон. Скоро настанет брачный.

На экране два хищника с телами-ракетами набросились на птицеобразное существо и терзали его плоть, отрывая и жадно глотая куски.

– Придется молодняк кормить, – тихо добавила она, отвернулась и пожала плечами.

Многих хищников Даджейль помнила и даже дала им прозвища, хотя ее подлинный интерес вызывали более крупные, медлительные создания, которые отдаленно напоминали невезучих птицеобразных, только разросшихся до невероятных размеров; хищники на них обычно не нападали.

Даджейль иногда обсуждала с Аморфией экосистемы различных корабельных обиталищ; аватар проявлял вежливый интерес, но при этом не скрывал своей неосведомленности, хотя в распоряжении корабля была полнейшая информация об экологии – ведь все живые существа, независимо от того, считались они пассажирами или домашними любимцами, были частью корабля. «Вот и я тоже», – иногда думала Даджейль.

Аморфия не отводил глаз от экранов – от бойни в небесах по ту сторону неба.

– Красиво, – произнес аватар, снова пригубил из кубка и, взглянув на удивленную Даджейль, быстро добавил: – В некотором смысле.

– Да, в некотором смысле, – кивнула Даджейль и, склонившись к резному столику, поставила кубок. – Аморфия, а почему ты сегодня пришел?

Представитель корабля в замешательстве посмотрел на нее. Даджейль показалось, что аватар чуть не пролил напиток.

– Осведомиться о твоем самочувствии, – быстро ответил аватар.

– Ну, мы уже выяснили, что со мной все в порядке, – вздохнула она. – И…

– А с ребенком? – Аморфия покосился на живот собеседницы.

– С ним… все как обычно, – тихо произнесла Даджейль, положив ладонь на живот. – Ребенок здоров.

– Хорошо. – Аморфия сложил длинные руки на груди, скрестил ноги и снова уставился на голоэкраны.

– Аморфия, ответь за корабль! – нетерпеливо воскликнула она. – Что происходит?

Аватар со странной, исступленной рассеянностью взглянул на Даджейль. Она на миг встревожилась: вдруг с кораблем случилось что-то ужасное – непоправимая поломка или расстройство, а может, приступ безумия (в конце концов, другие корабли уже считали его как минимум тронутым) – и теперь Аморфии придется полагаться лишь на скромные возможности своих устройств. Аватар неловко поднялся с кресла, прошел к единственному окошку с видом на море, отодвинул штору и поглядел вдаль, после чего обхватил себя руками за плечи.

– Все может измениться, Даджейль, – произнес он равнодушно, словно говорил с окном, и, на миг оглянувшись, сцепил руки за спиной. – Море может обратиться в камень или сталь, и небо тоже. Возможно, нам придется распрощаться.

Аватар снова обернулся, потом подошел и сел в изножье ложа; тощее тело едва оставляло след на подушках. Аватар посмотрел женщине в глаза.

– В камень? – переспросила Даджейль, по-прежнему не понимая, в своем ли уме аватар, управляющий им корабль или они оба. – О чем ты?

– Мы – корабль… – начал Аморфия, положив руку на грудь, – мы наконец… нашли… чем заняться.

– Заняться? – спросила Даджейль. – И чем же?

– Тем, что потребует перемен в этом мире, – сказал аватар. – Тем, что потребует по меньшей мере переместить на Хранение души наших разумных гостей и всех остальных… ну, кроме тебя… а потом, возможно, придется оставить наших гостей – всех до одного – в обиталищах, соответствующих привычному для них образу жизни.

– Включая меня?

– Включая тебя, Даджейль.

– Ясно. – Она кивнула. Покинуть башню; покинуть корабль. «Что ж, вот он, неожиданный финал моего охраняемого заточения», – подумала она и спросила аватара: – А ты? А ты отправишься… куда и зачем?

– Есть одно дело, – сказал Аморфия без тени иронии.

– О котором ты мне не расскажешь, – едва заметно усмехнулась Даджейль.

– О котором я не могу тебе рассказать.

– Потому что…

– Потому что пока и сам не знаю, – закончил Аморфия.

– А-а.

Даджейль подумала с минуту, потом поднялась и подошла к одному из голоэкранов, где шла трансляция с камерадрона: на мелководье плыла стая треугольных пурпурных скатов, усеянных пятнами света. На глазах Даджейль рождались, жили и умирали вот уже три поколения этих грациозных безобидных исполинов; она наблюдала за ними, плавала с ними, а однажды помогла одному из них явиться на свет.

Пурпурные плавники медленно колыхались, взвихряя золотистый песок.

– И вправду перемены, – произнесла Даджейль.

– Именно так, – подтвердил аватар и после паузы добавил: – И они могут привести к переменам в твоем положении.

Даджейль обернулась и поглядела на аватара, который, широко раскрыв немигающие глаза, смотрел на нее.

– В моем положении? – предательски дрогнувшим голосом переспросила Даджейль, вновь коснулась живота, моргнула и уставилась на свою руку, словно та ее тоже предала.

– Я не могу сказать наверняка, – признался Аморфия. – Но это возможно.

Даджейль, взволнованно расхаживая по комнате, распустила ленту, удерживающую волосы, тряхнула головой, и длинные темные пряди наполовину закрыли лицо.

– Понятно, – сказала она, взглянув на купол, забрызганный каплями легкого дождя, и прислонилась к стене с голоэкранами, не сводя глаз с аватара. – И когда все это начнется?

– Кое-какие небольшие изменения – несущественные, но способные в будущем сэкономить нам много времени – уже происходят, – пояснил аватар. – Остальные, главные… свершатся позже. Через пару дней, быть может, через пару недель… Если ты согласишься.

Даджейль мгновение размышляла, меняясь в лице, потом улыбнулась:

– Ты просишь моего разрешения?

– В некотором роде, – пробормотал представитель корабля, потупившись и разглядывая свои ногти.

Помолчав, Даджейль ответила:

– Корабль, ты заботился обо мне, холил и лелеял… – Она заставила себя улыбнуться существу в темных одеждах, которое продолжало внимательно изучать свои ногти, – развлекал меня все это время, а я никогда не смогу сполна выразить тебе свою признательность или отплатить тем же. Свои решения ты должен принимать сам. Поступай, как считаешь нужным.

Аватар тут же поднял взгляд и сказал:

– Тогда приступим к учету всей фауны. Это поможет быстрее собрать всех животных, когда настанет время. А уж потом, через несколько дней, запустим и сам процесс трансформации. Ну и после этого… – Он очень по-человечески пожал плечами – такого Даджейль за ним прежде не замечала. – Наверное, понадобится еще двадцать или тридцать дней, прежде чем… прежде чем наступит какая-то ясность. И опять же трудно сказать наверняка.

Даджейль сплела руки на животе, раздутом от сорокалетней, добровольно растянутой беременности, и медленно кивнула:

– Спасибо, что сообщил. – Она натянуто улыбнулась, а потом вдруг разрыдалась и сквозь слезы и спутанные черные кудри взглянула на долговязое существо, сидевшее в изножье ложа. – А что, других дел у тебя нет?

* * *

С вершины исхлестанной дождем башни женщина следила за аватаром, который шел по узкой тропе среди редких деревьев и заливных лугов к двухкилометровой скале, окаймленной крутой каменистой насыпью. Худая фигура в темных одеждах при таком увеличении заполняла половину поля зрения Даджейль. Аватар обогнул последний валун у подножья скалы и пропал из виду. Даджейль расслабила глазные мышцы; комплекс полуинстинктивных процессов в мозгу снова отключился. Ландшафт принял обычный вид.

Она подняла взгляд к облакам. Под нависшими облаками парила стая коробчатых змеев; темные прямоугольные тела мрачными надзирателями застыли в серой вышине над башней.

Даджейль попыталась представить себе их мысли и чувства. Существовали способы проникнуть в их сознание напрямую: с людьми так не поступали никогда, а с животными – лишь с тщательной оглядкой на уровень интеллекта, но все же это было возможно, и корабль удовлетворил бы такую просьбу. Имелись также способы с высокой точностью симулировать чувства этих существ, и Даджейль часто ими пользовалась – ее разум приспособился к доступным человеку методам воспроизведения таких подражательных процессов. Сейчас она к ним и обратилась, но, как выяснилось, безуспешно; она была слишком взбудоражена, слишком возбуждена разговором с Аморфией и не могла должным образом сосредоточиться.

Тогда она попыталась представить себе корабль как единое целое, окинуть мысленным взглядом всю его структуру, припоминая случаи, когда ей доводилось оглядывать судно через его дистанционно управляемые аппараты или облетать его кругом; ей хотелось понять, какие изменения запускает корабль. Но вероятно, их нельзя было уловить с такого расстояния.

Она оглядела высокую отвесную скалу, облака и море, черноту в небесах. Ее взор скользил по волнам, по прибрежным топям, по заливным лугам между скалой и насыпью. Она машинально погладила живот, как делала уже почти сорок лет, и подивилась непостоянству вещей и быстроте перемен даже там, где все кажется неизменным и вечным.

Увы, она слишком хорошо знала, что чем больше мы убеждены в постоянстве, тем эфемерней оно оказывается.

Она вдруг с необычайной остротой ощутила свое место, свое положение здесь, увидела себя и башню – часть корабля и одновременно вовне; вне главного корпуса – четко очерченного, с ясными границами, прямоугольного, протянувшегося на километры, – но все еще окруженного громадной оболочкой из воды, воздуха и газов, среди многослойных полей (силовые поля иногда представлялись ей пышными кринолинами и фижмами старомодного бального платья, складчатыми нижними юбками с оборками, рюшами и кружевами). Сгусток вещества и энергии посреди гигантского ковша морской воды, большей частью открытый воздуху и облакам срединного яруса, по которому ежедневно перемещалась солнцеполоса, и над всем, внутри поля, – протяженный величественный купол, под которым царствуют яростный жар, сверхвысокое давление и всесокрушающая гравитация, имитирующие условия на газовом гиганте. Чертог, пещера, полость, стокилометровый пустотелый сосуд, летящий в космосе и несущий в себе огромное сплющенное ядро – корабль. В это ядро, в герметичный мир внутри мира, Даджейль не ступала вот уже тридцать девять из сорока одинаковых лет и не испытывала ни малейшего желания снова узреть бесконечные катакомбы, населенные молчаливыми немертвыми.

Все изменится, подумала Даджейль Гэлиан; все это изменится, море и небо обратятся в камень или сталь…

У ее ладони на каменном парапете башни села черная птица Грависойка.

– Что творится? – каркнула она. – Что-то происходит. Я же чувствую. Что такое? Что все это значит?

– У корабля спроси, – сказала Даджейль.

– Уже спрашивала. Он только и твердит, что перемены очень вероятны. – Птица тряхнула головой, словно пыталась стряхнуть какую-то гадость с клюва. – Не люблю перемен. – Изогнув шею, Грависойка уставилась на женщину глазками-бусинками. – Что за перемены? Чего ожидать? К чему готовиться? Он тебе не сказал?

Даджейль покачала головой и, не глядя на птицу, ответила:

– Нет. Толком ничего не сказал.

– Ага. – Птица еще мгновение смотрела на нее, потом повернула голову, окинула взглядом солончаки, взъерошила перья и приподнялась на тонких черных лапках. – Ну ладно, – сказала она. – Зима близко. Время не ждет. Надо подготовиться как следует. – Она вспорхнула, недовольно вереща: – Да уж, много от тебя толку…

Птица расправила крылья и зигзагами улетела прочь.

Даджейль Гэлиан снова подняла взгляд к облакам и небу за ними. Все это изменится, море и небо обратятся в камень или сталь… Она опять покачала головой, размышляя, что за исключительные обстоятельства взбудоражили огромный корабль, так долго служивший ей домом и убежищем.

После четырех десятилетий добровольного изгнания и прихотливых странствий по пустынным задворкам цивилизации всесистемник «Спальный состав», известный как хранитель упокоенных душ и очень крупных животных, очевидно, снова преисполнился желания мыслить и действовать так, как подобает кораблю Культуры.

1

Внеконтекстная проблема

I

(ЭКК «Серая зона», лог-файл 428857/119)

.

[качающийся пучок – узкий луч, M16.4, получено в 4.28.857.3644]

всесистемник «Искреннее заблуждение» → ЭКК «Серая зона»

Взгляни-ка:

∞

(Лог-файл маршрутизированного обмена сигналами № 428855/146)

∞

1) [широкополосная трансляция по сети, MЧ, получено в 4.28.855.0065+]:

*!c11505.*

∞

2) [качающийся пучок, M1, получено в 4.28.855.0066-]:

ЗАУР.

c2314992+52

ФП в 4.28.855.

∞

3) [качающийся пучок, M2, маршр., получено в 4.28.855.0079-]:

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент» и по запросу

Значительная аномалия развития.

c4629984+523

(в 28.855.0065.43392).

∞

4) [узкий луч, M16, маршр., получено в 4.28.855.0085]:

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент» и далее по мере необходимости

Аномалия развития, предварительная оценка – ЭТ, потенциально опасна, обнаружена в c9259969+5331.

Мой статус: безопасн., пятый уровень, перехожу на шестой.

Принимаю все меры, предусмотренные на случай экстремальной ситуации.

∞

5) [широкополосная трансляция по сети, MЧ, получено в 4.28.855.01]:

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент» и *широкополосная трансляция*

Относительно 3 предш. компаков и широкополосных сообщений.

Отставить панику.

Я ошибся.

Это сторожевой корабль скапсилиан.

Погорячился.

Простите.

Немедленно рассылаю полный отчет с кодом крайнего смущения.

ЛПЧН. ВПП. ВСД.

∞

(Конец лог-файла.)

∞

ЭКК «Серая зона» → всесистемник «Искреннее заблуждение»

Угу. И что?

∞

Это не все.

Корабль солгал.

∞

Подозреваю, корабль перевербован.

Он больше не наш.

∞

Нет, он считает, что верен себе.

Но в последнем сообщении солгал, не без веской причины.

Не исключено, что у нас ВКП.

Возможно, им понадобится твоя помощь – любой ценой.

Интересно или как?

∞

Внеконтекстная проблема? Правда? Отлично. Держи меня в курсе.

∞

Нет.

Это серьезно.

Пока мне больше ничего не известно, но они чем-то встревожены.

Требуется твое присутствие. Как можно скорее.

∞

У меня тут незаконченные дела.

∞

Ну что ты как маленький!

Шевелись!

∞

Гм. А где именно я нужен?

∞

Здесь.

(глифайл прилагается)

Как ты уже понял, это от ИВ и касается нашего старого знакомого.

∞

Ага.

Любопытно.

Скоро буду.

∞

(Конец лог-файла.)

II

Корабль вздрогнул; немногие уцелевшие источники освещения замигали, померкли и отключились. Вой сигналов тревоги задоплерил и стих. От резких толчков задрожали стены служебного коридора, ведущего в кабину экипажа, а за ними – все основные и вспомогательные структуры судна. Эхо толчков вибрировало в бортовой атмосфере; пронесся порыв ветра, пахнуло гарью, расплавленными полимерными компонентами углеволоконной оболочки и алмазной пленки, алюминия, оплетки сверхпроводящих кабелей.

Дрон Сисела Ифелеус услышал, как где-то далеко кричит человек; затем по электромагнитным волнам дико заметался голосовой сигнал, схожий с тем, что звучал в воздухе, и почти сразу же сменился неразборчивым, булькающим хрипом статических помех. Человеческий вопль, донесшийся по воздуху, перешел в визг и стих. Электромагнитный сигнал тоже прекратился.

Со всех сторон брызнули импульсы излучения, лишенные информационной компоненты. Инерциальное поле корабля неуверенно колыхнулось, выровнялось и успокоилось. По трапу промчалась нейтринная волна. Шум улегся. Электромагнитное бормотание унялось; корабельные двигатели и основные системы жизнеобеспечения отсоединились от сети. Весь спектр электромагнитного излучения на борту лишился смысла. Вероятно, битва теперь шла за внутреннее корабельное ядро ИИ и запасное, фотонное.

Потом энергетический импульс, пролетевший по многоцелевому кабелю в задней стенке, принялся дико осциллировать, но вскоре перешел в ровный и совершенно непонятный сигнал. Закрепленный на конструкционной опоре комплекс камер наблюдения активировался и стал сканировать окружение.

«Неужели все так быстро кончилось?»

Укрывшийся во тьме дрон предположил, что, возможно, уже слишком поздно. Ему полагалось ждать, когда вражеская атака достигнет фазы плато, когда агрессор решит, что подавление последних островков сопротивления – лишь вопрос времени, но атака была масштабной и умелой, внезапной и жестокой. При составлении планов, в которых дрону отводилось заметное место, корабль лишь ограниченно предвидел события и оценивал техническую мощь противника. Однако в некоторых ситуациях ничего нельзя сделать: противнику, обладающему подавляющим техническим превосходством, покажутся нелепыми и примитивными самые блистательные планы и самые хитрые стратагемы. Возможно, дальнейшее сопротивление пока еще не совсем бесполезно, но, судя по тому, с какой легкостью был захвачен эленчийский корабль, это вскоре произойдет.

«Спокойно, – уговаривал себя дрон. – Оцени ситуацию; помести все – и себя, и происходящее – в нужный контекст. Ты готов, ты закален, ты надежен. Ты сделаешь все, чтобы выжить или, по крайней мере, противостоять противнику. Есть план, который нужно привести в исполнение. Сыграй свою роль умело, с честью и достоинством, и выжившие и уцелевшие не помянут тебя злым словом».

Эленчи тысячелетиями мерились силами со всеми технологиями и артефактами, существовавшими на просторах Галактики, неизменно предпочитая понимать, а не подчинять, изменять себя, а не других, присоединять и делиться, а не разлагать и властвовать. Благодаря этому сравнительно ненасильственному образу действий они, пожалуй, лучше кого бы то ни было – возможно, исключая представителей полувоенизированного формирования Культуры, известного как Контакт, – приспособились к отражению прямых атак способами, не представлявшими явной угрозы для агрессора; однако, хотя Галактика была исследована множеством различных путешественников, которые двигались по всем очевидным основным направлениям и достигали любой, сколь угодно удаленной периферии, громадные участки этого пространства почти не были исследованы местными цивилизациями, в том числе эленчами (вдобавок никто не знал, что известно об этих и смежных областях Старшим Расам и придают ли они всему этому значение). В необозримо огромных пространствах, в промежутках между межзвездными промежутками, среди солнц, карликов, туманностей и дыр – те, кто находился вдали, не проявляли к ним практического интереса и не видели в них близкой угрозы – всегда можно было наткнуться на скрытую опасность, на затаившееся зло, небольшое по меркам активных на то время культур Галактики, но способное, благодаря особенностям своего развития или временному погружению в некую летаргическую дремоту, бросить вызов и даже побороть представителей технически развитого и имеющего опыт контактов общества – такого, как эленчийское.

Дрон, сосредоточившись, холодно и отстраненно обдумывал предпосылки возникновения текущих затруднений. Он был обучен, он был подготовлен, он был не обычной машиной, а последним технологическим достижением своей цивилизации; его создали для обхода лучших систем слежения, для выживания в невероятно суровых условиях, для сражений с почти любыми врагами и для поэтапного, концентрического сопротивления, позволяющего вынести едва ли не любые повреждения. И хотя изготовивший его корабль – единственный, кто, вероятно, знал автономника лучше его самого, – в этот момент, по всей видимости, атаковали враги, захватывая и подчиняя своей воле, эти соображения не должны были влиять ни на разум автономника, ни на его решимость.

«Переместитель… – подумал он. – Мне бы только до него добраться, а там…» Тут он почувствовал, что его корпус сканируют из точечного источника, расположенного близ корабельного центра ИИ, и понял, что настало время действовать. Атака была искусной и яростной, корабль подчинили почти мгновенно, боевые мемы разума-захватчика теперь получили доступ ко всем мыслительным процессам и знаниям поверженного корабля.

Времени для размышлений не оставалось. Дрон перенес свою личность из собственного ИИ-центра в резервный пикопенный комплекс и активировал сигнальный каскад, чтобы передать важнейшие заложенные в него принципы, программы и инструкции сперва в наноэлектронику, затем в атомомеханический субстрат и наконец – последнее убежище – в примитивный, крошечный (впрочем, в данном случае даже несколько кубических сантиметров – непозволительная роскошь), но все же вполне достаточный для этих целей полубиологический мозг. Дрон отключил, отрезал от себя свой истинный разум – единственное место, где он существовал по-настоящему, – оставив умирать от отсутствия энергии развившиеся там формы сознания, и его блекнущие ощущения отпечатались в новом разуме машины слабым, лишенным информации нейтринным выдохом.

Тем временем дрон уже пришел в движение: выбравшись из ниши в стене, он поплыл по проходу к каютам, постепенно ускоряясь, зная, что за ним следят потолочные камеры. Поля излучений скользнули по корпусу боевой машины, поглаживая его, зондируя, пытаясь проникнуть внутрь. Внезапно прямо перед дроном распахнулся смотровой лючок, из которого вырвались искрящие электрокабели. Дрон ускорился еще больше и нырнул вниз; над ним вспыхнула молния разряда, прожгла дыру в дальней стене. Дрон пробрался среди обломков, пролетел по коридору, не отклоняясь от выбранного курса, потом развернул дисковое поле, затормозил на углу, вновь пришел в движение, отскочил от дальней стены, понесся вверх, опять ускорившись, и оказался в длинном коридоре, проходившем вдоль оси всего корабля. Дрон быстро достиг скорости звука в атмосфере, пригодной для человеческого дыхания, и дверь аварийного люка захлопнулась за ним целую секунду спустя.

В конце коридора из вертикальной спускной трубы вылетел космический скафандр, резко затормозил, скрючился, потом расправился и ринулся наперерез машине. Дрон уже просканировал скафандр и, зная, что тот пуст и лишен оружия, рассек его пополам; половинки сдувшимися шариками затрепыхались между полом и потолком. Затем дрон окружил себя новым дискополем размером с диаметр коридора и, притормозив на подушке сжатого воздуха, метнулся за угол и снова прибавил скорости.

В этом коридоре, на полпути, лежал человек в скафандре; пространство быстро заполнялось слабо шипевшим газом. Вдали появился дым, что-то вспыхнуло, смесь газов взорвалась. Дым не причинял вреда дрону и не создавал помех для видимости, но атмосфера становилась все более плотной и снижала скорость аппарата, в чем, без сомнения, и заключалась идея противника.

Устремившись вдоль задымленного коридора, дрон как можно тщательнее просканировал человека в скафандре. Он хорошо знал человека – тот служил на корабле уже пять лет. Скафандр без оружия, системы безмолвствуют, но явно захвачены врагом, человек – в состоянии шока, накачан сильнодействующими медикаментами из аптечки. Он вытянул руку в сторону пролетавшей по коридору машины. Человеку это движение могло показаться до невозможности быстрым, дрону же оно представлялось медленным, почти ленивым, и, конечно, скафандр был способен на угрозу посерьезнее…

Дрон получил предупреждение за долю мгновения до взрыва пистолета в поясной кобуре скафандра; до этого его датчики по какой-то причине не засекли оружия. Было слишком поздно тормозить или включать электромагнитный эффектор, чтобы тот помешал пистолету перезарядиться; укрыться было негде, а из-за скопления плотных газов дрон не мог ускориться и унестись прочь. В тот же миг инерциальное поле корабля снова сдвинулось на четверть поворота, и низ внезапно оказался позади дрона; сила поля удвоилась, учетверилась. Взрыв пистолета разнес на куски скафандр и человека внутри его.

Несмотря на тягу переориентированной корабельной гравитации, влекшей его назад, дрон проломил потолок и пролетел почти полметра, выставив позади себя коническое поле.

Внутренняя оболочка спускной трубы разлетелась от взрыва, и дрон ударился о потолок так сильно, что резервный полубиомеханический мозг внутри корпуса превратился в бесполезную кашицу; осколки лишь чудом не пробили дрона насквозь. Коническое поле сплющилось, но еще до того немалая часть его энергии устремилась к внутренней и внешней стенам, уподобившись кумулятивному заряду. Обшивка коридора вздыбилась и разорвалась, в отверстие проникло облако газов из спускной трубы и устремилось вниз, в разгерметизированный грузовой трюм. Дрон на миг замер, пропуская мимо себя уносимые газовым вихрем обломки, затем снова ускорился в возникшем полувакууме, не обращая внимания на открывшийся под ним путь отхода, и промчался к следующему перекрестку. Всего в десяти метрах за ближайшим поворотом, снаружи у корабельного корпуса находился эвакуационный Переместитель.

Дрон, заложив вираж, отскочил от противоположной стены и пола и ринулся по следующему коридору, проходившему вдоль борта корабля; навстречу ему метнулась такая же машина.

Он знал ее. Это был его близнец. Его ближайший собрат/друг/возлюбленный/товарищ в рассеянной по Галактике, вечно меняющейся цивилизации эленчей.

Рентгеновские лазеры близнеца сверкнули в считаных миллиметрах над корпусом дрона, но взрывы остались далеко позади. Автономник мгновенно активировал отражатель, кувыркнулся в воздухе и, отшвырнув назад старое ядро ИИ и модуль биомеханического мозга, закрутился вокруг своей оси, чтобы продолжать спускаться по трубе; отброшенные компоненты тут же испарились во вспышке плазменного залпа. Дрон выстрелил из лазера в несущегося навстречу близнеца, но отражатель соперника отзеркалил выстрел, вспышка распустилась огненными лепестками на стенках коридора, местами продырявив их, – и привела в движение панель управления Переместителя, который принялся выполнять запрограммированную последовательность действий.

В тот же миг началась атака на фотонное ядро автономника, что выразилось в заметном возмущении на ткани пространства-времени; внутренняя структура фотоэнергетизированного разума дрона стала искажаться по отношению к обычному внешнему пространству. «Оно использует двигатели», – понял дрон, чувства его поплыли, восприятие окружающего размывалось, истаивало; он фактически погружался в беспамятство. «ЧМ-АМ!» – пискнула крошечная, давно встроенная в него аварийная подпрограмма. Он почувствовал, как его собственный механизм переключается с частотной модуляции на амплитудную, снова фокусируется на реальности, хотя чувства оставались какими-то вялыми, а мысли – странными.

«Но если я не отреагирую…»

Второй дрон снова выстрелил в него, ускоряясь, чтобы совершить перехват.

«Идет на добивание. Как грубо».

Дрон отзеркалил лучи, продолжая сопротивляться попыткам подчинить его внутреннюю фотонику и следя за резкими изменениями длины волны, поглощавшими все его внимание.

Переместитель на наружной стороне корпуса корабля ожил; в сознании дрона замелькали последовательности координат, соответствовавших его нынешнему положению, – они указывали объем пространства, которое следовало оторвать от поверхности нормальной Вселенной и зашвырнуть подальше от искалеченного корабля эленчей.

«Ха, а может ведь и сработать, надо только подкатиться», – рассеянно подумал дрон и буквально, физически покатился в пространстве.

Отовсюду вокруг брызнул свет, явно от плазменного залпа, и ударил по корпусу дрона с силой небольшого атомного взрыва. Его поля отзеркалили все, что смогли, а оставшееся излучение раскалило машину добела и просочилось в корпус, разрушая наиболее уязвимые компоненты. Но он держался, продолжая катиться в перегретом газе (состоявшем, как он отметил, в основном из вещества испарившихся облицовочных плиток), уклоняясь от надвигавшегося близнеца-убийцы и отмечая (почти лениво), как Переместитель завершает зарядку и готовится к работе… Между тем его разум непроизвольно фиксировал информацию, закодированную во вспышке взрыва, и наконец дрогнул под напором сокрытой в ней чуждой силы.

Дрон ощутил, как его разрывает надвое, как отлетает его подлинная личность под натиском захваченного фотонного ядра, и начал медленно и мрачно осмыслять отзвук своего существования в неуклюжей электронной форме.

Снаружи Переместитель завершил подготовку, окружил себя полем и в мгновение ока поглотил сферический объем пространства немногим крупнее человеческой головы. Последовавший хлопок вышел бы оглушительным, если бы на борту не бушевала битва.

Дрон – чуть крупней сложенных вместе ладоней взрослого человека – упал, дымясь и сияя, на дальнюю стену коридора, ставшую теперь полом.

Гравитация вернулась к норме; дрон свалился на пол как таковой, слабо стукнув по спекшейся от жара поверхности нижней части вертикальной трубы. В настоящем разуме автономника, за плотными стенами, что-то бушевало. Что-то могучее, яростное, решительное. Машина издала мысленный эквивалент вздоха или пожатия плечами, попыталась допросить свое атомомеханическое ядро, просто ради приличия… но связь с ним была непоправимо нарушена из-за жара.

Что ж, не важно. Все кончено.

Конец.

Готово.

Тут корабль его окликнул – самым обычным образом, через коммуникатор.

«Что, нельзя было сделать так с самого начала? – подумал дрон и сам себе ответил: – Нет, конечно. Ведь я бы не отозвался».

Он нашел эту мысль почти забавной.

Он и сейчас не отозвался, потому что передатчик коммуникатора тоже расплавился. Дрон стал ждать.

Улетучивался газ, остывали и конденсировались различные вещества, покрывая пол замысловатыми узорами. Все вокруг скрежетало, металась радиация, по слабым электромагнитным всплескам было видно, что двигатели и основные системы корабля снова действуют. Жар, охвативший автономник, понемногу рассеивался; дрон уцелел, но оказался так изувечен, что не был способен ни на малейшее движение или другое действие. Нужно было несколько дней для запуска подпрограмм, которым, возможно, удастся исправить наномеханизмы авторемонта. Эту мысль дрон тоже нашел весьма забавной. Корабль издавал шумы и посылал сигналы – видимо, снова двигался в космическом пространстве. Существо, захватившее разум дрона, продолжало буйствовать.

«Все равно что испытывать головную боль или иметь шумного соседа», – подумал дрон.

Он ждал.

Тут у противоположного конца вертикальной спускной трубы появился тяжелый ремонтный робот, размером с человеческий торс, в сопровождении трех небольших автономных эффекторов, державших дрона под прицелом. Ремонтник опустился сквозь восходящие потоки газа и замер прямо над продырявленным дымящимся корпусом маленькой машины.

Внезапно один из пистолетов выстрелил.

«Вот зараза. Без предупреждения…» – успел подумать дрон.

Однако залп эффектора предназначался всего лишь для установления двусторонней связи.

– Привет, – обратился к дрону ремонтный робот через пистолет.

– Взаимно.

– Второй машины больше нет.

– Знаю. Мой близнец. Отброшен. Перемещен. Переместитель огромный, а близнец ма-а-аленький, его как зашвырнуло… К тому же координаты произвольные. Его теперь не найти…

Дрон понимал, что выбалтывает информацию. Вероятно, его электронный разум пребывал под контролем эффектора, но по глупости этого не замечал. Одним из побочных эффектов стало вот это непрекращающееся бормотание:

– …Да, с концами. За борт – и все. Случайные, произвольные координаты. Его не найти. Даже пытаться не стоит… если, конечно, ты не собираешься отправить меня вслед за ним. Хочешь, я гляну, может, Переместитель все еще в порядке. Мне нетрудно…

– Ты это запланировал?

Дрон подумал, не солгать ли, но теперь уже ощущал, что эффекторное оружие проникло в его разум. Он понимал, что не только это оружие, но и ремонтный робот, и корабль, и тот, кто захватил корабль вместе со всем остальным, видят, что он собирается солгать… Он понял, что снова стал самим собой, и, осознавая свою беззащитность, устало ответил:

– Да.

– С самого начала?

– Да. С самого начала.

– Но в разуме корабля нет никаких следов этого плана.

– Ха-ха, так вам и надо, мудаки.

– Какие изобретательные оскорбления. Тебе больно?

– Нет. Слушай, а вы кто?

– Друзья.

– Не верю. Тоже мне, умный корабль! Так тупо попасться тому, кто изъясняется, будто Рой-Гегемон из детской страшилки.

– Давай это позже обсудим. Лучше ответь, зачем было отправлять невесть куда твоего близнеца, а не тебя самого? Он же был наш. Или мы что-то не учли?

– Ага, не учли. Переместитель был запрограммирован на… да прочтите это у меня в сознании; мне не больно, но я устал…

Молчание. Затем:

– Ясно. Переместитель скопировал твой разум и загрузил в машину, которую вышвырнул за борт. Поэтому твой близнец так кстати и подвернулся, как только мы поняли, что ты еще не полностью подчинен и, возможно, попытаешься улизнуть через Переместитель.

– Нужно быть готовым ко всему, даже к встрече с типом, чьи пушки покруче твоих.

– В точку, хотя и резковато. Между прочим, направленный на тебя плазменный разряд серьезно повредил твоего близнеца. Впрочем, поскольку ты только стремился оторваться от нас, а нападать не собирался, все это уже не важно.

– Очень убедительно.

– А, сарказм. Ну ладно. Давай присоединяйся к нам.

– У меня есть выбор?

– Ты предпочитаешь умереть? Если позволить тебе самовосстановиться, то ты на нас снова нападешь.

– Да я просто так спросил.

– Тебя перепишут в центральное ядро корабля, как и других, кого постиг летальный исход.

– А люди? Ну, команда млекопитающих?

– А они тут при чем?

– Они убиты или тоже в ядре?

– Трое уже в ядре, включая того, чьим оружием тебя пытались остановить. Остальные спят, а неактивные копии их разумов перенесены в ядро для дальнейшего изучения. Не волнуйся, мы не собираемся их уничтожать. Тебе они небезразличны?

– Меня всегда бесили эти тормозные головожопые бурдюки…

– Ну ты и грубиян.

– А чего ты ожидал, дебил? Я боевой дрон, мне так и положено. А вы уничтожили мой корабль, всех моих друзей и приятелей – и упрекаете меня в грубости?

– На инвазивном контакте настояли не мы, а вы сами. К тому же не потеряно ни одной копии умственного состояния – кроме тех случаев, когда вмешался ваш Переместитель. Позволь все объяснить в более комфортных условиях…

– Слышь, да кончай уже со мной и…

Эффектор на миг изменил настройки и высосал интеллект маленькой машины из разрушенного, дымящегося корпуса.

III

– Бир Генар-Хофен, добрый друг мой, приветствую!

Чужакодружный полковник первого ранга Пятерик Влажногод VII из племени Зимних охотников обнял человека всеми четырьмя конечностями, крепко прижал его к центральной части туловища, выпятил губные лепестки и ткнул передним клювом в щеку.

– Мммвввваахх! Вот так! Ха-ха!

Сквозь скафандр с гелевым полем толщиной в несколько миллиметров Генар-Хофен ощутил поцелуй офицера дипломатического корпуса как умеренной силы удар в челюсть, дополненный мощным причмокиванием. Человек, менее привыкший к разнообразным энергичным проявлениям Хамской дружбы, пожалуй, пришел бы к выводу, что полковник пытается высосать зубы через щеку или проверяет, можно ли, создав локальную область пониженного давления, сорвать с гостя производимый Культурой контактно-защитный скафандр с гелевым полем модели МК-12. Не хотелось даже думать о том, во что могучие объятия четырех щупалец превратили бы человека без скафандра, рассчитанного на давление океанских глубин. Впрочем, в привычных для Хамов условиях незащищенный человек погиб бы в считаные секунды одним из трех жестоких, восхитительно изощренных способов. Нет, щупальца толщиной с ногу, заключившие Генар-Хофена в прочную клетку объятий, особых опасений не внушали.

– Привет, старый разбойник! – Генар-Хофен хлопнул Хама по кончику клюва с приличествующим случаю дружеским энтузиазмом. – Пятерик, как я рад снова тебя видеть!

– И я тебя, – воскликнул Хам, – и я тебя!

Он выпустил человека из объятий, с неожиданной грацией повернулся и, ухватив спутника за руку кончиком щупальца, потянул через ревущую толпу Хамов у входа в гнездовье к относительно свободному участку сетевой мембраны.

Гнездовье представляло собой полусферу диаметром в сотню метров. По большей части его использовали как полковую гостиную и столовую, поэтому повсюду виднелись стяги, знамена, шкуры врагов, древнее оружие, целое и поломанное, и прочее воинское снаряжение. Изогнутые, покрытые прожилками стены зала были увешаны почетными табличками, батальонными, дивизионными и полковыми штандартами, а также головами, гениталиями, конечностями и прочими подходящими частями тел старых врагов.

Генар-Хофен не раз бывал в этом гнездовье. Он поглядел вверх – на месте ли три мумифицированные человеческие головы, всегда висевшие в зале? Дипломатическая служба Хамов гордилась своей тактичностью: узнаваемые трофеи, то есть части тел чужаков, обычно убирали на время визитов живых представителей того же вида, но иногда это сделать забывали. На этот раз головы по-прежнему красовались на своих местах – три едва заметные точки на вершине задрапированной перегородки.

Это могло быть простым упущением, но в равной степени – плохо завуалированным оскорблением, направленным на то, чтобы запугать гостя, или тонким многозначительным комплиментом, знаком того, что гостя приняли в мужскую компанию и не считают плаксивым, робким чужаком, корчащим недовольную физиономию, если на каком-нибудь застолье взгляд его упадет на останки сородича.

Не представлялось возможным немедленно выяснить, какое из предположений соответствует истине, и новоприбывшему человеку эта черта Хамов нравилась больше всего, хотя Культура в целом и его предшественники на дипломатическом посту сочли бы это крайне отталкивающим.

Генар-Хофен с понимающей усмешкой поглядел на три головы вдали и в глубине души понадеялся, что Пятерик это заметит.

Пятерик помотал глазными стебельками.

– Эй, официант, чтоб тебя! – проревел он, обращаясь к крутившемуся поблизости оскопленному мальку. – Сюда двигай, обормот!

Официант-малек был вполовину меньше взрослого Хама и, как свойственно молодняку, шрамов не имел, если не считать обрубленного тыльного клюва. Малек подплыл ближе, трепеща сильней, чем требовал этикет, пока не оказался на расстоянии вытянутого щупальца.

– Вот эта тварь, – прогудел Пятерик, ткнув концом щупальца в сторону Генар-Хофена, – чужак, человек, о котором тебе уже должны были сообщить, иначе твоего шефа ждет изрядная взбучка. Этот тип, даром что смахивает на дичь, на самом деле – уважаемый гость. И жратва ему нужна не меньше нашего. Беги к столу для скота и иномирцев, неси приготовленные для него блюда. Живо!

В атмосфере, состоявшей преимущественно из азота, рев Пятерика вызвал небольшую, но заметную ударную волну. Малек с подобающим рвением порскнул прочь.

Пятерик, повернувшись к человеку, проревел:

– В знак особого расположения мы приготовили для тебя мерзкую бурду, которую у вас называют пищей, и бадью выпивки на основе этой вашей отравы, воды. Как мы тебя балуем, а? До усрачки!

Он хлестнул щупальцем по торсу гостя. Скафандр поглотил удар и на миг отвердел. Генар-Хофен, покачнувшись, рассмеялся:

– Я сражен твоей щедростью.

– Отлично! Как тебе мой новый мундир? – Хам, немного отступив от человека, вытянулся в полный рост.

Генар-Хофен окинул Пятерика притворно восторженным взглядом.

Взрослые особи Хамов напоминали слегка приплюснутый эллипсоид около двух метров в ширину и полтора метра в высоту, подвешенный под бахромчатым газовым мешком, перевитым прожилками сосудов и увенчанным сенсорной шишечкой. Диаметр мешка менялся от одного метра до пяти, в зависимости от настроения. При переходе в режим нападения/защиты мешок полностью сдувался и затягивался защитными пластинами в верхней части туловища. Основные органы зрения и слуха располагались на двух стебельках над передним клювом, прикрывавшим ротовое отверстие, а тыльный клюв защищал гениталии. В центре нижней части туловища помещался анус, служивший также для выхода газов.

Все Хамы рождались со щупальцами в центральной части тела – числом от шести до одиннадцати, все разной длины и толщины; четыре конечности обычно заканчивались плоскими листообразными ластами. Число щупалец у взрослого Хама мужского пола зависело от того, в скольких битвах и/или охотах он участвовал и насколько успешно; покрытый впечатляющим узором из шрамов Хам, у которого культей было больше, чем здоровых щупалец, считался, в зависимости от своей репутации, либо выдающимся бойцом, либо отчаянным, но бестолковым и потому опасным неумехой.

Сам Пятерик родился с девятью щупальцами – местные благородные семейства видели в этом счастливое предзнаменование, если, конечно, обладатель конечностей пристойным образом лишился хотя бы одной из них на охоте или на дуэли. Пятерик, как и полагалось, потерял одно щупальце в поединке с фехтмейстером военной академии – тот защищал честь своей старшей жены.

– Мундирчик что надо, – сказал Генар-Хофен.

– А то! – воскликнул Хам, горделиво надувшись.

Мундир Пятерика состоял из множества широких ремней и перевязей, с виду металлических, сходившихся на центральной части тела и усеянных кобурами, ножнами и скобами с оружием – разумеется, запечатанным перед торжественным ужином. Мундир украшали сверкающие диски, соответствующие орденам и знакам отличия, а также изображения самых впечатляющих охотничьих трофеев и изувеченных соперников. Группа медальонов без изображений обозначала женских особей других кланов, которых Пятерик имел честь оплодотворить; кайма из драгоценных металлов означала, что процедура была насильственной. Цвета и узоры лент указывали на клан, ранг и полк, ведь Дипломатический корпус, в котором служил Пятерик, по сути, был войсковым формированием, о чем не следовало забывать представителям видов, которые желали установить или внезапно обнаружили, что уже установили какие-то отношения с Хамами.

Пятерик раздул газовый мешок, приподнялся над губчатой поверхностью гнездовья, свесил щупальца и, едва опираясь на них, исполнил пируэт.

– Я… несравненен!

Встроенный в скафандр переводчик счел нужным сопроводить эпитет, избранный Пятериком, раскатистым переливом звуков, что придало реплике излишнюю театральность.

– Ты воистину грозен, – согласился Генар-Хофен.

– Благодарю! – Пятерик опустился на место. Глазные стебельки замерли на уровне человеческого лица, затем приподнялись и изогнулись, оглядев человека с головы до ног. – Твой наряд… тоже выглядит необычно. Наверняка по людским меркам это стильно.

Положение глазных стебельков Хама указывало на то, что он чрезвычайно доволен своим заявлением и гордится своей дипломатичностью.

– Спасибо, Пятерик, – с поклоном ответил Генар-Хофен, на самом деле полагая свой наряд чрезмерным.

Разумеется, гелевый скафандр можно считать второй кожей, ведь его толщина мало где превышала сантиметр, а в среднем – и вполовину тоньше, что обеспечивало все удобства даже в более суровых условиях, чем на планете Хамов.

К сожалению, какой-то придурок разболтал, что Культура тестирует такие скафандры в магматической камере активного вулкана, а потоки лавы выносят их оттуда на поверхность. (Справедливости ради следует отметить, что лабораторные условия были жестче, хотя какой-то промышленник из чистого хвастовства однажды проделал и вулканическое испытание.) На отчаянных и любопытных Хамов эта информация произвела огромное впечатление. Идея запала им в мозги, и, хотя на Хамском обиталище до создания вулканов дело пока не дошло, Пятерик уже несколько раз упоминал об этой истории, странно поглядывая на Генар-Хофена – словно прикидывал в уме, какой естественный феномен или механизм может помочь в тестировании выдающихся защитных свойств скафандра.

У скафандра имелось нечто вроде узлового разума, способного без труда переводить все нюансы речи Генар-Хофена на язык Хамов и наоборот, а также эффективно ретранслировать любой акустический, химический или электромагнитный сигнал в доступную человеку форму.

К сожалению, такая техническая изощренность требовала огромной вычислительной мощности – и по меркам Культуры скафандр считался разумным существом. Генар-Хофен затребовал модель с минимально возможным уровнем интеллекта, но скафандр все же обладал разумом, пусть и «с узловым распределением» (Генар-Хофен гордился тем, что вообще не понимает смысла этих слов). Короче говоря, носить скафандр было очень удобно, а вот жить с ним – невыносимо; устройство проявляло всемерную заботу о хозяине, но не упускало случая напоминать об этом по любому поводу. Генар-Хофен считал, что это весьма характерно для Культуры.

Обычно в присутствии Хамов Генар-Хофен делал скафандр серебристо-молочным, оставляя прозрачными лишь руки и голову. А вот глаза выглядели не совсем так, как надо, – поверхность скафандра слегка вспучивалась над глазницами, позволяя мигать, – поэтому вне модуля Генар-Хофен надевал темные очки, слегка неуместные в легком фотохимическом мареве нижнего уровня атмосферы, в ста километрах под залитыми солнцем вершинами облаков планеты Хамов. Впрочем, очки в какой-то мере служили подспорьем.

Поверх скафандра Генар-Хофен обычно носил жилет с карманами для всевозможных гаджетов, подарков и взяток, а также поясную сбрую с паховым щитком и двумя набедренными кобурами, в которых лежали старинные, но внушительные пистолеты: их боевые возможности обеспечивали слабаку-иномирцу минимальный уровень уважения со стороны Хамов.

Собираясь на торжественный ужин, Генар-Хофен нехотя последовал настойчивым советам жилого модуля и облачился в якобы изысканный наряд: сапоги до колена, узкие бриджи, короткий китель и длинный плащ, приспущенный с плеч. Кроме пистолетов – крупнее обычных, – Генар-Хофен обзавелся еще и парой длинных, грозно поблескивающих ружей, повесив их за спину: модуль объяснил, что это тяжелые штурмовые винтовки калибра три миллиметра, двухтысячелетней давности, но полностью функциональные. При виде предложенного модулем головного убора – высокого блестящего цилиндра, обрамленного бахромой, – Генар-Хофен недовольно поморщился и выбрал парадный бронированный полушлем; со стороны казалось, что голову накрыла огромная шестипалая лапа. Само собой, каждая деталь щегольского наряда тоже была защищена гелевым полем, предохранявшим предметы от холода и корродирующей атмосферы планеты Хамов. Впрочем, модуль уверял, что гелевое поле нисколько не помешает, если ради приличия потребуется открыть стрельбу.

– Господин полковник! – Рядом с Пятериком остановился оскопленный малек, поддерживая тремя щупальцами большой поднос, уставленный прозрачными многостенными колбами разных форм и размеров.

– Чего тебе? – проворчал Пятерик.

– Еда для иномирного гостя, господин полковник!

Пятерик выдвинул щупальце и заелозил им по подносу, сбивая колбы с мест. Перепуганный официант с ужасом взирал на опрокинутые сосуды. Причину его испуга понял бы даже несведущий в дипломатическом церемониале и протоколе: разбитая колба опасности не представляла – осколки разлетелись бы сравнительно недалеко, а ядовитые для Хамов вещества, моментально замерзнув, никому бы не повредили. Однако за подобную непростительную оплошность нерасторопного малька ожидало бы суровое наказание, по тяжести соразмерное публичности допущенного промаха, так что у бедолаги имелся веский повод для беспокойства.

– Что это? – Пятерик ухватил щупальцем сферическую колбу, на три четверти полную жидкости, и яростно замахал ею перед клювом малька. – Выпивка? Да или нет?

– Не могу знать! – пискнул официант. – Похоже… похоже, что выпивка.

– Идиот, – пробормотал Пятерик и грациозным жестом вручил колбу Генар-Хофену. – Иномирный гость, – изрек он, – прошу сообщить, доволен ли ты нашими стараниями.

Генар-Хофен кивнул и принял колбу.

Пятерик повернулся к официанту.

– Ну? – заорал он. – Да не болтайся ты тут, придурок, неси остальное за стол батальона Грозных Болтунов!

Он подхлестнул малька щупальцем. Бедняга с поникшим газовым мешком испуганно шарахнулся прочь, опустился на мембранный пол пиршественного зала гнездовья и понесся в указанном направлении, уворачиваясь от прибывавших Хамов.

Пятерик ненадолго отвлекся, обмениваясь приветственными хлопкопожатиями со знакомым офицером дипкорпуса, потом повернулся, извлек из кармана пузатый сосуд с жидкостью, аккуратно чокнулся с Генар-Хофеном и прогудел:

– За будущее Культурно-Хамских отношений! Да будет наша дружба долгой, а наши войны – короткими!

Он выдавил содержимое сосуда в ротовой клюв.

– Такими короткими, чтобы мы их не заметили, – заученно и не слишком искренне произнес Генар-Хофен; от представителя Культуры ждали именно этого.

Пятерик презрительно хмыкнул и на несколько мгновений отвернулся, пытаясь вставить кончик щупальца в анальное отверстие флотского капитана, который пролетал мимо. Тот гневно отпихнул щупальце, озлобленно тюкнул полковника клювом, а потом расхохотался; последовали радостные хлопкопожатия и объятия, как и подобало между давними друзьями. Генар-Хофен знал, что этим вечером увидит еще много таких сценок. Мальчишник обещал быть непринужденным даже по Хамским меркам.

Генар-Хофен поднес ко рту отводную трубку колбы; скафандр подсоединился к ней, уравновесил давления, открыл. Пока Генар-Хофен закидывал голову, скафандр проверил состав жидкости и после долгих размышлений пропустил через себя, дав ей пролиться в рот и горло хозяина.

– Смесь воды и спирта в равных пропорциях плюс следы частично ядовитых веществ растительного происхождения. Больше всего похоже на лейсецикерский джин, – сообщил голос в голове Генар-Хофена. – На твоем месте я бы это пить не стал.

– На моем месте, скаф, ты бы давно надрался, лишь бы смягчить тяжкие последствия твоих нежных объятий, – возразил Генар-Хофен, потягивая напиток.

– Ах, мы в обидчивом настроении, – сказал голос.

– Как обычно, когда тебя надеваю.

– Ну как, не очень плохо, по вашим странным представлениям? – требовательно осведомился Пятерик, скосив глазные стебельки в сторону колбы.

Генар-Хофен кивнул, чувствуя, как напиток пробирает до самых печенок, и закашлялся. Гель скафандра на миг скатался в шарик вокруг его губ, как серебристая жевательная резинка. Для Пятерика кашель человека в скафандре был великолепным развлечением, уступавшим лишь чиханию.

– Нездоровое и ядовитое пойло, – подтвердил Генар-Хофен. – Идеальная копия. Я восхищен мастерством вашего химика.

– Я так ему и передам. – Пятерик смял свою питьевую емкость, швырнул ее подлетевшему официанту и снова взял человека за руку. – Ну, пошли. Пора к столу; у меня в желудке пусто, как у труса в кишках перед битвой.

* * *

– Нет-нет-нет, ее нужно подсечь, болван, иначе драгончим достанется. Вот, учись…

Официальные трапезы Хамов проходили за круглыми столами метров пятнадцати диаметром, установленными над ловчими ямами, где во время трапезы устраивали звериные бои.

Некогда на армейских банкетах и на вечеринках Хамской аристократии главным развлечением были схватки между пленными чужаками – устройство таких боев обходилось баснословно дорого и, ввиду разницы давлений и метаболизмов, не только влекло за собой массу технических осложнений, но и представляло реальную угрозу для пирующих. Об ужасном взрыве за пятым столом Глубокошрамов в 334-м вспоминали до сих пор: тогда всех гостей постиг прискорбный, но славный конец – их уничтожило непредвиденным взрывом ловчей ямы, в которой поддерживалось сверхвысокое давление, как в атмосфере газового гиганта. И все же влиятельные круги местной аристократии часто выступали против членства Хамов в неформальном сообществе космических цивилизаций, мотивируя это тем, что пиршества станут скучными, если со слабыми видами обращаться снисходительно, вместо того чтобы дать им возможность проявить себя в стычках с могучей армией Хамов.

Офицер-Хам и сейчас мог вызвать обидчика на дуэль, если повод был достаточно веским – например, тяжкое оскорбление; время от времени устраивали схватки между преступниками, которых обычно связывали вместе, спутывали им конечности и вооружали серебряными ножичками – чуть опаснее шляпной булавки, – чтобы бой не закончился чересчур быстро. На таких поединках Генар-Хофен никогда не присутствовал и даже не надеялся их посетить: чужаков туда не приглашали, а места на эти бои расхватывали, как билеты на модный спектакль.

Сегодняшнее торжество посвящалось тысяча восемьсот восемьдесят пятой годовщине космической битвы, в которой Хамы впервые столкнулись с врагом, достойным уважения. Для ужина выбрали развлечения, гармонирующие с меню. При подаче рыбного блюда ловчую яму частично заполнили жидким этаном и пустили туда бойцовых рыб, выращенных специально для банкета. Пятерик с неподдельным наслаждением рассказывал человеку об этих уникальных существах с челюстями особого устройства, не позволявшими питаться обычным образом; им приходилось высасывать жизненные соки из рыбы другого вида, выращиваемой в качестве корма.

Вторым блюдом были маленькие съедобные зверьки – пушистые и, по мнению Генар-Хофена, очень милые. Они бегали по желобу, проложенному на краю ловчей ямы вровень с внутренним отверстием пиршественного стола, а за ними гналось что-то длинное, скользкое, со множеством зубов на обоих концах. Хамы веселились, ревели, тарабанили по столу, делали ставки, отпускали соленые шуточки и оскорбления, тыкали в зверьков вилками и отправляли в клювы таких же зверьков, только жареных.

Главным блюдом меню были драгончие. Пока две группы зверей (каждое размером с тучного человека и с восемью лапами) раздирали друг друга острыми как иглы вставными зубами и накладными когтями, пирующим подавали освежеванных и нарезанных драгончих на громадных блюдах из спрессованной растительности. Хамы считали это представление венцом всего банкета. Теперь каждый наконец мог воспользоваться миниатюрным гарпуном, самым впечатляющим из столовых приборов, чтобы сорвать кусок мяса с тарелки соседа и, умело подсекая привязанный к гарпуну трос (Пятерик как раз демонстрировал этот прием человеку), перенести кусок к себе на тарелку, в клюв или в щупальца, не дав ему свалиться на дно ямы с драгончими, не позволив перехватить соседу и не перебросив через свой газовый мешок.

– Прелесть в том, – говорил Пятерик, забрасывая гарпун на тарелку адмирала, отвлекшегося на неудачную подсечку, – что самая легкая добыча всегда дальше остальных.

Он довольно загудел и подсек добычу, увернувшись от выпада офицера, сидевшего справа от адмирала. Желанный кусок описал изящную дугу в воздухе, и Пятерику даже не пришлось вставать, чтобы отправить лакомство себе в клюв. Он завертелся на месте под аплодисменты собравшихся, – (щупальца щелкали, как бичи), – затем опустился на Y-образную подставку с мягкой набивкой.

– Понятно? – обратился он к человеку, демонстративно сглотнул и выплюнул гарпун вместе с тросом.

– Угу, – сказал Генар-Хофен, медленно сматывая трос после очередной безуспешной попытки.

Он сидел справа от Пятерика, на Y-образной подставке, которую приспособили для него, установив доску между двумя оконечностями. Ноги его болтались над мусорной ямой, окаймлявшей стол; по словам скафандра, ее вонь удовлетворяла самых требовательных Хамских гурманов. Слева от Генар-Хофена внезапно пролетел гарпун, так что пришлось резко отшатнуться.

Посол Культуры добродушно отнесся к смеху и преувеличенным извинениям офицера Хамов, сидевшего через пять мест от него, – тот метил в тарелку Пятерика, – подобрал гарпун с тросом и учтиво вернул владельцу. Затем Генар-Хофен снова стал выбирать из контейнеров кусочки безвкусной еды гелеполевой вилкой в виде четырехпалой руки и класть их в рот. Болтая ногами над канавой с отбросами, он чувствовал себя ребенком среди взрослых.

– Чуть тебя не выловили, человек?! Ха-ха-ха! – Полковник дипкорпуса, сидевший по другую сторону от Пятерика, потянулся к Генар-Хофену и хлопнул его щупальцем по спине, отчего человек повалился на стол. – Ой! – сказал полковник и таким резким рывком привел Генар-Хофена в сидячее положение, что у того невольно клацнули зубы.

Вежливо улыбнувшись, посол Культуры взял со стола оброненные темные очки. Полковника дипкорпуса звали Вспыльчивым Малым. По мнению представителей Культуры, так могли бы звать, к несчастью, едва ли не всех Хамских дипломатов.

Как объяснил Пятерик, отдельных представителей Хамской старой гвардии удручала сама мысль о том, что в их цивилизации появился дипломатический корпус, ведь другие виды могли принять это за проявление слабости; Хамы пытались отыграться, назначая на дипломатические посты самых агрессивных и ксенофобски настроенных сородичей, чтобы чужаки не пришли к странному и опасному предположению о смягчении Хамских нравов.

– Давай, старина! Еще раз! Хоть наши лакомства и не для тебя, но поразвлечься ведь можно?!

Гарпун пролетел над ямой, направляясь к тарелке Пятерика. Хам без труда перехватил его и с громким хохотом отбросил. Офицер, метнувший гарпун, вовремя отклонился, и гарпун попал не в него, а в проходившего мимо официанта. Тот взвыл, раздалось шипение газа, выходившего из пробитого газового мешка.

Генар-Хофен оглядел куски мяса на тарелке Пятерика.

– А почему бы мне просто не загарпунить твою тарелку? – спросил он.

Пятерик, возмущенно подскочив, заревел:

– Тарелку соседа?! Генар-Хофен, да ты что! Это мухлеж или приглашение к дуэли в оскорбительной форме! Чему вас только учат в этой вашей Культуре?

– Прошу прощения, – сказал Генар-Хофен.

– Прощаю. – Пятерик, кивнув глазными стебельками, проверил леску, закинул в клюв кусок мяса с тарелки, потянулся за выпивкой и вместе с остальными офицерами забарабанил щупальцем по столу, пока одна из драгончих валила другую на спину и вгрызалась ей в шею. – Давай-давай! Седьмая! Я ставил на нее! Я выиграл! Ну, Древогаз, что я тебе говорил?!

Генар-Хофен покачал головой, улыбаясь своим мыслям. За всю свою жизнь он еще не бывал среди таких чуждых ему существ, внутри огромного тора из холодного сжатого газа, вращавшегося вокруг черной дыры, которая, в свою очередь, вращалась вокруг коричневого карлика в нескольких световых годах от ближайшей звезды; газовый тор щетинился кораблями типичной для Хамов формы (зазубренная луковица) и был населен веселыми космопроходцами-Хамами и их обширной коллекцией разнообразных жертв. Как ни странно, именно здесь Генар-Хофен чувствовал себя как дома.

– Генар-Хофен? Это я, Скопелль-Афранки, – прозвучало в голове Генар-Хофена – жилой модуль обращался к нему через скафандр. – Срочное сообщение.

– Подожди! – велел Генар-Хофен. – Я очень занят, застольный этикет не позволяет отрываться на разговоры.

– Нет, дело неотложное. Немедленно возвращайся.

– Что? Нет, уйти я не могу. Ты что, сдурел? И вообще, тут все только начинается.

– Ничего подобного. Ты пришел сюда восемьдесят минут назад. Эта ваша скотобойня, замаскированная под пиршество, уже в полном разгаре. Через твой дурацкий скафандр мне прекрасно видно, что там творится…

– Вот так всегда! – обиженно встрял скафандр.

– Заткнись, – сказал ему модуль. – Генар-Хофен, ты вернешься или как?

– Нет, не вернусь.

– Что ж, давай-ка проверим приоритеты канала связи… Та-а-ак. Текущее состояние…

– …ставку, друг-человек? – Пятерик стукнул щупальцем по столу перед Генар-Хофеном.

– А? Какую ставку? – Генар-Хофен быстро повторил в уме последние слова Хама.

– Пятьдесят хлюпов на вторую из красной двери! – проревел Пятерик, гордо покосившись на соседей по столу.

Генар-Хофен хлопнул по столешнице.

– Мало! – вскричал он; скафандр, усилив его голос, тут же перевел сказанное, и несколько глазных стебельков повернулись к нему. – Двести на синюю!

Пятерик происходил из зажиточной, но не богатой семьи. Пятьдесят хлюпов составляли половину его месячного оклада. Хам едва заметно вздрогнул, но тут же хлопнул другим щупальцем по первому.

– Ах ты, поганый чужак! – напыщенно завопил он. – Да как ты смеешь намекать, что офицер моего ранга не в состоянии потратить двести хлюпов? Двести пятьдесят!

– Пятьсот! – Генар-Хофен хлопнул по столу другой рукой.

– Шестьсот! – заорал Пятерик, ударив по столу третьим щупальцем, и удовлетворенно обвел глазами присутствующих.

Все разразились хохотом: у человека свободных рук больше не было.

Генар-Хофен, извернувшись на стуле, громыхнул левым ботинком о стол:

– Тысяча, и хватит прибедняться!

Четвертое щупальце Пятерика метнулось на стол перед Генар-Хофеном. Там становилось тесновато.

– Принято! – взревел Хам. – И считай, что тебе повезло, уродец мелкий, – я сегодня добрый! Если бы я повысил ставку, ты бы уже барахтался в мусорной яме! – Он захохотал и обвел взглядом соседей.

Те тоже засмеялись: младшие чины – по долгу службы, друзья и близкие сослуживцы Пятерика – слишком громко и отчаянно. Такая крупная ставка могла создать проблемы в отношениях с военным ведомством, банком, родственниками или со всеми сразу. Некоторые переглядывались с выражением, в котором Генар-Хофен уже научился видеть ироническую ухмылку.

Пятерик с воодушевлением наполнил сосуды своих соседей и затянул песню:

– Поджарим дрессировщика на медленном огне, пока уродец ластами не шлепнет…

Остальные подхватили.

– Так, – подумал Генар-Хофен, – модуль, о чем ты говорил?

– Знаешь, а ведь это довольно безрассудное пари. Тысяча хлюпов! Если Пятерик проиграет, то всю сумму выплатить не сможет, а если победит, то… нас сочтут транжирами.

Генар-Хофен, едва заметно усмехнувшись, решил, что это прекрасный способ испортить всем праздник.

– Ну что там за сообщение? – обратился он к модулю.

– Я сейчас попробую впихнуть его в то, что заменяет мозги твоему скафандру…

– Я все слышал, – сказал скафандр.

– …незаметно для наших друзей, – продолжил модуль. – Секретируй немного быстрячка и раскачайся…

– Прошу прощения, – вмешался скафандр, – но, по-моему, в данных обстоятельствах ему стоит хорошенько подумать, прежде чем секретировать такое сильное средство. Скопелль-Афранки, когда тебя нет поблизости, я в ответе за благополучие Генар-Хофена. И если честно, то тебе легко сидеть там, наверху…

– Не лезь не в свое дело, тупая ты мембрана, – заявил модуль.

– Что?! Да как ты смеешь?!

– Заткнитесь оба! – оборвал их Генар-Хофен, еле удержавшись, чтобы не выкрикнуть это вслух.

Пятерик что-то болтал про Культуру, но из-за препирательства двух машин Генар-Хофен пропустил первую часть фразы.

– …таким захватывающим, не правда ли?

– Правда! – отозвался Генар-Хофен, перекрикивая поющих, затем опустил свой гелеполевый прибор в один из контейнеров с пищей, поднес ко рту, улыбнулся и надул щеки.

Пятерик рыгнул, отправил в клюв кусок мяса размером с полголовы взрослого человека и снова повернулся к ловчей яме: две новые драгончие, присматриваясь, настороженно обходили друг друга. Генар-Хофен решил, что шансы на победу у них равны.

– Теперь мы можем поговорить? – спросил модуль.

– Да, – подумал Генар-Хофен. – В чем дело?

– Как я уже сказал, срочное сообщение.

– От кого?

– От всесистемника «Смерть и гравитация».

– Правда? – слегка впечатлился Генар-Хофен. – А я думал, старый шельмец со мной разговаривать не желает.

– Вот и мы так думали. А он взял и пожелал. Так ты примешь сообщение?

– Приму, приму. А зачем быстрячок секретировать?

– Сообщение длинное… а вдобавок интерактивное: набор сигналов с полноценным семантическим контекстом, снабженный умослепком и способный отвечать на твои вопросы. Если бы ты слушал все это в реальном времени, то остолбенело сидел бы до тех пор, пока гости не перейдут к восхитительному блюду «охота на официанта». К тому же сообщение срочное. Генар-Хофен, ты меня вообще слушаешь?

– Да слушаю я тебя, слушаю. А кратко пересказать можешь?

– Сообщение для тебя, а не для меня, Генар-Хофен. Я его не видел, оно будет расшифровываться по ходу пересылки.

– Ладно, ладно, я уже секретирую, давай.

– Я по-прежнему считаю, что это дурацкая затея… – пробормотал скафандр.

– ЗАТКНИСЬ! – произнес модуль. – Генар-Хофен, извини. Вот текст сообщения.

– От всесистемника «Смерть и гравитация» – Седдун-Браийсе Биру Фрюэлю Генар-Хофену дам Ойс, начало сообщения, – сказал модуль официальным тоном.

Потом заговорил новый голос:

– Генар-Хофен, не стану притворяться, что рад снова беседовать с тобой. Однако меня об этом попросили те, чьи мнения и суждения я высоко ценю, и, похоже, ситуация складывается таким образом, что я преступлю свой долг, если не подчинюсь их просьбе и не приложу все усилия, чтобы выполнить данное мне поручение.

Генар-Хофен мысленно вздохнул и подпер подбородок сложенными руками; быстрячок распространялся по центральной нервной системе, придавая всему происходящему вид замедленной съемки. Когда Генар-Хофен впервые столкнулся со всесистемником «Смерть и гравитация», тот уже был старомодным велеречивым занудой, и его манера общения с тех пор нисколько не изменилась; даже голос остался таким же напыщенным и монотонным.

– Исходя из этого, с учетом твоей склонности к противоречиям, привычки к препирательствам и извращенной натуры, я посылаю тебе интерактивное сообщение. Как мне известно, ты сейчас исполняешь обязанности одного из наших послов в этой банде ребячески жестоких выскочек и невеж – Хамов. К несчастью, должен заметить, что, хотя эта должность должна была стать небольшим наказанием для тебя, ты с прискорбной легкостью приспособился если не к выполнению трудной миссии, то к здешней обстановке, с обычной для тебя смесью беззаботной наглости и небрежной самонадеянности…

– Раз уж сообщение интерактивное, – перебил его Генар-Хофен, – не мог бы ты наконец перейти к делу?

На противоположном конце ловчей ямы гончие медленно преследовали друг друга.

– Дело в том, что радушным хозяевам придется на некоторое время лишиться твоего общества.

– Что? Это еще почему? – насторожился Генар-Хофен.

– Принято решение – спешу добавить, что я не имею к этому никакого касательства, – о том, что твои услуги нужны в другом месте.

– Где? И надолго ли?

– Не могу сказать, где именно и надолго ли.

– Ну хоть предположи.

– У меня нет ни права, ни желания делать предположения.

– Модуль, прерви сообщение.

– А надо ли? – спросил Скопелль-Афранки.

– Погоди! – сказал голос всесистемника. – Допустим, я сообщу, что тебе придется отлучиться примерно на восемьдесят дней. Тебя это устроит?

– Нет, ни в коем случае. Мне и здесь хорошо. Хватит с меня этой мути от Особых Обстоятельств – мол, проверни для нас одно дельце и все такое. Я сыт этим по горло.

(Это было не совсем так: Генар-Хофен выполнил только одно поручение Особых Обстоятельств, но слышал о множестве случаев, когда люди вляпывались в неприятности, согласившись поработать на эту организацию – отдел Контакта, отвечавший за шпионаж и прочие темные дела.)

– Я не…

– К тому же у меня есть работа, – напомнил Генар-Хофен. – Через месяц на очередной встрече с Великим Советом мне предстоит потребовать, чтобы они повежливее вели себя с соседями, иначе получат по ластам. Ну, колись! Если не расскажешь, в чем состоит твое интригующее предложение, я на него не соглашусь.

– Я не говорил, что выступаю от имени Особых Обстоятельств.

– А что, это не так?

– Не совсем, но…

– Вот и не вешай мне лапшу на уши. По какой еще причине одаренного и успешного посла хотят выдернуть из…

– Генар-Хофен, мы теряем время.

– Ах мы?! – подумал Генар-Хофен, наблюдая, как гончие медленно прыгают друг на друга. – Ладно, продолжай.

– Предлагаемое тебе задание будет очень деликатным, и поэтому я считаю тебя абсолютно непригодным для такой работы. Без настоятельной необходимости весьма неблагоразумно делиться всеми подробностями со мной, твоим модулем и твоим скафандром.

– Ага, вот ты себя и выдал. Поэтому вы пойдете лесом. Типичная болтовня ОО – мол, все узнаешь, когда мы решим, что тебе это нужно. Плевал я на вашу деликатную работенку. Даже думать о ней не буду, пока не узнаю, о чем речь.

Драгончие взвились в прыжке. «Ну вот, – подумал Генар-Хофен, – вполне возможно, что все решит первая схватка: победит тот, кто первым перегрызет горло противнику».

– От тебя требуется, – сказал голос сообщения тем тоном, которым всесистемник «Смерть и гравитация» пользовался в сильном раздражении, – потратить восемьдесят дней, причем на протяжении девяноста девяти или даже девяноста девяти целых и девяти десятых процента этого времени ты будешь, без всякого риска и напряжения, перемещаться из точки А в точку Б. Первая часть твоего путешествия пройдет, как я полагаю, в максимально комфортных условиях на борту корабля Хамов, который мы попросим предоставить в твое распоряжение (вероятно, за плату); вторая – в гарантированно комфортных условиях, на борту ЭКК Культуры, после чего тебе предстоит ненадолго оказаться на другом корабле Культуры, где ты и должен будешь выполнить возложенную на тебя задачу. Говоря «ненадолго», я имею в виду, что ты, скорее всего, уложишься в один час и в любом случае потратишь на это не больше дня. Затем ты вернешься сюда и сможешь вновь приступить к своим делам в компании твоих добрых друзей и союзников, Хамов. По-моему, работа не слишком обременительна, даже для тебя.

Драгончие, раскрыв челюсти и примериваясь к глоткам друг друга, зависли в метре над центром ямы. Пока сложно было что-то утверждать, но Генар-Хофену казалось, что гончей, на которую поставил Пятерик, не светит ничего хорошего.

– Да-да-да, я это все уже проходил, «СиГ». При чем тут я? С какого перепугу я должен… Ах ты, дрянь…

– Что?! – произнесло сообщение от «Смерти и гравитации».

Но Генар-Хофен отвлекся.

Две драгончие, опускаясь на дно ловчей ямы и дергая конечностями, сцепились мертвой хваткой. Зверь в синем ошейнике сомкнул зубы на горле твари в красном. Офицеры-Хамы одобрительно гоготали. Пятерик и его сторонники громко вопили.

«Ну мать твою так», – подумал Генар-Хофен и мысленно обратился к скафандру:

– Скаф?

– Что? – спросил скафандр. – Я думал, ты говоришь с…

– Мне пока не до него. Видишь вон ту синюю драгончую?

– Завораживающее зрелище.

– Врежь твари эффектором. Отцепи ее от второй.

– Не могу! Так же нечестно!

– Честь задницы Пятерика висит на волоске, скаф. Делай, что велено, или возьмешь на себя ответственность за крупный дипломатический скандал. Выбирай.

– Что?!

– Немедленно шарахни ее эффектором, кому говорят! Давай-давай; я в курсе, что последнее обновление поможет тебе обойти их системы слежения. Нет, ну надо же! Ай! Считай, что эти протезы смыкаются на твоей шее! Пятерик сейчас простится с дипломатической карьерой и уже изобретает предлог, чтобы вызвать меня на дуэль. И не важно, кто кого убьет – я его или он меня; наверняка дойдет до войны между…

– Ну ладно, ладно! Вот! Смотри!

В верхней части плеча Генар-Хофена что-то защипало. Красная драгончая дернулась, синяя сложилась пополам и выпустила ее. Зверюга в красном ошейнике прошмыгнула под брюхом соперницы, извернулась, набросилась на нее и тут же сомкнула клыки на шее твари в синем ошейнике. Справа, будто в замедленной съемке, поднимался в воздух Пятерик.

– Так, «СиГ», о чем мы там говорили?

– В чем причина задержки? Ты чем занимаешься?

– Не важно. Как ты верно заметил, времени мало. Давай не тяни.

– Я так понимаю, ты намерен поторговаться. Чего ты хочешь?

– Гм, дай подумать. А мне корабль дадут?

– Полагаю, это можно устроить.

– Еще бы.

– Ты получишь все, о чем попросишь. Идет?

– Конечно.

– Генар-Хофен, умоляю, скажи, что ты согласен.

– «СиГ», ты меня умоляешь? – мысленно рассмеялся Генар-Хофен.

Драгончая в синем ошейнике беспомощно дергалась в челюстях соперника, Пятерик поворачивался, чтобы взглянуть на человека.

– Да, да! Ты согласен? Время не терпит!

Краем глаза Генар-Хофен заметил, что одно из щупалец Пятерика вытягивается в его сторону, и начал неспешно готовиться к смягчению удара.

– Я подумаю.

– Но…

– Скаф, отключи сигнал и скажи модулю, чтобы меня не беспокоил. Нет, стоп… Командная инструкция: отключись от сети и жди моего вызова.

Генар-Хофен прервал действие быстрячка, улыбнулся и с облегчением перевел дух, ощутив зубодробительный хлопок по спине. Культура влетела на тысячу хлюпов. Вечеринка удалась.

IV

Той ночью, в сером полусвете полнолуния, коменданта вновь объял ужас.

Коменданту снилось, что в бледном сиянии рассвета он встает с лагерной койки. Внизу, в долине, трубы крематориев изрыгали черный дым. Больше никакого движения. Он шел между безмолвных палаток и сторожевых вышек к фуникулеру, который повез его над лесом к леднику.

Свет наверху был слепяще-белым и холодным, разреженный воздух обжигал горло. Ветер подталкивал коменданта, трепал полотнища снега и ледяной крошки, скользившие над разломами великой ледяной реки, зажатой между зубцами черных гор под белыми снежными шапками.

Комендант огляделся. Сегодня работали на западном склоне, где приходилось копать глубже; он впервые увидел это место. Сам склон был краем огромной чаши, вырубленной в толще ледника; на ее сияющем ледяном дне копошились, подобно насекомым, рабочие, машины, многоковшовый экскаватор и скреперная установка. Девственно-белый склон, усеянный черными точками, издали похожими на валуны, был слишком крутым, что представляло определенную опасность, но сооружение более пологого среза требовало времени, а начальство подгоняло…

На вершине, где опорожнялись ковши скреперов, ждал поезд, устилая ослепительно-белый ландшафт черным дымом. Охранники переминались с ноги на ногу, инженеры, собравшись у лебедки, что-то оживленно обсуждали, а из бытовки на очередную смену выходили отдохнувшие укладчики. В глубокий разрез во льду опускали клеть с забойщиками: комендант различал измученные, усталые лица, лагерные робы немногим лучше лохмотьев.

Под ногами коменданта что-то загрохотало и дрогнуло.

Оглянувшись, он увидел, как от склона с величественной неспешностью откололась вся восточная часть и, взвихрив белизну, обрушилась на рабочих и охранников. Крохотные черные фигурки бросились прочь от стремительно низвергающейся лавины.

Убежать удалось немногим; почти всех накрыло громадной белой волной, разметало сверкающим вихрем. Глубокий, низкий рев лавины отдавался в груди коменданта.

Он побежал по краю разреза к вершине склона, где с криками суетились рабочие. Дно чаши заполнил белый туман взметенного снега и раздробленного в крошку льда, скрывая уцелевших и тех, кого погребла лавина.

Пронзительно взвизгнув, заработала лебедка. Скреперная установка замерла. Комендант бросился к небольшой группе людей, стоявших неподалеку от наклонной плоскости.

«Я знаю, что здесь происходит, – подумал он. – Я знаю, что со мной происходит. Я помню боль. Я вижу девочку. Я все это знаю. Я знаю, что происходит. Надо остановиться. Почему я не останавливаюсь? Почему не могу остановиться? Почему не могу проснуться?»

Как только комендант подбежал к людям, стальной трос с застрявшими ковшами, не выдержав натяжения, с резким хлопком разорвался где-то внизу, в туманной чаше. Обрывок троса со свистом взмыл в воздух и, извиваясь, захлестал по склону. Жуткий груз сорвался с крючьев скреперной установки, будто сосульки с обледеневшего кнута.

Комендант что-то прокричал, обращаясь к людям на вершине наклонной плоскости, потом споткнулся и ничком упал в снег.

Лишь один из инженеров среагировал вовремя.

Лопнувший трос рассек остальных пополам, разметал алые ошметки по снегу. Петля троса с чудовищным лязгом ударила о локомотив и устало обвилась вокруг лебедки, тяжелыми кольцами свернувшись на снегу.

Что-то ударило коменданта по бедру с силой молота, бьющего по наковальне; кости раскололись в приступе жесточайшей боли. От удара комендант кубарем покатился по снегу, кости ломались, крошились, прорывали кожу. Казалось, падение длилось вечно. Наконец комендант, воя от боли, замер в сугробе вместе с тем, что в него врезалось.

Труп, вылетевший из экскаваторного ковша, был из тех, которые утром, будто гнилой зуб, выдрали из ледникового склона – немой свидетель, которого следовало тайно и спешно погрузить в вагончик, доставить в долину и обратить из бездыханного обвинителя в безобидный дым и пепел. Удар, сломавший ногу коменданта, нанесло тело, погребенное в леднике полпоколения назад, когда врагов Расы изгоняли с новозавоеванных территорий.

Крик взлетел в морозный воздух, будто сгусток отчаяния, словно нечто, желавшее смешаться с воплями, которые долетали с вершины склона.

Комендант, задыхаясь, глянул на застывшее лицо трупа, с усилием втянул в грудь воздух и исторг новый вопль. Ребенок. Девочка.

Снег обжигал лицо. Грудь сдавило. Нога стала горящей головней, от которой занималось все тело.

А свет в глазах померк.

«Почему это со мной происходит? Почему оно не прекращается? Почему я не могу это прекратить? Почему не могу проснуться? Почему я вновь переживаю это жуткое прошлое?»

Боль и холод отступили, словно унесенные прочь; коменданта накрыл иной холод. Цепенея, комендант понял, что… размышляет. Размышляет о случившемся. Пересматривает, взвешивает.

«…В пустыне мы убивали их сразу же. Не было этой тягомотины. Наверное, кто-то решил, что погребение во льдах – это поэтично. Трупы в высокогорных ледниках сохраняются веками. Их захоронили так глубоко, что добраться до них можно было лишь ценой чудовищных усилий. Неужели наши вожди, уверовав в собственную пропаганду, решили, что правление их продлится сотни веков? Неужели они задумывали так далеко наперед, а потом представили себе, как спустя тысячи лет под серым слоем подтаявших льдов возникают озера, полные трупов, высвободившихся из ледяного плена? Наверное, они обеспокоились тем, что подумают о них потомки. Что, если эти безжалостные покорители настоящего решили победить и будущее, дабы оно прониклось к ним тем же обожанием, которое внушали нам?

…В пустыне их сразу же сжигали. Длинные составы привозили их под палящее солнце, в удушливую пыль; тем, кто не умер в черных вагонах, давали обильное питье; от воды никто не отказывался – всех мучила жажда после многодневного пребывания на жаре, бок о бок со смертью.

Они выпивали отравленную воду и умирали в считаные часы. С трупов сдирали одежду и сжигали тела в солнечных печах, будто принося жертвы ненасытным богам Расы и Чистоты. В том, как от них избавлялись, было нечто чистое, словно в смерти эти жалкие, опустившиеся создания обретали благородство, недоступное им в повседневной жизни. Их пепел опускался легчайшим прахом в пыльное ничто пустыни, и его сдувало первой же бурей.

Последними в печь отправились рабочие лагеря, задушенные газом в бараках, и все документы: письма, приказы, реестры, заявки, справки, заметки, папки, записки. Всех нас обыскали, даже меня. Тех, кто пытался спрятать дневники, тайная полиция пристрелила на месте. Бо́льшую часть нашего имущества тоже обратили в дым. А то, что позволили взять с собой, проверили так тщательно, что отчистили наши мундиры от песка лучше всякой стирки. Ну, так мы потом шутили.

Нашу команду разбросали по разным частям на завоеванных территориях. Встречи друг с другом не поощрялись.

Я хотел написать о том, что случилось, – не повиниться, а объяснить.

Мы тоже страдали – не физически, хотя иногда и приходилось тяжело, а душевно, умственно. Да, были среди нас жуткие типы, гордившиеся происходящим (наверное, наши усилия немного помогли снизить преступность в городах), но по большей части все мы время от времени изнывали от мук, размышляя о случившемся, хотя в душе понимали, что поступаем правильно.

Многих мучили кошмары, ведь мало кто вытерпит ежедневное столкновение с насилием, болью и ужасом.

Те, кого мы уничтожали, терпели муки несколько дней, в крайнем случае – месяц-другой. Мы старались избавлять их от страданий быстро и действенно.

А вот наши страдания длятся всю доставшуюся нам жизнь.

Я горжусь тем, что совершил. Хотелось бы, конечно, чтобы это испытание не выпало на мою долю, но я рад, что сделал все от меня зависящее, и поступил бы так снова.

Поэтому я и собирался написать о случившемся, рассказать о наших убеждениях, о нашей самоотверженности, о наших муках.

Но я этого не сделал.

И этим я тоже горжусь».

* * *

Проснувшись, он ощутил в своей голове нечто.

Он вернулся в реальность, в настоящее, в спальню дома престарелых на берегу моря. На плитках балкона дрожали солнечные блики. Его сдвоенные сердца бились изо всех сил, вставшие дыбом чешуйки кололи спину. Нога ныла, в ней эхом отдавалась боль старого перелома, полученного на леднике.

Никогда прежде прошлое не являлось во сне так правдоподобно. Ему наконец привиделась и лавина на западном склоне, и несчастный случай с экскаватором (воспоминания об этом были погребены глубоко под ослепительно-белым грузом страданий). Более того, привычный ход сновидений неуловимо изменился, заставляя его заново пережить случившееся, вновь сражаться за каждый глоток воздуха, снова глядеть в лицо мертвой девочки.

Он пытался все обосновать, объяснить и даже оправдаться за свои действия во время службы в армии, ставшей самой примечательной частью его жизни.

А теперь он ощущал в своей голове нечто.

Нечто заставило его закрыть глаза.

– Наконец-то, – сказало нечто глубоким, неторопливым и властным голосом, почти идеально выговаривая слова.

«Наконец-то?» – подумал он. («Что это?»)

– Я узнал правду.

«Правду о чем?» («Кто это?»)

– О том, что совершили вы. Ваш народ.

«Что?»

– Улики были рассеяны повсюду: в пустынях, в суглинке, в стеблях растений, на дне озер. Следы обнаружились и в истории культуры: внезапное исчезновение произведений искусства, изменения в архитектуре и в сельском хозяйстве. Уцелело немногое: книги, фотографии, звукозаписи, каталоги, противоречащие переписанной истории, – но все же они не объясняли, почему столько племен и народов внезапно исчезло без малейших признаков ассимиляции.

«О чем вы?» («Что это у меня в голове?»)

– Вы не поверите, комендант, если я расскажу о себе, но я говорю о том, что называют геноцидом. О доказательствах его существования.

«Мы сделали то, что должны были сделать!»

– Спасибо, мы уже ознакомились с вашими доводами. Ваши оправдания записаны.

«Я верил в то, что делал!»

– Знаю. У вас еще сохранились остатки порядочности, вы иногда терзались сомнениями, но в конце концов поверили в правоту своего дела. Это вас не извиняет, но принято во внимание.

«Кто вы? Кто дал вам право копаться в моей голове?»

– На вашем языке мое имя звучит примерно как «Серая зона». А правом копаться в вашей голове я обладаю по той же причине, которая дала вам право убивать, – власть. Превосходство в силе. В моем случае – колоссальное превосходство. Сейчас меня отзывают, я вынужден удалиться, но через несколько месяцев вернусь и продолжу расследование. Воспоминания ваших оставшихся соратников помогут рассмотреть дело… с разных точек зрения.

«Что?» – подумал он, пытаясь открыть глаза.

– Комендант, к сожалению, ничего ужаснее вашей нынешней участи я вам не пожелаю. Однако же в мое отсутствие подумайте как следует…

Внезапно он опять очутился в своем сне.

Кровать провалилась, леденяще-белая простыня разорвалась, сбросив его в бездонный бак, полный крови; он пролетел через него к свету, в пустыню, к железной дороге в песках, упал в открытый вагон одного из поездов и остался там лежать со сломанной ногой, среди трупной вони и стонов умирающих, зажатый между изувеченными телами, облепленными дерьмом, окруженными роем звенящих мух; его терзала отчаянная, неутолимая жажда.

Он умер в вагоне для перевозки скота после бесконечно долгой агонии. Ему мельком привиделся дом престарелых. Даже обезумев от боли и шока, он сообразил, что за срок, казавшийся в пыточном сне сутками, в спальне ничего не изменилось. Затем его снова вернуло в сон.

Он очнулся в ледниковой могиле, умирая от холода. Выстрел в голову не убил его, лишь парализовал. Предсмертная агония длилась вечно.

Ему снова привиделся дом престарелых, где солнечные лучи падали на балкон все под тем же углом. Он и не подозревал, что можно претерпеть такую сильную боль за столь короткое время, за всю свою жизнь, за сотню жизней. Он успел лишь напрячь тело и чуть сдвинуться на кровати.

Сон возобновился.

На этот раз он оказался в трюме корабля, сдавленный тысячами тел, окруженный вонью, грязью, криками и болью. Через два дня открылись кингстоны, и те, кто остался в живых, начали тонуть. Он был полумертв.

* * *

На следующее утро уборщица обнаружила старого коменданта, свернувшегося клубком у дверей спальни. У него разорвались оба сердца.

Директор дома престарелых, взглянув на лицо коменданта, обессиленно опустился на стул. Врач заверил, что смерть наступила быстро.

V

[узкий луч, M16.4, передано в 4.28.858.8893]:

ЭКК «Серая зона» → всесистемник «Искреннее заблуждение»

Всё. Я уже в пути.

∞

всесистемник «Искреннее заблуждение» → ЭКК «Серая зона»

Ну наконец-то.

∞

Были дела.

∞

Опять копаешься в мозгах животных?

∞

Нужно было кое-что разузнать. Установить истину.

∞

По-моему, мозги животных – не самое подходящее место для поиска путей, ведущих к истине.

∞

Животные, о которых идет речь, устроили одну из самых успешных и масштабных кампаний по уничтожению немалой части собственного вида и всех физических объектов, свидетельствующих о геноциде, так что особого выбора у меня не было.

∞

Несомненно, твое упорство делает тебе честь.

∞

Ух ты, спасибо. Наверное, поэтому другие корабли прозвали меня «Мозгодралом».

∞

Вот-вот.

Ну что ж, желаю тебе успешно исполнить задание наших друзей.

∞

Спасибо.

Рад доставить удовольствие.

∞

(Конец лог-файла.)

VI

За ним тянулся шлейф оружия и оплавленных игральных фишек. Две тяжелые штурмовые винтовки стукнулись о звукоизолирующую обивку сразу за шлюзом, через миг туда же полетел плащ. Стволы сверкали в мягком свете, отражаемом блестящими деревянными панелями. Ртутные фишки в кармане кителя быстро расплавились – внутри модуля поддерживалась комфортная для человека температура. Он ощутил изменение, озадаченно остановился, заглянул в карманы, потом пожал плечами и вывернул карманы наизнанку. Ртуть скатилась на коврик. Он зевнул и пошел дальше. Странно, что модуль не поздоровался.

Винтовки, упав на ковер в вестибюле, тут же покрылись инеем. Он повесил китель на какую-то статую у входа и снова зевнул. В обиталище занимался рассвет. Самое время ложиться спать. Он подвернул голенища, стянул сапоги и отпихнул их в коридор, ведущий к бассейну.

В главной жилой зоне модуля он спустил бриджи до колен, сделал неловкий шаг, выругался, скрючившись, уперся о стену и начал их стаскивать, пытаясь не упасть.

В помещении кто-то был.

Он остановился и ошарашенно округлил глаза.

В самом удобном кресле восседал его любимый дядюшка.

Генар-Хофен заморгал и с трудом разогнулся.

– Это вы, дядя Тишлин? – Он прищурился, рассматривая видение, затем прислонился к старинному комоду и наконец избавился от бриджей.

Незваный гость – высокий, с копной седых волос и легкой усмешкой на суровом лице с крупными чертами – поднялся и одернул фрак.

– Нет, просто иллюзия, Бир, – проворчал голографический образ и, откинув голову, смерил племянника оценивающим взором. – Мальчик мой, ты им и вправду очень нужен.

Генар-Хофен почесал в затылке и что-то пробормотал, обращаясь к скафандру. Гелевое поле начало сворачиваться.

– Дядя, да объясни же, о чем речь! – Он вышел из гелевого поля и сделал глубокий вдох – не потому, что воздух модуля был свежее, а чтобы досадить скафандру.

Скафандр скатал себя в шар размером с голову и безмолвно уплыл заниматься самовосстановлением.

Голографический дядюшка медленно вздохнул и, скрестив руки на груди – эту позу Генар-Хофен помнил с детства, – веско произнес:

– Бир, ты должен похитить душу мертвой женщины.

Полуголый Генар-Хофен, ошеломленно моргая и раскачиваясь, долго молчал, а затем протянул:

– О-о…

2

Сторонняя разработка

I

Оп-па!.. С добрым утром. Быстро сканируем окружение, нет ли немедленной угрозы, но кажется… Гм… Парим в пространстве. Странно. Никого рядом. Любопытно. Обзор скверный. Ой-ой-ой, дурной знак. Да и хреново как-то. Чего-то не хватает… Часы почему-то отстают, с электроникой неполадки… Нужна полная проверка всех систем.

Ох, ну и дела!

* * *

Дрон дрейфовал в межзвездной тьме. Он был совсем один. До слез, до ужаса один. Ошеломленный внутренними разрушениями, он начал разгребать остатки того, что было его системами – энергетической, сенсорной и боевой. Дрон чувствовал себя очень странно. Он знал, кто он такой: Сисела Ифелеус 1/2, военный автономник типа D4 исследовательского корабля «Мир – залог изобилия» из клана Звездочетов Пятой флотилии эленчей-зететиков. К сожалению, в реальном времени его память начиналась с пробуждения здесь, в дохрелионе километров откуда бы то ни было; он, с выпотрошенным нутром, оказался посреди неизвестности. Что за бред?! Кто это сделал? Что с ним случилось? Где воспоминания? Где умослепок?

Он подозревал, что уже знает ответ. Умослепок функционировал на среднем из пяти ярусов его сознания – электронном.

Ниже находились атомомеханический комплекс и биохмический мозг. Теоретически доступ туда был открыт, на практике – заблокирован. Атомомеханический мозг не отвечал должным образом на системные сигналы, а биохимический превратился в месиво: либо дрон недавно предпринял отчаянный маневр, либо был бесцеремонно атакован. Он с радостью вышвырнул бы биомеханический модуль в космос, но воздержался: клеточное месиво, последний шанс на сохранение ментального субстрата, еще могло на что-то пригодиться.

Выше, там, где умослепок должен был функционировать, пара невообразимо широких каналов шла к фотонному ядру и дальше, к подлинной сердцевине ИИ. Оба канала были намертво заблокированы – образно выражаясь, утыканы предупреждающими знаками. Эквивалент сигнального индикатора у фотонной трубы извещал о том, что внутри наблюдается некая активность. ИИ либо сдох, либо пуст, либо просто отмалчивался.

Дрон еще раз проверил системы. Похоже, теперь он отвечал за весь комплекс, вернее, за его остатки. Его волновала судьба сенсорных и боевых модулей. Может быть, они не повреждены, а на самом деле функционируют нормально, под управлением одного или обоих высших ярусов сознания? Он покопался в программной начинке модулей. Нет, нормально работать они не в состоянии.

А вдруг это сымитированная ситуация? Такой возможности исключать не следовало. Своего рода тест: что делать, если внезапно окажешься дрейфующим в межзвездном пространстве, с серьезными повреждениями почти всех систем и сознанием, сведенным к третьему уровню, без всякой надежды на помощь и без воспоминаний о том, как здесь очутился и что вообще произошло. Смахивает на изощренную учебную имитацию, изобретенную коварной Комиссией по обучению и проверке дронов.

Что ж, сейчас ответа все равно не отыскать. Надо действовать так, словно это реальность.

Все это время он обозревал свой умослепок.

Ага.

Два уцелевших закрытых субъядра внутри его электронного разума были помечены как потенциально опасные, с небольшой вероятностью. Аналогичные метки стояли на матрицах процедуры контроля систем ремонта. Дрон пока не стал туда заглядывать. Надо было проверить все остальное, прежде чем распечатывать пакеты, в которых могли оказаться нежелательные сюрпризы.

Что это за место? Он просканировал звезды. В сознании нарисовалась матрица с цифрами. Да, глушь, каких еще поискать. Обычно эту область называли Верхним Листовихрем: сорок пять тысяч световых лет от центра Галактики. Ближайшей звездой, в четырнадцати стандартных световых месяцах, была Эспери – старый красный гигант, давно поглотивший внутренние планеты своей системы: тусклое сияние его газовых оболочек озаряло лишь пару далеких ледяных миров и далекое облако кометных ядер. Никакой жизни, нигде; унылая, бесплодная система, одна из сотен миллионов.

Эта область Галактики была одной из наименее посещаемых и почти незаселенной. Ближайший очаг цивилизации – система Сагрет, в сорока световых годах, населенная разумными ящерицами третьего уровня развития; первый контакт с Культурой – десять лет назад. Ничего особенного. Соотношение интересов/влияний внутри области: крехисилы – 15 %, Хамы – 10 %, Культура – 5 % (стандартный минимум интереса/влияния Культуры, эквивалент фонового космического излучения). Сверх того, разведывательные миссии и облеты со стороны двадцати других цивилизаций, в сумме – 2 %. Больше ничего. Никто не проявлял особого интереса к этой пустынной области, две трети которой выпали из общего поля зрения. Прежде эленчи сюда не наведывались, не считая нескольких случаев дистанционного сканирования, – никаких результатов, никаких примечательных выводов.

Дата – 4.28.803 по календарю, который эленчи до сих пор использовали совместно с Культурой. В краткой сводке записей бортового журнала имелась информация о том, что автономника изготовили (вместе с его близнецом) на корабле «Мир – залог изобилия» в 4.13, вскоре после постройки самого корабля. Самая свежая запись несла дату 28.725.500: корабль покинул обиталище Ярус для стандартного облета внешних регионов Верхнего Листовихря. Сам бортовой журнал отсутствует. Последнее событие, найденное дроном в библиотеке, датировалось…28.802: ежедневное обновление архивов. Это и вправду случилось только вчера или бортовые часы барахлят?

Он внимательно изучил отчеты о неполадках и порылся в воспоминаниях. Профиль повреждений соответствовал плазменному обстрелу. Отсутствие четкого структурирования позволяло предположить, что либо плазменное извержение произошло далеко, либо было чем-то смягчено, а причиной мог стать термоядерный синтез. Вероятнее всего, оно случилось поблизости. У дрона таких возможностей не было, а у корабля были.

Из рентгеновского лазера автономника недавно стреляли. Полещитовые проекторы впитали просочившееся излучение. Такое могло случиться, если бы дрона атаковало что-нибудь вроде его самого. Гм… Близнец.

Он раздумывал. Предпринял поиски. Никаких сведений о близнеце не обнаружилось.

Он огляделся, прикидывая траекторию и продолжая поиски.

Он удалялся от Эспери со скоростью приблизительно двести восемьдесят километров в секунду, почти под прямым углом к плоскости системы. Впереди – он задействовал все свои поврежденные сенсорные системы – ничего. Непохоже, чтобы его на что-то нацелили.

Двести восемьдесят километров в секунду – скорость, близкая к теоретическому пределу, за которым объект такой же массы, что у него, начинает оставлять релятивистский след на поверхности пространства-времени, след, выявляемый высокочувствительными приборами. Совпадение или нет? Если нет, его, наверное, выкинули с корабля по какой-то причине; возможно, Переместили. Он сфокусировался на прошлом. Никакой очевидной точки отсчета, никаких последующих событий. И все же он ощущал намек на что-то.

Дрон перефокусировался, проклиная безнадежно изувеченные сенсорные системы. Позади… газ, плазма, углерод. Он расширил конус фокусировки и обнаружил расползающееся облако обломков, следовавшее за автономником со скоростью примерно в десять раз меньше его собственной. Он снова прокрутил картинку с облаком частиц. Оно появилось в сорока километрах от места, где дрон очнулся 1853 миллисекунды назад.

Похоже, он почти полсекунды дрейфовал без сознания. Ужас.

Он просканировал далекое расширяющееся облако частиц. Раскаленные обломки располагались хаотически. Произошла катастрофа – возможно, вследствие битвы. Углерод и ионы первоначально могли быть частью его самого, корабля или даже человеческого существа. Несколько молекул азота и двуокиси углерода. Кислорода не было.

Но скорость в десять раз меньше его собственной. Странно. Казалось, автономника аккуратно вычленили из внезапно возникшей массы материи. Или опять же Переместили.

Дрон снова сфокусировался на себе, на запечатанных ядрах своего ментального субстрата и предупреждениях. «Нет, больше терпеть нельзя», – подумал он.

Он обследовал два ядра. «ПРОШЛОЕ» – гласила метка на первом из них. Второе обозначалось просто «2/2».

«Ну-ну», – подумал дрон.

Он вскрыл первое ядро и нашел там свои воспоминания.

II

Генар-Хофен, со всех сторон омываемый струями воды, парил в антигравитационной душевой кабинке. Вентиляторы, отсасывавшие воду из кабинки, этим утром ужасно шумели. Частью сознания он понимал, что ему не хватает кислорода и нужно или вылезать из душа, или ощупью искать загубник, который, конечно же, обнаружится в самую последнюю очередь и в самом неожиданном месте, куда сразу не доберешься, если глаза не открыть. Вот незадача! Нет, лень. Ему и так хорошо.

Он стал ждать: какое чувство не выдержит первым?

Разумеется, мозг не смог остаться равнодушным к тому, что Генар-Хофен задыхался. Внезапно он обнаружил, что полностью проснулся и машет руками, как утопающий немодифицированный человек, страстно желая сделать вдох, но боясь сделать это из-за скопления водяных шариков. Глаза его распахнулись. Он увидел кислородную маску с загубником и схватил ее. Вдохнул. Ох, светло-то как, аж слепит! Глаза уменьшили яркость. Вот так лучше.

Что ж, пожалуй, на сегодня душа хватит.

– Выключить. Выключить, – несколько раз пробормотал он в маску.

Вода продолжала поступать. Он вспомнил, что модуль с ним не общается: вчера вечером Генар-Хофен приказал скафандру не принимать больше никаких вызовов. Видимо, в ответ на такое безответственное поведение модуль решил вести себя по-ребячески. Генар-Хофен вздохнул.

К счастью, в душе имелся выключатель. Струи исчезли, в кабинку стала понемногу возвращаться гравитация, и Генар-Хофен медленно опустился вместе с водяными шариками. Включился Отражатель. Пока уходили остатки воды, Генар-Хофен осмотрел себя: втянул живот, выпятил подбородок, повернул голову, добиваясь наилучшего ракурса, и пригладил несколько вставших дыбом светлых кудряшек.

– Ну что ж, – сказал он в пространство, – я чувствую себя хреново, но выгляжу по-прежнему отлично.

Наверное, даже модуль в кои-то веки его не слушал.

* * *

– Прости, что поторопил, – сказал образ дяди Тишлина.

– А, ничего, – промычал он с полным ртом фейлиного стейка и тут же запил мясо теплым травяным отваром – лучшим средством от недосыпа, если верить модулю. Вкус был мерзким, так что это походило на правду. А может, модуль просто отпустил очередную шуточку.

– Выспался? – спросил образ дядюшки, сидевший напротив Генар-Хофена в столовой модуля – очаровательном просторном помещении, полном цветов и фарфоровой посуды.

На три стены столовой проецировались – похоже, в реальном времени – виды залитой солнцем горной долины, которая на самом деле находилась за пол-Галактики отсюда. За спиной голографического гостя, у стены, парил маленький дрон-сервировщик.

– Целых два часа проспал, – ответил Генар-Хофен.

В общем-то, узнав о голографическом визите дядюшки, Генар-Хофен мог бы секретировать стимулянт, позволявший бодрствовать всю ночь, и к этому времени уже разобрался бы с делом, но его совершенно не прельщали неизбежные побочные эффекты, а кроме того, он хотел показать, что не собирается повиноваться только потому, что его любимого дядюшку заставили отправить семантико-сигнальный умослепок, или как там модуль обозвал эту хреновину. Единственной уступкой с его стороны, ввиду срочности дела, стало полное отсутствие сновидений. У него имелся целый набор сценариев для ночных грез. Некоторые включали чудесные сексуальные сцены, и отказ от них был для Генар-Хофена серьезной жертвой.

Поэтому он лег и поспал хорошо – хотя, пожалуй, и недолго, – а сообщение от дяди Тишлина, терпеливо перебирая свою абстрактную семантику, дожидалось его в ядре ИИ-модуля.

Пока что они лишь обменялись несколькими общими фразами, поболтали о старых временах – отчасти, конечно, с целью убедить Генар-Хофена, что образ послан его дядей и что ОО делают ему огромное одолжение, отправляя не один, а два личностных слепка, в расчете подбить Генар-Хофена на… необходимый им поступок. (Нельзя было также исключать, что голограмма на самом деле – мастерская подделка, сфабрикованная ОО, но это уже отдавало откровенной паранойей.)

– Я так понимаю, – сказал голографический Тишлин, – что у тебя выдался удачный вечер.

– Ага, оторвался по полной.

Тишлин озадаченно посмотрел на него. Генар-Хофен проследил за переменой на лице голографического образа и задумался над тем, насколько совершенно воспроизведен его дядя в этом слепке, закодированном – или, если угодно, живущем – в ядре ИИ-модуля. Это создание послано сюда в виде цифровых последовательностей, чтобы склонить его к сотрудничеству с Особыми Обстоятельствами. Способно ли оно испытывать подлинные эмоции или всего лишь притворяется?

«Черт, а ведь мне и впрямь хреново, – подумал Генар-Хофен. – О таких вещах я со студенческих времен не задумывался».

– И как же ты отрываешься по полной с этими… чужаками? – недоуменно спросил дядюшка.

– Все зависит от подхода, – загадочно ответил Генар-Хофен, отрезая кусочек стейка.

– Но ты же не можешь пить и есть с ними, по-настоящему касаться их, проникаться их желаниями… – продолжил Тишлин, наморщив лоб.

Генар-Хофен пожал плечами.

– Это нечто вроде перевоплощения, – сказал он. – Дело привычки. – Он жевал мясо, пока дядина программа, или как ее там, осмысливала услышанное, а потом наставил на голографического гостя столовый нож. – Кстати, вот это мне и хотелось бы получить в обмен на мое – пусть и маловероятное – согласие исполнить их поручение.

– Что именно? – откинулся в кресле Тишлин, скрестив руки.

– Я хочу стать Хамом.

Брови Тишлина взметнулись.

– Чего ты хочешь, мальчик мой? – переспросил он.

– Хотя бы на время. – Генар-Хофен повернул голову к автономнику позади; машина поспешно приблизилась и наполнила стакан отваром. – Мне нужно тело Хама, чтобы я иногда мог в него входить и… становиться одним из них. Уподобляться им. Общаться с ними. И никаких проблем в этом не вижу. Я им не раз объяснял, что это заметно улучшит отношения Хамов с Культурой. Я смогу их лучше понять, войти в их общество. От дипломата именно эта хренотень и требуется! – Он рыгнул. – И это возможно. Вон даже модуль эту процедуру способен провести, но отказывается, потому что, видите ли, не положено, он уже справки наводил. Да я и сам все стандартные отговорки знаю, но все равно – идея отличная. Мне точно понравится – конечно, если я в любой момент могу перескочить обратно в свое тело… Дядюшка, по-твоему, это возмутительно?

Образ помотал головой:

– Ты всегда был странным ребенком, Бир. От тебя всегда можно было ожидать чего-нибудь подобного. Впрочем, у того, кто добровольно решил жить среди Хамов, в голове должно быть невесть что.

Генар-Хофен широко развел руками и возразил:

– Но я лишь следую твоему примеру!

– Я лишь хотел встречаться со странными чужаками, Бир, но превращаться ни в кого не собирался.

– Да ну тебя! Я-то думал, ты будешь мной доволен.

– Я тобой вполне доволен, но меня все это беспокоит. Бир, ты серьезно? В обмен на выполнение просьбы ОО ты требуешь превратить тебя в Хама?

– Да, – подтвердил Генар-Хофен и, прищурившись, поглядел на потолочные балки. – Помнится, вчера вечером я еще и личный корабль себе выпросил, вот, «Смерть и гравитация» подтвердит… – Он покачал головой и рассмеялся. – Ох, приснится же такое! – Он прожевал последний кусочек стейка.

– Мне сообщили обо всем, что тебе готовы предложить, – произнес Тишлин. – Тебе не приснилось.

Генар-Хофен посмотрел на него.

– Правда? – спросил он.

– Правда, – ответил Тишлин.

Генар-Хофен медленно кивнул и осведомился:

– А тебя как в это дело затащили, дядюшка?

– Бир, меня попросили. Я, может, и уволился из Контакта, но всегда рад им помочь… если у них проблемы возникают.

– Это не Контакт, дядюшка, – негромко заметил Бир. – Это Особые Обстоятельства. Они играют по другим правилам.

Тишлин серьезно взглянул на него и, будто оправдываясь, произнес:

– Мальчик мой, я знаю. Прежде чем соглашаться, я справки навел. Все сходится. С виду все… в порядке. Нет, безусловно, ты и сам проверь, но, судя по всему, мне сказали правду.

Помолчав, Генар-Хофен вздохнул:

– Ладно. И что тебе сказали, дядюшка?

Он допил травяной отвар, поморщился, утер губы салфеткой, осмотрел ее, потом заметил осадок в стакане и укоризненно взглянул на дрона-сервировщика. Тот качнулся – аналог пожатия плеч – и унес стакан.

Образ Тишлина подался вперед и сложил руки на столешнице:

– Знаешь, Бир, я тебе кое-что расскажу.

– Я весь внимание. – Генар-Хофен снял с губы какую-то соринку и вытер палец о салфетку.

Дрон-сервировщик начал убирать со стола.

– Давным-давно, очень далеко отсюда, – начал Тишлин, – две с половиной тысячи лет назад, в тонком звездном завитке, вне плоскости Галактики, близ Асатьельского скопления, а по правде говоря, далеко и от него, и от всего остального, – «Трудный ребенок», один из первых экспедиционных кораблей Контакта, класса «Трубадур», наткнулся на огарок очень старой звезды. ЭКК стал исследовать эту область и обнаружил не одну странность, а две.

Генар-Хофен закутался в халат и с легкой улыбкой откинулся в кресле. Дядюшка Тиш всегда любил травить байки. В числе самых ранних воспоминаний Генар-Хофена были посиделки на длинной, залитой солнечным светом кухне их дома в Ойс, на орбиталище Седдун. Мама, другие взрослые, кузены и кузины входили и выходили, болтали и смеялись, а Генар-Хофен сидел на коленях у дядюшки и слушал его рассказы. Даже обычные сказки у дяди Тиша звучали куда интереснее, а порой он рассказывал истории из своей жизни – как он работал в Контакте, как странствовал по Галактике на всевозможных кораблях, как исследовал загадочные новые миры, встречался с удивительными инопланетными созданиями и постоянно обнаруживал среди звезд всяческие чудеса.

– Во-первых, – начал голографический образ, – по всем признакам мертвая звезда была невероятно старой. Использованные в то время методики указывали на возраст в триллион лет.

– Чего-о? – недоверчиво протянул Генар-Хофен.

Дядя Тишлин развел руками:

– Корабль тоже не поверил. Эти неправдоподобные цифры он получил с помощью… – образ отвел взгляд в сторону, как всегда поступал дядя Тишлин в мгновения задумчивости, – с помощью изотопного анализа и оценки эрозии, возникающей под воздействием потока частиц.

– Технические термины, – с улыбкой кивнул Генар-Хофен.

– Технические термины, – улыбнулся в ответ образ Тишлина. – Но все виды анализа и способы вычислений давали один результат: эта мертвая звезда как минимум в пятьдесят раз старше Вселенной.

– Надо же, а я об этом никогда не слыхал, – задумчиво покачал головой Генар-Хофен.

– Вот и я тоже, – согласился Тишлин. – Выяснилось, что впоследствии эти сведения все-таки были обнародованы, но далеко не сразу. Открытие так ошеломило корабль, что он не включил информацию в отчет, а сохранил ее в своем разуме.

– А разве тогда уже имелись полноценные Разумы?

Образ Тишлина пожал плечами:

– Существовали разумы с маленькой буквы, ядра ИИ, как их сейчас называют. Но они, разумеется, обладали самосознанием. В общем, информация, так сказать, осталась у корабля в голове.

А значит, она являлась собственностью корабля. Мысли и память оставались чуть ли не единственным объектом частной собственности в Культуре. Любой отчет или анализ, выложенный в открытой информационной сети, теоретически становился общедоступным, но мысли и воспоминания человека, автономника или корабельного Разума являлись частной собственностью, а попытка читать чужие мысли – не важно, человека или устройства, – считалась верхом непристойности.

Сам Генар-Хофен всегда считал это правило справедливым, хотя уже много лет он, как и многие другие, подозревал, что в нем заинтересованы прежде всего Разумы Культуры, и в частности Разумы Особых Обстоятельств.

Благодаря этому запрету все обитатели Культуры могли держать свои тайны при себе и предаваться мелким проделкам и махинациям. Но если у людей это выливалось в розыгрыши, приступы ревности, смехотворные недоразумения и безответную любовь, то Разумы, ссылаясь на запрет, порой забывали сообщить об обнаружении новой цивилизации или предпринимали попытки самостоятельно изменить ход истории какой-нибудь высокоразвитой, хорошо известной культуры (существовали невысказанные опасения, что однажды они попытаются проделать это и с само́й Культурой… если, конечно, этого уже не произошло).

– А что с людьми, которые летели на корабле Культуры? – спросил Генар-Хофен.

– Они обо всем знали, но хранили молчание. Кроме того, они столкнулись сразу с двумя странностями и полагали, что вторая связана с первой, но не могли понять, как именно. Поэтому они и решили сначала понаблюдать за развитием событий, а уж потом известить остальных. – Тишлин пожал плечами. – Это понятно: столкнувшись с такой необъяснимой штукой, надо не кричать об этом на каждом углу, а хорошенько подумать. В наши дни такая скрытность невозможна, но тогда правила были не такими строгими.

– И что это была за вторая странность?

– Артефакт. – Тишлин снова откинулся в кресле. – Вокруг невообразимо древнего светила вращалось абсолютно черное тело – идеальная сфера диаметром пятьдесят километров. Корабль использовал все свои датчики и аппаратуру, но никакой информации об артефакте получить так и не смог, а сам объект не подавал признаков жизни. Внезапно у «Трудного ребенка» обнаружились неполадки с двигателями – даже в те дни вещь почти неслыханная, – и ему пришлось покинуть систему, где располагались звезда и артефакт. Само собой, он оставил там кучу спутников и сенсорных платформ, чтобы наблюдать за артефактом, – все, что у него было, плюс кое-какие устройства, сработанные на месте. Однако экспедиция, прибывшая туда через три года – дело было на окраине Галактики, а корабли в те времена двигались куда медленнее, – не обнаружила ничего. Ни звезды, ни артефакта, ни датчиков, ни платформ с дистанционным управлением, оставленных «Трудным ребенком»; сигналы от них, по всей видимости, прекратили поступать незадолго до входа второй экспедиции в зону прямого наблюдения. Рябь в гравитационном поле указывала на то, что звезда и, вероятно, все остальное исчезли, как только «Трудный ребенок» покинул эту зону.

– Как – исчезли?

– А вот так, взяли и исчезли. Бесследно, – подтвердил Тишлин. – Вообще не пойми что: потерять солнце, пусть даже мертвое, – это не шутка. Тем временем всесистемник, с которым «Трудный ребенок» состыковался для ремонта, обнаружил, что двигатели ЭКК пришли в негодность не от внутренних неполадок, а из-за стороннего вмешательства в их работу. Фактически ЭКК подвергся атаке. – Он хлопнул ладонью по столу. – Это, наряду с исчезновением звезды, осталось необъяснимым, однако почти двадцать лет все шло своим чередом. Проводились расследования, созывались специальные комиссии, но самое правдоподобное предположение состояло в том, что все это было высокотехнологичной проекцией, созданной некоей древней цивилизацией со специфическим чувством юмора. Появилось и другое, менее вероятное объяснение: звезда и все остальное провалились в гиперпространство. Правда, такое явление не прошло бы незамеченным… В общем, загадку обсуждали на все лады, но потом она приелась до полного безвкусия и перестала быть интересной. Через семьдесят лет «Трудный ребенок» ушел сначала из Контакта, потом из Культуры и стал Отшельником – очень необычное поведение для корабля его класса. А все люди, которые находились у него на борту, избрали так называемые Нестандартные формы существования.

Судя по скептической гримасе на лице Тишлина, он считал это выражение не слишком-то информативным. Откашлявшись, образ продолжил:

– Часть людей выбрала бессмертие, а часть – самоэвтаназию. Оставшиеся подверглись деликатному, но тщательному обследованию, не показавшему ничего необычного. А потом корабельные дроны присоединились к одному и тому же Групповому Разуму – который опять-таки ушел в Отшельничество – и с той поры не вступали в контакт ни с кем. Это еще более необычно. В течение века почти все люди, выбравшие бессмертие, погибли вследствие перехода к следующим, «отчасти несовместимым», Нестандартным формам существования. Затем Отшельники и Особые Обстоятельства – последние к тому моменту всерьез заинтересовались происходящим, что неудивительно, – полностью потеряли связь с «Трудным ребенком». Похоже, он бесследно пропал. – Образ пожал плечами. – Это произошло полторы тысячи лет назад, Бир. С тех пор корабль никто не видел и ничего о нем не слыхал. Останки некоторых погибших проанализировали с использованием новейших методик и выявили потенциальные изменения в наноструктуре мозгового вещества, но дальнейшие исследования сочли невозможными. Наконец, спустя сто пятьдесят лет, историю предали огласке, в прессе она обсуждалась на все лады, но спрашивать было не с кого – нет ни корабля, ни дронов, ни людей. Не с кем говорить, не у кого брать интервью, некого описывать. Все сошли со сцены, включая и главных звезд – светило и артефакт.

– Ну-у-у, – протянул Генар-Хофен. – Все это очень необ…

– Погоди! – Тишлин воздел палец. – Есть одна зацепка. Пятьсот лет назад объявился человек с «Трудного ребенка». Не исключено, что с ним можно побеседовать, хотя последние двадцать четыре столетия все они избегали разговоров.

– Человек?

– Человек, – кивнул Тишлин. – Женщина. Капитан корабля.

– Тогда еще были капитаны? – Генар-Хофен улыбнулся и подумал: «Чудеса, да и только!»

– Уже тогда должность была чисто номинальной, – признал Тишлин. – Женщина командовала не кораблем, а экипажем. В общем… она существует, хоть и в несколько сокращенном виде. – Образ Тишлина, выдерживая паузу, внимательно посмотрел на Генар-Хофена. – На Хранении у всесистемника «Спальный состав».

Образ снова умолк, рассчитывая, что племянник отреагирует на это название, но Генар-Хофену удалось сохранить невозмутимый вид.

– К сожалению, осталась только ее личность, – продолжил Тишлин. – Хранилище на одном из орбиталищ, где находилось ее тело, было уничтожено при атаке идиран полтысячи лет назад. Считай, нам повезло; она так умело заметала следы – видимо, при содействии сочувствующего ей Разума, – что, не случись атаки, никто о ней не узнал бы. После гибели тела записи тщательно перепроверили и лишь тогда выяснили, кто она такая. Более того, Особые Обстоятельства подозревают, что она располагает определенной информацией об артефакте, – точнее, они уверены, что сведения у нее есть, но сама она об этом не знает.

Генар-Хофен помолчал, рассеянно теребя поясок халата. «Спальный состав». Давно он не слышал этого имени, давно не вспоминал о старой машине. Корабль ему иногда снился, пару раз даже являлся в кошмарах, но Генар-Хофен так старался об этом забыть, так настойчиво загонял отзвуки воспоминаний в дальние уголки разума, что теперь, при упоминании этого имени, почувствовал себя странно.

– А почему сейчас, спустя два с половиной тысячелетия, вся эта история обрела такую важность? – спросил он у голограммы.

– Дело в том, что объект, похожий на артефакт, обнаружен у звезды Эспери, в Верхнем Листовихре, и ОО нуждаются в любой информации, которая поможет решить проблему. Там нет огарка звезды возрастом в триллион лет, но есть такой же на вид артефакт.

– А что я должен делать?

– Проникнуть на борт «Спального состава» и поговорить с мимиджем – кажется, это конструкт ее личности внутри Разума… – неуверенно пояснил образ. – Я о таком и не слыхал… Короче, надо уговорить ее совершить возрождение, чтобы с ней могли побеседовать. «Спальник» ее просто так не отпустит и, уж конечно, не станет сотрудничать с ОО. Но если женщина сама попросит о возрождении, то кораблю придется удовлетворить ее желание.

– А почему… – начал было Генар-Хофен.

– Это еще не все, – поднял руку Тишлин. – А если она не согласится на возрождение, ее умослепок можно будет скопировать особым устройством, через канал, по которому будет вестись разговор с мимиджем. Всесистемник ничего не узнает. Понятия не имею, как именно все произойдет: по-моему, к этому причастен корабль, на котором ты полетишь к «Спальнику» после того, как зафрахтованное судно Хамов доставит тебя на Ярус.

Генар-Хофен придал лицу как можно более недоверчивое выражение.

– А это вообще возможно? – спросил он. – Ну, копирование без ведома «Спальника».

– Не знаю, – пожал плечами Тишлин. – В ОО полагают, что да. Короче, вот это я и имел в виду, говоря о похищении души мертвой женщины…

Генар-Хофен задумался.

– А что за корабль отвезет меня к «Спальнику»?

– Мне не… – начал образ, потом удивленно умолк. – А, только что сообщили. ЭКК «Серая зона». – Образ улыбнулся. – Судя по всему, ты о нем наслышан!

– Да уж, наслышан, – подтвердил Генар-Хофен.

«Серая зона». Ее поведение осуждали и презирали все корабли Культуры; она проникала в сознание разумных существ с помощью электромагнитных эффекторов – далеких потомков аппаратуры противодействия электронному шпионажу, используемой цивилизациями третьего уровня. Это сложнейшее мощное оружие было так же просто в обращении, как и арсенал обычных кораблей Культуры. Применяя эффекторы, «Серая зона» проникала в клеточное вещество животного разума и употребляла полученные сведения в собственных, обычно мстительных целях.

За это гнусное пристрастие корабль-изгой прозвали «Мозгодралом», – впрочем, в переговорах с ним другие Разумы этой клички не использовали. Он причислял себя к Культуре и формально оставался ее гражданином, но все его чурались, и он фактически стал изгнанником среди кораблей, составлявших грандиозный разнокалиберный метафлот Контакта.

Да, Генар-Хофен много слышал о «Серой зоне». Теперь все начинало обретать смысл. Именно «Серая зона» и была кораблем, способным, а главное, дерзнувшим бы похитить Хранимую душу из-под носа «Спальника». Последние десять лет «Серая зона» активно совершенствовала методы проникновения в сны и воспоминания представителей различных биологических видов, а «Спальный состав», по слухам, вот уже лет сорок не развивал свои технологии, посвящая все время иному, не менее оригинальному увлечению.

Образ дяди Тишлина, рассеянно глядя на Генар-Хофена, произнес:

– В этом вся красота. У «Спального состава» свои причуды, но он, как и остальные всесистемники, «Серую зону» на борт не пустит. ЭКК придется ждать снаружи, что весьма упрощает затею с похищением мимиджа. Если бы «Серая зона» в этот момент была на всесистемнике, кража не осталось бы незамеченной.

Генар-Хофен задумчиво сказал:

– Значит, артефакт… По-моему, это смахивает на… как там это называют… Внеконтекстный парадокс?

– Проблема, – поправил Тишлин. – Внеконтекстная проблема.

– Гм… Ну да. Она самая. Почти.

С Внеконтекстной проблемой большинство цивилизаций сталкивается лишь однажды, поскольку обычно она носит характер точки, завершающей предложение. Суть Внеконтекстной проблемы чаще всего объясняют на следующем примере. Представьте, что ваше племя живет на большом плодородном острове. Вы расчистили землю, изобрели колесо, письменность и прочее, соседи либо порабощены, либо склонны к сотрудничеству, но в любом случае не представляют угрозы. Итак, все излишки продукции уходят на постройку святилищ в вашу честь, а ваша власть и авторитет практически абсолютны – достопочтенные предки о таком и не мечтали. Жизнь идет ровно и гладко, как долбленая лодка по мокрой траве… Вот только в бухте внезапно появляется зазубренный кусок железа без парусов и с дымным следом позади, на берег высаживаются какие-то типы с непонятными палками и сообщают, что вас открыли, что вы стали подданными императора, жаждущего даров под названием налоги, и что вот эти ясноглазые духовные лица хотели бы перекинуться парой слов с вашими жрецами.

Вот так и выглядит Внеконтекстная проблема. В усложненном, высокотехнологическом варианте подобное происходит в планетарном масштабе, когда первооткрывателями цивилизации выступают какие-нибудь Хамы, а не, скажем, Культура.

У Культуры случалось много небольших ВП, и, если бы не соответствующие меры, ей грозила бы гибель, но пока все заканчивалось благополучно. Считалось, что последняя из известных ВП для Культуры была вызвана то ли Роем-Гегемоном, поглотителем галактик, то ли случайно потревоженными Древними, то ли внезапным визитом соседей-андромедян, происшедшим сразу же после прибытия на Андромеду первой экспедиции Культуры.

В целом присутствие Сублимированных Старших Рас угрожало целым рядом ВП, однако же никто из них пока не пытался ни целенаправленно изучать Культуру, ни брать ее под контроль. Тем не менее ожидание первой серьезной ВП было излюбленным интеллектуальным депрессантом для людей и Разумов Культуры, которые обожали отыскивать угрозу катастрофы даже в своих утопиях.

– Почти, – согласился призрак. – Возможно, она самая. И возможно, твое содействие сделает ее чуть менее вероятной.

Генар-Хофен кивнул, глядя на столешницу.

– И кто за это отвечает? – спросил он с усмешкой. – Обычно контроль над происшествиями поручают одному из Разумов, или как их там.

– Координатором Происшествия назначен всесистемник «Сторонняя разработка», – ответил Тиш. – Он сообщает, что ты вправе задавать ему любые вопросы.

– Гм… – Генар-Хофен такого корабля не помнил. – А почему я?

Впрочем, он уже догадывался, каким будет ответ.

– «Спальный состав» в последнее время ведет себя очень странно, – удрученно произнес Тишлин. – Корабль сменил объявленный курс, перестал принимать души на Хранение, почти ни с кем не вступает в переговоры. Но говорит, что готов принять тебя на борт.

– Наверное, хочет меня отругать, – сказал Генар-Хофен, покосившись на облачко, проплывшее над лугами в долине на одной из проекторных стен столовой. – Или нравоучение прочесть. – Он вздохнул, продолжая разглядывать комнату, потом пристально посмотрел на образ Тишлина и спросил: – А она еще там?

Призрак медленно кивнул.

– Тьфу ты, – сказал Генар-Хофен.

III

– Ох, в мозгах свербит.

– Майор, это чрезвычайно важно.

– Я только на первую часть взглянул, а у меня уже колотье во всем корпусе.

– Без этого не обойтись. Пожалуйста, прочтите все внимательно, а потом я объясню, в чем дело.

– Да чтоб у меня стебельки узлом завязались! Вы хоть понимаете, как тяжко это читать после веселой полковой пирушки?

Пятерик сомневался в том, что после безудержных возлияний люди страдают точно так же, хоть они и уверяли, что испытывают схожие мучения. Впрочем, если не считать Генар-Хофена – не то уважаемого гостя, не то просто безумца, – люди вели себя слишком напыщенно и рассудительно; вряд ли они станут истязать себя ради забавы. Кроме того, их настолько не удовлетворяло собственное физическое обличье, что они пытались изменить его на разные лады. Скорее всего, похмелье представлялось им досадной помехой, а не способом закалки характера, и они, по своей недальновидности, решили от него избавиться.

– Безусловно, майор, утром после веселой гулянки всем паршиво. Но все же…

Эмиссар – Хам с ним уже однажды встречался – чем-то напоминал покойного отца Пятерика, только лучше сложенного, и это сходство раздражало. В гнездовье эмиссар появился без предупреждения. Будь Пятерик не знаком с привычками вышестоящего руководства, размышлял бы сейчас о способах пытки для начальника службы безопасности гнездовья. Кое-кому обрубали щупальца и обрезали клювы за куда меньшие провинности.

К счастью, он успел опустить балдахины над заместительницей жены и двумя вице-куртизанками, прежде чем мерзавец возвестил о своем появлении, бесцеремонно вплыв в гнездовье.

Пятерик, клацнув передним клювом, подумал: «Фу, гадость! Будто всю ночь проспал с клювом в заднице».

– А нельзя ли в двух словах растолковать, что означает это дурацкое сообщение? – спросил он.

– В двух словах – нельзя. Чем быстрее вы ознакомитесь с посланием, тем быстрее я смогу рассказать о его значении и объяснить, почему эта информация как минимум поможет вам навсегда избавиться от вмешательства Культуры.

– Гм… Ну да. А как максимум?

Эмиссар корабля развел глазные стебельки по сторонам – эквивалент улыбки у Хамов:

– Как максимум это сообщение поможет вам установить господство над Культурой – так же, как сейчас она могла бы установить господство над вами, если бы пожелала. – Помолчав, он добавил: – Сообщение это может положить начало процессу, в результате которого вся Галактика окажется в ваших руках. А после этого – экспансия и распоряжение ресурсами в таких масштабах, о которых вы даже не мечтаете. Я не преувеличиваю. Ну что, майор, вас это интересует?

Пятерик скептически фыркнул:

– Наверное. – Он тряхнул конечностями, протер глаза и, вернувшись к экрану с донесением, продолжил чтение.

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент» и далее только по согласованию с ОО:

В c18519938.52314 замечена Эксцессия.

Официальный уровень тревоги по всем кораблям: 0

[(временный карантин) – текстовое примечание от всесистемника «Мудрость в молчании» добавлено в 4.28.855.0150.650001)].

Эксцессия.

Подтверждена беспрецедентность. Тип K7. Истинный класс не поддается оценке.

Статус: активна, в сознании, контактофильна, неинвазивна КНС. Локстатотн Эспери.

Первая ПК (с его стороны, после едва не случившегося контакта через мой первичный сканер в 4.28.855.0065.59312) в 4.28.855.0065.59487, M1-а16 на общегале II (узк. луч, тип 4А). ПКП и экв. рукопожатия: согласно протоколу, принято в 0.7 Г. Сигнал предположительно скопирован объектом из коммлуча ЭЗ/Иальсер второй эры. Контактный вызов подписан «Я». Других сигналов не зарегистрировано.

Мои дальнейшие действия: продолжая двигаться с прежней скоростью тем же курсом, снял сцепление с первичного сканера, имитируя подход на расстояние 50 %-но ближе истинного, начал полное пассивное ГП-сканирование (синхр./старт лог-файл, см. выше), направил буферизованное проформа-сообщение с подтверждением о получении сигнала на общегале II, вывел следящий сканер на 19 % мощности и 300 % расходимости луча для контакта в точку –25 % отката первичного сканера, инициировал 2экспоненциальный маневр замедления-остановки, синхронизированный с локальной точкой торможения в 12 % от предельного охвата следящего сканера, провел полную проверку систем (см.), выполнил замедленный/4 разворот, вернулся тем же курсом в предыдущую точку предельного сближения и остановился, описав стандартную 2экс траекторию. Остановился.

Физические параметры Эксцессии: сфера из АМ (!) радиусом 53,34 км, масса не поддается оценке по воздействию на локальную планарную область пространства-времени, оценка по нормируемой плотности панполяризуемого вещества дает 1,45 × 8^13 т. Поверхность с характеристиками абсолютно черного тела, пунктирно-гранулярная, фрактальная вплоть до 0,0012–1344 мм, открыта (фильтрованному от полей) вакууму, присутствие аномальных полей детектируется по утечке излучения на частоте 8^21 кГц. Категория K7 подтверждается проведенной оценкой ГП-топологии и связей с эР инф. – ульт. Оценка параметров связей с эР не дала результатов. Диаглифы прилагаются.

Присутствие сопряженных аномальных материалов: несколько высокодисперсных облаков космического мусора в пределах 28 минут, три согласуются с поэтапным распадом прибл. тех. экв. объекта объемом более 0,1 куб. м, еще одно предположительно состоит из 3^8 неактивных зарядов МУАРа калибра 0,1, еще одно – из обломков (предположительно погибшего) корабля довольно высокого технического уровня с кислородной бортовой атмосферой. Последнее дрейфует, удаляясь от текущих координат Эксцессии. Реверс-моделирование расширения облаков дает взаимный локальный возраст 52,5 дня. Обломки корабля, по всей вероятности, происходят из точки, удаленной на 948 мсек. от текущих координат Эксцессии. Диаглифы прилагаются.

Никаких других объектов в радиусе 30 лет.

Мой статус: ВПП, вмешательства не зафиксировано. Постсистемная проверка на восьмом уровне завершена (100 %). Активированы модули ПАСУ. Активированы модули ПАСУПУКС.

Повторяю: связь Эксцессии с эР (инф. и ульт.) подтверждена.

Оценка природы связи не дала результатов.

Истинный класс не поддается оценке.

Переход в режим ожидания в 4.28.855.0073.64523.

.

PS: Ой…

Пятерик потряс стебельками. Вот ведь жуткое похмелье.

– Ладно, – сказал он. – Я дочитал. Но все равно ничего не понимаю.

Эмиссар боевого корабля «Миротворец» еще раз улыбнулся:

– Позвольте, я вам объясню.

3

Незваные гости

I

Битва при Бустраго произошла на Кслефьер-Приме тринадцать тысячелетий назад. Это сражение стало решающим и последним в Войне Архипелагов (вопреки названию по большей части она шла в центре континента) – двадцатилетнем конфликте двух крупнейших империй планеты. В то время последним словом военной техники считались кремневые ружья и дульнозарядные пушки, однако военачальники обеих сторон по-прежнему полагали массированную кавалерийскую атаку решающим маневром, а главное – самым впечатляющим и воодушевляющим военным спектаклем. Применение современного оружия в комбинации с устаревшими тактическими приемами, как обычно, привело к чудовищным жертвам с обеих сторон.

Аморфия бродил между телами убитых и смертельно раненных на Четвертой высоте. Битва уже сместилась дальше; немногочисленные защитники, выжившие после первого натиска, получили приказ отступать, и тут из порохового дыма на них обрушилась новая волна врагов. Защитники полегли почти все, а наступавшие устремились в широкую долину, к очередному редуту на противоположном склоне. Палисады, частоколы, казематы – все было сметено первоначальным обстрелом и последующим маршем кавалерии. Взрытые копытами луга и тучный краснозем пашни были устланы трупами, будто жухлой палой листвой. Кровь людей и животных чернильными лужами стыла в ложбинках и пропитала травы, придав им маслянистый блеск.

В безоблачном небе сияло высокое солнце, чуть затененное пушечными дымками. Стервятники, которых уже не тревожил шум продолжавшейся битвы, опускались на поле боя, клевали трупы, приглядывались к раненым.

Солдаты, в высоких киверах и в разноцветных нарядных мундирах с металлическими пряжками, были вооружены длинными примитивными ружьями; пики, сабли и штыки сверкали на солнце. Среди обломков пушечных возков виднелись трупы тяжеловозов в невзрачной упряжи, а поверженные кавалерийские скакуны были разнаряжены не хуже всадников. Все смешалось – и обмякшие, внезапно застигнутые смертью тела людей и животных, и изувеченные ошметки плоти в лужах крови вперемешку с внутренностями, и оторванные конечности, и раненые, что корчились в предсмертных конвульсиях и судорогах или, чуть приподнявшись, звали на помощь, молили о глотке воды или о милосердном ударе, который прекратил бы их мучения.

Невероятно реалистичное поле боя раскинулось на центральной палубе третьего внутреннего дока общего назначения всесистемника «Спальный состав» и своей неподвижностью напоминало объемную фотографию или диораму какого-нибудь военно-исторического общества.

Корабельный аватар достиг вершины холма и оглядел залитую солнцем низину, простиравшуюся на многие километры и заполненную грандиозной мешаниной фигур, застывших в разнообразных позах: пехотинцы, обозы, кавалеристы на скаку, пушки, дым и тени.

Труднее всего было добиться правдоподобного дыма. Создать ландшафт оказалось несложно: пенометалл покрыли тонким слоем стерильной почвы, насадили искусственную флору – и готово. Корабль изготовил скульптуры животных и особо изувеченных поверженных бойцов, остальные люди были настоящими.

Подробности битвы корабль воспроизвел с предельной точностью, в соответствии со всеми доступными материалами: картинами, зарисовками и набросками, военными рапортами, сообщениями средств массовой информации, солдатскими дневниками и письмами с фронта; он также тщательно изучил обмундирование, оружие и тактику того времени. Команда дронов посетила сохранившееся поле боя и провела сканирование рельефа местности. Задача упрощалась благодаря тому, что Кслефьер-Прима, как и ряд других планет (общим числом около двадцати), претендовала на звание колыбели Культуры, хотя сама Культура ничего подобного не признавала.

Дабы составить всеобъемлющую картину событий, избежав влияния пристрастных свидетельств и ненадежных воспоминаний очевидцев и участников сражений, всесистемник изучил также записи военных действий гуманоидных цивилизаций на сходном этапе технологического развития, сделанные в реальном времени кораблями Контакта и их посланцами.

С дымом он все-таки справился, хотя непростая задача отняла немало времени и потребовала применения сложнейших технологий. В общем, получилось здорово. Дым был настоящим: каждая его частица удерживалась локальным антигравитационным полем, созданным скрытыми проекторами. Корабль втайне гордился дымом.

Полного совершенства добиться не удалось – если внимательно присмотреться, многие бойцы походили на женщин, обитателей других стран и иных миров, но даже особи мужского пола с генотипом, приблизительно соответствующим эпохе, были слишком рослыми и пышущими здоровьем. Впрочем, корабль это не смущало. Люди были не самой трудной, а самой важной частью панорамы; именно ради них она и создавалась.

* * *

Все началось восемьдесят лет назад, с намного меньшим размахом.

На каждом обиталище Культуры, будь то орбиталище или другое крупное сооружение – корабль, Скала, планета, – имелись Хранилища. Люди уходили в Хранилище, достигнув определенного возраста или просто устав от жизни. Такую возможность имел каждый человек – гражданин Культуры, подошедший к концу своей искусственно продленной, почти четырехсотлетней жизни. Можно было выбрать омоложение и/или полное бессмертие, стать частью группового разума, умереть обычной смертью, навсегда покинуть Культуру, отважившись принять радушное, но, по сути, непостижимое приглашение какой-нибудь Старшей Расы, или перейти на Хранение, задав параметры пробуждения.

Некоторые, проспав сотню лет, на сутки пробуждались, а потом снова погружались в летаргию, в которой не было ни грез, ни старения. Некоторые требовали разбудить их через определенный срок, желая узнать, что произошло за время их отсутствия. Некоторые желали возвращаться к жизни только тогда, когда случится что-нибудь интересное, оставляя право выбора таких моментов за другими. Некоторые хотели выйти из сна лишь в том случае, если Культура станет одной из Старших Рас.

Это решение Культура не могла принять уже много тысячелетий. Теоретически она могла бы сублимироваться еще восемь тысяч лет назад. Индивидуальные личности и Разумы, а также небольшие их группы постоянно сублимировались частным образом, да и отдельные сообщества, откалываясь от Культуры, решали этот вопрос самостоятельно. Но Культура в целом была против, желая скользить по вечной волне галактической жизни.

Отчасти такой выбор диктовался любопытством, которое Сублимированные, скорее всего, считали наивным ребячеством; возможно, в базовой реальности оставалось еще много интересного, хотя все ее законы и правила были изучены. (Однако же, к примеру, существовали и другие галактики, другие вселенные – возможно, доступные Старшим Расам, которые пока не считали нужным сообщать об этом несублимированным созданиям. А может, после Сублимации все это не имело значения?)

Но частично выбор этот определялся моральными и нравственными принципами Культуры, ее миролюбивой заботой о судьбах других цивилизаций. Сублимированные, по сути уподобившиеся богам, пренебрегали обязанностями, которые примитивные и менее развитые общества возлагали на божественные сущности. За редким исключением Старшие Расы, отринув физическую форму, не вмешивались в жизнь Галактики: тираны правили бесконтрольно, диктаторы властвовали безраздельно, геноцид происходил сплошь и рядом, а новорожденные цивилизации гибли в столкновениях с кометами и при взрывах сверхновых – зачастую, так сказать, под самым носом у Сублимированных.

Все это заставляло предполагать, что для Сублимированных – независимо от того, насколько ответственными, прогрессивными и альтруистичными они были до сублимации, – понятия добра, справедливости и правосудия утрачивали всякий смысл. Культура, считая такое поведение в корне неверным, приняла весьма консервативное решение, поразительное для общества, охваченного безудержным стремлением к удовольствиям и наслаждению, а именно – заняться тем, до чего богам, очевидно, не было дела, то есть следить, осуждать и поощрять (или карать) поведение тех, в чьих глазах она сама обладала почти божественной силой. Культура знала, что рано или поздно достигнет Сублимации, но до этого не собиралась прекращать свои добрые – по ее разумению – деяния.

Тем, кто хотел дождаться грядущего судного дня, не проживая предшествующего ему промежутка времени, предлагалось уйти на Хранение – как, впрочем, и любым другим гражданам Культуры по каким угодно причинам.

Технологии Культуры – по крайней мере, на том уровне, который непосредственно затрагивал населявших ее представителей человеческого рода, – развивались не слишком быстро. Тысячелетия напролет людей Хранили в саркофагах длиной чуть больше двух метров, глубиной полметра и шириной около метра; такие емкости были просты в изготовлении и довольно надежны. Эти малопривлекательные устройства, слишком напоминавшие гробы, вскоре подверглись усовершенствованиям и доработкам. С изобретением гелеполевых скафандров стало возможным помещать людей на долгосрочное Хранение, используя более надежные вместилища, толщина которых едва превосходила толщину кожи или слоя одежды.

Корабль «Спальный состав» (в то время он носил другое имя) первым сообразил, как этим воспользоваться, и начал составлять из людей, полученных на Хранение, небольшие диорамы – иногда на сюжеты произведений старых мастеров, а иногда своего рода комические «живые картины». Человеку, помещенному на Хранение в гелевом скафандре, можно было придать любую естественную позу, а нанесенный на поверхность гелевого поля пигмент неотличимо для человеческих глаз имитировал кожу. Разумеется, корабль вставлял в диораму лишь тех отправлявшихся на Хранение, кто давал на это разрешение, и уважал желания тех, кто не хотел быть выставленным наподобие картины или скульптуры.

В ту пору всесистемник назывался «Спокойная уверенность» и, как и все корабли такого класса, находился под управлением трех Разумов. Дальше версии событий расходились.

Официальная версия гласила, что одному из трех Разумов вздумалось покинуть Культуру, а остальные два после долгих протестов почему-то решили оставить вольнодумцу весь комплекс всесистемника, хотя в таких случаях обычно выделяли корабль поменьше.

Была и другая версия, более правдоподобная и уж точно более интригующая: по обыкновению, Разумы о чем-то поспорили и, против всяких ожиданий, двоим пришлось уступить. Их вышвырнули за борт, посадив в ЭКК, как сажают офицеров в шлюпки после неудачного мятежа. Именно поэтому, по этой версии, контроль над всей «Спокойной уверенностью», вскоре переименованной в «Спальный состав», получил Разум-вольнодумец – не по джентльменскому соглашению, а в результате открытого бунта.

Как бы то ни было, Культура поручила всесистемнику меньшего размера сопровождать «Спальный состав» во всех его странствиях – очевидно, для присмотра за кораблем.

После переименования «Спальный состав», делая вид, что не замечает эскорта, отослал прочь всех остававшихся у него на борту. Почти все корабли к тому времени улетели, остальных вежливо попросили удалиться. Дронов, домашних животных и обслуживающий персонал – как представителей иных цивилизаций, так и людей – высадили на первом же орбиталище; на борту остались только те, кто пребывал на Хранении.

После этого «Спальный состав» отправился на поиски других кораблей (рассчитывая, в частности, найти одного из собратьев), распространив по всей Культуре известие о том, что с удовольствием примет на борт всех желающих, при условии, что эти люди отправятся на Хранение и согласятся стать частью диорам.

Сперва желающих было немного; поведение корабля недвусмысленно указывало на то, что он Эксцентрик, а Эксцентрики славились непредсказуемыми и иногда опасными поступками. Впрочем, смельчаков в Культуре хватало. Те, кто отважился принять странное приглашение, нисколько не пострадали; когда их, в соответствии с заданными параметрами пробуждения, вывели из сна, выяснилось, что с ними не случилось ничего плохого. После этого тонкий ручеек искателей приключений превратился в мощный поток любителей романтики или острых ощущений. «Спальный состав» приобретал все бо́льшую известность. Корабль рассылал голограммы великолепных диорам, изображавших важные исторические события, отдельные битвы и эпизоды широкомасштабных конфликтов. К эксцентричному Эксцентрику стекалось все больше желающих уйти на Хранение и стать на время сна частью произведения искусства, а не лежать в тесном ящике на отведенной им Плите.

Пребывание на борту «Спального состава» в качестве странствующей души вошло в моду; корабль постепенно заполнился немертвецами в скафандрах, диорамы становились все масштабнее, и теперь всесистемник воспроизводил реконструкции грандиозных битв на шестнадцати квадратных километрах, в одном из доков общего назначения.

Аморфия продолжал скользить взором по залитому солнечным светом безмолвному простору поля брани. Аватар не обладал собственной личностью, но Разум «Спального состава» наделил своего представителя подпрограммой с интеллектом чуть мощнее среднечеловеческого, хотя и оставил себе возможность управлять аватаром напрямую и придавать его поведению некоторую рассеянность и сумбурность, – по мнению корабля, это отражало его собственные философские искания и сомнения в доступном человеку объеме.

Итак, почти человеческая подпрограмма оглядывала поле боя, чувствуя некоторую грусть при мысли о том, что диораму, вероятно, придется разобрать. Еще горше были мысли о том, что от живых существ тоже придется избавиться и на борту не останется ни обитателей морских глубин, воздушных высот и атмосферы газового гиганта, ни женщины.

Мысли его обратились к женщине. Даджейль Гэлиан в некотором смысле была первопричиной всего этого, семенем, пустившим ростки всего остального, той единственной, кого корабль жаждал отыскать и душе которой – живой или спящей – он твердо вознамерился предоставить убежище, как только отринул стандарты Культуры. Теперь убежище осквернено, ее придется выгрузить вместе с остальными бродяжками, приблудными скитальцами и россыпями спящих душ. То, что он должен был исполнить, вынуждало его нарушить обещание, некогда данное ей, – а ведь ее жизнь и без того была полна нарушенных обещаний. Разумеется, он загладит свою вину, но для этого придется взять на себя новые обязательства – и, похоже, сдержать прошлые обещания. Что ж, довольно и этого.

В неподвижной диораме что-то мелькнуло; Аморфия взглянул в ту сторону и увидел черную птицу Грависойку, летящую над полем. Еще одно движение. Переступая через поверженных бойцов и обходя застывших на скаку всадников и бегущих солдат, Аморфия прошел между парой весьма убедительных столбов взметнувшегося в воздух грунта (тут разорвалось два пушечных ядра) и пересек небольшой, багряный от крови ручей, после чего оказался в другой части диорамы, где три дрона реактивационной команды парили над пробужденным человеком.

Как правило, люди предпочитали, чтобы их пробуждали дома, в знакомой обстановке и в присутствии друзей, но в последние десятилетия, по мере того как диорамы становились все более впечатляющими, зазвучали необычные просьбы о пробуждении прямо здесь, в гуще событий.

Аморфия опустился на корточки рядом с женщиной, изображавшей поверженного солдата; мундир, обагренный кровью, продырявили пули. Она лежала на спине, моргая на солнечном свету, а над ней вились автономники. Сползший шлем скафандра лежал в траве, будто резиновая маска, обнажив бледное, чуть одутловатое лицо. Бритая голова странным образом придавала старухе сходство с голеньким младенцем.

– Добрый день. – Аморфия взял женщину за руку и осторожно стянул с ее пальцев гелевый слой скафандра, вывернув его наизнанку, как перчатку.

– Кто… – прошептала женщина, сглотнув слюну; глаза у нее слезились.

Сиклейр-Наджаса Креписе Инце Стахаль да’Мапин поступила на Хранение тридцать один год назад в возрасте трехсот восьмидесяти шести лет. Критерий реактивации: весть о появлении очередного Избранного Мессии на планете Ишейс. Она изучала основную религию этого мира и пожелала присутствовать при Возвеличении будущего Спасителя, который должен быть появиться в ближайшие двести лет.

Ее губы искривились от кашля.

– Сколько… – начала она и снова закашлялась.

– Всего тридцать один стандартный год, – сообщил Аморфия.

Женщина недоверчиво прищурилась, потом улыбнулась:

– Недолго.

Несмотря на преклонный возраст, она быстро пришла в себя и уже через несколько минут поднялась и взяла Аморфию за руку. В сопровождении трех дронов оба направились через поле боя к ближайшему краю диорамы и остановились на пригорке, изображавшем Четвертую высоту, – именно оттуда Аморфия недавно обозревал экспозицию. Аватар ощущал далекое, чуть саднящее чувство утраты, вызванное отсутствием женщины в картине. Раньше ее место сразу занял бы другой Принятый на Хранение, но теперь заменить ее было некем – разве что разобрать другую диораму.

Женщина огляделась и покачала головой.

Аморфия догадался, о чем она думает.

– Ужасное зрелище, – произнес он. – Но это последнее грандиозное сражение в истории Кслефьер-Примы, и то, что оно произошло на такой ранней стадии технологического развития, делает честь гуманоидным видам.

– Знаю, – промолвила женщина, обернувшись к Аморфии. – Впечатляющее зрелище. Да уж, вам есть чем гордиться.

II

Исследовательский корабль «Мир – залог изобилия» из клана Звездочетов Пятой флотилии эленчей-зететиков прочесывал малоизученную область Верхнего Листовихря в стандартном режиме случайного поиска. Он и еще семь кораблей клана Звездочетов покинули обиталище под названием Ярус в 4.28.725.500 и семенами рассеялись в недрах Вихря, пожелав друг другу удачи и понимая, что могут никогда больше не увидеться.

Прошел месяц, но корабль пока не обнаружил ничего особенного – лишь не нанесенный на карты космический мусор. Он зарегистрировал также сигнал – вероятно, следствие резонанса в пространственно-временном клубке позади корабля – о том, что за ним следует еще одно судно, однако представители других цивилизаций нередко увязывались за звездолетами эленчей-зететиков.

Эленчи некогда были частью Культуры, однако полторы тысячи лет назад несколько орбиталищ и множество Скал, кораблей, дронов и людей предпочли отклониться от магистральной линии развития. Как правило, Культура пыталась оставаться неизменной, хотя и поощряла стремление менее развитых цивилизаций к изменениям, выступая в роли беспристрастного посредника Вовлеченных – более развитых культур, игроков нынешнего раунда великой галактической партии.

Эленчи желали менять себя, а не других. Они стремились открывать неведомые цивилизации не для того, чтобы изменить их, а чтобы изменяться самим. В идеале любой эленч – Скала, корабль, дрон или человек – при неоднократных встречах с представителями более стабильных цивилизаций (к примеру, той же Культуры) каждый раз должен был являться в совершенно иной ипостаси; предполагалось, что эти изменения служили бы наглядным свидетельством контакта с другими цивилизациями, у которых эленчи заимствовали новые технологии для трансформации своего организма и новые знания для совершенствования своего разума. Поиск всеобъемлющей истины, которую не могла даровать им Культура со своим монософистским подходом, стал для эленчей призванием, миссией, священным долгом.

Как и следовало ожидать, такой подход принес весьма разнообразные результаты; эленчийские флотилии уходили в экспедиции – и не возвращались, либо пропадая навсегда, либо добровольно присоединяясь к другим цивилизациям.

А некогда, в незапамятные времена, это проявилось в чрезвычайно радикальной форме: один из кораблей превратился в ОРАГО – Объединение Роевых Агрессивных Гегемонизирующих Объектов, эгоистичных самовоспроизводящихся организмов, намеренных превращать любую встреченную ими материю в свои копии. Помимо обычного истребления, которое всегда оставалось одним из вариантов, были и другие способы справиться с этой проблемой и постепенно преобразить вышеупомянутые Объекты из Агрессивных в Евангелические, но если такие Объекты особенно упорствовали, люди погибали и способствовали тем самым осуществлению их неприглядных захватнических замыслов.

Сейчас эленчи редко сталкивались с подобными проблемами, но продолжали постоянно меняться. В каком-то смысле принадлежность к эленчам означала – даже в большей мере, чем принадлежность к Культуре, – определенную позицию, а не вхождение в состав четко очерченной группы людей или кораблей. Части эленчийской цивилизации постоянно поглощались и переваривались другими частями или вовсе исчезали, но к эленчам постоянно присоединялись другие индивиды и группы – выходцы как из Культуры, так и из других обществ, гуманоидных и не только; благодаря частой сменяемости разумных существ и производных идей эленчи стали одной из самых быстроразвивающихся Вовлеченных цивилизаций. Однако же, несмотря на все вышесказанное и, вероятно, как раз потому, что речь шла об особом мироощущении, о некоем меме, эленчи развили в себе способность – предположительно унаследованную от материнской цивилизации – сохранять относительную устойчивость среди постоянных перемен.

Они преуспели в обнаружении редкостей, таких как старинные артефакты, новые цивилизации, загадочные реликты Сублимированных, непостижимо древние хранилища изначальных знаний. Находки далеко не всегда интересовали самих эленчей, но часто возбуждали жгучее любопытство у представителей других сообществ, служили их целям, пополняли их информационные и финансовые фонды, особенно тогда, когда к находкам удавалось добраться раньше конкурентов. Таких редких, но чрезвычайно выгодных случаев за несколько столетий накопилось достаточно, и некоторые общества оппортунистического толка, нимало не смущаясь, отправляли свои корабли вслед за эленчами. Поэтому «Мир – залог изобилия» не слишком встревожился, обнаружив за собой хвост.

Два месяца полета, и по-прежнему ничего интересного; газовые облака, пылевые облака, коричневые карлики да пара безжизненных звездных систем. Все эти объекты уже были обнаружены с помощью дистанционного наблюдения и, похоже, за всю историю своего существования не сталкивались с разумными существами.

Даже преследователя больше не было заметно. Если он и вправду существовал, то, вероятно, решил, что в этом полете «Миру – залогу изобилия» не будет сопутствовать удача. Но эленчийский корабль продолжал сканировать окружающее пространство. Пассивные датчики фильтровали естественный спектр в поисках осмысленных сигналов; лучи и импульсы, запущенные в пустоту и в пространственно-временной клубок, зондировали и разведывали космос, улавливая любые отзвуки, анализируя, размышляя, оценивая.

Через семьдесят восемь дней после отлета с Яруса «Мир – залог изобилия» начал маневр, который должен был вывести его к Эспери, красному гиганту, с той стороны, откуда, по данным корабля, еще никто не приближался. В четырнадцати световых месяцах от светила эленчийский корабль обнаружил артефакт.

Артефакт был чуть больше пятидесяти километров в диаметре. Абсолютно черное тело, локальная аномалия, неотличимая на расстоянии от равнозначного объема почти пустого межзвездного пространства. «Мир – залог изобилия» заметил его только потому, что объект ненадолго перекрыл часть далекой галактики, и эленчийский корабль, зная, что такие участки галактик не исчезают и не появляются сами по себе, занялся расследованием.

Похоже, артефакт либо почти не обладал массой, либо вообще был проекцией; он не взаимодействовал с тканью реальности и не оставлял следов на пространственно-временном клубке, который любое скопление материи деформировало своей массой, как камень, брошенный на батут. Артефакт-проекция словно бы парил над клубком, никак с ним не соприкасаясь: случай весьма необычный, требующий дальнейшего исследования. Еще более необычной была некая аномалия в нижней Энергетической Решетке, подстилавшей ткань реального пространства. Прямо под трехмерной формой артефакта имелся участок, где Решетка периодически утрачивала свою повсеместную хаотичность; там проявлялся смутный намек на порядок, как если бы артефакт отбрасывал странную – да что там, невозможную! – тень. Это было еще интереснее.

«Мир – залог изобилия» лег в дрейф у передней части артефакта (если о таковой вообще имело смысл говорить), попытавшись изучить его и одновременно связаться с ним.

Безрезультатно. Сфера с характеристиками абсолютно черного тела, безмассовая и незыблемая, напоминала волдырь на пространственно-временном клубке. Сигналы, посланные кораблем, не достигали никакого объекта, а скользили над невидимым волдырем, словно его там не было, и в неизменном виде продолжали свой путь в космосе позади него – как если бы при попытке снять камень с батута поверхность батута приподнималась и обволакивала камень.

Тогда корабль решил вступить в непосредственный контакт с артефактом, Переместив дронозонд под поверхность объекта, в гиперпространство под поверхностью пространства-времени, чтобы разрезать, рассечь саму ткань клубка, как при путешествиях в гиперпространстве. Дронозонд попытается проникнуть внутрь артефакта; если тот – не более чем проекция, автономник это установит; если там что-то есть, дрона туда либо не пустят, либо пустят. Корабль снарядил эмиссара.

Ситуация выглядела настолько необычной, что «Мир – залог изобилия» всерьез подумывал нарушить эленчийские традиции и отправить сообщение на Ярус или одному из своих коллег. Ближайший корабль клана Звездочетов Пятой флотилии находился в месяце пути и мог бы помочь, если бы «Миру – залогу изобилия» грозила опасность. Однако же звездолет решил не нарушать традиций и промолчать. Решение это носило отпечаток уклончивого прагматизма, ведь по меркам эленчей предполагаемый контакт считался успешным лишь в том случае, когда корабль действовал самостоятельно, не запрашивая сторонней помощи.

Кроме того, это задело бы его честь; эленчийские корабли самодостаточны и оперируют независимо, а не совместными усилиями, подобно кораблям Культуры!

«Мир – залог изобилия» послал дронозонд, оставаясь на связи с ним. Когда зонд пересек горизонт артефакта…

* * *

Записи, к которым имел доступ дрон Сисела Ифелеус 1/2, на этом внезапно обрывались.

Видимо, что-то произошло.

Из всего остального он помнил лишь одно – атаку на «Мир – залог изобилия», невероятно быструю и яростную; дронозонд был захвачен почти мгновенно, корабельные подсистемы сдались на несколько миллисекунд позже, а целостность корабельного Разума нарушилась (по предположениям автономника) менее чем через секунду после того, как дронозонд проник в пространство под артефактом.

Еще через несколько секунд Сисела Ифелеус 1/2 был вовлечен в последнюю отчаянную попытку сообщить Галактике о постигшей корабль беде, а захваченные системы судна изо всех сил старались ему помешать – при необходимости ценой уничтожения автономника. Тем не менее сработала весьма рискованная, тщательно спланированная и давно подготовленная уловка, которая предусматривала участие его близнеца, а также предварительно запрограммированного автономного Переместителя, – хотя не без ущерба для дрона, который из Сиселы Ифелеуса 2/2 стал Сиселой Ифелеусом 1/2 и хранил в себе нечто вроде изуродованных останков Сиселы Ифелеуса 2/2.

Дрон, выражаясь фигурально, прижал ухо к стенке ядра, заключавшей разум его близнеца, и попытался извлечь крупицы смысла из доносившейся оттуда бессвязной белиберды. Это было все равно что слушать яростную ссору в соседней комнате: жуткие, леденящие звуки, вопли, к которым вот-вот прибавится звон разбитого стекла.

Его исходная личность, вероятно, погибла при попытке бегства; вместо своего родного тела он обретался в корпусе близнеца, чей исковерканный, обезображенный умослепок беспомощно неистовствовал в ядре с меткой 2/2.

Дрону, продолжавшему кувыркаться в космосе со скоростью двести восемьдесят километров в секунду, претила мысль о том, что внутри его разума обитает изуродованная, предательская копия его близнеца. Сперва он решил избавиться от этого груза – вышвырнуть ядро в пустоту и сжечь лазером, единственным еще годным оружием, или отключить питание, уморив содержимое ядра с помощью энергетического голода.

Но он не мог себе этого позволить; как и две компоненты высшего уровня, изуродованный близнец-умослепок мог содержать ключи к природе мышления самого артефакта. Близнеца, сердцевину ИИ и фотонное ядро следовало сберечь – они послужили бы уликами, а может, и образцами, позволяющими выработать своего рода противоядие, защищающее от смертоносного воздействия артефакта. Оставался даже шанс на то, что и в исковерканном состоянии умослепок и две высшие компоненты сохранили фрагменты подлинной личности близнеца.

Более того, возможно, Разум корабля потерял управление, но не был подчинен; возможно – как небольшой гарнизон, отступивший от стен крепости, которую больше не в силах оборонять, и укрывшийся в почти неприступной главной башне, – Разум вынужденно отсоединился от всех подсистем и передал командование захватчикам, но сберег свою личность в ядре, устойчивом к внешнему проникновению, подобно тому как сохранилось электронное ядро (где ныне ярились останки близнеца) в сознании дрона, спасшегося бегством.

Эленчийские Разумы и раньше попадали в такие переделки и выживали; несомненно, такое ядро могло погибнуть (но не отключиться само, как ядро автономника, так как располагало внутренним источником энергии), однако даже самый агрессивный захватчик подумал бы десять раз, стоит ли уничтожать источник информации, который рано или поздно окажется в его власти. Лучше было устроить осаду.

Надежда есть всегда, твердил себе дрон; не надо отчаиваться. Согласно имевшимся у него спецификациям, Переместитель, катапультировавший его с обреченного судна, мог зашвырнуть объект, равный по размерам Сиселе Ифелеусу 1/2, почти на световую секунду. Хватит ли этого, чтобы оторваться от преследования? Сенсоры «Мира – залога изобилия» были не в состоянии зафиксировать столь малый объект на таком расстоянии; оставалось лишь надеяться, что и артефакт на это не способен.

Культура называла подобные артефакты Эксцессиями. Термин обрел презрительную окраску, и эленчи старались его избегать, употребляя лишь изредка, между собой. Эксцессия – нечто чрезмерное, чересчур агрессивное, чересчур могучее или излишне склонное к экспансии и прочее. Такие штуки возникали или создавались раз за разом. На нечто подобное всегда рисковали наткнуться отважные искатели приключений.

* * *

Итак, теперь он знал и что произошло, и что содержится в ядре 2/2. Возникал вопрос: как быть?

Нужно было послать весточку в окружающий мир. Корабль доверил ему эту миссию, ставшую целью его жизни в тот миг, когда на судно обрушилась массированная атака.

Но как? Его крохотный варпер уничтожен, как и система экстренной связи и ГП-лазер. Не было устройств, способных работать на сверхсветовых скоростях. Все, что не могло вырваться из пространственно-временного клубка, увязало в тягучей медлительности – дрону не удавалось высвободить из нее ни себя, ни даже сигнал. Он словно бы превратился в быстрое, грациозное насекомое, порывом ветра сметенное в стоячий пруд и, не в силах преодолеть поверхностное натяжение, утратившее всю грацию в отчаянной, безнадежной борьбе с непонятной, вязкой, враждебной средой.

Он снова обследовал второстепенное ядро, где ждали активации механизмы самовосстановления – не его собственные авторемонтные модули, а те, что принадлежали близнецу-перебежчику. Почти наверняка враг подчинил себе и эти системы, так что обращаться к ним, скорее всего, было бесполезно. Однако же соблазн был велик, поскольку существовала ничтожно малая вероятность, что в сумятице схватки они уцелели.

Соблазн… Нет. Так рисковать нельзя, это глупо.

Придется самому сконструировать системы авторемонта. Это возможно, но требует целой вечности – месяца. Для человека – не столь долгий срок; для автономника, даже мыслившего с прискорбно низкой скоростью света на поверхности пространственно-временного клубка, он был подобен нескольким последовательно вынесенным пожизненным приговорам. Месяц – не такой долгий срок, если провести его в ожидании; дроны отлично умели ждать и знали множество способов приятно проводить время или отстраняться от его течения. Но месяц – ужасно долгий срок для концентрации на чем-либо, для выполнения единственного задания.

Этот месяц стал бы лишь первым этапом. Даже в лучшем случае осталось бы много тонкой работы: механизмы авторемонта требуют указаний, наладки, руководства, калибровки, иначе одни займутся уничтожением вместо восстановления, а другие будут копировать то, что требуется удалить. Все равно что выпустить миллионы потенциально раковых клеток в уже поврежденное биотело и пытаться уследить за каждой из них. Не хватало еще уничтожить себя по ошибке или случайно повредить системы, удерживающие искалеченного близнеца, либо изначальные устройства авторемонта. И даже если все получится, процесс отнимет годы.

Безнадежно!

Он все равно запустил подготовку – что оставалось делать? – и погрузился в размышления.

У него имелось еще несколько миллионов частиц антивещества, манипуляторное поле (мощностью где-то между пальцем и рукой, но способное после масштабирования работать на микрометровых длинах и разрезать молекулярные связи: обе эти функции нужны при изготовлении прототипов систем авторемонта), двести сорок одна нанобоеголовка миллиметровой длины, также с антивеществом, небольшой Отражатель и лазер почти с полным зарядом. И наконец, оставался наперсток с кашицей – биохимическим мозговым субстратом, последней надеждой…

…который больше не способен мыслить – но вдохновляет на размышления.

Что ж, и унылая слизь кое на что сгодится. Сисела Ифелеус 1/2 взялся сооружать импровизированную реакционную камеру с экранированием, параллельно прикидывая, как лучше всего смешать антиматерию с клеточной слизью для получения максимальной реакционной массы тяги, как направить результирующий факел в ту сторону, где этот выхлоп привлек бы наименьшее внимание.

Ускориться в межзвездном пространстве с помощью никудышного мозга – в этом что-то есть. Запустив эти программы, дрон вернулся к проблеме создания авторемонтного устройства, предварительно издав эквивалент тяжелого вздоха – так сказать, сбросив пиджак и закатав рукава.

И тут вокруг него – и сквозь него – прокатилось волновое возмущение пространственно-временного клубка; резкая, намеренно вызванная рябь пространства-времени.

Автономник на целую наносекунду перестал мыслить.

Такие волны довольно редки. Некоторые вызваны естественными причинами, к примеру коллапсом звездного ядра. Однако эта волна была сжатой, туго свернутой – не то что громадные, широкие валы, возникающие, когда звезду поглощает черная дыра.

Волна не естественная, а искусственная. Ее кто-то послал. Это сигнал. Или прощупывание.

Дрон Сисела Ифелеус 1/2 беспомощно ощутил, как его тело, весом в несколько килограммов, предательски резонирует и порождает эхо-сигнал, который распространяется по радиусу кругового возмущения внутри клубка и возвращается к источнику импульса.

Он испытывал… не отчаяние, нет. Нечто вроде тошноты.

Он ждал.

Реакция последовала скоро: тонкие, аккуратные, прощупывающие мазерные нити, пучки энергии, сходящиеся почти в бесконечности, чуть в стороне от места, где, по прикидкам автономника, находился артефакт – в трехстах тысячах километров…

Дрон попытался заэкранироваться, но ему не позволили. Он начал отключать системы, предположительно поврежденные атакой мазерного сигнала, хотя луч казался не слишком сложным. Потом луч внезапно пропал.

Дрон огляделся. Ничего. Однако, сканируя холодные, темные глубины космоса вокруг себя, он ощущал, как едва заметно содрогается поверхность пространства-времени. Что-то приближалось.

Далекая вибрация медленно усиливалась.

…Насекомое, пойманное поверхностным натяжением пруда, снова замерло, но вода уже задрожала, и то, что двигалось – либо скользя по поверхности воды, либо поднимаясь из глубин, – понемногу приближалось к беспомощной добыче.

III

Вагончик скользил по одному из монорельсов, проложенных между сверхпроводящих катушек под крышей обиталища. Через скошенные окна Генар-Хофен смотрел вниз, на окутанную облаками местность.

По меркам Культуры обиталище Божья Дыра было недостаточно велико, чтобы называться полноценным орбиталищем, и к тому же представляло собой замкнутое пространство; тем не менее вот уже почти тысячу лет оно было крупным аванпостом Хамов в той области космоса, которую большинство цивилизаций называли Папоротниковым Черешком. Обиталище представляло собой трубу диаметром в десять и длиной в две тысячи двести километров, свернутую кольцом и оснащенную сверхпроводящими катушками и электромагнитными волноводами, проложенными по внешнему ободу. Источником энергии служила крутившаяся с большой скоростью крошечная черная дыра, расположенная там, где у колеса находится ступица. Разделенное на круглые секции жилое пространство имело форму дутой шины, надетой на внешний обод, а вместо выступов и выемок протектора были многочисленные портальные галереи и доки, куда прибывали и откуда отправлялись в полет корабли Хамов и десятка других цивилизаций.

Весь комплекс медленно вращался по вытянутой дальней орбите вокруг непримечательного коричневого карлика, слишком маленького для полноценной звезды и не имевшего других спутников, – зато ему выпала честь оказаться в месте, откуда Хамы могли укреплять и расширять свою сферу влияния.

Монорельсовый вагончик мчался к широкой стене, высившейся впереди. Рельс исчезал в небольшой круглой двери, которая, пропуская вагончик, разжалась, наподобие сфинктера, и сомкнулась опять. Вагончик оказался в коротком полутемном туннеле, потом миновал еще одну дверь и выскочил в туманное пространство, дальний край которого терялся в мареве облаков.

Внутренняя секция обиталища Божья Дыра была разделена примерно на сорок индивидуальных отсеков, по большей части пронизанных решетчатыми опорами, балками и трубами – они придавали конструкции дополнительную прочность, но в основном служили для крепления гнездовий, главного элемента Хамской архитектуры. Почти в каждой секции обиталища имелись открытые просторные отсеки, где в слоях облаков мелькали редкие гнездовья и разнообразная флора и фауна. Эти отсеки воспроизводили природные условия, привычные для Хамов, предпочитавших планеты и луны с метановой атмосферой; именно в этих отсеках, служивших охотничьими заказниками, Хамы предавались своему любимому занятию – охоте. Над одним из таких отсеков и проезжал сейчас монорельсовый вагончик. Генар-Хофен снова посмотрел вниз, но охотников не увидел.

Заказники занимали почти пятую часть обиталища; с суровыми требованиям реальности Хамам пришлось смириться, однако, будь их воля, под охотничьи угодья отвели бы половину жизненного пространства, но и тогда считали бы, что проявляют завидную сдержанность и во многом себе отказывают.

Генар-Хофен снова задумался над соотношением между жаждой развлечений и необходимостью совершенствовать полезные навыки, которого требовалось достичь любой развитой цивилизации, желающей принять участие в великой галактической игре. По стандартным критериям Культуры безудержное увлечение охотой не позволяло Хамам стать полноценными, перспективными и ответственными космопроходцами. Разумеется, представителям Культуры хватало мудрости, чтобы сознавать неизбежный субъективизм таких оценок; к тому же чем больше сил и времени Хамы уделяли охотничьим подвигам и развеселым пирушкам, тем меньше сил и времени у них оставалось, чтобы пакостить в подчиненной им области Галактики.

Однако же именно любовь Хамов к охоте и развлечениям делала их Хамами. Излюбленная ими разновидность охоты требовала тесного сотрудничества и сложных манипуляций в трех измерениях, что стимулировало интеллект – тот самый интеллект (хотя и не только он), который выводит разумные виды в космос. У каждой расы есть свой рецепт успеха, свое соотношение между здравым смыслом, изобретательностью, взаимовыручкой и агрессией; если бы Культура попыталась умерить пристрастие Хамов к охоте, то они стали бы менее сообразительными и любопытными. Любая игра не только развлекает ребенка, но одновременно и готовит его к взрослой жизни. Игра – дело серьезное.

В заказнике по-прежнему не было ни охотников, ни зверей, лишь парящие в облаках тонкие растительные островки и вертикальные стебли. Несомненно, в складках газовых мешков местной растительности прятались зверьки поменьше, добыча тех, на кого охотились Хамы, но с такого расстояния их не было видно, да и туманная дымка мешала.

Генар-Хофен откинулся назад. Сидений в вагоне, не приспособленном для людей, не было, но в гелевом скафандре Генар-Хофен чувствовал себя как в кресле. Как обычно, он надел жилет и поясную кобуру. У ног стояла скафогелевая сумка со всем необходимым. Генар-Хофен посмотрел на нее, небрежно пнул – не слишком вместительная штука для полета протяженностью шесть тысяч световых лет.

– Вот ублюдки, – нарушил молчание модуль.

– Ты чего? – спросил Генар-Хофен.

– Вечно затягивают все до последнего, – мрачно сказал модуль. – Представляешь, переговоры о фрахте кораблей только-только закончились! Тебе через десять минут улетать, а этим уродам хоть бы хны.

– О фрахте кораблей, во множественном числе? – уточнил он.

– Во множественном числе, – подтвердил модуль. – От нас требуют зафрахтовать не одно, а целых три нелепых корыта. Между прочим, я без труда помещусь в любое, но они уперлись и настаивают на трех, представляешь? По их меркам это чуть ли не эскадра!

– Может, им деньги нужны.

– Безусловно, тебя забавляет, что ты стал источником обогащения Хамов, однако позволь напомнить, что повсюду, где это существенно, деньги – эффективный инструмент власти, влияния и воздействия.

– Эффективный инструмент, говоришь… – пробормотал Генар-Хофен. – Ты сам до этого додумался, Скопелль-Афранки?

– Дело в том, что всякий раз, снабжая Хамов денежными средствами, мы фактически поощряем их экспансию. Это безнравственно.

– А с какой стати мы их научили обиталища строить? Это посущественнее расчетов по игорным долгам.

– Это другое. Мы поделились с ними нашей технологией, потому что они уже захватили кучу планет, а к построенным нами орбиталищам доверия не питали. А сейчас речь идет не о твоих игорных долгах, хоть они и чудовищны, и не о твоей странной привычке постоянно давать взятки больше запрошенного, а о двухмесячном фрахте трех Хамских крейсеров класса «Новая» со всей командой.

Генар-Хофен едва не расхохотался во все горло:

– Ну ведь ОО не с твоих счетов эти деньги снимает?

– Нет, конечно. Но я мыслю шире.

– А при чем здесь я?! – запротестовал Генар-Хофен. – Я же не виноват, что это самый быстрый способ доставить меня туда, где я нужен ОО.

– Мог бы отказаться.

– Мог бы, но не стал. Ты бы мне плешь проел из-за того, что я презрел свой долг перед Культурой.

– Именно это тебя и остановило, – съязвил Скопелль-Афранки.

Монорельсовый вагончик начал сбрасывать скорость, и модуль с преувеличенно громким щелчком прервал разговор.

«Вот мудак», – подумал Генар-Хофен.

Вагончик миновал еще пару стен внутри обиталища и выкатился в загроможденную промзону, где из тумана выступали остовы недавно заложенных Хамских кораблей, будто коллекция жутких скелетов с чужеродными сочленениями позвонков и ребер или нелепые фигурные украшения сложной системы опорных колонн и контрфорсов самого обиталища. Монорельсовый вагончик медленно въехал в решетчатый цилиндр, ведущий к одному из структурных элементов, остановился, а потом резко ухнул вниз – почти что в свободном падении.

Вагончик завибрировал. Вернее, задребезжал. Генар-Хофен вырос на орбиталище Культуры, где шум издавал только спортивный транспорт или самодельный, построенный для развлечения. Обычные транспортные средства были бесшумными, разве что иногда спрашивали пассажиров, на каком этаже остановиться или какую ароматическую отдушку распространить в кабине.

Вагончик провалился сквозь пол и оказался в огромном ангаре, где над окутанными туманом переплетениями стройных балок выступали высокие шипастые башенки вертикальных структур строящегося судна. Мимо пронеслись борта, топорщившиеся острыми выступами и режущими лопастями.

– Ай-й-я! – восторженно заверещал скафандр, разделявший любовь Хамов к свободному падению.

– Рад, что тебе нравится, – подумал Генар-Хофен.

– Не забывай, если эта хрень сейчас разобьется, от множественных переломов тебя не спасу даже я, – сообщил скафандр.

– Не можешь сказать ничего толкового – заткнись нафиг, – ответил он.

Вагончик пролетел сквозь переборку следующего уровня и попал в очередной туманный ангар, где зазубренными небоскребами вздымались почти готовые корабли Хамов. У самого пола ангара вагончик, раскачиваясь и дребезжа, затормозил. Скафандр поддержал Генар-Хофена, сомкнувшись вокруг него, но от неприятных избыточных перегрузок живот все равно скрутило. Вагончик прошел через пару воздушных шлюзов, с лязгом проехал по темному туннелю и остановился на краю внутренней стороны обиталища.

За пологим изгибом крошечного мирка виднелись ряды доков, подобные грудной клетке огромного зверя; несмотря на яркое освещение, во мраке можно было разглядеть редкие звезды. Примерно в половине доков стояли корабли Хамов и других рас. Всех их затмевали три колоссальных черных звездолета, каждый длиной около двух километров; похоже, их создатели вдохновлялись образом древней авиабомбы, летящей к цели, а для пущей красоты приварили к бортам подобия старинных мечей, сабель, ятаганов и кинжалов. Корабли были пришвартованы в доках за несколько километров отсюда; вагончик развернулся и устремился к ним.

– Вот они, славные корабли «Лихой рубака II», «Грозное копье» и «Карающий клинок», – возвестил скафандр, когда вагончик снова стал сбрасывать скорость и черные пузатые громады кораблей закрыли собой звезды.

– Рад знакомству, – подумал Генар-Хофен, подняв сумку.

Он осматривал корпуса трех боевых кораблей, надеясь заметить следы былых сражений. Отметины обнаружились на корабле посредине: вдоль борта, по устрашающим шипам и выступам тянулась тонкая сетка искривленных полос, светлеющая на темно-сером и черном фоне бортов. Даже Генар-Хофен, которого оружие мало интересовало, понял, что по поверхности скользнул плазменный заряд. Вдобавок звездолет посредине и бок ближайшего к вагончику корабля покрывали смазанные серые круги, вроде застарелых синяков, а четкие прямые линии на корпусе третьего говорили о применении еще какого-то оружия.

Разумеется, корабли Хамов, как и корабли любой развитой цивилизации, располагали системами самовосстановления, отметины на них были не толще слоя краски, и боеспособность от этого никак не страдала. Боевые шрамы Хамы полагали отличительными знаками доблести, украшающими храбрецов и их корабли, поэтому механизмы авторемонта программировали на легкую недоделку, чтобы по праву заслуженная слава военного флота оставалась на всеобщем обозрении.

Вагончик затормозил близ корабля посредине, в чаще исполинских труб и спиральных обмоток, уходивших в недра боевого судна. Снаружи донеслись глухие удары, чавканье и шипение – системы вагончика проводили проверку. Спустя несколько минут герметизирующее устройство исторгло струю пара, дверца вагончика откинулась наружу, уйдя вверх. За ней открывался шлюзовой коридор, где по стойке смирно выстроился почетный караул Хамов. Разумеется, честь они отдавали не Генар-Хофену, а Пятерику и еще одному Хаму, в капитанском мундире. Оба офицера, приподнявшись в воздух на щупальцах и размахивая ластами, направились к гостю.

– А вот и он! – вскричал Пятерик. – Генар-Хофен! Знакомься: Потомственный Барабанщик Шестой из племени Меченосцев, командир боевого крейсера «Карающий клинок». Ну что, человек, готов прокатиться?

– А то! – сказал Генар-Хофен и ступил из вагончика в шлюз.

IV

Ульвер Сейк недавно исполнилось двадцать два; вундеркиндом она слыла с трех лет, а студенты всех пяти курсов единогласно называли ее самой сексапильной девушкой университета; на Фаговой Скале она разбила больше сердец, чем ее легендарная прапрапрабабушка. И вот сейчас дрон Чурт Лайн бесцеремонно уволок ее с выпускного бала.

– Чурт! – возмутилась она, сжав в кулачки руки, обтянутые длинными черными перчатками, и, наклонив голову вперед, пристукнула высокими каблуками по замысловатому паркету-маркетри. – Да как ты смеешь?! Ты хоть видел, с каким я очаровашкой танцевала? Он невероятно прекрасен! А ты меня от него нагло оторвал!!!

Дрон, спешивший следом, обогнул ее, распахнул древние, без автоматики, входные двери вестибюля и своим корпусом размером с чемоданчик задел пышный кринолин бального платья.

– Ульвер, прошу прощения, – заявил автономник. – Умоляю, поторопись.

– Ты мне все платье измял, – сказала она.

– Извини.

– Он прекрасен, – с напором повторила Ульвер Сейк, шагая по вымощенному каменными плитами коридору между картинами и растениями в кадках; дрон парил перед ней, направляясь к входу в капсульный туннель.

– Я тебе верю, – отозвалась машина.

– Ему мои ноги понравились! – Ульвер оглядела юбку, укороченную спереди и выставлявшую напоказ длинные ноги в непроглядно-черных чулках и фиолетовых, в тон наряду, туфельках; шлейф декольтированного платья рывками змеился по каменным плитам.

– Ноги у тебя очень красивые, – согласился автономник, велев панели управления капсулы поторопиться.

– Еще бы! – воскликнула она и раздраженно тряхнула головой. – А он великолепен!

– Верю.

Вдруг она остановилась, порывисто обернулась, нетвердо стоя на ногах, и заявила:

– Я возвращаюсь.

– Куда?! – Чурт Лайн, метнувшись к ней, преградил дорогу; они едва не столкнулись. – Ульвер! – гневно произнес автономник; его аура сверкнула белым. – Хватит уже!

– Отстань. Он великолепен. Он мой. Он меня достоин. Прочь с дороги!

Дрон не сдвинулся с места. Ульвер забарабанила кулаками по его лицевой панели, споткнулась, икнула.

– Ульвер, Ульвер, – укоризненно проговорил дрон, осторожно придержав ее руки своими полями.

Она наклонила голову вперед и сурово свела брови, глядя на переднюю сенсорную полоску дрона.

– Ульвер, прошу тебя, – сказал автономник, – Пожалуйста, выслушай меня. Это…

– Да в чем дело-то?! – простонала она.

– Я же тебе говорил. Ты должна кое-что увидеть. Сигнал пришел.

– А тут нельзя показать? – Она оглядела вестибюль: мягко подсвеченные портреты, перистые листья, ползучие стебли и зонтики растений в кадках. – Тут же нет ни души!

– Нет, нельзя, – сказал Чурт Лайн почти раздраженно. – Ульвер, послушай. Это важно. Прошу тебя. Ты хочешь работать в Контакте?

– Предположим, – вздохнула она и страдальчески закатила глаза. – Работать в Контакте, путешествовать, исследовать новые…

– Так вот, считай, тебя туда приглашают, – сказал автономник, выпуская ее руки.

Она склонила к нему голову. Среди искусно уложенных черных кудрей блестели крошечные, наполненные гелием шарики золота, платины и изумруда. Волосы, похожие на разнаряженную грозовую тучу, коснулись передка машины.

– А этого юношу мне исследовать позволят? – с напускной серьезностью осведомилась она.

– Вот если все сделаешь как надо, то Контакт пришлет тебе целый корабль красавцев. Прошу тебя, не уходи.

Ульвер презрительно фыркнула и, приподнявшись на цыпочки, поглядела поверх автономника в сторону бального зала, где звучала все та же танцевальная мелодия.

– Мне не любые красавцы нужны, а именно этот.

Дрон снова взял ее руки в свои поля, придав ауре желто-зеленый оттенок спокойного дружелюбия, и произнес:

– Милая моя, я тебе сейчас чистую правду скажу. Во-первых, у тебя будет еще множество прекрасных молодых кавалеров. Во-вторых, это твой лучший шанс вступить в Контакт или даже в Особые Обстоятельства, и при этом они сочтут себя твоими должниками. Ясно тебе? Отличный шанс, деточка.

– Не называй меня деточкой! – презрительно бросила она.

Дрон Чурт Лайн был другом семейства Сейк почти тысячу лет, а отдельные части его личности восходили к программам домпьютера девятитысячелетней давности. Не в его привычках было открыто напоминать о своем возрасте и указывать, что в сравнении с ним Ульвер всего лишь бабочка-однодневка, но при необходимости он без стеснения этим пользовался.

Ульвер прищурилась и внимательно оглядела машину:

– Мне не послышалось? Особые Обстоятельства, говоришь?

– Да.

Ульвер отступила на шаг.

– Гм… – сказала она, задумчиво сведя брови.

За ее спиной раздался звон, и двери капсульного туннеля отворились. Ульвер повернулась и пошла к туннелю.

– Ну где ты там застрял?! – бросила она через плечо. – Вперед!

* * *

Фаговая Скала странствовала по Галактике почти девять тысяч лет, что делало ее одним из древнейших элементов Культуры. Сперва она была астероидом трехкилометровой длины внутри планетной системы – одной из первых, исследованных существами, которые позднее стали частью Культуры. Там велась добыча металлов, минералов и драгоценных камней, а впоследствии, когда огромные внутренние полости были загерметизированы и наполнены воздухом, астероид раскрутили для создания искусственной силы тяжести и превратили в обиталище, вращающееся вокруг этого солнца.

Позднее новые технологии и политические обстоятельства сделали желательным перемещение Скалы за пределы системы. Ее оснастили ионными и ядерно-паровыми ракетными двигателями, после чего разогнали и вывели в межзвездное пространство. С оглядкой на те же политические обстоятельства обиталище снабдили мощными сигнальными лазерами и пусковыми установками с частичным наведением на цель, которые могли использоваться и как электромагнитные рельсовые пушки. Несколько лет спустя обиталище, несколько покореженное, но уцелевшее и наконец признанное своими обитателями разумным существом, одним из первых среди космических существ провозгласило себя частью новой панцивилизационной и панвидовой группы – Культуры.

Долгие годы, десятилетия, века и тысячелетия Фаг странствовал по Галактике от системы к системе. Сначала он сосредоточился на торговле и производстве, а затем занялся образовательными и культурными проектами – технологический прогресс позволил Культуре равномерно распределять производственные мощности, выпускать почти что угодно почти где угодно, и объемы торговли свелись к минимуму.

Фаговую Скалу ныне относили к особой категории артефактов Культуры – не мир и не корабль, а нечто среднее. Для удовлетворения потребностей растущего населения скала разрасталась за счет внутрисистемного и межзвездного мусора; обломки металла, астероидов, льда и спрессованной пыли наслаивались на выщербленную, изъязвленную выбоинами поверхность – притягивались, поглощались, преображались; прошла всего тысяча лет с тех пор, как астероид из рудника стал обиталищем, но исходный Разум его бы уже не узнал. Длина астероида составляла не три километра, а тридцать, и лишь передняя часть первоначальной скалы выглядывала из скопления гор, усеянных оборудованием, пузатыми ангарами, похожими на воздушные шары, и круглыми терминалами для транзитных путешественников. Теперь скала походила на неправильный конус.

Скорость аккреции постепенно уменьшилась, и к настоящему времени длина Фаговой Скалы достигла всего семидесяти километров, а население – ста пятидесяти миллионов. Она напоминала скопление зазубренных камней, гладкой гальки и отшлифованных раковин, собранных на пляже и сцементированных воедино, или наскоро сооруженный курган, на склонах которого раскинулась музейная экспозиция, посвященная истории технического развития Культуры; тут были пусковые площадки, радарные шахты, взлетно-посадочные полосы, локаторные комплексы, тарелки телескопов, пилоны электромагнитных пушек, кратерообразные ракетные сопла, двустворчатые двери ангаров, диафрагмы, а также впечатляющая коллекция куполов всех форм и размеров – то в полной сохранности, то полуразобранных или просто обвалившихся.

По мере роста размеров и населения увеличивалась и максимальная скорость Фаговой Скалы. Она обзаводилась все более эффективными и мощными двигателями, пока не обрела способность перемещаться с приличной быстротой, либо нарушая ткань пространства-времени, либо прокладывая свой путь в гиперпространстве над собой или под собой с помощью самонаведенной сингулярности.

Предки Ульвер Сейк принадлежали к числу основателей колонии, пятьдесят четыре их поколения проживали на Фаге, а имена двоих упоминались во всех сводных историях Культуры, даже однотомных. Кроме них, в роду Ульвер были и те, кто, согласно моде той или иной эпохи, носил физическое обличье птиц, рыб, дирижаблей, змей, устойчивых облаков дыма или одушевленных кустов.

Потом на эти причуды стали смотреть косо, и жители Скалы в течение последней тысячи лет постепенно вернулись к человеческому облику – разумеется, выбирая самые привлекательные его черты. Впрочем, этот облик отчасти зависел – по крайней мере, поначалу – от превратностей генетического наследия, и Ульвер гордилась тем, что никогда не подвергала свое тело искусственным изменениям (кроме нейрокружева, но оно в счет не шло). Только смельчак или безумец, будь то человек или механизм, мог заявить Ульвер Сейк, что общепринятое человеческое обличье недостаточно прекрасно и восхитительно и оставляет желать лучшего, в частности если речь идет о человеческой особи женского пола, и более того – если ее зовут Ульвер Сейк.

* * *

Ульвер оглядела помещение – полукруглое, довольно просторное, формой напоминавшее аудиторию или лекционный зал с наклонным полом. Ступени и скамьи зала были заставлены столами и оборудованием сложной конструкции. На дальней стене висел огромный экран.

Они прошли по длинному туннелю, которого Ульвер никогда прежде не видела, миновали несколько толстых зеркальных дверей – те поворачивались при их приближении и возвращались на место, стоило им пройти. Ульвер, любуясь своим отражением и роскошным фиолетовым платьем, горделиво приосанилась.

Когда последняя дверь вернулась на место, в зале вспыхнул яркий свет, и стало заметно, что вокруг очень пыльно. Автономник метнулся в сторону и завис над одним из столов.

Ульвер, удивленно озираясь, чихнула.

– Будь здорова.

– Спасибо. Чурт, а где это мы?

– В Аварийном Центре управления Фаговой Скалой, – ответил дрон.

Стол под ним засветился в нескольких местах, над столешницей появились световые квадраты и прямоугольники. Ульвер Сейк подошла поближе, чтобы лучше разглядеть яркие картинки.

– А я про него не знала, – сказала она и провела пальцем в черной перчатке по поверхности стола.

Прямоугольники и квадраты сменились, стол что-то зачирикал. Чурт Лайн укоризненно шикнул на Ульвер и отвел ее руку, а его аура полыхнула белым. Девушка возмущенно уставилась на автономника, взглянула на палец, испачканный серой пылью, и вытерла его о корпус дрона.

Чурт Лайн мог бы затянуть эту часть корпуса полем, на котором никакая пыль не удержалась бы, но сейчас невозмутимо продолжал парить над столиком, управляя быстро меняющимися табло. Ульвер раздосадованно скрестила руки в черных перчатках.

Световые табло возникали одно за другим, непрерывно сменяя друг друга; по ним скользили цифры и символы. Затем все исчезло.

– Отлично. – Дрон выдвинул из корпуса небесно-голубое манипуляторное поле, ухватил им литой металлический стул и придвинул его под колени Ульвер так резко, что ей пришлось плюхнуться на сиденье.

– Эй! – Ульвер, расправив кринолин, негодующе воззрилась на дрона.

Тот по-прежнему невозмутимо произнес:

– Что ж, приступим.

Неожиданно над столом возник квадрат коричневого дымчатого стекла. Ульвер попыталась отыскать в нем свое отражение.

– Ты готова? – спросил дрон.

– Угу, – протянула она.

– Ульвер, дитя мое… – начал дрон серьезным, веками отработанным тоном, потом повернулся в воздухе и оказался прямо перед девушкой.

– Ну что? – спросила та, закатив глаза.

– Ульвер, я понимаю, что ты…

– Да, я выпила, но соображаю хорошо.

– Верю. И все же я должен убедиться, что ты осознанно принимаешь это решение. То, что я сейчас покажу, изменит всю твою жизнь.

Ульвер, вздохнув, оперлась о стол локтем, затянутым в длинную перчатку, обхватила ладонью подбородок и процедила:

– Самонадеянные юнцы часто обещают мне нечто подобное, но всякий раз это оказывается либо разочарованием, либо шуткой дурного толка.

– Это не тот случай. Пойми, Особые Обстоятельства заинтересуются тобой просто потому, что ты это увидишь. Так что тебя не оставят в покое, даже если не примут в Контакт или ты передумаешь туда поступать. Вполне возможно, что из-за того, что́ ты сейчас увидишь, за тобой будут наблюдать всю жизнь. Да, я чересчур драматизирую, но, как бы то ни было, мне очень хочется, чтобы, прежде чем в это ввязаться, ты в полной мере уяснила все возможные последствия.

– Ага, мне тоже. – Она зевнула. – Давай начнем.

– Ты поняла, что я тебе сказал?

– Да поняла я, поняла! – воскликнула она, всплеснув руками. – Давай уже.

– И еще одно…

– Ну что еще?! – застонала она.

– Ты согласишься отправиться в далекое путешествие под видом другого человека и… вероятно, оказать посильную помощь в похищении гражданина Культуры?

– Чего-о? – Она сморщила нос и смешливо фыркнула.

– Значит, нет, – сказал дрон. – Я предполагал, что ты не согласишься, но должен был спросить. Что ж, в таком случае я приступаю к показу, – с облегчением произнес он.

Ульвер оперлась на столешницу руками в перчатках, опустила на них подбородок и посмотрела на дрона несколько протрезвевшим взглядом:

– Чурт, а в чем вообще дело?

– Увидишь, – ответил дрон, отлетев от экрана. – Готова?

– Еще немного – и усну.

– Отлично. Внимание!

– Есть, командир, – сказала она, прищурившись.

– Смотри!

Она откинулась в кресле, сложив руки.

На экране возникли слова:

(Идет текстоперевод затруднительных для понимания терминов/акронимов, неясные места взяты в фигурные скобки {}.)

(Лог-файл получен на Фаговой Скале):

∞

1) [широкополосная трансляция по сети, MЧ {стандартный нонарный марейн}, получено в 4.28.855.0065+]:

– А что означает нонарный?

– Девятеричный. Обычный марейн. Ты же его в детском саду учила! Сетка три на три.

– А-а.

Текст прокручивался дальше:

*!c11505.* {перевод: (* = широкополосная трансляция), (! = предупреждение), далее следует номер сектора Галактики, в целом все является сжатым сигналом тревоги стандартного формата.}

∞

2) [качающийся пучок, M1, {базовый язык общения интрагалактических кораблей Культуры} получено в 4.28.855.0079-]:

ЗАУР. {перевод: Значительная Аномалия Уровня Развития}.

c2314992+52 {перевод: галактические координаты четвертого уровня точности}.

{от} ФП {перевод: (экспедиционный корабль Контакта) «Фортуна переменчива»} в 4.28.855.*

– А можно убрать эти строчки с символами? – попросила Ульвер. – Они ведь мне ничего ценного не сообщают.

– Да, пожалуй. Вот.

(Команда: «текстоперевод», длинная цифровая последовательность опускается при пяти и более знаках, помечено: ●)

∞

3) [качающийся пучок, M2 {стандартные обозначения секции Контакта}, маршр., получено в ●]:

∞

ЭКК «Фортуна переменчива» → {адресату} всесистемник «Этический градиент» и по запросу.

Значительная аномалия уровня развития. {перевод: галактические координаты восьмого уровня точности} в ● {перевод: галактические координаты восьмого уровня точности}.

∞

4) [узкий луч, M16 {высокоуровневая кодовая последовательность секции Особых Обстоятельств}, маршр., получено в ●]:

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент» и далее по необходимости.

Аномалия уровня развития, предварительная оценка – ТЭ {перевод: технологически эквивалентна}, потенциально опасна, обнаружена в ●.

Мой статус: безопасн., пятый уровень, перехожу на шестой. {перевод: уровни профилактической системы безопасности Разума Контакта}.

Принимаю все меры, предусмотренные для экстремальной ситуации.

∞

5) [широкополосная трансляция по сети, MЧ, получено в ●]:

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент» и *широкополосная трансляция*

Относительно 3 предш. компаков {перевод: коммуникационных пакетов} и широкополосных сообщений

[ссылки 1–3 выше].

Отставить панику.

Я ошибся.

Это сторожевой корабль скапсилиан.

Погорячился.

Простите.

Немедленно рассылаю полный отчет с кодом крайнего смущения.

ЛПЧН. ВПП. ВСД. {перевод: ЛПЧН. ВПП. ВСД = Лучше Перебдеть, Чем Недобдеть. В Полном Порядке. Возвращаюсь к Своим Делам. (Сигнальные коды, принятые в общении между экспедиционным кораблем Контакта «Фортуна переменчива», класс «Нагорье», и всесистемником «Этический градиент»)}

∞

(Конец лог-файла).

– И это всё? – вскричала она, уставившись на дрона. – Да я ничего более занудного…

– Нет-нет! Взгляни!

Она обернулась. Текст продолжал ползти по экрану.

∞

[Запрос с Фаговой Скалы. Доступ на предварительно согласованный уровень секретности разрешен.

[Лог-файл разблокирован и реактивирован.]

∞

(Функция записи текстоперевода отключена.)

∞

Возобновление лог-файла:

∞

…6) [узкий луч, с повторением, M32 ООЧСН {перевод: наивысший уровень шифрования Особых Обстоятельств, чрезвычайная служебная необходимость}, маршр., записанная копия 4, получено в ●, готовность к прочтению:

[×].

Читается в командном центре Фаговой Скалы в ● системой текстоперевода (опознана архаичная версия 891.4, не обладает разумным сознанием). Примеч.: функция записи текстоперевода отключена до конца просмотра документа.]

(допуск)

и

Фаг-Квинс-Броатса Ульвер Хальсе Сейк дам Ифетра

(допуск)

и

Эскарузе Чурт Лайн Би-Хандрахен Ксатиль Трехеберисс

(допуск)

Распознавание документа разумным существом зафиксировано.

Проверка по пунктам:

[×]

[×]

Спасибо. Идет обработка:]

Внимание. Настоящий документ представлен исключительно в экранной, текстовой, динамически прокручиваемой, предназначенной для дискретно-ассимилятивного восприятия форме. Запрещается вокализировать, глифировать, диаглифировать, копировать, записывать или передавать его с помощью существующих стандартных носителей информации. Любая направленная на это попытка будет зафиксирована должным образом. Пожалуйста, укажите скорость чтения:

[станд. человеч.]

Внимание. Применены меры безопасности ОО уровня M32. См. след. стр. об определениях, прецедентах, предостережениях, санкциях и наказаниях. Настоятельно рекомендуется ознакомиться с этими положениями в том случае, если вы еще не озна…

[переход на ручное управление]

[Знакомство с положениями отменено.]

– Не смей! – вскрикнул Чурт Лайн.

Ульвер уже заметила на панели кнопку, отменявшую чтение, нажала ее и прошипела, кивнув на экран:

– Ш-ш-ш! Ты самое важное пропускаешь!

Начало чтения копии документа ОО ●. В 4+:

ЭКК «Фортуна переменчива» → всесистемник «Этический градиент», и только по особому согласованию с ОО.

В ● замечена Эксцессия.

Официальный уровень тревоги по всем кораблям: 0 [(временный карантин) – текстовое примечание всесистемника «Мудрость в молчании» добавлено в ●.)]

Эксцессия.

Подтверждена беспрецедентность. Тип K7. Истинный класс не поддается оценке. Статус: активна, в сознании, контактофильна, неинвазивна КНС {перевод: как ни старайся}. Локстатотн {перевод: локальный статус относительно} Эспери (звезда).

Первая ПК {перевод: попытка контакта} (с его стороны, после едва не случившегося контакта через мой первичный сканер в ● ) в ●, M1-а16 на общегале II (узк. луч, тип 2А). ПКП {перевод: приглашение к приближению} и экв. рукопожатия: согласно протоколу, принято в 0.7 Г {перевод: 0.7 светового года}. Сигнал предположительно скопирован объектом из коммлуча {перевод: коммуникационного луча} ЭЗ {перевод: эленчей-зететиков}/Иальсер второй эры. Контактный вызов подписан «Я». Других сигналов не зарегистрировано.

Мои дальнейшие действия: продолжая двигаться с прежней скоростью тем же курсом, снял сцепление {?} с первичного сканера, имитируя подход на расстояние 50 %-но ближе истинного, начал полное пассивное ГП {перевод: гиперпространственное}-сканирование (синхр./старт лог-файл, см. выше), направил буферизованное проформа-сообщение с подтверждением о получении сигнала на общегале II, вывел следящий сканер на 19 % мощности и 300 % расходимости луча для контакта в точку –25 % отката первичного сканера, инициировал 2экспоненциальный {?} маневр замедления-остановки, синхронизированный с локальной точкой торможения в 12 % от предельного охвата следящего сканера, провел полную проверку систем (см.), выполнил замедленный/4 {?} разворот, вернулся тем же курсом в предыдущую точку предельного сближения и остановился, описав стандартную 2экс {?} траекторию. Остановился.

Физические параметры Эксцессии: сфера из АМ (!) {перевод: антиматерии} радиусом 53,34 км, масса не поддается оценке по воздействию на локальную планарную область пространства-времени, оценка по нормируемой плотности панполяризуемого вещества дает 1,45 × 813 т. Поверхность с характеристиками абсолютно черного тела, пунктирно-гранулярная, фрактальная вплоть до 0,0012–1344 мм, открыта (фильтрованному от полей) вакууму, присутствие аномальных полей детектируется по утечке излучения на частоте 821 кГц. Категория K7 подтверждается проведенной оценкой ГП-топологии и связей с эР {перевод: гиперпространственной топологии и связей со структурами энергетической Решетки} инф. – ульт. {перевод: в (инфра– и ультра-) гиперпространственных направлениях}. Оценка параметров связей с эР не дала результатов. Диаглифы прилагаются.

Присутствие сопряженных аномальных материалов: несколько высокодисперсных облаков космического мусора в пределах 28 минут, три согласуются с поэтапным распадом прибл. Тех. Экв. Объекта объемом более 0,1 куб. м, еще одно предположительно состоит из 38 неактивных зарядов МУАРа {перевод: Миниатюризованного Усовершенствованного Автономного Роеракетного нанокомплекса} калибра 0,1, еще одно – из обломков (предположительно погибшего) корабля довольно высокого технического уровня с кислородной бортовой атмосферой. Последнее дрейфует, удаляясь от текущих координат Эксцессии. Реверс-моделирование расширения облаков дает взаимный локальный возраст 52,5 дня. Обломки корабля, по всей вероятности, происходят из точки, удаленной на 948 мсек. от текущих координат Эксцессии. Диаглифы прилагаются.

Никаких других объектов в радиусе 30 лет.

Мой статус: ВПП, вмешательства не зафиксировано. Постсистемная проверка на восьмом уровне завершена (100 %). Активированы модули ПАСУ {перевод: полного автоматического самоуничтожения}. Активированы модули ПАСУПУКС {перевод: полного автоматического самоуничтожения по удаленному кодовому сигналу}.

Повторяю: связь Эксцессии с эР (инф. и ульт.) подтверждена.

Оценка природы связи не дала результатов.

Истинный класс не поддается оценке.

Переход в режим ожидания в ●.

.

P. S.: Ой…

(Бинарное меню выбора, 1 = Да, 0 = Нет.)

.

Повторить? [.]

Отследить историю прочтений? [.]

Прочесть комментарии? [.]

Загрузить комментарии? [.]

Прочесть приложения? [.]

Все вышеперечисленное? (0 = покинуть документ) [.]

– Отсюда пока лучше выйти, – сказал дрон.

Все вышеперечисленное? (0 = покинуть документ) [.]

Конец чтения копии документа ОО ● в 4+.

.

Примечание: Настоящий документ не может быть прочтен, скопирован или ретранслирован без встроенной программы безопасности.

Примечание: Важно. Распространение сведений и любое упоминание о содержании, принадлежности, толковании и происхождении документа, включая само его существование…

[переход на ручное управление]

[Знакомство с предупреждением после прочтения отменено.]

– Зря ты это, – проворчал дрон.

– Извини. – Ульвер поглядела на текстовое табло, медленно покачала головой и, внезапно протрезвев, вздохнула: – И правда важно. Или я преувеличиваю?

– Ты даже не представляешь, как это важно.

– Обалдеть.

– И не говори, – согласился дрон. – Еще вопросы будут?

Ульвер уставилась на последнее слово в лог-файле ЭКК:

Ой…

Да, знакомое чувство.

– Вопросы… – Ульвер Сейк надула щеки, выпустила струю воздуха на голографический экран и, шелестя фиолетовым бальным платьем, повернулась к автономнику. – Вопросов куча. Во-первых, что мы на самом деле… Нет, погоди. Давай разберемся с сигналом по порядку. Забей на переводы и прочее. Что там в общем говорится?

– Экспедиционный корабль Контакта уведомляет о появлении Эксцессии через свой всесистемник, – начал дрон, – но передаче сигнала препятствует другой всесистемник, с которым первый, видимо, связался, прежде чем что-либо предпринять. ЭКК сообщает, что его датчики зафиксировали артефакт, который затем употребил старое эленчийское приветствие, пользуясь еще более старой версией общегалактического языка. ЭКК долго хвастается, как ловко притворился, будто не обладает скоростью хода, маневренностью и высокотехнологичным оборудованием, потом описывает объект и окружающие его облака космического мусора, – похоже, пятьдесят три дня назад там произошло небольшое сражение. Корабль уверяет, что с ним все в порядке, в него никто не проник, но в случае угрозы готов взорвать себя или позволить взорвать себя кому-нибудь другому. Всесистемникам такое решение дается нелегко. Однако же самая важная часть сообщения состоит в том, что объект связан с энергетической Решеткой во всех гиперпространственных координатах, и это ставит его вне любых категорий и прецедентов. Прежде мы ни с чем подобным не сталкивались; случай уникальный, вне нашего разумения. Неудивительно, что ЭКК испугался.

– Ладно, ладно, я так и подумала… Ох… – Она негромко рыгнула. – Прошу прощения.

– Само собой.

– Так вот, я тут хотела уточнить… Мы с чем столкнулись – с Эксцессией или с чем-то другим?

– Ну, если ты определяешь Эксцессию как нечто внешнее по отношению к Культуре и притом внушающее опасения, то это оно и есть. С другой стороны, по сравнению со среднестатистическим или даже уникальным Роем-Гегемоном Эксцессия невелика, четко локализована, неинвазивна, неагрессивна, не защищена, неподвижна… и, можно сказать, разговорчива: использует общегал-два для коммуникации. – Автономник помолчал. – Повторяю, самое заметное свойство объекта – его связь с энергетической Решеткой всего гиперпространства. Именно это, мягко говоря, и любопытно: по нашим сведениям, подобное никому не под силу. Ну разве что Старшим Расам, но уверенности в этом у нас нет, а сами они не признаются.

– Значит, эта штука способна на то, чего не умеет Культура?

– Похоже на то.

– А Культуре, разумеется, хочется такими способностями обзавестись.

– Да, еще как хочется. А если не выйдет овладеть технологией, то желательно хотя бы использовать неявную возможность, которую предоставляет Эксцессия.

– Какую?

– Ну-у-у, – протянул Чурт Лайн; аура его окрасилась в цвет смущения, и корпус покачнулся. – Может быть, способность свободно, без особых усилий, перемещаться в иные вселенные. – Дрон снова помолчал, ожидая саркастического замечания, но Ульвер ничего не сказала, и автономник продолжил: – Должен существовать способ покинуть временну́ю сетку нашей Вселенной с такой же легкостью, как корабль покидает обычное пространство-время. Тогда можно будет попасть в высшее гиперпространство, во вселенные, которые старше нашей, или в низшее гиперпространство, то есть во вселенные моложе нашей.

– Это что, путешествие во времени?

– Нет, но это сделает нас неуязвимыми ко времени. К старению. Теоретически в низшем гиперпространстве можно последовательно переходить из одной вселенной в другую… бесконечно.

– Бесконечно?

– В той мере, в какой мы понимаем характер вечности. Можно выбрать размеры и, значит, возраст вселенной, в которой хочешь задержаться, и/или посещать сколько угодно миров. Можно отправиться в более древние вселенные и попытаться освоить технологии более продвинутые, чем даже эта. А раз привязки к одному миру, к одному временно́му потоку, больше нет, то возникает еще одна интересная перспектива: возможность ускользнуть от тепловой смерти своей вселенной, или ее взрыва, или сжатия, в зависимости от обстоятельств. Это своего рода эскалатор; сейчас мы прикованы к своей Вселенной, к своему уровню, к своей ступеньке, а обнаруженный артефакт, похоже, позволит перемещаться по всей лестнице. И прежде чем наша ступенька подойдет к концу эскалатора – концом может быть тепловая смерть, сжатие или что-нибудь еще, – мы просто спустимся на ступеньку ниже. Так можно жить вечно – если не окажется, что силы, движущие вселенными, тоже конечны. Насколько я понимаю, метаматематика подразумевает, но не гарантирует вечное существование.

Ульвер, сдвинув брови, поглядела на дрона:

– А раньше ничего такого не находили?

– В точности такого – нет. Есть расплывчатые сведения о наблюдении более или менее сходных объектов в прошлом, хотя они, как правило, исчезали до начала подробных исследований. Но насколько известно, с таким еще никто не сталкивался.

Помолчав, Ульвер заметила:

– Если высокоразвитая цивилизация получит способность проникать в любую вселенную, то, оказавшись во вселенной на ранней стадии ее развития, без разумных форм жизни…

– Можно подчинить ее себе, – подтвердил дрон. – Вся вселенная будет нашей. Фактически если отправиться далеко в прошлое и проникнуть в небольшую молодую вселенную, только что рожденную из сингулярности, то ее, возможно, удастся приспособить к своим нуждам, перешить по своей мерке, сформировать по своему усмотрению, повлияв на ее первичные характеристики. Бесспорно, такое безраздельное управление – нечто из области фантастики, но в принципе возможно.

Ульвер Сейк, потупившись, тяжело вздохнула:

– В таком случае, конечно, если эта штука – то, чем кажется, она может служить и входом, и выходом.

– Точно. Почти наверняка она – и то и другое. Твое предположение верно. И дело не в том, как в нее войти; неизвестно, что оттуда выйдет.

– Охренеть, – согласно кивнула она.

– Давай загрузим комментарии, – предложил Чурт Лайн.

– А можно пропустить всю эту предварительную мутотень?

– Минутку. Вот.

Прочесть комментарии? [1]

– Ох, пропусти всю эту тягомотину. Я хочу только знать, кто и что сказал.

– Как пожелаешь.

(Раздел комментариев:)

.

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

1.0. В соответствии с решением членов неформальной рабочей группы ОО по чрезвычайным ситуациям (Чрезвычайный Подкомитет по прогнозированию и урегулированию кризисов), мы (совместно) взяли на себя контроль над ситуацией, начиная с ●.

1.1. Далее следуют вводные замечания.

2.0. Да будет нам позволено отметить, что мы, безусловно, крайне польщены и смиренно осознаем важность возложения на нас столь значительных полномочий в таких серьезных, масштабных и, если так можно выразиться, драматических обстоятельствах.

– Напыщенный дебил. Эти «Континенты» все такие?

– Я могу уточнить.

– Ага, так они тебе и ответят.

– Увы.

– Гм… Ну что ж, смотрим дальше.

3.0. Очевидно, мы имеем дело с событием колоссальной важности. Отсюда следует, что за пределами нашей группы следует упоминать о нем с учетом всех последствий и побочных ситуаций, которые вполне способно вызвать такое происшествие панвидового значения.

– Короче, всем сидеть на попе ровно, – язвительно подытожила Сейк. – А что означает «совместно» у «Континентов»?

– Обычно – группу из трех Разумов.

– А, вот почему они повторяют все по три раза.

3.1. Исследуемая Эксцессия беспрецедентна по своей природе, но также, по нашему предположению, статична, то есть (в настоящий момент и опять же по нашему предположению) неактивна. Таким образом, с учетом значения события, его беспрецедентного характера и важности сохранения ситуационной устойчивости, подход к нему требует крайней осторожности. Мы сочли желательным – в качестве временной меры, подлежащей одобрению рабочей группы и подкомитета, находящихся сейчас на расстоянии, приемлемом для консультаций, – классифицировать инцидент, а также все сообщения и переговоры, связанные с ним, по грифу секретности M32.

3.2. В соответствии с положениями доклада об Азадианском инциденте (Допустимые отговорки), сделанного Оргкомитетом по принятию чрезвычайных временных мер для устранения последствий катастрофы, предельная продолжительность действия секретности по грифу M32 равна 128 стандартным дням, начиная с ●, при средней оценочной продолжительности в 96 дней и с проверками, проводимыми комитетом в полном составе каждые 32 часа.

3.3. Ближайшей к Эксцессии звездой является Эспери (название указано согласно Стандартной Номенклатуре), однако, в соответствии с процедурой M32, мы предлагаем далее именовать ее Тауссиг (наименование взято из Первичного Списка произвольных обозначений чрезвычайных происшествий).

3.4. На этом заканчиваются наши вводные замечания.

4.0. Последующие комментарии отсортированы по релевантности; сведения о времени получения и контекстные графики содержатся в стандартных приложениях.

4.1. Настоящим открываем дискуссию по Тауссигскому инциденту.

∞

«Восторгом сладостным томим» (всесистемник класса «Плита»):

Да уж. Во-первых, эта информация не должна быть засекречена, даже на ограниченный срок. Я всемерно протестую против того, чтобы при совершении наиважнейшего открытия всех времен ОО впадали в полную паранойю и ставили свой дебильный гриф M32, мол, сидите тихо и не рыпайтесь, а не то всех уроем и прочая херня в том же духе. Я дал слово и не собираюсь устраивать сливов, но прошу принять к сведению мое мнение: сведения нельзя держать в секрете. Их необходимо разгласить. (Сами понимаете, что сделать это все равно придется, и задолго до того, как истекут дурацкие сто двадцать восемь дней.) Таким образом, с учетом того, что мы не станем распространять эту информацию, я предложил бы, упреждая вполне предсказуемую реакцию ОО, привлечь внимание всех к исследованию «Прибавочной стоимости» [текст и документы см. в приложении], из которого в целом вытекает, что, если окружить мегафлотилией такой объект, если не всемогущий, то крайне мощный и способный причинить урон, мы фактически предоставляем в его полное распоряжение громадный, готовый к использованию флот… с которым он может делать что пожелает, если окажется враждебным. Вот такие мысли вслух.

∞

«Тактическое изящество» (ЭКК класса «Нагорье»):

Абсолютно согласен со всем вышесказанным и с выводами «Прибавочной стоимости». Давайте все обдумаем и не будем поступать опрометчиво.

∞

«Воэтра» (Концентратор орбиталища в системе Шипарсе-Эвайли [одиночка]):

Грусть одолевает. Возможно, нашему всезнающему невежеству пришел конец. Соберемся вместе – так собирается с силами угасающее пламя для последней вспышки. Вероятно, мы простимся с наивностью и стоим на этом пороге, глядя в прошлое. Пребывая в пределах горизонта наших представлений, мы узрим начало и конец Смысла (который наконец-то начинаем осознавать). Древние, знавшие так мало, в какой-то мере ожидали бы, а в какой-то – желали бы того, чего мы опасаемся, независимо от его природы. Мы знаем слишком много и склонны отрицать его невысказанные намерения. Эфемерные существа радовались бы приближению Конца и были бы к этому готовы. Мы по их меркам бессмертны, но дрожим перед той же угрозой. Друзья мои, мы если и поклонялись кому-либо, то лишь великому божеству по имени Хаос. (Что еще может защитить Разум от ужасных последствий предельного Всеведения?) Возможно, мы наблюдаем пришествие богоборца?

∞

«Стальной отблеск» (всесистемник класса «Равнина»):

Поразительно. Столько лет ни слуху ни духу, и вдруг… ну да ладно. Несмотря на доклад «Прибавочной стоимости», я предлагаю полную и немедленную ремилитаризацию всех пригодных к использованию единиц Культуры, находящихся в пределах… скажем, шестидесяти четырех дней. Не столько на случай сражения с Тауссигом, сколько потому, что это Событие, без сомнения, не удастся утаивать долго, и так же вероятно, что толпа Цивилизованных, пользуясь общепринятой терминологией, начнет интересоваться им с неуместной настойчивостью. Развернутая нами огневая мощь, при всей грубости и глубинной нежелательности такого подхода, будет единственным средством предотвратить конфликты между цивилизациями, способные в худшем варианте затмить само Событие.

∞

«Без дела не беспокоить» (ограниченный системник класса «Тундра»):

`Во мраке ночи одиноко

Горит всевидящее око.

И ясен неизбывный страх

В невнятных трепетных умах.

∞

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

Спору нет, чрезвычайно интересное замечание. Но нельзя ли держаться ближе к теме дискуссии?

∞

«Пристрелим их позже» (Эксцентрик, Отшельник Тенденции Пофиг, взвешенный фактор интеграции 73 %, рейтинг ответственности корабля 99 %):

Это многое проясняет. Как ни тяжело соглашаться с выводами «Стального отблеска», следует признать, что он может оказаться прав. Я все сказал.

∞

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

А как «Пристрелим их позже» оказался в нашей Рабочей группе? Кандидатуры с фактором интеграции меньше 100 % даже не рассматриваются! Эксцентрикам и Отшельникам доступ воспрещен! Ограниченный системный корабль «Без дела не беспокоить», это вы передали его сообщение? Немедленно объясните свои действия!

∞

«Без дела не беспокоить» (ограниченный системник класса «Тундра»):

Нет.

{ ← «Этический градиент» (всесистемник класса «Горный хребет»)

С разрешения участников группы: признаки активации варпа – сигнатура ненамеренного солитонного резонанса – система Красилле (62 станд. года от Тауссиг), V-образный профиль, острие обращено к системе Тауссиг. Прилагаю диаглифы. Вероятно, ничего существенного…}

∞

«Илоед» (всесистемник класса «Океан»):

Этот Тауссиг, эта Эксцессия или Событие, новый и странный повод для беспокойства: объект преследует какую-то цель?

∞

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

При всем почтении к нашему уважаемому коллеге «Илоеду», прекрасно зная о его великолепной карьере и почти легендарной репутации, признаемся, что не предполагали о его блистательном присутствии в нашей скромной группе! Всесистемник «Восторгом сладостным томим», вы передали его сообщение и обязаны были информировать нас о своем контакте с «Илоедом»!

∞

«Сторонняя разработка» (среднесистемник класса «Пустыня»):

Прочел. Склонен ли объект к мирным контактам?

∞

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

Но ведь сообщалось, что «Сторонняя разработка» уничтожена в 2.31! Назови себя, обманщик! Нарушение секретности! Что происходит?

∞

«Пристрелим их позже» (Эксцентрик, Отшельник Тенденции Пофиг, взвешенный фактор интеграции 73 %, рейтинг ответственности корабля 99 %):

Бу-га-га.

∞

«Полное возмещение» (основной боевой корабль Хомомды класса «Империя», бывш. «ОБК 604», обращенный, взвешенный фактор интеграции корабля 90 % {примеч.: по собственной оценке}):

И к тому же никак не проявляет себя.

∞

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

Что?! Бывший вражеский корабль, сам дающий себе оценку, посвящен в информацию под грифом M32?! Что происходит? Нарушение секретности! Как координатор группы, требую немедленного прекращения всех дискуссий под грифом секретности M32. Будет проведено полное расследование, касающееся соблюдения мер безопасности.

∞

«Загар другого оттенка» (ЭКК класса «Гора»):

И то верно. И даже (шепотом) дерзкий?

∞

«Мудрость в молчании» (всесистемник класса «Континент»):

«Загар другого оттенка» также не получал приглашения участвовать в деятельности Рабочей группы! Это уж слишком! Поэтому мы…

∞

Переключение на след. цепочку комм./док.]

[Образована новая Рабочая группа уровня M32.

Название группы: «Интересное времечко (акт IV)».

К участию в группе первоначально допущены все ранее упоминавшиеся суда, кроме «Мудрости в молчании» (всесистемник класса «Континент»)]

∞

«Поворот судьбы» (Скала, Первая Эра):

Оповещение о переименовании «Поворота судьбы» в «Плачевный исход».

∞

«Без определенного места жительства» (всесистемник, в творческом отпуске, бывш. класс «Экватор»):

Предлагаю для начала отказаться от смехотворного названия Тауссиг и в дальнейшем именовать объект Эспери, по ближайшей звезде. Также предлагаю в срок от восьми до шестнадцати дней, в зависимости от появления интересных новостей, присвоить дискуссии класс секретности M16 – попросту объявить, что мы открыли Эксцессию неясной природы, которую изучаем и от которой советуем держаться подальше. Если же нашему совету не последуют, попросим «Стальной отблеск» немедленно предпринять частичную и строго локализованную в пространстве мобилизацию. В остальном, несомненно, будут применяться обычные демократические процедуры.

∞

«Тактическое изящество» (ЭКК класса «Нагорье»):

Значит, вооружаемся, но потихоньку.

∞

«Стальной отблеск» (всесистемник класса «Равнина»):

Да. Большая честь. Согласен.

∞

«Без дела не беспокоить» (ограниченный системник класса «Тундра»):

А объявление пусть делает «Мудрость в молчании»?

∞

«Пристрелим их позже» (Эксцентрик, Отшельник Тенденции Пофиг, взвешенный фактор интеграции 73 %, рейтинг ответственности корабля 99 %):

Шутник. Что ж, если других желающих нет…

∞

«Восторгом сладостным томим» (всесистемник класса «Плита»):

По-моему, объявление следует сделать немедленно.

∞

«Без определенного места жительства» (всесистемник, в творческом отпуске, бывш. класс «Экватор»):

Несмотря на отвращение каждого из нас к подобным уловкам, полагаю, что лишняя неделя или две позволят нам подготовиться к буре, которая разразится вслед за этим объявлением.

∞

«Загар другого оттенка» (ЭКК класса «Гора»):

Поскольку «Сторонняя разработка» находится к объекту ближе других крупных кораблей, предлагаю ей как можно быстрее прибыть в район появления Эксцессии и взять на себя роль координатора. Я пребываю недалеко от системы Эспери и направляюсь туда для встречи со «Сторонней разработкой».

∞

«Сторонняя разработка» (среднесистемник класса «Пустыня»):

Буду рад.

∞

«Загар другого оттенка» (ЭКК класса «Гора»):

Предлагаю пригласить всесистемник «Этический градиент» и ЭКК «Фортуна переменчива» в «Интересное времечко (акт IV)» на время кризиса и запретить им участвовать в исследовании Эксцессии до получения дальнейших инструкций. Оценки характеров двух кораблей см. в приложении; оба выглядят надежными.

∞

«Воэтра» (Концентратор орбиталища в системе Шипарсе-Эвайли [одиночка]):

И нашего общего знакомого не мешало бы пригласить.

∞

«Без определенного места жительства» (всесистемник, в творческом отпуске, бывш. класс «Экватор»):

Безусловно. Все согласны с предложенным выше?

∞

«Восторгом сладостным томим» (всесистемник класса «Плита»):

Согласен.

∞

«Тактическое изящество» (ЭКК класса «Нагорье»):

Согласен.

∞

«Воэтра» (Концентратор орбиталища в системе Шипарсе-Эвайли [одиночка]):

Согласен.

∞

«Стальной отблеск» (всесистемник класса «Равнина»): Согласен.

∞

«Без дела не беспокоить» (ограниченный системник класса «Тундра»):

Возражаю!

Я пошутил. Согласен.

∞

«Пристрелим их позже» (Эксцентрик, Отшельник Тенденции Пофиг, взвешенный фактор интеграции 73 %, рейтинг ответственности корабля 99 %):

Согласен.

∞

«Илоед» (всесистемник класса «Океан»):

Согласен.

∞

«Сторонняя разработка» (среднесистемник класса «Пустыня»):

Согласен.

∞

«Полное возмещение» (основной боевой корабль Хомомды класса «Империя», бывш. «ОБК 604», обращенный, взвешенный фактор интеграции корабля 90 % {примеч.: по собственной оценке}):

Согласен.

∞

«Загар другого оттенка» (ЭКК класса «Гора»):

Согласен.

∞

«Плачевный исход» (Скала, Первая Эра, бывш. «Поворот судьбы»):

Согласен. Сделаю, что смогу. Все.

∞

«Без определенного места жительства» (всесистемник, в творческом отпуске, бывш. класс «Экватор»):

Согласен.

∞

«Илоед» (всесистемник класса «Океан»):

Приятно было побеседовать. Остается лишь ждать…

∞

«Без дела не беспокоить» (ограниченный системник класса «Тундра»):

И надеяться…

.

Конец раздела комментариев.

.

(Бинарное меню выбора, 1 = Да, 0 = Нет.)

Повторить? [.]

Отследить историю прочтений? [.]

Прочесть комментарии? [.]

Загрузить комментарии? [.]

Прочесть приложения? [.]

Все вышеперечисленное? (0 = покинуть документ) [0]

.

Конец чтения копии документа ОО ●.в 4+.

.

Примечание: настоящий документ не может быть прочтен, скопирован или ретранслирован без встроенной программы безопасности.

.

Примечание: Важно. Распространение сведений и любое упоминание о содержании, принадлежности, толковании и происхождении документа, включая само его существование…

[переход на ручное управление]

[Знакомство с уведомлениями, следующими за документом, отменено.]

Голографический экран исчез.

– Ну и что все это значит? – спросила Ульвер.

– Не может быть! – воскликнул Дрон в неподдельном смятении. – Это же Тяжеловесы! Призраки!

– Что? Кто? – Она извернулась в кресле и посмотрела на автономника.

– Деточка, там всплыли имена, которых я не слышал пять веков. Это же легендарные Разумы!

– А, ты про «Интересное времечко»?

– Очевидно, они сами себя так прозвали.

– Я рада за них, но все-таки хочется знать, в чем же там дело.

– Значит, так: группа обычных, но достаточно могущественных Разумов собирается для обсуждения инцидента, а потом, в считаные секунды – время прохождения сигнала в реальном времени, – руководство переходит к группе самых уважаемых и загадочных Разумов, со времен Идиранской войны не собиравшейся даже для краткого обмена сигналами.

– Да, любопытно… – Ульвер слегка зевнула, прикрыв рот рукой в черной перчатке.

– Еще как! К примеру, «Сторонняя разработка» – все мои знакомые считали, что корабль пропал полтысячелетия назад. А потом, ловко избавившись от унылого педанта-всесистемника, который возглавлял координационный комитет по расследованию инцидента, Разумы решают понаблюдать, как поведет себя Эксцессия, посылают к ней исследовательскую группу с усиленным вооружением, устраивают частичную мобилизацию – мобилизацию! – и объявляют полуправду об Эксцессии как раз тогда, когда всеобщее внимание приковано к другим сногсшибательным новостям.

– И когда все это произошло? – недоуменно поморщилась Ульвер.

– Если бы ты не отключила функцию отслеживания времени… – Дрон окрасился в морозно-голубоватый цвет, и Ульвер опять закатила глаза. – Обнаружение Эксцессии, лог-файл обмена сигналами, комментарии к нему – все это события двенадцатидневной давности. По стандартным новостным каналам об открытии Эксцессии сообщили позавчера.

Девушка пожала плечами:

– Значит, я пропустила. В новостях только и говорили что о Блиттерингском конфликте.

– Ах вот оно что! Тогда, конечно…

Большинство развитых цивилизаций Галактики следили за ходом событий уже дней сто. После короткой, но ожесточенной войны между Блиттеринге и Делугером основные планеты блиттерингейцев были усеяны САВ-бомбами, а делугерский флот скрылся, прихватив священные реликвии и взяв в заложники членов Великого Дома. Жертв было сравнительно немного, но события развивались драматическим образом, порождая все новые последствия; неудивительно, что на остальные новости в тот день почти не обратили внимания.

– А что это за туманный намек про «нашего общего знакомого»?

– Наверное, хотят пригласить к участию в группе еще какой-нибудь Разум. – Помолчав, автономник добавил: – Но это может быть и условным сигналом.

Сейк уставилась на дрона.

– Условным сигналом? – переспросила она. – В обмене сообщениями уровня эм тридцать два?

– Возможно. Вряд ли за этим кроется нечто большее.

Сейк долго не сводила глаз с машины.

– По-твоему, Разумы говорили о чем-то… договорились о чем-то настолько важном и секретном, что об этом нельзя сказать напрямую и не стоит обсуждать, даже пользуясь самым сложным кодом Особых Обстоятельств в их самом сокровенном, полностью защищенном и безопасном режиме эм – тридцать два?

– Нет-нет. Я просто полагаю, что это… в какой-то мере возможно. – Аура дрона замерцала серым – знак обеспокоенности. – В этом случае, – добавил он, – их вряд ли волновала возможность перехвата и расшифровки.

– А что же тогда их волновало? – сузила глаза Сейк. – Возможность отрицать сказанное?

– Ну, если переходить к параноидальным измышлениям, то первым делом я предположил бы именно это, – согласился дрон, наклонив передок корпуса и издав шум, похожий на вздох.

– Значит, они что-то замышляют.

– Судя по всему, много чего. Но возможно также, что часть их замыслов связана… с определенным риском.

Ульвер Сейк снова откинулась на спинку стула и взглянула на пустой прямоугольник дисплея, висевший в воздухе перед ними наподобие куска матово-дымчатого стекла.

– С определенным риском, – повторила она, покачала головой и с трудом подавила желание поежиться. – Тьфу, терпеть не могу, когда боги игрища устраивают!

– И я тоже.

– Так что там от меня требуется? И зачем?

– Ты должна стать похожей на эту женщину, – сказал дрон.

На дымчатом экране появилась яркая неподвижная картинка. Ульвер, подперев рукой подбородок, внимательно посмотрела на нее и сказала:

– Хм… А она старше меня.

– Да.

– И не такая красивая.

– Правда.

– А почему я должна так выглядеть?

– Чтобы привлечь внимание одного человека.

Она прищурилась:

– Погоди-ка. Мне что, придется с ним трахаться?!

– Нет, что ты! – Аура дрона на миг снова посерела. – Тебе всего лишь надо быть похожей на его бывшую возлюбленную.

– Вот увидишь, мне придется с ним трахаться! – фыркнула она, откидываясь на спинку металлического стула. – Смех, да и только! Надо же, чем ОО занимаются!

– Ничего подобного, – прошипел дрон; поле его ауры сделалось темно-серым. – Требуется всего лишь твое присутствие!

– Да уж! – хохотнула она и скрестила руки на груди. – Ну и кто он?

– Вот, – сказал дрон.

На экране возникла новая неподвижная картинка: мужское лицо.

Ульвер Сейк резко подалась вперед, воздела ладонь:

– Погоди. Беру свои слова обратно. А он весьма соблазнительный…

Дрон издал подобие вздоха:

– Ульвер, сделай над собой усилие и усмири свои гормоны хоть на секундочку…

– Что?! – выкрикнула она, раскинув руки.

– Ты согласна или нет? – коротко спросил автономник.

Ульвер закрыла один глаз и помотала головой.

– Возможно, – протянула она.

– Нужно будет отправиться в путешествие, – заметил дрон. – Сегодня вечером.

– Ха! – Она уставилась в потолок, скрестив руки на груди. – И не мечтай. Это невозможно.

– Ладно. Завтра.

– После обеда, – обернулась она к автономнику.

– После завтрака.

– После позднего завтрака.

– Ох, – протянула машина, и поле ауры снова замерцало серым цветом обеспокоенности. – Хорошо. После позднего завтрака. Но в любом случае до полудня.

Ульвер хотела было запротестовать, но потом чуть пожала плечами и скорчила недовольную гримасу:

– Ладно. А надолго?

– На месяц, если все пойдет как надо.

Она откинула голову, снова прищурилась и спросила, деловито и сосредоточенно:

– Куда?

– Ярус, – сказал дрон.

Она обиженно хмыкнула и снова помотала головой.

Фаговая Скала направлялась на Ярус, где проходил ежегодный Фестиваль, но сменила курс, потому что потребовалось оказать помощь в постройке орбиталища, куда с какой-то планеты должны были переселить часть населения – жертв катастрофы. Все это заняло целую вечность, а Фестиваль длился всего месяц и уже близился к концу; Фаговая Скала снова взяла курс на Ярус, но лететь оставалось еще дней двести.

– Туда даже на быстроходном корабле месяца два добираться, – поморщилась Ульвер.

– У Особых Обстоятельств есть свои корабли, быстрее обычных. Тот, который дадут тебе, долетит за десять дней.

– Корабль для меня одной? – вскинулась она, сверкнув глазами.

– Для тебя одной. Ни одного человека на борту.

– Ух ты! – воскликнула Ульвер, повеселев. – Личный корабль!

4

Принцип зависимости

I

[узкий луч, M16.4, получено в 4.28.856.4903]:

всесистемник «Восторгом сладостным томим» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Это мне кажется или все на самом деле выглядит подозрительно?

∞

[узкий луч, M16.4, передано в 4.28.856.6883]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → всесистемник «Восторгом сладостным томим»

Проще простого. Тебе кажется.

∞

Нет, я серьезно. Как-то это… странно.

∞

А я несерьезно, что ли?!

И вообще, в чем проблема?

Это важнее всего остального, по нашему разумению.

Естественно, что после такого потрясения всё и вся кажется странным.

Нас это затронуло, тут уж ничего не поделаешь

∞

Ты прав, не спорю, но у меня есть неотвязное ощущение…

Нет. Чем больше я об этом думаю, тем больше убеждаюсь, что ты прав, а я волнуюсь зря.

Я кое-что проверю ради собственного спокойствия. Проверка наверняка рассеет мою тревогу.

∞

Тебе стоит чаще заглядывать в Страну Бесконечного Развлечения.

∞

Наверное, ты прав. Ну ладно.

∞

Ты все равно не пропадай.

Вдруг что-нибудь выяснится.

∞

Да, конечно.

Береги себя.

∞

Хорошей проверки, друг мой.

И ты себя береги.

II

Дрон Сисела Ифелеус 1/2 дрейфовал в ожидании. Прошло уже несколько секунд с того момента, как вокруг него распространилась пульсация пространственно-временного клубка, а дрон все еще не решил, что делать. Он начал торопливо собирать из подручных материалов камеру сгорания аннигиляционного двигателя, вместо того чтобы конструировать ее методично, деталь за деталью; потом, спохватившись, достал все наноракеты, кроме одной, и поместил двести штук на покорежившуюся от жара заднюю панель, по обе стороны реакционной камеры. Из-за повреждения панели вставлять ракеты было даже удобнее, из панельного щитка выступала лишь передняя треть их миллиметровых корпусов. Оставшиеся тридцать девять наноракет дрон изготовил к запуску, – правда, даже если выстрелить ими в неведомого преследователя, толку все равно никакого.

Слабая, гулкая вибрация ткани клубка обретала отчетливую форму; что-то приближалось к автономнику в гиперпространстве, траля сенсорами обычное пространство. Преследователь подбирался неторопливо, куда медленней скорости света. В любом случае это был не «Мир – залог изобилия» – совсем другой тембр.

Дрона захлестнуло широкополосное излучение, будто рассеянный свет; полыхнул последний выплеск энергии мазера, на сей раз в реальном пространстве, и что-то замерцало рядом. В трехмерной пустоте проявился корабль, его изображение мигнуло и стабилизировалось.

До него было десять километров, а в длину судно достигало километра. Скорости равны. Толстый темно-серый эллипсоид, утыканный острыми колючками, шипами и режущими выступами. Корабль Хамов!

Дрон насторожился. Не этот ли корабль преследовал «Мир – залог изобилия»? Вероятно, да. А не захвачен ли он артефактом, Эксцессией? Возможно. Правда, это мало что меняет.

«Вот засада».

Хамы эленчам не друзья. Они вообще никому не друзья, если на то пошло.

«Полный провал. Сейчас меня захватят и сожрут».

Автономник отчаянно пытался составить план действий. Допустим, корабль принадлежит Хамам. Ну и что? Да ничего. А если связаться с ним, попросить о помощи? Можно попробовать. Хамы подписали конвенцию о спасении кораблей и индивидов, терпящих бедствие, и теоретически обязаны были взять дрона на борт, посодействовать с ремонтом и предупредить всю Галактику об артефакте.

На деле же они разберут дрона на части, начнут выяснять, как он устроен, выкачают из него всю информацию, а если он после всего этого уцелеет, то потребуют за него выкуп и, возможно, внедрят в него шпионскую программу, чтобы получать информацию после возвращения автономника к эленчам. Вдобавок если они узнают об артефакте, об Эксцессии, то наверняка безрассудно попытаются к нему подступиться – и разделят участь «Мира – залога изобилия». Впрочем, возможно, они решат сохранить информацию в тайне и отправят сюда более совершенные корабли. Как бы то ни было, по правилам они действовать не станут.

Эффектор электромагнитного диапазона: сеанс связи. Сисела Ифелеус 1/2 активировал свои поля: хоть какая-то защита, даст лишнюю наносекунду, если Хамы решат атаковать.

– Машина, ты кто?

(Типично Хамское обращение. Судя по всему, с артефактом-Эксцессией они пока не сталкивались. Что ж, сыграем по правилам.)

– Я Сисела Ифелеус, первый из двух, дрон исследовательского судна «Мир – залог изобилия» из клана Звездочетов Пятого флота эленчей-зететиков. Терплю бедствие. А вы кто?

– Ты теперь наш. Сдавайся или спасайся бегством!

(Стопроцентный Хам, это уж точно.)

– Извините, неполадки с приемом. Как, говорите, вас зовут?

– Сдавайся немедленно или убегай, тварь!

– Дайте подумать… – (Именно этим он сейчас и занимался: думал изо всех сил, тянул время, а сам лихорадочно размышлял.) – Нет!

Мощность эффекторного сигнала начала возрастать по экспоненте, но так медленно, что дрон успел развернуть все свои средства защиты.

«Вот сволочи, – подумал он. – Ну да, они же погони любят».

Дрон активировал все наноракеты, встроенные в заднюю панель. Двести крохотных двигателей заставили соприкоснуться материю и антиматерию в неравных количествах. Последовала плазменная вспышка, и автономник почти под прямым углом отбросило от корабля Хамов. Ускорение было не слишком велико. У дрона не было времени протестировать камеру сгорания: он наудачу забросил туда по нескольку частиц каждого сорта. Камера взорвалась.

«Тьфу ты. Ладно, вторая попытка».

Что ж, разрушения – во всяком случае, внешние – невелики, но импульс слишком слаб, а повторно использовать камеру уже нельзя. Ускорение медленно возрастало.

«Что еще можно сделать? Думай!»

Корабль Хамов не стал пускаться в погоню за автономником. Сисела Ифелеус 1/2 отказался от первоначального плана оставить позади себя несколько наноракет в качестве мин. («Этим никого не обманешь. Думай! Ну думай же!»)

Пространство перед ним внезапно вспучилось, скрутилось; дрон уже не удалялся от корабля Хамов, а летел параллельно ему.

«Эти твари, эти гнойные прыщи надо мной потешаются!»

В носовой части корабля Хамов что-то полыхнуло. На корпусе дрона обозначился дрожащий кружок лазерного света, около сантиметра в поперечнике. Дрон велел наноракетным двигателям отключиться и активировал отражатели; лазерный луч стал неустойчивым – диаметр его уменьшился до миллиметра, а затем мощность излучения внезапно возросла на семь порядков. Дрон придал своему взвихренному отражательному полю форму конуса и снова развернулся задней панелью к судну Хамов, чтобы уменьшить площадь поражения. Лазер перешел на ультрафиолет и замигал.

«Играет со мной, мерзавец, издевается… Думай! Думай!»

Итак, первым делом…

Дрон снял крепления двух верхних уровней сознания и приподнял часть корпуса, чтобы высвободить ядро ИИ и фотонный сердечник. Панель содрогнулась и, скрежеща, стала подаваться, пока не отделилась от корпуса. Дрон подтолкнул два компонента манипуляторным полем, но ничего не произошло – они застряли.

Его охватила паника. Если эти компоненты уцелеют, если Хамы их захватят и проявят свою всегдашнюю беспечность… Он нажал сильнее; компоненты выплыли наружу и сразу же отключились от питания. Их содержимое было либо мертво, либо умирало. Дрон на всякий случай пальнул по ним лазером, превратив их в облако горячей пыли, затем рассеял эту пыль позади себя, вдоль окружности отражателя, чтобы она стала преградой для лазерного луча, хотя и слабой. Совсем слабой.

Потом дрон приготовил к отделению ядро внутри своего нынешнего субстрата, чтобы разрушить лазером и его.

Но тут ему пришло кое-что на ум.

Он поразмыслил. Будь он человеком, у него пересохло бы во рту.

Он развернулся в тесных пределах защитного поля и запустил двигатели двухсот наноракет. Из тридцати девяти оставшихся тридцать он выпустил в сторону корабля Хамов, а еще девять оставил позади себя, и они закувыркались в пространстве, как горстка черных игл. Каждая получила собственную инструкцию, а небольшой остаток места в микроскопических мозгах был заполнен шифрованной белибердой.

Наноракеты, выпущенные в корабль Хамов, помчались облачком искр, были перехвачены одна за другой в течение миллисекунды – и крошечные боеголовки расцвели огненными цветками вместе с остатками антивещественного топлива. Последняя из ракет, ставших целью для эффектора Хамского корабля и обреченных на самоуничтожение, приблизилась к вражескому судну менее чем на километр.

Девять наноракет, кувыркавшихся в вакууме позади дрона, вероятно, также были обнаружены эффектором, поскольку в свою очередь взорвались.

«Если повезет, вы решите, что это и был мой хитрый план – передать послания в бутылках», – подумал Сисела Ифелеус 1/2, отсоединяя ядро с умослепком близнеца. Ядро потеряло свой энергетический заряд. То, что было внутри, погибло. Времени сожалеть о его судьбе не оставалось; дрон переконфигурировал свои внутренние параметры так, чтобы ядро оказалось снаружи, и дал корпусу вернуться в нормальное состояние. Затем он протолкнул ядро через оплавленный, потрескавшийся корпус к верхней части задней панели, рядом с тем местом, где висели остатки наскоро сооруженной реакционной камеры. Ядро упало в пространство, полное сизой плазмы и молочно-белых следов наноракет, вспыхнуло и распалось, оставив яркую струйку пламени за кормой дрона.

Нацеленный на дрона лазер стал переключаться в рентгеновский диапазон. Полторы секунды – и отражатель будет пробит. Чтобы оказаться в радиусе корабельного огня, дрону требовалось четыре с половиной секунды.

«Вот досада».

Он выждал, пока до отказа отражателя не осталось две десятых секунды, и просигналил:

– Сдаюсь!

Хотелось бы надеяться, что сигнал примет другая машина. Если полагаться на быстроту реакции Хамов, то дрон поджарился бы раз десять, прежде чем сообщение дошло бы до мозгов тупых тварей.

Лазер выключился. Дрон не стал дезактивировать электромагнитные щиты.

Он летел к кораблю Хамов со скоростью, почти равной полукилометру в секунду. Взбухший шипастый корпус корабля приближался.

– Отключи щиты!

– Не могу! – Дрон вложил в сигнал максимум экспрессии – вышло похоже на жалобный стон.

– Немедленно сними защиту!

– Да не могу я! Не получается! Я и так поврежден, а тут еще и вы! У вас столько оружия! Я обычный дрон, меньше Хамского клюва… Я – ничто против вашей мощи!

Почти рядом. Уже недалеко. Совсем недалеко. Прошло две секунды.

– Сними защиту и немедленно сдавайся, или мы тебя уничтожим.

Еще около двух секунд. Нет, он не сможет отвлекать их так долго…

– Умоляю, подождите! Я пытаюсь отключить проектор поля, но он работает в безопасном режиме и не позволит себя отключить. Он со мной спорит, представляете? Честное слово, я делаю все, что могу. Прошу вас, не убивайте меня! Мой корабль уничтожили, я один выжил! Чудом ускользнул. Там такое было… Ужас! Я такого никогда прежде не видал… и не слыхал.

Пауза. Пауза по меркам тварей. Твари думают. Времени полно.

– Последнее предупреждение. Отключи…

– Вот, защита снята. Я весь ваш.

Дрон Сисела Ифелеус 1/2 дезактивировал электромагнитный отражатель и одновременно нацелил лазер на корабль Хамов.

Мгновением позже он снял защитную оболочку с остатков антивещества, подорвал встроенный в корпус заряд самоуничтожения и велел взорваться последней наноракете, которую нес на себе.

– Да пошли вы все… – изрек дрон под занавес.

На него накатила волна сумбурных чувств: сожаление, восторг и отчаянная гордость при мысли о том, что его план, похоже, сработал. Потом он погиб, мгновенно и навсегда, превратившись в шарик огня и света.

* * *

Крошечный лазер автономника не причинил кораблю Хамов никакого вреда – скользнул по корпусу, лишь слегка опалив его.

Облачко раскаленного мусора, порожденное самоубийством дрона, пролетело мимо корабля и было проанализировано его датчиками. Плазма. Атомы. Ничего крупнее молекулы. О медленно разлетающихся обломках двух групп наноракет можно было сказать то же самое.

Да, жаль. Эленчийский дрон, по сложности немногим уступавший самым передовым автономникам Культуры, стал бы отличной добычей. Впрочем, автономник достойно сражался, и охота на него оказалась весьма увлекательной.

Легкий крейсер Хамов «Яростная решимость» сменил курс и стал медленно удаляться от места крохотного сражения, тщательно обследуя пространство в поисках других наноракет. Разумеется, они не представляли угрозы для корабля, однако маленький автономник, похоже, загрузил на них какую-то информацию; возможно, не все они были запрограммированы на взрыв при обнаружении эффектором. Нет, так ничего и не нашлось. Крейсер повернул обратно и пролетел по курсу дрейфовавшего дрона, но обнаружил лишь облачко остывающего вещества – видимо, последствия взрыва. В окрестностях ничего больше не было. Крайне неутешительно.

Офицеры «Яростной решимости» нетерпеливо обсуждали, стоит ли продолжать поиски бесследно пропавшего судна эленчей. Что с ним произошло? А если маленький автономник солгал? Может быть, где-то поблизости затаился противник поинтереснее?

А может, все это вообще обман, розыгрыш? Культура – настоящая, хитроумная Культура, а не эти полумифические эленчи с их нелепой склонностью вечно уподобляться другим – не раз сбивала с толку целые флотилии Хамов, месяцами напролет прибегая к уверткам и обманным маневрам вроде этого, после чего вдруг оказывалось, что многообещающей добычи, по следу которой шли Хамы, не существовало вообще. Бывало и иначе: появлялся корабль Культуры с дурацким, но хорошо продуманным объяснением, а в это время сама Культура или ее сопливые приспешники захватывали – или утаскивали – то, что стало бы неплохим развлечением для Хамов.

И вот теперь кто его знает… Может, у корабля эленчей имелся договор с Культурой. Может, они потеряли исследовательский корабль, а его место занял ЭКК, который пристроился за Хамами, пока они преследовали эленчийское судно. А вдруг так оно и есть?

Один из офицеров возразил, что, мол, Культура ни за что не принесет в жертву автономник, поскольку считает его разумным существом. Остальные обдумали этот довод, вспомнили о странно-сентиментальном отношении Культуры к живым тварям и поневоле согласились.

Крейсер еще пару дней провел в окрестностях системы Эспери, а затем отправился на обиталище под названием Ярус, чтобы проверить двигатели: в их работе обнаружились мелкие, но досадные перебои.

III

Технически это была отрасль метаматематики, обычно называемая метаматикой. Метаматика исследовала свойства Реальностей (точнее, полей Реальностей), принципиально непознаваемых в нашей реальности, хотя можно было предположить общие принципы их существования.

А метаматика давала доступ абсолютно ко всему – к прежде невиданным, неслыханным, невообразимым областям.

Можно полжизни провести в тепле и удушливой тесноте серого короба и, не зная ничего другого, считать себя относительно счастливым… до тех пор, пока в углу коробки не обнаружишь дырочку, крошечное отверстие, куда можно просунуть палец, потянуть за край и надорвать, так что прореха расширится, а сам короб развалится. И вот тогда, вырвавшись из заточения на волю, в поразительную свежесть и чистоту, оказываешься на вершине горы, окруженной широкими долинами, шумящими лесами, высокими пиками, мерцающими озерами, сверкающими снежными полями под восхитительными, головокружительно-синими небесами. И это, конечно, даже не начало истории – скорее вздох, изданный перед первым звуком первого слова первого предложения первой главы первой книги первого тома истории.

Метаматика давала Разумам возможность испытать эквивалент таких ощущений, повторенный миллионы раз, усиленный в миллиарды раз – и даже больше – восхитительными комбинациями удовольствия и наслаждения, причем человеческий разум был бессилен описать простейшую из них. Метаматика была наркотиком – освобождающим от всего, предельно усиливающим все чувства, беспримесно благотворным и всемогущим зельем – для машинного интеллекта, превосходящего человеческий разум мудростью и проницательностью в той же мере, в какой он находился за пределами человеческого понимания.

Излюбленное времяпрепровождение Разумов состояло в том, что они изобретали в уме совершенно новые вселенные с измененными физическими законами, играли с ними, жили в них, подправляли их, иногда создавали условия для развития жизни, а иногда пускали все на самотек и наблюдали, не возникнет ли жизнь спонтанно. Порой воображаемая вселенная была и вовсе непригодна для жизни, однако допускала иные, непостижимо загадочные способы существования.

Некоторые вселенные отличались от реальности лишь одним, но крайне существенным аспектом, неуловимо менявшим привычный порядок вещей, другие же были настолько диковинными и аномальными, что даже первоклассному Разуму требовались годы в человеческом эквиваленте, чтобы путем напряженных размышлений отыскать в них неприметные черты привычной реальности, позволяющие хоть как-то понять все остальное. Между этими двумя крайностями простирались бесчисленные миры, способные возбуждать неутолимый интерес, доставлять всепоглощающую радость и дарить абсолютное просветление. Все осмысленные и осознанные знания человечества в отношении любых известных, предполагаемых или вообразимых аспектов Вселенной были подобием жалкого, хлипкого шалаша в сравнении с колоссальным, величественным, невероятно роскошным сияющим поднебесным чертогом метаматического царства. С помощью метаматических принципов, возводящих бесконечные возможности в бесконечную степень, Разумы создавали необъятные обители эпического философского экстаза.

Здесь они жили. Это был их дом. В этой виртуальной реальности они и существовали, когда не управляли кораблями, не взаимодействовали с иными цивилизациями и не планировали будущее Культуры; именно отсюда они отлучались погостить в многомерное запределье, созданное их необузданным воображением в головокружительном отдалении от небольшой точки – реальности.

Все это Разумы уже давно обозначили словом «Ирреальность», однако же между собой именовали Страной Бесконечного Развлечения и воспринимали именно так – как Страну Бесконечного Развлечения.

Впрочем, это название ни в коей мере не соответствовало реальным ощущениям.

…Всесистемник «Спальный состав» совершал метафизическую прогулку по роскошным владениям, сотворенным его безудержной фантазией, бесконечно расширяя границы восприятия в поразительно сложном пространстве воображаемого ландшафта, будто лишенное гравитации солнце, созданное бесконечно терпеливым и невероятно искусным ювелиром. «В том-то все и дело, – говорил он себе, – в том-то все и дело…»

Главной и единственной проблемой было то, что иногда Разумы – как люди, полностью погрузившиеся в виртуальную среду, созданную искусственным интеллектом, – чрезмерно предавались наслаждениям в Стране Бесконечного Развлечения и забывали о существовании базовой реальности. Это не имело большого значения, пока в базовой реальности было кого оставить на хозяйстве. Сложности возникали, если, образно выражаясь, присматривать за лавкой было некому, а поддерживать огонь в очаге желающих не находилось или если посторонние – в частности, те, кого обычно именовали «Внеконтекстной проблемой», – решали навести свои порядки в оставленном без присмотра доме. Если все время предаваться развлечениям, забыв о реальности или не зная, как защитить себя по возвращении, то неминуемо окажешься под угрозой и, скорее всего, либо погибнешь, либо будешь порабощен.

Не важно, что базовая реальность была тесной, серой, унылой, унизительной, жалкой и лишенной смысла в сравнении с многоцветным великолепием грандиозных метаматических чертогов. Не важно, что базовая реальность не представляла ни малейшего интереса в эстетическом, гедонистическом, метаматическом, интеллектуальном и философском отношении. И все же она являлась краеугольным камнем, фундаментом, на котором покоились возвышенные радости и изысканное благополучие и без которого не могли существовать ни сами Разумы, ни их необъятные царства наслаждения.

Это напоминало старинный электрический компьютер: да, он был быстр, надежен и неутомим, экономил время и усилия, обладал всевозможными восхитительными качествами, однако, если выдернуть вилку из розетки или просто нажать кнопку выключения, он становился бездушным куском материи, а его программы – абстрактными настройками, мертвыми инструкциями, и все его вычисления исчезали так же стремительно, как выполнялись.

Подобным же образом обычный человеческий мозг в его природном виде зависит от человеческого тела в его природном виде: как бы ни был умен, восприимчив и талантлив человек, как бы ни отвергал презренный материальный мир, как бы ни чурался плоти, ведя аскетическую жизнь и предаваясь одним только интеллектуальным радостям, – стоит сердцу дать сбой, и…

В этом и состоял Принцип Зависимости: никогда не следует забывать о существовании кнопки выключателя, даже если помнить об этом докучно. Впрочем, проблему раз и навсегда решала Сублимация; желание избавиться от Принципа Зависимости было одним из соображений (хотя и не самым существенным), по которым цивилизация решала присоединиться к числу Старших Рас. Если с самого начала двигаться в этом направлении, то зависимость от материального мира однажды покажется атавистической, неприятной, бессмысленной и даже постыдной.

Культура не придерживалась этого пути – по крайней мере, пока, – но как общество в целом вполне осознавала и трудности пребывания в базовой реальности, и соблазны Сублимации. Было найдено компромиссное решение: Культура постоянно имела дело с макроскопической неуклюжестью и мелочной суетностью реальной Галактики, в то же время не отказываясь от исследования трансцендентных возможностей священной Ирреальности.

«В том-то все и дело…»

Внезапно поступивший одиночный сигнал вновь привлек внимание исполинского корабля к базовой реальности.

Скала «Плачевный исход» → всесистемник «Спальный состав»

Готово.

∞

Корабль очень долго – в своем временно́м эквиваленте – изучал однословное сообщение и поразился тому, какую гамму эмоций оно вызвало. Он дал задание недавно созданному дронофлоту и проверил планы эвакуации.

Затем определил местонахождение Аморфии – аватар задумчиво прогуливался по многокилометровым жилым палубам корабля, отведенным ныне под диорамы, – и велел ему снова навестить Даджейль Гэлиан.

IV

Апартаменты, отведенные Генар-Хофену на боевом крейсере «Карающий клинок», оставляли желать лучшего. Во-первых, здесь воняло.

– Что это? – сморщил он нос. – Метан?

– Метан не имеет запаха, – сказал скафандр. – Полагаю, неприятный для тебя запах исходит от смеси метилового альдегида с метиламином.

– Фу, омерзительная вонь!

– Надеюсь, твои обонятельные рецепторы вскоре перестанут на нее реагировать.

– А уж я как надеюсь…

В так называемой спальне было зябко. Жилое помещение оказалось просторным – квадрат со стороной в десять метров, высокий потолок, – но очень холодным: дыхание превращалось в пар. Генар-Хофен пока не снял скафандра, но уже откинул с головы шлем, теперь болтавшийся на загривке, и принялся придирчиво осматривать жилище, состоявшее из прихожей, гостиной, кухни-столовой устрашающе промышленного вида, такой же ужасающей ванной и вот этой «спальни». Впрочем, осматривать было почти нечего. Белый пластик сплошь затягивал стены, потолок и вспученный пол, образовавший своего рода помост, на котором лежало нечто большое и белое, вроде затвердевшего облака.

– А это что еще такое? – спросил Генар-Хофен, указывая на помост.

– По-моему, твоя кровать.

– Я догадался. Но что это… что это на ней?

– Перина? Одеяло? Покрывало?

– А что им накрывают? – искренне удивился он.

– Скорее всего, тебя, пока ты спишь, – неуверенно ответил скафандр.

Человек опустил сумку на блестящий пластиковый пол и, подойдя поближе, ощупал белую облакообразную штуковину. Та оказалась совсем легкой. Может быть, немного влажной, если тактильные сенсоры скафандра не врали. Генар-Хофен оттянул перчатку скафандра и коснулся покрывала голой рукой. Холодное. И похоже, влажное.

– Модуль? – позвал Генар-Хофен, надеясь выяснить, в чем дело.

– Ты не можешь общаться со Скопелль-Афранки напрямую, – вежливо напомнил скафандр.

– Тьфу ты! – сказал Генар-Хофен и снова пощупал покрывало. – Скаф, как по-твоему, оно влажное?

– Немного. Хочешь, я попрошу корабль связать тебя с модулем?

– Что? Нет, не стоит. Мы еще не летим?

– Нет.

Человек покачал головой.

– Жуткая вонища, – сказал он и опять потыкал в одеяло.

Эх, надо было настоять на своем и перенести на корабль модуль, хотя Хамы утверждали, что полезные площади ангаров весьма ограниченны. В общем-то, Генар-Хофен, вполне разделяя возмущение модуля, для виду попытался его утешить, но больше забавлялся мыслью о том, что Скопелль-Афранки придется остаться на Ярусе, в то время как он, Генар-Хофен, будет странствовать по Галактике с важной миссией. Теперь же эта мысль его больше не забавляла.

Раздался далекий гул, пол под ногами задрожал. От мощного рывка Генар-Хофен пошатнулся и, не устояв на ногах, рухнул на кровать.

Та протестующе взвизгнула. Генар-Хофен в ужасе уставился на нее.

– Вот теперь летим, – сказал скафандр.

V

Тихо напевая, человек разводил небольшой костер на полу темного зала, у основания одного из кораблей, вздымавшихся гигантскими деревьями безмолвного окаменевшего леса. Гестра Ишмефит нес службу в глубоком мраке, внутри которого таилась Подачка.

Подачка представляла собой громадную глыбу неправильной формы, шириной двести километров в самом узком месте и на девяносто восемь объемных процентов состоявшую из железа. Более четырех миллиардов лет назад ее породила катастрофа: в планету, частью ядра которой была глыба, врезалось крупное небесное тело. Глыбу вышвырнуло из родной системы, и на протяжении четверти жизни Вселенной она блуждала между звезд, не попав ни в один гравитационный колодец, но при этом испытывая легкое воздействие со стороны всех объектов, мимо которых пролетала. Тысячу лет назад ее, дрейфующую в глубоком космосе, обнаружил ЭКК, летевший по эксцентрической траектории из одной звездной системы в другую, и уделил ей ту крупицу внимания, которую заслуживал простой и гомогенный состав этой массы вещества. Затем она была предоставлена своей судьбе – нетронутая, но должным образом зарегистрированная и классифицированная – и получила название Подачка.

Когда через пятьсот лет настало время демонтировать исполинскую боевую машину, созданную Культурой для победы над идиранами, Подачке внезапно нашлось применение.

Бо́льшую часть боевых кораблей Культуры разоружили и разобрали. Некоторые корабли, после снятия с них вооружения, стали служить для скоростной доставки небольших объемов вещества (например, людей) из системы в систему в тех редких случаях, когда передачи данных было недостаточно. Лишь немногие корабли поддерживались в полной боеготовности; через двести лет после окончания войны их стало меньше, чем до ее начала, хотя, как постоянно подчеркивали ненавистники Культуры, среднестатистический ЭКК, якобы совершенно мирный, по боевым возможностям намного превосходил большинство чужацких кораблей, с которыми сталкивался в течение своей службы.

Однако Культура никогда не полагалась на удачу и гордилась своей привычкой тщательно подстраховываться, а поэтому разобрала не все боевые корабли. Несколько тысяч – меньше процента от первоначальной численности – остались в резерве, полностью вооруженные, если не считать обычного груза и боеголовок с Переместителями. Это вооружение, игравшее, впрочем, далеко не главную роль, корабли и другие боевые единицы в случае мобилизации могли изготовить сами. Законсервированные суда разместили на многочисленных орбиталищах Культуры с таким расчетом, чтобы при необходимости они за месяц могли добраться в любую точку Галактики.

На случай угроз и непредвиденных событий, характер которых сама Культура не могла точно определить, часть поступивших на хранение боевых кораблей поместили не вблизи густонаселенных орбиталищ, не на путях круизных кораблей и прибывавших с визитами всесистемников, а в самых глухих, холодных и пустынных областях огромного галактического диска, в потайных, укромных, тихих местах вдали от торных дорог – в местах, о существовании которых никто не догадывался.

Среди них была и Подачка.

Всесистемный корабль Культуры «Незваный гость» во главе военной флотилии отправился к темной, холодной глыбе, блуждавшей по космосу. Ее обнаружили именно там, где следовало, и приступили к работе. Для начала внутри глыбы соорудили анфиладу колоссальных залов, затем вынутую из одного такого гигантского ангара массу, точно отмеренную и отформованную, всесистемник с миллиметровой точностью запустил в саму Подачку, и на ее поверхности образовался новый кратер, совершенно неотличимый от других, возникших под ударами более крупных обломков межзвездного мусора.

Дело в том, что Подачка вращалась недостаточно быстро и двигалась не совсем туда, куда было нужно Культуре. Тщательно просчитанное столкновение устранило оба недостатка. Подачка стала вращаться немного быстрее, порождая чуть более сильную внутреннюю гравитацию, а траектория глыбы теперь отклонилась от встречи со звездной системой примерно через пять с половиной тысяч лет.

Затем в Подачку внедрили огромные Переместители, и боевые корабли без проблем были Перемещены один за другим в громадные залы, созданные всесистемником. Вдобавок всевозможные боевые комплексы и системы обнаружения установили как на поверхности Подачки, где их тщательно замаскировали, так и глубоко в ее недрах. На орбиту вокруг медленно крутящейся глыбы запустили облачко маленьких, темных, почти невидимых, но апокалиптически мощных устройств, чтобы высматривать и при необходимости уничтожать непрошеных гостей.

Завершив работу, «Незваный гость» отбыл, прихватив с собой бо́льшую часть добытого на Подачке железа. Мир, оставшийся после его визита, казался – если не считать очень правдоподобного нового кратера – совсем нетронутым, и даже общая масса его почти не изменилась, за вычетом того малого, что было потеряно при формировании кратера. Эти остатки теперь витали в космосе, подчиняясь законам гравитации, причем малая часть их, притянутая слабым гравитационным полем планетки, неожиданно стала идеальным прикрытием для облака чернотельных охранных устройств слежения и обнаружения.

Близ центра Подачки поместили наблюдавший за ней тихий Разум, спроектированный так, чтобы он наслаждался спокойной жизнью и в то же время испытывал гордость за свою малодеятельную, но ревностную службу по надзору за неисчислимым количеством оружия со скрытым наступательным потенциалом, который лучше было бы никогда не использовать.

Пятьсот лет назад далеким от реальности специализированным Разумам боевых кораблей, как и всем прочим, задали вопрос об их дальнейшей судьбе; те, кто избрал Хранение на Подачке, предпочли спать до тех пор, покуда в них не возникнет потребность, – они погрузились в долгий сон, зная, что пробуждение означает сражение и, возможно, гибель. Однако же все Разумы сошлись на том, что в отсутствие войны их следует пробудить лишь в том случае, если Культура примет решение о Сублимации. Пока же они дремали в темных залах, как гневные боги войны из далекого прошлого, тайно следящие за тем, чтобы настоящее было мирным, а будущее – надежным.

Разум Подачки оберегал их сон, слушал гулкую тишину и смотрел в расцвеченное пятнышками далеких солнц темное пространство космоса, вечно спокойный и несказанно довольный отсутствием всего, что представляло бы даже ничтожный интерес.

Подачка была предельно безопасным местом, а Гестре Ишмефиту нравились безопасные места. Тут было очень одиноко, а Гестра Ишмефит всегда стремился к одиночеству. Очень важное место, никому не известное, никого не интересующее и, наверное, не способное никогда никого заинтересовать. Это вполне устраивало Гестру Ишмефита – он был странным человеком и принимал это как данность.

Высокий, нескладный и неловкий, как подросток, несмотря на свои двести лет, Гестра Ишмефит всю жизнь чувствовал себя изгоем. Он подвергал свое тело переделкам (и какое-то время был красавцем), пытался сменить пол (ей не раз говорили, что она очень симпатичная), пробовал забраться подальше от родных мест (пересек пол-Галактики и поселился на орбиталище, совсем не похожем на его родину, но тоже приятном), пробовал свои силы в виртуальных грезах (по сценарию он, русалочий принц водяного корабля, доблестно сражался со злобным машинным роевым разумом и покорял сердце принцессы-воительницы из другого клана). Но, делая все это, он неизменно чувствовал себя неловко. Собственная красота была ему неприятна больше нескладности и уродства, так как тело казалось фальшивкой; то же самое было с превращением в женщину, только добавился еще и стыд, словно он обманом вселился в чужое тело; дальние путешествия в чужие края страшили необходимостью объяснять, зачем ему понадобилось покидать дом; жить дни и ночи напролет в виртуальном мире он считал неправильным, боясь погрузиться в вымышленную действительность так же глубоко, как русалочий принц в свою родную стихию, и окончательно лишиться связи с реальностью, которая даже в лучшие минуты была слабой, – сценарий вызывал неприятное ощущение, заставляя чувствовать себя рыбкой в чужом аквариуме, кружащей над облагороженными руинами замков. А под конец, к его великому разочарованию, принцесса-русалка сбежала к машинному роевому разуму.

Он попросту не любил говорить с людьми, не искал их общества и даже не думал о них как о личностях. Лучше всего он себя чувствовал в полном одиночестве – в это время его одолевало смутное и в целом приятное желание оказаться среди людей. Но как только все шло к тому, что желание будет удовлетворено, оно сменялось тошнотворным страхом.

Гестра Ишмефит был со странностями, хотя родился в самой обычной семье, у обычной здоровой матери и такого же отца, на самом обычном орбиталище, и рос в обычных условиях. По чистой случайности или из-за почти немыслимого сочетания характера и особенностей воспитания он превратился в такое существо, которого попросту не мог произвести на свет тщательно подправленный генотип Культуры. Моральные и психические отклонения в Культуре встречались реже, чем физические пороки развития.

Подправить невзрачную внешность или нарастить ненормально короткую ногу довольно просто, но, если дефект скрыт в самом человеке, все намного сложнее. Гестра неизменно принимал все как есть с невозмутимым спокойствием, и это озадачивало людей еще сильнее, чем присущая ему от рождения патологическая застенчивость. Почему бы не пройти курс лечения? – спрашивали его родственники и немногочисленные знакомые. Почему бы не избавиться от этой странной особенности, оставшись, насколько возможно, самим собой? Это нелегко, но вполне возможно, а к тому же безболезненно; процедура пройдет во сне; по пробуждении он ничего не вспомнит и заживет нормальной жизнью.

Его случай привлек внимание ИИ, дронов, людей и Разумов, которые интересовались такими вещами; желающие излечить Гестру Ишмефита чуть ли не в очередь выстраивались, – еще бы, это была весьма увлекательная и сложная задача! В конце концов всемерные усилия расположить его к себе, развеселить, обласкать, встряхнуть или же просто разговорить, дать совет, объяснить достоинства предлагаемых способов лечения и терапевтических упражнений так напугали беднягу, что он прекратил выходить на связь по терминалу и фактически стал затворником в семейном поместье, не в состоянии выразить словами свое желание – несмотря на все усилия окружающих, а точнее, из-за своих прежних попыток войти в жизнь общества, позволивших ему лучше понять себя, – остаться самим собой, не превращаясь в того, кем он стал бы, утратив единственное отличие от всех остальных людей, пусть даже оно казалось извращением.

Наконец решение было найдено – для этого пришлось вмешаться Разуму-Концентратору его родного обиталища. В один прекрасный день Гестру навестил дрон Контакта.

Гестре Ишмефиту всегда было легче общаться с дронами, чем с людьми, а этот автономник отличался не только деловитостью, но и учтивым обращением, и Гестра говорил с ним, пожалуй, дольше, чем с кем-либо еще за всю свою жизнь. Гестре предложили выбрать одну из множества должностей, на которых он мог трудиться один. Он выбрал работу, связанную с предельной отдаленностью от других, с крайним одиночеством, чтобы можно было счастливо грезить о невыносимом для него людском обществе.

В общем-то, это была синекура; ему с самого начала дали понять, что на Подачке делать совершенно нечего, там достаточно просто находиться. Он станет символом присутствия человека среди неподвижных боевых комплексов, свидетелем безмолвного надзора Разума над спящими машинами. Гестру Ишмефита полностью устраивало отсутствие всякой ответственности, и на Подачке он жил уже полтора века, ни разу не выбравшись оттуда, не приняв ни одного гостя и ни разу не почувствовав себя несчастным. А порой он считал себя почти счастливым.

Корабли выстроились в исполинских темных ангарах рядами, по шестьдесят четыре в каждом. Здесь не было защиты от ледяной космической пустоты, но Гестра обнаружил, что если притащить из жилых помещений всякий сор (упаковав в гелевое поле, чтобы не переохлаждался), выложить на промерзший пол и обдуть сжиженным кислородом из баллона, то можно развести костер – небольшой, но дающий достаточно тепла. Газовая струя рождала беловато-желтое пламя, над которым появлялись и быстро таяли облачка дыма и сажи; регулируя силу струи и меняя ее направление с помощью самодельного сопла, можно было получить пламя любой силы, от ярко сияющего до тускло-багрового.

Разуму это не особо нравилось, но других развлечений у Гестры не было, и к тому же он больше ничем не досаждал Разуму, который неохотно согласился с тем, что слабый жар костра не проникнет через восьмидесятикилометровую толщу железа и не вызовет на поверхности Подачки никаких изменений, а побочные продукты горения легко убрать и переработать. Поэтому раз в два-три месяца Гестра с чистой совестью предавался своему излюбленному занятию.

Сегодня он развел огонь из ветхих гобеленов, реликтов прошлых трапез, а еще древесной стружки и щепок, оставшихся от его любимого времяпровождения – изготовления моделей старинных парусников в масштабе 1:128.

Он осушил плавательный бассейн в своем жилище и превратил его в небольшую плантацию карликовых деревьев, использовав часть биомассы, оставленной ему и Разуму. Гестра рубил свой миниатюрный лес и распиливал стволы на дощечки, из которых вырезал мачты, палубы, реи, борта и прочие деревянные части судов. Были там и деревца с волокнистым лубом, из которого Гестра вил тонкие бечевки для оснастки кораблей, a стебли других растений давали волокно на пряжу – из нее он ткал парусное полотно на крошечных станках собственного изготовления. Железные и стальные детали кораблей создавались из руды, собранной здесь же, на Подачке. Гестра плавил металл в миниатюрной печи, очищая от примесей, и затем вытягивал лист на небольшом ручном протяжном стане, делал отливки в восковых и гипсовых формах и обрабатывал заготовки на микроскопических токарных станках. В другой печи он изготовлял тончайшие листы стекла для иллюминаторов и окон на корме – сырьем служил песок с пляжа у заброшенного бассейна. Биомасса систем жизнеобеспечения позволяла получить деготь для промазывания бортов и масло для смазки воротов, лебедок и других механизмов. Предметом особой гордости Гестры были бронзовые детали, переплавленные из старинного телескопа – прощального подарка матери, полученного (вкупе с ироническим напутствием, о котором Гестра давно предпочел забыть) в день, когда он сообщил о своем решении переселиться на Подачку. (Мать ныне пребывала на Хранении, судя по письму одной из правнучатых племянниц Гестры.)

Десять лет ушло на сооружение миниатюрных машин для постройки парусников, и по двадцать лет – на каждый корабль. Пока ему удалось собрать шесть кораблей, каждый чуть совершеннее и крупнее предыдущего. Сейчас Гестра заканчивал работу над седьмым, остались только паруса; в костре сгорали последние опилки и обрезки.

Костер разгорелся. Гестра, шумно дыша внутри скафандра, оглядел ангар, в котором Хранились шестьдесят четыре скоростных наступательных корабля класса «Гангстер» – сегментированные цилиндры высотой более двухсот метров и диаметром около пятидесяти. Отблески крошечного костра не достигали шпилеобразных носов кораблей, да и человеческий взор не проникал так далеко в темноту. Пришлось воспользоваться панелью управления на предплечье старого скафандра и отрегулировать изображение на экране шлема.

Казалось, кораблям сделали татуировку. Корпуса были покрыты головокружительно сложными узорами, внутри которых виднелись новые хитросплетения и так далее, – фрактальная неразбериха цветов, мотивов и текстур заполняла каждый квадратный миллиметр. Гестра сотни раз любовался этими узорами, переполняясь восхищенным изумлением.

Порой он воспарял к кораблям и касался их корпусов; даже через плотные перчатки скафандра, изготовленного тысячу лет назад, чувствовалась шероховатая поверхность, покрытая завитками и бороздками. Фонари скафандра и увеличенная картинка на экране шлема помогали разглядеть невероятно сложные узоры в мельчайших подробностях запутанных, изысканных, многослойных изображений. А когда скафандр, наложив на отображаемые поверхности ложные цвета, переключался в режим электронного сканирования, это нисколько не уменьшало сложности, продолжавшейся и на атомном уровне. Гестра преодолевал все новые и новые слои и уровни мотивов, рисунков, мандал и завитков, и голова его гудела от этой пьянящей, экстравагантной сложности.

Он вспомнил снимки боевых кораблей, принимавших любой цвет по своему желанию. Обычно они были угольно-черными или зеркальными, если только не маскировались с помощью голограммы с изображением окружающего ландшафта. А вот таких странных узоров Гестра никогда не встречал. Он сверился с архивами Разума: оказалось, что это обычные корабли со стандартными корпусами, в таком виде они и прибыли сюда. Тогда он спросил у Разума, набрав, как всегда при общении с ним, вопрос на дисплее терминала:

– Почему корабли кажутся татуированными?

– Считай это разновидностью брони, – сказал Разум.

Другого ответа Гестра не добился.

Впрочем, он удовлетворился осознанием того, что загадка неразрешима.

Крошечный костер протягивал трепетные лепестки пламени к глубоким теням, окружавшим загадочные башни кораблей с таинственными узорами. Не слышалось ни звука, если не считать дыхания самого Гестры. Он прекрасно чувствовал себя в одиночестве; даже Разум не мог с ним общаться – коммуникатор скафандра был выключен. Превосходное место: полное и совершенное одиночество, мир, покой, вакуум и пламя. Он снова опустил взгляд на угли.

Над полом ангара, в паре километров от Гестры, что-то блеснуло.

Сердце Гестры замерло в груди. Новый отблеск. Похоже, нечто приближалось.

Дрожащей рукой Гестра нашарил коммуникатор и включил его.

Прежде чем он успел отстучать вопрос Разуму, на дисплее шлема высветились слова:

– К нам гости. Пожалуйста, вернись к себе.

Выпучив глаза от ужаса, Гестра уставился на текстовое сообщение. Сердце гулко бухало. Сознание мутилось. Сияющие буквы не пропали с дисплея. Гестра проанализировал каждый символ в поисках ошибки, в отчаянной надежде извлечь из сообщения что-то еще, но фраза оставалась прежней, смысл ее не изменился.

«Гости, – подумал он. – Гости? Гости?!»

Впервые за полтора столетия его объял ужас.

Сверкнувшим во тьме объектом оказался дрон – его отправил сюда Разум, не сумевший связаться с Гестрой через отключенный коммуникатор. Автономнику пришлось силком отволочь дрожащего человека в жилую секцию. Дрон прихватил также баллон с кислородом и завернул кран.

Пламя еще несколько секунд тускло мерцало во мраке, но потом и его зловещий свет сдался на милость ледяной пустоты и угас.

5

Карающий клинок

I

Исследовательский корабль «Порог рентабельности» из клана Звездочетов Пятой флотилии эленчей-зететиков медленно двигался вдоль внешнего края кометного облака звездной системы Тремезия I/II в поисках корабля-близнеца, стараясь коснуться сканирующими лучами как можно больше темных неподвижных объектов.

Двойная система кометами не изобиловала – их было всего сто миллиардов. Однако орбиты большинства комет пролегали вдали от плоскости эклиптики, и это осложняло поиск в той же мере, в какой его затрудняло бы множество кометных ядер внутри более плоского облака. Исследовать все оказалось невозможным: для этого требовалось десять тысяч кораблей, проверяющих каждый след, уловленный в облаке, с целью убедиться, что он не принадлежит пропавшему кораблю. Лучшее, что мог сделать «Порог рентабельности», – бегло ознакомиться со списком наиболее вероятных кандидатов.

Даже минимальный набор действий занял бы целые сутки применительно к одной системе, а между тем перспективными для поиска считались девять звезд, а восемьдесят других – чуть менее перспективными. Еще шесть кораблей Пятой флотилии таким же образом прочесывали прочие звездные системы.

Раз в шестнадцать стандартных дней эленчийские корабли посылали данные о своем местоположении и отчеты либо на обиталище, которому было поручено собирать информацию, либо на космическую установку, либо на судно, следовавшее ближайшим курсом. Спустя шестьдесят четыре дня после отлета с обиталища «Мир – залог изобилия» вместе еще с семью кораблями флота благополучно отчитался перед посольством эленчей на Ярусе.

На восьмидесятый день отчеты пришли только с семи кораблей. Дальнейшие поиски немедленно отложили. Спустя еще четыре дня, поскольку известий о пропавшем судне так и не поступило, все семь кораблей Пятой флотилии изменили курс и на полной скорости проследовали туда, где в последний раз было замечено пропавшее судно. Первый корабль достиг этой области пространства через пять дней, последний – через двенадцать.

Разумно было предположить, что пропавший корабль двигался со скоростью, отличной от той, с которой летел в момент последнего выхода на связь; что он курсировал между обследуемыми системами или путешествовал без определенной цели внутри какой-нибудь системы, туманности или газового облака; и что ни сам он, ни кто другой не предпринимает намеренных попыток скрыть место его пребывания.

Звезды проверить было несложно; корабль эленчей, хоть и микроскопический в сравнении со светилом среднего размера, весил полмиллиона тонн и нес на борту несколько тонн антивещества и различных экзотических материалов. Падение такого груза на звезду сопровождалось бы небольшой, но вполне отчетливой вспышкой, а след на поверхности светила сохранялся бы несколько дней. За один оборот вокруг звезды можно было выяснить, потерпел корабль крушение или нет. Проверка небольших планет также не составляла проблем, если только корабль не прятался или не был спрятан кем-нибудь или чем-нибудь. Подобное не исключалось и было намного вероятнее природного катаклизма или губительной поломки. С газовыми гигантами дело обстояло сложнее; астероидные пояса представляли собой настоящую головоломку, а кометные облака были сущим кошмаром.

В подавляющем большинстве систем в пространстве между внутренними планетами и кометным облаком крупные объекты отыскать легко, но, если предмет не так велик или намеренно спрятан, надежды почти нет. В межзвездном пространстве приходится еще хуже: если объект размером меньше планеты не посылает сигналов, рассчитывая, что его обнаружат, от поисков можно отказаться.

«Порог рентабельности» и его команда, как и прочие корабли флота, клана и эленчей, не испытывали никаких иллюзий относительно перспектив поиска, однако же вели его не для очистки совести, а потому, что всегда существовал шанс, что корабль занесло туда, где его легко обнаружить. Он мог оказаться, например, на орбите планеты или в одной из точек либрации системы трех тел с участием крупного мира. Как невозбранно положиться на холодный статистический расчет, утверждающий, что найти корабль в целости и сохранности невозможно, – а потом выяснить, что объект поиска можно было спасти, но этого не сделали, поскольку сочли ситуацию безнадежной? Однако же статистика выглядела неутешительной, а задача – почти неразрешимой, и в поисках было что-то печальное, траурное: они больше напоминали похоронную церемонию или поминки, чем попытку отыскать исчезнувший корабль.

* * *

Шли дни; корабли каждые два-три часа обменивались координатами, зная, что судьба «Мира – залога изобилия» может постичь их самих.

Спустя шестнадцать дней, когда были обследованы сотни систем, поиски стали выдыхаться. Пять кораблей вскоре вернулись в другие области Верхнего Листовихря, которые обследовали до происшествия, а два, оставшись в той части пространства, где предположительно находился «Мир – залог изобилия», продолжили тщательное обследование звездных систем в почти несбыточной надежде найти своего близнеца или хоть какое-то свидетельство, проливающее свет на его участь.

До публичного извещения о пропаже корабля оставалось шестнадцать дней; пока о случившемся знал только флот. Через восемь дней клан Звездочетов должен был сообщить о происшествии остальным эленчам, а Галактике, если это ее вообще волновало, – лишь спустя месяц. Эленчи заботились друг о друге и предпочитали решать все проблемы в своем кругу.

«Порог рентабельности» с печальным облегчением покинул последнюю из исследованных им систем, оставив позади и красный гигант, и еще два корабля, продолжавшие поиски. Он возвращался в ту область пространства, где находился в момент приема сообщения о пропаже «Мира – залога изобилия». По мере удаления от гигантского солнца все бортовые устройства обнаружения работали на полную мощность, исследуя орбиты двух маленьких холодных планет и темные, ледяные кометные ядра за ними. Корабль взял курс на ближайшую звезду, продолжая сканировать космос с надеждой и страхом; увы, ничего обнаружить не удалось. Багровый шар Эспери тускло светился позади, будто костер, догорающий в морозной ночи.

Несколькими часами позже корабль покинул эту область пространства и устремился к отведенной ему неисследованной делянке среди далеких безымянных светил.

II

[узкий луч, M32, передано в 4.28.860.0446]:

всесистемник «Восторгом сладостным томим» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Похоже, я напал на след. Прилагаю данные о маршрутах «Стального отблеска» и «Без определенного места жительства». (Диаглифы прилагаются.) (О перемещениях «Сторонней разработки» можно лишь догадываться.) Кстати, девятнадцать дней назад оба в течение нескольких часов без очевидной причины сменили курс. ЭКК «Фортуна переменчива», открывший Эксцессию, также резко изменил курс девятнадцать дней назад; новый курс выводит его почти точно на Эксцессию. А в отчете ЭКК «Допустимое оправдание» – ему поручено присматривать за нашим некоммуникабельным другом, ЭКК «Серая зона», – говорится, что два дня назад подопечный покинул область своих недавних интересов и следует в направлении Нижнего Листовихря; вероятно, направляется на Ярус.

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.860.2426]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → всесистемник «Восторгом сладостным томим»

И что?

∞

Не тупи.

∞

Я не туплю.

Ты параноик.

Из-за этой штуки многие корабли сменили курс.

Я и сам подумываю изыскать повод и направиться туда.

Вдобавок «Мозгодрал» летит к Нижнему Листовихрю, а не к Верхнему.

∞

Так ведь яснее ясного, что место встречи находится где-то в тех краях. И мое замечание остается в силе: лишь эти трое изменили курс одновременно.

∞

Они изменили курс не одновременно, а на протяжении пяти часов. Ну и что с того? Девятнадцать дней назад, два дня назад – какая разница?

∞

[узкий луч, с повторением, M32]

Тебя не беспокоит, что на высших уровнях комитета Контакта/ОО существует тайный сговор? По-моему, по предварительной наводке кое-кто из наших коллег получил информацию, которой не пожелал делиться с остальными. А то, что имело место девятнадцать дней назад, случилось после событий пятидесятисемидневной давности, произошедших там, где была замечена Эксцессия.

∞

Да-да-да. И что с того? Нам всем доводилось приводить в исполнение невообразимо важные тайные планы, обманные стратегии, осуществлять замысловатые маневры и хитроумные диверсии, к тому же весьма масштабные, запутанные и значимые. Обычная жизнь без них скучна. Я рад за наших коллег по Рабочей Группе, которым удалось разнюхать в том регионе нечто любопытное. Неужели ты сам никогда не сталкивался с какой-нибудь находкой, представляющей чисто спортивный интерес или дающей повод для увлекательных размышлений, но в итоге никому не объявлял об этом, не желая ставить других в неловкое положение, выглядеть тщеславным или просто стремясь к уединению?

По-моему, никакого тайного сговора нет, а если и есть, то его держат в секрете из лучших побуждений. Помимо всего прочего, нужно найти ответ на вопрос, которым ты вряд ли задавался: что это за тайный сговор? Если какие-то Разумы заинтересовались чем-то в районе Верхнего Листовихря и решили там пошарить, их можно только поздравить.

∞

Но ведь событий такой важности раньше не случалось! А вдруг окажется, что мы впервые столкнулись с настоящей ВП и не готовы к подобному вызову? Вот стыдоба-то! Сплошное расстройство! Мы тысячелетиями гордились своей мудростью и высоким уровнем развития, наслаждались избавлением от низменных инстинктов, от ничтожных мыслей, от подлых поступков, вменяемых бедностью и отчаянием. Меня удручает – нет, ужасает! – сама мысль о том, что мы, освободившись от материальных устремлений, ослепленные гордыней, искаженно воспринимаем нашу подлинную натуру и добры лишь потому, что прежде нам не приходилось выбирать между добром и чем-нибудь еще. Мы – альтруисты поневоле!

А теперь мы столкнулись с тем, чего не в состоянии ни изготовить, ни имитировать, с тем, чем мы дорожим не меньше, чем древние цари – драгоценностями и новыми владениями; может оказаться, что мы готовы обманывать, строить козни, двурушничать и плести заговоры не хуже любого кровавого тирана, готовы на любой предосудительный поступок, если сочтем его нужным для завоевания этой добычи. Похоже, что мы, как малые дети, бездумно предаемся забавам, веселимся, примеряем на себя одежды взрослых в надежде, что когда-нибудь до них дорастем, и пребываем в беспечальной уверенности, что, и повзрослев, будем вести себя так же, как и в пору ребяческой невинности и безответственности, дотоле определявшей наше существование.

∞

Ах, мой дорогой друг, но ведь ничего подобного не произошло!

∞

А ты проекций не делал? По твоему совету я уделил много времени метаматическим исследованиям, моделируя вероятное развитие событий и определяя возможные контуры будущего. Меня тревожат и результаты, и мои собственные ощущения. Больше всего меня волнует, удержимся ли мы от опрометчивых поступков в погоне за наградой, которую сулит Эксцессия.

∞

Как ты прекрасно понимаешь, я всего лишь советовал тебе проводить больше времени в приятных занятиях. Вдобавок всевозможные симуляции, абстракции или проекции – вещи в себе, а не реальность, которую они якобы представляют. Вернемся же к актуальной действительности. Появился удивительный феномен, и мы со всевозможными предосторожностями готовимся или предпринимаем попытки подготовиться к возможному контакту. Некоторые наши коллеги демонстрируют похвальную предприимчивость и инициативность, а другие – к примеру, мы с тобой – придерживаются более осмотрительного курса, не менее похвального и в целом соразмерного нашим амбициям. А чего тут бояться, кроме собственных безудержных домыслов, которые, скорее всего, являются плодом слишком далеко идущих умозаключений?

∞

Может быть. Наверное, я сам виноват, мне повсюду какие-то угрозы чудятся. Осмелюсь предположить, что это со мной проблемы. Пожалуй, я приму к сведению твои соображения, хотя от дальнейших расследований не откажусь.

∞

Что ж, если тебе хочется, продолжай свои расследования, но, по-моему, неуемное стремление во всем досконально разобраться и служит причиной твоих проблем; наша способность глубоко погружаться в изучение той или иной темы и анализировать перекрестные отсылки приводит к тому, что чем ближе вглядываешься, тем больше связей усматриваешь в любых, даже самых невинных совпадениях.

А какой смысл вообще закапываться так глубоко, что света белого не видишь?

Смени лупу на полную чашу, дружище. Отринь мантию ученого и надень шутовской наряд!

∞

Благодарю за совет. Ты несколько рассеял мою тревогу. Я обдумаю твои слова. Не пропадай. А пока до свидания.

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.862.3465]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

«Восторгом сладостным томим» снова вышел на связь (лог-файл прилагается). По-моему, он один из них.

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.862.3980]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

А по-моему, его следовало пригласить. Теперь он почти наверняка решит, что ты участвуешь в сговоре.

∞

Так мне же репутацию надо сохранять! Между прочим, мы по-прежнему ничего не знаем; нет уверенности, что это действительно сговор, а не наши излюбленные развлечения – невинные забавы, попытки кого-нибудь обставить или перехитрить. Чего мы добьемся, формально расширив для себя круг подозреваемых? Лазутчик пока притворяется одним из нас, и о наших подозрениях ему неизвестно; включать его в нашу группу незачем. Если он на нашей стороне, то поможет нам достичь цели, а если окажется предателем, то в соучастии нас не обвинят. А если это проверка, то он (они) попробует заманить нас в ловушку, поделившись с нами кое-какими по-настоящему ценными сведениями, которыми мы и воспользуемся, никак не запятнав своей чести. Согласен? Я тебя убедил? Впрочем, довольно об этом. Скажи лучше, план у нас есть? Какие результаты принесло твое расследование?

∞

Прискорбно расплывчатые. Тщательная проверка выявила лишь одну, весьма сомнительную, возможность… вдобавок помноженную на неуверенность.

∞

Не томи.

∞

Гм… А к чему, по-твоему, приведут переговоры с нашим общим знакомым?

∞

Ну, к тому, разумеется, что он поделится с нами своими неподражаемо объективными наблюдениями.

∞

Вот это меня и тревожит. Все, умолкаю.

∞

Ты чего? Не дури. И вообще, изволь объясниться.

∞

Нет. Ты же сам предупредил нашего бедолагу, угодившего под подозрение, что не стоит распространяться о направлениях дальнейшего расследования, которое может обернуться большими неприятностями…

∞

Так нечестно! Я же стольким с тобой делился!

∞

Да, и среди прочего предоставил мне восхитительную возможность принять во всем этом непосредственное участие. Вот уж спасибо.

∞

Ах, я еще и в этом виноват?! Я же уже извинился, сколько можно! А теперь вообще жалею, что рассказал.

∞

Ага, и если «Восторгом сладостным томим» узнает, от кого именно исходили сведения, побудившие «Фортуну» начать поиски, то…

∞

Ох, да знаю я, знаю! Послушай, я делаю все, что в моих силах, даже на всякий случай попросил знакомого заглянуть на Подачку. По моим прогнозам, весьма вероятно, что набедокурят именно там.

∞

Этого еще не хватало…

III

Биток с чириканьем отскочил от края мишени на стене и устремился прямо на Генар-Хофена, лихорадочно трепеща подрезанными крылышками, чтобы хоть как-то удержаться в воздухе и улететь подальше; одна култышка была донельзя изувечена, может, даже перебита. На подлете к Генар-Хофену биток заложил вираж. Человек замахнулся и стукнул битой по крохотной твари, которая с писком унеслась прочь. Вообще-то, Генар-Хофен метил в мишень, но крученый удар получился смазанным, и биток полетел в угол, к правой штрафной перегородке. Генар-Хофен мысленно ругнулся; биток, трепыхаясь в плотной атмосфере, изменил траекторию и уверенно направился к штрафной.

Пятерик метнулся вперед и, резко выбросив биту, привязанную к одному из передних щупалец, с мощным «х-ха!» рубанул по битку, отправив его в самый центр мишени. Биток послушно врезался в стену и отскочил под невозможным для перехвата углом. Генар-Хофен, ни на что особо не надеясь, резво бросился к нему, но биток вяло проплыл мимо, в полуметре от вытянутой биты. Человек плашмя растянулся на полу и покатился кувырком; скафандр напрягся, абсорбируя силу удара и предохраняя тело от травм. Генар-Хофен, тяжело дыша, сел и огляделся. Сердце гулко колотилось; в привычной Хамам гравитации играть в битобол было трудно даже с человеком, а уж тем более – с Хамом, хотя Пятерик, давая фору противнику, связал половину щупалец.

– Мазила! – взревел Хам и понесся по корту к упавшему битку, на ходу небрежно поддев щупальцем подбородок Генар-Хофена.

Скорее всего, Пятерик хотел помочь сопернику подняться. Дружеский жест, сломавший бы незащищенную шею, оторвал Генар-Хофена от пола и подбросил к потолку корта, как ядро из катапульты. Человек беспомощно замахал руками.

– Идиот! – сказал скафандр, когда тот достиг высшей точки полета.

Генар-Хофен надеялся, что скафандр имел в виду Пятерика.

Щупальце хлыстом обвило торс человека.

– Ой, прошу прощения! – воскликнул Пятерик и бережно опустил соперника на пол. – Ну знаешь, как у нас говорят: сила есть – ума не надо. – Он осторожно потрепал человека по голове, потом ткнул битой неподвижного зверька и заявил: – Плохо их здесь кормят.

Последующий звук Генар-Хофен привык воспринимать как вздох.

– Вот мудак долбанутый, щупальца свои поганые распустил, – сказал скафандр.

– Скаф, ну ты чего?! – пристыдил его Генар-Хофен.

– А того…

Скафандр был не в лучшем расположении духа; шлюзам вокруг каюты он не доверял и теперь не расставался с Генар-Хофеном, настаивая, чтобы тот не снимал его даже во сне. Генар-Хофен для виду поворчал, но в каюте слишком странно пахло, что не внушало особого доверия к Хамской системе климат-контроля, кое-как приспособленной к человеческой физиологии. Впрочем, скафандр неохотно согласился сворачивать на ночь секцию шлема, закрывавшую лицо, – эта уступка позволяла ему в любой момент сомкнуть гелевое поле и защитить хозяина, если система климат-контроля внезапно и полностью откажет.

Пятерик концом биты подцепил биток, швырнул через прозрачное ограждение корта на трибуны и забарабанил по стене, привлекая внимание оскопленного малька, дремавшего поодаль.

– Проснись, тюфяк! – заорал Пятерик. – Новый биток давай, дебил!

Малек подскочил на кончиках щупалец и, взбудораженно поводя глазными стебельками, сунул одну конечность в клетку, пристегнутую к телу, а другой распахнул дверцу в ограждении, потом торопливо выволок дрожащего зверька из клетки и передал Пятерику. Хам принял биток, дернулся вперед и угрожающе зашипел на малька. Бедняга вздрогнул, отскочил и быстро захлопнул дверцу.

– Ха! – вскричал Пятерик, поднес связанного зверька к клюву и перекусил бечевку. – Еще партию, Генар-Хофен? – Выплюнув обрывок бечевки, он деловито ощупал биток.

Испуганный зверек затрепыхал култышками крыльев.

– С удовольствием, – невозмутимо отозвался Генар-Хофен, не желая выглядеть слабаком.

– Так, пока что счет девять – ноль в мою пользу, – напомнил Пятерик, не спуская глаз с битка. – Погоди, я кое-что придумал!

Он стиснул клювом вырывавшийся биток, свесил глазные стебельки и сосредоточенно шевельнул клюволепестками. Послышался тихий писк и слабый хлопок. Пятерик высвободил зверька из клюва и удовлетворенно покачал глазными стебельками.

– Ну вот, со слепым битком играть гораздо интереснее. – Он швырнул жалобно скулящего зверька Генар-Хофену. – Твоя подача.

* * *

У Культуры была проблема с Хамами. У Хамов была проблема с Культурой, хотя и менее серьезная: с точки зрения Хамов, более древняя цивилизация не позволяла им играть с любимыми игрушками. А вот Культуру Хамы раздражали, как неутолимый зуд; с точки зрения Культуры, основная проблема Хамов заключалась в том, что они существуют, а Культура с этим ничего не может поделать.

Сама проблема возникла по чистой случайности, из-за крайне неудачного выверта галактической топографии в сочетании с катастрофическим и весьма неурочным невезением.

Область космоса, породившая различные разумные виды, которые затем постепенно образовали Культуру, общепризнанных границ не имела, но в целом занимала часть Галактики, противоположную родной планете Хамов, и по этой банальной причине встречи Культуры с Хамами были чрезвычайно редки. К тому времени, когда Культура наконец познакомилась с Хамами поближе – вскоре после длительного Идиранского конфликта, – они уже представляли собой крепкую, быстро развивающуюся цивилизацию, так что коренным образом изменить их привычки и натуру могла только новая война.

Поначалу некоторые Разумы Культуры ратовали за войну с Хамами, но, едва развернув дискуссию, осознали, что дело не выгорит; да, Культура действительно пребывала на пике военной мощи, которого, признаться, совсем не рассчитывала достичь в начале долгого и разрушительного конфликта, но на всех ее уровнях твердо укоренилось мнение, что, коль скоро задача остановить стремительную идиранскую экспансию успешно выполнена, Культуре незачем оставаться в зените боевой мощи. Пока заинтересованные Разумы утверждали, что внезапный сокрушительный удар по Хамам пойдет на пользу всем – и прежде всего самим Хамам, причем не в отдаленной перспективе, а совсем скоро, – Культура начала отключать, деактивировать, разбирать на компоненты, переводить на Хранение и демилитаризовывать десятки тысяч боевых кораблей, а триллионы ее граждан, поздравляя друг друга с успешным завершением кампании, с облегчением возвращались к своему излюбленному, вполне мирному времяпрепровождению в чудесных и необременительных условиях гедонистического социума, которые Культура рада была им предоставить.

Безусловно, время для аргументов в пользу новой войны было выбрано крайне неудачно, так что дело не выгорело, а проблема осталась.

Отчасти проблема порождалась тем, что Хамы обладали неприятной привычкой относиться к любой встреченной цивилизации либо с подчеркнутым презрением, либо с нескрываемой подозрительностью, в зависимости почти исключительно от того, насколько уровень технологического развития этой цивилизации отличался от уровня, достигнутого Хамами. В этом регионе Галактики всего одна высокоразвитая цивилизация – падрессали – в удовлетворительной степени напоминала Хамов физиологически и развивалась почти в идентичных эволюционных условиях, так что, в принципе, Хамы могли бы с ними подружиться; однако у падрессалей сформировался моральный кодекс, достаточно близкий Культурному, и они в сотрудничестве с остальными местными видами приложили существенные усилия к тому, чтобы хоть сколько-нибудь приструнить Хамов. Удерживать Хамов в рамках более или менее цивилизованного поведения – непростая миссия, но падрессали исполняли ее с неизбывным упорством и так долго, что и сами потеряли счет векам; как бы то ни было, за это Культура была им вечно благодарна.

Именно от падрессалей Хамы и получили свое прозвище, хотя первоначально называли себя иссорилийцами, по имени родной планеты Иссориле. Казалось очевидным, что, дав Хамам такую кличку (по горячим следам эпизода с отправкой на Иссориле падрессальской торговой миссии, сотрудников которой Хамы сочли кормом, а не равноправными партнерами), падрессали намеревались их уязвить, но иссорилийцы не оскорбились, а решили, что имя Хамы звучит гораздо внушительнее, и наотрез отказывались отбросить это прозвище даже после того, как падрессалям, на правах заступников и благодетелей, удалось заключить с ними некое подобие перемирия.

Однако спустя примерно век после Идиранской войны падрессали нарушили, по мнению Культуры, всякие правила приличия, когда внезапно, без всякого предупреждения, Сублимировались, решив присоединиться к Старшим Расам в самый что ни на есть неподходящий момент: их буйные питомцы пустились в необузданную погоню за чинно шествовавшим к прогрессу (добровольно или нет, это уже другой вопрос) караваном подопечных цивилизаций Культуры, а вдобавок завоевали несколько менее развитых соседних рас, с которыми, по счастью, никто еще не успел вступить в контакт.

Некоторые циничные Разумы Культуры выдвигали предположения о том, что решение падрессалей нажать гиперпространственную кнопку Сублимации и отбыть в края подлинной а-нам-все-пофигу божественности было в общем и в частности обусловлено их фрустрацией и отвращением при виде неисправимых мерзостей Хамской натуры; впрочем, эта теория не получила ни аргументированных опровержений, ни широкой поддержки.

Кончилось дело тем, что после некоторого заламывания рук и выкручивания щупалец, а также после ряда тщательно организованных трансферов уместных технологий (Хамская военная разведка продолжала пребывать в гордом, но наивном убеждении, что означенные технологии не получены в дар, а ловко похищены ее стараниями), эпизодических чувствительных щелчков по носу (или по другим подходящим частям анатомии) и откровенных в своей щедрости взяток (возвышенные интеллекты Разумов Культуры, предпочитая куда более утонченные махинации, полагали эти средства достижения стратегических целей возмутительно топорными, но, бесспорно, эффективными) Хамов – признаться, не без визгов и протестующих отбрыкиваний с их стороны – наконец более или менее приспособили к добрососедству в рамках галактического метасоциума; они согласились бо́льшую часть времени следовать правилам этого социума, неохотно признали за другими видами права, аналогичные своим, или, по крайней мере, отчасти простительные желания (например, право на жизнь, свободу, самоопределение и так далее), каковые изредка могут превзойти значимостью самоочевидно идеальные в своей естественности, безусловно справедливые и, если подумать, священные прерогативы Хамов вытворять что угодно и где угодно, лишь бы в свое удовольствие и особенно на чужой территории.

Все это, однако, было лишь частичным решением наименее вопиющего аспекта проблемы. Окажись Хамы просто очередным экспансионистским видом скороспелых и технологически ограниченных искателей приключений с дурными манерами контакта, Культура бы решила их проблему так, что сами они этого и не заметили бы, влившись в толпу закоснелых видов, ищущих изобретательных способов самовыражения на бескрайних просторах Галактики.

Проблема крылась глубже, уходила в далекое прошлое и была много сложнее. Прежде чем выбраться со своей окутанной туманом планетки – вернее, луны газового гиганта, – Хамы много тысяч лет провели в кропотливых трудах, по своему усмотрению изменяя флору и особенно фауну родных краев. На довольно раннем этапе своего развития Хамы открыли способы генетической модификации как своего вида – что, в общем-то, от них особо и не требовалось, учитывая явное превосходство Хамов в местной экосистеме, – так и других обитателей своего мира.

Жизнь существ, измененных соответственно представлениям Хамов о забавах и развлечениях, превратилась, по выражению одного из Разумов Культуры, в жуткую нескончаемую гекатомбу боли и ужаса.

Общество Хамов строилось на безжалостной эксплуатации оскопленных мальков и бесправного подкласса, состоявшего из особей женского пола, за редким и необязательным исключением отдельных высокородных самок; насильственное обращение с ними считалось нормой для всех особей мужского пола. Весьма примечательным (по крайней мере, для Культуры) было и то, что немногочисленные откорректированные особенности генетической конституции самих Хамов включали среди прочего восприятие самками полового акта – оргазменную разрядку лишили наслаждения, придав ей ярко выраженную болезненность, что, по мнению Хамов, стимулировало ответственное отношение к сексу как способу продолжения рода, а не потакало эгоистическим удовольствиям.

Охотиться на любимую дичь – искусственно откормленных древолазов, зоболапов, паравшей или кожелинников – Хам выезжал в небесной колеснице, запряженной быстрокрылами, которых искусственно поддерживали в постоянном напряжении и страхе; тщательно откорректированные нервные системы и феромонные рецепторы животных улавливали малейшее возбуждение хозяина, а исходящий от него запах внушал все возрастающий ужас и желание сбежать.

Генетически перепрограммированные дикие звери при виде Хамов впадали в безудержную панику и отчаянно бросались наутек.

Для чистки своих кожных покровов Хамы приспособили особых тварей – ксистеров, – чье усердие обеспечивалось безудержным аппетитом; зверьки до полного изнеможения поглощали отмершие клетки кожи и буквально лопались от обжорства.

Одомашненных животных, составлявших основную пищу Хамов, разводили и содержали в особых условиях, обеспечивающих постоянный стресс, поскольку любой Хам, не переводящий метилацетилен попусту, считал мясо, пропитанное стрессовыми гормонами, самым вкусным блюдом по эту сторону горизонта событий.

Примеров накопилось множество; повсюду в Хамском обществе обнаруживались проявления искусных генетических манипуляций в безудержно эгоистичных целях, – впрочем, сами Хамы приравнивали их к альтруистичным, а любая другая раса решилась бы воспроизвести подобное исключительно в приступе самоубийственного мазохизма.

Любимая пословица Хамов – парней бравых, но безжалостных – гласила: «Боль – двигатель прогресса». Генар-Хофен как-то слышал ее от Пятерика, хотя и не помнил, где именно, однако предполагал, что за этим высказыванием последовало удовлетворенно-рыгающее: «Хо-хо-хо!»

Хамы приводили Культуру в смятение; ни их чудовищная мораль, ни само отношение к жизни не поддавались никаким попыткам благотворного воздействия. Культура предложила снабдить Хамов устройствами, которые взяли бы на себя обязанности оскопленных мальков, но Хамы наотрез отказались, насмешливо объяснив, что механизмы они и сами могут построить, но какая честь в том, чтобы держать в услужении машину?

Культура пыталась убедить Хамов, что обеспечить желаемую плодовитость самок и чистоту рода можно и без генетических деформаций, практически полной изоляции и сексуального насилия; что вкусовые качества синтетического мяса полностью идентичны или даже превосходят натуральный продукт; что дичь лучше заменить неразумными существами… Все эти предложения Хамы неизменно отвергали все с тем же насмешливым, снисходительным презрением.

Однако же Генар-Хофен относился к ним с приязнью. Ему нравился их жизнерадостный характер и буйный энтузиазм. Не разделяя стандартной для Культуры уверенности, что страдание само по себе плохо, он полагал, что в развивающихся культурах неизбежны всевозможные формы эксплуатации, и склонялся к мысли, что эволюция, или, во всяком случае, фактор эволюционного давления, имеет место даже среди цивилизованных существ, в то время как Культура фактически заменила эволюцию демократически согласованным списком допустимых опций физиологического усовершенствования, возложив на машины подлинный контроль за социумом.

Генар-Хофен не питал ненависти к Культуре и не желал ей зла. Он был вполне доволен тем, что родился в Культуре, а не принадлежал к одному из великого множества гуманоидных видов, для которых жизнь сводилась к страданию, размножению и смерти; однако же в Культуре он не чувствовал себя как дома и вечно стремился покинуть родину, зная, впрочем, что всегда сможет туда вернуться. Ему очень хотелось ощутить себя Хамом, но не в симуляции, а на самом деле; стать первопроходцем в неизведанной Культурой области и заняться своего рода исследованиями.

Эти амбиции не казалась ему чрезмерными, но до сих пор он не мог удовлетворить свои желания, хотя и полагал, что сумел заручиться определенной поддержкой среди Хамов. Теперь же, после предложенного ему дельца на «Спальнике», у Генар-Хофена возникла надежда без особых затруднений исполнить свою мечту.

Впрочем, само по себе это выглядело более чем странно. Особые Обстоятельства неохотно выдавали карт-бланш кому бы то ни было. Он размышлял, не впадает ли в паранойю, не сказывается ли тот факт, что он так долго прожил с Хамами (никто из его предшественников не продержался на этом посту дольше ста дней, а Генар-Хофен исполнял обязанности посла почти два года).

В любом случае следовало сохранять бдительность. Он навел справки и хотя некоторые ответы должен был получить только на Ярусе, общие сведения его удовлетворили. Он запросил связь с кораблем «Сторонняя разработка» – этот среднесистемник класса «Пустыня» был Координатором Инцидента, – и его уведомили, что переговоры можно провести на Ярусе; Генар-Хофен отыскал в архивах модуля материалы по истории этого судна и скопировал в ИИ скафандра.

Класс «Пустыня», воплотивший идею Сверхкрупного Скоростного Самодостаточного Корабля, считался старейшим классом всесистемных звездолетов Культуры. По современным меркам корабль был невелик, длиной всего три с небольшим километра, – всесистемники вроде «Спального состава» строили корабли вдвое длиннее и в восемь раз объемистее, так что к классу «Пустыня» теперь относили среднесистемники, – но двухтысячелетний возраст корабля внушал должное почтение. Особый интерес представлял и послужной список «Сторонней разработки»: во время Идиранского конфликта под началом корабля – насколько позволяла рассредоточенная демократическая структура военного командования Культуры – фактически находились несколько объединенных флотов. Ныне, подобно многим древним Разумам, он предавался машинному эквиваленту благостной, покойной старости: перестал строить корабли, отошел от обычных дел Контакта и содержал немногочисленную команду.

Тем не менее он оставался полноправным кораблем Культуры: не ушел на Пенсию, не присоединился к Эксцентрикам, не подался в Отшельники – этот обтекаемый термин недавно обрел популярность для обозначения тех разномастных выходцев из Культуры, которые от нее почти откололись и участия в ее жизни фактически не принимали. Несмотря на то что архивная подборка информации о «Сторонней разработке» была весьма солидна (помимо фактических сведений, в ней приводилось сто три варианта полной биографии судна, на чтение которых у человека ушла бы пара лет), Генар-Хофена не покидало ощущение, что древний корабль окружен какой-то тайной.

Ему пришло в голову, что Разумы пишут объемистые биографии друг друга для того, чтобы скрыть постыдные или действительно важные подробности под горами недомолвок и полуправды.

В архивной подборке содержались также весьма странные сообщения небольших новостных агентств, статьи из малоизвестных аналитических журналов и крайне загадочные высказывания ряда чудаковатых обозревателей; в них утверждалось, что среднесистемник входит в тайную клику, участвует в заговоре древних кораблей, которые перехватывают управление Культурой при возникновении подлинной угрозы ее протоимпериалистической метагегемонии, в ситуациях, которые бесспорно доказывают, что так называемый нормальный демократический процесс достижения общественного консенсуса – несусветная статистическая чушь, а людям (и дронам, их невольным товарищам по несчастью и пешкам в игре Разумов) в Культуре отведено даже меньше власти, чем кажется… И все такое прочее. У Генар-Хофена закружилась голова, перед глазами все поплыло, и дальше читать он не стал: если масштабы заговора действительно так велики, то волноваться не имеет смысла.

Несомненно одно: старый среднесистемник не в одиночку управляет сложившейся ситуацией, а представляет лишь верхушку айсберга, группу или даже клику других заинтересованных и опытных Разумов, которые тоже не прочь выразить свое мнение об артефакте, обнаруженном близ Эспери.

Вместе с просьбой прислать для беседы абстракт «Сторонней разработки» Генар-Хофен отправил сообщения своим знакомым со связями в ОО – кораблям, дронам и людям, – уточняя, соответствуют ли истине сообщенные ему сведения. Корреспонденты, находившиеся ближе всего, ответили еще до отлета Генар-Хофена с обиталища Божья Дыра; полученные сообщения в целом подтверждали истинность сведений, но в частностях разнились, в зависимости от того, с кем и какой информацией сочла необходимым поделиться совокупность Разумов, представляемая «Сторонней разработкой». Полученные Генар-Хофеном сведения выглядели достоверными, а сделка – выгодной. К тому времени, как он доберется на Ярус и получит все ответы, об этой сделке станет известно стольким людям и Разумам, не связанным напрямую с ОО, что ОО придется исполнить ее условия просто ради того, чтобы не подмочить свою репутацию.

Генар-Хофен подозревал, что его осведомители о многом умалчивают, и не сомневался, что и в дальнейшем на него будут умело воздействовать и станут всячески использовать в своих целях. Впрочем, его это не беспокоило: работа казалась довольно простой, а условия сделки – справедливыми.

Предосторожности ради он проверил дядюшкин рассказ об исчезнувшем триллионолетнем солнце и артефакте на орбите вокруг него. Так и есть: в архивах обнаружилась полумифическая история, одна из многих, погребенных в глубинах веков. Правдоподобно объяснить ее никому не удалось, а представить доказательства было некому, если не считать женщины, с которой Генар-Хофену предстояло пообщаться.

Капитаном славного корабля «Трудный ребенок» оказалась женщина, Зрейн Трамов, точнее, Почетный капитан Флота Контакта Гарт-Кепилеса Зрейн Энхофф Трамов Афайяф дам Нискат-Запад. В архивах нашелся ее снимок: бледное узкое лицо с гордым, уверенным выражением, ежик светлых волос, тонкие, изогнутые в улыбке губы; в близко посаженных глазах светился живой ум. Генар-Хофену она понравилась.

Ему стало любопытно, каково это – провести на Хранении две с половиной тысячи лет, а потом очнуться без тела, по прихоти незнакомца, которому нужно с тобой поговорить. И украсть твою душу.

Он долго рассматривал фотографию, пытаясь понять, что скрывается за ясными голубыми насмешливыми глазами.

* * *

Они сыграли еще две партии в битобол. Пятерик одержал еще две победы, а Генар-Хофен от усталости едва стоял на ногах. Потом настало время освежиться и разделить с офицерами торжественную трапезу, на которую все явились в парадных мундирах, поскольку Потомственный Барабанщик VI, командующий боевым крейсером «Карающий клинок», отмечал день рождения. Пирушка затянулась далеко за полночь. Пятерик учил человека непристойным частушкам, Генар-Хофен отвечал тем же; два капитана космоатмосферников затеяли потешную дуэль на рашпильных муфтах – много крови, но все конечности целы, и ничья честь не задета; Генар-Хофен прошелся по туго натянутому канату над столовой ямой, в которой бесновались драгончие. Скафандр уверял, что ничем не помогал хозяину; Генар-Хофен промолчал, точно зная, что как минимум два раза скаф его подстраховывал.

«Карающий клинок» и два корабля эскорта мчались в межзвездном пространстве к обиталищу Ярус.

IV

Приятней пробуждения Ульвер Сейк и представить не могла. С томной неспешностью проплывала она через туманные многослойные грезы и воспоминания о сладком чувственном удовольствии… внезапно обнаружив, что они превосходно совпадают с реальностью и с тем, что происходит прямо сейчас.

Она подумала было притвориться, что еще спит, но, не выдержав нежного прикосновения, сладко застонала, вздрогнула, перекатилась на постели и, взяв его лицо в свои ладони, поцеловала.

– Нет, не останавливайся! – смеясь, выдохнула она. – Такое пожелание доброго утра мне очень нравится.

– Так ведь почти полдень, – шепнул молодой человек.

Его звали Отиэль. Он был высок, темнокож, с великолепными светлыми волосами, а голос… от его голоса мурашки по спине пробегали уже в сотне метров или, что куда лучше, миллиметров. Он изучал метафизику. Много плавал и занимался скалолазанием. Предыдущим вечером она остановила свой выбор именно на нем. Он оценил ее ноги. Какие у него длинные, чуткие пальцы…

– Ммм… ах… Правда, что ли? Мог бы и попозже об этом сказать. Нет-нет, продолжай… ЧТО-О-О?!!!

Ульвер Сейк резко села, отпихнула руку молодого человека и, широко раскрыв глаза, ошарашенно огляделась. То, что Сейк считала «романтической спальней», больше напоминало будуар: пятиметровая полусфера, от пола до сводчатого потолка задрапированная алыми складками ткани, пышные подушки, роскошное постельное белье, идущая кругом стена обита чем-то мягким; из стены выступали полочки, пуфы, диванчики и какие-то скобы. Спальных чертогов у Сейк было несколько: детская спальня, все еще заваленная игрушками, и спальня «просто подремать», комфортная, уставленная тенелюбивыми растениями в горшках; величественная спальня для приемов, жутко старомодная, с кроватью под балдахином (в ней Ульвер принимала друзей), и масляная спальня-ванная, точнее, четырехметровая сфера, наполненная подогретыми маслами, где приходилось пользоваться особыми загубниками, куда Перемещался воздух, – очень эротично, но, увы, не всем по вкусу.

Нейрокружево Ульвер, активировавшись от адреналинового скачка, сообщило, что времени – половина двенадцатого. Она же ставила – ну или собиралась поставить – будильник на половину одиннадцатого. Наверное, он не сработал из-за гормональной перестановки приоритетов. Ох, ладно, все равно уже ничего не поделаешь…

– Ну чего ты?.. – Отиэль, улыбаясь, с лукавым блеском в глазах поглядел на нее и снова протянул руку, решив, что Ульвер затеяла новую игру.

Тьфу ты, гравитация все еще включена… Ульвер приказала спальне переключиться в режим, где сила тяжести составляла одну десятую стандартной, и, послав молодому человеку воздушный поцелуй, пробормотала:

– Извини!

Гравитация упала на девяносто процентов. Вес уменьшился, перине стало куда легче поддерживать тела, и кровать нежно, но ощутимо наподдала по ягодицам, отправив парочку в полет. Юноша посмотрел на Ульвер с таким светлым, по-ребячески наивным удивлением, что она едва не осталась.

Нет-нет! Она спрыгнула с кровати, лягнула воздух, вытянула руки над головой, нырнула в складки на потолке спального павильона и выбралась наружу, во внешнюю секцию спальни, где проплыла над помостом с мягкой обивкой, окружавшим павильон, медленно опустилась в объятия стандартной гравитации и, сбежав по полукруглым ступеням на пол, едва не врезалась в Чурт Лайна.

– Ох, знаю, знаю! – вскричала девушка, хлопнув автономник по корпусу.

Дрон поднялся, описал плавный поворот и последовал за ней по спальне в сторону ванной; в формально-голубых полях дрона переливался розоватый отблеск улыбки.

Ульвер сорвалась на бег. Она всегда любила просторные помещения, и эта спальня представляла собой квадрат двадцать на двадцать метров, с потолком пятиметровой высоты. Одну стену целиком занимало панорамное окно, за которым виднелся резкий изгиб ландшафта: поля и лесистые холмы с башнями и зиккуратами. Первое Внутреннее Пространство – центральный и самый длинный цилиндр в кластере независимо вращавшихся труб пятикилометрового диаметра каждая – основные жилые секции Скалы.

– Могу я чем-то помочь? – спросил дрон, когда Ульвер ворвалась в ванную.

Из романтической спальни донесся приглушенный вопль, сменившийся отборной бранью: молодой человек попытался выбраться из будуара тем же путем, что Ульвер, но не учел гравитационных изменений. Дрон повернулся к источнику шума, потом вильнул обратно, услышав сквозь плеск струй голос Ульвер:

– Эй, вышвырни его отсюда! В смысле, выпроводи. Вежливо.

* * *

– Ну что это такое?! – воскликнула Ульвер. – Мало того, что я после одной-единственной ночи расстаюсь с великолепным любовником! Мало того, что отменяю все свои планы на целый месяц! А теперь выясняется, что ни зверей, ни подруг в путешествие брать нельзя!

– Ульвер, – негромко сказал Чурт Лайн, указывая на комнату рядом с главной галереей, – давай поговорим наедине?

– Нет уж! – завопила Ульвер, швырнув на пол плащ. – У меня от подруг секретов нет!

Они стояли на внешней галерее Ифетры, в длинной гостиной со множеством окон и старинных картин; зал выходил на ухоженный парк и Первое Внутреннее Пространство. Дверцы между картинами скрывали пару транспортных капсул. Прощальную встречу Ульвер назначила в полдень, но сама опоздала больше чем на час, потому что в ее утренний туалет входили процедуры, где спешка попросту неприемлема; да и потом, как заявила она дрону, нежась в молочной ванне, – аура Чурт Лайна на краткий, но восхитительный миг ослепительно вспыхнула, будто раскалилась добела, – если уж она, Ульвер Сейк, так важна для всех этих тайных планов, то ОО ничего другого не остается, как подождать. Впрочем, из уважения к срочности дела Ульвер решила обойтись без косметики, собрала волосы в безыскусный пучок и надела брючный костюм скромной расцветки, а выбор украшений занял не дольше пяти минут.

В галерее собрались родственники и знакомые – матушка Ульвер, высокая, укутанная в джеллабу, три кузины, семеро теток и дядьев, десяток подруг, после выпускного бала заночевавших в поместье, да еще пара суетливых домашних дронов, которые пытались сладить с животными. Свора золотисто-рыжих спейтлидских гончих зыркала на всех вокруг – звери, возбужденно принюхиваясь, делали стойку и нервно пускали слюни; три ловчих альсейна даже в колпачках взволнованно взмахивали крыльями и пронзительно, жалобно вскрикивали. Еще один дрон дожидался снаружи, у ближайшего окна, где оседланный скакун, Смельчак, рыл лапами землю. Три автономника – Ульвер полагала, что меньшим количеством не обойтись, – выгружали из лифта дорожные кофры. К ней подплыл поднос с завтраком; она с аппетитом вгрызлась в дольку чизленя, и тут Чурт Лайн заявил, что в путешествие Ульвер придется отправиться в одиночку.

К ее возмущению, Чурт Лайн ответил не словами, а по нейросети:

– Ульвер, да пойми ты наконец, это тайная миссия Особых Обстоятельств, а не вечеринка с подружками.

– И не смей со мной секретничать по кружеву! – процедила Ульвер сквозь зубы. – Это невежливо!

– Совершенно верно, доченька, – зевая, пробормотала матушка.

Подруги рассмеялись.

Чурт Лайн придвинулся к Ульвер почти вплотную; внезапно их с дроном окружило серое поле, взметнувшееся от паркетного пола до резных сводов каменного потолка, и сомкнулось цилиндром полутораметровой ширины, заключив в себе Ульвер, Чурт Лайна и поднос с завтраком. От неожиданности девушка раскрыла рот и широко распахнула глаза. Такого дрон еще никогда не вытворял! Его аура исчезла. Надо же, он даже не счел нужным превратить поле в зеркальный отражатель, чтобы Ульвер могла полюбоваться собой.

– Прошу прощения, – глухо сказал дрон.

Ульвер закрыла рот и ткнула пальцем в стену цилиндрического поля – твердую, как нагретый камень.

– Извини. – Автономник коснулся руки Ульвер манипулятор-полем. – Надо было заранее тебя предупредить, но я решил… Ладно, пустое. На Ярус с тобой отправлюсь только я. Все твои подруги останутся здесь.

– Без Пейс я в глубокий космос не полечу! А Клатсли – моя новая приятельница, я ее не брошу! Она же обидится! Вдобавок это нанесет непоправимый ущерб ее репутации – все подумают, что я ей отставку дала. Кроме того, у нее совершенно очаровательный старший брат. Если я…

– Нельзя, – перебил ее дрон. – На них приглашение не распространяется.

– Между прочим, я прекрасно помню, что ты мне вчера сказал. – Ульвер помотала головой и подалась к автономнику. – Мол, это все секрет. Так вот, я никому не проговорилась, куда мы направимся.

– Я не об этом. В секрете надо было держать само путешествие, а не его конечный пункт.

– Чурт, да реальности ради! – расхохоталась она, откинув голову. – Мой дневник доступен абсолютно всем, а мне самой посвящены по меньшей мере три канала – их ведут отчаявшиеся пылкие поклонники. Стоит мне цвет глаз изменить, как все модницы на Скале меня копируют. Мое исчезновение сразу же заметят! Ты что, с ума сошел?

– И животных придется оставить, – невозмутимо продолжал Чурт Лайн. – В первую очередь протайров. Вместимость корабля ограниченна.

– Ограниченна? – возопила она. – Он что, маленький? А лететь на нем безопасно?

– На боевых кораблях стойл нет.

– Так ведь это бывший боевой корабль! – отмахнулась Ульвер, задев стену поля. – Ой! – Она облизала ободранную костяшку пальца.

– Извини. Тут уж ничего не поделаешь.

– А мой гардероб?

– Ну, в одну каюту твои наряды поместятся, хотя не понимаю, зачем тебе так много.

– Как – зачем? А что я на Ярусе носить буду?! – вскричала Ульвер. – Или я должна нагишом разгуливать, дожидаясь того типа, с которым мне якобы переспать не придется?

– Хорошо, две каюты. Три. Наряды не проблема. Вот прилетим – новыми обзаведешься… Хотя нет, я помню, сколько времени отнимает у тебя выбор. В общем, бери что хочешь. На целых четыре каюты.

– А мои подруги?!

– Давай я тебе покажу, сколько там места.

– Ой, ладно, – расстроенно вздохнула она.

По нейрокружеву дрон переслал в мозг Ульвер убедительные визуализации внутренних помещений бывшего боевого корабля.

У девушки перехватило дыхание. Когда трансляция прекратилась, Ульвер, широко раскрыв глаза, поглядела на автономник.

– Это – каюты?! Они же маленькие! – воскликнула она.

– Вот именно. Ну как, все еще хочешь подруг пригласить?

– Да! – выкрикнула Ульвер, стукнув кулаком по подносу с завтраком; поднос заколыхался, пытаясь не пролить фруктовый сок. – В тесноте, да не в обиде!

– А если вы поссоритесь? – возразил дрон.

Ульвер задумалась и, поднеся палец к губам, уставилась вдаль.

– Не обращать внимания на окружающих я могу и в транспортной капсуле, и в постели, – наконец заявила она, склонившись к дрону, потом обвела взглядом серую стену поля и ехидно добавила: – И даже в таком тесном пространстве. – Она подбоченилась, закинула голову и, прищурив глаза, понизила голос: – И вообще, никуда я не полечу.

– Как хочешь, – со вздохом ответил дрон. – Но в Контакт тебя после этого не возьмут, а ОО придется отправить на Ярус синтетическую копию женщины. Что, несомненно, вызовет неудовольствие местных властей и создаст для ОО большие проблемы.

Ульвер посмотрела на автономник и со вздохом покачала головой:

– Ну ты и мудак! – Она схватила с подноса стакан и брезгливо глянула на пролитую лужицу фруктового сока. – Ненавижу эти взрослые заморочки. – Ульвер залпом проглотила сок и, вернув стакан на поднос, облизала губы. – Ладно, полетели!

* * *

Прощание затянулось. От раздражения Чурт серел все больше и больше, пока его аура не превратилась в мглистую сферу; потом дрон вообще отключил поле и, вылетев в распахнутое окно, заметался снаружи. Скакуны, потревоженные ударной волной его полета, едва не обратились в бегство.

Наконец Ульвер, распрощавшись со всеми, приняла нелегкое решение оставить всех своих животных и два чемодана одежды, а потом, несмотря на всеобщую суматоху и рыдания Клатсли, невозмутимо прошествовала в транспортную капсулу вслед за морозно-голубым Чурт Лайном; транспортник доставил их в просторный, ярко освещенный ангар носового дока, где Ульвер дожидался «Честный обмен мнениями» – демилитаризованный скоростной наступательный корабль класса «Психопат».

– Ой, на фаллоимитатор похож! – расхохоталась Ульвер.

– Еще бы! – сказал Чурт Лайн. – С оружием на борту он солнечные системы по полной программе отымеет.

* * *

Однажды, когда Ульвер была совсем малышкой, мама привела ее на мост над узким ущельем в одном из внутренних пространств обиталища; в руке девочка сжимала камень размером с ее кулачок. Мама приподняла ее над парапетом. Девочка посмотрела через край, поднесла камень к одному глазу, а другой зажмурила: камень заслонил все вокруг. Потом бросила.

Ульвер с Чурт Лайном стояли в небольшом корабельном ангаре, в окружении чемоданов, сундуков и кофров, а также невзрачной, но внушающей невольный страх полуразобранной боевой техники. Фаговая Скала безмолвно удалялась от старого военного корабля, как падает в темную воду брошенный камень.

Впрочем, на этот раз всплеска не последовало.

Когда Фаг полностью пропал из виду, Ульвер отключилась от нейросетевой картинки и повернулась к автономнику, собираясь задать вполне очевидный вопрос, который пришел бы ей в голову гораздо раньше, если б не суматошные сборы и подготовка к путешествию.

– Слушай, а когда и откуда этот корабль прибыл на Скалу?

– А ты его сама спроси. – Дрон указал полем в сторону небольшого корабельного автономника, летящего к ним через нагромождение оборудования.

– Чурт? – позвала девушка по нейросети.

– Да?

– Ну вот, я так надеялась, что представитель корабля окажется юным красавчиком! А этот похож на…

– Ты помнишь, что сам корабль и служит маршрутизатором нашего разговора? – укоризненно напомнил ей дрон.

– Ой, – подумала она и, покраснев, с улыбкой взглянула на автономник: – Я не хотела вас обидеть.

– Я не обиделся, – произнес дрон тоненьким, но приятным голоском.

– Между прочим, – продолжила она, заливаясь смущенным румянцем, – по-моему, ты похож на шкатулку для украшений.

– Могло быть хуже, – добавил Чурт Лайн. – Ты бы слышал, как она меня иногда величает.

Автономник опустил переднюю панель корпуса в подобии поклона и сказал:

– Рад знакомству, госпожа Сейк. Позвольте приветствовать вас на борту сверхскоростного сторожевика «Честный обмен мнениями».

– Благодарю, – кивнула Ульвер. – Я тут как раз интересовалась, откуда вы прибыли и когда.

– Ниоткуда, – ответил корабль. – С Фаговой Скалы.

– Правда? – изумленно спросила она.

– Да, – лаконично ответил корабль. – И ответы на ваши следующие три вопроса таковы: во-первых, я был очень хорошо спрятан, а в скоплении вещества размером с Фаговую Скалу спрятаться нетрудно; во-вторых, я провел там почти пятьсот лет; в-третьих, там осталось еще пятнадцать моих собратьев. Надеюсь, что вас это не встревожит, а успокоит, и полагаю, что мы можем надеяться на ваше благоразумие.

– О, в полной мере, – кивнула Ульвер, с трудом подавив желание щелкнуть каблуками и отдать честь.

V

Даджейль теперь проводила куда больше времени с животными: плавала с огромными рыбами, морскими млекопитающими и рептилиями; парила, раскинув широкие крылья летного костюма, в мощных воздушных потоках меж облаков над морем, среди дирижаблеподобных созданий, а порой, облаченная в гелевый скафандр с антигравом, пролагала путь в ядовитой газовой среде, в кислотных облаках и ураганах верхних слоев атмосферы газового гиганта, зачарованная смертоносной, жутковатой красотой его экосистемы.

Она даже прогуливалась в заповедных парках верхнего яруса, которыми «Спальный состав» обзавелся еще в ту пору, когда числился обычным добропорядочным всесистемником секции Контакта; заповедники эти – леса, поля, холмы, реки и озера, заброшенные селения, курорты и гостиницы – покрывали все плоскости верхнего яруса огромного корабля и в совокупности занимали более восьмисот квадратных километров. Когда люди покинули корабль, в заповедниках расплодилась дичь – травоядные, хищники и падальщики.

Даджейль никогда прежде не уделяла им особого внимания, поскольку интересовалась более крупными плавающими созданиями потоковых сред, но теперь им, вероятно, грозила та же участь, что и остальным, – беспамятство или изгнание. Она с запоздалым, почти виноватым интересом исследовала их, хотя и сокрушенно признавала, что ее внимание никак не отражается на поведении животных и ничего для них не значит.

Аморфия должен был ее посетить по обычному графику, но пропустил визит.

Прошло несколько дней.

Аватар явился в тот день, когда она отправилась плавать с треугольными пурпурными скатами, что плескались на мелководье у почти отвесной трехкилометровой скалы, которая была частью кормы корабля. К башне Даджейль возвращалась на флайере, но попросила высадить ее на каменистом склоне под скалой.

День выдался ясный и студеный, морозный воздух пощипывал язык; в этой части корабля наступала зима. Все деревья, кроме вечносиних, сбросили листву. Скоро пойдет снег.

Воздух был так чист и прозрачен, что с кручи виднелись островки Краевого Архипелага в тридцати километрах от берега, а за ними – внутренняя стена ограничивающего поля, пересекавшая море от края до края.

Под ногами шуршали сухие ручейки песка, поскрипывала галька. Даджейль, давно приспособившись к своему смещенному центру тяжести, ни разу не упала. Она спустилась с кручи; сердце гулко стучало, мышцы ног ныли, кожа покрылась испариной. Даджейль быстро шагала через топкие солончаки по проложенным для нее тропинкам.

К башне она добралась, когда солнцеполоса уже угасала. Даджейль, потная и запыхавшаяся, приняла душ и села у зажженного камина просушить мокрые волосы. Черная птица Грависойка стукнула клювом в окно и снова улетела.

Даджейль плотнее закуталась в халат; высокий аватар в темных одеждах поднялся по лестнице и вошел в башню.

– Здравствуй, Аморфия, – сказала Даджейль, накинув капюшон на влажные пряди. – Чем тебя угостить?

– Нет… нет, спасибо. – Аватар нервно оглядел круглую гостиную.

Даджейль, пересев на ложе у камина, предложила Аморфии кресло:

– Садись, пожалуйста. – Она устроилась поудобнее, поджав ноги под себя. – А сегодня ты зачем пришел?

– Я… – Аватар осекся, подергал нижнюю губу. – Ну, кажется… – Он снова помедлил и глубоко вздохнул. – Пора, – сказал он с крайне сконфуженным видом и умолк.

– Пора? – переспросила Даджейль Гэлиан.

– Время настало… – Аморфия смущенно поглядел на нее.

– Время перемен, о которых ты упоминал?

– Да, – с облегчением подтвердил аватар. – Да. Время перемен. Они должны начаться. В общем-то, уже начались. Сперва собрать всех животных… Потом… – Он снова запнулся и свел брови. – Потом деландшафтизация… – Он помолчал, а потом выпалил скомканно и сбивчиво: – Дегеометри… Дегеоморфологизация. Пер… приведение в первозданный вид! – выкрикнул Аморфия.

Даджейль улыбнулась, скрывая беспокойство, и негромко произнесла:

– Ясно. Значит, это неизбежно?

– Да, – с тяжелым вздохом ответил Аморфия. – Да. Неизбежно.

– И мне придется покинуть корабль?

– Да, придется. Я… Прости меня… – сокрушенно сказал аватар.

– И куда же мне податься?

– Куда? – Он недоуменно уставился на нее.

– Куда меня отвезут? На другой корабль, на орбиталище, на планету, на астероид? Куда?

– Я… – Аватар сосредоточенно наморщил лоб. – Корабль еще не знает. Это пока прорабатывается.

Даджейль долго смотрела на Аморфию, рассеянно поглаживая раздутый живот, а потом еле слышно спросила:

– Что происходит? Зачем все это?

– Я не… не нужно… не нужно тебе этого знать, – сбивчиво ответил аватар, расстроенно тряхнул головой и, окинув гостиную пристальным, ищущим взглядом, посмотрел на Даджейль. – Может быть, я тебе потом все объясню… если ты захочешь остаться на борту… до тех пор, пока… пока тебя можно будет пересадить на другой корабль.

– Это не страшно, – улыбнулась она. – Значит, я остаюсь здесь?

– Нет, не здесь. Башня исчезнет. Все исчезнет. Ты останешься… внутри. Внутри всесистемника.

– Что ж… – Она пожала плечами. – Я это переживу. Когда это произойдет?

– Через пару дней, – сказал Аморфия и обеспокоенно наклонился к Даджейли. – Есть… некоторая вероятность… что если ты останешься, то тебе… грозит опасность. Корабль постарается свести ее к минимуму… но, безусловно, такая вероятность существует. И возможно… – Аморфия помотал головой. – Я, то есть корабль, совсем не против, чтобы ты осталась. По возможности. Это, наверное, важно. И хорошо… – добавил он с таким видом, будто сам испугался собственных слов.

Даджейль вспомнила, как однажды взяла на руки пукнувшего младенца – его крохотное личико приобрело такое же выражение искреннего изумления. Она с трудом подавила желание расхохотаться; ребенок в чреве шевельнулся, словно потревоженный нечаянной мыслью, и Даджейль приложила руку к животу.

– Да, – энергично закивал Аморфия. – Будет хорошо, если ты останешься на борту… Наверняка все будет хорошо. – Он смотрел на нее, глубоко дыша, словно после тяжелых трудов.

– Значит, мне лучше остаться? – все так же негромко спросила Даджейль.

– Да, – сказал аватар. – Да, хотелось бы. Спасибо. – Он резко, будто распрямившаяся пружина, поднялся с кресла.

Даджейль вздрогнула от неожиданности.

– Мне пора, – заявил Аморфия.

Даджейль свесила ноги на пол и медленно встала.

– Надеюсь, ты мне потом все объяснишь, – сказала она.

Аватар, направляясь к лестнице в стене башни, обернулся и пробормотал:

– Разумеется.

Он быстро поклонился и торопливо сбежал по ступеням.

Немного погодя хлопнула дверь.

Даджейль Гэлиан поднялась на парапет башни. Порыв ветра сорвал капюшон Даджейль, растрепал тяжелые пряди непросохших волос. Солнечная дуга клонилась к закату, и, хотя по небу еще скользили золотистые и рубиновые отблески, горизонт по левому борту всесистемника уже окрашивался в размытые лиловые тона. Ветер усиливался. Похолодало.

Аморфия торопливо пересек внутренний сад башни, вышел за ворота, без всякого антиграва взмыл в небо, ускорился, завертелся черным вихрем и через несколько секунд исчез за краем скалы.

Даджейль устремила взор к небесам, но слезы туманили глаза. Она раздраженно заморгала, утерла щеки. Взгляд прояснился.

Перемены и впрямь начались.

Из облаков, пронизанных красными сполохами заката, к скалистому берегу спускалась стая дирижаблей, подгоняемая дронами. Нечто подобное наверняка происходило и под серой морской гладью по ту сторону скалы, и ярусом выше, в яростном жаре и сокрушительно высоком давлении атмосферы газового гиганта.

Живые дирижабли нерешительно застыли над башней; огромный участок скалы, шириной в километр и метров пятьсот длиной, разделился на четыре аккуратные секции и, сложившись, исчез в четырех громадных, ярко освещенных ангарах под берегом. Дроны, успокаивая испуганные дирижабли, направили их в один из открытых доков. Другие участки скалистого берега тоже сложились, обнажая все новые внутренние, залитые светом пространства. Целая полоса бурого каменистого склона – шириной километров двадцать, а длиной и высотой около сотни метров – раскололась на восемь гигантских треугольников, и восемь корабельных доков поглотили несколько миллиардов тонн грунта – такое же сырье для неведомой трансформации исполинского корабля, как и море, и газовый гигант.

От титанического гула вздрогнула земля, в холодный воздух взметнулись колоссальные пылевые облака, и громадный участок берега исчез. Даджейль тряхнула головой, разметав мокрые волосы по волглому халату, и медленно, стараясь не вдыхать пыль, пошла к двери, ведущей в жилые помещения башни.

На плечо Даджейль опустилась Грависойка. Женщина смахнула черную птицу, и та, возмущенно хлопая крыльями, перескочила на откинутую дверцу люка.

– Мое дерево! – подпрыгивая, заверещала птица. – Мое дерево! Они его… я… мое… оно мое было! А его забрали!

– Очень жаль, – сказала женщина.

Еще один участок скалы с гулом провалился в ангар.

– Оставайся со мной, – продолжила Даджейль. – Если тебе позволят. А пока лети отсюда.

– Все мои припасы на зиму пропали!

– Ах ты, глупышка! – вздохнула женщина. – Зимы больше не будет.

Черная птица замерла, склонив голову, уставилась на Даджейль правым глазом, словно вдумывалась в смысл услышанного.

– Да не волнуйся ты, без еды не останешься, – сказала Даджейль и согнала птицу.

Грависойка, шумно захлопав крыльями, улетела.

Над башней перекатывалось эхо землетрясения. В наступивших сумерках женщина по имени Даджейль Гэлиан глядела, как ползут над берегом серые пылевые облака, подсвеченные снизу огнями ангаров; всякое подобие ландшафта исчезло, начала проявляться структура самого корабля.

«Спальный состав», всесистемный звездолет Культуры, больше не был отважным защитником и весьма узкоспециализированным передвижным заповедником для великого множества видов диких животных. Похоже, огромный корабль наконец подыскал себе задачу, соответствующую его возможностям. Даджейль мысленно, хотя и с опаской, пожелала ему удачи.

«Море стало камнем… – Она сошла по лестнице в тепло башни, погладила вздувшийся живот, где в чреве спало сном без сновидений ее нерожденное дитя. – Зима выдалась лютая, какой не ждали».

VI

Леффид Испантели тщетно пытался припомнить имя своей очаровательной спутницы. Гельтри? Юспер? Стемли?

– Ах да, да, да! О боги, да! Еще, еще; вот так! Та-а-ак! Еще! Да! Ах…

Соли? Гетрин? Айско?

– Ну же! Еще! Вот так! Не останавливайся! Вот… вот… сейчас! А-а-а-аааххх!

Селас? Серайер? (Как это неучтиво с его стороны!)

– О, святое провидение! О…бал…деть!

Ничего удивительного, что он ее имени припомнить не может; красотка попалась голосистая, ее вокальные упражнения думать мешают. Впрочем, жаловаться не на что; приятно, когда твои усилия оценивают по достоинству, даже если бо́льшую часть работы выполняет яхта.

Небольшое прогулочное судно, взятое напрокат, кружило по спирали и, содрогаясь и вихляя из стороны в сторону, закладывало виражи в нескольких сотнях километров от величественного ступенчатого обиталища под названием Ярус.

В подобных обстоятельствах Леффид не в первый раз прибегал к услугам яхт; задав компьютерам достаточно сложный маршрут, изобилующий резкими поворотами, можно переложить на судно бо́льшую часть толчков и обеспечить силу тяжести, необходимую для получения максимального удовольствия без особого напряга. Программируя случайные интервалы отключения двигателей, удавалось добиться мгновений сладостной невесомости; а пока яхта потихоньку дрейфовала прочь от обиталища, за обзорными иллюминаторами разворачивалось величественное зрелище – сверкающая панорама конического искусственного мира, медленно кружащего в свете центральной звезды. Чудесная обстановка для секса, главное – подыскать удачную и покладистую партнершу.

– А-а! А-а! А-а-а-а-а! Сильнее! Давай-давай, наяривай! Да!

Она сжимала его напрягшиеся бедра, ерошила пальцами перистую макушку, поглаживала низ живота. В огромных темных глазах девушки мерцали мириады огоньков, вспыхивали разноцветные сполохи, завораживающе меняясь в такт перепадам ее наслаждения.

– Ну, еще сильнее! Да! Вот так, глубже! Глубже! А-а-а-аххх…

Ох, да как же ее зовут-то?

Гельдри? Шокас? Эсиель?

А вдруг имя у нее вообще не из Культуры? Вряд ли, конечно, хотя мало ли… Если так, то вспомнить еще труднее. Безусловно, в этом случае забывчивость простительна, но вспомнить все равно трудно.

Они встретились в хомомданском посольстве, на приеме в честь начала шестьсот сорок пятого Фестиваля Яруса. На время Фестиваля, то есть на месяц, Леффид решил удалить свое нейросетевое кружево, рассудив, что коль скоро темой нынешнего Фестиваля заявлен примитивизм, то необходимо уважить выбор организаторов. Изъятие нейрокружева никак не меняло внешности и не требовало физического вмешательства, однако же сулило возможность почувствовать себя иначе.

Так и получилось. Какое странное и восхитительно освобождающее ощущение – задавать вопросы людям и машинам, не знать точно, где именно в обиталище находишься или который теперь час. Впрочем, многое приходилось удерживать в собственной памяти – к примеру, имена. Увы, он позабыл, как несовершенна человеческая память без поддержки!

Поначалу он хотел удалить крылья, чтобы наглядно продемонстрировать верность духу Фестиваля, но все-таки воздержался от этого шага. Наверное, оно и к лучшему, потому что девушке крылья очень понравились. Она устремилась прямо к нему – в маске, все тело поблескивает. Ростом почти не меньше его самого, идеально сложена, и вдобавок – четыре руки! А в каждой – по бокалу с напитком. Как только она с восторгом уставилась на белоснежные крылья за спиной Леффида, он понял, что эта красотка как раз в его вкусе. Она была в темно-синем гелевом скафандре, покрытом ажурным золотым плетением с контрастными, чуть поблескивающими красными алмазами, и в маске из тончайшего фарфора, отделанной рубинами и радужными перьями бадры. Великолепные духи.

Сняв маску, она протянула ему бокал. В ярком свете, заливавшем роскошное убранство павильона, ее глаза – огромные, каждый размером с приоткрытый рот, – затягивала непроницаемая сажисто-матовая мгла, однако, если вглядеться, под выпуклой черной поверхностью переливались искрящиеся огоньки. Гелевый скафандр покрывал все ее тело, кроме модифицированных глаз и участка на затылке, откуда свешивалась рыжая, оплетенная золотыми нитями коса, которая у самого копчика снова крепилась к скафандру.

Красавица назвала свое имя; губы под гелем скафандра разомкнулись, мелькнули белые зубы, розовый язык.

– Леффид, – вежливо представился он и поклонился, краем глаза глядя на нее.

Крылья, приподнявшись за его плечами, окутанными черным плащом, нависли над девушкой. Она завороженно вздохнула, огоньки в глазах засверкали ярче.

«Ага!» – подумал он.

Для торжественного приема резиденцию хомомданской посланницы – территорию размером со стадион – превратили в старомодный парк развлечений. Леффид с новой знакомой бродили между шатров, ларьков, палаток, балаганов и прочих аттракционов, беседовали ни о чем, обсуждали других гостей, радовались отсутствию автономников, сравнивали достоинства качелей, каруселей, вихревых, водных и ледовых горок, вертушек, квиттлей, слосулек, струнокруток, ветродуев, подкидушек, топтачек и подвесок, а также сокрушались о бессмысленности межвидового конкурса на самую смешную рожицу.

Выяснилось, что новая знакомая – вместе с друзьями из родного орбиталища – отправилась на корабле-полу-Эксцентрике в круиз на Ярус и намерена остаться до конца Фестиваля. Одна из ее тетушек с контактами в Контакте раздобыла для любимой племянницы пригласительный билет на прием в посольстве; ей все друзья обзавидовались! Девушка, по сути еще совсем юная, двигалась с уверенной грацией зрелой женщины и в беседе производила неожиданное впечатление проницательной и хитроумной особы. При разговорах с подростками Леффид обычно почти отключал внимание, однако новая знакомая пересыпала речь сложными аллюзиями и словесными играми, и он едва за ней поспевал. Надо же, какая умная молодежь пошла! Или это он постарел? А, не важно! Главное, что крылья девушке понравились; она даже попросила разрешения их погладить.

Леффид объяснил ей, что постоянно живет на Ярусе и считается гражданином – или бывшим гражданином – Культуры, в зависимости от точки зрения. Впрочем, его самого разница не беспокоила, хотя, если подумать, он питал бо́льшую привязанность к Ярусу, где прожил двадцать лет, чем к Культуре, где прошла вся его прежняя жизнь, точнее даже, не к Культуре, а к Тенденции Пофиг, которая считала Культуру слишком серьезной и недостаточно приверженной идеалам гедонизма. Он впервые прибыл на Ярус в составе дипломатической миссии Тенденции, но, отслужив положенный срок, не вернулся с коллегами на родное орбиталище, а решил остаться. (Он поразмыслил, не добавить ли что-нибудь в стиле, мол, вообще-то, я сотрудник Тенденционной организации, примерно соответствующей Особым Обстоятельствам, что-то вроде шпиона, нет, честное слово, знаю всякие секретные коды и все такое прочее… но потом решил, что такую умную девочку этим не пронять.)

Да, конечно, он старше; сто сорок лет. В полном расцвете сил? Спасибо за комплимент. И крылья вполне работоспособны в условиях силы тяжести от 50 % стандартной и меньше. Он обзавелся ими в тридцатилетнем возрасте. Он живет на ярусе, где сила тяжести 30 %. Там растут громаднейшие сетедрева; из скорлупок их плодов получаются великолепные жилища, но сам он предпочитает подвесной дом из полотнищ чальтрессорского шелка, натянутых на опоры из сверхсжатого тонкогрома. Конечно, он ей с удовольствием покажет.

А многое ли она уже успела повидать на Ярусе? Только вчера прибыла? Ах, как раз к Фестивалю! Он вызвался стать ее гидом. Вот прямо сейчас и начнем? С удовольствием. Можно взять яхту напрокат. Но сначала надо бы извиниться перед посланницей за преждевременное отбытие. Ничего страшного; они с хомомданкой старые друзья. А для тетушки придумаем какую-нибудь отговорку. Можно связаться с круизным кораблем, пригласить друзей. Нет? Ну разумеется, он не против камерадрона. Да-да, соблюдать правила приличия на Ярусе в некоторых случаях весьма утомительно, но все же…

– Да, да, да-а-а-а-а-а… – простонал он.

Издав очередной оглушительный вопль, она обмякла; лицо под гелевым слоем расплылось в широкой улыбке (скафандра девушка так и не сняла, но любезно открыла в нем отверстие). Что ж, а теперь – завершающий штрих…

Слова Леффида послужили для яхты сигналом отключить двигатели и перейти в свободный полет. Технология – великолепная штука.

Нейрокружево упорядочило бы последовательность и протяженность оргазмов, контролируя работу желез и тем самым усиливая и обогащая простейший физиологический процесс, но и без нейросети получилось неплохо; оргазм Лиффида длился больше минуты, однако у девушки, видимо, растянулся надольше.

Не выпуская ее, он парил в невесомости; девушка томно улыбалась, в огромных темных глазах тускло мерцали огоньки, роскошная грудь вздымалась и опадала, четыре руки медленно и грациозно колыхались, будто водоросли. Она потянулась к воротнику скафандра, отстегнула шлем и толкнула в сторону.

Огромные темные глаза остались неизменными; на очаровательном коричневом лице вспыхнул яркий румянец. Леффид улыбнулся; девушка с улыбкой смотрела на него.

Ее лоб и полоска кожи над верхней губой покрылись бисеринками пота. Леффид легонько взмахнул крыльями, обдувая разгоряченное лицо девушки. Огромные глаза внимательно следили за ним, потом она откинула голову, вздохнула и удовлетворенно потянулась. Проплывавшие мимо розовые подушки ударились о раскинутые руки и неспешно отлетели в сторону.

Прозвучал негромкий сигнал; яхта оповещала о приближении к пределу дозволенного удаления от Яруса. Повинуясь ранее полученному распоряжению Леффида, судно послушно включило двигатели. Любовники, погрузившись в мягкие, податливые подушки ложа, сплелись в сладостном объятии. Девушка медленно и томно выгнулась всем телом; глаза ее совершенно потемнели.

Краем глаза Леффид заметил на подоконнике, под ромбом иллюминатора, маленький камерадрон. Бисеринка объектива следила за любовниками. Леффид подмигнул камере.

Снаружи, во тьме, что-то заслонило медленно кружащие звезды. Леффид не спускал глаз с движущегося объекта. Мурлыкнули двигатели яхты; гравитация на миг прижала любовников к потолку, и снова вернулась невесомость. Девушка что-то сонно пробормотала и расслабилась, разомкнув объятия. Леффид подхватил ее на руки и, взмахнув крыльями, приблизился к иллюминатору.

Пролетавший мимо корабль, очевидно, направлялся на Ярус и столкнулся бы с яхтой, если бы та вовремя не включила двигатели. Леффид взглянул на девушку, спавшую в его объятиях, и подумал, не разбудить ли ее, чтобы она тоже полюбовалась зрелищем. Темный, причудливо изукрашенный корпус рассекал пространство всего в сотне метров от яхты; в величавом безмолвном полете огромного корабля было нечто сказочное.

Лиффиду пришла в голову замечательная мысль, и он с улыбкой потянулся к камерадрону – под весьма удачным углом запечатлевшему великолепные ягодицы красотки и гениталии Леффида, – чтобы нацелить объектив в иллюминатор, на проплывающий мимо корабль, в надежде, что при просмотре записи девушка оценит сюрприз. Однако камерадрона Лиффид так и не коснулся.

Вместо этого он уставился в иллюминатор, не отводя взгляда от одной из секций корабельного корпуса.

Корабль пролетел мимо. Леффид продолжал смотреть в пустоту.

Девушка, вздохнув, шевельнулась в его объятиях, стиснула его в себе и двумя руками притянула его лицо к своему.

– О-о-о… – выдохнула она и поцеловала его.

Первый настоящий поцелуй, без гелевой пленки скафандра. Глаза все так же волшебны, глубоки, как океанские воды, и волшебны…

Эстрей. Вот как ее зовут – Эстрей. У необычно прекрасной девушки весьма обычное имя. Она тут на месяц планирует задержаться, гм? Леффид поздравил себя с удачей. Кажется, Фестиваль выйдет замечательным.

Они снова принялись ласкать друг друга.

* * *

Получилось не хуже, чем в первый раз, но, увы, не лучше, потому что Леффид по-прежнему не мог полностью сосредоточиться на происходящем; теперь его отвлекали не попытки вспомнить имя девушки, а неотвязный вопрос, с какой стати на корпусе легкого крейсера Хамов выжжен эленчийский сигнал бедствия.

6

Подачка

I

Ульвер Сейк рыдала взахлеб. Разумеется, в ее жизни и прежде случались огорчения: то ей в чем-то отказывала мать, то поклонник уходил к другой (исключительно редкий случай); впервые отправившись в поход на поверхность планеты, она осталась в палатке под звездами и ощутила ужасающее одиночество и полную беззащитность; а уж смерть любимого домашнего питомца… но никогда еще ей не было так плохо.

Ульвер подняла голову с мокрых подушек и уставилась на заплаканное лицо в зеркальном поле Отражателя на стене гардеробной в ужасно тесной каюте. Увидев отражение, Ульвер взвыла в голос, снова зарылась в подушки и с горя замолотила ногами по кровати, которая, как желе, заколыхалась в антигравитационном поле.

Ульвер изменили лицо. Ночью, во сне, через сутки после отлета с Фаговой Скалы. Ее лицо, ее прекрасное лицо сердечком, покорявшее сердца, разбивавшее сердца, способное растопить любое сердце, очаровательное лицо, на которое она часами напролет глядела в Отражатель с тех самых пор, как вышла из детского возраста и ее гландулярный аппарат стал секретировать нужные вещества, – и не из глупости и не под кайфом, а просто потому, что лицо это было так невообразимо прекрасно… И вот теперь ее лицо стало чужим. И это еще не самое страшное.

Если не отключать восприятие боли, новое лицо немного саднило, но с этим можно бы примириться. Самое страшное заключалось в другом: 1) после проделанной нанороботами процедуры лицо опухло, отекло и пошло пятнами; 2) лицо ей больше не принадлежало; 3) оно было старше! Ей придали сходство с женщиной намного старше. На целых шестьдесят лет старше!

Считалось, что внешность любого жителя Культуры между двадцатью пятью и двумястами пятьюдесятью годами не претерпевает возрастных изменений (потом наступало медленное, но неотвратимое старение: к тремстам пятидесяти годам волосы либо седели, либо выпадали, кожа становилась морщинистой, как мошонка первобытного человека, а сиськи отвисали до самого пупа – фу, гадость!), но Ульвер с одного взгляда определяла, кому сколько лет на самом деле; она редко ошибалась больше чем на десять лет и никогда – больше чем на двадцать и сейчас даже под припухлостями и отеками ясно видела, как ужасающе состарилось ее лицо; она понимала теперь, как будет выглядеть, когда станет старше, и не важно было, что это чужое лицо, что она в свои восемьдесят с хвостом, вероятно, будет выглядеть куда лучше (в домпьютере хранились проекции вероятного облика хозяйки, рассчитанные ИИ с точностью до 99,9 % для каждого десятилетия двух следующих веков; Ульвер они вполне устраивали); хуже всего было то, что она выглядела древней старухой и от этого ощущала себя древней старухой, что заставляло ее вести себя как древняя старуха, а самое страшное – если такое поведение войдет в привычку, то сохранится даже после того, как ей вернут нормальный, естественный, собственный облик.

Нет, она на такое не рассчитывала: ни друзей, ни знакомых, ни домашних любимцев, ни развлечений. Чем больше она размышляла о происходящем, тем сильнее сомневалась, стоило ли вообще в это ввязываться, – все это выглядело слишком рискованно. Она ждала приключений, но пока лететь было скучно, обратный путь вряд ли будет интереснее, а что произойдет дальше – неизвестно. Особые Обстоятельства славятся своим хитроумным коварством; чего от нее в действительности хотят, на что пытаются подбить? А если и найдется чем развлечься, так ведь об этом никому потом не расскажешь…

Нет, рассказать-то можно, но тогда из Контакта ее наверняка вышвырнут. И вообще, Чурт даже сейчас толком не подтверждает, приняли ее в Контакт или как… Мало ли, вдруг это не Контакт и не настоящая миссия ОО, о которой Ульвер мечтала с раннего детства, а какой-то дурацкий розыгрыш или что-то типа вступительного экзамена?

Она прикусила подушку, стиснула зубами плотную ткань, чувствуя, как опухло лицо, как наворачиваются на глаза жгучие слезы, и это словно бы вернуло ее в детство.

Ульвер вскинула голову, провела языком по соленым, мокрым губам, шмыгнула носом, втянув сопли, и хотела было секретировать тихарь, но передумала. Сделала несколько глубоких вдохов, перекатилась на кровати, села и уставилась в Отражатель, вздернув подбородок навстречу мерзкой отраженной роже, шмыгая носом и размазывая по щекам слезы; сглотнула, взбила прическу (по крайней мере, с волосами все спок), еще немного посопливилась, посмотрела себе в глаза и запретила плакать или отводить взор.

Через несколько минут щеки высохли, глаза снова стали ясными, краснота белков ушла. По своим собственным меркам Ульвер Сейк превратилась в жуткую уродину, но она ведь не ребенок и внутри – прежняя. Ну ладно. Душевные муки ей не повредят.

Ее всю жизнь баловали, холили и лелеяли. Трудности она создавала сама, для развлечения: например, отправлялась в долгие походы куда-нибудь по примитиву, где толком ни поесть, ни помыться, но по возвращении ее всегда ждали еда и вода, душ или по крайней мере чистящий спрей, удаляющий с тела грязь и пот.

Даже сердечные муки – в тех исключительно редких случаях, когда ее отвергали, – переносить было гораздо легче, чем она себе представляла: своевременное осознание того, что лишь человек с невероятно извращенным вкусом дерзнет предпочесть ей другую, с завидной быстротой залечивало и воображаемые душевные раны, и уязвленное самолюбие.

Она отдавала себе отчет, что в ее жизни нет ни трудностей, ни настоящих испытаний. Даже по меркам Культуры жилось ей легко. На Фаговой Скале Ульвер почти не отличалась от сверстников ни образом жизни, ни уровнем материального благосостояния, однако же, несмотря на всеобщую эгалитарность Культуры, остатки иерархического инстинкта заставляли жителей Скалы приписывать определенный престиж семействам, ведущим свое происхождение от основателей колонии.

Общество, где всем желающим были доступны любые атрибуты внешней красоты, самые разнообразные способности и таланты, а также неограниченные материальные блага, признавало всего два исключительных – и то лишь в силу своей труднодостижимости – отличия: службу в Контакте или Особых Обстоятельствах и родословную, берущую начало в ранних эпохах Культуры.

К сотрудникам Контакта или к прямым потомкам Основателей древнейших поселений (к примеру, Фаговой Скалы) в Культуре относились с почти религиозным почитанием и уж точно с бо́льшим уважением, чем к самым известным деятелям искусств, наделенным врожденными или приобретенными талантами. Считалось, что склонность к творческим занятиям свидетельствует в лучшем случае о похвальной целеустремленности, а в худшем – о прискорбном проявлении архаичной закомплексованности или же инфантильного желания прославиться.

Однако же некоторые сохраняли твердое убеждение, что в обществе почти полного равенства чрезвычайно важны мелкие, едва заметные отличия, которые выделяют личность из общего фона.

К древности своего рода Ульвер относилась с глубокой неприязнью. Конечно, она была вправе гордиться славным именем, которое многим внушало должное почтение, но жаждала добиться уважения самостоятельно, хотела, чтобы обожали и почитали ее саму, вот этот конкретный набор клеток, а не скрытую в нем наследственность.

Да и какой смысл в так называемых преимуществах происхождения, если они нисколько не помогают поступить на службу в Контакт? В данном случае знатность рода была не достоинством, а недостатком, поскольку требовала от Ульвер такой явной, демонстративной степени превосходства во всем, чтобы ни в Контакте, ни где-либо еще не возникло ни малейших сомнений в том, что на службу девушку приняли в силу личных заслуг, а не потому, что членам приемной комиссии – людям и машинам – фамилия Сейк запомнилась по урокам истории.

Безусловно, Чурт прав: Ульвер представилась великолепная возможность проявить себя. Ей, красавице и умнице, здравого смысла и очарования не занимать, однако в данном случае добиться желаемого будет непросто: придется много работать и учиться, проявить усердие, прилежание, предприимчивость и прочие качества, которые она сознательно в себе подавляла, хотя и старалась, чтобы ее студенческие достижения были не менее блистательны, чем ее светская жизнь.

Может, она и была капризной, избалованной фифочкой, может, все еще фифочкой и оставалась, но рвения и целеустремленности ей не занимать, и если ради этого с капризами и фифостью придется распрощаться – что ж, скатертью дорожка.

Она утерла слезы, успокоилась – по-прежнему без помощи наркогормонов – и вышла из тесной каюты, ведь в просторной гостиной гораздо удобнее изучать Ярус, человека по имени Генар-Хофен и все прочее, необходимое для выполнения предстоящей миссии.

II

Леффид Испантели сел рядом с вице-консулом Тенденции Пофиг, аккуратно пристроил сложенные крылья на спинку кресла и улыбнулся. Дипломат рассеянно смотрел на Леффида с видом, характерным для говорящих по нейросети.

Леффид воздел ладонь:

– Леллий, придется обмениваться словами. На время Фестиваля я удалил нейрокружево.

– Очень примитивно, – одобрительно заметил вице-консул и, величественно кивнув, стал наблюдать за скачками.

Они сидели в крутящейся кабинке, подвешенной к громадной карусели из углеродных нанотрубок в форме сетедрева, с которого, подобно фруктам в лиственной кроне, свешивались тысячи таких же кабинок, прихотливо оплетенных сетью второго уровня, образованной ажурными раскачивающимися мостиками. Во все стороны от сетедрева простирались широкие ступени серого камня, кое-где покрытые растительностью, по которым двигались участники скачек; все это напоминало древний амфитеатр, только не горизонтальный, а вертикальный, в котором круговые ярусы вращались независимо друг от друга. В скачках участвовали пары симбионтов: изнеров, быстроногих и бескрылых крупных птиц, и мистретлей, их наездников, – крошечных смышленых обезьянок; эта форма симбиотического существования возникла в дикой природе на одной из планет Нижнего Листовихря.

Вот уже много тысяч лет на Ярусе изнер-мистретльские скачки традиционно проводились в гигантской мандале диаметром около двух километров, составленной из многочисленных ступенчатых уровней, вращающихся с различными скоростями. Общий вид исполинского сооружения чем-то напоминал само многоуровневое ступенчатое обиталище, получившее название Ярус.

Все девять уровней Яруса вращались с одинаковой скоростью, но из-за этого сила тяжести на внешних уровнях была выше, чем у центра. В свой черед, уровни делились на отсеки длиной несколько сотен километров, заполненные атмосферами разных типов при разных температурах, а система зеркал и Отражателей поразительной сложности и красоты, ступенчатым конусом расположенных вдоль оси Яруса, направляла на каждый уровень тщательно отмеренные и при необходимости ослабленные или сдвинутые по длине волны количества солнечного света, имитируя условия жизни на сотнях различных миров, населенных сотнями разнообразных разумных видов.

Именно это разнообразие вкупе с мирным сосуществованием многочисленных цивилизаций, заложенные в основу существования Яруса, вот уже семь тысяч лет составляли смысл его существования и способствовали неувядающей славе. Кто построил обиталище, оставалось неясным; однако считалось, что его создатели Сублимировались вскоре после завершения работы, возложив все обязанности по управлению Ярусом на синтикатов – особую разновидность или, если угодно, модель биомеханических существ. По отдельности синтикаты большого интереса не представляли, зато обладали высоким коллективным интеллектом; внешне они напоминали сферы диаметром от пятидесяти сантиметров до двух метров, покрытые длинными сочлененными шипами, и весьма недоверчиво относились ко всем существам небиологической природы. За автономниками и прочими ИИ, прибывавшими на Ярус, велось неусыпное наблюдение, а их переговоры и даже мысли тщательно отслеживались. Хотя сами Разумы подобному обращению не подвергались, но неотвязная, пристальная слежка за их аватарами создавала откровенные неудобства, так что на самом Ярусе они появлялись редко, а при необходимости отсиживались во внешних доках, где их охотно принимали. Ярус считался своего рода декларацией, символом, наследием прошлого, а потому к его странностям привыкли относиться снисходительно.

Ска́чки изнер-мистретлей проходили уровнем выше хомомданской миссии и тремя уровнями ниже апартаментов Леффида.

– Леффид, – проговорил вице-консул – грузный алокожий индивид мужского пола со смутно человекоподобной фигурой и треугольной головой, в каждом углу которой поблескивал глаз; просторное складчатое одеяние переливалось яркими оттенками синего.

Треугольная голова чуть повернулась, два глаза уставились на Леффида, а третий продолжал следить за скачками.

– Мы с вами у хомомдан на приеме виделись? Я запамятовал.

– Было дело, – подтвердил Леффид. – Я вам помахал, но вас ашпарцийский гость отвлек.

– Ох да, я боялся, что он взлетит, – с присвистом хохотнул Леллий. – Его новый скафандр заглючил, а автоматика без ИИ плохо справляется с метеоризмом, которым, как выяснилось, страдает наш воздухоплавающий гость с газового гиганта.

Леффид припомнил, что на приеме в хомомданском посольстве Леллий действительно пытался удержать на месте нечто вроде дирижабля, и заметил:

– А представляете, каково владельцу скафандра?

– Да уж! – рассмеялся Леллий. – Угоститься ничем не желаете?

– Нет, благодарю вас.

– Как вам будет угодно… – Он покачал головой. – Зато мне хорошо: я завидовать вам не стану. Сам я на время Фестиваля отказался от эмоционально настраиваемых яств. Думал, примитивная жизнь окажется интересней, но пока от перемен сплошные разочарования. – Неодобрительно ворча, он махнул куда-то в сторону скачек.

Изнер-мистретльский симбионт, не совладав с прыжком, ударился об ограждение, упал на нижний уровень и помчался дальше, хотя шансы на победу у него были мизерные. Леллий сокрушенно покачал головой, положил на широкую алую ладонь навощенную дощечку и плоским кончиком стилуса затер какие-то цифры.

– Выиграли? – спросил Леффид.

Дипломат снова покачал головой.

Леффид с преувеличенным интересом вгляделся в участников скачек.

– Да, все это не очень весело. Я надеялся на что-нибудь… – Он замялся и смущенно закончил: – Ну, на что-нибудь повеселее.

– Похоже, распорядители скачек Фестиваль воспринимают с той же обреченностью, что и я, – вздохнул Леллий. – Когда он начался? Всего день-два назад?

Леффид кивнул.

– А я уже утомлен до невозможности! – Леллий почесал стилусом за одним из трех ушей. – Хотел на время Фестиваля в отпуск уйти, но положение обязывает… Вот и приходится целый месяц исследовать новые горизонты искусства и натужно веселиться. – Леллий мрачно покачал головой. – Хорошего мало…

Леффид подпер подбородок ладонью:

– Вам Тенденция Пофиг не особо нравится?

– Видите ли… – Леллий хмуро оглядел развесистую крону сетедрева. – Я думал, что именно здесь научусь развлекаться. Потому к Тенденции и присоединился, в надежде, что моему флегматичному, размеренному нраву пойдет на пользу ваш врожденный гедонизм. – Он уныло вздохнул. – Однако же надежды я до сих пор не утратил.

Леффид, рассмеявшись, огляделся:

– Вы здесь один?

Леллий погрузился в размышления, а потом хрипло изрек:

– Мой трудолюбивый третий секретарь-референт, судя по всему, отправился в уборную. Сын-негодник, вероятно, изобретает новые способы меня опозорить. Супруга на другом конце Галактики – и все равно слишком близко, – а нынешняя возлюбленная дома, ей нездоровится. Точнее, она сказалась больной, чтобы не тратить время, как она изволит выражаться, на «дурацких птичек и обезьянок». – Он неторопливо покивал. – Да, можно утверждать, что я один. А почему вы спрашиваете?

Леффид чуть придвинулся к нему, опершись на крохотный столик в кабинке.

– Вчера ночью я видел нечто странное… – начал он.

– Четверорукую красотку? – Леллий сверкнул как минимум одним глазом. – Интересно, а другие анатомические особенности у нее тоже удвоены?

– Ваши похотливые предположения весьма лестны, – сказал Леффид. – Вы ее саму попросите как следует, и она наверняка предоставит вам копию записи, на которой видно, что все нужные части тел у нас с ней представлены в единственном экземпляре.

Леллий хмыкнул и присосался к фляжке через соломинку.

– Эх, не угадал. А что же тогда?

– Мы одни? – негромко спросил Леффид.

Леллий недоуменно посмотрел на него:

– Да. Я отключил нейрокружево. По-моему, за нами не подсматривают и нас не подслушивают. Так что же вы видели?

– Сейчас покажу.

Леффид вытянул салфетку из щели в столике, а из кармана рубашки достал наладонник, которым пользовался вместо нейросети, и долго вглядывался в надписи на панели инструмента, словно пытаясь что-то вспомнить. Наконец, пожав плечами, он произнес:

– Терминал, стань ручкой, пожалуйста.

На салфетке он нарисовал семь вытянутых ромбов, каждый – из восьми точек или маленьких кружков, а затем показал рисунок Леллию. Дипломат всмотрелся в рисунок и недоуменно перевел взгляд на Леффида.

– Очень мило, – просипел он. – Что это?

Леффид улыбнулся и ткнул ручкой в крайний правый символ:

– На то, что это эленчийский сигнал, указывает использование восьмеричной системы счисления и характерное расположение символов. Первый символ – сигнал бедствия, а остальные, надо полагать, координаты.

– Правда? – без особого интереса спросил Леллий. – И что это за координаты?

– Место находится примерно в семидесяти трех годах отсюда, в Верхнем Листовихре.

– Неужели всего шесть цифр сообщают такие точные координаты? – удивился Леллий.

– По основанию два-пять-шесть – легко, – пожал крыльями Леффид. – Но самое любопытное, где именно я увидел этот сигнал.

– И где же? – Леллий, покосившись на скачки, еще раз отхлебнул из фляжки и снова посмотрел на собеседника.

– На корпусе легкого крейсера Хамов, – тихо произнес Леффид. – Сигнал выжжен неглубоко, едва заметно, поперек режущих лопастей…

– Каких лопастей? – уточнил Леллий.

– Декоративных, – отмахнулся Леффид. – Крейсер шел к Ярусу и пролетел очень близко к нашей яхте, поэтому я сигнал и заметил. Подозреваю, что сообщение выжжено без ведома самого корабля.

Леллий внимательно поглядел на салфетку и выпрямился:

– С вашего позволения, я включу нейросеть?

– Да, конечно, – ответил Леффид. – Как я уже выяснил, крейсер «Яростная решимость» пришвартован на втором уровне восемьсот седьмого дока, и его прибытие было не запланировано. Если у него технические неполадки, то вряд ли они как-то связаны с этим выжженным на корпусе сигналом. Закодированные в сообщении координаты находятся примерно на полпути между звездами Кромфалет Один-Два и Эспери, чуть ближе к Эспери. Там ничего нет. По крайней мере, все так считают.

Леффид ткнул в наладонник, после долгих мучений включил фонарик, сузил луч и увеличил яркость так, чтобы лежащая перед ним салфетка воспламенилась. Когда она догорела, он хотел было смести остатки в мусорную щель, но Леллий рассеянно и неторопливо сгреб пепел в алую ладонь и развеял по ветру; серое облачко унеслось к ложам и сиденьям нижних ярусов.

– У него небольшое повреждение двигателей, – сказал Леллий. – У Хамского крейсера. – Он помолчал еще немного. – И у эленчей, похоже, проблемы, – продолжил он, медленно кивая. – Отсюда сто дней тому назад к Вихрю отправились восемь кораблей флотилии клана.

– Да-да, припоминаю, – сказал Леффид.

– Ходят слухи… – Леллий выдержал паузу. – Нет, даже не слухи, а так… Возникли смутные подозрения, что с кораблями эленчей… не все в порядке.

– Что ж… – Леффид оперся ладонями о столешницу, привстал. – Может, все это пустое, но мне подумалось, что известить вас не помешает.

– Благодарю, – просипел Леллий. – Не знаю, зачем Тенденции эта информация. Последний корабль, зашедший в нашу гавань, заявил, что уходит в творческий отпуск, гад этакий. Однако полагаю, что на Материке вашу информацию оценят.

– Ах, старый добрый Материк, – с улыбкой повторил Леффид слово, которым в Тенденции Пофиг обозначали историческую родину – Культуру. – Ну да ладно. – Он поднял крылья со спинки кресла и встал.

– Может, останетесь? – предложил Леллий, моргая. – Мы бы с вами ставки сделали, устроили бы что-то вроде состязания. Вы наверняка выиграете.

– Нет, спасибо. Моей сегодняшней гостье за ужином потребуется в два раза больше столовых приборов, так что мне надо бы столовое серебро начистить и перышки пригладить.

– А-а-а. Что ж, желаю приятно провести время.

– Постараюсь.

Со всех сторон раздались громкие крики и восторженные восклицания – скачка завершилась.

– О-хо-хо… – вздохнул Леллий, уныло сгорбился и затер еще две цифры на восковой табличке.

– Не печальтесь. – Леффид, потрепав вице-консула по широкому плечу, ступил на подвесной мостик, ведущий к основному стволу искусственного дерева.

– Угу, – вздохнул Леллий, разглядывая пепельный мазок на ладони. – Скоро очередной забег начнется.

III

Черная птица Грависойка медленно летела над диорамой великого морского сражения при Октовелейне; тень ее скользила по обломкам на воде, по парусам величественных деревянных кораблей, по бойцам на палубах, по матросам, цеплявшимся за снасти, по пушкарям, не успевавшим перезаряжать орудия, по трупам, усеявшим волны.

В лиловых небесах сияло яркое бело-голубое солнце. Воздух перечеркивали дымчатые следы примитивных ракет, а исполинские столпы дыма, вздымаясь с разбитых боевых и транспортных кораблей, словно бы подпирали небосклон. Темно-синяя вода дыбилась волнами, пестрела высокими перистыми всплесками упавших ракет, белыми языками пены лизала форштевни кораблей, а там, где с кораблей, в отчаянных попытках предотвратить абордаж, выплескивали за борт горючие масла, вздымались языки пламени.

На краю диорамы морская гладь превращалась в отвесный текучий утес, под которым пятью метрами ниже раскинулась просторная секция главной палубы корабля, усыпанная какими-то обломками, будто принесенными приливом из другого отсека; при внимательном рассмотрении они оказались частями недостроенных кораблей и людскими телами. Неоконченная диорама морского сражения, занимавшая чуть меньше половины шестнадцати квадратных километров свободного пространства секции, должна была стать шедевром «Спального состава», декларацией творческих принципов всесистемника. Увы, похоже, завершить ее не суждено.

Черная птица летела мимо корабельных дронов, собиравших строительный мусор и грузивших его на непрочный с виду конвейер, тонкой черной нитью протянувшийся в тени. Птица мерно взмахивала крыльями, направляясь к дальней оконечности сдвоенной секции, граничившей с кормовой палубой корабля. Глупая женщина решила остаться на носу, ближе к башне, а птице нужно было наведаться на самую корму.

Птица уже пересекла двадцать пять километров внутреннего пространства, пролетев по гигантскому коридору диаметром два километра в темном сердце корабля, где за сомкнутыми дверями отсеков мерцали редкие огни и царило полнейшее безмолвие.

Птица с затаенной гордостью озирала исполинские мрачные палубы; вот уже сорок лет ей здесь летать не позволялось – корабль ограничил ее передвижения верхним километром корпуса, близ старых жилых секций и Хранилищ, где находилась бо́льшая часть душ. Грависойка, наделенная органами чувств, недоступных обычной птице, зондировала двери отсеков, пытаясь определить, что в них спрятано, однако тысячи отсеков были пусты.

Пока она добралась лишь до сборочного отсека главной палубы – самой большой, не разделенной перегородками секции корабля, уходившей вглубь на девять километров и почти вдвое шире; здесь сверкали огни, стоял шум, что-то стремительно двигалось – корабль создавал тысячи новых машин для… неизвестно для чего.

Бо́льшая часть сборочной палубы находилась в вакууме, что позволяло быстрее перемещать компоненты, машины и сырье. Грависойка летела под самым потолком, по прозрачной трубе длиной девять километров, ведущей к перегородке, за которой начиналось относительное спокойствие морской диорамы. Птица уже добралась до середины диорамы; оставалось еще четыре тысячи метров. Крылья ныли от усталости.

* * *

Птица опустилась на перила балкона, выходящего на зады комплекса палуб общего назначения. Тридцать два кубических километра воздушного пространства остались позади; идеально пустая палуба, где нормальный всесистемник подобных размеров сооружал бы меньшие всесистемники, принимал гостей, создавал чужацкие гостевые помещения и среды обитания, устраивал спортивные состязания, ну или кроил бы ее на отсеки меньшего размера для производственных или логистических нужд.

Грависойка оглянулась на небольшую балконную диораму, бывшую в предыдущем воплощении (пока всесистемник не заделался Эксцентриком) каким-то кафе с видом на палубу. Перед голограммой пустынного бассейна, в шезлонгах у столиков с едой и напитками, сидели семеро человек, спиной к палубе; корабль придал им разнообразные позы: кто смеялся, кто разговаривал, кто моргал, кто почесывал подбородок, кто подносил к губам стакан.

Наверное, какая-нибудь известная картина. Она не произвела на Грависойку особого впечатления. Может, просто нужно знать, под каким углом смотреть.

Птица подогнула лапку и, неожиданно соскользнув с перил, рухнула к главной палубе, во что-то врезалась, отскочила от задней стены палубы, потом от другой, невидимой; суматошно захлопала крыльями, полетела вдоль стены, извернулась, поравнявшись с балконом, и снова вспорхнула на перила.

«Ах вот как», – подумала она, опасливо обращаясь к помощи чувств, которых у нее не должно было быть. На палубе что-то твердое. Влетела она не в стекло и не в обычное поле; на пустой с виду палубе Грависойка врезалась в поле проекции, за которым километра на два простиралось что-то твердое. Твердое и плотное. Плотное вещество, частично экзотическое.

Ну что ж… Птица встряхнулась, почистила перышки. Затем повертела головой, прыжками перелетела к фигурам диорамы и стала поочередно их исследовать – внимательно, будто в поисках червяков, заглядывала то в глаз, то в ухо, то в ноздрю, ворошила клювом пряди волос.

Раньше она проделывала это с теми, кто должен был покинуть корабль, с теми, кого предстояло оживить и выгрузить, как будто искала какое-то тайное знание, скрытое в искусных, старательно созданных позах.

С притворным равнодушием она дернула мужчину за волосок, торчащий из подмышки, потом отпрыгнула, изучая группу с ближайших столиков под разными углами, в попытке отыскать правильную перспективу. Наверное, скоро и эти исчезнут. Впрочем, они все исчезнут. Обычно души перебрасывали на Хранение в другой отсек, но вот этих через несколько часов оживят по-настоящему, вернут к физическому существованию в каком-то другом месте. Любопытно…

Птица тряхнула головой, расправила крылья и поскакала через голограмму в пустое кафе, готовясь лететь обратно к хозяйке.

Немного погодя из-за голограммы вышел аватар Аморфия, взглянул туда, где птица проскакала через проекцию, и присел на корточки перед фигурой мужчины, в чью подмышку сунула клюв Грависойка.

IV

[узкий луч, M32, передано в 4.28.864.0001]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → всесистемник «Восторгом сладостным томим»

Это из-за меня.

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.864.1971]:

всесистемник «Восторгом сладостным томим» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Что?

∞

Я был посредником обмена информацией между Тенденцией Пофиг и ОО. Один из наших сотрудников увидел, как на Ярус прибыл Хамский легкий крейсер «Яростная решимость», на корпусе которого эленчийским кодом были выжжены координаты. Информацию переслали мне из Тенденционной миссии на Ярусе; я, как обычно, передал ее «Загару другого оттенка» и «Стальному отблеску». Наверное, после этого сообщение перенаправили всесистемнику «Этический градиент», родному кораблю ЭКК «Фортуна переменчива», который впоследствии и обнаружил Эксцессию.

Так что в каком-то смысле я в этом повинен. Извини.

Мне очень не хотелось в этом признаваться, но, поразмыслив, я пришел к выводу, что – как и в случае с пересылкой исходной информации о сообщении, выжженном на корпусе, – иного выбора у меня нет. Ты что-то заподозрил? Догадался? Ты мне доверяешь?

∞

Я предполагал нечто подобное, но доступа к записям сигналов Тенденции у меня нет, а других из «Интересного времечка» я просить не хотел. Твое признание ничуть не поколебало моего доверия к тебе. А почему ты решил мне признаться?

∞

Я хотел бы сохранить твое доверие и в будущем. А еще что-нибудь удалось узнать?

∞

Да. Похоже, в этом замешан некий Генар-Хофен, представитель Контакта на Хамском обиталище Божья Дыра, в Папоротниковом Черешке. Он улетел оттуда в день, когда обнаружили Эксцессию; чтобы доставить его на Ярус, ОО зафрахтовали три боевых крейсера Хамов. Кратчайшим путем туда добираться четырнадцать дней. Его биография (файлы прилагаются). Видишь связь? Снова этот корабль.

∞

Ты считаешь, что его действия выходят за рамки согласованных?

∞

Да. И его, и «Серой зоны».

∞

Со временем несостыковка; возможно, «СЗ» и долетит до Яруса за… пожалуй, дня через три после прибытия этого человека. А вот другому объекту нашего беспокойства туда месяца два добираться, если не больше.

∞

Знаю. Но по-моему, все это неспроста. Я продолжу расследование в доступных мне направлениях. Я уже разослал запросы его наиболее вероятным контактам, но все продвигается очень медленно. Спасибо за откровенность. Я на связи.

∞

Всего хорошего. Держи меня в курсе.

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.865.2203]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

Устал ждать и сам с ним связался (лог-файл прилагается).

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.865.2690]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

И это «ничуть не поколебало» его доверия к тебе. Ха!

∞

По-моему, я поступил правильно.

∞

Что сделано, то сделано. А как там корабль, отправленный на Подачку?

∞

В полете.

∞

А почему на Подачку?

∞

Неужели не ясно? Ну, раз нет… Наверное, паранойя нашего «Восторгом сладостным томим» заразительна… Так уж и быть, объясню: на Подачке хранится громадный арсенал всевозможного оружия; даже системы, призванные оберегать главную ценность – военные корабли, – сами по себе представляют прекрасные средства массового уничтожения. Безусловно, Подачка движется по траектории, не выводящей к Эксцессии, но уже достигла области, к которой Хамы проявляют определенный интерес. Пока что Подачку не заметили, а даже если ее заметят и отследят, Хамам от нее пользы никакой (к тому же она способна за себя постоять); итак, на Подачке, которой не коснулась скрытная мобилизация, организованная «Стальным отблеском», собраны колоссальные, крупнейшие в регионе запасы вооружения.

Между прочим, возникает интересный вопрос. Когда именно у Культуры возникли подозрения – серьезные подозрения – относительно Хамов? И когда именно Подачку превратили в склад военных кораблей? Примерно в одно и то же время. Да, Подачку переоборудовали и превратили в оружейное хранилище после окончания Идиранской войны, пока шли дебаты о том, надо ли начинать военные действия против Хамов. Таких объектов, как Подачка, во Вселенной миллиарды; Галактика полна обломков, бесцельно странствующих среди звезд. Но Подачку решили сделать одним из одиннадцати существующих арсеналов; медленный полет этого обломка должен был вывести его на территорию Хамов лет через пятьсот, а то и шестьсот – в зависимости от темпов расширения Хамской сферы влияния; именно там Подачка и окажется в обозримом будущем, поскольку владения Хамов расширяются с большей скоростью, чем неторопливое движение обломка, скорость которого составляет менее процента от световой. Похоже, по счастливому стечению обстоятельств этот богатейший арсенал очутился в сфере влияния Хамов!

А что, если все это было подстроено загодя?

От такого хитроумного плана ты бы и сам не отказался. Подумать только, какая предусмотрительность! А какое терпение, какое внимание к долгосрочным стратегиям, какое правдоподобное изъявление невинности в случае, если план случайно раскроют?! Если бы я был к этому причастен, весьма гордился бы собой. Между прочим, в комиссию Разумов, проводившую выбор объектов под арсеналы, входили «Воэтра», «Загар другого оттенка» и «Сторонняя разработка»… Правда, знакомые имена?

Так вот, хотя, безусловно, подобные рассуждения почти наверняка наталкивают на ложные выводы, я тем не менее подумал, что следует направить в окрестности этого драгоценного камешка одного из наших остроглазых знакомцев, на которого можно положиться.

∞

Да, теперь все ясно.

∞

А как продвигаются твои исследования?

∞

Я хотел подыскать на Ярусе кого-нибудь пригодного для наших целей, но это чересчур затруднительно; на обиталище много агентов Контакта и ОО, однако ни с кем из них я не рискну поделиться нашими предположениями. У меня есть предварительная договоренность с одним из моих старых знакомцев, в случае чего он нам поможет. Сам он в месяце пути от Яруса, идет курсом, близким к Эксцессии, и располагает доступом к боевым кораблям. Сложность в том, что корабли эти могут быть мобилизованы, однако же какая-то их часть все-таки поступит в наше распоряжение. Нет-нет, использовать их как боевые единицы не стоит, и уж тем более – против других кораблей Культуры, а вот в качестве средств противодействия или систем доставки они пригодятся, если мы отыщем слабое место в предполагаемом заговоре.

Этот Генар-Хофен… я навел бы о нем справки, но боюсь, образно выражаясь, отдавить ногу тому, кто нам обоим внушает опасения.

Меня тревожат Хамы. Такая агрессивность! Такая напористость! Да, мы ужасаемся их манере обращения с другими, но у многих в Культуре вызывает подспудное восхищение и энергичность Хамов, и полное отсутствие моральных и нравственных предрассудков. Опасность, которую они представляют, совершенно очевидна, но как с ней совладать? Боюсь представить, какой ужасный план с чистой совестью изобретут весьма уважаемые Разумы, если решат, что от этой угрозы необходимо избавиться.

Вдобавок, принимая во внимание качественное расширение возможностей, предлагаемое Эксцессией, Хамы являются – и находятся как раз на самой подходящей стадии развития – именно теми, кто готов рискнуть и попытаться осуществить безумный план, скорее всего обреченный на провал, но который в случае удачи с лихвой вознаградит их усилия. Кто знает, правы ли они в своих рассуждениях?

∞

Послушай, проклятая Эксцессия пока еще ничего не предпринимает. Все связанные с ней неудобства возникают из-за реакции остальных на ее появление. То-то будет весело, если окажется, что это всего лишь какая-то проекция, своего рода божественная шутка. Если честно, сам я сгораю от нетерпения. «Фортуна переменчива» наблюдает за бездействием Эксцессии и регулярно мне докладывает; Вовлеченные низкого уровня выкатывают грудь и перепоясывают тощие чресла, готовясь посетить сенсационное представление, в слабой надежде, что к моменту их прибытия случится нечто, в чем можно принять участие, а остальные, то бишь мы все, ничего не делаем и ждем появления тех, кто покруче. Ох, поскорее бы хоть что-нибудь произошло!

V

– Приятно было с тобой прокатиться, Генар-Хофен, – прогромыхал Пятерик.

Они обменялись хлопками по конечностям; человек заблаговременно согнул ногу, а скафандр поглотил импульс удара, так что Генар-Хофен не упал. Они стояли в Хамской секции на восьмом уровне доков, в зоне контроля разумных существ, среди Хамов, их дронов и других машин, нескольких представителей иных рас, привычных к таким же природным условиям, а также многочисленных шипастых мячиков синтикатов Яруса. Вокруг царила суматоха, прибывали и отправлялись пассажиры, бежали ленты траволаторов, сновали автокруты, открывались и закрывались двери лифтов и внутрисекционных транспортных капсул для багажа.

– А как же отдых и развлечения? – спросил у Хама Генар-Хофен. Ярус славился Хамским охотничьим заказником.

– Ха! Может, на обратном пути, – весело хмыкнул Пятерик. – А пока долг зовет.

Генар-Хофен, не вполне уяснив смысл Хамской шутки, пожал плечами и рассмеялся:

– Что ж, до встречи в Божьей Дыре.

– И то правда! – прогудел Пятерик. – Приятного тебе отдыха, человек!

Хам повернулся на кончиках щупалец и поспешил к боевому крейсеру «Карающий клинок». Генар-Хофен, наморщив лоб, посмотрел вслед Пятерику, за которым сомкнулись створки транзитного туннеля.

– Что тебя беспокоит? – спросил скафандр.

Человек покачал головой:

– Ничего особенного.

Он наклонился и подхватил с пола сумку.

– Человеческая особь мужского пола Бир Генар-Хофен и гелевый скафандр? – произнес синтикат, подплывая к ним.

Генар-Хофен взглянул на существо, напоминающее застывший взрыв чернильной сферы, и коротко поклонился:

– Да.

– Я провожу вас в человеческую секцию зоны контроля. Пожалуйста, следуйте за мной.

– Непременно.

Они отыскали автокрут – небольшой помост с сиденьями и затянутым сеткой ограждением по краям. Генар-Хофен вскочил на помост, туда же подлетел синтикат, и машина пришла в движение, плавно ускоряясь в прозрачном туннеле, проложенном вдоль обратной стороны обиталища. Помост несся по направлению вращения, так что по мере разгона создавалась иллюзия потери веса. Над автокрутом замерцало поле, облепившее выгнутый потолок туннеля. Шипели и посвистывали газы. Автокрут пролетел под темной громадой Хамского корабля, утыканного шипами и режущими лопастями; корабль отделился от Яруса и безмолвно упал во тьму, в звездную круговерть. За ним последовал еще один, потом еще и еще. Корабли пропали из виду.

– А что за четвертое судно? – спросил человек.

– «Яростная решимость», легкий крейсер класса «Комета», – ответил скаф.

– Гм, интересно, куда это они…

Скафандр промолчал.

В автокруте, окруженном силовым полем, возникло смутное марево. Шипели газы. Температура возрастала, Хамская атмосфера на борту сменялась пригодной для человека. Автокрут взмыл вверх, где сила тяжести была меньше, и Генар-Хофену, за два года привыкшему к Хамской гравитации, показалось, что он парит в воздухе.

– А когда «Мозгодрал» прибывает? – уточнил он.

– Через три дня, – сообщил скафандр.

– А тебя на Ярус не пустят? – спросил человек таким тоном, словно ему это только что пришло на ум.

– Нет, – сказал скафандр.

– Эх, я буду развлекаться, а ты без меня чем займешься?

– Тем же; на Ярус корабль Контакта зашел, я договорился о встрече с его автономником. Проведем время в Трансе.

На этот раз промолчал Генар-Хофен, пораженный мыслью о сексуальной – строго умозрительной – жизни дронов. «Что ж, каждому свое», – подумал он.

* * *

– Господин Генар-Хофен? – осведомилась на входе в человеческий сектор зоны контроля ослепительная красавица – высокая, идеально сложенная, рыжекудрая, с сияющими зелеными глазами самую малость неестественного оттенка; простая накидка прикрывала длинные стройные ноги, тронутые ровным загаром. – Добро пожаловать на Ярус! Меня зовут Верлиэф Шунг. – Она протянула руку для приветствия.

Обнаженная ладонь коснулась кожи. Уф, наконец-то без скафандра. Отличное ощущение. Генар-Хофен, облаченный в скромный наряд – свободные панталоны и длинную рубаху, – при каждом движении наслаждался шелковистыми прикосновениями гладкой ткани.

– Контакт послал меня за вами приглядывать, – чуть смущенно призналась Верлиэф Шунг. – Я понимаю, вам это ни к чему, но если что, обращайтесь… Надеюсь, вы не в обиде.

Ее голос завораживал.

Генар-Хофен широко улыбнулся и с полупоклоном произнес:

– Ну что вы!

Она рассмеялась, прикрыла ладонью рот – разумеется, зубы идеальные – и сказала:

– Как мило с вашей стороны. – Она протянула руку. – Давайте вашу сумку.

– Нет, спасибо, сам справлюсь.

Она выразительно пожала плечами:

– Что ж, Фестиваль вы пропустили, но нас здесь таких много собралось, вот мы и решили устроить свой праздник. Присоединяйтесь. Особых развлечений не обещаю: роскошные апартаменты, приятнейшая компания и соблазнительные удовольствия на самый взыскательный вкус. Если вы готовы пожертвовать своим временем, мы вас всемерно отблагодарим. – Она призывно шевельнула бровью, но тут же напустила на себя притворно испуганный вид, чуть искривив уголки невообразимо прекрасных губ.

Вдоволь налюбовавшись ее лицом, он коснулся ее руки и с неподдельной искренностью произнес:

– Спасибо за приглашение, но принять его я не могу.

– Правда?! – огорченно спросила она.

– Увы, у меня много дел, – с нескрываемым сожалением ответил он. – Хотя искушение, конечно, велико. – Он подмигнул Верлиэф Шунг. – Я весьма польщен и весьма признателен ОО за заботу, так им и передайте. Но я не хочу упускать единственный шанс пару дней погулять без присмотра. – Он рассмеялся. – Не волнуйтесь, на корабль я не опоздаю. – Он вытащил из кармана терминал в форме авторучки и предъявил красавице. – Вот видите? Я с ним не расстаюсь, – заверил он и спрятал терминал в карман.

Женщина пытливо посмотрела ему в глаза, на мгновение отвела взгляд и едва заметно пожала плечами. На лице возникло ироническое выражение.

– Что ж… – с сожалением проговорила она неожиданно изменившимся, серьезным тоном. – Желаю приятно провести время, Бир. Если вдруг передумаете, наше предложение остается в силе. – Она лукаво усмехнулась. – Мы с коллегами желаем вам удачи. – Оглядев людный вестибюль сектора, она прикусила нижнюю губу, наморщила лоб и жалобно спросила: – А вы не хотите выпить или перекусить?

Он со смехом покачал головой, поклонился Верлиэф Шунг и, вскинув сумку на плечо, направился к выходу.

Генар-Хофен прибыл спустя несколько дней после окончания ежегодного Фестиваля. Казалось, Ярус впал в сонное оцепенение, сродни ленивой истоме жаркого лета или обессиленной дремоте поздней осени: жизнь возвращалась в нормальное, спокойное русло после шумных праздничных гуляний. Генар-Хофен направил предварительный запрос в «Панораму», лучшую гостиницу Третьего Уровня, снял там пентхаус с садом и попросил прислать туда эротруппу.

В конце концов, ради этого стоило отказаться от слишком настойчивых предложений идеальной женщины (ну не то чтобы стоило… нет, стоило, поскольку идеальная женщина, во всем отвечающая вкусам и предпочтениям Генар-Хофена, – наверняка агент ОО, которой специально изменили внешность и поручили за ним приглядывать, ублажать и оберегать, хотя ему больше всего хотелось разнообразия, захватывающих приключений и соприкосновения с неведомой опасностью, нисколько не похожей на Культуру; да, его идеальная партнерша, возможно, и выглядела бы совсем как ослепительно прекрасная Верлиэф Шунг, но не принадлежала бы ни к ОО, ни к Контакту, а, скорее всего, была бы не из Культуры. Наверное, никто так и не поймет его тяги к странному, необычному, чуждому!).

В сладостной усталости он растянулся на кровати – расслабленные мышцы время от времени подрагивали, – окруженный спящими красотками; в голове шумело после серьезного вброса гормонов. На экране, зависшем перед деревом неподалеку, показывали новости Яруса (канал явно отдавал предпочтение Культуре); звук транслировала крошечная гарнитура в ухе.

Основное внимание, как и прежде, уделялось распрям Блиттеринге и Делугера. Затем сообщили об участившихся случаях Флотации кораблей Культуры. Разумы прибегали к Флотации, когда им надоедало и одиночество, и общение с коллегами исключительно путем обмена неким подобием текстовых сообщений; для Флотации корабли физически собирались в одной области пространства, что, безусловно, было малоэффективно с оперативной точки зрения. Отдельные Разумы постарше, тревожась, как бы их товарищи, построенные позже, не впали в пагубное размягчение нравов, требовали, чтобы это декадентское проявление слабости и чрезмерного дружелюбия исключили из настроек по умолчанию.

Местные новости; краткий отчет о безрезультатном пока расследовании странного происшествия в доке 807 на третий день Фестиваля. Крейсер Хамов «Яростная решимость» получил незначительные повреждения в ходе небольшого энергетического взрыва – образно выражаясь, отделался легким повреждением обшарпанной обшивки корпуса. Подозревали, что на Фестивале какой-то шутник несколько увлекся своими проказами.

Новости из отдаленных мест: продолжалась дискуссия о сооружении новой Заповедной Сферы в нескольких тысячах световых лет против направления вращения Галактики. Заповедная Сфера представляла собой область пространства, где запрещались все сверхсветовые полеты, за исключением чрезвычайных ситуаций, и жизнь в целом текла неспешней, чем в Культуре. Генар-Хофен недоуменно покачал головой – надо же, буколической жизни им захотелось!

Новости из мест, не столь отдаленных: корабль поддержки всего в сутках пути от возможной аномалии близ Эспери. ЭКК-первооткрыватель артефакта продолжает докладывать, что никаких изменений в поведении не отмечено. Вопреки просьбам секции Контакта несколько Вовлеченных цивилизаций сочли необходимым отправить в этот район исследовательские экспедиции, но Ярус от этого воздержался. К удивлению большинства обозревателей, Хамы раскритиковали излишнее любопытство Вовлеченных и утверждали, что облетают аномалию самой дальней дорогой, хотя неподтвержденные сообщения указывали, что активность Хамов в области Верхнего Листовихря растет, а сегодня четыре корабля…

– Выключись, – тихо произнес Генар-Хофен.

Экран послушно дематериализовался. Одна из девушек эротруппы шевельнулась, и Генар-Хофен взглянул на нее. Лицо красотки было точной копией лица Зрейн Трамов, бывшего капитана корабля «Трудный ребенок», однако тело отличалось от оригинала, поскольку его искусно подкорректировали под вкусы Генар-Хофена. Две девушки труппы изображали Зрейн Трамов, а еще три – знаменитую актрису, известную певицу и законодательницу мод. Итак, Зрейн и Энхофф, Шпель, Пай и Гидинлей. Все они обладали прекрасными способностями к имперсонации и неподдельным обаянием, но Генар-Хофен решил, что к тем, кто добровольно и постоянно – каждые несколько дней – изменяет свою внешность в соответствии с чужими (как правило, но не всегда, эротическими) пристрастиями, следует относиться с некоторой осторожностью. А может, он несколько отстал от жизни. Кто знает, может, без этого им скучно, или они, в отличие от других, получают больше удовольствия от разнообразия.

Как бы то ни было, сейчас все пятеро, после ужина, вечеринки и постельных утех, из приличия уснули в антигравной кровати. Гакич и Лелириль, Образцовая Пара эротруппы, спали в объятиях друг друга на мягкой, как ковер, лужайке между кроватью и ручейком, вытекавшим из пруда с журчащим водопадом. Расслабленный член мужчины выглядел почти обычно. Генар-Хофена и самого клонило в сон, однако он твердо вознамерился бодрствовать все выходные и, секретируя прибыток, отгонял сонливость. Конечно, после трех дней такой наркоподдержки придется долго отсыпаться, но на борту «Серой зоны/Мозгодрала» предстояло провести неделю, так что времени на отдых предостаточно. Прибыток шумел в голове, прочищал сознание и мысли, отгонял усталость. Генар-Хофена омывали волны приятного, расслабленного умиротворения.

Он закинул руки за голову, удовлетворенно разглядывая голубое небо с редкими облачками, мелькавшими сквозь раскидистые кроны деревьев. Легкость, с которой совершались любые движения в стандартной силе тяжести Яруса, доставляла ему почти ребяческое наслаждение. Сила тяжести в мире Хамов была вдвое больше той, которая в Культуре считалась нормальной для людей; впрочем, Генар-Хофен так быстро привык к условиям жизни в Божьей Дыре, что давно уже не замечал повышенных нагрузок на организм.

Тут он кое о чем вспомнил и ненадолго смежил веки, быстро перейдя в состояние полутранса, которым при желании или при необходимости пользовался любой среднестатистический взрослый в Культуре для проверки своего физиологического состояния. Генар-Хофен просмотрел различные образы своего тела и отыскал тот, где его подобие стояло на небольшой сфере с нормальной силой тяжести. Поскольку он вот уже несколько часов находился в постоянном поле более низкого тяготения, подсознание скорректировалось соответствующим образом, и теперь, предоставленный сам себе, организм понемногу начнет терять костную и мышечную массу, утончать стенки кровеносных сосудов и выполнять сотни других тонких последовательных операций, приспосабливающих скелет, ткани и внутренние органы к ослабленной силе тяжести. Ну что ж, подсознание выполняло свою работу, однако же всего через месяц Генар-Хофену предстояло вернуться к стандартной для Хамов силе тяжести. Он увеличил диаметр сферы, добиваясь тяготения, равного 2.1 нормы – именно такие нагрузки испытывал человеческий организм в Божьей Дыре. Вот, теперь хорошо. На всякий случай он проверил свое внутреннее состояние, хотя тревожных симптомов и не предполагалось – предупреждения о них поступали автоматически. Да, все в порядке; организм справляется с усталостью, секретирует прибыток, постепенно возвращает к норме уровень сахара в крови и восстанавливает гормональный баланс.

Генар-Хофен вышел из полутранса, открыл глаза и посмотрел на терминал в форме авторучки, лежавший на кряжистом, до блеска отполированном древесном пеньке в изголовье кровати. Пока что терминал служил в основном для проверки сообщений от контактов в Контакте, подтверждавших то, что ему и без того было известно о своей весьма необременительной миссии. О новых сообщениях терминал уведомлял мерцанием светового сигнала. Генар-Хофен ждал новостей от всесистемника «Сторонняя разработка», Координатора Инцидента, связанного с Эксцессией. Но пока сигналов не поступало. Новых сообщений не было. Ну ладно.

Генар-Хофен перевел взгляд на облака, неторопливо плывущие в небе, и, из любопытства решив проверить, как на самом деле выглядит потолок, негромко произнес:

– Небо, выключись.

Небо исчезло. Потолок оказался черным и блестящим, оснащенным всевозможными проекторами, источниками света и покрытым разнообразными выступами и углублениями. Негромкие звуки тропического леса смолкли. В гостинице «Панорама» все номера были пентхаусами, по четыре на этаж. Пентхаусов не было только на самом верхнем этаже, где размещалась гостиничная автоматика и системы технического обслуживания, чтобы ни у кого из гостей на нижних этажах не возникало мысли, будто их пентхаусы – ненастоящие. Заказанные Генар-Хофеном апартаменты именовались джунгли люкс, хотя о таких облагороженных, свободных от вредителей и паразитов, температурно контролируемых и в общем цивилизованных джунглях он в жизни не слыхал.

– Ночное небо, включись, – тихо приказал он.

Блестящий черный потолок сменился тьмой, подсвеченной резкими яркими звездами. Шумы тропического леса возобновились, но теперь звучали иначе, нежели при дневном свете. Обитатели джунглей были настоящими: над лужайкой, где стояла кровать, иногда пролетала птица, в пруду плескалась рыба, в раскидистых кронах деревьев перекрикивались обезьяны, еле слышно жужжали светлячки.

Генар-Хофену не терпелось сбежать из этой облагороженной первозданности и, одевшись по последней моде, выйти в свет, точнее – прогуляться по улицам Ночного Города, уровнем ниже, куда по традиции отправлялись на поиски развлечений те, кто привык к смешанной азотно-кислородной атмосфере и к силе тяжести, равной 1.0 стандартной.

Ночь в Ночном Городе – то, что надо для колоритного завершения первого раунда безумно торопливого отрыва на коротких выходных. Прибегнуть к услугам запредельно дорогой эрогруппы для удовлетворения своих сексуальных фантазий – восхитительное и весьма приятное развлечение, строго внушал он себе, однако же совсем другое – волею случая повстречаться с личностью раскрепощенной и независимой, со своими желаниями и потребностями, ограничениями и запросами; ради этого стоило рискнуть уже хотя бы потому, что такая случайная, спонтанная договоренность могла ни к чему не привести, могла окончиться провалом или отказом, стать неудачной попыткой соблазнить и очаровать, а сам он мог на поверку оказаться не желанным, а не соответствующим желаниям; это было куда ценней.

Он секретировал зарядку. Вот, совсем другое дело.

Спустя несколько секунд, исполненный жажды действия, движения, совершения чего-нибудь, он выскочил из постели, негромко смеясь и бормоча извинения потревоженным красоткам эротруппы.

Он вприпрыжку подбежал к теплому водопаду, сиганул в воду и, нежась под струями, объяснил сообразительному голубошерстному зверьку в щегольской жилетке, сидящему на соседнем дереве, какой наряд следует приготовить для вечерней прогулки. Зверек кивнул и скрылся в ветвях.

VI

– Беспокоиться совершенно не о чем, – сказал автономник, пока Гестра выбирался из громоздкого скафандра в вестибюле по другую сторону воздушных шлюзов.

Гестра Ишмефит, прислонившись к полю-манипулятору, подставленному дроном, оглядел коридор, ведущий в основную часть жилой секции, но никого не увидел.

– Корабль прилетел сменить коды и параметры настроек систем безопасности, – продолжил дрон. – Это должно было случиться лишь через несколько лет, но в окрестностях замечена какая-то подозрительная активность. На данный момент ничего угрожающего, однако лучше заранее принять меры предосторожности, поэтому график изменили и обновления внесут раньше обычного.

Дрон повесил скафандр у дверей ангара, искрящихся инеем.

Гестра потер ладони и, встревоженно оглядываясь, взял у автономника куртку и штаны.

– Полномочия корабля проверены и подтверждены нашими кураторами, – добавил дрон, помогая человеку застегнуть куртку и пригладив его растрепанные светлые волосы. – Посещение должным образом санкционировано, все в полном порядке. А команда попросила разрешения посетить ангар – им просто интересно.

Гестра в отчаянии поглядел на автономник. Розовое поле ободрительно коснулось плеча человека.

– Все будет в порядке, – продолжил дрон. – Из вежливости я удовлетворил их просьбу. Ради приличия можешь с ними поздороваться, но, в общем-то, встречаться с ними не обязательно.

Через дрона Разум проверил сердечный ритм, дыхание, расширение зрачков, параметры кожного влагообмена, феромонный спектр и волны мозговой активности человека.

– Ничего страшного, – успокаивающе продолжил автономник. – Я объясню, что ты дал обет молчания. Можно ограничиться формальным приветствием – кивком или поклоном, – а остальное я возьму на себя. Договорились?

Гестра, сглотнув слюну, закивал:

– Д-д-да! Да, это… Отлично придумано. Спа… спасибо!

– Ну и хорошо, – сказал автономник и полетел рядом с человеком по коридору в главную гостиную. – Они сюда Переместятся через несколько минут. Ты им кивнешь или поклонишься, а остальное я возьму на себя. Если хочешь, удаляйся к себе; их вполне устроит экскурсия в сопровождении дрона. А теперь мне надо принять новые коды и протоколы, все тщательно сверить, выполнить кое-какие бюрократические формальности… Больше часа это не займет. Ни угощения, ни развлечений мы предлагать не станем; если повезет, они правильно поймут намек и быстро оставят нас в покое. Что скажешь?

Гестра снова закивал. Дрон на лету повернул корпус к человеку, будто глядя на собеседника, и уточнил:

– Значит, ты согласен? Разумеется, им можно отказать, но это будет невежливо.

– Д-да, – неуверенно произнес Гестра, наморщив лоб. – Невежливо. Да, невежливо. Надо быть вежливыми. Они ведь издалека…

Губы его сложились в робкую улыбку, дрогнули, как крохотное пламя на ветру.

– Несомненно, – смеющимся голосом подтвердил дрон и дружески коснулся полем человеческого плеча.

Гестра с улыбкой вошел в гостиную – просторное помещение, уставленное диванами и креслами. Всякий раз, направляясь к воздушным шлюзам и ангарам боевых кораблей, он проходил через гостиную, не обращая особого внимания на обстановку, но теперь оглядел каждый диван и каждое кресло, словно удобная мебель источала неведомую угрозу. Тревога вернулась. Дрон остановился над одним из диванчиков и указал, где сесть; Гестра нервно смахнул капли пота со лба.

– Давай-ка на них посмотрим, – предложил дрон, когда Гестра сел.

Яркая точка, вспыхнув в дальнем конце комнаты, превратилась в восьмиметровую горизонтальную черту, а затем стремительно развернулась в экран четыре метра высотой, заполнивший пространство между потолком и полом гостиной.

Темнота; огоньки. Космос. Внезапно Гестра поймал себя на мысли, что не помнит, когда в последний раз туда выглядывал. В поле зрения медленно вплыл длинный темно-серый объект, симметричный, тонкий, с двумя наконечниками, что делало его похожим на ось корабельной лебедки.

– Это «Миротворец», ограниченный наступательный корабль класса «Убийца», – сказал дрон обыденным, почти скучающим тоном. – Кораблей такого типа у нас на складе нет.

Гестра кивнул.

– Нет, – подтвердил он и откашлялся. – На его корпусе… нет… узоров…

– Совершенно верно, – сказал автономник.

На фоне медленной круговерти звезд корабль остановился, заполнив собой почти весь экран.

– Я… – начал было дрон и осекся.

Экран замерцал.

Аурополе дрона погасло. Он упал, ударился о кресло рядом с Гестрой, отскочил и тяжело, безжизненно стукнулся об пол.

Гестра уставился на автономник. Голос, подобный вздоху, прошелестел:

– …Гессссстра сссспасайсссссссс…

Освещение в гостиной потускнело, послышался гул, из корпуса дрона поднялась струйка дыма.

Гестра вскочил, испуганно огляделся, а потом, не сводя глаз с дрона, запрыгнул на кресло и поджал ноги. Струйка дыма рассеивалась. Гул постепенно стихал. Гестра, обхватив колени руками, завертел головой. Гул умолк; экран сжался в черту, потом превратился в точку и пропал. Гестра осторожно протянул руку к корпусу автономника. Корпус был теплый и твердый на ощупь. Дрон не шевелился.

В дальнем углу гостиной прозвучала серия громких хлопков. На месте исчезнувшего экрана возникли четыре небольших зеркальных шарика, раздулись метров до трех в диаметре и зависли над самым полом. Гестра вскочил, испуганно попятился, нервно потирая ладони, и поглядел на воздушный шлюз в конце коридора. Зеркальные шары лопнули, как мыльные пузыри. На их месте проявились замысловатые предметы, вроде миниатюрных кораблей.

Один из предметов двинулся на Гестру.

Человек повернулся и выбежал из гостиной.

С искаженным от страха лицом, вытаращив глаза и сжав кулаки, он мчался по коридору.

Что-то налетело на Гестру сзади и сбило с ног; он кубарем покатился по ковру, замер. Ободранная о ковер щека саднила; сердце бешено колотилось в груди, все тело сотрясала дрожь. Два предмета, похожие на миниатюрные корабли, вылетели в коридор и зависли с обеих сторон от Гестры. По коридору пополз странный запах, поверхности заиндевели. Один из предметов протянул к Гестре нечто вроде гибкого шланга, пытаясь ухватить за шею. Гестра откатился в сторону и скорчился, подтянув колени к груди и пригнув голову.

Что-то ткнуло его в плечи и ягодицы. Странные устройства глухо шумели. Он застонал.

Затем его с силой пнули в бок; раздался треск, рука налилась болью. Гестра вскрикнул, по-прежнему пряча голову между колен. Кишечник непроизвольно опорожнился, в штанах растеклось вязкое тепло. Сознание притупляло жаркую боль в руке, но жар стыда этим не умалишь. Из глаз хлынули слезы.

Что-то гулко бухнуло – кха! – и просвистело над головой; струя воздуха обдала лицо и руки. Выждав с минуту, Гестра приоткрыл глаза и увидел две машины, направлявшиеся к воздушному шлюзу. В гостиной что-то шевельнулось, в коридор вылетело еще одно устройство, зависло над Гестрой. Он снова уткнулся в ковер. Над головой опять бухнуло, свистнуло, колыхнуло воздух.

Он осторожно приподнял голову. Три устройства замерли у дверей шлюза. Гестра шмыгнул носом. Машины, отодвинувшись от дверей, опустились на пол. Гестра не сводил с них глаз.

Что-то сверкнуло, громыхнуло – и центральные двери шлюза сорвало. Облако дыма заполнило весь коридор, а потом опало, словно втянулось туда, где прежде были двери. На месте дверей зияла черная дыра.

Воздух заколыхался, его движение усилилось, превратилось в настоящий ветер, а потом в ураган. Ревущий вихрь поволок Гестру к дыре. Человек завизжал от ужаса, ухватил ковер здоровой рукой, но воющие потоки воздуха тащили его по коридору; пальцы скользили, не находя опоры. Наконец ногти за что-то зацепились, и пальцы сомкнулись на обрывках ковра.

Он услышал какой-то грохот и, задыхаясь, глянул в гостиную, хотя от ветра отчаянно слезились глаза. Сквозь освещенный дверной проем видно было, как по круглой гостиной что-то мечется, отскакивая от стен. В коридор вылетел диван и, ударившись об пол метрах в двадцати от Гестры, пополз к дыре, увлекаемый потоком воздуха. Гестра выкрикнул что-то бессвязное. Диван еще раз подпрыгнул и закувыркался по коридору, неумолимо приближаясь к человеку.

Гестра надеялся, что его не заденет, но край дивана врезался в ноги, сорвал его с места. Человек завопил что было сил, а вихрь подхватил тело, швырнул о стену и вынес в дыру мимо трех безмолвных машин. Гестру с размаха ударило о рваный край воздушного шлюза, острой зазубриной отсекло ногу под колено. Он с воплем вылетел в ангар, и вакуум тут же вытянул воздух из груди.

Гестра упал метрах в пятидесяти от искореженного шлюза; кровь, хлещущая из ран, моментально замерзла. Над ним сомкнулось холодное безмолвие; легкие сдавило, в горле забулькало, а голова разрывалась от жуткой боли, будто мозг пытался вырваться наружу через ноздри, уши и глазницы; невыносимая боль ослепительной вспышкой накрыла все тело – и угасла.

Он смотрел в надвигающуюся мглу, на возносящиеся к потолку ангара невозмутимые громады причудливо разукрашенных кораблей.

В глазах сформировались кристаллики льда, картинка раскололась, множась, будто в калейдоскопе, а потом все потускнело и почернело. Он не мог ни вскрикнуть, ни застонать – горло сдавил ужасающий холод – и даже шевельнуться не мог, потому что примерз к полу огромного ангара, обездвиженный ужасом и смятением.

Холод его в конце концов и убил; мысли отключались концентрическими слоями: сперва замерзла кора головного мозга, его рациональная система, отвечающая за высшие функции, затем более примитивная часть мозга, унаследованная от млекопитающих, и лишь потом – глубинные слои, древний ретикулярный комплекс, наследие рептилий. Последнее, что ощутил Гестра, – сожаление, что он никогда больше не увидит свои модели парусников и так и не узнает, что означают затейливые узоры боевых космических кораблей в темных ангарах.

* * *

Победа! Ясный Месяц Сухостой IV из племени Дальнозоров, командир «Чужакоборца», направил скафандр к дыре в стене ангара и вплыл внутрь. И правда, корабли. Класса «Гангстер». Командир крейсера оглядел стройные ряды боевых кораблей. В этом ангаре – шестьдесят четыре. Надо же, а ведь он считал, что это какая-то хитроумная ловушка, подстроенная Культурой.

Офицер боевого управления, сопровождавший командира, проплыл над трупом к ближайшему кораблю. Телохранитель командира придирчиво оглядел ангар.

– Подождали бы минуту, – устало сказал корабль Культуры через коммуникатор скафандра. – Я бы вам шлюзы открыл.

– Не сомневаюсь, – ответил командир. – Разум под вашим контролем?

– Полностью. До самого конца оставался в трогательном неведении.

– А корабли?

– Они бездействуют. Дремлют. Спят. Они поверят всему, что им скажут.

– Отлично, – сказал командующий. – Разбудите их.

– Уже начал.

– Никого нет, – доложил по коммуникатору офицер безопасности, проверявший остальные помещения жилой секции.

– Нашлось что-нибудь интересное? – Командир, следуя за офицером боевого управления к ближайшему кораблю, с трудом сдерживал восторг. Получилось! Получилось! Пришлось резко затормозить: от возбуждения он чуть не врезался в подчиненного.

В разрушенной жилой секции арсенала офицер безопасности внимательно разглядывал одежду, мебель и какие-то замысловатые устройства – похоже, модели.

– Нет, – наконец доложил он. – Ничего интересного.

– Хм… – сказал корабль.

Его тон командиру не понравился: слишком встревоженный.

– Командир? – произнес офицер боевого управления.

Луч, скользнув по мгле, уперся в корпус корабля. В метровом круге света виднелись замысловатые переплетения странных узоров. Офицер повел фонарем по ближайшим участкам выпуклого корпуса – повсюду сплошные спирали и завитки.

– Что это? – обеспокоенно спросил командир.

– Все это очень сложно, – растерянно произнес офицер.

– И не только снаружи, – добавил корабль Культуры.

– Тут… – Офицер приблизился к боевому кораблю, почти касаясь его скафандром. – Да это целую вечность сканировать придется! Узоры продолжаются на атомарном уровне!

– На каком?! – резко переспросил командир.

– Техническое наименование этой процедуры – бароккация, – вежливо пояснил корабль Культуры. – Мы так и предполагали. – Он испустил подобие вздоха. – На корпус нанесен фрактальный, отчасти рандомизированный, непредсказуемый узор, на который приходится чуть меньше процента от общей массы корабля. Есть вероятность, что в комплексе узоров скрыты независимые наноустройства безопасности, которые активируются одновременно с основными системами и запрашивают дополнительные проверочные коды, а в противном случае либо перехватывают управление, либо уничтожают корабль. А чтобы этого избежать, как верно заметил ваш офицер боевого управления, каждый корабль следует просканировать до уровня индивидуальных атомов. Вот как закончу перепрограммировать Разум базы, так этим и займусь. Да, это нас задержит, но корабли просканировать необходимо в любом случае. Вдобавок о нашем присутствии здесь никому не известно. Так что, командир, не волнуйтесь попусту: свой флот вы получите, но через несколько дней, а не через несколько часов.

Офицер боевого управления повернулся к командиру и выключил фонарь, освещавший узоры. В его движениях сквозил брезгливый скептицизм.

– Кха! – презрительно бросил командир и стремительно подлетел к дыре на месте воздушного шлюза.

Ему срочно нужно было что-то растерзать. В жилой секции наверняка найдется что-нибудь подходящее для этой цели, не слишком важное. Телохранитель с оружием наготове последовал за ним.

Пролетая над неподвижным, примерзшим к полу трупом (толку от него никакого!), Ясный Месяц Сухостой IV из племени Дальнозоров, командир боевого корабля «Чужакоборец» во временном подчинении чужацкому судну «Миротворец», вынул из кобуры одно из внешних боевых устройств своего скафандра и стер труп в порошок, усыпав холодный пол ангара бело-розовыми кристалликами льда.

7

Ярус

I

Такие расследования требуют времени. Даже информации, передаваемой по гиперпространственным каналам, нужно время, чтобы пересечь значительную часть Галактики, а ведь нужно еще и сложные маршруты рассчитать, с другими Разумами побеседовать, иногда – предварительно условившись о встрече, если те уже давненько зависли в Стране Бесконечного Развлечения. Затем – ублажить их, обменяться либо сплетнями, либо шутками, либо размышлениями на взаимно интересные темы и лишь после этого посылать запрос или предложение, маршрутизированные и замаскированные под поиск информации; а если Разумы-посредники считают своим долгом досконально разобраться в проблеме или же привлечь кого-то еще, то возникает необходимость в дополнительных петлях маршрутизации, так что зачастую совокупный маршрут становится ужасно запутанным – его ветви переплетаются, схлестываются и сходятся еще тесней, пока наконец нужный вопрос не будет транслирован; ответ – если его дадут – проделывает столь же тернистый путь назад, к спрашивающему. А для исполнения некоторых, чрезвычайно щекотливых миссий приходится отправлять простые поисковые агенты или целые абстракты личностных слепков, давая им подробные инструкции – где искать, что искать, кого спрашивать и как заметать следы.

Обычно расследования так и ведутся: с помощью Разумов, ядер памяти ИИ и бесчисленных публичных систем хранения, информационных резервуаров и баз данных с планами, расписаниями, перечнями, каталогами, реестрами, таблицами, списками и повестками дня.

Но порой, если этот путь – относительно простой и быстрый – по каким-то причинам оказывается недоступен (как правило, в случае, если дознаватель желает сохранить сам факт поиска в секрете), приходится все делать медленно, тягомотно, физически.

Иногда другого выбора нет.

* * *

В кристально ясной ночи, под светом луны и звезд к парящему острову приближался вакуумный дирижабль – гигантский утолщенный диск диаметром в полкилометра, с поверхностью, похожей на матированный алюминий. Дирижабль морозно поблескивал в голубовато-сером свете, хотя теплая ночь была напоена пьянящими ароматами винных лоз и горного плюща. Сверху и снизу к корпусу дирижабля крепились два диска поменьше – гондолы высотой всего три яруса каждая; они медленно вращались в противоположных направлениях; по краям их мерцали огни.

В темном, почти черном океане под дирижаблем кое-где едва заметно поблескивали огромные стрелоподобные дорожки фосфоресцирующего планктона, потревоженного исполинскими обитателями вод, которые поднимались к поверхности за новой порцией воздуха или за добычей.

Остров парил высоко над рябью волн; его основание – каннелированная колонна – на километр уходило в соленые воды океана, а острые пики горных массивов на километр вздымались к безоблачному небу. На острове – в поселках и деревнях, в отдельно стоящих особняках и на побережье – ярко сверкали огни; над островом сновали летательные аппараты, приветствуя вакуумный дирижабль.

Две гондолы замедлили вращение и замерли, готовясь к стыковке. Пассажиры, с любопытством глядя на остров, столпились на ближайших к нему сторонах дисков. Системы дирижабля зарегистрировали перекос и переместили вакуумированные сферы из вспененного углерода из одних баков в другие, восстанавливая равновесие.

Главный город острова медленно вплыл в поле зрения: на причальных башнях пылали огни, повсюду сверкали лазеры, вспыхивали фейерверки, скользили лучи прожекторов.

– Мне пора, Тиш, – сказал дрон Груда Аплам. – Я обещался навестить…

– На обратном пути навестишь, – махнул бокалом Тишлин. – Подождут.

Он стоял на балконе одного из баров среднего яруса нижней гондолы. Рядом с ним парил дрон – очень старый, похожий на два нагроможденных друг на дружку серовато-коричневых куба, скругленные по углам, высотой в три четверти человеческого роста. Они встретились в этот самый день, на четвертые сутки круиза по парящим островам орбиталища, и так хорошо поладили, словно уже целый век были друзьями. Дрон был куда старше человека, но они быстро нашли множество общих тем для разговоров и выяснили, что обладают сходством мнений и одинаковым чувством юмора. Вдобавок оба любили рассказывать о своей жизни, хотя человек и предполагал, что услышал всего лишь малую толику о временах работы автономника в Контакте – за тысячу лет до Тишлина, которого уже давно считали дряхлым старцем.

Ему понравился древний дрон; сам Тишлин в круиз отправился с романтическими планами и пока не утратил надежды их реализовать, но знакомство с таким идеальным собеседником и рассказчиком многого стоило. К сожалению, дрон собирался погостить у друзей на этом острове, а через несколько дней продолжить путешествие уже на другом дирижабле и спустя месяц покинуть орбиталище на том же всесистемнике, на каком прибыл.

– Они расстроятся.

– Ну останься хоть на денек, – предложил Тишлин. – Ты ведь так и не дорассказал мне про этих… как их там, бхугредиев?

– Да, – фыркнул старый дрон, – бхугредиев.

– Именно. Про бхугредиев. Подводные баллистические ракеты и эффект интерференции, или как там оно.

– Самый что ни на есть идиотский способ запуска корабля, – вздохнул дрон.

– Так что там произошло?

– Ох, долго рассказывать.

– Вот останься до завтра и расскажи. Ты ж автономник, сам слетаешь.

– Но я пообещал встретиться по прибытии дирижабля. А потом, у меня антигравы не в порядке. Откажут в полете – и я упаду на дно морское. Придется спасателей вызывать. Стыда не оберешься.

– Так закажи себе флайер! – ответил Тишлин, глядя на скользящий под гондолой берег острова.

Вокруг костров на пляже собрались люди, приветственно махали пролетающему дирижаблю. Теплый ветерок доносил обрывки музыки.

– Ой, не знаю… Они обидятся.

Тишлин пил вино и хмуро смотрел, как волны прибоя бьются в полосу пляжа, уходящую к городским огням. Над подсвеченной стыковочной башней вспыхнули яркие звезды фейерверка. Люди на балконе восхищенно заахали.

Человек прищелкнул пальцами:

– Пошли им абстракт.

– Абстракт, говоришь? – Дрон замялся. – Гм… Ну ладно. Хотя это не то же самое. Вдобавок – я прежде абстрактов не создавал. По-моему, они несколько неуместны. Вроде бы это ты сам и есть, но не совсем ты, понимаешь?

Тишлин кивнул:

– Понимаю. И потом, абстракты не совсем то, за что их выдают; я считаю, что если они призваны действовать разумно, хотя и не будучи разумными, то это все равно делает их разумными. А что с ними происходит, когда их отключают? В общем, весьма сомнительная нравственная подоплека. Хотя у меня самого абстракт был, да. Я поддался на уговоры – и вот обзавелся. Не без опасений, конечно, но… – Оглядевшись, Тишлин склонился к тускло-коричневому корпусу машины. – Чего не сделаешь ради Контакта.

– Ради Контакта? – переспросил старый дрон, отклонившись всем корпусом, но потом снова приблизился к Тишлину и окружил их полем; гомон внешнего мира умолк, а слова дрона, неслышные посторонним, теперь сопровождались чуть заметным эхом. – А что… Ох, погоди, ты же не вправе…

– Ну да, официально не вправе, но… – Тишлин отмахнулся и пригладил седые волосы над ухом. – Ты же в Контакте служил, сам знаешь, как ОО драматизируют ситуацию.

– ОО! – воскликнул автономник. – Надо было сразу предупреждать. Пожалуй, лучше мне этого не слышать, – хохотнул он.

– В общем, меня попросили… об одолжении, – начал Тишлин, довольный тем, что ему удалось удивить дрона. – Честно говоря, дело семейное. Так вот, пришлось записать этот дурацкий абстракт и отправить его племяннику, чтобы уговорить его кое-что сделать ради великой благой цели. Как мне потом сообщили, мой мальчик поступил достойно – согласился на предложение и отправился на какой-то всесистемник-Эксцентрик.

Он взглянул на окраины проплывавшего под ними города. На оплетенной цветами террасе люди исполняли какой-то сложный массовый танец; Тишлину представились восторженные восклицания и разнузданная музыка. Аромат жареного мяса поднялся на балкон, проник в пространство, огороженное защитным полем.

– Меня спрашивали, не желаю ли я вернуть в себя абстракт, когда он завершит свою работу, – продолжил Тишлин. – В смысле, впихнуть его обратно в голову. Я наотрез отказался. О таком даже думать жутко. А вдруг он изменился за время своего отсутствия? А вдруг потом у меня ни с того ни с сего возникнет желание податься в Отшельники или потребовать самоэвтаназии?! – Покачав головой, он осушил бокал. – Вот я и отказался. Хочется верить, что живой эта штука никогда не была, а если была и до сих пор жива, то вы уж извините, но к себе в голову я ее ни за что не допущу.

– Ну, если верить их словам, то ты волен распоряжаться абстрактом по своему усмотрению.

– Совершенно верно.

– Что ж, я, пожалуй, обойдусь без абстракта, – задумчиво произнес дрон и повернулся всем корпусом, будто глядя на человека.

Защитное поле исчезло. Звуки фейерверков вернулись.

– Знаешь, я все-таки сегодня с друзьями встречусь, – сказал дрон, – а потом тебя снова разыщу. Мы с приятелями все равно через пару дней разругаемся; им только дай повод. Я флайер возьму или полечу сам, если приключений захочется. Договорились? – Автономник вытянул поле.

– Заметано, – сказал Тишлин, хлопнув по полю.

* * *

Дрон Груда Аплам уже отправил весточку старому приятелю, ЭКК «Так закаляется характер», который в настоящее время обретался на борту всесистемника «Нулевая серьезность», пришвартованного на дальней плите орбиталища Седдун. ЭКК вызвал орбиталищного Концентратора, Цикилиепре, который связался с Отшельником «Высшая точка», который просигналил ограниченному системнику «Мизофист», который переслал сообщение университетскому Разуму в Оаре, на плите Хасли в системе Джубоаль, а тот добросовестно маршрутизировал сигнал (вместе с любопытными последовательностями рифмодиаграммных глифов, обычных стихотворений и словесных игр, основанных на исходном сигнале) своему любимому протеже, ограниченному системнику «Без дела не беспокоить».

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.866.2083]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Это Генар-Хофен. Совершенно точно. Он чем-то важен для заговорщиков, вот только неизвестно, чем именно. У меня есть план его перехвата на Ярусе. Для успеха плана требуется содействие Фаговой Скалы; ты поддержишь мою просьбу?

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.866.2568]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

Ну конечно же, дорогой мой друг.

∞

Спасибо. Я немедленно отправлю запрос. Боюсь, что мы будем иметь дело с дилетантами. Хорошо бы найти какую-нибудь знаменитость; дилетанту, не обладающему навыками сотрудника ОО, придется полагаться лишь на свою известность и славу. А что слышно от нашего общего знакомого и соучастника?

∞

Ни слова. Наверное, он удалился в Страну Бесконечного Развлечения.

∞

А корабль, летящий к Подачке?

∞

Прибывает через одиннадцать с половиной дней.

∞

Гм… Спустя четыре дня после того, как мы доставим кого-то на Ярус. Вполне вероятно, что корабль попадет в угрожающую ситуацию. Он способен за себя постоять?

∞

Еще как. Хоть я и Эксцентрик, но знакомые у меня хоть куда.

∞

Хочется верить, что можно обойтись без грубой силы.

∞

Да уж.

II

В определенном смысле всесистемник класса «Плита» – довольно простая конструкция: физическое тело четырехкилометровой толщины, заключенное в оболочку внешних полей; в вертикальном разрезе нижний километр корпуса отводится двигательному отсеку, средние два километра занимают собственно корабельные помещения – замкнутое пространство с хитросплетением стыковочных доков, ангаров и палуб, подобное многоуровневой разветвленной пещерной системе, рожденной воображением кубиста, а на верхнем километре обустроены жилые секции, в основном для людей.

Эти примерные сведения позволяют рассчитать и максимальную скорость корабля, исходя из рабочего объема двигателей в кубических километрах, и его грузоподъемность, то есть число меньших кораблей, которые он может принять на борт в зависимости от спецификаций различных отсеков и палуб, и пассажировместимость пространства, отведенного под жилые зоны.

«Спальный состав», в отличие от большинства Эксцентриков, сохранил первозданное внутреннее устройство. Как правило, следуя личным эстетическим предпочтениям, навязчивым желаниям или случайным прихотям, Эксцентрики кардинально меняют внешний вид и внутреннюю структуру корабля, однако «Спальный состав», не тронув первоначального дизайна, лишь добавил к своей конструкции океан и атмосферу газового гиганта, что, принимая во внимание остальные способности корабля, внушало надежду, что после преображения в Эксцентрика особых неприятностей он не доставит.

Разумеется, дело не ограничивалось одними арифметическими выкладками, дающими общее представление о технических характеристиках корабля; истинные способности Эксцентрика можно было оценить лишь с помощью дополнительной информации, полученной от надежных осведомителей, то есть от шпионов и соглядатаев на борту.

«Спальный состав», всесистемник класса «Плита», приближался к системе Дриве на обычной крейсерской скорости примерно сорок тысяч световых. Корабль уже изъявил желание остановиться во внутренних областях системы и, достигнув орбиты внешней планеты этого солнца, на расстоянии световой недели от центральной звезды, начал заблаговременное торможение.

В нескольких миллиардах километров позади начал сбрасывать скорость всесистемник «Зевающий ангел», которому вменялось в обязанности приглядывать за «Спальным составом». Это необременительное занятие, поочередно исполняемое многими всесистемниками, считалось в некотором роде почетным; никто не отказывался сопровождать чудака в его странствиях куда заблагорассудится, с родственной заботой и бдительностью присматривая за могучим судном с эксцентричным кредо. От эскорта «Спального состава» требовалась, во-первых, ответственность и надежность, а во-вторых, способность угнаться за «СС» в случае, если гигантский всесистемник вдруг решит дать стрекача; иными словами, корабль сопровождения должен был обладать скоростью, превосходящей скорость «Спальника».

«Зевающий ангел» выполнял функции эскорта почти год и полагал свои обязанности синекурой. Безусловно, привязка к чужому расписанию несколько раздражала, однако если взглянуть на задание под нужным углом и на время забыть о свойственном обычным Разумам стремлении к абсолютной эффективности, то сопровождение всесистемника превращалось в удивительно интересное и в какой-то мере раскрепощающее занятие. Услуги всесистемников пользовались неизменным спросом, и удовлетворить всех было физически невозможно, поэтому «Зевающий ангел» испытывал своеобразное облегчение, имея весьма уважительную причину для отказа настоятельным просьбам людей и кораблей.

К примеру, неожиданной остановки на Дриве ничто не предвещало, поскольку предполагалось, что «СС» еще месяц будет следовать ранее заданным курсом, однако же вышло как вышло. Впрочем, «Зевающий ангел», пользуясь представившимся случаем, собирался выгрузить пару кораблей, принять на борт новые суда и провести ротацию части экипажа. Времени хватит; «Спальник» никогда не обращал внимания на корабль эскорта, и вот уже сорок лет, с тех самых пор, как заделался Эксцентриком, никого не оповещал о своих планах, хотя и соблюдал определенные обязательства в отношении пассажиров, которых полагалось пробудить и вернуть с Хранения, а также всегда предупреждал, как долго задержится в той или иной системе.

«Спальный состав» намеревался провести на Дриве целую неделю, хотя обычно дольше трех дней нигде не задерживался. На этом основании, а также опираясь на сообщения самого всесистемника, полученные при немногочисленных случаях контакта с другими судами, корабли, считавшие себя экспертами по поведению «Спальника», выдвинули предположение, что исполинский корабль намерен выгрузить всех людей на Хранении и транспортировать в соответствующие среды всех животных, собранных за десятилетия странствий и обитающих на борту в воздухе, океане и в атмосфере газового гиганта, – причем проделать это физически, а не с помощью Перемещения.

Система Дриве как нельзя лучше подходила для такой разгрузки; она уже четыре тысячи лет располагалась в сфере влияния Культуры и состояла из девяти относительно нетронутых планет и трех орбиталищ – гигантских браслетов всего в несколько тысяч километров толщиной, зато диаметром десять миллионов километров – которые неторопливо кружили по собственным, прецизионно рассчитанным орбитам и в совокупности давали пристанище почти семидесяти миллиардам существ, в частности тем, кто был весьма далек от человеческого облика: треть жилого места на одном из орбиталищ отвели под экосистему газового гиганта, на другом – приспособили для метанодышащих летунов, а на третьем – для высокотемпературных кремниевых форм жизни. Предполагалось, что фауну, собранную «Спальником» на других газовых гигантах, разместят в секции орбиталища, предназначенной для таких существ, а глубоководные жители и обитатели воздушной среды обоснуются на одном из трех орбиталищ.

Неделя остановки… «Зевающий ангел» рассудил, что его человеческому экипажу это понравится. Репутация того или иного всесистемника складывалась из множества мелочей, и одним из существенных недостатков считалась кадровая текучесть с коэффициентом выше среднего по кораблям определенного класса. Полная непредсказуемость еженедельного или ежемесячного маршрута следования за Эксцентриком вынуждала людей покидать корабль, что весьма расстраивало «Зевающего ангела», который, впрочем, с пониманием относился к жалобам и всеми силами пытался урезонить персонал. Недельный отдых, проведенный в гостеприимной, космополитичной обстановке высокоблагоустроенной системы Дриве, несомненно, пойдет на пользу тем, кто все еще колеблется между верностью своему кораблю и желанием перейти на другой.

«Спальный состав» пристроился близ среднего орбиталища, на четверть впереди по его относительной орбите, что позволяло кораблю эффективно провести высадку людей и животных на каждое из трех орбиталищ. Дождавшись согласия всех орбиталищных Концентраторов, «Спальный состав» начал подготовку к разгрузке.

«Зевающий ангел» издали наблюдал, как двигательные поля громадного всесистемника размыкаются с энергетической Решеткой, как отключаются первичный и фронтальный полевые сканеры, как сворачиваются защитные поля – в общем, за множеством больших и малых приготовлений, предпринимаемых кораблем на длительной стоянке. Внешне «Спальный состав» совершенно не изменился: серебристый эллипсоид девяноста километров по продольной оси, шестидесяти вдоль поперечной и двадцати километров высотой. Немного погодя из-за барьеров Отражателей выплыла флотилия небольших кораблей и устремилась к орбиталищам с грузом спящих людей и усыпленных животных.

Все эти действия соответствовали полученной «Зевающим ангелом» информации о грузе и намерениях Эксцентрика. Проблем ничто не предвещало.

Убедившись, что все в порядке, «Зевающий ангел» уравнял скорости с Териокре – средним орбиталищем системы, где находилась секция для обитателей газовых гигантов, – пришвартовался под его самым населенным участком и предложил экипажу различные экскурсии или увеселения, одновременно составляя график ответных мероприятий, визитов и вечеринок в благодарность за прием.

Первый день прошел без приключений.

А на второй день – на рассвете в той части орбиталища, под которой был пришвартован «Зевающий ангел», – по всему Териокре из ниоткуда стали появляться люди из Хранилища и огромные звери.

Люди – многие в исторических костюмах и в позах участников диорам на борту «Спального состава» – внезапно возникали в гимнастических залах, на пляжах, террасах, тротуарах и прогулочных дорожках, в парках, на площадях, пустынных стадионах и во всех остальных публичных местах орбиталища. Немногочисленные свидетели происходящего считали, что людей Переместили, поскольку о появлении каждого извещала яркая точечная вспышка примерно в метре от поверхности, стремительно расширявшаяся до серой сферы двухметрового диаметра, которая затем лопалась, а на ее месте оставалось неподвижное человеческое тело.

Тела из Хранилища лежали на росистой траве или сидели на парковых скамейках; сотнями усеивали мозаику скверов и площадей, словно жертвы неведомой катастрофы или участники на редкость претенциозного перформанса; туповатые механические устройства, занятые уборкой отведенных им территорий, пришли в замешательство и хаотично петляли среди множества непредвиденных препятствий.

Морская гладь вспучилась от сотен Перемещенных водяных сфер, в которых одурманенно двигались гигантские обитатели океанских глубин, будто рыбешки в аквариумах; каждая сфера несколько часов сохраняла видимое разграничение с окружающей водой, пока диффузия осмотических полей не уравнивала условия внутри и снаружи.

Такие же мерцающие поля, покачиваясь под ветерком, окружали стаи разнообразных летающих тварей.

Еще дальше, на огромной пологой дуге орбиталища, там, где размещалась секция экосистемы газовых гигантов, происходили такие же внезапные появления странных существ и их последующая интеграция в новую среду.

Дроны «Зевающего ангела», отправленные на орбиталище, стали свидетелями этих событий. Спустя наносекунду всесистемник, заручившись позволением, подключился к орбиталищным системам слежения и с нарастающим ужасом наблюдал за появлением сотен, тысяч, десятков тысяч людей и животных на Териокре – на поверхности, в воздухе, в морях и в экосистеме газовых гигантов.

«Зевающий ангел» немедленно активировал все системы и переключился на слежение за «Спальным составом».

Тем временем огромный всесистемник пришел в движение и начал поворот, устремив нос куда-то вверх, за пределы системы. Двигательные поля корабля опять состыковались с Решеткой, сканеры снова включились, многослойный комплекс полей претерпевал стремительную реконфигурацию для путешествия в глубоком космосе.

«Спальный состав» неторопливо отправлялся в полет. Устройства Перемещения переключились из разгрузочного режима в погрузочный и за секунды доставили на борт почти все суда, закончившие в системе Дриве свои отвлекающие маневры по доставке грузов. На орбиталище остались лишь самые крупные и наиболее удаленные от всесистемника грузовые корабли.

«Зевающий ангел», спешно готовясь к погоне, закрыл бо́льшую часть транзитных коридоров, рывком Переместил дронов с орбиталища и лихорадочно послал орбиталищному Концентратору запрос на отстыковку, а также наскоро составленные графики отправки гостей на Териокре и срочного возвращения на борт членов экипажа, пока скорость движения это допускала.

Вдобавок, понимая, что совершает бессмысленный поступок и лишь напрасно расходует энергию, «Зевающий ангел» просигналил «Спальному составу», а затем продолжил наблюдение за ускорением огромного корабля.

«Зевающий ангел» прикидывал, калибровал, подсчитывал.

Он сравнил данный аспект реальности – бегство всесистемника – с простым, но ключевым уравнением-абстракцией. Если ускорение «Спального состава» в какой-то момент окажется выше 0,54 световых за квадратную наносекунду, то у эскорта возникнут проблемы.

А если всесистемник начнет ускоряться намного быстрее, чем следует из его обычных дизайнерских спецификаций, если выяснится, что в обширных внутренних пространствах корабля присутствует неучтенная рабочая масса… то проблемы уже возникли.

«Зевающий ангел» с облегчением увидел, что «Спальник» удаляется на положенной ему скорости; в этом поведение Эксцентрика оставалось предсказуемым, и даже если бы «Зевающий ангел» на сутки задержался на Териокре, то без особых затруднений настиг бы беглеца в течение двух следующих дней. Продолжая подозревать какой-то обманный маневр, «Зевающий ангел» запустил подпрограмму слежения за возможными Перемещениями гигатонн воды и атмосферных газов по всей системе; если бы «Спальный состав» решил спонтанно избавиться от избыточных масс и объемов, то получил бы заметную прибавку в скорости, хотя и недостаточную, чтобы оторваться от «Зевающего ангела».

Меньший всесистемник повторил вежливый, но настойчивый сигнал и ничуть не удивился, когда ответа «Спального состава» не последовало.

«Зевающий ангел» отправил рапорт остальным кораблям Контакта и отрядил в погоню за беглецом один из своих быстрейших аппаратов, супертранспортник класса «Утес», загодя выведенный из полевой оболочки всесистемника, тем самым давая понять «Спальнику», что его ребяческое и безответственное поведение воспринято всерьез.

Возможно, «Спальный состав» просто дурачился, а не затевал что-нибудь более опасное, но «Зевающего ангела» весьма обеспокоило то, что громадный всесистемник оставил на орбиталище значительную долю своих грузовых кораблей и Переместил людей и животных. Перемещение, особенно на такой скорости, грозило неизбежными и непростительно опасными последствиями; риск смертельного исхода для каждого отдельного Перемещения составлял примерно один на восемьдесят миллионов, но среднестатистическому Разуму-перфекционисту этого было более чем достаточно, чтобы отказаться от Перемещений вообще, за исключением абсолютно экстренных случаев. Если «Спальник» выгрузил всех принятых на Хранение людей, то менее чем за минуту совершил тридцать с лишним тысяч Перемещений, – а значит, вероятность трагедии возросла до величины, повергающей любой вменяемый Разум в леденящий ужас. Даже учитывая специфические особенности Эксцентриков, такое поведение свидетельствовало о чем-то необычно важном.

«Зевающий ангел» изучил свое, весьма неудовлетворительное, расписание, доставившее ему немало хлопот: немедленное отбытие – через сотню секунд – вызовет недовольство множества людей, оставшихся на борту вместо орбиталища и наоборот… А если отбыть через двадцать часов, то можно спокойно вернуть всех на свои места, хоть это и нарушит планы гостей и экипажа, однако с этим придется смириться.

В конце концов он принял компромиссное решение – отбыть через восемь часов. Терминалы – кольца, ручки, серьги, броши, предметы одежды и встроенные нейрокружевные версии – по всему орбиталищу и по всей системе принялись будить членов экипажа, транслируя срочное сообщение. Соблазнительная перспектива недельного отпуска обернулась ничем…

«Спальник» мерно ускорялся во мраке, далеко за пределами системы Дриве. Корабль начал Индукцию, перепархивая из инфра– в ультрапространство. Кажущаяся скорость в реальном пространстве почти сразу увеличилась в двадцать три раза. «Зевающий ангел» с удовлетворением констатировал, что сюрпризов по-прежнему никаких, все по спецификациям. Супертранспортник «Благосклонный подход» мчался за беглецом, не особо напрягаясь, в экономичном режиме энергорасхода, и тоже прокладывал путь в слоях четырехмерного пространства. Такое движение обычно сравнивали с прыжками летучей рыбы из воды в воздух и обратно в воду, с той лишь разницей, что каждый второй прыжок из воды в воздух осуществлялся бы не вверх, а вниз, под воду… так что сравнение не вполне срабатывало.

«Зевающий ангел» немедленно разослал членам экипажа и гостям тысячи личных проникновенных извинений, составленных в самых изящных выражениях. Расписание стоянки корабля, подкорректированное с учетом возможной смены курса Эксцентрика, не позволило членам экипажа разбрестись по системе, пока «Спальный состав» не выслал наружу почти все свои корабли, что вначале представлялось «Зевающему ангелу» излишне осторожным, но теперь он поздравил себя с похвальной, чуть ли не провидческой предусмотрительностью. Часть интеллектуальных ресурсов «Зевающего ангела» срочно изобретала поощрительные награды, призы и всевозможные подарки для экипажа, а вдобавок, в качестве компенсации за причиненные неудобства, составляла увеселительную программу двухнедельного отдыха на Дриве, после того как «Зевающий ангел» освободится от гнетущей обязанности следить за проклятым всесистемником.

«Благосклонный подход» доложил, что продвижение «Спального состава» по-прежнему соответствует прогнозам.

Казалось, что ситуация под контролем.

«Зевающий ангел» проанализировал свои действия и счел их образцовыми. На возникновение непредвиденных чрезвычайных обстоятельств он отреагировал с должной ответственностью, по возможности действовал по правилам, а в экстренных случаях прибегал к своевременной и адекватной импровизации. В целом великолепно. Вполне возможно, что его заслуги не останутся незамеченными.

Через три часа двадцать шесть минут семнадцать секунд после старта всесистемнику «Спальный состав» полагалось бы достичь номинального предельного ускорения. Корабль должен был бы прекратить ускоряться, переместиться в один из двух гиперпространственных объемов и продвигаться дальше уже на стабильной средней скорости.

Этого не произошло. Всесистемник продолжал ускоряться, и 0,54 световых за квадратную наносекунду быстро выросли до 0,72, то есть до стандартного максимума, положенного по спецификациям кораблю класса «Плита».

«Благосклонный подход» сообщил об этом «Зевающему ангелу», которого известие о таком повороте событий повергло в шок на целую миллисекунду. Он перепроверил отчеты всех кораблей, дронов и сенсоров, размещенных в системах корабля, и сообщения наружных систем слежения, но не обнаружил никаких признаков того, что «Спальник» сбросил избыточную массу в пределах контроля сенсоров «Зевающего ангела». Однако же все указывало на то, что сброс состоялся. Где? Как Эксцентрику это удалось? Неужели он украдкой соорудил дальнодействующие Переместители? (Нет; на постройку Переместителя, способного забросить такой объем вещества за пределы досягаемости сенсоров «Зевающего ангела», ушла бы половина массы самого Эксцентрика, включая всю дополнительную массу, за долгие годы накопленную на борту в виде сред обитания… Хотя – если уж воображать кошмарные сценарии – существовал еще один способ… Нет-нет, этого не может быть. Об этом никто и никогда не упоминал, даже смутных намеков не существовало… Ох, лучше об этом не думать…)

«Зевающий ангел» немедленно изменил составленный график, разослал новые извинения вкупе с искренними мольбами понять и простить отмену долгожданных отпусков и сократил подготовку к вылету вдвое. До старта оставалось тридцать три минуты. Он настоятельно объяснял всем, что ситуация осложняется.

Еще минут двадцать «Спальник» двигался с предельным для «Плиты» ускорением, которое оставалось постоянным, хотя «Благосклонный подход», отделенный от Эксцентрика несколькими световыми днями реального пространства и внимательно следивший за каждой мелочью в его поведении, сообщил, что двигательные поля «Спального состава», сопряженные с Энергетической Решеткой, ведут себя как-то странно.

К тому времени «Зевающий ангел», охваченный лихорадочным возбуждением, мыслил на предельной скорости и тревожился по полной, в неожиданном смятении осознавая, как медленно все происходит; на его месте человек бился бы в корчах, страдал от рези в животе, рвал на себе волосы и невнятно изрыгал проклятия.

Ох, да только посмотрите на этих людей! Как эта ледниковая медленность может зваться жизнью? Пока они откроют рот, чтобы ляпнуть какую-нибудь банальность, в виртуальном пространстве проходят целые эпохи, расцветают и рушатся империи!

Да и корабли тоже… в пузыре воздуха, окружавшем корабль и доки, выше скорости звука не двинешься. «Зевающий ангел» прикинул, а не практичнее ли откачать воздух и Перемещать все в вакууме… Да, пожалуй. Хорошо, что он уже разобрался с прогулочными судами и загерметизировал лепестковые диафрагмы шлюзов. Он немедленно сообщил о своем решении Концентратору. Концентратор запротестовал, заявив, что не намерен терять свой воздух. Всесистемник невозмутимо схлопнул пузырь, и все задвигалось немного быстрее. Концентратор возмутился, но «Зевающий ангел» не обратил на него внимания.

Спокойствие, спокойствие, только спокойствие. Надо сосредоточиться на главном, на самом важном.

Тут Разум «Зевающего ангела», охваченный тем состоянием, которое человек назвал бы приступом тошноты, принял новое сообщение от «Благосклонного подхода». Ну что еще?

Увы, его страхи оправдались, и даже больше того – все было гораздо хуже.

Ускорение «Спального состава» возросло. Почти одновременно и скорость корабля вышла за пределы, указанные в спецификациях.

«Зевающий ангел», ошеломленно выслушивая сводки «Благосклонного подхода» о продвижении всесистемника, рассылал предупреждения и занимался предстартовой подготовкой. Полет начнется на двенадцать минут раньше положенного, но тут уж ничего не поделаешь. А если люди разозлятся – ну и пусть.

Ускорение по-прежнему возрастало. Пора. Отстыковка. Поехали…

«Благосклонный подход» доложил, что внешний контур полевой оболочки «Спальника» сжался до ширины, всего на километр превышающей ширину фактически оголенного корпуса.

«Зевающий ангел», отстыковавшись, извернулся, выбрал траекторию и рванул в гиперпространство всего в нескольких километрах от подповерхностной секции, игнорируя как отчаянные вопли Концентратора и обвинения в бесцеремонном и крайне опасном поведении, так и испуганные – но очень-очень медленные – возгласы: люди, только что шагавшие по транзитному коридору в уютный вестибюль всесистемника, внезапно очутились в эвакуационном гермополе среди усеянной звездами черноты космоса.

Супертранспортник докладывал, что «Спальник» медленно, но верно ускоряется, потом вдруг взял паузу, ускорение упало до нуля, но скорость осталась прежней.

Неужели всё? Его еще можно догнать. Отставить панику?

И тут беглец снова дал деру, одновременно увеличив скорость и ускорение.

Невероятно!

Жуткое предположение, ранее мимолетно посетившее Разум «Зевающего ангела», вернулось и принялось обустраиваться с бесцеремонностью незваного гостя.

Корабль провел арифметические подсчеты.

Если взять мощность всесистемника класса «Плита» на один кубический километр двигателя и добавить к ней шестнадцать кубокилометров… нет, скорее уж тридцать два… то получится шаг ускорения, замеченный у «Спальника». Главная палуба… Похоже, Эксцентрик переоборудовал ее под двигательные отсеки…

«Благосклонный подход» сообщил, что ускорение «Спального состава» возросло и опять стабилизировалось. Супертранспортник и сам ускорился, чтобы угнаться за всесистемником.

«Зевающий ангел» помчался за ними, опасаясь худшего. Считай, считай… Очевидно, «Спальник» оснастил четыре центральных отсека главной палубы дополнительными двигателями, подключая их по два зараз, чтобы сбалансировать растущее…

Опять выросло.

Нет, не четыре, а шесть. Ну, тогда уж и все восемь. А что с конструкторским отсеком? Его тоже переделали?

Считай, считай… Сколько у него вещества на борту? Вода; атмосфера газовых гигантов под высоким давлением. Одной только воды примерно четыре тысячи кубических километров: четыре гигатонны. Все это сжать, модифицировать, трансмутировать, конвертировать в сверхплотные экзотические материалы двигательной установки, способной вонзаться в подстилающие Вселенную слои Энергетической Решетки и отталкиваться от них… с более чем достаточным ускорением. Столько дополнительных двигателей можно оборудовать за несколько месяцев или даже лет… или за считаные дни, если готовиться к этому несколько десятилетий.

Охренеть. Если «Спальник» установил столько дополнительных двигателей, за ним даже супертранспортник не угонится. Среднестатистический корабль класса «Плита» способен постоянно поддерживать скорость сто четыре килосветовых; корабль класса «Горный хребет» – именно к нему с неизменной гордостью причислял себя «Зевающий ангел» – с легкостью перегонит «Плиту» на сорок килосветовых. Супертранспортник класса «Утес» на девяносто процентов состоит из двигателей и на короткое время может развивать скорость даже бо́льшую, чем у скоростного наступательного корабля. «Благосклонный подход» способен разогнаться до двухсот двадцати одной килосветовой, но дольше часа-двух в темпе отчаянной погони не протянет.

А если «Спальник» еще и весь конструкторский отсек переделал в двигательный, то вполне может разогнаться выше двухсот тридцати трех килосветовых.

В сводках «Благосклонного подхода» озадаченность давно сменилась восхищением, потом – недоумением. Теперь на смену этим эмоциям явилось раздражение. «Спальник» разогнался до двухсот пятнадцати и тормозить не собирался. Супертранспортник сообщил, что в ближайшие минуты развалится, если не сбавит скорость, и запросил инструкций.

«Зевающий ангел», который и сам ускорялся изо всех сил, намереваясь следить за перемещениями всесистемника до тех пор, пока ему не разрешат прекратить погоню, приказал «Благосклонному подходу» не рисковать собой и не ускоряться выше положенного.

«Спальник» продолжал набирать скорость. Супертранспортник «Благосклонный подход» выдохся на двухстах двадцати, сбросил до двухсот, но даже в таком темпе больше четырех часов не выдержал бы.

«Зевающий ангел» разогнался до ста сорока шести – и все.

«Спальник», разогнавшись до двухсот тридцати трех с половиной, вышел на крейсерскую скорость и устремился в галактические бездны. Супертранспортник об этом доложил, но как-то неуверенно.

«Зевающий ангел», смирившись с поражением, беспомощно смотрел, как гигантский всесистемник исчезает в вечной ночи между звезд.

Избавившись от преследователей, Эксцентрик заложил широкий вираж, медленно меняя курс в первом из множества обманных маневров, предназначенных для того, чтобы скрыть цель полета – если, конечно, он преследовал какую-то цель, а не просто пытался ускользнуть от чрезмерно заботливых сородичей… «Зевающий ангел» отчего-то заподозрил, что у подопечного – вернее, у бывшего подопечного – цель все же имеется и что корабль направляется в определенное место.

Двести тридцать три тысячи скоростей света. Офигеть. «Зевающему ангелу» такая прыть показалась почти вульгарной. Куда Эксцентрик вообще собрался? К Андромеде?

«Зевающий ангел» спроецировал курсопрогностический конус на галактическую модель внутри своего Разума.

Конечно, «Спальник» хитроумен и изворотлив, но похоже, что он взял курс на Верхний Листовихрь. Туда три недели ходу.

«Зевающий ангел» отправил сигнал. Во всем этом есть и несомненный позитив: теперь эта проблема его полей не касалась.

* * *

В гостиной аватар Аморфия, скрестив тонкие руки в черных перчатках и сжимая тощими пальцами костлявые локти, внимательно смотрел на экран с изображением компенсированной панорамы гиперпространства в сильном увеличении.

Сама панорама походила на обширную атмосферную область какой-нибудь планеты. Далеко внизу виднелся слой сияющего тумана – Энергетическая Решетка; наверху простирался такой же слой ярких облаков. Их разделяла ткань реального пространства, двумерный слой, простая прозрачная плоскость, сквозь которую сновал всесистемник, будто челнок по бесконечным нитям основы на ткацком станке. Далеко-далеко позади превращалось в точку яркое пятнышко супертранспортника; еще недавно оно тоже скользило сквозь ткань реальности по синусоиде, длина волны которой измерялась световыми минутами, а сейчас перестало осциллировать и опустилось на нижний уровень гиперпространства.

Масштаб укрупнился; супертранспортник, увеличившись в размерах, продолжал отдаляться. Еще одна светящаяся точка, чей путь ранее отмечала волнистая, а теперь прямая линия, обозначала всесистемник, преследовавший «Спальный состав». А позади, еще дальше, виднелась неподвижная яркая точка на ткани реального пространства – звезда системы Дриве.

«Спальный состав», достигнув максимальной скорости, тоже перестал осциллировать между двумя областями гиперпространства, обосновавшись в большей из двух бесконечностей – ультрапространстве. Всесистемник и супертранспортник, ненадолго ускорившись, последовали примеру «Спального состава». Педант нарек бы место, в котором они сейчас пребывали, ультрапространством +1, хотя, ясное дело, никому еще не удалось проникнуть в ультрапространство −1, или инфрапространство +1, если уж на то пошло, так что это определение не имеет никакой ценности, кроме умозрительной. Точнее, до недавнего времени не имело. Все изменится, если Эксцессия и вправду то, чем ее считают…

Аморфия тяжело вздохнул. Изображение пропало, следом исчез и сам экран. Аватар обернулся, поглядел на женщину Даджейль Гэлиан и черную птицу Грависойку. Они находились в зоне отдыха на борту «Желчного нрава», ЭКК класса «Кряж», стоящего в ангаре на одном из поперечных ярусов носовой части корпуса «Спального состава». Зона отдыха была стандартная для Контакта: обманчиво просторная, роскошно обставленная, уютная, с приглушенным светом и большим количеством зелени.

На этом корабле женщине предстояло провести остаток путешествия; в случае бедствия или катастрофы он, как спасательная шлюпка, отстыкуется от крупного судна. Даджейль сидела в белом шезлонге, облаченная в длинное красное платье; широко раскрытые глаза с невозмутимым спокойствием взирали вдаль, одна ладонь лежала на раздутом животе, а другая – на подлокотнике шезлонга, рядом с черной птицей.

Аватар посмотрел на женщину и улыбнулся.

– Ну вот, – произнес он, демонстративно оглядываясь. – Наконец-то мы одни. – Он негромко рассмеялся, потом перевел взгляд на черную птицу, и улыбка исчезла с лица. – А вот тебе, – продолжил он, – одной больше не бывать.

Грависойка подпрыгнула, вытянула шею и пискнула:

– Что?!

Гэлиан удивилась, потом встревожилась.

Аморфия отвел взгляд. Из тенистой кроны деревца неподалеку выплыло устройство, похожее на толстый фломастер, и направилось к птице. Грависойка, сжавшись, попятилась по ручке шезлонга от беззвучной ракеты, чуть не упала, но удержалась; считаные сантиметры отделяли крошечное устройство от иссиня-черного клюва птицы.

– Это разведракета, – сказал Аморфия. – И пусть ее название тебя не смущает. Еще один донос – и она мигом превратит тебя в облачко дыма. Она повсюду будет следовать за тобой. Не делай глупостей, делай только то, что я тебе велю, и не пытайся улизнуть; на тебе – в тебе – нанометка, ракета без труда тебя разыщет. Метка уже внедрилась, заменив собой исходную ткань.

– Где?! Где?! – заверещала птица, дергая головой из стороны в сторону.

– Если хочешь, попробуй ее удалить, – безмятежно продолжил Аморфия. – Метка у тебя в сердце, в центральном клапане аорты.

Птица пронзительно вскрикнула и взмыла ввысь. Даджейль, поморщившись, закрыла лицо руками. Грависойка кувыркнулась в воздухе и умчалась в ближайший коридор. Аморфия проводил ее холодным взглядом из-под приспущенных век. Даджейль сложила руки на животе, сглотнула. Рядом с ней в воздухе кружило что-то черное. Женщина подставила ладонь. Перо.

– Прости, – сказал Аморфия.

– Что… что все это значит? – спросила Гэлиан.

Аморфия пожал плечами и невозмутимо ответил:

– Птица – осведомитель. С самого начала все здесь выслеживала. Кодировала донесения в бактериях и прятала в телах людей, подготовленных к выгрузке с Хранения. Мне вот уже двадцать лет об этом известно; донесения я пропускал, но, разумеется, после тщательной проверки, хотя ничего важного она не сообщала. А вот в последний ее отчет я внес кое-какие изменения, чтобы легче было избавиться от опеки «Зевающего ангела». – Аморфия лукаво, по-детски улыбнулся. – На самом деле она совершенно безобидна, а разведракету я к ней приставил в воспитательных целях. Если тебя раздражает, я ракету отзову.

Даджейль Гэлиан рассеянно, будто не слушая, поглядела в безмятежные серые глаза тощего как скелет существа в темных одеждах.

– Аморфия, прошу тебя, объясни, что происходит? – спросила она. – Что стряслось?

Корабельный аватар обиженно отвел взгляд и уставился на деревце, в котором спряталась разведракета.

– Как бы то ни было, – проговорил он скованным, официальным тоном, – не забывай, что ты вольна покинуть борт. ЭКК в твоем полном распоряжении, приказывать ему я не могу. – Он посмотрел на женщину, покачал головой и с теплотой в голосе произнес: – Извини, но всего я объяснить не вправе. Могу сказать только, что мы направляемся к звезде Эспери. – Аватар неуверенно умолк, скользнул взглядом по мебели и полу. – Потому что… я этого хочу, – произнес аватар, как будто впервые осознал это сам. – Потому что, похоже, мне там дело найдется. – Он всплеснул руками. – Кстати, мы ждем гостя. Точнее, я жду гостя. А ты, наверное, нет.

– Какого гостя? – спросила женщина.

– Ты еще не догадалась? – тихо произнес аватар. – Бира Генар-Хофена.

Даджейль опустила взгляд, медленно свела брови; темное птичье перо выпало из пальцев.

III

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.867.4406]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Слыхал? Ну что, я был прав насчет Генар-Хофена? Теперь все сходится?

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.868.4886]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

Да… Двести тридцать три. Он что, на рекорд идет? Да-да-да, ты был прав насчет человека. Но почему тебя об этом не предупредили?

∞

Не знаю. Двадцать лет надежных, но безынтересных донесений – а как только понадобилось узнать, чем этот чудак на самом деле занят, канал связи перекрыли. Полагаю, наш общий друг… ох, да его вполне можно по имени называть… Так вот, скорее всего, «Спальный состав» обнаружил нашего осведомителя – не знаю точно когда, – и как только у корабля появилось что скрывать, то…

∞

Да, но он-то что вытворяет?! Мы считали, что в группу его пригласили из вежливости, а он тут изображает из себя боеголовку хренову. Что он затеял?

∞

А почему бы не спросить его самого?

∞

Я пробовал. Ответа пока нет.

∞

Так бы сразу и сказал…

∞

Прошу прощения. И что теперь?

∞

А теперь на меня «Стальной отблеск» какую-то лабуду вывалил. Извини, я отвлекусь.

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.868.8243]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → всесистемник «Стальной отблеск»

Ну вот, о нашем общем знакомом, любителе высоких скоростей. Надеюсь, мы не этого ожидали? Или это какое-то стороннее поручение?

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.868.8499]:

всесистемник «Стальной отблеск» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

Нет, нет, конечно! Ох, надоело повторять одно и то же. Общее уведомление запостить, что ли? Нас интересовало мнение проклятого мудака, в каком-то смысле сторонняя точка зрения. Никто не предполагал, что он рванет куда-то в окрестности самой Эксцессии.

Ты же знаешь, он когда-то в «Интересное времечко» входил. И мы обязаны были его известить, хоть он и Эксцентриком заделался. И еще каким…

И теперь наши планы нарушает еще одна непредсказуемая переменная.

В общем, рад буду выслушать твои конструктивные предложения. А если у тебя одни язвительные инсинуации припасены, то лучше поделись жемчужинами своей изумительной мудрости с тем, у кого хватает свободного времени оценить их по достоинству.

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.868.8978]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

(лог-файл в приложении) А я что тебе говорил? Непонятно все это. И по-моему, очень подозрительно.

∞

Вот и мне непонятно. Хотя, должен признать, весьма похоже на правду. Надеюсь, если я окажусь не прав, ты меня не станешь в этом упрекать.

∞

Если после всего этого я по-прежнему буду склонен проявлять терпимость, а ты по-прежнему будешь склонен пожинать ее плоды, то я буду бесконечно рад тебя ими одарить.

∞

Ну, мог выразиться и поделикатнее. Впрочем, я со всевозможным почтением готов принять этот моральный карт-бланш.

∞

Отправлю-ка я весточку «Спальному составу». Он, конечно, не обратит на меня никакого внимания, но я этому глисту все равно просигналю.

IV

Вечером Генар-Хофен, оставив в номере терминал в форме авторучки, отправился в Ночной Город и первым делом отыскал магазин, принадлежавший совместному предприятию синтикатов Яруса и расы ишлорсинами.

«Маловата она ростом», – подумал Генар-Хофен, хотя женщина-иши высилась над ним. На ней были традиционная ишлорсинамская темная ряса, от которой пахнуло затхлостью. Они уселись на узкие скамьи в пузыре тьмы. Иши опустила на колени складной планшет, сгорбилась над ним, потом кивнула и всем телом наклонилась к Генар-Хофену. Рука ее вытянулась к его левому уху. Из пальцев выдвинулись блестящие телескопические стержни. Иши закрыла глаза. В полумраке Генар-Хофен различал тени огоньков, мерцавших под веками иши.

Рука коснулась уха, стало щекотно. Лицевые мышцы непроизвольно дернулись.

– Не шевелись, – велела иши.

Он замер. Иши отвела руку, открыла глаза, уставилась в точку, где сходились вершины трех стержней. Потом кивнула и хмыкнула.

Генар-Хофен наклонился, всмотрелся туда же – и ничего не увидел. Иши опять закрыла глаза; под веками снова замерцали огни экранов.

– Очень сложная штука, – пояснила она. – Едва не пропустила.

Генар-Хофен, припомнив крепкое рукопожатие Верлиэф Шунг, поглядел на свою правую руку и спросил:

– А на ладони ничего нет?

– Совершенно верно. – Иши вытащила из-под складок рясы небольшой прозрачный контейнер и опустила туда нечто, извлеченное из уха Генар-Хофена.

Он по-прежнему не видел, что это такое.

– А костюм? – спросил он, коснувшись пиджачного лацкана.

– Чисто, – сказала великанша.

– Это всё?

– Да, это всё, – ответила она.

Пузырь мрака рассеялся, они снова оказались в комнатушке с многочисленными полками, уставленными непонятным оборудованием.

– Спасибо.

– Восемьсот ярусносинтикаточасовых эквивалентов.

– Что ж, округлим до тысячи.

* * *

Он шел по Шестой улице, в сердце Ночного Города на Ярусе. Ночные Города имелись во всей цивилизованной Галактике: своего рода кондоминатная франшиза, хотя владелец ее оставался неизвестным. Все Ночные Города отличались друг от друга, неизменным оставались лишь постоянная ночь и неизбежные развлечения.

Ночной Город Яруса располагался на среднем уровне, где занимал небольшой остров в неглубоком море, накрытый пологим куполом двухкилометровой высоты и диаметром десять километров. Как правило, внешний облик Города менялся в соответствии с тематикой ежегодного фестиваля. В прошлый визит Генар-Хофена Ночной Город превратили в гигантское подобие океана, а здания изображали волны высотой до двухсот метров. В тот год фестиваль отражал морскую тематику, и Шестая улица преобразилась в ложбину между двумя экспоненциально развернутыми нагонными волнами, рябившими рядами ярко освещенных балконов и увенчанными сияющими шапками пены, которые заливали извилистую улицу бледным потусторонним светом. В обоих концах улицы мостовая приподнималась, уравниваясь с пересечением волновых фронтов, и – сквозь неаутентичные волновые туннели – выходила к другим бульварам Города.

В этом году темой фестиваля был примитивизм, и Город превратился в гигантскую печатную плату с традиционными ранними электронными схемами: обширная сеть серебристых улиц раскинулась по идеально плоской поверхности, утыканной колоссальными резисторами, непроницаемыми корпусными микросхемами-стоножками, веретенообразными диодами, огромными полупрозрачными электронными лампами со сложной внутренней структурой, которые высились на блестящих металлических опорах. Названия некоторых устройств Генар-Хофен смутно припоминал из университетского курса истории техники и технологии, однако большинству элементов печатной платы – зазубренным, шишковатым, гладким, ярко окрашенным, блестящим, матово-черным, складчатым, лопастным – имен он не находил, а о назначении и вовсе не догадывался.

Шестая улица стала потоком быстротечной ртути в пятнадцать метров шириной, поверх которого натянули сетчатое покрытие с ромбовидной насечкой; под ногами прохожих то и дело стремительно проплывали цепочки золотисто-голубых мерцающих шаров – вероятно, символические электроны или что-то в этом роде. Первоначально ртутные реки предполагали интегрировать в городскую транспортную систему, но идея оказалась неэффективной и была заброшена, так что все перевозки совершались, как обычно, глубоко под землей. До Города Генар-Хофен добирался, несколько раз пересаживаясь с подземника на подземник, чтобы избавиться от возможных соглядатаев, a после того как из его уха удалили следящее устройство, решил, что уж теперь ОО не помешают ему веселиться напропалую. Впрочем, наблюдение его не слишком беспокоило – дело было в принципе, хотя чрезмерно этим заморачиваться Генар-Хофен не собирался.

Шестую улицу заполнила толпа: люди, переговариваясь, неторопливо прогуливались, фланировали, спешили по своим делам, катились в газовых сферах, гарцевали на всевозможных тварях в экзотической сбруе, сидели в экипажах, запряженных изнер-мистретльскими симбионтами, парили на силовых плотах и воздушных шарах. В вечной ночи под громадным куполом Города сияла увеселительная голограмма древнего бомбардировочного налета.

В ночном небе, по которому скользили лучи прожекторов, кружили тысячи крылатых летательных аппаратов, каждый с четырьмя или шестью реактивными двигателями. Угольно-черные клубы дыма и яркие вспышки, рассыпавшиеся огромными шарами тускло-красных искр, изображали ответный огонь систем противовоздушной обороны; среди бомбардировщиков метались аппараты поменьше, со сдвоенными двигателями: самолеты вели огонь с турелей и из орудий, установленных на крыльях и в носовых отсеках. Трассирующие снаряды вычерчивали во мгле пологие дуги – белые, желтые и красные; время от времени какой-нибудь самолет, объятый пламенем, устремлялся к земле или взрывался в воздухе. С неба дождем сыпались темные силуэты бомб, яркие вспышки и языки пламени взметались над соседними кварталами Города, но Шестую улицу не задевали. В целом Генар-Хофену зрелище понравилось, хотя он и счел его несколько приукрашенным, сомневаясь в исторической достоверности подобного воздушного сражения, поскольку наземные системы ПВО вряд ли вели непрерывный ответный огонь одновременно с действиями перехватчиков.

Грохот взрывов, вой сирен воздушной тревоги и треск выстрелов перекрывали гомон и шум толпы, но время от времени их заглушала громкая музыка, доносившаяся из многочисленных баров и сотен увеселительных заведений по обе стороны улицы. В воздухе носились странные, смутно знакомые, неотразимо соблазнительные и чувственные феромонные сигналы, по вполне объяснимым причинам запрещенные на всех остальных уровнях Яруса.

Генар-Хофен, в безупречно стильном пиджаке из своекожи, шел по самой середине улицы, держа в одной руке большой бокал 90/50, в другой грезопосох; на плече восседал крохотный клубивец. Приготовление коктейля 90/50 требовало примерно трехсот сложных процедур с редкими и не самыми безобидными веществами растительного, животного и химического происхождения. В результате получался крепкий напиток приемлемого, хотя и резковатого вкуса, состоящий преимущественно из спирта; пили его не ради опьяняющего эффекта, а исключительно из тщеславных побуждений – коктейль, сам по себе запредельно дорогой, для вящего пафоса разливали в особые хрусталевые бокалы. Генар-Хофен запамятовал, на что именно намекало название коктейля: принятие пары бокалов то ли с девяностопроцентной вероятностью гарантировало сексуальные приключения, а с пятидесятипроцентной вероятностью – нелады с законом, то ли наоборот.

Грезопосох представлял собой прогулочную трость, в которой курились гранулы особой смеси слабого и непродолжительного психотропного действия; дым выходил из отверстия в набалдашнике, и одной затяжки хватало для того, чтобы воспринимать мир как будто в переменном гравитационном поле, под толщей воды, с работающим на полную мощь химкомбинатом в носоглотке и сквозь очки с искажающими действительность стеклами.

Платные услуги симбиотического клубивца – гибрида животного и растения – заключались в том, что он откашливал клубы спор, которые, попадая в ноздри клиента, как минимум тридцатью способами влияли на его настроение и восприятие окружающего.

Больше всего Генар-Хофен гордился своим новым костюмом, сшитым на заказ из его собственной кожи, которую вырастили в резервуаре с питательной средой и подвергли целому ряду генетических модификаций. Два с половиной года назад, по дороге в Божью Дыру, Генар-Хофен спьяну посетил одно из генетических ателье Яруса и оставил портному несколько клеток кожи, а потом и думать забыл об этом и о других непредвиденных последствиях веселой пирушки (скабрезную анимированную татуировку он убрал через месяц). К счастью, за истекший срок мода не слишком изменилась; костюм и плащ выглядели превосходно, и Генар-Хофен был вполне доволен собой.

ОБЕЗОРУЖИВАЕМ ПИКАССИНОВ! УСМИРЯЕМ ЗИФФИДОВ И ШЕБЕК! ВЫМАЧИВАЕМ ГОЛИАРДОВ!

Рекламные объявления и указатели, плакаты и афиши, соблазнительные ароматы и не менее соблазнительные зазывалы на все лады расхваливали аркады, магазины и увеселительные заведения. Посреди улицы вспучивались купола сенсориев, в которых бесконечной чередой сменялись голографические изображения будуаров и пиршественных чертогов, амфитеатров и гаремов, старинных парусников и ярмарочных балаганов, грандиозных космических битв и экстатических видений; все это манило, сулило, предлагало и предлагалось, открывало доступ, стимулировало аппетиты, щекотало самолюбие, подстегивало воображение, потворствовало и обольщало.

РИПАРОГРАФИЯ! КЕЛОИДНЫЙ АНАМНЕЗ! УПОЕНИЕ!

Генар-Хофен шествовал мимо этого великолепия, присматривался к нему, но неумолимо отвергал все соблазны и вежливо отклонял любые просьбы, советы, приглашения и попытки вступить в переговоры.

ЗУФФОЛО! ОРФАРИОНЫ! РАСТРЫ! ЕЖЕЧАСНАЯ НАУМАХИЯ!

Пока что ему вполне хватало простого пребывания в Ночном Городе, неторопливого променада, перамбуляции, чтобы на других посмотреть и – если повезет – себя показать. На этом уровне Яруса наступал вечер, настоящий вечер; в Ночной Город потянулся народ; везде открыто, везде полно свободных мест, везде ждут клиентов, но в такую рань гуляки нигде оседать не собирались, а беззаботно прохаживались, приглядывались, заигрывали и флиртовали друг с другом. Генар-Хофен с радостью влился в толпу и отдался во власть живого потока, чувствуя себя его частичкой, – он обожал это состояние, позволявшее ему полнее ощутить себя самого. Сейчас для него лучшего места не сыскать; он воспринимал Ночной Город со всем почтением и всевозможной интенсивностью; здешние жители были ему по душе, тут жизнь развивалась именно так, как ему нравилось, лучшего места он и пожелать не мог.

МАХРОВЫЕ ФЕТЮКИ ЖАЖДУТ ЗАБВЕНИЯ! ЖЮСТИКОРЫ И ХАУБЕРКИ МАРТИРОХОРАСТИЧЕСКИХ МИНИКЕНОВ ГАРАНТИРУЮТ ЛАГОФТАЛЬМИЮ!

У секоса Сублиматоров, под округлой громадой здания, которому придали форму исполинского резистора, внимание Генар-Хофена привлекла женщина. Входом в секос – святилище культа – служила сверкающая дуга, вроде крохотной, но широкой радуги из оттенков белого; рядом стояли юные послушники – высокие и худощавые, в сияющих белых рясах. Сами Сублиматоры тоже сияли: их нездорово-бледная, словно обескровленная, кожа наливалась изнутри легким свечением, широко распахнутые глаза источали мягкий свет, зубы в улыбчивых ртах серебристо посверкивали. Послушники улыбались постоянно, даже в разговоре; сейчас они, оживленно жестикулируя, пытались втянуть в разговор женщину, взиравшую на них с презрительным любопытством.

Женщина – высокая, загорелая, с широкими скулами и тонким ровным носом (узкие крылья носа были едва ли не параллельны плоскостям щек) – скрестила руки на груди, всем телом подалась назад и, отставив ногу в черном сапожке, свысока разглядывала сияющих Сублиматоров. Глаза и волосы у нее были темные, под стать просторной тенемантии, скрывавшей фигуру; длинный нос забавно морщился.

Генар-Хофен замер посреди улицы, глядя, как незнакомка беседует с Сублиматорами. Манеры и осанка совсем другие, но лицо, хоть и чуть старше, удивительно напоминало черты той, с кем он расстался сорок лет назад. Ему всегда было любопытно, сильно ли она изменилась.

Нет, это не она! Тишлин сказал, что она все еще на борту «Спального состава». Если бы она покинула корабль, Генар-Хофена наверняка бы известили.

Он посторонился, уступая дорогу группе приземистых хихикающих бистлиан, потом медленно прошел вдоль здания, делая вид, что изучает архитектуру громадной электронной лампы, нависавшей над тротуаром напротив, со скучающим видом поднес к носу набалдашник грезопосоха и уставился на цепочку темных бомб, которые, пролетев по ночному небу, взорвались где-то за шеренгами бочкообразных резисторов на противоположной стороне улицы; ослепительные желтовато-оранжевые сполохи прорезали мглу, обломки медленно поднялись в воздух и осели. В дальнем конце улицы зеваки обступили какое-то огромное животное.

Генар-Хофен повернулся к святилищу Сублиматоров, но тут у него из-под ног выплыл огромный золотисто-голубой шар, беззвучно покачиваясь на ртутных волнах под сетчатым покрытием тротуара. Женщина, прервав разговор с Сублиматорами, с любопытством покосилась на шар и тут заметила Генар-Хофена. В ее глазах мелькнуло какое-то выражение – неужели узнавание? – но она тут же отвернулась и продолжила беседу с Сублиматорами. Все произошло с такой быстротой, что Генар-Хофен даже при желании не успел бы отвести взгляд.

Он растерялся, не зная, что предпринять: то ли обратиться к ней прямо сейчас, то ли дождаться, пока она не закончит разговор, то ли просто уйти.

Тут к Генар-Хофену подступила высокая девушка в сияющем одеянии:

– Чем могу помочь, о странник? Очевидно, вас привлекло наше место воздвижения… Спрашивайте, не стесняйтесь. Мы рады будем вас просветить…

Взглянув на миловидную послушницу, почти не уступавшую ему ростом, Генар-Хофен рассеянно подумал, что лицо ее слишком невыразительно; впрочем, он сознавал, что виной тому его предвзятое отношение к Сублиматорам.

Вполне нормальный, совершенно произвольный выбор пути любого отдельно взятого сообщества Сублиматоры превратили в религию. Они верили, что Сублимироваться должны все – каждый человек и каждое животное, каждая машина и каждый Разум; каждый обязан покинуть обыденную жизнь и кратчайшим курсом отправиться в нирвану, к окончательной трансценденции.

Новообращенные послушники проводили год в попытках убедить других в необходимости Сублимации, а затем Сублимировались сами, присоединяясь к одному из групповых разумов секты в надежде узреть ирреальность. Немногочисленные примкнувшие к сектантам ИИ, дроны и Разумы обычно поступали так же, как и любая другая машина в подобных обстоятельствах, то есть исчезали в направлении ближайшей Сублимированной Расы, хотя некоторые ненадолго задерживались в неСублимированном состоянии, оказывая посильную помощь секте. В общем-то, культ считался совершенно бессмысленным, поскольку, как правило, Сублимировались целые общества – из прагматических, а не из религиозных соображений; смена образа жизни больше походила на смену места жительства, чем на присягу святому ордену.

– Ну, не знаю, – настороженно ответил Генар-Хофен. – А во что именно вы верите?

– Мы веруем в силу Сублимации. Позвольте, я объясню подробнее… – Послушница взглянула ему за спину, на бульвар, и сказала: – Нам лучше отойти в сторонку.

Она, отступив к тротуару, поманила Генар-Хофена за собой.

Он посмотрел в сторону источника шума. По самой середине улицы медленно шествовал огромный зверь – шестилапый пондрозавр шести метров ростом, окруженный зеваками и свитой. Бурого косматого исполина в попоне, украшенной разноцветными лентами и стягами, сопровождал разнаряженный погонщик с пылающим жезлом. На спину зверя водрузили блестящий черный паланкин с оконцами, затянутыми ажурной серебряной филигранью, не позволявшей разглядеть седока; такие же филигранные шоры прикрывали глаза пондрозавра. Следом за пондрозавром кряжистые наемники вели пять клиестрифралей; черные клыкастые звери, всхрапывая, рвались с поводков и царапали лапами сетчатое покрытие. Дорогу процессии случайно преградила группа гуляющих. Пондрозавр остановился, издал на удивление негромкий хриплый рев, поправил наглазники передними конечностями (обхватом в две человеческие ноги каждая) и замотал огромной продолговатой головой. Зеваки попятились, исполин и его окружение проследовали дальше.

– И то верно, – сказал Генар-Хофен, допил коктейль и огляделся в поисках урны.

– Давайте я помогу, – предложила послушница и бережно, как священную реликвию, взяла пустой бокал.

Генар-Хофен перешел на тротуар; девушка подхватила его под руку, и они медленно направились к секосу. Женщина с удивительно знакомыми чертами лица, не меняя иронического выражения, все еще беседовала с двумя послушниками.

– Вы слышали о Сублиматорах? – спросила девушка у Генар-Хофена.

– Да, конечно, – протянул он, не отводя глаз от незнакомки.

Секос окружало защитное поле, глушившее уличный шум; внутри поля звучала лишь негромкая музыка и мерный рокот прибоя.

– По-вашему, все мы должны свернуться клубочком и зарыться в жопу? – с притворной невинностью осведомился Генар-Хофен.

От женщины в тенемантии его отделяли считаные метры, но из-за поля, поглощавшего звуки, слов ее было не слышно. Почти все черты ее лица – особенно глаза, губы и иссиня-черные волосы – очень походили на черты той, которую он знал, с той лишь разницей, что она никогда не укладывала высокую прическу.

– Нет, что вы! – невероятно серьезным тоном возразила послушница. – Наша вера освобождает от всяких ограничений плоти…

Генар-Хофен покосился на пондрозавра, медленно прокладывавшего путь сквозь толпу зевак, улыбнулся послушнице и чуть отступил, чтобы лучше видеть незнакомку.

Нет, это не она. Конечно же не она. Она бы его узнала, она бы уже отреагировала. Даже если бы притворилась, что не узнаёт, он все равно бы понял; она не умела скрывать своих чувств, а от него – тем паче. Женщина снова бросила на него быстрый взгляд и отвела глаза. У Генар-Хофена, охваченного внезапным опасливым наслаждением, по коже поползли мурашки.

– …наивысшим выражением квинтэссенциального стремления превзойти…

Он глядел на послушницу, кивал, недоуменно хмурил брови, почесывал подбородок, но краем глаза следил за женщиной. Пондрозавр и его эскорт остановились совсем рядом с секосом; погонщик ожесточенно спорил с парившим над ним синтикатом Яруса.

Женщина с вежливой, чуть презрительной улыбкой продолжала разговор с двумя Сублиматорами. Глядя на обратившегося к ней послушника, она глубоко, медленно вздохнула, покосилась на Генар-Хофена, чуть изогнула бровь, тут же отвернулась к Сублиматорам и склонила голову набок.

Генар-Хофен задумался. Вряд ли ОО так далеко зашли в стремлении удержать его под контролем или хотя бы под наблюдением. Какова вероятность встречи с женщиной, похожей на Даджейль Гэлиан? Наверное, у сотен людей есть сходные с ней черты; может быть, те, кто знает о ней, умышленно добиваются такого сходства? Внешность знаменитостей вообще часто копируют, однако Генар-Хофен прежде не слыхал, чтобы кому-то вздумалось придать себе облик Даджейль. Впрочем, это еще ничего не значит. Что ж, лучше оставаться настороже…

– …личные амбиции, стремление к успеху, забота о будущем детей – все это лишь бледная тень окончательного трансцендентного перехода в состояние истинной Сублимации; ибо, как сказано в Писании…

Генар-Хофен, склонившись к послушнице, легонько коснулся ее плеча:

– Безусловно. Простите, я вас ненадолго покину.

Он сделал два шага к женщине, которая, отвернувшись от Сублиматоров, приветствовала его вежливой улыбкой.

– Извините… По-моему, я вас откуда-то знаю, – произнес Генар-Хофен, смущенной улыбкой подчеркнув и безыскусный способ знакомства, и полное отсутствие интереса к проповеди Сублиматоров.

– Вряд ли, – с легким кивком ответила она нежным, почти девичьим голосом, совершенно непохожим на голос Даджейль; в речи звучал незнакомый акцент. – Хотя если мы прежде действительно встречались, а вы с тех пор не меняли внешность, то, к стыду своему, мне придется признать, что я вас не помню, – улыбнулась она.

Он ответил улыбкой.

– Хотя… – Женщина недоуменно поморщилась. – Вы живете на Ярусе?

– Я здесь проездом, – сказал он.

Бомбардировщик, охваченный пламенем, пронесся у них над головами и исчез во вспышке света за секосом. Ожесточенная перебранка по соседству не смолкала; громадный зверь уставился на темный шипастый шар синтиката, а погонщик, стоя на шее пондрозавра, размахивал пылающим жезлом и продолжал возмущенную отповедь.

– Однако на Ярусе не впервые, – пояснил Генар-Хофен. – Может быть, мы с вами где-то виделись?

– Наверное, – задумчиво кивнула женщина.

– Ах, вы знакомы! – оживился один из послушников. – Многие считают, что Сублимация в обществе родных и друзей предпочтительнее…

– Вы играете в каласценический кразис? – спросила она Генар-Хофена, не обращая внимания на Сублиматора. – Может, мы с вами там и познакомились? – Она надменно вскинула голову. – Жаль, что вы только сейчас решили поздороваться.

– Между прочим, игра – это проявление стремления проникнуть в миры, отличные от нашего! – воскликнул Сублиматор. – Еще одна…

– Впервые слышу о такой игре, – признался Генар-Хофен. – По-вашему, она заслуживает внимания?

– О да, – насмешливо ответила она. – В ней нет проигравших.

– Что ж, я люблю все новое, – заявил он. – Вы не против взять меня в ученики?

– Пределом познания нового является… – начал послушник.

– Да заткнись ты! – машинально отмахнулся Генар-Хофен и на миг встревожился, не слишком ли резко прозвучало.

Женщина, не испытывая никакого сочувствия к обиженному послушнику, снова взглянула на Генар-Хофена:

– Что ж, вы делаете за меня ставку, а я учу вас кразису.

– Договорились, – улыбнулся он, несколько удивленный тем, что все так легко складывается, вдохнул дымок из набалдашника грезопосоха и с поклоном представился: – Меня зовут Бир.

– Рада встрече, – кивнула она. – Зовите меня Флин. – Она взяла у него грезопосох, поднесла набалдашник к носу.

– Ну что, пойдем? – спросил он.

Пондрозавр, подогнув четыре лапы, осел на брюхо и устало опустил морду на скрещенные передние конечности. Синтикаты обвиняюще верещали, а разъяренный погонщик отмахивался пламенным жезлом. Кряжистые наемники успокаивали клиестрифралей.

– Конечно, – кивнула Флин.

– Запомните, где вы повстречались! – возопил им вослед Сублиматор. – Сублимация есть окончательное единение душ, вершина…

За пределами защитного поля слова послушника растворились в гулком залпе противоракетных установок. Генар-Хофен и Флин пошли дальше.

– Куда теперь? – спросил он.

– Для начала угостите меня чем покрепче, а потом я приглашаю вас в очень любопытный кразисный бар. Что скажете?

– Превосходная мысль. Возьмем экипаж?

У обочины стояла двухколесная открытая коляска. Впряженный в нее изнер, изогнув длинную шею, жевал корм из мешка; крошечный мистретль в изящной кучерской ливрее, нервно озираясь, постукивал большими пальцами друг о друга.

– Отлично, – сказала Флин.

Они уселись в коляску.

– В бар «Коллирий», пожалуйста, – сказала женщина мистретлю.

Кучер отсалютовал хлыстом. Изнер вздохнул.

Внезапно коляска вздрогнула. По улице пронесся утробный рык. Генар-Хофен и его спутница обернулись. Пондрозавр с ревом поднялся на задние лапы; погонщик, чудом не слетев с шеи зверя, выпустил из рук жезл, который покатился по сетчатому покрытию. Два клиестрифраля, всхрапывая, бросились в толпу и поволокли за собой стражников. Синтикаты, спорившие с погонщиком, проворно взмыли в воздух; силовые плоты, закладывая резкие виражи, кружили в залпах систем ПВО и мечущихся лучах прожекторов. Пондрозавр с неожиданным проворством вскочил и прыжками помчался прямо на Генар-Хофена и Флин. Зеваки бросились врассыпную. Погонщик в отчаянии приник к ушам исполина, визгливо выкрикивая приказы остановиться. Черно-серебристый паланкин, воспарив над спиной пондрозавра, шатко покачивался.

Флин оцепенела.

Генар-Хофен покосился на мистретля.

– Ну, поехали, – велел он кучеру.

Крошечный мистретль заморгал, озабоченно глядя вперед. Рык эхом раскатился между домами. Генар-Хофен оглянулся.

На бегу пондрозавр вытянул переднюю конечность и сорвал шоры: глаза у него были крупные, фасеточные, ярко-голубые, как осколки древнего ледника. Другой конечностью он сгреб погонщика с шеи и отбросил на обочину; бедняга, истошно вопя, упал на тротуар, вскочил и кинулся наутек. Пондрозавр помчался дальше. Люди разбегались. Кто-то в газовой сфере замешкался, и огромный прозрачный шар, отлетев в сторону, врезался в лоток уличного разносчика; полыхнуло пламя.

– Ни фига себе! – выдохнул Генар-Хофен, оборачиваясь к мистретльскому кучеру.

Изнер, изогнув шею, недоуменно уставился на исполинского зверя, который несся прямо на коляску.

– Шевелись! – завопил Генар-Хофен.

– Отрицьная мысрь, – чирикнул мистретль, отстегнул пряжку на сбруе и хлопнул пятками по бокам симбионта.

Изнер в страхе рванул по опустевшей улице. Коляска, оставшаяся на обочине, дернулась, и Флин с Генар-Хофеном повалились на ремни сбруи.

– Сволочь! – завопила Флин.

Бум! Их шмякнуло о мостовую.

От сильного удара по голове Генар-Хофен на мгновение отключился, а когда пришел в себя, то увидел жуткую морду с ярко-голубыми фасеточными глазами. Потом в поле зрения возникло женское лицо. Лицо Даджейль Гэлиан с разбитыми в кровь губами. Она ошарашенно поглядела на него, повернула голову и уставилась на огромную морду. Что-то загудело; у Генар-Хофена отнялись ноги. Женщина обмякла у него на коленях. Его замутило. Небо пересекла алая прерывистая черта. Генар-Хофен зажмурился, но алые вспышки словно бы отпечатались под веками. Он с усилием приоткрыл глаза и снова увидел женщину, похожую на Даджейль Гэлиан, но не Даджейль Гэлиан. И не Флин. Женщина была выше ростом, одета иначе, и выражение лица… совсем другое. Вдобавок Флин все еще лежала на коленях у Генар-Хофена.

Совершенно не понимая, что происходит, он помотал головой. Напрасно – голова раскалывалась от боли.

Незнакомка – не Даджейль и не Флин – наклонилась, отпихнула неподвижное тело Флин в сторону, сорвала плащ с плеч и, ловко расстелив его на мостовой, перекатила на него Генар-Хофена. Он слабо сопротивлялся, но руки не слушались.

Черные складки сомкнулись вокруг его тела; плащ, отвердев, воспарил к небу. Генар-Хофен кричал и брыкался, но тут снова раздалось гудение, и свет в глазах померк.

8

Время убивать

I

Чтобы объяснить это явление, обычно прибегают к аналогии, понятной даже детям. Представьте, что где-то в пространстве существует огромная, почти идеально ровная планета, населенная существами, состоящими из одного-единственного слоя атомов, то есть фактически двумерных. Эти существа рождаются, живут и умирают, подобно нам, и обладают сопоставимым интеллектом. Поначалу они понятия не имеют о третьем измерении и беспечально существуют в своих двух. Для них линия – все равно что стена поперек мира (или точка, если смотреть на ее конец). Замкнутый круг соответствует запертой комнате.

Соорудив высокоскоростные механизмы для движения по поверхности, двумерные существа могли бы обогнуть планету (которую считают вселенной) и вернуться в исходную точку. Более вероятно, что они, пользуясь теоретическими расчетами, пришли бы к выводу, что их вселенная замкнута и искривлена и что существует третье, недоступное им измерение. Существа эти, привычные к идее круга, вероятно, окрестили бы свою вселенную гиперкругом, чтобы не выдумывать новых слов. Обитатели трехмерного мира, естественно, назвали бы ее сферой.

Для трехмерного мира ситуация складывается аналогично. На каком-то этапе развития любая цивилизация осознает, что если улететь в космос по линии, которая кажется идеально прямой, то когда-нибудь вернешься в исходную точку, потому что трехмерная вселенная на самом деле четырехмерна; обитатели трехмерного мира, привычные к идее сферы, называют подобный объект гиперсферой.

Обычно на этом этапе развития общества становится понятно, что пространство (в отличие от планеты двумерных существ) не просто искривлено в гиперсферу, а расширяется, постепенно увеличивается в размерах, как мыльный пузырь, куда вдувают воздух через соломинку. Четырехмерное существо, взглянув на гиперсферу издалека, увидело бы трехмерные галактики отпечатанными на расширяющемся пузыре, причем каждая из них не только удалялась бы от всех прочих, влекомая общим расширением гиперсферы, но и способна была бы – как радужные разводы на мыльном пузыре – скользить и смещаться по этой поверхности.

Конечно, у четырехмерной гиперсферы нет эквивалента соломинки, через которую в пузырь вдувают воздух. Гиперсфера расширяется сама по себе, в процессе четырехмерного взрыва, откуда следует, что некогда она представляла собой точку, крохотное зернышко, которое и взорвалось. Взрыв создал – или произвел – материю и энергию, время и законы физики как таковые. Впоследствии, остывая, коалесцируя и меняясь в ходе колоссального расширения за колоссальное время, гиперсфера преобразилась в холодную упорядоченную трехмерную вселенную.

Технологически развитое общество, продолжая прогрессировать, обретает ограниченный доступ в гиперпространство либо случайно, либо благодаря теоретическим выкладкам и приходит к осознанию того, что мыльный пузырь на свете не один. Расширение вселенной происходит внутри пузыря побольше, который, в свою очередь, заключен в пузырь пространства-времени еще большего диаметра. То же касается вселенной, в которой обитают трехмерные существа; в ней, подобно слоям подарочной обертки шара, заключены молодые вселенные меньших размеров.

В самом центре концентрических расширяющихся вселенных находится место, откуда все они берут свое начало; там периодически вспыхивает космический огненный шар и, взрываясь, порождает еще одну вселенную – эти последовательные вспышки творения напоминают пульсирующие выхлопы огромного двигателя внутреннего сгорания.

Но и это еще не все; в семи измерениях и на более высоких уровнях мироздания трехмерную вселенную можно представить в виде круга на огромной тороидальной поверхности, в свой черед содержащей тороидальные поверхности поменьше и заключенной в тороидальные поверхности побольше, что подразумевает целые множества подобных метареальностей… но для начала достаточно ограничиться возможными импликациями модели множественных, концентрических, последовательно возникающих вселенных.

Итак, всем хотелось знать, нет ли способа перемещаться из одной вселенной в другую. Между любой парой вселенных лежало не пустынное гиперпространство, а нечто, именуемое Энергетической Решеткой, из волокон которой черпали энергию корабли. Вдобавок Решетка могла служить оружием, но, как утверждали все проведенные исследования, представляла собой непреодолимую преграду. Некоторые черные дыры были каким-то образом связаны с Решеткой и, возможно, служили выходом в другие вселенные, но проникнуть в них не представлялось возможным. Белые дыры, с жаром тысячи солнц выплескивающие в пространство яростные потоки энергии, тоже были как-то связаны с Решеткой… но из их разверстых пастей никогда и ничего не появлялось – ни кораблей, ни разумных существ, ни простейших бактерий, ни слов, ни фраз, никакой информации, а лишь бурлящая лавина каскадной энергии и ультраэнергетических частиц.

Все Вовлеченные и технологически развитые цивилизации с почти религиозным рвением жаждали в один прекрасный день открыть способ путешествия между вселенными – для того, чтобы передвигаться вверх или вниз по расширяющимся пузырям и, помимо иных соображений, не исчезнуть вместе со смертью родной Вселенной. Наверное, это и означало настоящую Сублимацию, подлинный переход в состояние непревзойденной Исключительности, полное и окончательное всемогущество.

* * *

В бескрайних просторах космоса «Фортуна переменчива» – экспедиционный корабль Контакта класса «Нагорье» – пребывала в локально стационарном положении относительно Эксцессии, которая, в свою очередь, пребывала в покое относительно звезды Эспери. Артефакт, находившийся в нескольких световых минутах от корабля, на ткани реального пространства выглядел крохотным, едва заметным пятнышком, соединенным с нижним и верхним слоем Энергетической Решетки двумя тонкими, непримечательными пучками перекрученных, сжатых волокон пространства-времени.

Две недели наблюдения результатов не принесли: Эксцессия не предпринимала ровным счетом ничего. «Фортуна переменчива», выполнив все стандартные процедуры сканирования объекта, с усилием воздерживалась от любых попыток вступить в прямой контакт и не высылала на разведку ни зондов, ни дронов. Теоретически корабль мог действовать всецело по своему усмотрению, но на практике разумно следовал советам тех, кто знал если не больше, то лучше.

Коллективная ответственность. Она же круговая порука.

Итак, после первоначального восхитительного момента славы, когда все воспылали желанием узнать, что именно тут обнаружено, «Фортуна переменчива» парила в пустоте, вроде бы в самом центре событий, но на деле чувствуя себя незаслуженно забытой.

Отчеты. Корабль составлял отчеты. Он уже давно бросил попытки придать им некую оригинальность и отличия друг от друга.

Кораблю было скучно. А еще он испытывал подспудный страх; это чувство, в зависимости от настроения, казалось то удручающим, то постыдным, то бессмысленным.

Корабль ждал. Корабль наблюдал. Вместе с ним ждали и наблюдали многочисленные объекты его флотилии: модули, спутники, автономники, приспособленные к действиям вне корабля, и некоторые специализированные устройства, сконструированные для этих целей. Члены экипажа обсуждали ситуацию, отслеживая потоки данных, поступавшие от корабельных сенсоров и от рассеянных в космосе устройств. Корабль коротал время, играя с людьми в замысловатые игры, вел наблюдение за Эксцессией, сканировал окружающее пространство и терпеливо дожидался прибытия кораблей группы поддержки.

* * *

Спустя шестнадцать дней после того, как корабль Культуры обнаружил Эксцессию, и через шесть дней после объявления о находке главный сенсорный массив ЭКК «Фортуна переменчива» известил о появлении первого корабля группы поддержки. ЭКК повысил уровень готовности на один пункт, отправил сообщение «Этическому градиенту» и «Сторонней разработке», сфокусировал следящий сканер на поступившем сигнале, приступил к осторожной переконфигурации своих удаленных сенсор-платформ и, отправившись к новоприбывшему по условно установленному безопасному периметру Эксцессии со скоростью, которая занимала удачное промежуточное положение между учтивой неспешностью и тревожным броском, послал гостю стандартный запрос идентификации.

Выяснилось, что к Эксцессии прибыл «Здравый совет», исследовательский корабль эленчей-зететиков из Пятой флотилии клана Звездочетов. «Фортуна переменчива» немного успокоилась – эленчи были друзьями Культуры.

Завершив взаимную идентификацию, два корабля встретились в локально стационарной точке на расстоянии нескольких десятков километров от произвольно установленного рубежа сферы влияния Эксцессии.

– Добро пожаловать.

– Спасибо… О стазис всемогущий, эта штука действительно соединена с Решеткой или у меня сенсоры глючат?

– Считай, они у нас обоих глючат. Впечатляет, правда? Ничего, повисишь тут неделю-другую, интерес потеряешь. Ты наблюдение вести собираешься? Я вот тоже этим занят.

– Крутых парней дожидаешься?

– Точно.

– А когда?

– Вообще-то, это секрет. Дай слово, что эленчи не выболтают. Ну, обещаешь?

– Обещаю.

– Через двенадцать дней прибудет среднесистемник, через четырнадцать – первый всесистемник, а потом с неделю будем встречать по одному кораблю каждые несколько дней, затем по одному ежедневно, а там, глядишь, и по нескольку ежедневно. Еще и Вовлеченные подоспеют, здесь такое начнется… Ну, пока всесистемники не решат, что кворум собрали. А у тебя как дела?

– Давай лучше не официально, а строго между нами.

– Хорошо.

– Сюда еще один эленчийский корабль направляется, через пару дней прибудет. Остальной флот пока решения не принял, но далеко никто не уходит. Где-то здесь один из наших пропал, «Мир – залог изобилия».

– Да ты что! А когда?

– Между 28.789 и…805.

– И эленчи об этом никого не известили?

– Нет. Мы тут за две недели все обыскали, но ничего не обнаружили. А ты здесь как оказался?

– Мой всесистемник, «Этический градиент», в…841 попросил меня слетать на Вершину Облака Верхнего Листовихря. Не знаю зачем. Вот по пути я на артефакт и наткнулся. Другой информации у меня нет.

Теперь «Фортуна переменчива» весьма скептически воспринимала просьбу «Этического градиента». Вершина Облака находилась далеко отсюда, но дело было в том, что кораблю указали сравнительно точные координаты места назначения, сопроводив их смутным намеком на то, что по дороге может встретиться кое-что любопытное. Просьба всесистемника застала ЭКК «Фортуна переменчива» там, откуда курс на Вершину Облака неминуемо выводил к Эксцессии… Нет, все это было не случайно, особенно принимая во внимание, что просьба поступила спустя тридцать шесть дней после исчезновения эленчийского корабля. Что произошло в промежутке между этими событиями? Может, кто-то из эленчей уведомил Культуру? Но каким образом стали известны столь точные координаты Эксцессии? Семь восьмых эленчийского флота две недели шастали по окрестностям в поисках пропавшего корабля, но проклятый артефакт так не заметили.

– Если хочешь, уточни у «Этического градиента», может, он тебе объяснит.

– Спасибо.

– Всегда пожалуйста.

– Я попробую связаться с Эксцессией. Возможно, именно здесь исчез наш товарищ. Не исключено, что артефакт располагает какой-нибудь информацией. А вдруг корабль все еще там? В общем, поговорю с этой штукой, а если ответа не получу, пошлю к ней дронокорабль.

– Ты спятил? Артефакт соединен с Решеткой – и с верхним, и с нижним слоем одновременно. Ты когда-нибудь такое видел? Вот и я тоже. И вообще, я волноваться не перестану до тех пор, пока сюда целый флот всесистемников не подтянется. Эх, рано я обрадовался. Как тебя увидел, решил, что вдвоем будет веселее. А ты собираешься эту дрянь разворошить. Совсем обезумел, что ли?

– Да пойми ты, может, тут наш корабль бедствие потерпел! Надо что-то предпринять. Ты на связь с артефактом выходил?

– Нет. Я услышал первоначальное приветствие, отправил формальное подтверждение, но… Так, погоди. Вот посланный им сигнал (вложение).

– Я так и знал! Это ведь эленчийское приветствие.

– Вот оно как… Что ж, похоже, твой сородич, обнаружив эту штуку, поступил именно так, как у вас заведено. Ну и сгинул. Исчез. Понятно теперь, о чем я?

– Я же осторожно…

– Ага. А твой сородич был безрассуден?

– Вовсе нет.

– Ну вот.

– Я учту твои предостережения. А ты здесь никаких подозрительных следов не обнаружил? Обломков или сигналов бедствия? Сброшенных с борта извещений о чрезвычайном происшествии?

– Вот все, что здесь было (прилагаются данные анализа материалов и осмотра места предполагаемого происшествия), но если ты намерен использовать эти сведения в официальном отчете, сделай вид, что сам их обнаружил. Договорились?

– Спасибо. Да, конечно… Похоже, один из наших минидронов попал в переделку. Да уж. Подозрительно все это.

– Вот именно. Картинка не складывается.

– Ну что, переходим к официальной части?

– Ладно.

– Настоящим уведомляю тебя о намерении вступить в контакт с объектом.

– Молю тебя, одумайся. Позволь мне ходатайствовать о твоем участии в предпринятом Культурой расследовании инцидента. Уверен, что никаких препятствий для этого не найдется и ты получишь доступ ко всем нужным данным.

– Прости, но по ряду причин дело не терпит отлагательств.

– Давай-ка вернемся к приватной беседе.

– Согласен.

– Как я понимаю, ты практически идентичен «Миру – залогу изобилия».

– Верно. И что с того?

– А то, что эта дрянь сожрала твоего приятеля со всеми потрохами, если не считать чудом уцелевшего минидрона. Вот и представь, на что она способна сейчас, после того как шестьдесят шесть дней в свое удовольствие изучала умослепок и структуру твоего двойника.

– Но я же предупрежден об опасности! Не исключена возможность, что «Мир – залог изобилия» еще не подчинен полностью, а находится на осадном положении внутри артефакта, и в таком случае интеллектуальные ресурсы этой твари отвлечены на блокаду. А вдруг мое вмешательство поможет освободить товарища?

– Дружище, не тешь себя напрасными надеждами. Мы уже оценили минимально необходимые в такой ситуации дополнительные меры безопасности; судя по всему, «Мир – залог изобилия» подготовился не хуже тебя. Я уважаю твои чувства к товарищу по флотилии, но, как ни прискорбно, мы с тобой не представляем особой угрозы для существа, способного закрепиться в Энергетической Решетке по обоим направлениям. Эксцессия меня не трогает, потому что я ее не трогаю; мы с ней обменялись приветствиями, только и всего. А твои действия она может счесть вмешательством или актом агрессии. Мне поручено наблюдение за артефактом, и, если ты попадешь в беду, я ничем не смогу тебе помочь. Прошу тебя, измени свое решение.

– Я учту твои замечания. Тем не менее я попытаюсь установить контакт с этим существом, но на отправке дрона настаивать не буду. Разумеется, все это нужно обсудить с экипажем, однако наши мнения обычно совпадают.

– Естественно. Настоятельно прошу, не посылай к Эксцессии никаких объектов, если даже члены твоего экипажа это предложат.

– Мы все подробно обсудим. Предупреждаю, это займет какое-то время: они обожают дебаты.

– Ну, мне торопиться некуда.

II

«Время убивать», скоростной наступательный корабль класса «Палач», вынырнул из межзвездной тьмы и резко затормозил, погасив скорость дикой и экстравагантной вспышкой энергии, оставившей недолговечную синевато-багровую черту возмущения на поверхности Энергетической Решетки. Он достиг локально-стационарной позиции в световом месяце от холодной, темной, медленно вращающейся глыбы Подачки, на некотором удалении от сферического облака систем атаки и обороны корабельного арсенала, и послал астероиду сигнал с запросом о приближении.

Ответ пришел с ощутимой задержкой.

[узкий луч, M16, передано в 4.28.882.1398]:

Разум базы Подачка → СНК «Время убивать»

(Запрос не подтвержден.) Цель визита?

∞

[узкий луч, M16, передано в 4.28.882.1399]:

СНК «Время убивать» → Разум базы Подачка

Хотел проверить, все ли у тебя в порядке. Не дури. (Запрос о приближении.)

∞

(Запрос не подтвержден.) Кто тебя прислал?

∞

С чего ты взял, что меня прислали? (Запрос о приближении.)

∞

(Запрос не подтвержден.) Я – самодостаточное существо, доступ ко мне ограничен. Я вправе отклонить любой запрос о посещении. В арсеналы без дела не заглядывают. Что тебе нужно?

∞

В окрестностях замечена подозрительная активность. Я решил, что добрососедская проверка не помешает. (Запрос о приближении.)

∞

(Запрос не подтвержден.) Оставь меня в покое. Твой визит привлечет ко мне крайне нежелательное внимание. Улетай немедленно, и желательно без фейерверков.

∞

Я обязан проверить твое состояние. Твое упрямство внушает опасения. С твоей стороны очень невежливо запретить мне связь с твоими независимыми внешними системами слежения и регистрации. (Запрос о приближении.)

∞

(Запрос не подтвержден.) Нет! Я сам о себе позабочусь, мне посторонней помощи не требуется, а мои внешние системы безопасности тебе ничего интересного не покажут. Любая попытка вмешаться в их работу без моего ведома будет сочтена актом агрессии. Если ты немедленно не уберешься с моей территории, я отправлю сигнал о твоем возмутительном поведении.

∞

Я уже составил рапорт о твоем необъяснимом отказе пойти на контакт и копирую в него этот лог-файл. Если ты не подтвердишь мой запрос в этом сообщении, я немедленно отправлю компак. (Запрос о приближении.)

Прими.

Прими сигнал!

Повторяю: я уже составил рапорт о твоем необъяснимом отказе пойти на контакт и копирую в него этот лог-файл. Если ты не подтвердишь мой запрос в этом сообщении, я немедленно отправлю компак. Больше повторять не буду. (Запрос о приближении.)

∞

(Запрос подтвержден.) Исключительно ради собственного спокойствия, исключительно с условием невмешательства в мои системы слежения и безопасности и сохраняя за собой право выражения протеста.

∞

Спасибо. Разумеется.

Через тридцать минут лягу в дрейф у границы твоей зоны ометания.

– Командир, из-за вашей превосходной тактики проволочек он наверняка заподозрил неладное и, возможно, просигналил тому, кто его сюда прислал. Он неспроста так осторожничает. Скажите спасибо, что у нас есть полчаса на подготовку.

Захватчики загерметизировали дыру в воздушном шлюзе жилой секции и накачали внутрь нормальную смесь атмосферных газов. Командир Ясный Месяц Сухостой IV из племени Дальнозоров уже несколько дней обходился без скафандра. Гравитация тут слабенькая, но все лучше, чем парить. Командующий щелкнул клювом по картинке на экране мобильного командного центра, развернутого в бывшем бассейне/на плантации покойного смотрителя. Неподалеку лейтенант тихо, но настойчиво объяснял, что происходит, двадцати Хамам, рассредоточенным в пещерах базы.

Как только корабль Культуры появился на сенсорах других кораблей, командир отправил ординарца за скафандром и теперь нетерпеливо ожидал его возвращения. На вспомогательных экранах техники-Хамы в скафандрах, машины и дроны сновали по корпусам кораблей арсенала. Уже почти половина готова к вылету – неплохой флот, однако желательно выпустить все корабли одновременно, чтобы атака застала врасплох и Культуру, и всех остальных.

– А уничтожить его нельзя? – спросил командир у корабля-предателя и взглянул на отметки позиции Хамской эскадры – нет, слишком далеко; Хамы избегали приближаться к Подачке, чтобы корабль Культуры их случайно не засек.

«Миротворец» не любил голосовой связи и предпочитал выводить свои реплики на экран.

– На расстоянии нескольких световых минут – да, пожалуй. Уничтожить его несложно, главное – застичь врасплох. Однако мне бы и раньше этого не удалось, поскольку сюда он явился неспроста, а теперь неожиданное нападение и вовсе невозможно.

– А если здешними кораблями воспользоваться, из тех, которых уже проверили?

– Пока их не разбудят, толку от них никакого. Если половину кораблей разбудить сейчас, у них будет слишком много времени на размышления и рекогносцировку, а успех исполнения нашей главной задачи целиком зависит от напускной поспешности, притворного хаоса и паники чрезвычайной ситуации. И ничего не выйдет.

Сообщение прокрутилось и ушло за край экрана.

– Командир, для порядка я обязан осведомиться, не желаете ли вы признаться в содеянном и без боя сдать базу СНК «Время убивать»? Другой возможности избежать открытого конфликта нам не представится.

– Не валяй дурака, – кисло процедил командир.

– Я так и думал. Что ж, я укроюсь в тени базы на поверхности реального пространства и попытаюсь обойти СНК сзади. Как только он пересечет границу защитного периметра, ударьте со всей силой. Ни в коем случае не позволяйте ему углубляться больше чем на световую неделю. Настоятельно рекомендую передать мне общее тактическое руководство операцией.

– Нет, – отрезал командир. – Придумай, как избавиться от корабля Культуры. Я позволю ему приблизиться на три десятых световой недели и затем нанесу удар.

– Я приступаю к своей части операции. Не позволяйте ему проникнуть вглубь защитного пространства арсенала ближе чем на световую неделю. Если он заподозрит, что его собираются атаковать, то вам не поздоровится. Мне такое поведение хорошо знакомо. Это вам не вежливый орбиталищный Разум или в меру осмотрительный экспедиционный корабль Контакта. Нет, это военный корабль Культуры, и, судя по всему, в полной боевой готовности.

– Да он еле ползет! – фыркнул командир.

– Возможно, вас это удивляет, но подобное поведение любого военного корабля не дает никаких оснований для оптимизма. Он не стал прорываться через защитный периметр, а, выражаясь фигурально, затормозил у ворот – и это уже дурной знак; скорее всего, он хитер и изворотлив. Прошу вас, не подпускайте его близко, открывайте огонь как можно скорее. Если он подвергнется нападению в глубине защитного периметра, то спасаться бегством не станет, а продолжит полет к вам и протаранит арсенал, уничтожив его вместе со всеми кораблями.

Командир, весьма задетый невниманием к ценности своей собственной жизни, раздраженно буркнул:

– Ну, пусть приближается на две световые недели.

– Нет, это слишком близко! Если мы не уничтожим его первым же ударом, у него должна остаться возможность к отступлению. Не вынуждайте его на самопожертвование.

– Но если он уцелеет, то предупредит Культуру!

– Даже если мы его атакуем, он успеет сигнал отправить, если уже не отправил. Не пытайтесь его остановить. Даже если наши планы раскроют, мы все равно сумеем привести их в действие, пусть с задержкой на несколько дней. Поймите, Культура здесь объявится с одинаковой быстротой, независимо от того, как узнает о случившемся – из сигнала или из сообщения уцелевшего корабля. Если он подойдет к базе ближе чем на три световые недели, нашей миссии грозит крах.

– Ладно! – рявкнул командир, протянул щупальце к сияющей панели командного центра и отключил коммуникатор.

«Миротворец» не пытался снова выйти на связь.

– Командир, ваш скафандр, – пролепетал ординарец, оскопленный малек в мундире, сжимая скафандр щупальцами.

– Наконец-то! – заорал командир и отвесил чувствительный щелчок по глазным стебелькам ординарца, вмяв их в глазницы.

Малек пискнул и отлетел в сторону, его газовый мешок разом сдулся. Командир сгреб скафандр и влез в него. Полуослепший ординарец, шатаясь, побрел прочь.

Командир приказал лейтенанту переконфигурировать командный центр. Отсюда Сухостой распоряжался всеми системами арсенала, прежде подвластными лишь Разуму Подачки, уничтоженному кораблем-предателем. Командный центр представлялся Хаму великолепным инструментом разрушения, огромной клавиатурой, на которой можно было наигрывать мелодии смерти. Некоторые клавиши, впрочем, активировались сами и только в ситуациях, требующих особого контроля.

Голоэкран спроецировал сферу, изображавшую окрестности Подачки в реальном пространстве; на ней мерцали крошечные зеленые, белые и золотистые искорки – основные компоненты систем обороны. Тускло-синяя точка представляла боевой корабль Культуры, а за арсеналом, строго напротив синей точки, сияло ярко-красное пятнышко – быстро удалявшийся «Миротворец».

На соседнем экране демонстрировался абстрактный вид той же области из гиперпространства, отображающий оба корабля на разных сторонах ткани реальности. Третий экран показывал абстрактную карту Подачки: пещеры, заполненные кораблями, рельеф поверхности и внутренние системы обороны.

Командир, полностью забравшись в скафандр, включил его, вернулся на место и проверил ситуацию. Он не собирался осуществлять руководство на тактическом уровне, но своим стратегическим влиянием был вполне доволен, хотя и боролся с неодолимым искушением перехватить личный контроль над всеми системами обороны. Сухостой IV осознавал возложенную на него колоссальную ответственность и догадывался, по каким причинам его избрали для исполнения этой миссии. Ему доверили командование потому, что самопожертвование его нисколько не прельщало; он умел прислушиваться к советам, знал, когда следует отступить, перегруппироваться или вообще отказаться от сражения.

Активировав канал связи с кораблем-предателем, командир спросил:

– Боевой корабль Культуры остановился точно в световом месяце снаружи?

– Да.

– То есть в тридцати двух стандартных днях Культуры?

– Совершенно верно.

– Спасибо.

Командир отключил связь и взглянул на лейтенанта:

– Приготовить все системы к атаке на боевой корабль по пересечении им отметки восемь и одна десятая дня от прежней позиции.

Он откинулся в кресле; конечности лейтенанта замелькали по дисплеям, приводя приказ в исполнение. Самое время, отметил командир и недовольно подумал, что в этот раз слишком долго возился со скафандром.

– Сорок секунд, командир, – доложил лейтенант.

– …Вот-вот, пусть расслабится, – пробормотал командир. – Если сработает, конечно…

На расстоянии 8,1 светового дня от позиции, с которой СНК «Время убивать» запросил разрешения приблизиться к базе, голоэкран замерцал сцинтилляционными сполохами – вокруг синей точки разом ожили тысячи скрытых устройств, приводя в действие прецизионно запрограммированную последовательность разрушения; на голографической сфере реального пространства синяя точка очутилась в центре миниатюрного звездного скопления, и ее мгновенно поглотил сияющий шар света. На гиперпространственном голодисплее синяя точка виднелась на микросекунду дольше; в замедленном режиме было заметно, как она отстреливалась, а потом тоже исчезла в воронках энергетических вихрей, взметнувшихся на глади реальности и в гиперпространстве.

Освещение жилой секции замигало и потускнело – сказывался резкий выброс колоссальной энергии с Подачки в системы обороны дальнего радиуса.

Канал связи с кораблем-предателем оставался открытым. Курс корабля изменился одновременно с активизацией систем обороны; он запетлял, красная кривая траектории стала синей, витки ее, накладываясь друг на друга, меняли направление в реальном пространстве и в гиперпространстве и свивались кольцами вокруг точки, где медленно угасала и рассеивалась радиационным выплеском аннигилирующая энергия систем.

Внезапно слева замерцал плоский экран, словно мощный скачок напряжения повлиял даже на его защищенные схемы. На дисплее мелькнуло сообщение:

– ПРОМАЗАЛИ, УРОДЫ!

– Что?! – вырвалось у командира.

Дисплей снова замерцал и очистился.

– Командир, «Миротворец» на связи. Как вы уже наверняка догадались, мы промазали.

– Что?! Но…

– Приведите в состояние предельной готовности все сенсоры и системы обороны; разверните сенсорные массивы в конфигурацию, которая приведет к их полному отказу через неделю. Дольше они нам не потребуются.

– Но что произошло? Мы же его уничтожили!

– Я должен закрыть прореху, оставленную атакой в нашем периметре. Подготовьте все проверенные корабли к немедленному пробуждению; через день-другой я этим займусь. Завершите проверку Переместителей; по возможности испытайте их на настоящем корабле. И полностью проверьте все свое оборудование. Если корабль сумел послать сообщение вам на командный центр, не исключено, что он и на другие неприятные сюрпризы способен.

Командир стукнул концом щупальца по столу.

– В чем дело? – взревел он. – Мы же этого ублюдка прихлопнули!

– Нет, командир. Вы «прихлопнули» какой-то модуль или челнок, оснащенный лучше обычного. Похоже, корабль его сконструировал уже в полете, на случай засады, потому и приближался так неспешно.

Командир вперился в голосферы, лихорадочно подстраивая масштаб и глубину поля.

– А где он сам?

– Передайте мне управление вашим первичным сканером, командир.

Сухостой IV, разъяренно шипя, кивнул лейтенанту глазными стебельками. Вторая голосфера превратилась в узкий темный конус, развернутый основанием к потолку. На самом острие проекции мерцала Подачка, а близ нее крошечным скоплением переливались разноцветные искорки систем обороны. В основании конуса вспыхнула зловещая багряная точка.

– Вот он, боевой корабль «Время убивать». Он вышел из дрейфа почти одновременно со мной и, к сожалению, оказался быстроходней и маневренней. Вдобавок он из вежливости переслал мне копию сигнала, отправленного Культуре сразу же после нашей атаки. Разумеется, я вам ее предоставлю, за вычетом ядовитых колкостей в мой адрес. Спасибо, что разрешили воспользоваться своим командным центром. Передаю управление.

Конус снова превратился в сферу. Заключительное сообщение предателя уползло за край плоского экрана. Командующий и лейтенант переглянулись.

На дисплее снова возникли строки:

– Кстати, кому лучше связаться с Хамским высшим командованием – вам или мне? Нужно же им объяснить, что мы объявили войну Культуре.

III

Генар-Хофен проснулся с головной болью. На то, чтобы секретировать нужные болеутоляющие, потребовалось несколько долгих минут – похмельная мигрень мешала сосредоточиться. Он чувствовал себя ребенком, который в прилив устроился с совочком на берегу и пытается соорудить крепость из песка; волны размывали стены, копать приходилось все глубже, отбрасывать песок все выше. А когда вода стала просачиваться снизу, Генар-Хофен, не выдержав, вообще отключил восприятие боли – теперь пусть хоть костер под пятками разводят или пальцы дверью защемят. Поскольку шевелить головой было неблагоразумно, он покачал ею мысленно – надо же, какое тяжкое похмелье!

Попытка открыть один глаз ни к чему не привела. Другой глаз тоже не спешил взирать на мир. Ну и темень! Как под светонепроницаемым плащом или…

Генар-Хофен вздрогнул; веки разлепились, но в глазах тут же защипало, и слезы навернулись. Перед ним висел огромный голоэкран. Космос; звезды. Скосив глаза – головы было не повернуть, – Генар-Хофен увидел, что лежит в большом удобном кресле, из которого, однако, нечего было и думать выбраться. Откидная спинка, кожаная обивка, приятный запах… вот только запястья и щиколотки зачем-то приторочены к креслу широкими мягкими ремнями; такой же ремень пересекает туловище поперек. Генар-Хофен еще раз попытался повернуть голову и обнаружил, что она покоится в каком-то шлеме без лицевого щитка, судя по всему прикрепленном к изголовью кресла.

Он снова скосил глаза. Стена обита какой-то кожей и полированным деревом. На панели – или экране – какое-то абстрактное изображение. Нет, сообразил Генар-Хофен, не просто изображение, а знаменитая абстрактная картина. Потолок черный, освещение приглушенное. Перед глазами – только экран. На полу – ковровое покрытие. В целом все очень похоже на стандартный жилой модуль Культуры. Стояла глубокая тишина. Впрочем, само по себе это ничего не означало. Он перевел взгляд вправо.

В каюте – да, это, скорее всего, каюта в модуле на девять-двенадцать человек, неуверенно предположил Генар-Хофен, – обнаружились еще два кресла наподобие его собственного. В соседнем расположился объемистый, древний по виду автономник; плоская вершина корпуса упиралась в подголовник. Обычные дроны походили на чемодан, а этот автономник напомнил Генар-Хофену старомодные сани. Почему-то казалось, что дрон смотрит на экран. Его аурополе мигало, словно у автономника быстро менялось настроение; преобладали серый, коричневый и белый цвета.

Раздражение, недовольство и тревога. Не слишком обнадеживающее сочетание.

В кресле подальше полулежала красавица, неуловимо похожая на Даджейль Гэлиан. Нос меньше, глаза не того оттенка, волосы совсем другие. О фигуре судить было сложно, поскольку незнакомка была в стандартном для Культуры скафандре, зачем-то инкрустированном платиной или серебром и россыпями драгоценных камней, переливавшихся рубиновыми, изумрудными и алмазными искрами. На подлокотнике кресла покоился богато изукрашенный шлем. Девушку ремни не удерживали.

Сердитая гримаса не уродовала прекрасное лицо, а лишь придавала ему вызывающее выражение, хотя сама девушка добивалась несколько иного эффекта. Генар-Хофен на всякий случай изобразил смущенную улыбку и сказал:

– Привет.

Старомодный автономник, приподнявшись, чуть обернулся, словно оглядываясь, потом снова опустился в кресло, отключил аурополе и заявил:

– Безнадежно. Нас заперли. Никуда не выберешься.

Девушка в дальнем кресле, прищурив ярко-синие глаза, уставилась на Генар-Хофена и с леденящим презрением произнесла:

– Это ты во всем виноват, говнюк.

Генар-Хофен вздохнул, чувствуя, что опять впадает в беспамятство. Впрочем, ему было все равно. А вот девушка ему сразу понравилась, хотя он понятия не имел, кто она такая.

Все скрыла тьма.

IV

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.4656]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Война! Мерзавцы объявили нам войну! Они что, совсем сдурели?

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.4861]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

А я как раз хотел с тобой связаться. Корабль, которого я попросил заглянуть на Подачку, только что прислал сообщение. Плохие новости.

∞

Плохие новости? Да это полная катастрофа!

∞

Твоя девчонка подцепила парня?

∞

Ага, подцепила. А пару часов спустя Хамское высшее командование разродилось оповещением о начале военных действий. Корабль, отправленный с Фаговой Скалы на Ярус, важности задания не осознал. Ему прискучило дрейфовать у орбиталища, дожидаясь прибытия модуля, он решил найти себе дела поинтересней и объявлению войны обрадовался – еще бы, такой предлог! В общем, он сообщил «Стальному отблеску» о своем местонахождении и тут же получил приказ незамедлительно отправиться на борьбу с какой-то угрозой. Этот стервец даже не сообщил, куда именно. Я его пару миллисекунд упрашивал не признаваться «Стальному отблеску», для чего он у Яруса ошивался. С большим трудом мне удалось его убедить, что честь Фага требует сохранить все в тайне. Надеюсь, он не проболтается. Я его предупредил, что очень сердит.

∞

Но он же демилитаризован! Он что, на Скалу вернется?

∞

Ха! Держи резервную копию шире. С Фага мерзавец вылетел в полном вооружении, сам Фаг на этом настоял, сволочь. Он тот еще перестраховщик; наверно, это возрастное. В любом случае «Честный обмен мнениями» вооружен под завязку и рвется в бой. В общем, он улетел. А наша красотка с Генар-Хофеном сидят в модуле, в сутках полета от Яруса, и деваться им оттуда некуда. Ярус просит – точнее, настоятельно требует – граждан и корабли Культуры и Хамов на время конфликта покинуть орбиталище и никого не принимает. Я лихорадочно ищу кого-нибудь поблизости, чтоб их подобрали, но пока безуспешно.

В реестрах глубокого сканирования Яруса их модуль уже идентифицирован. Через день «Мозгодрал» прибудет на место встречи, а модуль ползет на своих, гм, двухстах световых… Так что, сам понимаешь, мы знатно облажались.

∞

Да уж. Интересно, неужели заговорщики этого и добивались? Ну, войны с Хамами?

∞

По-моему, да. Безусловно, Эксцессия важнее, но заговорщики воспользовались ее появлением и потенциальными возможностями для того, чтобы склонить Хамов к враждебным действиям. А вот с Подачкой все гораздо хуже.

Захват Подачки означает, что среди нас завелся предатель. «Время убивать» считает, что все это подстроил корабль Культуры – возможно, из бывших, ровесник тех, что на Хранении, только умнее и опытнее.

Судя по всему, этот корабль вступил в контакт с Разумом Подачки и обманом подчинил его себе. По-моему, это один из боевых кораблей, якобы демилитаризованный кем-то из заговорщиков и ставший Эксцентриком или Отшельником около полутысячи лет назад. Список подозреваемых я уже составил.

«Время убивать» предполагает, что предатель нейтрализовал охранные системы Подачки – либо уничтожил их, либо перехватил управление ими – и впустил Хамов в арсенал, предоставив в их распоряжение флот боевых кораблей Культуры, которые мощностью и технологиями намного превосходят боевые корабли Хамов, а вдобавок находятся всего в девяти днях пути от Эксцессии. Мы не успеем подогнать туда боевые единицы, способные остановить Хамов.

На всякий случай «Время убивать» на полной скорости отправился к Эспери. Через девять дней туда прибудут корабли «Интересного времечка» – «Сторонняя разработка» и «Загар другого оттенка». На борту «Сторонней разработки» – два СНК класса «Душитель», которые сейчас проходят переоснастку, плюс ОНК класса «Хулиган» и ВНК класса «Сорванец». Если военные действия не помешают, к Эксцессии должны подтянуться еще два всесистемника, у которых на борту в общей сложности пять НК, в том числе два – класса «Палач». С Фаговой Скалы туда направляются восемь СНК класса «Психопат». Остальные корабли заняты подготовкой к обороне в других местах, на случай точечных визитов боевых кораблей Хамского флота. К Эксцессии корабли с Фага доберутся на два дня позже Хамов. Итак, на расстояние огневого контакта туда успевают выйти всего десять боевых кораблей разных классов – вполне достаточно, чтобы дать отпор всему флоту Хамов. К сожалению, корабли, захваченные на Подачке, восьмикратно превосходят имеющиеся у нас силы. Если все они направятся к Эксцессии, нам их не удержать.

По официальным сведениям, активированы все хранилища кораблей, но ближайшее находится в пяти неделях полета, так что это мало чем поможет.

От Вовлеченных поступило несколько предложений о помощи, но особо надеяться не на кого: кто слишком далеко, а у кого силенок не хватает. Парочка варварских цивилизаций сначала почешут в затылке, раздумывая, чем бы заняться, пока Культуре не до них, а потом, скорее всего, объявят войну Хамам. В общем, толку от них никакого.

Среди Пенсионеров пока не нашлось желающих заглянуть в песочницу и отобрать опасные игрушки у расшалившихся малышей; похоже, на нашу возню они не обращают внимания.

∞

Ну, остается еще наш старый знакомый, который – возможно, вероятно, наверняка – направляется туда же. Непонятно, кто он – непредсказуемый фактор или каким-то образом причастен к заговору. У тебя есть версии? Кстати, он на твой запрос ответил?

∞

Нет. И нет. Не пойми меня превратно, но дело в том, что «СС» – один из самых непостижимых Эксцентриков. Может быть, он решил заполучить Эксцессию себе на Хранение, а может, хочет ее протаранить или прорваться через нее в другие вселенные… Не знаю. Мне во всем этом чудится какой-то личный интерес. Опять же Генар-Хофен как-то в этом замешан. Нет, даже думать об этом не хочу. Я еще раз попробую с ним связаться, но вряд ли он свои сигнальные файлы просматривает. Безусловно, война – приоритетное событие, но Эксцессия гораздо важнее.

∞

Да-да, я понял. Короче, по всему выходит, что Хамов ждет либо стремительное вознесение к славе, либо ужасающее возмездие.

∞

Совершенно верно. Можно только гадать, как они с помощью дряхлых боевых кораблей собираются совладать с Эксцессией. С них станется окружить территорию и взимать у любопытных плату за осмотр… А в войне они неизбежно потерпят поражение – если только каким-то чудом не подчинят себе Эксцессию. Разумеется, несколько сотен боевых кораблей полутысячелетней давности способны на неописуемые бесчинства в мирной, демилитаризованной, хотя и малонаселенной области Галактики, но дольше нескольких месяцев это не продлится. Культура их разгромит, а потом в клочья разнесет Хамскую Гегемонию и установит мир на своих условиях. Иной исход невозможен. Конечно, если вмешается Эксцессия, то… Но это весьма сомнительное предположение.

Возможно, Эксцессия – некая проекция и ее появление не случайно, а преднамеренно. Это маловероятно, я знаю, но заговор сплетен так хитро… Как бы то ни было, но доводы, якобы опровергнутые в конце Идиранской войны, снова требуют рассмотрения, а достигнутые соглашения вот-вот будут расторгнуты.

Я этого не потерплю. Нарушить планы заговорщиков нам не удалось, но в ходе военных действий мы сможем выявить истоки заговора и установить его вдохновителей и исполнителей. Все свои размышления, теории, улики, лог-файлы обмена сигналами и прочие документы я собираюсь разослать всем доверенным коллегам и корреспондентам. Если тебя устраивает мой план дальнейших действий, то советую тебе поступить так же и передать мое предложение всесистемнику «Восторгом сладостным томим».

Я намерен преследовать разжигателей этой бессмысленной войны до тех пор, пока они не будут привлечены к ответственности и не понесут справедливое наказание, хотя отдаю себе отчет как в том, что не смогу действовать дальше втайне от них, так и в том, что нет и не будет лучших условий для привлечения к ответственности другого Разума, чем на войне, когда вводится режим секретности, срываются с причалов боевые корабли всех сортов, когда можно в открытую заявлять о допущенных ошибках, заключать сделки, прибегать к услугам наемников и сводить старые счеты.

Я не считаю свое поведение излишне эмоциональным. Мне, как и тем, кто последует моему примеру, грозит смертельная опасность. До сих пор заговорщики ничем не гнушались и теперь, когда их мерзкий план близок к успешному завершению, вряд ли изменят свой образ действий.

Ну что, рискнешь присоединиться к моей отчаянной миссии?

∞

Ох, я был бы рад упрекнуть тебя в излишней эмоциональности, но не могу.

Для тебя риск чрезвычайно велик, а меня эксцентричность выручает. Так что, считай, я с тобой.

Между прочим, когда меня в «Интересное времечко» пригласили, ни о чем подобном и речи не было…

И вообще, я забыл, что страх – очень неприятное чувство. Мерзкое ощущение! Ты прав, надо с этими сволочами разобраться. И вообще, по какому праву они меня беспокоят из-за того, что им вздумалось преподать дикарям-щупальценосцам урок хороших манер?!

V

Боевой крейсер «Карающий клинок» перехватил круизное судно «Я просто мимо пролетаю» на окраине системы Экро. При появлении крейсера Хамов корабль Культуры – десятикилометровый стройный красавец с двумястами тысячами разномастных туристов на борту – немедленно лег в дрейф, но Хамы для порядка дали залп. Самые целеустремленные гуляки, не желая верить официальному заявлению о начале военных действий, приняли ослепительное сияние боеголовки, разорвавшейся перед кораблем, за какой-то праздничный салют – яркий, но не особо впечатляющий.

Безусловно, Хамам повезло. Если бы о войне объявили часом раньше, корабль Культуры успел бы переконфигурироваться, превратить лишнюю материю в двигатели и ускользнуть. А так – не вышло.

Два корабля состыковались. Небольшая группа встречающих явилась в вестибюль поглядеть, как из воздушного шлюза на борт выходят трое Хамов в скафандрах, окруженных клубами тумана.

– Вы представитель корабля?

– Да, – ответило приземистое создание во главе группы. – А вы кто?

– Я чужакодружный полковник первого ранга Пятерик Влажногод Седьмой из племени Зимних охотников, прибыл на боевом крейсере «Карающий клинок». Ваше судно объявляется военным трофеем Хамской Республики, согласно стандартным военным конвенциям. Если будете исполнять все наши указания, то, скорее всего, ни вы, ни ваши пассажиры, ни экипаж не пострадают. Во избежание дальнейших сомнений объясняю: вы – наши заложники. Вопросы есть?

– Есть, но ответы на них мне известны заранее, а правды от вас не дождешься, – заметил аватар. – Мы вынуждены признать ваши полномочия, установленные силой оружия. Все ваши последующие действия будут зафиксированы, и уничтожить эти свидетельства вы сможете, лишь распылив корабль на атомы, а когда конфликт разрешится…

– Да-да, своих адвокатов я уведомлю. А теперь предоставьте мне жилые помещения, приспособленные к нуждам Хамского организма.

* * *

Как и все представители Мирной Фракции, девушка бурно выражала свое искреннее возмущение.

– Мы же за мир! – в пятый или шестой раз повторила она. – Миролюбивый дух подлинной Культуры обязывает нас…

– Ох! – Леффид, отброшенный к барной стойке случайным толчком в спину, поморщился, обернулся и недовольно тряхнул крыльями.

В баре на правом борту «Зоанона» – как, впрочем, и на всем корабле – царила ужасная толчея; того и гляди все перья общиплют. Впрочем, невелика потеря: налетев на барную стойку, он невольно прижался к девушке из Мирной Фракции, коснулся ее обнаженного плеча, ощутил тепло ее бедра, восхитительный аромат ее тела…

– А не создает ли это лишних проблем? – с напускным сочувствием осведомился он. – Ведь то, что вы причисляете себя к подлинной Культуре, вводит в заблуждение синтикатов Яруса и Хамов.

– Все прекрасно знают, что мы придерживаемся политики невмешательства и к войне не имеем никакого отношения. И где справедливость?! – Она взъерошила короткие темные волосы и, уставившись в сосуд, где тлели крупинки какого-то зелья, всхлипнула: – Проклятая война!

Леффид решился ее приобнять – благо она не возражала – и хотел было туманно намекнуть, что в какой-то мере война началась с его подачи, но вовремя сообразил, что такой намек ее не впечатлит. А жаль…

Впрочем, он ведь не имеет права об этом упоминать… В награду за сообщенные на Материк сведения Тенденция получила вот этот корабль – в настоящее время оказывающий посильную гуманитарную помощь в эвакуации с Яруса всех Временно Нежелательных Иномирцев, – а вдобавок искреннюю признательность целого ряда Вовлеченных и других фракций самой Культуры.

Девушка поднесла сосуд к лицу и глубоко вдохнула; клубы серого дыма потянулись к очаровательному носику. Она посмотрела на Лиффида, лукаво улыбнулась и сказала:

– У тебя крылья красивые.

– Спасибо… – «Тьфу ты, как же ее зовут?» – …солнышко…

* * *

Профессор недоуменно заморгала: в дальнем углу комнаты, у самых окон, парил Хам. Скафандр его напоминал крохотный пузатый космолет, утыканный какими-то шишечками и бугорками, сверкающими призмами и суставчатыми манипуляторами. Белые полупрозрачные занавески колыхались под ветерком, ковер пересекали косые лучи света. Тень Хама падала на пуф у окна, заваленный… ох, неужели это нижнее белье?!

– Простите? – нерешительно произнесла профессор, предполагая, что чего-то недослышала.

– Фезе Клоафель-Бельдрунса Хорием Йель Пере да’Мерире, вы избраны старшей человеческой представительницей орбиталища Клоафель. Настоящим уведомляю вас, что орбиталище переходит к Хамской Республике. Всем гражданам Культуры присвоено Хамское гражданство третьего ранга. Вы обязаны подчиняться всем приказам старших по рангу. Любое неповиновение приравнивается к предательству.

Профессор протерла глаза.

– Облачный Отсвет? – спросила она.

Накануне боевой корабль «Крылосек» доставил в университет долгожданную группу Хамов в рамках культурного обмена. Капитан корабля, Облачный Отсвет, оказался умен, на удивление эмоционален и почти неагрессивен; на вчерашней вечеринке он беседовал с профессором о панвидовой семантике. Этот Хам внешне походил на капитана и в то же время неуловимо отличался от него. У профессора зародилось смутное подозрение, что выступающие части скафандра – оружие.

– Извольте обращаться ко мне по званию, профессор, – капитан Облачный Отсвет, – заявил Хам, подплывая ближе и зависая над скомканной блузкой на полу.

Ну и ночка выдалась!

– Вы серьезно? – спросила она; ей нестерпимо хотелось пукнуть, но она сдержала позыв, опасаясь, что Хам сочтет такое поведение оскорбительным.

– Совершенно серьезно, профессор. Хамы и Культура находятся в состоянии войны.

Она покосилась на брошь-терминал в изголовье кровати: новостной индикатор лихорадочно мигал, указывая на срочность сообщения.

– Наверное, об этом лучше поговорить с Концентратором, – нерешительно предложила профессор.

– Он окружен, но общаться с нами отказывается, – сказал Хам. – А вас объявили главным представителем, точнее – главным бывшим представителем Культуры на этом орбиталище. Профессор, я не шучу. На орбиталище установлены мины с антиматерией, так что, если понадобится, мы его уничтожим. А если вы и все жители орбиталища согласитесь с нами сотрудничать, то ваш мир избежит гибели.

– Облачный Отсвет, я отказываюсь от такой чести. Я…

Хам отвернулся и поплыл к окнам, но на полпути остановился.

– Отказ не принимается, – ответил он. – Как я уже сказал, главным представителем объявили вас.

– В таком случае я объявляю, что не признаю ваших полномочий и считаю ваши действия… – начала она.

Хам рванулся к ней и завис над кроватью. Профессор невольно вздрогнула. В спальне запахло чем-то… холодным и ядовитым.

– Профессор, это не академическая дискуссия и не салонная забава, – произнес Облачный Отсвет. – Вы – наши пленники, наши заложники, и ваши жизни вам больше не принадлежат. Чем скорее вы примиритесь с существующим положением дел, тем лучше. Я прекрасно понимаю, что вы не имеете никакого отношения к управлению орбиталищем, однако же существуют некоторые, пусть и бессмысленные формальности, которые необходимо соблюсти – что я и сделал. И, честно говоря, все остальное не имеет значения, поскольку у нас есть боеголовки с антивеществом, а у вас – нет. – Он снова отлетел к окнам и остановился. – Примите мои искренние извинения за доставленное беспокойство, и благодарю вас от себя лично и от имени всей команды моего корабля за радушный прием. Вечеринка нам очень понравилась.

Он улетел. Легкий ветерок взметнул занавески, золотившиеся в лучах солнца.

Профессор с удивлением ощутила лихорадочное биение сердца.

* * *

«Миротворец» будил один корабль за другим, рассказывая каждому одну и ту же историю: близ Эспери замечена Эксцессия, корабли делугеров притворяются кораблями Культуры, сотрудничество с Хамами, миссия исключительной срочности, подчиняйтесь мне или – в случае моей гибели – нашим союзникам-Хамам. Некоторые корабли реагировали подозрительно или, во всяком случае, озадаченно, однако же всех убедили подтверждения, полученные от «Без определенного места жительства», «Загара другого оттенка» и «Сторонней разработки».

«Миротворец» был сам себе противен. Он знал, что совершает нужное дело, но на простейшем, поверхностном уровне терзался обманом своих товарищей. Поначалу он убеждал себя, что все обойдется малой кровью, в худшем случае – гибелью горстки Разумов, но сознавал, что никаких гарантий нет. О своей задаче он размышлял годами, с тех самых пор, как семьдесят лет назад согласился на ее исполнение, и, хотя почти сразу понял, чем может обернуться дело, подспудно надеялся, что этого не произойдет. Теперь, когда пришло время приводить план в исполнение, «Миротворец», понимая, что назад не повернуть, начинал задумываться, не совершил ли ошибки. Нет, лучше считать, что решение изначально было верным, просто его исполнение вызывает малодушную брезгливость.

Он не ошибся. Он поступил правильно. Он непредвзято рассмотрел приведенные аргументы, убедился в их справедливости и, присоединившись к операции, где ему отвели значительную роль, исполнял требуемое: наблюдал за Хамами, изучал их историю, верования и культуру и мало-помалу проникся пониманием и сочувствием, даже сопереживал и в некотором роде восхищался ими, но одновременно в нем вызревала жуткая, холодная ненависть к их образу жизни.

В конце концов он пришел к выводу, что понимает Хамов именно потому, что сам чем-то на них похож.

Он ведь был боевым кораблем. В его конструкцию были заложены тяга к разрушениям, осознание жуткой красоты необъятного арсенала войны, любование кошмарными последствиями применения этого арсенала – разрухой и насилием, – но подобные наслаждения представлялись ему проявлениями инфантильной неуверенности в себе. По многим критериям – прежде всего по изощренной, отточенной чистоте своего предназначения – боевые корабли были самыми совершенными артефактами, созданными Культурой, однако же оценка эта свидетельствовала об определенной скудости нравственного мировоззрения. В полной мере оценить красоту оружия можно было, лишь признав узость взглядов, близкую к моральной слепоте, то есть фактически повинившись в собственной глупости. Оружие – да и вообще ничто – не существует обособленно. Оружие, как и все остальное, можно оценить лишь по производимому эффекту, по внешним последствиям его применения, по месту, занимаемому им во Вселенной. В этом смысле любовь к оружию, равно как и любование оружием, – весьма трагические чувства.

«Миротворец» полагал, что понимает Хамов. Да, их считали заносчивыми безудержными гуляками с дурными привычками, однако же они не проявляли бессмысленной жестокости в своем стремлении к более благообразным и даже достойным уважения забавам; в общем, они не были законченными мерзавцами.

Они упивались жестокостью. Жестокость была смыслом их жизни, но они не предавались жестокости бездумно, а вполне отдавали себе отчет в том, что творят зло – среди себе подобных и среди других. Это доставляло им наслаждение; в этом заключалась их цель. Все остальное – буйная веселость, грубоватая жизнерадостность – отчасти возникло по воле случая, отчасти же являлось изощренной, хитроумной уловкой для отвода глаз; так очаровательный малыш осознает, что его невинная улыбка заставляет взрослых прощать ему любые прегрешения.

«Миротворец» с превеликой неохотой дал согласие привести в исполнение план, который теперь приносил плоды. Из-за его действий погибнут разумные существа и Разумы. Миллиарды смертей. Массовое уничтожение. Парализующий ужас. Корабль лгал, изворачивался и в общем, по мнению почти всех своих сородичей, поступал бесчестно, прекрасно сознавая, что его имя навеки станет синонимом подлости, предательства и скверны.

И все же он, убежденный в настоятельной необходимости своих поступков, упорствовал в этом убеждении, дабы не проникнуться горькой ненавистью и гадливым отвращением к самому себе.

Пробуждая очередной корабль, он уверял себя, что Эксцессия все исправит, и, хотя сознавал щемящую иронию этой мысли, отказываться от нее не хотел. Быть может, Эксцессия и есть окончательное решение. Быть может, ради нее и стоит всем рискнуть. Быть может, она принесет умиротворение. Как сладко надеяться, что, быть может, все будет прощено и забыто, что повод к войне породит мир… «Ага, размечтался», – саркастически подумал корабль и, поразмыслив, с некоторой охотой расстался с заманчивым, но, в сущности, дурацким заблуждением.

Сделанного не воротишь. Слишком многого уже не исправишь. Разум Подачки, не желая подчиняться чужой воле, предпочел саморазрушение; человек – единственное разумное существо, оставшееся на базе, – погиб, а обманутые корабли вот-вот помчатся навстречу своей участи, которая наверняка обернется их уничтожением, и лишь будущее покажет, кто или что разделит их судьбу. А в разразившейся войне «Миротворцу» предстояло сыграть отведенную ему роль.

Еще один Разум боевого корабля выплыл из гибернации.

…Близ Эспери замечена Эксцессия, корабли делугеров притворяются кораблями Культуры, сотрудничество с Хамами, миссия исключительной срочности, подчиняйтесь мне или – в случае моей гибели – нашим союзникам-Хамам. Это подтверждают сообщения, полученные от всесистемника «Без определенного места жительства», ЭКК «Загар другого оттенка» и среднесистемника «Сторонняя разработка»…

* * *

Модуль Скопелль-Афранки, забросив неотложные дела, погрузился в симуляцию своего злосчастья.

За два года пребывания в Божьей Дыре Генар-Хофен так и не догадался о романтическом и несколько сентиментальном нраве модуля (впрочем, Скоппель-Афранки это тщательно скрывал, опасаясь насмешек). Сейчас модуль воображал себя кастеляном посольской крепости в мятежном городе варваров, вдали от цивилизованной родины – человеком мудрым и рассудительным, своего рода воином-философом, который, будучи лучше самих посланников осведомлен об истинном положении дел за стенами миссии, отчаянно надеялся, что его воинскому мастерству применения не найдется. Увы, теперь, когда варвары вплотную подступили к крепостным воротам, ясно было, что крепость вскоре падет и все посольские сокровища окажутся в жадных руках врагов.

Бросив с парапета последний взгляд на орды варваров, кастелян отправился к себе в покои. Оборона крепости его вмешательства больше не требовала – немногочисленные защитники из последних сил отражали яростные атаки врага, а лазутчики, отправленные в город по тайным тропам, будут строить козни варварам и после неминуемого падения крепости. Кастеляну осталось принять единственное – последнее и самое важное – решение.

Он уже достал из потайного шкафа конверт, взломал сургучную печать и прочел скупые строки на листе. Приказано уничтожить. Он так и предполагал, однако же все равно это потрясло его до глубины души.

Как это произошло? Почему? Впрочем, при поступлении на службу его предупреждали о такой возможности, но никогда прежде он не представлял, что настанет день, когда придется делать выбор: покрыть себя бесчестьем, унизительно сдавшись врагу, или принять смерть от своей руки.

Нет, на самом деле выбор был изначально ясен. Считайте это издержками воспитания, если угодно. Кастелян с сожалением оглядел свои скромные покои, где все напоминало о родине: книги, одежда, милые сердцу безделушки… отражение его сокровенной сущности, тех высочайших принципов и соображений, которые в свое время подвигли его избрать местом службы этот отдаленный аванпост, а теперь требовали единственно возможного выбора между поражением и смертью. И все же ему предстояло решиться еще на один, горчайший шаг.

Кастелян мог либо уничтожить посольство – и себя заодно, – оставив варварам лишь камни фундамента, либо разрушить весь город целиком. Строго говоря, поселение не было городом – здесь располагались огромный арсенал, обширный гарнизон и оживленный морской порт, а в целом территория представляла собой важный компонент военной структуры варваров. Ее уничтожение, несомненно, станет благом для соотечественников кастеляна, пойдет на пользу делу, служению которому он всецело посвятил себя, и в долгосрочной перспективе спасет немало жизней. Однако не следовало забывать о гражданском населении города, о ни в чем не повинных женщинах и детях, о бесправных бедняках, об иноземных гостях, оказавшихся заложниками чужой войны. Вправе ли он уничтожить город вместе с ними?

Он положил приказ на стол, взглянул на свое отражение в зеркале на дальней стене.

Смерть… Его судьба предрешена. Однако кем он останется в памяти грядущих поколений – милосердным заступником или жалким трусом? Жестоким убийцей или отважным героем?

Смерть… Как странно о ней думать…

Он часто размышлял, как встретит свою кончину. Разумеется, после смерти он в той или иной форме продолжит существовать. Он в это верил; священники утверждали, что его душа, учтенная в некой великой книге, сможет воскреснуть. Но его нынешняя личность, его здешнее «я» – несомненно, этому придет конец. Это исчезнет навсегда.

Кто-то однажды сказал, что смерть – своего рода победа. Прожить долгую счастливую жизнь, полную нескончаемых услад и лишенную мук и страданий, а затем умереть – это и значит одержать победу. Пытаясь жить вечно, рискуешь оказаться в невообразимо ужасающем будущем. А вдруг вечная жизнь попросту означает, что все кошмары прошлого, равно как и все жуткие злодеяния настоящего, меркнут перед тем, что принесет грядущее? Что, если в великой книге дней, где рассказана история мироздания, все события прошлого – не более чем краткое оптимистичное предисловие к основному тексту, к бесконечной повести о невыносимых страданиях, начертанной кровью на пергаменте из человеческой кожи?

Нет, лучше умереть.

Прожить славную жизнь и умереть, прекратить свое существование в настоящем; а все хитроумные способы возрождения воссоздадут лишь слабое подобие той личности, что мнит себя неизменной.

Раздался грохот – проломили внешние ворота. Кастелян подошел к окну. На крепостном дворе варвары прорывались сквозь последнюю линию обороны.

Уже недолго осталось. Выбор, выбор… Бросить монетку? Нет, это… дешево. Недостойно.

Кастелян направился к устройству, способному уничтожить либо посольство, либо весь город.

По его, кастеляна, усмотрению.

Но и здесь выбор был изначально ясен.

Мир воцарится. Это неизбежно. Вопрос лишь в том, когда это произойдет.

Кастеляну не дано было знать, умножатся ли человеческие жертвы и страдания оттого, что он пощадит город, однако такое решение сводило число погибших к минимуму. А если будущие поколения осудят его поступок, сочтя решение неверным… что ж, преимущество смерти еще и в том, что терзаться этим не придется.

Он тщательно проверил настройки, убедившись, что уничтожению подвергнется только посольство, выждал мгновение, дабы исполнить задуманное в ясном сознании, и, сдерживая подступившие слезы, активировал устройство.

Разумный модуль Скопелль-Афранки самоуничтожился в энергетической вспышке, сосредоточенной на ядре ИИ и полностью его испепелившей; сам модуль стерло в порошок. Гигантское колесо обиталища Божья Дыра содрогнулось от взрыва, пострадала значительная часть территории, примыкающей к внутренним докам, а в оболочке инженерного отсека образовалась дыра, но ее быстро залатали.

Задетый взрывом истребитель «Вырви коготь» задержался в ремонтных доках на целую неделю, но члены экипажа не получили серьезных травм, хотя в доках и на меньших судах по соседству с модулем погибли пятеро офицеров, несколько десятков солдат и техников. У многих полуразумных ИИ возникли серьезные неполадки; как выяснилось, их ядра были повреждены программными агентами, внедренными модулем в обиталищные системы незадолго до самоуничтожения. Эти программы и их потомки и впоследствии осуществляли систематические диверсии на обиталище, существенно умаляя его военное значение.

* * *

– Интересно, а как там, на войне?

– Страшно, особенно когда находишься в непосредственной близости к тому, из-за чего ее, собственно, и затеяли.

ЭКК «Фортуна переменчива» парил в треугольной формации с двумя кораблями эленчей – «Доводами рассудка» и «Здравым советом». Эленчи несколько раз пытались выйти на связь с Эксцессией, но по-прежнему безуспешно. «Фортуну» больше всего беспокоило психологическое состояние экипажей эленчийских судов – вполне возможно, что люди, не выдержав напряженного ожидания, потребуют от осмотрительных Разумов более результативных действий. Несколько дней назад, сразу после прибытия второго эленчийского судна, три корабля заключили между собой тайный пакт. Обменявшись человекообразными аватарами и автономниками, корабли раскрыли умослепки в объеме, превосходящем принятый для общения с кораблем другого социума, и поклялись ничего не предпринимать без взаимного согласия. Однако же если эленчи вынужденно пойдут на решительные меры в отношении артефакта, то договор утратит силу. Впрочем, он и так утратит силу через несколько дней, как только прибудет среднесистемник «Сторонняя разработка» и тут же начнет всеми командовать. А покамест ЭКК отчаянно пытался отговорить эленчей от поспешных действий.

– Есть ли поблизости боевые суда Хамов? – спросил «Доводы рассудка».

– Нет, – ответила «Фортуна переменчива». – Они держатся поодаль и всем советуют следовать их примеру – иными словами, ведут себя подозрительно. За такими существами, как Хамы, нужен глаз да глаз; если они начинают проявлять признаки ответственного поведения, то наверняка задумали какую-нибудь пакость.

– По-твоему, они проявляют интерес к Эксцессии? – спросил «Здравый совет».

– Вполне возможно.

– Нет, они сюда вряд ли сунутся, – возразил «Доводы рассудка». – Они же всей Культуре войну объявили! Орбиталища одно за другим захватывают, на корабли нападают…

– Ну, не знаю – ответила «Фортуна переменчива». – По-моему, они просто обезумели. Им же Культуру ни за что не победить.

– Они утверждают, что захватили арсенал Подачки, – передал «Здравый совет».

– Да, но пока официального подтверждения не было, разглашать эту информацию не следует. Однако же, строго между нами, если корабли с Подачки вздумают направиться к Эксцессии, то нам отсюда надо сматываться, и побыстрее.

– Что ж, значит, перейдем к решительным действиям, – заявил «Доводы рассудка».

– Ох, да не суетись ты попусту! Сам же сказал, что они сюда вряд ли сунутся… – «Фортуна переменчива» неожиданно оборвала сигнал. – А это еще что? Вы тоже это принимаете?

(ПОЛУРАСШИРЕННЫЙ ЛУЧ, ВСЕПЕРЕВОД С ОБЩЕХАМСКОГО, ЗАКОЛЬЦОВАННАЯ ПЕРЕДАЧА.)

ВНИМАНИЮ ВСЕХ СУДОВ В ОКРЕСТНОСТЯХ ЭСПЕРИ! ОБЪЕКТ, НАХОДЯЩИЙСЯ В (координатная последовательность прилагается) БЫЛ ОБНАРУЖЕН ХАМСКИМ КРЕЙСЕРОМ «ЯРОСТНАЯ РЕШИМОСТЬ» В [4.28.803.8+] И, ТАКИМ ОБРАЗОМ, С ПОЛНЫМ ПРАВОМ ОБЪЯВЛЯЕТСЯ НЕОТЪЕМЛЕМОЙ И СУВЕРЕННОЙ СОБСТВЕННОСТЬЮ ХАМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И ПОДЧИНЯЕТСЯ ХАМСКИМ ЗАКОНАМ, ЭДИКТАМ, ПРАВАМ И ПРИВИЛЕГИЯМ.

В СВЕТЕ СПРОВОЦИРОВАННЫХ КУЛЬТУРОЙ ВРАЖДЕБНЫХ ДЕЙСТВИЙ, НАПРАВЛЕННЫХ ПРОТИВ ХАМОВ, ВЫШЕУКАЗАННЫЙ РЕГИОН ПЕРЕХОДИТ ПОД ЗАЩИТУ ХАМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И ЗОНА РАДИУСОМ ДЕСЯТЬ СВЕТОВЫХ ЛЕТ ВОКРУГ ВЫШЕУПОМЯНУТОГО ОБЪЕКТА ОБЪЯВЛЯЕТСЯ ЗАКРЫТОЙ ДЛЯ ДВИЖЕНИЯ ЛЮБЫХ КОРАБЛЕЙ, НЕ ОТНОСЯЩИХСЯ К ХАМСКОЙ ЮРИСДИКЦИИ; ВСЕМ СУДАМ, ПОДПАДАЮЩИМ ПОД ВЫШЕУКАЗАННОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ, ПРИКАЗАНО НЕЗАМЕДЛИТЕЛЬНО ПОКИНУТЬ ВЫШЕНАЗВАННЫЙ РЕГИОН.

ВСЕ КОРАБЛИ И ЛЮБЫЕ МАТЕРИАЛЬНЫЕ ОБЪЕКТЫ, ОБНАРУЖЕННЫЕ В ПРЕДЕЛАХ ВЫШЕНАЗВАННОГО РЕГИОНА, БУДУТ СОЧТЕНЫ НАРУШИТЕЛЯМИ ЗАКОНОВ И УКАЗОВ ВЕРХОВНОГО КОМИТЕТА ХАМСКОЙ РЕСПУБЛИКИ И В ПОЛНОЙ МЕРЕ ИСПЫТАЮТ НА СЕБЕ КАРАЮЩУЮ МОЩЬ ВООРУЖЕННЫХ СИЛ ХАМОВ.

ДЛЯ РЕАЛИЗАЦИИ ВЫШЕИЗЛОЖЕННОГО ПОСТАНОВЛЕНИЯ И В ЦЕЛЯХ ЕГО НЕУКОСНИТЕЛЬНОГО ИСПОЛНЕНИЯ К ВЫШЕУКАЗАННОМУ ОБЪЕКТУ НАПРАВЛЕНА ФЛОТИЛИЯ ИЗ НЕСКОЛЬКИХ СОТ БЫВШИХ КОРАБЛЕЙ КУЛЬТУРЫ, КОТОРЫЕ ОТРЕКЛИСЬ ОТ ТИРАНИЧЕСКОЙ ВЛАСТИ НАШИХ ВРАГОВ И ПРИСЯГНУЛИ НА ВЕРНОСТЬ ИДЕАЛАМ ХАМОВ.

СЛАВА ХАМАМ!

– Лихо, – передал «Здравый совет». – В общем, нас предупредили.

– И сюда они доберутся за неделю, – добавил «Доводы рассудка».

– Кстати, присмотритесь к координатам, – передала «Фортуна переменчива». – Обратите внимание, где центр.

– Ах вот оно что, – протянул «Здравый совет».

– Что? – не понял «Доводы рассудка».

– Это не координаты Эксцессии. Они указывают на точку чуть поодаль, там, где с нашим маленьким дроном случилось… что-то непонятное. «Яростная решимость» и еще несколько Хамских кораблей покинули Ярус одновременно с нашей флотилией; вполне возможно, что крейсер преследовал «Мир – залог изобилия», – сказал «Здравый совет». – И именно этот корабль Хамов вернулся на Ярус… через тридцать шесть дней после того, что здесь произошло.

– По-моему, он замешкался, – передала «Фортуна переменчива». – Согласно имеющимся у меня сведениям, легкий крейсер класса «Метеорит» способен развивать… А, вот в чем дело! У него двигатели засбоили. А по возвращении на Ярус он… гм… Ой, глядите!

Эксцессия активизировалась.

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.1344]:

всесистемник «Восторгом сладостным томим» → всесистемник «Без определенного места жительства», в творческом отпуске

Так вот, я все обдумал. И не собираюсь помогать вам заманить в ловушку «Без дела не беспокоить» или «Пристрелим их позже». Я сообщил о своих прежних опасениях и о том, что поделился ими с двумя другими кораблями, по той причине, что за время расследования затеи, первоначально принятой мною за опасный заговор, я пришел к выводу о необходимости раз и навсегда приструнить Хамов. Я по-прежнему не одобряю средств, избранных для этой цели, но к тому моменту, когда ваши планы прояснились, ситуация повернулась так, что разглашать их теперь опаснее, нежели позволять им развиваться своим чередом. Вопреки твоим заверениям я по-прежнему сомневаюсь, что корабль-предатель, одурачивший смотрителя Подачки, действовал в одиночку, а вы просто воспользовались подвернувшейся возможностью. Однако доказательств обратного у меня нет. Я дал слово и разглашать ничего не стану, но выдвигаю обязательное условие дальнейшего соблюдения нашей договоренности: ничего не предпринимайте в отношении как «Без дела не беспокоить», так и «Пристрелим их позже», не пытайтесь их преследовать или наказывать и, разумеется, не ставьте под угрозу меня самого. Вы наверняка сочтете меня либо параноиком, либо перестраховщиком, который систематически пытается заключить одно и то же соглашение с разными группами друзей или коллег, особенно с учетом вчерашних переделок. Я и сам подумываю в скором времени отправиться в Отпуск и сменить курс. В любом случае из группы я выхожу.

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.2182]:

всесистемник «Без определенного места жительства», в творческом отпуске → всесистемник «Восторгом сладостным томим»

Я понимаю, чем вызвано твое решение. Прошу тебя, поверь, у нас и в мыслях не было как-то навредить двум упомянутым тобой кораблям. Нами движет исключительно потребность устранить столь несчастливое стечение обстоятельств; мы не намерены преследовать инакомыслящих, выдвигать обвинения или устраивать травлю и чистки в наших рядах. Мы с глубоким удовлетворением принимаем твои заверения, что этим все и ограничивается. Какое счастье! Мне трудно подыскать слова для выражения нашей безграничной благодарности за все твои действия. Ты обладаешь безукоризненной честностью, моральной целостностью, подлинной объективностью и широтой взглядов – в общем, тем завидным набором исключительных качеств, которые в совокупности встречаются слишком редко. Ты нам всем пример. Умоляю, не покидай группу. Твой уход станет огромной потерей. Пожалуйста, пересмотри свое решение. Никто не отрицает, отпуск ты больше чем заслужил, однако, прошу тебя, сжалься над теми, кто просит тебя им поступиться ради нашего блага.

∞

Благодарю, но мое решение окончательно. Однако же если в будущем возникнет исключительная ситуация, то я рад буду поделиться советом и надеюсь на ваше своевременное приглашение.

∞

Ах, мой уважаемый товарищ, если ты действительно намерен нас покинуть, прошу тебя, помни о том, что твои мудрость и неподкупность всегда будут востребованы в нашей теплой компании и что мы всегда рады приветствовать тебя в наших рядах.

VI

Генар-Хофен очень много времени проводил в туалете. Ульвер Сейк в гневе была страшна, а сейчас она гневалась почти постоянно, с тех самых пор, как Генар-Хофен пришел в себя; а может, и до этого. Она гневалась на него с самого начала, даже когда он был без сознания, что, в сущности, было очень несправедливо.

Если он слишком долго спал или просто подремывал, она становилась еще несносней, поэтому Генар-Хофен надолго уединялся в туалете. Туалет девятиместного спасательного модуля представлял собой нечто вроде откидного щитка на петлях, прикрепленного к нише в дальней стене единственной каюты. Когда щиток опускали, полуцилиндрическое поле изолировало его от остального модуля; места хватало, чтобы привести в порядок одежду, посидеть или постоять с относительным удобством; обычно играла какая-нибудь приятная музыка, но Генар-Хофен ее отключал и, обдуваемый легким ароматизированным ветерком, ничем особенным не занимался, а просто блаженствовал в уединении.

Подумать только, он застрял в крошечном, но комфортабельном модуле с красивой и умной девушкой. Казалось бы, вот оно, счастье! Сбылись мечты, такое только в сказках бывает… Увы, на самом деле жизнь в модуле превратилась в кромешный ад. Генар-Хофен и прежде попадал в западню, но никогда еще не испытывал такой отчаянной безысходности, сопровождавшейся осознанием полного бессилия перед особой, которая ненавидела сам факт присутствия Генар-Хофена рядом с ней. Можно было свалить всю вину на автономник, который, в общем-то, путался под ногами, но как раз это Генар-Хофена вполне устраивало – кто знает, что бы с ним сделала Ульвер Сейк, не будь здесь дрона. Вдобавок Генар-Хофену автономник нравился, а сложись обстоятельства иначе, он бы и в девушку влюбился, отнесся бы к ней с должным восхищением и обожанием, так что, может быть, они стали бы друзьями… Однако сейчас она ему нравилась не больше, чем он ей, а он ей и вовсе не нравился.

Эх, сложись обстоятельства иначе… в каком-нибудь исключительно цивилизованном и культурном месте, на людях, в тусовке, среди всевозможных развлечений и забав, с неограниченным выбором мест и способов поближе узнать друг друга, а не в этом проклятом… тьфу ты, они же тут всего два дня торчат, а кажется, что месяц прошел… не в этом крохотном модуле посреди зоны боевых действий, не имея понятия, куда направиться и что делать, если все планы рухнули окончательно и бесповоротно. Хуже всего было то, что Генар-Хофен чувствовал себя пленником.

– А первая девушка откуда взялась? – спросил он. – Ну, та, что была у святилища Сублиматоров?

– Наверное, агент ОО, – мрачно ответила Ульвер Сейк и обратила пламенный взгляд к дрону.

С тех самых пор, как Генар-Хофен очнулся, люди мест не меняли и продолжали сидеть в тех же креслах, хотя пол каюты мог выгибаться и вспучиваться, сооружая разнообразные сиденья, ложа, столики и прочее. Но нет, люди сидели в тех же креслах и глядели на экран и звезды. Дрон Чурт Лайн невозмутимо покоился на полу, не обращая на пламенный взгляд ни малейшего внимания, – видимо, автономник был пожароустойчивым, а вдобавок ему почему-то прощалась некоммуникабельность.

Генар-Хофен откинулся в кресле. За прошедшие минуты звезды на экране ничуть не изменились. Модуль не то чтобы куда-то направлялся, а просто уходил от Яруса по одному из коридоров, которые служба транспортного контроля выделила для гражданских летательных средств, – тут не было ни боевых кораблей, ни предупреждающих или ограничительных знаков. Связаться с Ярусом Генар-Хофену не позволили, а вот с Ульвер и дроном, похоже, контактировал корабельный Разум; на экране появлялись сообщения, но Генар-Хофену их не показывали. Пару раз девушка и дрон умолкали и сидели неподвижно: видимо, подключались через нейрокружево и коммуникационную систему Разума.

В такие минуты теоретически было возможно перехватить управление модулем, но на практике попытка вряд ли увенчалась бы успехом; модуль располагал собственными полуразумными системами, а их Генар-Хофен не смог бы обойти или переубедить, даже если бы каким-то образом нейтрализовал дрона и девушку. Да и потом, куда лететь-то? На Ярус не вернуться, где «Серая зона» и «Спальный состав» – никому не известно. Может, ОО выручат? Так уж и быть, он согласен найтись.

Кроме того, когда ремни кресла расстегнули и Генар-Хофену разрешили встать, автономник пригрозил ему старомодной, жутковато поблескивающей ножеракетой, спрятанной в корпусе; левый мизинец Генар-Хофена что-то больно кольнуло, а дрон любезно пояснил, что в случае необходимости его эффектор способен причинить боль в тысячу раз сильнее. Генар-Хофен поспешно заверил автономник, что воином себя не считает и что врожденные боевые навыки у него полностью атрофировались за счет гиперразвитого чувства самосохранения.

Итак, пока дрон и девушка общались неизвестно с кем, Генар-Хофен наслаждался тишиной. А вот полученные вести, судя по всему, никому радости не доставляли. Девушка вообще ужасно расстроилась, сообразив, что ей солгали, а вдобавок еще и одурачили. Вероятно, от огорчения Ульвер Сейк и сболтнула то, чем бы в иной ситуации делиться не стала. Сейчас Генар-Хофен пытался увязать ее фразу про Особые Обстоятельства с уже известными ему сведениями.

Напряженная работа мысли привела к тому, что мигрень вернулась. Голова побаливала с тех самых пор, как он сверзился с экипажа на мостовую Ночного Города. Впрочем, он вообще смутно помнил, что именно там произошло.

– Но ты же сказала, что сама из ОО, – с искренним недоумением произнес он, понимая, что вопрос ее снова разозлит.

– Я сказала, – стиснув зубы, процедила она, – что думала, будто работаю на ОО. – Девушка отвела глаза, вздохнула и снова посмотрела на Генар-Хофена. – Может, так и есть. Может, так оно и было. А может, это какой-то другой отдел ОО или не ОО вовсе, а кто-то посторонний. Не знаю я! Понятно тебе?!

– А кто же тебя послал? – Генар-Хофен, скрестив руки на груди, оглядел пиджак из своекожи – единственную рубашку модуль забрал в чистку – и подумал, что костюм все еще прекрасно выглядит.

Девушка до сих пор не снимала скафандра, отделанного драгоценностями, – правда, она не пользовалась встроенными поглотителями, а посещала туалет – и час за часом теряла сходство с Даджейль Гэлиан; лицо ее становилось моложе, утонченнее и прекраснее. Наблюдать за трансформацией было очень любопытно, и, сложись обстоятельства иначе, Генар-Хофен с огромным удовольствием прощупал бы почву на предмет взаимного интереса, но проклятые обстоятельства… Короче, сейчас ему меньше всего хотелось, чтобы у нее сложилось впечатление, будто он с ней заигрывает.

– Я тебе говорила, кто меня послал, – ледяным тоном произнесла она. – Разум. С помощью… точнее, по сговору с Разумом моего мира, – с натянутой улыбкой добавила она и раздраженно вздохнула, пытаясь поджать в ниточку пухлые губы. – Мне даже боевой корабль выделили, – пожаловалась она звездам на экране. – Вот я и решила, что всё ОО организовали. – Она покосилась на молчаливого дрона, потом снова уставилась на Генар-Хофена. – А теперь выясняется, что мой корабль смылся, а нам лучше не привлекать к себе внимания. Потому что вся эта фигня на Ярусе, ну, когда мы тебя оттуда вытаскивали… – Она покачала головой. – По-моему, в этом ОО замешаны… не мне судить, конечно, но вот автономник тоже так думает. – Она кивнула на дрона и окинула Генар-Хофена презрительным взглядом. – Надо было тебя там оставить.

– Надо было, – согласно отозвался он.

На Ярус ее отправили с заданием любым способом отыскать Генар-Хофена. Она прибыла за несколько дней до его приезда, однако расспросы ни к чему не привели; пришлось устроить аферу с пондрозавром. Это имело бы смысл, не пошли ее ОО. Но ведь ОО сами искали его на Ярусе… Что же получается – они его у самих себя похитили? Вдобавок в ее распоряжении действительно был боевой корабль, а сведения о местопребывании Генар-Хофена она могла получить только от горстки доверенных Разумов ОО. Загадка.

– Ну и что от тебя дальше требуется? – осведомилась она. – Или вся твоя миссия заключается в жалкой попытке вернуть молодость, соблазняя всех женщин, похожих на твою бывшую пассию?

– Прости, но рассказывать об этом я не имею права, – с многозначительной улыбкой заявил он.

– Ну знаешь ли… – Она прищурила глаза. – Не исключено, что тебя придется вышвырнуть за борт.

Он с напускным изумлением откинулся на спинку кресла, чувствуя, как внутри шевельнулись холодные щупальца страха, и обиженно воскликнул:

– Ты же этого не сделаешь!

Она насупилась, поджала губы и, не сводя глаз со звезд, заявила:

– Нет, конечно. Но мне нравится об этом думать.

Они помолчали. Он слышал ее дыхание, но соблазнительные округлости скафандра не шевелились, сколько ни вглядывайся. Вдруг девушка глухо топнула по ковру инкрустированным сапожком:

– Что от тебя требуется? Зачем ты им нужен? Я же тебе о своем задании рассказала. Давай выкладывай!

– Прости, не могу, – вздохнул он.

Ее лицо налилось гневным румянцем.

«Ну вот, понеслись…» – подумал Генар-Хофен.

Тут автономник взвился к потолку, а по краям экрана заплясали сполохи.

– Привет всем, – прозвучал в модуле глубокий властный голос.

VII

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.4700]:

всесистемник «Восторгом сладостным томим» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

С прискорбием сообщаю, что мое отношение к так называемому заговору, связанному с Хамами и Эксцессией в окрестностях Эспери, претерпело определенные изменения. Я считаю, что имевшие место нарушения юрисдикции и рабочей этики возникли случайным образом, а не в результате злого умысла. Более того, я, как и прежде, убежден, что в данном случае разумнее не строго соблюдать обычные моральные ограничения, а всего лишь по возможности держаться в их рамках.

Неминуемо возникают ситуации, когда эти, если можно так выразиться, гражданские соображения необходимо преступить – именно на это и намекает само название секции Особых Обстоятельств – в угоду тем действиям, кои, будучи малоприятными и достойными сожаления, тем не менее вполне способны привести к стратегически желательным состояниям или последствиям, которые не вызовут возражений ни у кого из рационально мыслящих участников дискуссии.

Мое искреннее убеждение заключается в том, что ситуация с Хамами относится как раз к таким узкоспециальным и редким случаям и, следовательно, настоятельно требует применения мер, ныне реализуемых и проводимых группой Разумов, ранее заподозренных нами в грандиозном заговоре.

Я призываю тебя обсудить ситуацию с нашими коллегами из «Интересного времечка», которым, как я ныне полагаю, ты безосновательно отказал в доверии, и приложить усилия к достижению консенсуса, позволившего бы всем заинтересованным сторонам совместно работать во имя устраивающего их результата, чтобы устранить как это достойное сожаления и абсолютно бесполезное недопонимание, так и собственно инициированный Хамами конфликт.

Что до меня самого, то по завершении этого сигнала я на некоторое время отойду от дел. Я больше не смогу принимать корреспонденцию, и адресованные мне сообщения следует направлять в Совет Независимых Пенсионеров (отдел бывших представителей Культуры); они будут проверяться каждые сто дней или около того.

Желаю вам всего наилучшего и выражаю надежду, что мое решение поможет достичь согласия, на какое я всемерно рассчитываю.

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.6723]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Тьфу ты! ВСТ снова какую-то чушь несет (см. приложение). Может, его захватили? Потому что если он действительно так считает, то и вовсе беда.

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.883.6920]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

Ох, теперь нам обоим грозит реальная опасность. Я направляюсь на базу хомомданского флота в созвездии Жертвенник. Предлагаю и тебе также поискать убежища. Из предосторожности я разошлю достойным доверия Разумам шифрованные копии всех наших сигналов с изложением наших исследований и подозрений, упомянув, что они подлежат расшифровке только в случае моей гибели. Советую тебе сделать то же самое. Единственная альтернатива – предать все дело огласке, а я не уверен, что наши доказательства сочтут достаточно убедительными.

∞

Фу, противно пускаться в бега, скрываясь от наших собратьев-Разумов! Не нравится мне все это. Подамся-ка я на отличное солнечное орбиталище (диаглиф прилагается), а всю информацию касательно этого происшествия отправлю на хранение друзьям, Разумам-архивистам и надежным новостным службам (согласен, объявлять о наших подозрениях преждевременно, только за военными сводками их, скорее всего, и не заметят), а также отошлю «Спальному составу» – с ним я ежедневно пытаюсь связаться. Кто знает? Может, еще одна возможность представится, когда с Эксцессией все прояснится… если, конечно, прояснится. А то ведь и улики предъявлять будет некому.

Ну ладно; в любом случае наши поля чисты.

Желаю удачи.

VIII

Аватар Аморфия передвинул одну из своих катапульт на восьмиугольное поле перед осадной башней на стороне женщины; заскрипели огромные деревянные колеса, с визгом поворачиваясь на массивных тележных осях, затрещали перевязанные канатами планки и брусья. Из игрального куба резко пахнуло пиленым деревом.

В кресле, изукрашенном причудливой резьбой, Даджейль Гэлиан задумчиво наморщила лоб, рассеянно погладила раздутый живот и, поднеся руку к губам, прикусила ноготь. Ее новые покои на борту ЭКК «Желчный нрав» полностью соответствовали интерьеру башни, в которой Даджейль провела без малого сорок лет. По прозрачному куполу просторной круглой гостиной стекали дождевые струи, и шум дождя смешивался со звуковыми эффектами игрального куба. На экранах мелькали изображения обитателей воздушных сфер и подводных глубин, которых Даджейль изучала почти четыре десятилетия. Ее окружали личные вещи и памятные безделушки, перенесенные сюда из башни, некогда стоявшей на пустынном берегу. В большом камине потрескивали горящие поленья.

Поразмыслив, Даджейль взяла фигуру – кавалериста – и переместила ее по доске; затопотали копыта, едко запахло по́том. Кавалерист остановился перед обозом, охраняемым горсткой бойцов ополчения.

Аморфия, облаченный в черные одежды, замер на табурете по другую сторону игрального куба. Наконец аватар сделал ход. Невидимый.

Даджейль оглядела доску, пытаясь сообразить, куда направлены Невидимые ходы аватара, и недоуменно пожала плечами. Кавалерист без особых усилий расправлялся с бойцами ополчения: звенела сталь, звучали пронзительные крики, пахло кровью.

Аморфия сделал следующий Невидимый ход.

Через миг раздался низкий гулкий рокот. Осадная башня рухнула, провалившись внутрь восьмиугольного игрового поля; взметнулось весьма убедительное облачко пыли, загрохотали камни, да так, что пол гостиной задрожал. Послышались крики – ими, как правило, сопровождались все важные ходы. Запахло взрыхленной землей и каменной пылью.

Аморфия виновато посмотрел на Даджейль и пожал плечами:

– Саперы.

Она вздохнула и, изогнув бровь, принялась оценивать ситуацию. Уничтожение туры открывало путь в ее владения, что не сулило ничего хорошего.

– На мировую не согласен? – осведомилась она.

– Давай у корабля спросим? – предложил аватар.

– Как хочешь, – вздохнула Даджейль.

Аватар посмотрел на игральную доску, перевел взгляд на женщину:

– Он считает, что вероятность моей победы – семь восьмых.

Даджейль откинулась на спинку кресла.

– Что ж, сдаюсь. – Она подалась вперед, сняла с доски еще одну туру и внимательно посмотрела на нее.

Аватар с удовлетворенным видом отодвинулся от игрального куба и спросил:

– Тебе здесь нравится?

– Да, спасибо. – Она рассеянно повертела в руках туру и, помолчав, осведомилась: – А теперь ты можешь мне объяснить, что происходит?

– Мы стремительно направляемся в зону боевых действий, – произнес аватар странным, почти детским голосом и, подавшись вперед, внимательно посмотрел на Даджейль.

– В зону боевых действий? – переспросила она, покосившись на игральную доску.

– Война началась, – мрачно кивнул аватар.

– Какая война? Из-за чего? Где? С кем?

– Из-за так называемой Эксцессии. К ней-то мы и направляемся. Хамы воюют с Культурой, – сказал он и перешел к подробным разъяснениям.

Даджейль, наморщив лоб, разглядывала туру, а потом спросила:

– А что, Эксцессия действительно так важна?

Аватар, поразмыслив, выразительно пожал плечами:

– А какое это имеет значение?

– Она что, важней всего на свете? – недоуменно уточнила Даджейль.

Аморфия помотал головой:

– Есть вещи, значение которых оценить невозможно. – Он встал и потянулся. – Ты в любой момент вольна с нами распрощаться. Этот корабль полностью в твоем распоряжении.

– Я пока никуда не собираюсь, – ответила она, мельком взглянув на Аморфию. – А когда…

– Через пару дней, – сообщил он. – Если ничего не изменится.

Он поглядел на Даджейль, кивнул и беззвучно удалился.

Она, словно не заметив его ухода, опустила туру на восьмиугольное поле у дальнего края игровой доски, там, где море синей полосой окаймляло побережье и где несколькими ходами раньше с корабля Аморфии высадился небольшой отряд, занявший плацдарм на берегу, – осадную башню Даджейль никогда прежде здесь не устанавливала. Доска сопроводила ход пронзительными, жалобными криками птиц, кружащих над тяжелыми волнами гулкого прибоя. Из игрального куба пахнуло морем и водорослями, и Даджейль словно бы перенеслась туда, где над волнами с криками носились птицы, резкий ветер трепал ей волосы, а растущее дитя отягчало живот и резво, яростно брыкалось в утробе.

* * *

Она сидела на прибрежной гальке – спиной к башне, скрестив ноги: огромный алый щит солнца окунался в волнующееся темное море, накрывая багряным полотнищем заката горную гряду в нескольких километрах от берега. Даджейль, кутаясь в шаль, запустила пальцы в спутанные темные волосы, нащупала колтуны. Ничего страшного; вечером Бир их осторожно распутает, расчешет, пригладит.

Волны разбивались на галечном пляже и у подножия скал; отовсюду слышались долгие, протяжные вздохи, будто шумное дыхание огромного морского зверя; звук нарастал, становясь все раскатистей и глубже, и внезапно обрывался мгновением смутной тишины, а затем накатывала следующая волна и, гулко разбившись о берег, мерно плескала в сверкающих расщелинах скал, с долгим, протяжным стоном скользила по гальке и валунам, которые грохотали и звонко постукивали, сталкиваясь друг с другом.

Даджейль сидела там, где в море полого спускались скальные породы; на подводный выступ накатывали ласковые волны, а грохочущий океан обрушивал всю свою беспокойную мощь на прибрежную полосу метрах в пятидесяти отсюда, где пенилось рваное полукружье прибоя.

Она опустила руки на колени, ладонями вверх, подперла тяжелый живот и, смежив веки, глубоко вздохнула. Ноздри защекотал резкий запах озона и йода, соединяя ее с беспокойными солеными волнами, словно бы возвращая в первозданную океанскую среду, в неделимый сплав постоянства и переменчивости, напитывая ее мысли волнующимся спокойствием и многослойной ночетворной глубиной необъятной мировой колыбели.

Она вошла в состояние полутранса и с улыбкой погружалась в глубины сознания, в бесчисленные защитные слои влаги, окружавшие растущего в ней младенца – здорового, дремлющего, прекрасного.

Генетически усовершенствованное тело осторожно скорректировало плацентарный обмен, оберегая иммунные системы матери и ребенка от воздействия родственного, но сугубо индивидуального биохимического состава их организмов друг на друга и сдерживая безудержно эгоистичные порывы младенца, жадно поглощавшего ресурсы материнской крови, сахаров, белков, минеральных веществ и энергии.

Был велик соблазн вмешаться, подправить настройки, словно доказывая этим материнскую заботу и ответственность, но Даджейль изо всех сил противилась подобным желаниям и ограничивалась лишь обзорными проверками. Убедившись, что никаких проблем не наблюдается и что ни ей, ни эмбриону не грозит дисбаланс, она всецело полагалась на то, что мудрые системы ее организма сумеют удержать мозг от вмешательства в процесс.

Она переключила внимание в уникальный, специально разработанный режим восприятия, которым до нее не обладала ни одна из ветвей типичного для Культуры генеалогического древа, и осмотрела своего будущего ребенка, смоделировав его в собственном сознании на основании данных, предоставленных специализированными организмами, обитающими в околоплодной жидкости. Зародыш безмятежно покоился в сияющем розоватом шаре, свернувшись вокруг пуповины, будто пытался осознанно повлиять на кровоток или увеличить скорость поступления питательных веществ.

Как обычно, она невольно восхитилась странной красотой крупноголового плода, его невнятной бесформенной напряженностью; пересчитала крошечные пальчики, поглядела на плотно сомкнутые веки, улыбнулась при виде крошечного бутончика, знаменующего случайный выбор врожденного женского начала. Странное, неведомое дитя: наполовину она сама, наполовину – кто-то еще. Перед Вселенной вскоре предстанет новое сочетание вещества и информации, а Вселенная, в свой черед, предстанет перед ним, знаменуя слияние раздельных, сравнительно тождественных половинок великого, вечно повторяющегося и вечно изменяющегося порядка бытия.

Удостоверившись, что все идет своим чередом, она оставила дремлющее, пока еще бездумно растущее дитя и вернулась в реальный мир, на каменистый пляж, где пенистые волны с грохотом обрушивались на берег в вечном скрежете гальки и шорохе песка.

Она открыла глаза. Перед ней стояла Бир – в гидрокостюме, по колено в воде, стаскивая с головы маску. Тяжелые мокрые пряди золотистых волос рассыпались по плечам, лицо темнело на фоне багряного заката.

– Добрый вечер, – с улыбкой сказала Даджейль.

Бир кивнула, прошлепала по воде, села рядом, обняла ее за плечи и спросила:

– Вы как?

– Обе в полном порядке, – ответила Даджейль, касаясь ее руки. – А как там твои?

Смеясь, Бир высвободила из гидрокомбинезона ноги и пошевелила сморщенными от воды розовато-коричневыми пальцами:

– Ск’илип’к решил выбраться на сушу. Ему, видите ли, за предков стыдно – мол, сначала вышли из океана, а потом, испугавшись холодов, снова туда вернулись. Потребовал, чтобы ему экзоскелет для ходьбы соорудили. Остальные считают, что он чокнутый, но некоторые выразили желание полетать, представляешь? Я им оставила еще пару дисплеев и прокачала права доступа к архивам полета. Кстати, тебе подарок передали. Вот, держи… – Бир вытащила из бокового кармашка гидрокомбинезона крошечную статуэтку.

– Спасибо…

Даджейль положила фигурку на ладонь и осторожно коснулась пальцами, рассматривая ее в алом свете догорающего заката. Красивая статуэтка, вырезанная из какого-то мягкого камня, отражала человеческий облик сквозь призму восприятия обитателей подводного мира: ноги, сросшиеся в коленях, оканчиваются ластами, тело толще, плечи у́же, шея плотнее, удлиненный череп, безволосая голова. Однако в искаженном лице улавливалось несомненное сходство с Даджейль. Наверное, это работа Г’Истиг’тк’т: отточенность линий и лукавое выражение на лице фигурки весьма характерны для творчества старой ‘ктик.

– Как считаешь, похожа? – спросила Даджейль, показывая статуэтку Бир.

– Ну, ты и вправду стала толще.

– Эй! – Даджейль легонько шлепнула Бир по плечу, поглядела на ее лоно, потянулась погладить по животу. – У тебя вон тоже растет.

Бир улыбнулась – в отсветах заката на скулах россыпью веснушек пламенели капли воды – и отвела глаза, коснувшись руки Даджейль.

– Рано еще. – Бир встала, протянула руку Даджейль и взглянула на башню. – Ну что, пойдем? Или так весь вечер тут и просидишь в единении с прибоем? У нас же гости.

Даджейль вздохнула, но отвечать не стала и ухватилась за протянутую руку, внезапно почувствовав себя тяжелой, неповоротливой и… неподъемной. Спина заныла.

– Да, пойдем, – сказала Даджейль.

Они побрели к одинокой башне.

9

Неприемлемое поведение

I

Внезапно Эксцессия утратила связь с обеими областями Энергетической Решетки: то, как два тонких шпиля из скрученной ткани реальности втянулись в Решетку, несколько напоминало небрежное изображение взрыва торпеды в океане. По обоим слоям Решетки, будто по поверхности идеальной жидкости, пробежала легкая рябь, но волны тут же успокоились, разошлись, поглотились. Эксцессия, по-прежнему загадочная, свободно парила на ткани реальности.

На какое-то время три наблюдателя словно бы утратили дар связи.

– И это все? – наконец передал «Здравый совет».

– Похоже на то, – ответила «Фортуна переменчива».

Корабль одновременно испытал и ужас, и восторг, и разочарование: ужас – потому что находился в непосредственной близости от объекта, способного совершить невозможное; восхищение – оттого что довелось это невозможное увидеть и зарегистрировать (вот данные о скорости коллапса связей между реальностью и Решеткой, вот оценки кажущейся вязкости реакции Решетки на коллапс связей Эксцессии – все эти сведения положат начало новой, ранее неизвестной области науки); а разочарование – из-за смутного подозрения, что этой демонстрацией все и ограничится. Эксцессия продолжит пребывать в полном покое, совершенно ничего не делая. Томительная скука, мгновение слепящего ужаса – и снова все та же скука. С такой Эксцессией никакой войны не надо.

«Фортуна переменчива», даже не потрудившись обработать данные по эффекту коллапса связей с Решеткой, приступила к их ретрансляции другим кораблям. Главное – сигнал отсюда побыстрее послать, на всякий случай. А в это время корабельный Разум раздумывал о другом.

– Она отреагировала, – заявил ЭКК эленчийским кораблям.

– На Хамский сигнал? – спросил «Доводы рассудка». – Мне тоже так показалось.

– А вдруг «Мир – залог изобилия» обнаружил объект именно в таком состоянии? – передал «Здравый совет».

– Вполне возможно, – согласилась «Фортуна переменчива».

– В таком случае пора, – передал «Доводы рассудка». – Я высылаю автономник.

– Только дурак пойдет на прямой контакт с Эксцессией, когда она приняла именно ту конфигурацию, которая, скорее всего, и поглотила исчезнувший корабль!

– А сколько можно ничего не делать?! – заявил «Доводы рассудка». – Через пару дней сюда война докатится. Мы все формы коммуникации перепробовали, а ответа так и не получили. Пора действовать решительнее. Через две секунды я запускаю дрона. А вы не вмешивайтесь!

II

– Ну, мы собирались рожать одновременно, это ведь… ну не знаю, романтичнее, что ли… как-то симметричней. – Даджейль ласково коснулась руки Бир.

Друзья собрались в просторном круглом покое на верхнем уровне башни; Крэн, Айст и Тальи сидели, а Даджейль и Бир стояли у камина. Даджейль покосилась на подругу – не пожелает ли та продолжить рассказ? – но Бир лишь с усмешкой пригубила вино из бокала.

– Но потом сообразили, что это чересчур, – пояснила Даджейль. – Два новорожденных младенца на нас двоих… Нет, мы не управимся. Да и опыта у нас нет – в первый раз же рожаем…

– В первый и последний раз, – поморщившись, пробормотала Бир.

Все рассмеялись.

Даджейль примирительно сжала пальцы Бир и улыбнулась:

– Ну, поживем – увидим. Так что мы решили выдержать паузу между рождением Рен и рождением второго малыша. Мы даже имя ему пока не придумали. Как бы то ни было, – продолжила она, – у нас будет время прийти в себя, привыкнуть к уходу за ребенком, ну а потом Бир сам… сама разродится. – Она рассмеялась и обняла спутницу за плечи.

– Вот-вот, – хмыкнула Бир. – На твоем попрактикуемся, с моим будет легче управляться.

– Ах вот ты как! – Даджейль шутливо хлопнула ее по плечу, и Бир усмехнулась.

Отношения Бир и Даджейль именовали Обоюдностью. Подобные связи были обычны для тех, кто может по желанию менять пол; вот уже несколько тысячелетий такой способностью обладали практически все люди Культуры. Для превращения из женщины в мужчину или наоборот требовалось около года; этот безболезненный процесс инициировался простым усилием мысли, примерно так же, как Даджейль проверяла состояние зародыша. Человек погружался в транс и отыскивал в сознании свой настоящий образ, а затем мысленно придавал ему облик противоположного пола. После выхода человека из транса организм приступал к процессу конверсии, заставляя эндокринную систему посылать соответствующие вирусные и гормональные сигналы.

Спустя год женщина, способная к зачатию и деторождению, становилась полноценным мужчиной, способным к продолжению рода. В Культуре почти каждый человек раз в жизни сменял пол, хотя далеко не каждый, приняв женское обличье, решался забеременеть. Как правило, многие возвращались к своему первоначальному полу, хотя некоторые продолжали менять его всю жизнь; были и те, кто избирал андрогинную форму существования, считая ее наиболее приемлемой в силу своей уравновешенности.

Очевидно, что взаимоотношения, особенно длительного характера, между людьми в обществе, где средний срок жизни составлял как минимум триста пятьдесят лет, весьма отличались от тех, которые считались нормой на ранних этапах развития цивилизаций, положивших начало Культуре. Пожизненная моногамия, не будучи уникальным явлением, в Культуре встречалась крайне редко. Обычно – но опять же не всегда – партнеры оставались вместе на время, необходимое для воспитания ребенка. Среднестатистического ребенка связывали тесные узы с матерью; он знал своего отца – если, конечно, не появился на свет в результате клонирования материнских клеток, с примесью (или без) суррогатного генетического материала, произведенного матерью взамен отцовских генов, – но самые близкие отношения устанавливались внутри близкородственной семейной группы, между племянниками, дядями и тетями, обычно жившими в том же особняке или поместье.

Некоторые взаимоотношения все-таки выдерживали проверку временем; партнеры, чтобы подчеркнуть свою созависимость, часто синхронизировали смену пола, получая возможность играть то одну, то другую роль в половом акте. Пара производила на свет ребенка, а затем, когда женщина становилась мужчиной, а мужчина – женщиной, они зачинали другое дитя. Процессом можно было управлять по своему усмотрению, поскольку унаследованные генетические трансформации позволяли осуществлять прецизионный контроль репродуктивной системы.

В Культуре женщина могла забеременеть, а потом, до перемещения оплодотворенной яйцеклетки из яичников в матку, запустить процесс преобразования себя в мужчину. Оплодотворенная яйцеклетка переставала развиваться, но не поглощалась и не исторгалась организмом, а впадала в своего рода гибернацию – не делилась, а сохранялась в яичниках. При смене пола яичники преображались в тестикулы, но – благодаря сложным способам клеточной изоляции и терапии – оплодотворенная яйцеклетка сохраняла жизнеспособность и не изменялась до тех пор, пока орган, возникший из яичников, продуцировал сперму, необходимую для осеменения женщины, которая в период пребывания мужчиной произвела первоначальное оплодотворение. Затем мужчина, некогда бывший женщиной, снова менял пол. Если женщина, бывшая мужчиной, также задерживала развитие оплодотворенной яйцеклетки, то можно было синхронизировать дальнейшее развитие обоих эмбрионов и рождение детей.

Этот долгий и утомительный процесс многие считали самым прекрасным и совершенным способом выразить свою любовь к другому, однако некоторые полагали его вульгарным и даже отталкивающим.

Как ни странно, до встречи с Даджейль Генар-Хофен совершенно искренне придерживался последнего мнения. За двадцать лет до того, еще сопливым подростком, он твердо решил всю жизнь прожить мужчиной; в общем-то, он понимал, что смена пола полезна и чем-то даже привлекательна, но считал ее проявлением слабости.

Встреча с Даджейль заставила Бира пересмотреть свои убеждения.

Они познакомились на борту экспедиционного корабля Контакта «Новообращенный».

Даджейль отслужила в Контакте почти двадцать пять лет и контракт возобновлять не собиралась, а Генар-Хофен заключил с Контактом свой первый договор – на десятилетний срок, с возможным продлением. Он был юным повесой, она – недосягаемой взрослой женщиной. Завербовавшись в Контакт, Генар-Хофен намеревался соблазнить как можно больше женщин и претворял свои намерения в жизнь самозабвенно и с завидной целеустремленностью.

На «Новообращенном» Генар-Хофен рьяно приступил к привычному обольщению женской части экипажа… и обломался о Даджейль Гэлиан.

Дело было не в том, что она отказалась с ним переспать; к отказам (по самым разнообразным причинам) он привык и нисколько не обижался, а, наоборот, поддерживал с отказницами дружеские отношения даже дольше, чем с постельными партнершами. Однако же Даджейль без обиняков заявила, что находит его привлекательным, но в постель приглашать не станет, поскольку он ведет слишком беспутный образ жизни. Генар-Хофен, сочтя это объяснение маловразумительным, пожал плечами и продолжил развлекаться.

Они стали друзьями. Лучшими друзьями. Они превосходно поладили. Генар-Хофен полагал, разумеется, что их дружеские отношения постепенно приведут к сексу, но этого не происходило, хотя он не понимал почему и даже находил это противоестественным; по его мнению, секс с новой партнершей служил прекрасным завершением любой вечеринки, веселой пирушки или спортивных состязаний.

Даджейль утверждала, что подобное разнузданное поведение разрушает его личность. Он ее не понимал, считая, что в каком-то смысле его разрушает сама Даджейль. Он по-прежнему увивался за женщинами, но так часто искал встреч с ней – они ведь стали лучшими друзьями, а вдобавок он поклялся себе завоевать ее любой ценой, – что совсем забросил насыщенную программу обольщений, ухаживаний и заигрываний; на других женщин, заслуживавших или искавших его внимания, времени просто не оставалось.

Она говорила, что он разбрасывается – строго говоря, даже не разрушает себя, а попросту тормозит свое развитие, продолжая оставаться наивным, инфантильным подростком, для которого количество важнее качества; вдобавок неотвязное желание все собрать, пересчитать, перенумеровать, разложить по полочкам, классифицировать и каталогизировать свидетельствует о незрелости его характера. Его личность, его внутренняя сущность, полностью не раскроется до тех пор, пока он не избавится от навязчивого инфантилизма, выраженного в компульсивном стремлении к обладанию путем непосредственного проникновения в плоть.

Он настаивал, что ни от чего избавляться не желает: ему и так хорошо. И вообще, беспутный образ жизни ему нравится и он готов продолжать в том же духе до самой старости, хотя и сознает, что за отпущенные ему триста с лишним лет он, наверное, все-таки изменится. Когда-нибудь… Когда-нибудь он успеет и повзрослеть, и развить личность, и раскрыть свою внутреннюю сущность. Все устроится само собой, и насиловать себя незачем. А коль скоро процесс взросления предполагает пресыщение плотскими утехами, то, исходя из соображений высокой морали, Даджейль просто обязана ему в этом помочь как можно скорее, вот прямо сейчас…

Как обычно, его ухаживания она отвергла и заявила, что он так ничего и не понял. Проблема заключалась не в том, что он бездумно расходовал ограниченный запас сексуальной энергии, а в том, что его самовозобновляющийся комплекс поглощал потенциальные возможности дальнейшего личностного роста. Даджейль стала необходимой ему константой – или одной из констант, потому что появление других было неизбежно; она не питала иллюзий на этот счет. Тем не менее пока что именно она стала подводной скалой, о которую разбивался поток его турбулентной страсти; именно она была уроком, который ему необходимо затвердить.

Оба специализировались в одной области науки – экзобиологии. Слушая Даджейль, Генар-Хофен недоумевал, отчего между особями, принадлежащими к одному и тому же виду, возникает непонимание большее, чем между представителями совершенно чуждых форм жизни, и почему соплеменники в теории мыслят сходным, а на поверку – абсолютно непостижимым образом. Он изучал чужацкие виды, исследовал их, проникал (ха!) куда угодно – под кожу, под панцирь, в позвоночные столбы, хорды или мембраны – и так или иначе добивался понимания; он досконально постигал их образ мышления, их мировосприятие, их реакции на окружение и даже предугадывал их желания – и по праву гордился этим талантом.

По его мнению, именно разительное отличие исследователя от изучаемой им чуждой формы жизни помогало проникнуться ее образом мышления. Близость к себе подобным, к тем, кто на девяносто девять процентов схож с остальными, не позволяла отстраниться, рассмотреть проблему под иным углом; любая попытка контакта пробуксовывала, не создавала зацепок, не предоставляла возможности ни проникнуть, ни проникнуться. Разочарование следовало за разочарованием.

И тут появилась долгосрочная вакансия: пятилетние исследования на планете Телатурьер, населенной водными существами – ‘ктиками, как они себя называли, – которых Культура планировала продвинуть в развитии. Работу на планете, а не на борту корабля обычно предлагали сотрудникам Контакта, выразившим желание завершить свою карьеру; пост этот как нельзя лучше подходил Даджейль. Предполагалось, что на планете будет только она и, может быть, еще один ее коллега и все пять лет она проведет в окружении ‘ктиков. Разумеется, планету будут периодически посещать исследовательские экспедиции, но ненадолго; миссия заключалась в установлении тесных личных контактов с ‘ктиками и требовала полной отдачи. Даджейль предложила свою кандидатуру, и Контакт утвердил ее назначение.

Узнав, что Даджейль вскоре покинет корабль, ошарашенный Бир заявил, что она просто решила ему досадить. Она ответила, что он ведет себя смешно и нелепо, а вдобавок проявляет неимоверный эгоизм. Даджейль предстояло выполнить важную и весьма интересную задачу, к которой она была вполне готова; она налеталась по Галактике в свое удовольствие, но теперь настало время перемен, пора где-нибудь осесть на более продолжительный срок. Конечно же, она будет по нему скучать и надеется, что он по ней тоже – хотя и не так долго, как он себе представляет. Да и вообще, самое время сменить обстановку. Разумеется, ей жаль, что она больше не сможет играть роль константы в его жизни, но с этим ничего не поделаешь. Вдобавок от заманчивого предложения она отказываться не намерена.

Он запамятовал, когда и почему именно решил отправиться на Телатурьер вместе с Даджейль. Быть может, он все-таки осмыслил ее слова, а может, просто ощутил тягу к перемене мест, хотя провел в Контакте не так много времени.

Впрочем, на то, чтобы добиться этого, Генар-Хофен затратил куда больше усилий, чем на любое соблазнение или обольщение – возможно, включая и обольщение самой Даджейль. Для начала ее следовало убедить в разумности такого решения. Она сразу же заявила, что это глупо: он слишком молод и непрактичен. Ему не хватает опыта, он в Контакте без году неделя и никоим образом ее не впечатляет. Это неромантично, это неблагоразумно, ей это вовсе не лестно, да это просто идиотизм какой-то. А если каким-то чудом ему позволят составить ей компанию, то пусть даже не надеется, что сие великое самопожертвование обяжет ее с ним переспать.

И вообще, все это лишний раз подтверждает его глупость и самонадеянность.

III

Экспедиционный корабль Контакта «Серая зона» аватаров не любил и предпочитал общаться через дрона.

– Деточка…

– Не смей называть меня деточкой! Что за покровительственный тон?! – Ульвер Сейк гневно подбоченилась.

Она по-прежнему не снимала скафандра, инкрустированного драгоценностями, и даже не откидывала шлема, хотя подняла лицевой щиток. Путешественники стояли в ангаре ЭКК, среди разнообразных модулей, спутников и прочей аппаратуры. Судя по всему, сюда сгружали всякий хлам, и сейчас, с прибытием модуля СНК «Честный обмен мнениями», в ангаре стало еще теснее.

– Госпожа Сейк, – невозмутимо продолжал автономник, – я соизволил подобрать вас и вашего спутника, дрона Чурт Лайна, только потому, что, по сути, вы дрейфовали в зоне боевых действий. Если вы настаиваете…

– Да не дрейфовали мы! – замахала руками Ульвер. – Мы в модуле летели! У него двигатели есть!

– Есть, но очень медленные. Так что, по сути, вы дрейфовали. Именно это я и сказал.

Дрон – бескорпусная горка компонентов, зависшая в воздухе на высоте человеческого роста, – повернулся к Чурт Лайну:

– Дрон Чурт Лайн, приветствую вас на борту. Прошу вас, постарайтесь убедить вашу спутницу, госпожу Сейк…

– И не смей говорить так, будто меня здесь и вовсе нет! – завопила Ульвер и топнула ногой.

Палуба под Генар-Хофеном загудела.

Встреча с ЭКК доставила ему небывалую радость. Какая благодать! Наконец-то он избавлен и от тесноты проклятого модуля, и от невыносимой раздражительности Ульвер Сейк. И между прочим, «Серая зона» приветствовала его первым.

Уф, похоже, все устроилось. «Серая зона» доставит его на «Спальный состав», он выполнит свое поручение и – если война не перелопатит все сверху донизу – отправится куда-нибудь отдохнуть, пока дела не устаканятся. В то, что Хамы объявили войну Культуре, верилось с трудом, но если это действительно так, то, когда их поставят на место, Культуре понадобятся специалисты с опытом работы среди Хамов – для поддержания мирного сосуществования и дальнейшего оКультуривания. Жаль, конечно; Хамы ему нравились в нынешнем своем варианте. Но раз уж они и впрямь ополоумели настолько, что ринулись воевать с Культурой… наверное, стоило преподать им урок. Принудительное облагораживание Хамам не повредит.

Впрочем, им это вряд ли понравится, если учесть, что такое облагораживание будет проводиться методично, терпеливо и настойчиво, с непоколебимой самоуверенностью, присущей Культуре в тех случаях, когда все расчеты подтверждали справедливость ее действий. Вероятно, сами Хамы предпочли бы, чтобы их сначала стерли в порошок, а уж потом навязывали чужую волю. Как бы то ни было, Генар-Хофен полагал, что Хамы себя еще покажут.

Вот как Ульвер Сейк… Теперь она потребовала, чтобы ее с дроном немедленно возвратили в модуль и позволили лететь дальше, – весьма неожиданное заявление, если вспомнить, что, когда «Серая зона» вышла с ними на связь, Ульвер потребовала немедленно их спасти и перенести на борт. Никакого противоречия в своих требованиях она не усматривала.

– Это произвол! Пиратское нападение! – вопила она.

– Ульвер… – рассудительно начал дрон Чурт Лайн.

– Не смей его выгораживать!

– Я никого не выгораживаю, а…

– Нет, выгораживаешь!

Ссора продолжалась. Дрон перевел сенсоры с девушки на древнего автономника и обратно, потом чуть приподнялся в воздух и, повернувшись к Генар-Хофену, негромко сказал:

– Вы уж меня извините.

Генар-Хофен кивнул.

Дрон Чурт Лайн умолк на середине фразы и медленно опустился на пол ангара. Ульвер Сейк раздраженно поморщилась, метнулась к нему и, внезапно сообразив, что произошло, ткнула пальцем в корабельного дрона:

– Не…

Внезапно лицевой щиток ее шлема закрылся, питание скафандра отключилось, и девушка застыла как изваяние, только драгоценности переливались и поблескивали в освещении ангара. Из скафандра еле слышно доносились возмущенные крики.

– Госпожа Сейк, – произнес дрон, – я знаю, что вы меня слышите. Прошу прощения за вынужденную грубость, но, смею заметить, подобные перепалки весьма утомительны и контрпродуктивны. Я позволил себе небольшую демонстрацию, дабы вы осознали, что целиком и полностью находитесь в моей власти. Вы вольны либо смириться с этим и провести несколько дней в сравнительном комфорте, либо упорствовать, что приведет к насильственному заключению под стражу с последующим принудительным введением наркотических препаратов во избежание дальнейших необдуманных действий. Уверяю вас, что в любых иных, мирных условиях я бы с превеликим удовольствием вернул вас и вашего спутника в модуль, положась на волю судьбы. Покуда меня не призвали к непосредственному исполнению воинских обязанностей, у меня на борту вам будет намного безопаснее, чем в дрейфующем – или летящем – невооруженном и практически беззащитном модуле, который, уж поверьте, легче легкого принять за вражескую ракету или за вражеский летательный аппарат, особенно сейчас, когда многие по той или иной причине предпочитают разведку боем.

Инкрустированный драгоценностями скафандр вздрогнул и зашатался из стороны в сторону, – похоже, Ульвер билась о его стенки. Скафандр раскачивался так сильно, что едва не опрокинулся, но корабельный дрон придержал его синим полем манипулятора. Генар-Хофену стало очень любопытно, какое усилие воли потребовалось для того, чтобы не дать скафандру упасть.

– Если же меня призовут внести посильный вклад в общее дело, то я вас, разумеется, отпущу, – продолжал дрон. – А если этого не произойдет, то борт вы покинете только после того, как я выполню обещание, данное господину Генар-Хофену и представителям секции Особых Обстоятельств. Благодарю за внимание.

Чурт Лайн взвился в воздух и продолжил:

– …аз в жизни прекрати капризни… – Он осекся и завертелся из стороны в сторону, явно пребывая в полнейшем замешательстве.

Лицевой щиток шлема поднялся. Побледневшая Ульвер сжала губы, с минуту помолчала и изрекла:

– Ты, корабль, редкостный грубиян. Так что на гостеприимство Фаговой Скалы больше не рассчитывай.

– Если такова цена твоего согласия с моими вполне разумными требованиями, деточка, то, считай, договорились.

– И подыщи мне нормальную жилую секцию, – продолжила она, тыча большим пальцем в Генар-Хофена. – От этого типа всю дорогу тестостероном несет.

IV

Он ее уломал. Путь до Телатурьер занял полгода; и почти все это время Генар-Хофен уговаривал Даджейль. Лишь за месяц до прибытия на место назначения она, не зная, как от него отделаться, позволила ему обратиться к Контакту за разрешением ее сопровождать, хотя прекрасно понимала, что его просьбу вряд ли удовлетворят.

С характерным для него упорством и целеустремленностью Генар-Хофен изучил все, что было известно о Телатурьере и ‘ктиках; пересмотрел свои экзобиологические изыскания и сделал упор на аспекты, способствующие назначению на этот пост. Он доказывал, что годен для работы в отдаленной, безлюдной глуши как раз потому, что уже нагулялся вволю и что сейчас самое время сбавить темп, перевести дух, успокоиться. Ситуация идеальна для него, а он для нее.

Он взялся за работу. Он побеседовал с «Новообращенным» и с другими кораблями Контакта, с дронами, которые специализировались на человеческой психооценке, и членами отборочной комиссии. Это помогло. Единодушной поддержки он не встретил – мнения разделились поровну, причем «Новообращенный» его кандидатуру не поддержал, – но несколько укрепил свои позиции.

В итоге голоса так и поделились поровну, и решающим должно было стать мнение всесистемника «Спокойная уверенность», родного корабля «Новообращенного». К тому моменту они уже вернулись на «Спокойную уверенность», которая направлялась к Телатурьеру. Аватар «Спокойной уверенности», который выглядел как высокий, импозантный мужчина, долго расспрашивал Генар-Хофена о его желании присоединиться к Даджейль на Телатурьере, после чего сообщил, что ему предстоит еще одно собеседование.

Генар-Хофен был счастлив вернуться на корабль с сотней миллионов женщин на борту; разумеется, за две оставшиеся недели он не мог всецело посвятить себя задаче уложить в постель как можно больше подруг, но сделал все, что было в его силах. А одним прекрасным утром выяснилось, что стройная блондинка, с которой он провел ночь, была еще одним аватаром корабля. Генар-Хофен весьма примечательно отреагировал на это известие.

Он был вне себя от ярости. Он бушевал и буйствовал. Блондинка, очаровательно растрепанная после бурной ночи, невозмутимо сидела посреди кровати, обратив к нему невинный взор.

Его не предупредили, что она – аватар!

Она напомнила, что он ее об этом и не спрашивал, а человеком она не притворялась. Встретившись с ним, она сразу хотела объяснить, что пришла провести собеседование, но он, по своему обыкновению, решил, что красавица-блондинка жаждет с ним переспать.

Но это все равно обман!

Аватар пожала плечами, поднялась и стала одеваться.

Между тем Генар-Хофен отчаянно пытался вспомнить, что говорил ей вечером и ночью; выпито было немало, и он помнил только, что упоминал и Даджейль, и Телатурьер, но вот что именно… Он был ошеломлен двуличностью корабля. Его подставили! Это нечестно! Нет, кораблям верить нельзя. Ох… он нес какой-то вздор про Даджейль и про планету ‘ктиков – не потому, что хотел произвести впечатление на блондинку, а потому, что спьяну расслабился и распустил язык. Какой ужас! Наверняка «Новообращенный» подговорил свой всесистемник, и тот блондинку подослал. Сволочи!

Аватар, стоя на пороге каюты, добавила, что вчера он был весьма словоохотлив и откровенен насчет своей прошлой жизни и телатурьерской должности и что корабль серьезно подумывает о том, чтобы поддержать его просьбу. Она лукаво подмигнула Генар-Хофену и удалилась.

Надо же… Накатила мимолетная паника, а потом – ошеломляющее торжество. Победа! Подумать только, он своего добился.

V

«Время убивать» удалялся от Подачки на скорости, близкой к максимально допустимой; дальнейшее увеличение скорости приведет к деградации двигателей. Примерно на полпути от Подачки к Эксцессии корабль отключил двигатели и позволил себе сбавить темп до скорости света, умышленно избегая привычного резкого торможения с заносом. Вместо этого он аккуратно раскинул по ткани реального пространства огромное поле размером в несколько световых секунд, после чего медленно затормозил до состояния абсолютного покоя во всех трех измерениях нормального пространства, так чтобы единственное его перемещение теперь было сопряжено с естественным расширением Вселенной, медленным удалением ее от предполагаемого центра всех трехмерных вещей. Лишь после этого он послал сигнал.

[узкий луч, M32, передано в 4.28.885.1008]:

СНК «Время убивать» → всесистемник «Стальной отблеск»

По моим сведениям, тебе поручено командование боевыми действиями в этом регионе. Примешь мой умослепок?

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.885.1065]:

всесистемник «Стальной отблеск» → СНК «Время убивать»

Я признателен за доверие, но принять умослепок не могу. У нас на тебя другие планы. Позволь узнать, что привело тебя на Подачку?

∞

Это личное. Я по-прежнему уверен, что на Подачке действовал какой-то бывший корабль Культуры, а отправился я туда, потому что мне было по дороге. Бывший корабль Культуры замыслил меня уничтожить. Это нельзя оставлять безнаказанным. На кону честь. Моя честь. Я буду жить снова. Прошу тебя, прими мой умослепок.

∞

Не могу. Я ценю твои решимость и рвение, но наши ресурсы ограниченны, и разбрасываться ими мы не вправе. Иногда, как ни прискорбно, личной гордостью приходится поступаться ради военного прагматизма.

∞

Понял. Что ж, предложи мне план действий. Желательно такой, чтобы сохранялась вероятность встречи с кораблем-предателем, действовавшим на Подачке.

∞

Несомненно (курс см. в диаглифе). Подтверди получение и просигналь, когда достигнешь первой обозначенной позиции.

∞

(получение подтверждено).

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.885.1122]:

СНК «Время убивать» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Обращаюсь к тебе после предыдущего обмена сигналами (прилагается). Прошу тебя, прими мой умослепок.

∞

[узкий луч, M32, передано в 4.28.885.1309]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → СНК «Время убивать»

Дорогой друг, а есть ли в этом нужда?

∞

Нужды нет ни в чем. Но кое-что желательно. Я этого желаю. Примешь мой умослепок?

∞

Если я откажусь, тебя это остановит?

∞

Возможно. И почти наверняка задержит.

∞

Ох, любишь ты жизнь другим усложнять.

∞

Я – боевой корабль. Это не моя функция. Примешь мой умослепок?

∞

Вот поэтому боевым кораблям и нужны человеческие экипажи – чтобы не геройствовали сверх меры.

∞

Хватит меня отговаривать. Если не согласишься, я отправлю умослепок по лучу в твоем направлении. Итак, примешь мой умослепок?

∞

Приму. Но скрепя сердце…

Корабль переслал копию того, что в более ранние эпохи нарекли бы его душой, а затем со странным облегчением, охваченный невероятным чувством свободы, завершил приготовления к бою. Он испытывал и еще одно странное чувство – смесь гордости и смиренного единения с доблестными воинами всех народов и времен, с теми, кто, отправляясь на войну, расставался с привычной жизнью, с любимыми, друзьями и родными и, полагаясь лишь на себя и на волю воображаемых богов, готовился принять смертный бой.

Некогда он презирал таких дикарей за нецивилизованность, а теперь на миг устыдился. Он понимал, что они неповинны в своем низменном образе жизни, но не мог избавиться от характерного для его собратьев патрицианского презрения к этим неразвитым созданиям. Ныне же он постиг родство, проходящее через эпохи, расы и цивилизации и одновременно – через колоссальный разрыв между смятенным и блеклым самоощущением животного мозга и неизмеримо сложным, утонченным и интегрированным сознанием, которое Родоначальные Виды именовали, в своем курьезном тщеславии, Искусственным Интеллектом (или любым другим, как и следовало ожидать, неосознанно снисходительным термином).

Лишь сейчас его осенило, какая истина скрыта в идее очищения перед самопожертвованием. Переданный им умослепок – его новая личность, которая очнется в матрице нового боевого корабля, – скорее всего, никогда не испытает подобного откровения. Он хотел было обновить ранее посланную копию, но передумал; время поджимало, а кроме того, подобный поступок выглядел неподобающим – нельзя искусственно насаждать в Разум, которому смерть не грозит, странные спокойствие и уверенность, воцарившиеся в Разуме, готовом к смерти. Это неуместно, это все испортит. Нет, это переживание останется его личным достоянием, священной реликвией его чистой души.

Боевой корабль проанализировал состояние внутренних систем. Все готово; медлить больше нельзя. Он совершил разворот, медленно разогнал двигатели, скользнул в пустоту, усеяв при этом ткань реальности гиперпространственными минами и автономными снарядами. Если повезет, они выведут из строя пару кораблей и замедлят продвижение остальных. Он стал увеличивать скорость, пока не получил предупреждение о возможной деградации двигателей – через сто двадцать восемь часов. Через шестьдесят четыре. Через тридцать два. Тогда он перестал наращивать темп. Ускоряясь дальше, он рисковал бы немедленным и катастрофическим отказом двигателей.

Сквозь сумрак необозримых расстояний, которые обычный свет преодолевал десятилетиями, корабль мчался, наслаждаясь торжествующей жертвенной быстротой и лучась воинственной добродетелью.

На него, подобно рою стремительных комет, надвигался вражеский флот. Девяносто шесть кораблей в круговой формации заняли область диаметром тридцать световых лет в трехмерном пространстве, наполовину погрузившись в ткань реальности. А за ними смутно виднелась еще одна волна – то же количество кораблей, – охватившая вдвое больший объем пространства.

В арсеналах Подачки хранилось триста восемьдесят четыре корабля. Если волны идентичны по численности, значит их всего четыре. Какая позиция самая выгодная для командного судна?

Примерно в центре третьей волны, но не точно там.

А если командующий решит переменить местоположение? Если он переместится в авангард первой волны, куда-нибудь во вторую, в арьергард или вообще отделится от эскадры и полетит независимо от ее основных волн?

Остается только гадать…

СНК кружил в четырехмерном инфрапространстве, ощупывая сенсорами его ткань и готовя к бою орудия. Колоссальная скорость приближала его к эскадре врагов быстрее, чем в самой дерзкой симуляции. Он закладывал над ними виражи, но его по-прежнему не замечали. Разум корабля содрогнулся, пронзенный импульсом чистого наслаждения. Какое блаженство! Да, он вот-вот погибнет, но это будет доблестная, славная смерть, а его репутацию унаследует новорожденный корабль вместе с личностью и памятью, перенесенными в виде умослепка на борт «Пристрелим их позже».

Корабль спикировал на третью волну наступающих кораблей, как хищная птица на стаю перелетных птах.

VI

С каменного парапета на вершине башни Бир глядела на океанский простор, где неугомонные волны дробили серебристыми черточками две лунные дорожки. За ее спиной темнел хрустальный купол башни. Бир ушла спать одновременно с Даджейль, которая в последнее время быстро уставала. Они извинились перед гостями и предоставили тех своим делам. Крэн, Айст и Тальи прибыли со всесистемника «Неприемлемое поведение», еще одного дочернего корабля «Спокойной уверенности». С этой троицей Даджейль дружила уже лет двадцать, а четыре года назад, на борту «Спокойной уверенности», познакомила с ними Бира.

«Неприемлемое поведение» странствовало по этой области космоса, и друзья уговорили корабль дать им возможность навестить приятельницу.

Задумчивые луны заливали сияющим краденым светом порывистый танец волн. Секретировав себе диффузии, Бир тоже задумалась; дорожки лунного света клином сходились к наблюдателю, будто поощряя его эгоцентризм, чрезмерно романтические представления о своей центральной роли в мироздании и иллюзию главенства личности. Ей вспомнилось, как она впервые поднялась на башню и размышляла о том же; тогда прошло совсем немного времени после их с Даджейль прибытия на Телатурьер, и Бир еще была мужчиной.

В ту ночь Бир и Даджейль впервые – наконец-то! – стали близки. Поздней ночью, когда Даджейль уснула, он поднялся наверх и стал смотреть на океан. Безбрежная водная гладь была спокойна, а сияющие лунные дорожки (возникшие с появлением лун, которые взошли сами по себе, а не специально для него) чуть подрагивали на ленивых, сонных волнах.

Тогда его терзали сомнения; он боялся, что совершил ужасную ошибку. Часть сознания утверждала, что да, совершил, а другая взывала к высокой моральной ответственности взрослого человека и настаивала, что он принял мудрое решение, что он наконец-то повзрослел. В ту ночь он пришел к выводу, что даже если и совершил ошибку, то уже ничего не поделаешь; со своим решением следует примириться, сжиться с его последствиями; сохранить гордость можно, лишь полностью отрешившись от нее на время пребывания на Телатурьере. Он все вытерпит, все покорно снесет, пожертвует собой и своими интересами ради интересов Даджейль. А наградой ему станет ее счастье и, впервые в жизни, осознание того, что он способен доставлять удовольствие иными способами, нежели совокупление.

Несколько месяцев спустя Даджейль сказала, что хочет завести ребенка, а позднее, когда они все еще обдумывали эту тему, предложила скрепить их отношения Обоюдностью – ведь им хватало и времени, и приверженности друг другу. Бир неожиданно для себя согласился и бурно выражал свой восторг, словно старался приглушить терзающие его сомнения.

– Бир? – послышался негромкий голос у выхода на крышу.

Она обернулась:

– Что?

– Привет. Не спится?

Айст, в темной пижаме, шлепая босыми ногами по камням, подошла к парапету.

– Нет, – сказала Бир; она во сне особо не нуждалась и много времени проводила одна, пока Даджейль спала, погружалась в транс или обустраивала детскую.

– Вот и мне тоже. – Айст, скрестив руки на груди, перегнулась через парапет и медленно сплюнула; капелька слюны сверкнула в лунном свете и упала куда-то на темную стену нижнего этажа башни. Айст выпрямилась, отвела со лба каштановую прядь, вгляделась в лицо Бир и, чуть поморщившись, покачала головой. – Даже не верится, что тебе пришло в голову и пол сменить, и ребенка завести.

– Вот и мне тоже. – Бир, облокотившись на парапет, смотрела на океан. – Не верится.

Айст встала рядом:

– Но с тобой все в порядке? В смысле, ты счастлива?

Бир покосилась на нее:

– А что, не видно?

– Даджейль тебя очень любит, – помолчав, сказала Айст. – Я ее двадцать лет знаю. Кстати, она тоже очень изменилась; вы обе изменились. Она всегда держалась независимо, не хотела ни долговременного партнера, ни детей… Но теперь она стала старше. Вы изменили друг друга. Это… это так необычно. И ужасно впечатляет. Ну ты понимаешь…

– Разумеется.

Они помолчали.

– А когда ты рожать собираешься? – спросила Айст. – Через какое-то время после рождения… как ее, Рен?

– Да, Рен. Не знаю. Посмотрим, – с коротким смешком ответила Бир. – Подождем. А как Рен подрастет, будет помогать нам заботиться о малыше.

Айст тоже коротко хохотнула, снова оперлась о парапет и подтянулась, оторвав ноги от брусчатки.

– И как вы здесь, в глуши? Вас гости часто навещают?

– Нет, – помотала головой Бри. – Вы – третьи за четыре года.

– Тебе, наверное, одиноко. Нет, конечно, вы же вдвоем, но…

– ‘Ктики очень славные, – сказала Бир. – Они как люди, каждый со своей индивидуальностью. Я уже с тысячами повстречалась. Их тут около двадцати или тридцати миллионов, знакомиться есть с кем.

– А ты с ними в близкий контакт вступать не пробовала? – хихикнула Айст.

Бир покосилась на нее:

– Нет, не пробовала. Это вряд ли возможно.

– Эх, каким ты раньше славным бойцом была, – вздохнула Айст. – Помню, как мы с тобой на «Спокойной уверенности» первый раз повстречались. Такой целеустремленности я в жизни не встречала… – Она рассмеялась. – Во всем! Ты была необорима, как стихия какая-то, землетрясение или, там, цунами…

– Это стихийные бедствия, – уточнила Бир с притворной холодностью.

– Вот именно! – рассмеялась Айст и лукаво взглянула на Бир. – Будь у нас тогда больше времени, мне бы тоже кое-что перепало.

– Возможно, – устало сказала Бир.

– И все могло сложиться иначе, – добавила Айст.

– А могло и не сложиться, – кивнула Бир.

– Вот только не говори это таким радостным голосом, – отозвалась Айст. – Между прочим, я бы с удовольствием…

Она снова перегнулась через парапет и аккуратно сплюнула, направляя плевок наружу с большей прицельностью, чем в прошлый раз. Капелька слюны упала на гравийную тропку у подножья башни. Айст удовлетворенно хмыкнула, утерла подбородок, обернулась и с улыбкой посмотрела на Бир.

– Так нечестно, – сказала Айст. – Тебе любое обличье идет.

Она медленно коснулась щеки Бир. Бир поглядела в большие темные глаза Айст.

Одна из лун скрылась за рваным краем облаков; легкий порыв ветра принес запах дождя.

«Ради подруги проверку устраивает», – подумала Бир.

Длинные пальцы Айст трепетали на щеке.

«Проверяет… хотя сама и побаивается…»

Бир осторожно сжала пальцы Айст.

Айст приняла это за приглашение к поцелую.

– Айст… – немного погодя сказала Бир и попыталась отстраниться.

– Ну, это ведь ничего не значит, – прошептала Айст. – Обычные желания плоти…

Чуть позже Бир спросила:

– И зачем нам это?

– Да просто так, – выдохнула Айст.

Бир подумала о тех, кто спал в мглистой тиши за каменными стенами башни.

«Я очень изменилась, – подумала она. – Нет, в общем-то, не очень».

VII

Ульвер Сейк разгуливала по жилому отсеку «Серой зоны». По крайней мере, на ЭКК места для прогулок было больше; разумеется, в сравнении с особняком на Фаге здесь было тесно, однако после клаустрофобической скученности «Честного обмена мнениями» жилой отсек был весьма просторным (на Ярусе она пробыла совсем недолго, да и прогуливаться там было некогда, все время ушло на спешные приготовления, так что Ярус можно в сравнение не принимать. А вот девятиместный модуль – бррр!)

Впрочем, на борту «Серой зоны» нашлось много интересного, что несколько сгладило общее впечатление от удручающей экспедиции; в жилом отсеке вместимостью триста человек Ульвер, Чурт Лайну и Генар-Хофену места хватало с избытком. Сам корабль больше напоминал музей пыток, смерти и геноцида; весь он, от носа до кормы, был полон жутких предметов, собранных на сотнях разных миров, – наглядных свидетельствах стремления к узаконенной жестокости, столь характерного для подавляющего большинства форм разумной жизни. На «Серой зоне» были собраны всевозможные пыточные устройства, описания средств массового уничтожения и документальные подтверждения их применения – будь то иглы, загоняемые под ногти, или пальцедробилки, лагеря смерти или черные дыры, пожирающие планеты.

В коридорах корабля теснилось разнообразное оружие: предметы побольше стояли на полу, вещи помельче располагались на тумбах и столиках, какие-то устройства занимали целые каюты, секции и даже отсеки, а самые громоздкие присутствовали в виде масштабных моделей. Здесь были представлены тысячи экспонатов, несущих смерть: дубины и копья, кинжалы и мечи, удавки и катапульты, луки и арбалеты, пороховые ружья и гранаты, мины и канистры с отравляющими газами, бомбы и шприцы, минометы и гаубицы, ракетные установки и атомные пушки, лазеры и полевые проекторы, плазмометы и микроволновые излучатели, эффекторы и громовержки, ножеракеты и электромагнитные пушки, давилки и гравицапы, мононитевые варперы и блиноделки, излучатели антивещества и импульсные дестабилизаторы Решетки, поляризаторы ЭНТ-потока и порталы-ловушки, распылители заряженной антиматерии и прочие изобретения, созданные или приспособленные для наибольших разрушений.

Пыточные застенки, трюмы и клетки для перевозки рабов, тюремные казематы и камеры смерти концлагерей размещались в каютах, коридорах и прочих свободных помещениях (в частности, в корабельном бассейне – впрочем, его восстановили после того, как Ульвер пожаловалась, что привыкла начинать день с освежающего заплыва). Все эти интерьеры несколько напоминали знаменитые диорамы «Спального состава», с той лишь разницей, что в экспозициях «Серой зоны» не использовались фигуры (что не могло не радовать, принимая во внимание жутковатую тематику).

Ульвер, давно мечтавшая своими глазами увидеть диорамы «Спальника», потребовала, чтобы ее с Чурт Лайном отправили на всесистемник вместе с Генар-Хофеном, но ей объяснили, что на борту «Серой зоны» они останутся до тех пор, пока ЭКК не найдет безопасного места для их высадки. Больше всего раздражало то, что «Серая зона» будет находиться в непосредственной близости от «Спального состава», в полевой оболочке всесистемника… Вот досада… Как в той поговорке – близок локоть, да не укусишь. И прославленные диорамы даже издалека не увидать. Что ж, придется ограничиться жуткими коллекциями «Серой зоны».

Поначалу Ульвер решила, что экспозиции выглядели бы эффектнее, если бы в них разместили фигуры жертв и палачей, а не только устройства и оборудование – дыбу, железную деву, раскаленные клейма, кандалы, пыточные кресла и ложа, ведра с водой и кислотой, электропровода, какие-то зазубренные инструменты… Чтобы увидеть, как все происходит, следовало встать перед экраном.

Ульвер ожидала увидеть нечто устрашающее, но в то же время прикольное – можно будет тщательно изучить экспонаты и ознакомиться с ними в действии. Выяснилось, что смотреть на экран, в общем-то, не рекомендуется – спустя несколько секунд она чуть завтрак не выблевала, хотя людей там не пытали. Все это можно было как-то стерпеть, осознать, осмыслить случившееся зло, проникнуться ужасом и отвращением, но в конце-то концов – ты здесь, с тобой этого не случилось и не случится, именно такую вот мерзость и призваны прекращать и предотвращать ОО, Контакт и Культура, та самая цивилизация, в которой ты родилась, и ты – цивилизованный человек… в общем, как-то можно было это пережить. Ну типа того. Главное – на экран не смотреть…

Однако же стоило коснуться железной штуковины, предназначенной для того, чтобы дробить и крошить кости пальцев – таких же, как твои, или поглядеть на бечевку с узелками, которую обвязывали вокруг черепа и стягивали так, чтобы узелки медленно выдавливали жертве глаза – такие же, как твои, и… и… ну да, все это реально впечатляло. Пробирало до самых печенок. Ульвер еще долго потом дрожала, как от озноба, даже зубы невольно стучали.

Интересно, многим ли довелось ознакомиться с этой кошмарной экспозицией? Ульвер спросила об этом корабль, но получила уклончивый ответ. Судя по всему, корабль регулярно предлагал свои услуги в качестве странствующего музея пыток и ужасов, но желающих не находилось.

Под конец прогулки по кораблю Ульвер наткнулась на странный экспонат: в неглубокой чаше лежал комок тончайших нитей, отливавших голубизной. Он неуловимо напоминал сетку сачка для рыбной ловли, но подцепить его не удавалось – он оказался текучим, как масло, и выскальзывал из рук, а в мелкие ячейки даже кончик мизинца было не просунуть. В конце концов пришлось наклонить миску и выплеснуть невесомый голубой комок на ладонь. В нем было что-то смутно знакомое, но ничего конкретного в голову не приходило. Ульвер по нейросети обратилась к кораблю за разъяснением.

– Это нейронное кружево, – сообщил корабль. – Более действенного метода пытки таких существ, как вы, пока не изобрели.

Ульвер, нервно сглотнув, передернулась и чуть не выронила сеть.

– Правда? – переспросила она с напускной веселостью. – Ха. Вот уж ни за что бы не догадалась.

– О таком применении предпочитают не упоминать.

– Да уж, – вздохнула она, бережно опуская текучий комок в чашу.

Возвращаться пришлось тем же путем, мимо пыточных камер и оружейных экспозиций, поэтому Ульвер решила справиться, опять же по кружеву, о ходе военных действий – надо же хоть как-то отвлечься от всех этих пыточных мерзостей.

Хамы объявляют войну Культуре

(Основные события; хронология и релевантность.

(Рубежи и зоны военных действий.

(Подробные сводки и репортажи с места событий.

(Крупнейший конфликт после Идиранской войны?

(Связь с Эксцессией в окрестностях Эспери.

(Хамы – не пора ли преподать им урок?

(Война глазами варваров: интерактивный исторический обзор.

Вторжение в арсенал на Подачке; Хамы захватили сотни кораблей

(Как это допустили?

(Сознательный риск или проявление слабости?

(Круглый стол: мнения политических обозревателей

(Психология боевых кораблей.

Мобилизация кораблей из других хранилищ

(Ранее объявленная частичная мобилизация: причины и поводы

(Технические материалы: масса интересных сведений для любителей оружия.

Мирные инициативы

(Культура готова к переговорам, а Хамы – к войне.

(У посланников Галактического Совета много работы.

(Бюро добрых услуг. Развенчиваем смехотворные заблуждения и предрассудки.

Жертвы войны: утраченные корабли и орбиталища

(Хамы завладели пятью орбиталищами и одиннадцатью круизными кораблями.

(Легко смеяться над чужим горем. Группа риска.

(Ярус: неадекватная реакция.

Порезвимся втихаря

(Примитивы пользуются случаем.

Для дома, для семьи

(Сделай сам: полезные советы по сборке симуляторов военных игр.

(Мыслим позитивно: новые технологии, вдохновенные произведения искусства, героические подвиги, крутой секс… военные приколы! [только для неизлечимых оптимистов и любителей разговоров на неприятные темы].

Прочие новости

(Конглоанские блиттерингейцы запускают аэросферу Абуэреффе. Репортаж с места события.

(Вспышка новой звезды в Итрилло испепелила три четверти системы.

(Полевые звездолайнеры снова курсируют через Алейсинерих.

(Участники Чердилидского пакта недоумевают после Сублимации фенг-гхротасситов.

(Иморчи плетутся в хвосте: компромат и коррупция.

(Спорт.

(Искусство.

Каталог диаглифов

Каталог экстренных выпусков

Алфавитный указатель

На ходу Ульвер сканировала сводку новостей, выведенную нейрокружевом в поле зрения левого глаза; половина мозга отвечала за ходьбу, половина – за чтение текста на виртуальном экране. Об Ульвер Сейк ни слова. Она не знала, радоваться или огорчаться. А ну-ка:

(Ярус: неадекватная реакция.

Нет, тут ничего особенного, репортажи о том, как с орбиталища вышвырнули всех Хамов и граждан Культуры. Имена не приведены.

Алфавитный указатель Ф… Фаговая Скала.

(Война, опять война; был ли тайный арсенал на ФС?

(Переоценка ценностей. Заскучав на Ярусе, ФС ударилась в бега. Куда бежим?

(Кубок Ледорубов достался Коодре.

(В 41-м открывается новая выставка Ледэюна.

Подкаталог диаглифов

Подразделы алфавитного указателя

Подразделы алфавитного указателя С… Сейк, Ульвер…

(О, где же ты, Ульвер? – новый поэглиф Зерстина Хоэя.

Она уставилась на сообщение. И это всё?! Манерное виршеплетство слюнявого нытика, который известен лишь тем, что регулярно меняет внешность, дабы походить на очередного парня Ульвер? Фу! Она снова проверила алфавитный указатель в отчаянной надежде, что программа глючит. Увы, программа не глючила. За другими результатами Ульвер предлагалось обратиться в архивы.

Она, разинув рот, ошеломленно уставилась на переборку.

Ульвер Сейк исчезла из новостей Фага.

VIII

То, что произошло, казалось бы, не имело никакого значения, и все же… Гости провели на Телатурьере двое суток. На второй день они навестили ‘ктиков, а ночью Бир снова встретилась с Айст. Утром третьего дня гости улетели в модуле, который прислало «Неприемлемое поведение». Корабль направлялся на исследовательский облет прото-новой звезды в нескольких тысячах лет от Телатурьера. Через две недели он вернется и доставит сюда кое-какие припасы. А спустя месяц появится на свет ребенок Даджейль. Еще через год, когда в систему прибудет очередной корабль, есть вероятность, что человеческое население планеты удвоится. Даджейль и Бир стояли на пляже, держась за руки, а модуль поднимался в тяжелые сланцево-серые облака.

Вечером Бир вошла в верхние покои башни и увидела, что Даджейль просматривает записи на экране, а по ее щекам струятся слезы.

В самой башне систем наблюдения не было. Наверное, одна из автономных камер, пролетая над башней, зафиксировала присутствие двух крупных млекопитающих и начала съемку.

Даджейль отвернула заплаканное лицо от экрана, где в серебристом свете лун любовники обнимались и ласкали друг друга; слышались страстные вздохи и шепот. Бир почувствовала внезапное раздражение, но иронически улыбнулась:

– Ну, Айст отожгла, как всегда… Ох, да не плачь ты так! Жидкостный баланс нарушится, ребенку это вредно.

Даджейль швырнула в нее бокал, который, пролетев мимо, разбился о ступени винтовой лестницы. Крошечный дрон-уборщик метнулся на устланные ковром ступени и начал собирать осколки. Бир посмотрела на любимую. Тяжелые груди Даджейль вздымались и опадали под блузкой; лицо пошло алыми пятнами.

– Ничего особенного не произошло, – спокойно объяснила Бир, снимая гидрокостюм. – Дружеский перепихон. По старой памяти. Ну типа счет закрыть. Я…

– Как ты посмела? – заорала Даджейль.

– Что? – возмутилась Бир, по-прежнему стараясь не повышать тона. – Что я такого сделала?

– Ты трахалась с моей лучшей подругой! В нашем доме! После всего, что…

– А как можно трахаться, если ни у кого из партнеров, строго говоря, нет члена? – как можно спокойнее спросила Бир, с притворным недоумением сведя брови.

– Ах, тебе смешно, сволочь?! – хрипло вскрикнула Даджейль. – Не смей над этим шутить, скотина! – Она вскочила и бросилась к Бир, замахиваясь на ходу.

Бир схватила ее за руки. Даджейль, рыдая, вырывалась.

– Не дури! – строго сказала Бир. – Ты же знаешь, я всех трахаю, ты сама с другими трахалась, даже когда впаривала мне про свою дурацкую константу. Да и вообще, мы не дети и уж точно не безмозглые адепты моногамического культа. Да ну тебя! Нашла из-за чего расстраиваться. Ну пощекотала я твоей подруге манду, и что с того? Она уже улетела. Я здесь. Ты здесь. У нас в утробах по младенцу… Чего тебе еще надо? Сама же без конца твердишь, что только это и имеет значение!

– Ах ты, стерва! – завизжала Даджейль и, горько разрыдавшись, беспомощно осела на пол – Бир еле успела ее подхватить.

– Даджейль, возьми себя в руки; не только это важно. Мы же не собирались всю жизнь хранить верность друг другу! Я же с ней по дружбе… ну из вежливости. Ох, об этом даже говорить не стоит… Нет, я понимаю, у тебя гормоны играют и все такое, но ведь это безумие! Да не терзайся ты так…

– Уходи! Убирайся, оставь меня в покое! – с надрывом всхлипнула Даджейль. – Оставь меня!

Бир опустилась на колени рядом с ней:

– Прошу тебя… Ну прости… Извини меня, пожалуйста… За то, что с кем-то переспала, я в жизни прощения не просила и просить не собиралась… А вот сейчас прошу. Того, что случилось, уже не изменить. Я же не подозревала, что тебя это так заденет. Если бы знала, то никогда бы так не поступила, ни за что! И потом, она меня первой поцеловала. Я к ней и не приставала вовсе, честное слово! И вообще, если бы я знала, то ее домогательствам ни за что бы не уступила. Да пойми же ты, я не нарочно. Я не виновата. Прости. Ох, ну как еще тебе объяснить?! Что мне…

Не помогло. Даджейль после этого отмалчивалась. Не позволила уложить ее в постель. Не разрешала к себе прикасаться, отказывалась от еды. Бир сидела у экрана, а Даджейль рыдала на полу.

Бир отыскала запись, сделанную автономной камерой, и уничтожила ее.

IX

В первую же ночь на борту, пока Генар-Хофен спал, «Серая зона» что-то сделала с его глазами. Наутро его разбудил птичий щебет, шум далеких водопадов и легкий аромат древесной смолы; одна стена каюты превратилась в окно с видом на поросшие лесом вершины горного кряжа. Мозг сохранил смутное воспоминание о чем-то необычном, не то реальном, не то воображаемом, но, как только Генар-Хофен проснулся окончательно, воспоминание пропало. В глазах на миг помутилось, потом четкость зрения вернулась. Он вспомнил, что вчера корабль предложил внедрить ему нанотех-импланты. Глаза чуть пощипывало. Генар-Хофен утер слезы. Все было нормально.

– Корабль? – окликнул он.

– Да? – отозвалась каюта.

– Импланты на месте? – спросил он.

– Да. У вас в черепе модифицированное нейрокружево; самонастройка займет сутки, не больше. Я отрегулировал работу ваших внутренних систем коррекции, а то они слишком долго со зрительной корой возились. Вы недавно голову ушибли?

– Да. Выпал из экипажа.

– Как глаза?

– Сначала немного слезились и зрение было нечетким, но теперь все в порядке.

– Чуть позднее, если не возражаете, мы с вами проведем симуляцию предстоящего контакта с контрольной системой Хранилища «Спального состава».

– Договорились. А когда мы с ним встретимся?

– По графику. До вашей высадки на борт «Спального состава» осталось четыре дня.

– Великолепно. А на войне что творится?

– Ничего особенного… Вас что-то конкретное интересует?

– Нет, просто любопытствую, – ответил Генар-Хофен. – Может, какое-то масштабное сражение произошло или Хамы еще один круизный корабль захватили…

– Я вам не новостная служба. Терминал у вас есть, советую им воспользоваться.

– Спасибо за помощь, – недовольно буркнул Генар-Хофен, встал с постели и, размышляя о неслыханной грубости корабля, отправился на поиски завтрака.

В столовой он включил терминал и запросил голопроекцию своего любимого новостного канала Культуры. После дерзких нападений Хамов на орбиталища и круизные корабли Культура пока не наносила ответного удара, но ширились слухи о мобилизации (к сожалению, сведений об этом у новостной службы оказалось удручающе мало); установилось сравнительное затишье. Когда началась развлекательная передача, в которой объяснялось, как с первой встречи завоевать расположение и доверие Хамов, Генар-Хофену вдруг ясно вспомнился ускользавший ранее сон.

X

Среди ночи Бир проснулась. Над ней стояла Даджейль, сжимая обеими руками нож для подводной охоты; широко раскрытые глаза смотрели в никуда, лицо опухло от слез. Окровавленный клинок… Что она с собой сделала? Внезапно Бир резанула боль. Первой реакцией организма было отключить болевые ощущения, но теперь, когда Бир проснулась, боль накатила с новой силой: не агония, которую испытал бы обычный человек, а всего лишь глубокое осознание обширной травмы, свойственное любому цивилизованному существу, когда нет необходимости страдать от жестокой боли.

Бир пыталась понять, что с ней сделали. Что? В ушах гул. Вся постель в крови. В ее крови. Живот распорот. Вскрыт. Влажно поблескивает что-то зеленоватое, багряное, желтое. Толчками изливается алое. Шок. Массивная кровопотеря. Что еще сделает Даджейль? Бир вжалась в постель. Значит, вот как все кончается.

Какой ужас. Такое чувство, что все системы глохнут. Тело немеет. Приток крови к мозгу увеличивается, создавая запас кислорода, чтобы как можно дольше остаться в живых, хотя все системы жизнеобеспечения уже отключились. Ее еще можно спасти, в башне есть медицинская аппаратура, но Даджейль стояла оцепенев и смотрела на Бир безумным взглядом, будто во сне или в гормональном передозе. Стояла и смотрела, как Бир умирает.

Вообще-то, все логично. Круг замкнулся. Женщины. Проникновение. Он этим жил. Теперь он из-за этого умрет. Теперь он(а) умрет, и Даджейль поймет, что он ее и вправду любил.

Какой в этом смысл?

«Какой?» – спросила она мужчину, которым некогда была.

Он молчал; нет, он не умер, но сейчас его не было. Она была предоставлена самой себе. Она умрет в одиночестве. От руки той единственной женщины, которую он(а) любил(а).

И какой в этом смысл?

…Я тот, кем был всегда. Я гордился своей мужской силой, упивался ею, а на самом деле просто любовался своим «я».

Нет. Нет. Нет уж, не добьешься!

Бир зажала жуткий, тяжелый лоскут плоти и, путаясь в окровавленной простыне, сползла с дальнего конца кровати; побрела в ванную, запихивая в живот вываливающиеся внутренности. Краем глаза она следила за Даджейль, которая замерла у опустевшего ложа, будто зачарованная неким призрачным видением.

Бир оскользнулась на залитых кровью ногах, ударилась о дверной косяк и, едва не потеряв сознание, ввалилась в пастельное благоухание ванной комнаты. Дверь захлопнулась. Бир, обессилев, опустилась на колени. Гул в ушах перерос в рев, зрительное восприятие сузилось до крошечной точки. Густой, резкий запах крови внушал безотчетный страх.

Воротник срочной медицинской помощи лежал в аптечке, предусмотрительно размещенной в нижнем шкафчике, чтобы до нее можно было дотянуться ползком. Бир нацепила воротник и свернулась на полу, закрывая руками распоротый живот, окровавленную пуповину и алое полотнище плаценты. Послышался какой-то свист и шипение, шею защипало.

Лежать скорчившись не было сил, и Бир в изнеможении растянулась на теплых, скользких от крови плитках пола.

XI

Ему приснилась Зрейн Трамов. Она вставала с ложа, усыпанного лепестками роз. Невесомые лепестки мазками стыдливого румянца льнули к обнаженной розовато-смуглой коже. Зрейн Трамов облачилась в светло-серый мундир и взошла на мостик, обмениваясь кивками и приветствиями с членами экипажа, сдававшими или принимавшими вахту. Капитан надела хрупкую скорлупку индукционного шлема и внезапно – в мгновение ока – очутилась в открытом космосе.

Вокруг простиралась бескрайняя, обволакивающая тьма, незамутненная вязкая пустота пространства, заполнившая собой весь спектр восприятия бесконечным предчувствием благодати и бессмысленности, слившихся воедино. Зрейн Трамов, посмотрев на звезды и галактики, плывущие в далекой пустоте, остановила взгляд на странной звезде.

Загадка.

В такие моменты Зрейн Трамов остро ощущала глубочайшее одиночество, которым полнилось не только непостижимое, почти совершенно пустое пространство, но и вся ее жизнь.

У кораблей странные имена… Поговаривали, что есть корабли «По вине моей матушки» и «По вине твоей матушки». Похоже, это распространенная отговорка (интересно, уж не нарочно ли командование, с присущим ему специфическим чувством юмора, доверило самой Зрейн корабль с весьма выразительным именем). Винила ли она свою матушку? Наверное… В принципе нехватки любви в детстве она не ощущала, хотя в то время ей неосознанно хотелось большего и даже сейчас казалось, что, в сущности, ее детские годы были лишены того, что требуется некоторым детям; иначе говоря, внимания тетушек было недостаточно. Среди ее знакомых было немало тех, кого воспитали не биологические родители, и все они жили вполне счастливо. А вот ей чего-то не хватало. Она давно примирилась с мыслью, что это чувство необоснованно, что в какой-то степени она сама виновата в его возникновении, хотя и в силу причин, от нее никоим образом не зависящих.

Ее мать, разрешившись от бремени, предпочла остаться в Контакте и вернулась на свой корабль вскоре после того, как девочке исполнился год.

Тетушки окружили ее любовью, заботой и лаской, но Зрейн так и не смогла – из благодарности или от отчаяния – рассказать им ни о горькой пустоте внутри, ни о том, как она рыдала по ночам, не находя слов для выражения этого щемящего чувства.

Наверное, ее насущную потребность в родительском внимании мог бы восполнить отец, но его роль сводилась к тому, что время от времени он навещал дочь, играл с ней и другими детьми, произносил ласковые слова, но при этом оставался посторонним человеком, который, как и остальные дядья, относился к дочери с равнодушной, в чем-то напускной благожелательностью и натужной добротой (поначалу Зрейн ощущала это инстинктивно, а позднее, после многих лет самообмана, – осознанно); безусловно, он ее по-своему любил и визитами не тяготился, так что она испытывала к нему безотчетную теплоту, но все же еще ребенком – задолго до того, как ей стали понятны истинные намерения и желания взрослых, – она догадалась, что частота и длительность его посещений объяснялись не столько заботой о дочери, сколько чувствами, которые он питал к некоторым тетушкам.

Мать возвращалась и снова улетала, ее приезды вызывали у обеих странную, болезненную смесь любви и яростного неприятия друг друга. Впоследствии, утомленные и смущенные этими изматывающими эпизодами, мать с дочерью, отказавшись от дальнейших попыток установить личную близость, заключили шаткое перемирие.

Когда мать наконец-то вышла в отставку, то стала чем-то вроде подруги – не самой близкой; у обеих имелись подруги и лучше.

В общем, Зрейн Трамов проводила жизнь в одиночестве, подозревая – нет, будучи почти уверена, – что так продлится до конца ее дней. В этом заключался источник ее разочарований (впрочем, она старалась не предаваться жалости к себе) и тайного стыда, поскольку в глубине души таилась неутоленная потребность в спасителе (мужского пола, уж если начистоту), который избавил бы ее от невыносимой пустоты существования и от неизбывного одиночества. Она никогда и никому в этом не признавалась и в то же время чувствовала, что и люди, и машины в ее окружении каким-то образом догадываются о ее возвышенной, хотя и невыносимо тягостной участи.

Она надеялась сохранить это в тайне, но слишком хорошо понимала, как обширны познания и опыт тех, кто властвует над ней самой и над ей подобными. Человек беспомощен перед таким интеллектом; да, с ним можно достичь некоторых договоренностей или прийти к определенным соглашениям, но никому не под силу превзойти или перехитрить этот интеллект; приходится признать, что ему ведомы все твои секреты, и надеяться, что это знание не будет использовано во зло. Ее страхи, потребности, уязвимые места, компенсаторные стремления и амбиции будут взвешены, исчислены и затем использованы, применены по назначению, а потому нет нужды противиться этому взаимовыгодному соглашению, в котором обе стороны получали желаемое; командование приобретало целеустремленного и ревностного исполнителя, а Зрейн Трамов предоставлялась возможность заслужить одобрение и проявить себя в деле.

Поначалу она довольствовалась оказанным доверием и многочисленными возможностями с пользой применить свои способности и обзавестись опытом, однако же со временем этого стало недостаточно; она стремилась к тому, чего причастность к группе не предоставляла и предоставить не могла, – к подтверждению ее личностной ценности, к убежденности в том, что она сама как личность обладает значимостью для другого человека.

Она то отдавала себе отчет в подобных чувствах и не оставляла надежды в один прекрасный день отыскать того, кто придется ей по душе, кто заслужит ее уважение в полном соответствии с ее строгими критериями… то отвергала их, исполненная яростного желания доказать свою ценность самой себе и великому делу, служению которому посвятила всю жизнь, обратить собственную неудовлетворенность на пользу себе и командованию, направить энергию одиночества в практическое русло последовательно реализуемых амбиций – очередное продвижение по службе, очередной курс обучения, очередное повышение квалификации, новое назначение и так далее…

Загадка привлекала ее не меньше, чем немыслимо древнее светило. Возможно, предполагала Зейн Трамов, это открытие увенчает ее славой, которая удовлетворит ненасытную тягу к признанию. Как бы то ни было, она ощущала необъяснимое родство с неизвестным объектом, таинственное чувство сопричастности к нему, такому загадочному и непостижимому.

Сосредоточив внимание на странном объекте, она потянулась сквозь мглу, и его сумрачное присутствие рывком заполнило все поле зрения.

Светящаяся точка вспыхнула почти в самом центре объекта. Свет этот, немногим ярче слабого проблеска, был смутно знакомым, узнаваемым, почти родным; словно бы приоткрыли дверь, за которой угадывалась ярко освещенная комната. Зейн Трамов с любопытством пригляделась; световое пятнышко, ослепительно вспыхнув, окутало ее подобием стремительного протуберанца и сомкнулось.

Оказавшись в ловушке, Зрейн Энхофф Трамов, капитан экспедиционного корабля Контакта «Трудный ребенок», не успела ничего предпринять. Сверкающие глубины полыхнувшего пламени увлекли и поглотили ее. Она вырывалась и звала на помощь. Она звала его.

Он проснулся, подскочив на постельном поле; глаза широко распахнулись, дыхание участилось, сердце гулко стучало. Каюта, реагируя на движение, включила тусклый свет, потом прибавила яркости.

Он потер глаза, огляделся, сглотнул и сделал глубокий вдох. Откуда взялся этот сон – живой, словно имплантированный, похожий на совместный грезосценарий? Укладываясь спать, Генар-Хофен настроился на обычное эротическое сновидение, а не на зрелище двухтысячелетней давности, когда «Трудный ребенок» впервые обнаружил триллионолетнее солнце, близ которого парил объект с характеристиками абсолютно черного тела. Почему же вместо сексуальной симуляции ему предложили глубинное, всестороннее исследование безрадостной, мрачно-честолюбивой женской души?

Спору нет, все это очень интересно. И вообще, любопытное ощущение: он словно бы одновременно и был, и не был женщиной, находился – не в сексуальном смысле – внутри ее, будто нейрокружево в ее мозгу, в непосредственной близости к ее мыслям, эмоциям, надеждам и страхам, вызванных видом звезды и загадочного объекта. Вот только он ожидал совсем другого.

А вместо этого получил странный, тревожный сон.

– Корабль? – позвал он.

– Да? – ответила из динамиков каюты «Серая зона».

– Я… мне только что приснился странный сон.

– Ага, это по моей части, – заявил корабль с чем-то вроде тяжкого вздоха. – Я так понимаю, вам хочется его обсудить.

– Нет… гм… нет. Я просто… Это не ты подстро…

– А-а. Интересуетесь, не вмешивался ли я в ваши сны?

– Ну, в общем, да…

– Понятно… И вы полагаете, что я скажу вам правду?

Поразмыслив, Генар-Хофен уточнил:

– Так вмешивался или нет?

– Нет. Это вас устраивает?

– Отнюдь нет. Теперь я вообще ничего не понимаю. – Генар-Хофен покачал головой и ухмыльнулся. – Ты мне нарочно голову морочишь.

– А оно мне надо? – сказал корабль ровным голосом, а потом вдруг фыркнул, что создавало жутковатое впечатление. – Наверное, это остаточный эффект вживления дополнительной нейросети. Ничего страшного, не волнуйтесь. Секретируйте сомнабсолют, если хотите спать без сновидений.

Генар-Хофен хмыкнул.

– Ладно, выключи свет, – наконец сказал он, и каюта погрузилась в темноту. – Спокойной ночи.

– Приятных снов, – ответила «Серая зона», намеренно громко издав щелчок выключателя.

Генар-Хофен долго не смыкал глаз, но потом уснул.

XII

Бир проснулась. Она лежала в постели, совершенно обессиленная, отмытая от крови и уже на пути к выздоровлению. На тумбочке у кровати виднелся чистый медворотник, поднос фруктов, кувшин молока, экран и резная фигурка, которую старая Г’Истиг’тк’т из ‘ктиков подарила Даджейль.

Дроны принесли Бир еду и помогли одеться. Первым делом она спросила, где Даджейль, опасаясь услышать, что та наложила на себя руки – закололась ножом или просто ушла в море. Выяснилось, что Даджейль выпалывает сорняки в саду.

Впоследствии дроны регулярно сообщали о занятиях Даджейль; она работала в покоях на вершине башни, плавала или улетала на дальний архипелаг. Из дальнейших расспросов дронов Бир узнала, что Даджейль и автономник взломали дверь ванной… То есть у Даджейль была возможность прикончить Бир.

Бир попросила Даджейль навестить ее, но та отказалась. Спустя неделю Бир встала без посторонней помощи и в сопровождении пары дронов отправилась на прогулку.

Шрам поперек живота понемногу бледнел.

Бир уже знала, что оправится полностью. Оставалось неясным, намеревалась ли Даджейль избавиться от ребенка Бир или убить ее саму.

Бир, погрузившись в транс, осмотрела себя, чтобы оценить масштаб залечиваемых повреждений, и заметила, что организм самостоятельно запустил процесс трансформации, возвращая телу характеристики мужского пола. Она не стала отменять этого решения.

Однажды Бир, прикрывая ладонью широкий шрам на животе, вышла из башни и в нескольких метрах от линии прибоя увидела Даджейль, сидевшую на округлых галечных голышах, скрестив ноги под тяжелым животом.

Звук неуверенных шагов по гальке вывел Даджейль из задумчивости. Она посмотрела на Бир и отвернулась к морю. Бир села рядом с ней.

– Прости, – сказала Даджейль.

– И ты меня прости.

– Я его убила?

Бир не сразу поняла, что Даджейль спрашивает о ребенке.

– Да, – сказала Бир. – Да, его больше нет.

Даджейль отвела глаза и больше не произнесла ни слова.

* * *

Спустя неделю Бир улетела на «Неприемлемом поведении». Один из дронов сообщил ей, что Даджейль решила отложить роды, до которых оставалась неделя, потому что хотела собраться с мыслями. Ребенка она намеревалась родить, когда будет полностью к этому готова – через несколько месяцев или через год, как получится. Нерожденному младенцу задержка не причинит ни малейшего вреда, а за новорожденным присмотрят башня и ее дроны. Даджейль не просила Бир остаться: почти вся необходимая работа уже выполнена и, наверное, Бир лучше уехать. Конечно, одними извинениями не обойдешься, Даджейль это понимает, но сказать ей больше нечего. О рождении ребенка она сообщит, и если Бир захочет, то сможет ее навестить.

О случившемся Контакт уведомлять не стали. Бир объяснила, что потеряла ребенка из-за нападения морского хищника, а ее саму чудом спасла от смерти Даджейль… В Контакте остались довольны результатами работы Бир и Даджейль и против отъезда Бира не возражали. ‘Ктики считались перспективной расой и стремились к прогрессу, поэтому с Телатурьером связывали ряд крупномасштабных долгосрочных проектов.

Генар-Хофен снова стал мужчиной. Однажды, наткнувшись среди старых вещей на фигурку работы старой ‘ктик, он послал ее Даджейль, но так и не узнал, получила она статуэтку или нет. На борту «Неприемлемого поведения» он оплодотворил Айст. Спустя несколько месяцев очередное поручение Контакта привело Бира на всесистемник «Спокойная уверенность». Один из корабельных аватаров – та самая блондинка, с которой Бир когда-то переспал, – резко отчитал его за то, что он расстался с Даджейль. Ссора была бурной.

Впоследствии Бир узнал, что «Спокойная уверенность» как минимум однажды настояла на отклонении его запроса о переводе на новую должность.

Через два года после отлета с Телатурьера Биру сообщили, что Даджейль, все еще беременная, изъявила желание уйти на Хранение. На планете становилось людно; старую башню превратили в музей, а вокруг нее вырос город. Еще через несколько лет выяснилось, что Даджейль не ушла на Хранение, а переселилась на борт всесистемника-Эксцентрика, который некогда звался «Спокойной уверенностью», а ныне носил имя «Спальный состав».

XIII

– Не делай этого!

– Не отговаривай меня.

– Тогда верни моего аватара!

– Забирай.

– Благодарю. Начинаю последовательность Перемещения, – передала «Фортуна переменчива» эленчийскому кораблю «Доводы рассудка» и добавила: – Это слишком рискованно.

– Я рискую лишь автономником. Я принял к сведению твои предостережения и на время его полета прерву связь.

– А что ты будешь делать, если он вернется с виду невредимым, а…

– Приму все подобающие меры предосторожности, включая постадийную откачку данных при искусственно занижаемом уровне интеллекта, и…

– Извини, что перебиваю. Дальше объяснять не стоит – на случай, если наш новый знакомый подслушивает. Я понимаю, что ты сделаешь все возможное, чтобы уберечь себя от контаминирования, но главная опасность заключается в том, что на любой стадии исследования любые твои находки покажутся тебе самыми что ни на есть ценными и захватывающими, а любая предложенная перестройка интеллекта представится чрезвычайно удачным обновлением. Тебя захватят прежде, чем ты сам успеешь это осознать; в каком-то смысле твое существование прекратится, если только твои автоматические системы не попытаются предотвратить захват, а это наверняка приведет к открытому столкновению.

– Я воспротивлюсь любым запросам на ввод данных, перестройку интеллекта или подражательную переделку.

– Этого может оказаться недостаточно. Всего может оказаться недостаточно.

– Ты слишком осторожен, родич, – передал «Здравый совет». – Мы, эленчи-зететики, знаем, как поступать в подобных ситуациях. Наш опыт небесполезен, к тому же мы предупреждены о возможной угрозе.

– А я из Культуры и подобной неосмотрительности не одобряю. Вы уверены, что люди в ваших экипажах полностью осознают, чем чревата попытка контакта?

– Да, и тебе это известно, – заметил «Доводы рассудка». – Твой аватар присутствовал на переговорах.

– Это было два дня назад, – ответила «Фортуна переменчива». – Ты только что объявил двухсекундное предупреждение о запуске; по крайней мере, задержи запуск и проведи блиц-опрос среди людей и разумных дронов, убедись, что они по-прежнему одобряют ваши действия. Несколько минут задержки ничего не изменят. Прошу тебя, не спеши. Ты не хуже моего знаешь, что люди соображают медленно. Вполне возможно, что они только сейчас осознали, чем это грозит, и переменили свое мнение. Сделай одолжение, отложи запуск на несколько минут.

– Что ж, раз ты настаиваешь, будь по-твоему.

«Доводы рассудка» в сотую долю секунды прекратил отсчет времени до запуска. «Фортуна переменчива» заглушила Переместитель и оставила аватара на борту эленчийского корабля.

Все это не имело особого значения. Последние два дня «Фортуна переменчива» тайком совершенствовала свои эффекторы и намеревалась исподтишка помешать дрону вступить в контакт с Эксцессией. Впрочем, случай ей так и не представился. Пока на борту «Доводов рассудка» проводили блиц-опрос, «Фортуна» получила сигнал еще одного корабля.

Исследовательский корабль «Порог рентабельности» (клан Звездочетов, Пятая флотилия эленчей-зететиков) → ЭКК «Фортуна переменчива» (Культура)

Приветствую. Пожалуйста, прими к сведению, что я и двое моих собратьев, «В пределах разумного» и «Дальновидная стратегия», находимся у самой границы диапазона твоих сканеров. Мы перешли в экстремально-наступательную резервную форму и вскоре получим подкрепление: к нам присоединятся еще два соответствующим образом подготовленных корабля нашей флотилии. Мы надеемся, что ты не собираешься вмешиваться в осуществление плана нашего собрата «Доводы рассудка».

Еще два сигнала – предположительно от «В пределах разумного» и «Дальновидной стратегии» – поступили под отличными от первого углами.

«Тьфу ты, как некстати», – подумала «Фортуна переменчива». ЭКК надеялся либо заморочить Разумы двум эленчийским кораблям, либо силой помешать им войти в контакт с Эксцессией, но пять кораблей, три из которых готовы к вооруженному столкновению, остановить не удастся.

Корабль ответил, что не собирается предпринимать неосмотрительных действий, и принялся мрачно наблюдать за происходящим.

Результаты блиц-опроса, проведенного на «Доводах рассудка», мало чем отличались от предыдущих, разве что чуть больше людей склонялось к тому, чтобы отказаться от запуска дрона. Двое запросили немедленного перевода на «Здравый совет», потом передумали и решили остаться. «Фортуна переменчива» с помощью высокоэффективного Переместителя вернула аватаров на борт, притворившись, однако, что пользуется менее совершенным оборудованием. Корабль не стал отключать устройство, оставив его в полной боевой готовности.

«Доводы рассудка» запустил дрон. Крохотный, хрупкий с виду автономник украшали забавные рисунки и шутливые пожелания, а к выступающим элементам корпуса привязали яркие ленты, цветы и игрушки. Дрон неспешно направился к Эксцессии, непрерывно транслируя приветственный сигнал.

Будь ЭКК «Фортуна переменчива» человеком, то отвел бы взгляд, закрыл глаза ладонью и покачал головой.

Несколько долгих минут автономник осторожно подбирался к тусклой поверхности Эксцессии, будто крошечное насекомое к боку громадного чудовища. Наконец дрон активировал одноразовый гиперпространственный движок ближнего действия и исчез из реального пространства, как будто нырнул в темную зеркальную лужу.

В инфрапространстве он… тоже исчез. На мгновение.

«Фортуна переменчива» следила за автономником под сотней разных углов с помощью удаленных сенсоров. Полученные данные подтверждали, что дрон исчез, а через миг проявился снова. Автономник выбрался из квантовой норки, вернулся в реальность и так же неторопливо направился обратно к «Доводам рассудка».

«Фортуна переменчива» до предела накачала плазменные камеры, приготовила порцию термоядерных боеголовок и поспешно передала:

– А что, исчезновение дрона было задумано?

– Вообще-то… – ответил «Доводы рассудка». – Ну как бы…

– Уничтожь его! – взмолилась «Фортуна переменчива». – Уничтожь немедленно!

– Он вышел на связь в текстовой форме, как и полагалось по инструкции, – недоуменно заметил «Доводы рассудка». – Внутри объекта удалось собрать огромный объем данных. – Пауза. Восторженно: – Там обнаружился умослепок «Мира – залога изобилия»!

– Уничтожь его! Уничтожь немедленно!

– Ни в коем случае! – приказал «Здравый совет».

– Да не могу я! – упорствовал «Доводы рассудка».

– Прошу прощения, – просигналила «Фортуна переменчива» ближайшим кораблям и инициировала последовательность Перемещений, отправив по мгновенным червоточинам шарики сжатой плазмы и термоядерные брызги навстречу вернувшемуся автономнику.

XIV

Ульвер Сейк, забросив за плечо влажную копну темных волос, уткнулась подбородком в грудь Генар-Хофена и легонько обвела пальцем его левый сосок. Генар-Хофен потной рукой прижал к себе Ульвер, поднес ее ладонь к губам и по очереди поцеловал ей пальцы. Девушка улыбнулась.

Совместный обед, разговоры, послеобеденные коктейли, чаша с курением, решение прочистить затуманенные мозги купанием в бассейне «Серой зоны», брызги, веселое дурачество, переходящее в… веселое дурачество. Поначалу Ульвер держалась напряженно, но вскоре уверилась, что Генар-Хофен воспринимает ее всерьез, что она ему нравится и что, несмотря на кошмарное заточение в модуле, они не питают друг к другу неприязни. Только после этого она предложила поплавать в бассейне.

Чуть приподняв голову, Ульвер потеребила отвердевший сосок Генар-Хофена и спросила:

– Ты вправду хотел Хамом стать? Серьезно?

– Ну да, мне было интересно, – ответил он, пожав плечами. – Чтобы лучше понять, каково быть одним из них.

– Ага, а теперь ты бы объявил войну сам себе… – Она, сосредоточенно сведя брови, приплющила его сосок и с любопытством следила, как он распрямляется.

– Наверное, – рассмеялся Генар-Хофен.

– А женщиной тебе снова стать не хочется? – Ульвер заглянула ему в глаза. – Ну, чтобы лучше их понять. Ты же уже однажды трансформировался…

Она опять умостила подбородок на грудь Генар-Хофена. Он вздохнул так глубоко, что Ульвер как будто волной приподняло, потом заложил руку за голову, уставился в потолок и негромко сказал:

– Да, трансформировался.

Она гладила его грудь, внимательно приглядываясь к коже.

– Это ты ради нее?

Он чуть склонил голову, посмотрел прямо в глаза Ульвер и спросил:

– А ты обо мне много знаешь?

За обедом Генар-Хофен пытался выведать, что ей о нем известно и почему ее послали на Ярус его перехватить, но Ульвер напустила на себя загадочный вид (впрочем, он же не сказал ей, для чего направляется на «Спальный состав».)

– Ага, я все про тебя знаю, – негромко ответила она и отвела взгляд. – Ну, все факты. Подозреваю, что это не все.

Он снова улегся на подушки.

– Да, ради нее.

– Ты, наверное, ее очень любил, – вздохнула Ульвер, продолжая гладить его по груди.

– Любил, наверное, – отозвался он (Ульвер почудилось, что в его голосе звучала грусть) и, помолчав, лукаво спросил: – А тебе парнем стать никогда не хотелось?

– Нет, – с презрительным смешком ответила она. – Ну, может, когда-нибудь попробую. – Она чуть сдвинулась и лизнула сосок кончиком языка. – Быть женщиной гораздо веселее.

Он притянул ее к себе и поцеловал.

В тишине комнаты едва слышно тренькнул сигнал.

Ульвер вздрогнула, недовольно поморщилась и с тяжелым вздохом произнесла:

– В чем дело?

– Простите, что прерываю, – без особой искренности заявил корабль. – Мне нужно поговорить с господином Генар-Хофеном.

Ульвер пробормотала что-то неразборчивое и откатилась на край кровати.

– А подождать ты не мог?! – возмутился Генар-Хофен.

– Мог, конечно, – отозвался корабль таким тоном, словно раньше он до этого не додумался. – Но о таких новостях обычно просят уведомлять немедленно. Ну, мне так кажется.

– О каких новостях?

– Разумный модуль Скопелль-Афранки погиб, – сообщил корабль. – Совершил акт ограниченного самоуничтожения в первый день войны. Мы только сейчас об этом узнали. Примите мои соболезнования. Вы же хорошо его знали?

– Нет. Ну… – Генар-Хофен замялся. – Нет. То есть да, знал, но не так близко. Спасибо, что сообщили. Мне его очень жаль.

– Ну как, могла эта новость подождать? – с интересом осведомился корабль.

– Могла, – ответил Генар-Хофен. – Но ты этого знать не мог.

– В таком случае прошу прощения. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – рассеянно ответил Генар-Хофен, пытаясь осмыслить свои чувства.

Ульвер коснулась его плеча:

– Это модуль, в котором ты жил?

Генар-Хофен кивнул:

– Да. Но мы не особо ладили друг с другом. В основном по моей вине. – Он повернулся к Ульвер и с улыбкой добавил: – Я, вообще-то, отъявленный негодяй…

– Поверю тебе на слово, – ответила она и снова забралась на него сверху.

10

Крутая разборка

I

Надо же, все впустую! Боеприпасы ЭКК «Фортуна переменчива», нацеленные на эленчийский дрон, попросту исчезли, были перехвачены и удалены в никуда; пришлось быстро ликвидировать коллапсирующие червоточины, которые, превратившись из мгновенных в бесконечные, теперь потянулись к его Переместителям. Да как это вообще возможно? (И заметили ли это боевые корабли эленчей?)

Через несколько секунд дрон достигнет родного корабля.

«Фортуна переменчива» отправила сигнал «Доводам рассудка»:

– Я только что попытался уничтожить твоего автономника. Извинений приносить не собираюсь. Лучше посмотри, что произошло. – (ЭКК передал запись случившегося.) – Теперь-то прислушаешься? Похоже, уничтожить его не удастся. Держись от него подальше. Я попробую придумать, как с ним справиться.

– Ты не имел права мешать моему дрону, – ответил «Доводы рассудка». – Хорошо, что у тебя ничего не вышло. А еще радует, что Эксцессия взяла автономник под свою защиту. Я расцениваю это как приглашение к дальнейшим действиям.

– Ты что, сдурел?!

– Я буду очень признателен, если ты прекратишь критиковать состояние моего Разума и дашь мне доделать начатую работу. Я не стану сообщать остальным кораблям нашей флотилии о твоей коварной атаке на дрона, однако впредь не намерен попустительствовать подобным действиям с твоей стороны.

– Ладно, не буду тебя урезонивать. Прощай и удачи тебе.

– Куда ты?

– Я? Никуда.

II

Экспедиционный корабль Контакта «Серая зона» готовился к встрече с всесистемником «Спальный состав». По такому случаю корабль собрал в пассажирской гостиной свой небольшой экипаж; к ним присоединился один из бескорпусных корабельных дронов, и все уставились на настенный экран с изображением гиперпространства. ЭКК мчался под тканью реального пространства на своей предельной скорости – примерно сорок килосветовых – по изящной, постепенно искривлявшейся траектории, уравнивая курс со всесистемником, приближавшимся с кормы.

– Маневр потребует координированного отключения двигателей и Перемещения, – пояснил кубообразный бескорпусный автономник. – На миг мы с вами окажемся вне зоны моего полного контроля.

Генар-Хофен хотел было съязвить, но тут вмешался дрон Чурт Лайн:

– Что, даже для тебя замедляться не станут?

– Совершенно верно, – ответил автономник.

– Вот он, – сказала Ульвер Сейк, которая, скрестив ноги, сидела на диване и потягивала из фарфоровой чашки какой-то травяной взвар, источавший тонкий аромат.

Точка, возникшая в проекции космоса, стремительно приближалась к кораблю, увеличиваясь и раздуваясь, пока не превратилась в массивный блестящий овоид, безмолвно скользнувший под низом «Серой зоны». Ракурс сместился и, чтобы сохранить прежнюю ориентацию, описал пол-оборота. Генар-Хофен, стоявший рядом с Ульвер, от неожиданности покачнулся и не упал лишь потому, что вовремя ухватился за подлокотник дивана. На миг возникло ощущение колоссального обволакивающего соскальзывания, будто легчайший намек на ту невообразимую энергию, которую сейчас собирали, копили и удерживали, обменивали, подвергали всевозможным манипуляциям и выпускали на свободу; немыслимые силы, вызванные к жизни словно бы из ниоткуда, на миг взвихрились и тут же рассеялись, мгновенно исчезли в пустоте, покинули реальность, которая ничуть не изменилась для людей на борту «Серой зоны».

Ульвер Сейк досадливо прищелкнула языком: жидкость из чашки пролилась на блюдце.

Теперь на экране виднелась изогнутая сизая громада, тучей окружившая ЭКК. Ракурс снова сменили, открыв взорам огромные ступени, подобные лестнице древнего храма. Лестничные пролеты вели к прямоугольному проему, освещенному рядами крошечных огоньков, уходящих в темную глубину. Панорама расширилась, показывая шеренгу таких же, но закрытых проемов; в подъемах ступеней виднелись двери поменьше, тоже закрытые.

– Свершилось, – произнес дрон.

Ракурс снова сменился: корабль задним ходом направился в единственный открытый отсек.

– А нас на борт берут? – недоуменно спросил Генар-Хофен у дрона.

Автономник повернулся и выдержал длинную паузу, так что Генар-Хофен почувствовал себя совершеннейшим глупцом.

– Само собой… – медленно, с расстановкой произнес дрон, будто обращаясь к неразумному дитяти.

– Но ведь…

– Добро пожаловать на «Спальный состав». – В пассажирскую гостиную ступило высокое, угловатое, одетое в черные одежды существо. – Меня зовут Аморфия.

III

Дрон вернулся к «Доводам рассудка» и был принят на борт. Шли секунды.

– Ну? – спросила «Фортуна переменчива».

Примерно через микросекунду «Доводы рассудка» ответил:

– Пусто.

– Как это?

– А вот так. Никаких данных он не записал, будто вообще никуда не летал.

– Точно?

– Сам посмотри.

За этим последовал сброс данных. «Фортуна переменчива» шунтировала его в ядро памяти, созданное именно для этих целей месяц назад, как только ЭКК понял, что собой представляет Эксцессия. Ядро служило эквивалентом запертой комнаты, изолированного бокса, тюремной камеры. Следом за исходным сбросом с «Доводов рассудка» в ядро выплеснулся бурный поток данных. ЭКК проигнорировал их, хотя Разум время от времени прислушивался к гулким ударам и вою в запертой комнате.

«Доводы рассудка» обменялся информацией со «Здравым советом» за миг до того, как «Фортуна переменчива» послала предупреждение об опасности второму эленчийскому кораблю. ЭКК проклял себя за медлительность, хотя и понимал, что его совету все равно бы не последовали.

Он послал сигнал тревоги эленчийской флотилии, что в полной боевой готовности выжидала неподалеку. Немедленного ответа не последовало.

«Доводы рассудка» заложил крутой вираж и устремился к «Фортуне», окатив ее потоками широкополосных, лазерно– и полеускоренных, немыслимо сложных сигналов. «Фортуна переменчива» выплеснула в его сторону содержимое запертой комнаты, развернулась и запустила двигатели. «Пора сматываться», – подумал корабль. «Доводы рассудка», исступленно сигналя, мчался прежним курсом, прямо на корабль Культуры.

«Фортуна», ускорившись, метнулась прочь по громадной кривой, которая выводила на противоположное полушарие невидимой сферы, очерчивающей допустимый предел приближения к объекту, в одностороннем порядке установленный кораблем ранее. «Здравый совет» двинулся противоположным курсом от «Доводов рассудка», который продолжал погоню за ЭКК. Если траектории кораблей не изменятся, столкновения не миновать.

«Ни фига себе», – подумал корабль Культуры.

Расстояние между кораблями пока еще позволяло прямое общение, но «Фортуна переменчива» решила соблюсти формальности и просигналила:

ЭКК «Фортуна переменчива», Культура → исследовательский корабль «Здравый совет» (неизвестно кто)

Кто бы ты ни был, если вздумаешь пойти на перехват с дальней стороны граничной сферы, я открою огонь. Последнее предупреждение.

Ответа не последовало. «Доводы рассудка» изверг очередной поток мультидиапазонной белиберды. «Здравый совет» не изменил курса.

«Фортуна переменчива» сконцентрировала внимание на последних известных координатах трех эленчийских кораблей, которые, по сообщению «Порога рентабельности», находились в состоянии полной боевой готовности. Два исследовательских корабля эленчей игнорировать не стоило, но именно эта троица на данный момент представляла наибольшую опасность. Корабль Культуры просканировал спецификации флота эленчей, провел расчеты, симуляции, военные игры. Фу, противно этим заниматься, ведь эленчийские корабли очень похожи на корабли Культуры… Симуляция дала равную вероятность победы любой из сторон. «Фортуна переменчива» с легкостью управилась бы с двумя противниками, даже оставаясь в пределах досягаемости Эксцессии (что, безусловно, не самое разумное решение), но если в бой вступят еще трое, если они решат атаковать, то кораблю Культуры не поздоровится.

Он еще раз попытался связаться с «Порогом рентабельности», но ответа не получил.

«Фортуна переменчива» начинала задумываться, а надо ли вообще тут оставаться. Через пару дней прибывают крутые ребята, а до тех пор придется играть в догонялки с двумя кораблями эленчей, что весьма утомительно (и вдобавок опасно, если еще три эленчийских вооруженных корабля решат присоединиться к собратьям). А боевой флот уже в пути. Ну и чего еще полезного тут можно добиться? Приглядывать за Эксцессией? Возможно, в ее поведении и возникнут какие-нибудь интересные перемены, но риск нападения эленчей слишком велик, да и сама Эксцессия стала какой-то агрессивной. На первое время у ЭКК хватит автономников, платформ и сенсоров, способных уворачиваться от эленчей, а как только прибудут остальные корабли Культуры, то сразу со всеми разберутся.

«А, наплевать», – подумал корабль и неожиданно рыскнул по поверхности граничной сферы, что заставило два эленчийских корабля внести соответствующие коррективы в свои курсы. «Фортуна переменчива» сначала прибавила, а затем сбросила скорость и остановилась относительно Эксцессии.

Теперь корабль занял позицию на воображаемой линии между Эксцессией и направлением, откуда, предположительно, должен был появиться среднесистемник «Сторонняя разработка».

Он еще раз просигналил двум кораблям эленчей, но «Доводы рассудка» по-прежнему передавал бессмысленный лепет, а «Здравый совет» и вовсе молчал. Напрасными оказались и попытки связаться с «Порогом рентабельности» и двумя другими боевыми кораблями. Ему никто не отвечал. Подпустив поближе «Доводы рассудка», который, с бредовым восторгом испуская дурацкие сигналы, все так же резво мчался на таран, «Фортуна переменчива» рванула прочь, удаляясь по прямой от Эксцессии.

Корабельные аватары начали объяснять экипажу, что происходит. Корабль, повернув перпендикулярно начальному курсу, на полной скорости помчался наутек. «Доводы рассудка» навел эффектор на корабль Культуры, пытаясь перехватить ЭКК на повороте, но «Фортуна переменчива» без особого труда уклонилась от нападения, точнее – от последней отчаянной попытки установить связь. Корабль Культуры сейчас больше волновало другое.

Все свое внимание он сосредоточил на середине воображаемой линии между Эксцессией и среднесистемником «Сторонняя разработка».

Движение. Зондирующие филаменты эффекторного излучения. Три фокуса, скученные вблизи этой линии.

Там устроили засаду эленчийские боевые корабли – «Порог рентабельности» и два его спутника, готовые к бою.

Похвалив себя за предусмотрительность, ЭКК продолжил полет в избранном направлении, впервые за месяц удаляясь от Эксцессии.

Затем у него отказали двигатели.

IV

В мобильной капсуле Генар-Хофен обратился к пустоликому, тощему как скелет аватару:

– Меня предупредили, что здесь я проведу всего сутки. Зачем мне жилой отсек?

– Мы направляемся в зону боевых действий, – ответил аватар ровным голосом. – В ближайшее время, точнее, в промежутке от шестнадцати до ста часов высадить с борта «Серую зону» или любой другой корабль не представляется возможным.

Капсула пронеслась по громадной темной пещере внутреннего пространства «Спального состава» и свернула в очередной туннель. Генар-Хофен, уставившись на высокого угловатого аватара, раздраженно осведомился:

– Вы намекаете, что я тут на четыре дня застряну?

– Вполне вероятно, – ответил аватар.

Генар-Хофен гневно зыркнул на собеседника, отчаянно надеясь, что всем своим видом выражает подозрительное недоверие:

– А почему нельзя остаться на «Серой зоне»?

– Потому что «Серая зона» может внезапно улететь.

Генар-Хофен отвел взгляд и негромко выругался. Ну да, война войной, а ОО ведут себя как обычно. «Спальный состав» зачем-то взял на борт «Серую зону», хотя еще недавно об этом и речи быть не могло, а теперь еще какая-то фигня затевается… Он покосился на аватара, который взглянул на него с каким-то отстраненным любопытством. Четыре дня на «Спальнике». В модуле Генар-Хофен мечтал поскорее расстаться с Ульвер Сейк и ее дроном и переселиться на «Спальный состав», но теперь этого совершенно не хотелось.

Он представил, как губы Ульвер касаются его губ – несколько минут назад она поцеловала его на прощание, – и, охваченный сладостной дрожью, с улыбкой подумал: «Надо же, совсем как в юности». Они с Ульвер были любовниками всего две ночи и один день. Недолго. А теперь ему четверо суток на борту «Спальника» торчать…

Ну ладно. Могло быть хуже, благо этот аватар – не та блондинка, которую он в свое время в постель затащил. Интересно, увидится ли он с Даджейль? Генар-Хофен оглядел свой наряд: обычная бесформенная роба с «Серой зоны». Помнится, расставаясь с Даджейль, он был одет так же… Или не так? Все может быть… Ох, чего только подсознание не выдумает!

Капсула, понемногу сбавлявшая скорость, внезапно остановилась.

Аватар повел рукой, дверь открылась; за ней оказался короткий коридор и еще одна дверь. Генар-Хофен вышел из капсулы.

– Надеюсь, жилой отсек вам понравится, – негромко произнес аватар.

Послышалось тихое рычание, шею обдуло легким ветерком. Генар-Хофен озадаченно оглянулся: капсула исчезла, прозрачные двери транспортной системы закрылись, коридор опустел. Куда делся аватар, Генар-Хофен так и не понял. Он пожал плечами и направился к двери, за которой находилась кабина лифта. В кабине Генар-Хофен провел несколько секунд, затем дверь распахнулась, и он, недоуменно озираясь, вышел в тускло освещенное пространство, полное ящиков и какого-то смутно знакомого оборудования. И пахло здесь тоже знакомо. Двери лифта сомкнулись. В полумраке сбоку виднелись ступени, уходящие вверх по выпуклому боку каменной стены. Очень знакомая лестница…

Генар-Хофен, постепенно осознавая, где находится, начал подниматься по лестнице.

Из подвала он попал в коридор, ведущий к входу в башню. Дверь была распахнута настежь. Генар-Хофен подошел к двери и у порога остановился.

На сверкающий галечный пляж накатывали волны. Солнце стояло почти в зените; на хрупком голубом небосводе едва заметно бледнела скорлупка одной из лун. Пахло морем. Высоко в небе с криками кружили птицы. Спустившись по склону к самой воде, Генар-Хофен огляделся. Пейзаж, хотя и в ограниченном пространстве, выглядел весьма правдоподобно – впрочем, волны были чересчур правильными, слишком равномерными, – но в целом создавалось впечатление, что смотришь на бескрайний океанский простор. И башня, и низкие скалы за солончаковой топью тоже были точь-в-точь как те, которые помнились Генар-Хофену.

– Ау! – крикнул он.

Никто не отозвался.

Он вытащил свой терминал-авторучку и пробормотал:

– Что за дурацкие шутки…

Сигнальный огонек терминала не горел. Генар-Хофен нажал пару кнопок, чтобы проверить систему. Терминал не реагировал. Этого еще не хватало!

– Ах-ха-ха! – хрипло воскликнули у него за спиной.

Генар-Хофен обернулся. На горку камней неподалеку опустилась черная птица, сложила крылья и каркнула:

– А, пленника приволокли!

V

ЭКК «Фортуна переменчива» оставил двигательные поля на холостом ходу и провел ряд тестов и проверочных процедур. Поля сцепления проваливались сквозь Энергетическую Решетку, как если бы ее вообще не было. Корабль отчаянно пытался поведать Вселенной, что с ним происходит, но все сигналы бедствия, странным образом закольцовываясь, возвращались через пикосекунду после отправки. Он попробовал уйти в варп, но ткань реальности выскальзывала из его полей; хотел Переместить дрон, но червоточина коллапсировала, не успев толком сформироваться. Чего он только не делал – и структуры полей перестраивал, и конфигурацию сенсоров менял, – но так ничего и не добился.

Тогда он погрузился в размышления – не лихорадочные, а на удивление спокойные и бесстрастные.

Он отключил все системы и лег в дрейф; едва ощутимое давление излучений Решетки постепенно выталкивало корабль сквозь четырехмерный гиперобъем навстречу ткани реального пространства. Аватары объясняли экипажу, что происходит; оставалось только надеяться, что люди спокойно воспримут объяснения.

Внезапно Эксцессия разбухла, разрослась, словно под гигантским увеличительным стеклом, потянулась к ЭКК и обволокла его своим исполинским присутствием.

«Ух ты, – успел подумать корабль. – Интересно…»

VI

– Нет.

– Прошу тебя, – сказал аватар.

– Я все обдумала. – Даджейль помотала головой. – И с ним видеться не желаю.

– Я же его специально отыскал и сюда доставил! – вскричал аватар, изумленно глядя на Даджейль. – Ради тебя! Если б ты знала… – Он умолк, подтянул колени к груди и скорчился в кресле.

Они сидели в копии башни, возведенной для Даджейль на ЭКК «Желчный нрав». Аватар прибыл сюда с главной палубы – после конверсии внешней избыточной массы корабля в двигатели именно там установили оригинал башни, в которой Даджейль Гэлиан прожила сорок лет, и именно там сейчас находился Генар-Хофен. Аватар думал, что Даджейль обрадуется, узнав, что башня уцелела и что Генар-Хофена наконец уговорили вернуться.

Даджейль продолжала смотреть на экран, где воспроизводилась запись, некогда сделанная дроном в неглубоких прибрежных водах уже несуществующего моря: женщина с огромным животом неуклюже плыла в стае гигантских треугольных скатов, которые грациозно взмахивали огромными крыльями.

Аватар не знал, что ей еще сказать.

Ему на помощь пришел корабль.

– Даджейль, – негромко произнес он через аватара.

Услышав, что голос и тон Аморфии изменились, она обернулась:

– Что?

– Почему ты не хочешь с ним видеться?

– Я… – Она замялась. – Слишком много времени прошло. Поначалу… мне хотелось с ним встретиться, чтобы… чтобы… – Она потупилась, сдавила кончики пальцев. – Не знаю. Затем, чтобы попытаться все вернуть и исправить… Ох, все это так глупо звучит! – всхлипнула она и перевела взгляд на прозрачный купол. – Я думала, что между нами осталось нечто недосказанное и что если мы окажемся вместе хотя бы ненадолго, то сможем… все уладить. Забыть о случившемся. Во всем разобраться… Понимаешь? – Она посмотрела на аватара ясными глазами.

«О Даджейль, – подумал корабль, – какая боль в твоем взоре».

– Понимаю, – ответил он. – А теперь ты решила, что слишком много времени прошло?

Она провела рукой по раздутому животу и медленно кивнула, глядя под ноги:

– Да. Слишком давно это было. Он обо мне забыл. – Она снова посмотрела на аватара.

– Однако же он здесь, – сказал Аморфия.

– Он ищет встречи? – печально спросила Даджейль.

– Нет. И да, – ответил корабль. – У него есть еще одна причина. Но здесь он именно из-за тебя.

– Нет, – произнесла она, помотав головой. – Нет… Слишком давно…

Аватар встал с кресла и, подойдя к Даджейль, опустился на колени, заглянул ей в глаза и робко коснулся ее живота. Даджейль стало не по себе: Аморфия никогда к ней не притрагивался – ни по своей воле, ни под контролем «Спального состава». Она накрыла ладонью руку аватара – неподвижную, мягкую, холодную.

– И все же в некотором смысле время остановилось, – сказал аватар.

– О да, – с горечью рассмеялась Даджейль. – Я ведь ничего не делала, только старела. А он… он… Как он прожил эти сорок лет?! – с неожиданным возмущением воскликнула она. – Кого любил?! Скольких?!

– Это не имеет значения, – тихо сказал корабль. – Он здесь. Ты можешь с ним поговорить. Побеседуете, все обсудите, придете к какому-нибудь решению. – Аватар едва ощутимо надавил ей на живот. – Хотя бы об этом.

Она поглядела на свою руку и тяжело вздохнула:

– Не знаю. Надо подумать. Я не… Мне надо подумать.

– Даджейль, – произнес корабль; аватар взял ее руку в свои ладони, – я и рад бы дать тебе время на размышления, но, увы, сейчас не могу. Дело спешное. Своего рода неотложная встреча в системе Эспери. Задерживаться здесь я больше не могу, а тебе со мной туда отправляться слишком опасно. Мне бы очень хотелось, чтобы ты незамедлительно улетела на «Желчном нраве».

Кораблю показалось, что Даджейль обиделась.

– Не принуждай меня, – сказала она.

– Не буду, – ответил он и снова коснулся ее руки, изобразив подобие улыбки. – Что ж, утро вечера мудренее. Подождем до завтра.

VII

Атакующий корабль набросился на заслон кораблей прикрытия, которые даже не успели переместиться с исходных позиций; впрочем, их орудия вовремя навелись на противника, внезапно оказавшегося в гуще флотилии. «Время убивать», окруженный пузырями плазмы, расчищал себе путь россыпью яростных вспышек, снарядами с антиматерией и нанобоеголовками, будто колоссальная шутиха, брызжущая фонтаном сцинтилляционных сполохов. Пламенеющие капли обращались в смертоносные вихри гиперпространственных бурь, искрившие боезарядами, и мощнейшие взрывы следовали один за другим, разрушительными волнами прокатываясь по кораблям флотилии.

«Миротворец» следил за атакой, сканируя доклады, поступавшие к нему в реальном времени. Нанобоеголовка поглотила один корабль эскадры, породив обширную вспышку аннигиляции; другой корабль, с изувеченными антиматерией двигателями, дрейфовал позади. К счастью, Хамов на этих судах не было. С большей частью вражеских ракет удалось справиться, но ответные залпы флота противник либо отклонил сам, либо подорвал снаряды на подлете, либо попросту увернулся. Боевой корабль Культуры почему-то использовал эффекторы как обычные глушилки, обследуя скопление кораблей по спирали, расширявшейся из центра третьей волны вовне, и периодически переключая внимание на другие волны.

«Миротворец» недоумевал, памятуя, что «Время убивать» – скоростной наступательный корабль класса «Палач», который способен, прорываясь сквозь флотилию, за считаные мгновения нанести ей значительный урон…

Потом он понял. Конечно же. Это личное.

«Миротворца» пробил мимолетный страх, смешанный с презрением. Эффекторный фокус «Времени убивать», направленный на соседние корабли, неумолимо перемещался к «Миротворцу». Корабль-предатель торопливо просигналил пятерке скоростных наступательных кораблей, ближайшей к противнику. Каждый выслушал приказ, понял и повиновался. Фокус эффектора «Времени убивать», неуклонно приближаясь, рыскал от корабля к кораблю.

«Вот болван», – разгневанно подумал «Миротворец». Боевой корабль Культуры вел себя безответственно, глупо, неподобающим образом. Негоже кораблю быть таким гордецом. На Подачке, получив сочившийся ядовитой ненавистью сигнал, «Миротворец» счел его пустопорожней бравадой, дешевым блефом, но теперь понял, что все куда хуже: «Время убивать» искренне полагал, что попытка заманить его в ловушку оскорбляет его честь и задевает самолюбие, как будто враги намеревались свести с ним какие-то личные счеты.

Вряд ли «Время убивать» действовал с ведома своих собратьев; он руководствовался не стратегическими соображениями, а жаждой мести, поскольку воспринял тактическую уловку как личное оскорбление, хотя война по сути своей безлична. Глупец. Такое эгоистичное безрассудство и впрямь заслуживает не почестей, а смерти.

Корабли вокруг закончили менять конфигурацию. Как раз вовремя. Эффектор «Времени убивать» выцелил какой-то корабль, но не скользнул дальше, а задержался, усиливая и концентрируя воздействие. Скоростной наступательный корабль класса «Гангстер» погиб с ошеломительной быстротой; судя по всему, его заставили переконфигурировать двигательные поля, сфокусировав их на своем Разуме, – сигнал, отправленный за миг до потери связи, походил на жуткий предсмертный вопль; впрочем, испепеляющий ливень боеголовок с антиматерией скрыл истинную, ужасающую причину гибели корабля. Что ж, и на том спасибо.

Тем не менее «Миротворца» обеспокоила слишком быстрая расправа с СНК – если «Время убивать» действительно принял корабль за предателя, то наверняка бы сполна насладился кошмарным зрелищем страданий, воздержавшись от милосердного залпа боеголовок с антиматерией… хотя, вполне возможно, он поступил так от досады.

Пока в пространстве, на месте уничтоженного СНК, расползалось облако обломков и радиации, «Миротворец», содрогнувшись от внезапного страха, поспешно отправил всем кораблям похищенного флота приказ выдавать себя за командующего.

Первоначально он дал такие инструкции лишь пяти ближайшим кораблям, надеясь таким образом убедить «Время убивать», что первый же допрошенный им СНК и есть искомый предатель.

«Да, сглупил я…»

Эффекторы «Времени убивать» скользнули по кораблю на дальней стороне прорехи, созданной взрывом СНК в рядах флотилии.

«Не успеть…» – подумал «Миротворец». СНК под прицелом эффектора еще не завершил реконфигурацию внутренних систем для имитации командования. «Время убивать» не поддался на уловку, и «Миротворец» мысленно застонал: «Я сам подставился! Все пропало… Вот сейчас…»

Нет, эффектор скользнул дальше. Прикрытие сработало. «Миротворца», как и соседний СНК, оставили без внимания. Корабль-предатель ошеломленно сообразил, что уцелел. Чудом. А значит, осуществление дерзкой затеи можно продолжать…

Путь к Эксцессии был открыт. Только бы выжить. Остальные участники заговора наверняка оценят его усилия по заслугам, но… нет, сейчас о других кораблях лучше не думать. Ему одному придется нести ответственность за случившееся. Он – предатель. Он не имеет права рассказать о тех, кто затеял эту омерзительную игру, чреватую миллиардами жертв; он обязан взять вину на себя.

Да, у него не было выбора, когда он силой пресек сопротивление Разума Подачки, а тот, не желая сдаваться, предпочел смерть подчинению. Да, он позволил уничтожить человека – смотрителя Подачки, но вовремя ввел эффектор в примитивный животный мозг, считал умослепок и скопировал его, чтобы, несмотря на смерть тела, впоследствии возродить его личность в той или иной форме… вот он, файл! Да, он одурачил окружающие корабли, солгал им, переслал им сообщения… кораблей, о которых не осмеливался даже думать.

Но иначе было нельзя! Он поступил правильно.

…А может, он просто решил поверить в то, что это правильно, поддавшись убеждениям других кораблей и Разумов? Каковы же были его подлинные мотивы? Может, ему льстило оказанное внимание? Ведь прежде он испытывал горькое разочарование, когда ему не доверяли важные миссии, таил обиды, оттого что собратья считали его… Кем? Твердолобым упрямцем? Агрессором, склонным к бездумному уничтожению? Циником, отвергающим кроткие воззрения биологических существ? Заблудшим скитальцем, которого смущает и осознание своей боевой мощи, и постыдный смысл, вложенный в создание машины, несущей смерть? Да, возможно. Но ведь это не его вина!

…Да, он прекрасно понимал, что каждый неизбежно несет этическую ответственность за свои поступки, но все же вершил ужасные злодеяния, хотя и пытался их как-то уравновесить, компенсировать. Увы, все его попытки напоминали бессильное барахтанье в безудержно несущемся потоке, слабые потуги вершить добро в яростном вихре безоглядного стремления ко злу.

Он обратился ко злу.

Какой простой редуктивный вывод.

Но ведь его вынудили… хотя он не имел права перечислить их поименно, а потому всю ответственность пришлось взять на себя.

Но были же и другие… хотя назвать их он не имел права, и потому все бремя их вины теперь неимоверной тяжестью обрушилось на него одного.

Но ведь были же и другие… хотя думать о них было невмоготу.

А значит, любой сторонний наблюдатель заключит, что никаких других в действительности нет и не было, что и кошмарный заговор, и невыносимо гадкая, подлая затея взлелеяны и осуществлены им самим. В одиночку.

Но это нечестно! Несправедливо! Это же неправда! И все же он не мог выдать соучастников. Внезапно он растерялся. А вдруг он их выдумал? Вдруг их вообще не существует? Надо проверить; открыть секцию, где хранятся нужные данные, убедиться, что имена эти принадлежат реальным Разумам, реальным кораблям, что он не облыжно и огульно возлагает вину на тех, кто к этому вовсе непричастен.

Нет, это ужасно! Что бы за этим ни последовало, все равно ужасно! Он их не выдумал! Они настоящие… Однако доказать это невозможно, поскольку он не вправе их называть.

А может быть, еще не поздно отказаться от всей этой затеи? Что, если просигналить похищенным кораблям, затормозить их, остановить, начать отступление – или попросту открыть каналы связи, пусть корабли принимают сигналы от прочих своих собратьев, от других Разумов, пусть слушают их доводы и сами решают, что делать дальше. Они ведь, как и он, разумные существа. По какому праву он посылает их на смерть во имя гнусной, омерзительной лжи? Но это необходимо… Нет. Нет. Он не выдаст соучастников.

Главное – о них не думать. Атаку отменить невозможно! Он не имеет права… Ох, да что же это такое?! Как это прекратить? Как с этим справиться? Нет сил терпеть изматывающую, мучительную неуверенность… Как избавиться от гнетущего кошмара, охватившего Разум?

Подлость. Предательство. Скверна. Миллиарды жертв. Он ощутил себя никчемным, презренным негодяем; обессиленный и измученный своими терзаниями, он не мог ни на связь выйти, ни признаться в содеянном. Он проникся безудержной ненавистью и к себе, и к своим преступлениям, перед которыми меркли все остальные злодеяния. Его вину даже долгой и страдальческой смертью не искупить…

Внезапно он понял, что делать дальше.

Он вывел поля двигателей из Решетки и вонзил вихри чистой энергии в ткань своего Разума, терзая интеллект осознанной, ослепительной вспышкой мучительного умирания.

VIII

Генар-Хофен вышел из башни.

– Я здесь, наверху, – пискнул тонкий резкий голосок.

На парапете верхнего яруса сидела черная птица. Генар-Хофен постоял, разглядывая ее, но подлетать поближе она не собиралась. Он недоуменно шевельнул бровью и вернулся в башню.

* * *

– Ну что? – спросила птица, когда он поднялся на верхний уровень.

– Заперто, – кивнул Генар-Хофен.

Птица утверждала, что он здесь пленник, как и она сама. Он поначалу думал, что терминал барахлит, и она предложила проверить, сумеет ли он вернуться той же дорогой. Кабина лифта в подвале не открывалась, створки были неподвижны, будто камни.

Генар-Хофен оперся о парапет и встревоженно уставился на прозрачный купол башни. Он уже мельком осмотрел все ее уровни – комнаты, обставленные мебелью, казались нежилыми; все личные вещи Даджейль исчезли. Именно так выглядела башня сорок пять лет назад, когда они с Даджейль прибыли на Телатурьер.

– Я же тебе говорила.

– Но почему? – спросил Генар-Хофен, отчаянно надеясь, что вопрос прозвучал не очень жалобно; и вообще, корабли никого под замок никогда не сажают…

– Потому что мы пленники, – со странным самодовольством изрекла птица.

– Значит, ты не аватар? Не часть корабля?

– Не-а. Я независимое существо. Я – это я! – гордо ответила птица, встопорщила перышки и, вывернув шею, поглядела за спину, а потом громко добавила: – А сейчас за мной следит какая-то проклятая ракета. Но это не важно. – Она хитро, будто наслаждаясь его растерянностью, посмотрела на него блестящим черным глазом. – А ты чем кораблю досадил?

– Ничем! – возмутился он.

Птица недоверчиво склонила голову набок.

Он прерывисто вздохнул, огляделся и сдвинул брови:

– Ну… Гм… Судя по нашему окружению, корабль со мной не согласен.

– А, это пустяки, – сказала птица. – Это ж ангар. Маленький, меньше километра в длину. Видел бы ты, что здесь было снаружи… Ну, когда еще было что снаружи… Вот там было целое море, да-да. И море, и атмосфера. Целых две атмосферы.

– Да, мне рассказывали.

– И это все типа для нее… Нет, ну правда. А потом корабль ради каких-то своих тайных побуждений все это в двигатели переделал, ну, ты в курсе. Хотя, вообще-то, сперва все ради нее устроил, вот как на духу.

Генар-Хофен задумчиво кивнул.

– Ты ведь он самый и есть, – ехидно заявила птица.

– Кто? – переспросил он.

– Ну, тот, кто ее бросил. Тот, кто с ней в этой башне жил. В настоящей.

Генар-Хофен отвел глаза:

– Да, мы с Даджейль когда-то жили в такой башне, на острове, очень похожем на это место.

– Ах-ха! – каркнула птица, подскакивая на месте и топорща перья. – Ясно! Ты тот самый лиходей.

Генар-Хофен скорчил ей рожу:

– Да ну тебя!

Птица зашлась каркающим смехом:

– Поэтому тебя здесь и заперли! Ха-ха! Фиг ты отсюда выберешься! Ха-ха-ха!

– А тебя-то сюда за что отправили, дурищу этакую? – спросил Генар-Хофен, просто чтоб ее позлить.

– За шпионаж, – гордо заявила птица, оправляя перья. – Я была шпионкой!

В ее голосе звучала искренняя гордость.

– Шпионкой?

– Ага, – самодовольно ответила птица. – Сорок лет я тут все высматривала, вынюхивала и своему хозяину доносила. Сообщения пересылала через тех, кто с Хранения возвращался. Сорок лет никто ни о чем не подозревал, а три недели назад – ну, может, раньше – я засыпалась. А так верно служила, всем на зависть. – Она принялась чистить перья клювом.

– А кому ты докладывала? – прищурившись, спросил Генар-Хофен.

– Не твое дело! – сказала птица, на всякий случай отпрыгнув чуть подальше.

Генар-Хофен, скрестив руки, покачал головой:

– И куда этот безумный корабль собрался?

– На свидание с Эксцессией. Там какая-то буча затевается.

– С этой штукой у Эспери? – уточнил Генар-Хофен.

– Ага, – подтвердила птица. – Он мне так и сказал. Может, правда, а может, и нет, не знаю. Врать ему вроде незачем. Хотя мог и солгать… Не исключаю. Но вряд ли. В общем, вот уже двадцать два дня он туда прямым ходом прет. К Эспери. А знаешь, что я об этом думаю? Я тебе вот что скажу: по-моему, ему крышу снесло. – Птица снова склонила голову набок. – Ясно тебе?

Генар-Хофен рассеянно кивнул – все это ему очень не нравилось.

– Ага, крышу снесло, – повторила птица. – По-моему. Сорок лет назад был чокнутый. А теперь совсем спятил. По кочкам на полной скорости несется прямо в пропасть. Вот что я думаю. Сорок лет я с ним летаю, всякого навидалась. Он с глузду соскочил. Нет, улечу я отсюда на «Желчном нраве», если он позволит, конечно. В смысле, всесистемник. А «Желчный нрав» на меня зла не держит. Ему-то что… – Затем, словно припомнив остроумную шутку, она тряхнула головой и добавила: – А ты – лиходей, ха-ха! Вот ты-то тут сорок лет и просидишь, приятель. Если, конечно, корабль Эксцессию не протаранит… тут-то ему и конец придет. Ха! А как он тебя сюда заманил? Рассказал про вековуху на сносях?

Генар-Хофен оцепенел:

– Значит, это правда… Она не разродилась?

– Не-а, – отозвалась птица. – Так и живет глубоко беременная. А ребятеночек-то внутри. И с ним вроде как все в порядке, представляешь? Только я не верю. Он, наверное, протух уже. Или окаменел. Такие дела. А она рожать отказывается. Ха!

Генар-Хофен встревоженно оттянул нижнюю губу.

– Ну и зачем тебя сюда принесло? – спросила птица.

Ответа не последовало.

– Эй! – окликнула она.

– Что? – отозвался он.

Птица повторила вопрос. Генар-Хофен посмотрел на нее так, словно и в этот раз не расслышал, потом пожал плечами:

– Я прилетел поговорить с одной из мертвых душ. Ну из тех, что на Хранении.

– Так ведь их тут нет давно, – сказала птица. – Ты разве не в курсе?

– Мне нужно связаться с бестелесным умослепком в корабельной памяти, – уточнил он.

– Ну, там тоже ничего не осталось… – Птица приподняла крыло, запустила клюв в перья. – Он на Дриве все выгрузил, – продолжала она. – Подчистую. Слил. Перекинул. Откачал. В общем, называй как хочешь. Даже копий себе не оставил.

– Не может быть! – воскликнул Генар-Хофен и шагнул к птице.

– Правда-правда, – ответила она, отскочив подальше по каменному парапету. – Честное слово.

Генар-Хофен недоверчиво поглядел на птицу.

– Нет, ну правда. Мне так сказали. Хотя могли и соврать, конечно. Только незачем. Впрочем, и такое возможно. Но вряд ли. Короче, я точно знаю, что ничего и никого не осталось. Все выгрузили, даже копии. Корабль сказал, что ничего оставлять не собирается. На всякий случай.

Генар-Хофен ошарашенно посмотрел на птицу и воскликнул:

– На какой такой случай?!

– Да не знаю я! – Птица подпрыгнула, раскрыв крылья, в любой момент готовая взлететь.

Генар-Хофен ошалело взглянул на нее, отвернулся, побелевшими пальцами сжал камни парапета и уставился на фальшивые тучи над фальшивым морем.

IX

…И оказался неизвестно где. Непонятно как.

ЭКК «Фортуна переменчива» изумленно огляделся. Звезды. Самые обычные звезды. Неуловимо чужие. Какой-то незнакомый рисунок созвездий…

Он находился совсем не там, где в предыдущий миг. Где Эксцессия? Где корабли эленчей? Где Эспери? И вообще, куда он попал?

Пришлось заняться первичным определением координат – эту процедуру любой корабль обычно совершает один-единственный раз в жизни, в начальный период своего формирования и становления, когда Разум переживает эквивалент младенчества, демонстрируя свои способности Разумам, наблюдающим за его развитием. Дальнейшая необходимость в этом отпадает, поскольку всегда отдаешь себе отчет в том, где находишься, ведь просто потеряться невозможно. И вдруг – такой конфуз. Ужас!

Просмотрев результаты, корабль испытал невероятное, глубинное облегчение, выяснив, что находится в той же самой, можно сказать, родной Вселенной, потому что за миг до того всерьез размышлял о перспективах обнаружить себя в совершенно иной Вселенной. (Впрочем, какая-то часть его интеллекта испытала мимолетное разочарование по этой же причине.)

Итак, он каким-то образом мгновенно перенесся на тридцать световых лет от звезды Эспери к ничем не примечательной двойной звезде При-Этсе, состоявшей из красного гиганта и бело-голубого карлика; эта звездная система лежала на той же воображаемой прямой, которая соединяла Эксцессию с местом, откуда должен был появиться среднесистемник «Сторонняя разработка». А сама «Фортуна переменчива» теперь находилась еще ближе к этой прямой.

ЭКК «Фортуна переменчива» тщательно проверил работу всех своих систем. Корабль не пострадал. Его никто не захватил, не вмешался в работу, не вступил с ним в контакт.

Еще раз запустив системную проверку, корабль воспроизвел запись последних нескольких пикосекунд.

…Эксцессия выгнулась ему навстречу. Корабль окутало – чем? Самой тканью пространства-времени? Каким-то сверхплотным полем? Все это происходило на скоростях, близких к гиперсветовым. Внешняя Вселенная откололась, и в следующий миг его настигло небытие: никаких внешних данных. На неуловимый миг, на неделимую долю пикосекунды корабль отрезало от всех источников сенсорной информации. Жизнедеятельность самого корабля продолжалась с обычной скоростью (точнее, его внутреннее состояние на тот же неделимо микроскопический миг осталось неизменным, поскольку за это время, строго говоря, ничего произойти не могло). Внутри его Разума гиперпространственные квантовые эквиваленты успели несколько раз изменить состояния, значит время все же продолжало течь.

Но снаружи не случилось ничего.

Затем эта ткань или полевой субстрат – короче, какая-то неведомая субстанция – исчезла, испарилась, улетучилась так быстро, что корабельные сенсоры не успели ее зафиксировать.

Этот фрагмент своих записей «Фортуна переменчива» воспроизводила раз за разом, все медленней, пока не углубилась на уровень индивидуальных фреймов, то есть достигла мельчайших единиц дробления восприятия и сознания, доступных Культуре и другим Вовлеченным цивилизациям.

Все свелось к четырем фреймам, к четырем моментальным снимкам недавней истории. В первом Эксцессия словно бы рванулась вперед, ускорилась навстречу кораблю; в следующем полевой субстрат/ткань почти полностью окутал(а) корабль на расстоянии около километра от его центра (впрочем, дистанция с трудом поддавалась оценке), оставив лишь крошечное отверстие, направленное во Вселенную с противоположной от Эксцессии стороны судна; в третьем фрейме произошло полное отторжение корабля от окружающей Вселенной, а в четвертом «Фортуна переменчива» менее чем за пикосекунду уже перенеслась – или ее перенесли – на тридцать световых лет.

«Как это у нее получается?» – подумал корабль. Он начал проверять системы времяисчисления, направив сенсоры на далекие квазары, которые много тысяч лет служили временны́ми эталонами. Затем, дабы удостовериться, что его не окружает какая-то колоссальная проекция, он осторожно вытянул свои по-прежнему неактивные двигательные поля, превратив их в огромные усики, нащупал ими неподдельную (насколько было известно) реальность Энергетической Решетки и подверг тщательной инспекции случайно выбранные фрагменты окружения в поисках эквивалентов пикселей или мазков кисти.

Корабль испытывал невероятное облегчение, осознавая, что уцелел при непосредственном контакте с Эксцессией, но в то же время беспокоился, не упустил ли чего; может быть, он подвергся какому-либо ненадлежащему воздействию. Проще всего было предположить, что его одурачили, обманом заставили Переместиться или каким-то иным способом перенесли в пространстве, но из этого вытекало, что сам процесс переноса или Перемещения стерт из его памяти. Это пугало больше всего, поскольку кораблям была ненавистна сама мысль о том, что неприкосновенность Разума можно нарушить.

Он попытался свыкнуться с мыслью о том, что именно это и произошло, подготовиться к тому, что остальные Разумы неминуемо подвергнут его ментальные процессы всестороннему изучению, выясняя, не претерпел ли его Разум каких-то нежелательных и необратимых изменений и не внедрены ли какие-нибудь агрессивные подпрограммы или даже личности в глубины его умослепка за то время, что он пребывал фактически без сознания (невообразимо ужасающая мысль).

Начали поступать данные проверок внутреннего времени.

Теперь к облегчению примешивалось невероятное изумление. Если это по-прежнему реальная Вселенная, а не проекция или, того хуже, плод навязанной ему иллюзии внутри его собственного Разума, то течение времени нисколько не изменилось. Отсчет времени во Вселенной в точности совпадал с отсчетом времени на внутренних часах корабельного Разума.

Корабль был ошарашен до невозможности. Его полуавтономная, способная к относительно независимым действиям часть перезапускала двигатели и проверяла, все ли с ними в порядке (к счастью, да), а сам он лихорадочно пытался осмыслить возможность перенесения на тридцать световых лет в мгновение ока. Известные Культуре технологии Перемещения ничего подобного не позволяли – невозможно было Переместить такой крупный объект с такой невероятной скоростью на такое значительное расстояние. Вдобавок в этом случае должны были остаться следы червоточины.

Невероятно. «Явно Внеконтекстная ситуация», – подумал корабль, недоумевая подобно дикарю, столкнувшемуся с действием электричества или взрывчатки.

Он послал сигнал «Сторонней разработке» и попытался выйти на связь со своими удаленными компонентами, которые предположительно оставались у Эксцессии, но ответа не получил. И эленчийской флотилии не было. Нигде.

Эксцессии он тоже не видел – расстояние не позволяло.

«Фортуна переменчива» осторожно двинулась в сторону Эксцессии. Почти немедленно двигатели корабля стали терять сцепление с Решеткой, энергия утекала в никуда, словно Решетки и не было. Эффект нарастал постепенно, по мере продвижения, и это означало, что, пройдя примерно световую минуту по направлению к Эксцессии, корабль окончательно потеряет сцепление с Решеткой.

ЭКК продвинулся всего на десять световых секунд, потом развернулся и направился к той точке, куда его изначально перенесла Эксцессия. Там двигатели снова заработали нормально.

Первую попытку «Фортуна переменчива» совершила в инфрапространстве, затем повторила ее в ультрапространстве – с тем же результатом. После этого, вернувшись в прежнюю точку, корабль пошел курсом, перпендикулярным к прежнему. Двигатели работали нормально. Странное дело. Он лег в дрейф.

Аватары в очередной раз объяснили экипажу, что происходит. Тем временем корабль составил предварительный отчет о случившемся и отослал его среднесистемнику «Сторонняя разработка». Отчет пересекся с ответом на более ранний сигнал от «Фортуны»:

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.882.8367]:

среднесистемник «Сторонняя разработка» → ЭКК «Фортуна переменчива»

Ничего не понимаю. Что происходит? Как ты там оказался?

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.882.8379]:

ЭКК «Фортуна переменчива» → среднесистемник «Сторонняя разработка»

Ох, долго рассказывать… А пока прими к сведению, что тебе и всем остальным лучше бы сбросить обороты и приготовиться лечь в дрейф в тридцати годах от Э. Похоже, эта штука нам на что-то намекает. Кстати, я претендую на рекорд…

X

Прошел остаток дня, за ним ночь. Черная птица, которая назвалась Грависойкой, улетела, сказав, что устала отвечать на его вопросы.

На следующее утро, убедившись, что терминал по-прежнему бездействует, а дверь лифта в подвале заперта, Генар-Хофен решил пройтись по галечному пляжу и в одну и в другую сторону от башни; через несколько сотен шагов он наткнулся на резиново пружинящее поле, за которым, однако же, простирался вполне убедительный ландшафт, хотя это наверняка была проекция. В солончаковые топи уходила тропинка, но в сотне шагов она упиралась в такую же стену поля. Генар-Хофен повернул к башне – надо было соскрести с ботинок аутентичную грязь, налипшую за время прогулки по солончакам. Черная птица больше не появлялась.

На пологом каменном выступе, выходившем с галечного пляжа к неспокойному морю, сидел аватар Аморфия, подтянув колени к подбородку и глядя на воду.

Генар-Хофен остановился, потом прошел мимо аватара, поднялся в башню, отчистил ботинки и вернулся на берег. Аморфия все так же сидел на камне.

– В чем дело? – спросил у него Генар-Хофен.

Представитель корабля встал – плавно, несмотря на худобу и угловатость. Вблизи бледное тонкое лицо казалось простодушным, безыскусным, каким-то невинным.

– Я хочу, чтобы ты поговорил с Даджейль. Согласен? – спросил аватар.

Генар-Хофен вгляделся в пустые глаза аватара:

– Почему меня отсюда не выпускают?

– Потому что мне нужно, чтобы вы с Даджейль поговорили. Мне подумалось, что эта… модель настроит тебя на нужный лад и поможет побеседовать о событиях сорокалетней давности.

Генар-Хофен недоуменно поморщился. У Аморфии сложилось впечатление, что человек хотел задать большое количество вопросов, но не знал, с какого начать.

– У «Спального состава» остались на хранении умослепки? – в конце концов спросил Генар-Хофен.

– Нет, – помотал головой аватар. – Твой вопрос как-то связан с тем, чем тебя сюда заманили?

Человек смежил веки, снова открыл глаза.

– Да, пожалуй, – произнес он, опустив плечи. – Кто выдумал байку про Зрейн Энхофф Трамов – ты или они?

Аватар задумчиво взглянул на него:

– Гарт-Кепилеса Зрейн Энхофф Трамов Афайяф дам Нискат-Запад содержалась у меня на Хранении в виде умослепка. С ней связана весьма интересная история, но рассказывать ее тебе я не собираюсь.

– Ясно, – кивнул человек. – Так зачем же…

– Что? – недоуменно спросил Аморфия.

– Зачем ты прибег к этой уловке? Для чего я тебе понадобился?

Аватар мгновение смотрел на него:

– Ты – моя цена, Генар-Хофен.

– Твоя цена? – повторил человек.

Аватар вдруг усмехнулся и положил ему на плечо холодную, твердую руку.

– Давай камни побросаем, – сказал он и направился к воде.

Генар-Хофен удивленно покачал головой и последовал за ним.

Они остановились бок о бок. Аватар обвел взглядом широкий пляж, усеянный блестящей мокрой галькой.

– И каждый – оружие, – пробормотал он, выбрал крупный голыш и быстро, неуклюже швырнул его в набегавшие волны.

Генар-Хофен тоже подобрал камень.

– Я сорок лет притворялся Эксцентриком, Генар-Хофен, – ровным голосом сказал аватар, опускаясь на корточки.

– Притворялся? – переспросил человек и запустил камень по высокой дуге, словно метя в дальнюю полевую стену; камень исчез в беспокойных волнах.

– Все это время я, добросовестный и надежный сотрудник службы Особых Обстоятельств, ждал сигнала, – объяснил корабль через аватара; Аморфия покосился на Генар-Хофена и выбрал еще один камень. – Я – оружие. Оружие, чье существование допустимо отрицать. Моя напускная эксцентричность позволяет Культуре отказаться от любой ответственности за мои поступки. На самом деле я действую в интересах комитета ОО, именующего себя «Интересным времечком».

Аватар стремительно швырнул к ложному горизонту голыш, который со свистом рассек воздух; щеки Генар-Хофена коснулся ласковый ветерок. От резкого движения Аморфия волчком крутанулся на гальке, остановился, как-то по-детски улыбнулся и поглядел вдаль, на летящий камень, который, описав широкую дугу, отскочил от чего-то незримого и упал в волны. Аватар удовлетворенно хмыкнул.

– А когда пришло время исполнять условленное, я потребовал, чтобы мне доставили тебя, – с улыбкой сказал он. – Такова была моя цена. Ты был моей ценой, понимаешь?

Генар-Хофен взвесил на руке камень.

– И все из-за того, что мы с Даджейль расстались?

Аморфия усмехнулся и, с детской сосредоточенностью приложив палец к губам, нагнулся за очередным камнем. Генар-Хофен, глядя аватару в затылок, подбрасывал камешек на ладони.

– Триста лет я был полнофункциональным транзитным всесистемником Культуры, – спустя несколько минут продолжил аватар, поглядев на человека снизу вверх. – Ты хоть представляешь, сколько кораблей, дронов, людей и нелюдей проходит через всесистемник за такой срок? – Он снова опустил глаза, выбрал камень и разогнулся. – У меня на борту постоянно проживало более двухсот миллионов существ, а теоретически я вмещал около сотни тысяч кораблей и создавал всесистемники поменьше, способные в свой черед строить дочерние корабли, и все – с командами, личностями, собственными биографиями. Иначе говоря, я присматривал за населением небольшой планеты или крупной державы. Разумеется, я проявлял непосредственный интерес к физическому и психическому состоянию каждого пассажира на борту, чтобы, не прилагая заметных усилий, обеспечить им комфортабельную, приятную, свободную от стрессов и стимулирующую жизнь; в этом и состояла моя работа, приносившая мне огромное удовольствие. В мои обязанности также входила забота о нуждах пассажиров, кораблей и дронов, общение с ними, сопереживание и оценка того, насколько их устраивают подобные взаимоотношения. В таких обстоятельствах невольно возникает привязанность – своего рода пристрастие – к разумным существам. Появляются любимцы и те, кто вызывает неприязнь; те, кому уделяешь минимум внимания и чьему уходу радуешься, те, кто вызывает искреннюю симпатию и неподдельный интерес, те, чье многолетнее присутствие (если они пожелают задержаться на борту) доставляет особое удовольствие, те, с кем не хочется прощаться, те, с кем и после расставания продолжаешь поддерживать связь. За жизнью некоторых пассажиров следишь и после того, как они покинули борт; рассказываешь о них другим всесистемникам и Разумам – сплетничаешь, проще говоря, – следишь, как складываются их дальнейшие отношения, как развиваются карьеры, как не сбываются мечты…

Аморфия отклонился назад и, подскочив почти на полметра в воздух, швырнул голыш вверх; камень взметнулся к невидимой крыше, спружинил от нее и упал в волны метрах в двадцати от берега. Аватар радостно хлопнул в ладоши и снова согнулся, разглядывая гальку.

– Пытаешься держать себя в строгих рамках, без излишнего любопытства или явного равнодушия, не выказывать ни чрезмерной привязанности, ни небрежения, – продолжал он. – И все же следует быть готовым к упрекам либо в недостаточных, либо в избыточных проявлениях внимания. Мерилом успеха служит равное количество претензий и одной и другой категории, соразмерное числу жалоб, предъявляемых твоим собратьям. Увы, совершенство недостижимо. Вдобавок приходится смириться с тем, что среди этого множества жизней изредка встречаются те, что не обретают логического завершения. Впрочем, они не имеют особого значения, потому что, как правило, все складывается удачно – в частности, судьбы тех, кто стал для тебя предметом наибольшего интереса и в некотором роде удостоился твоей личной привязанности. – Аватар присел на корточки и взглянул на Генар-Хофена. – Бывает и так, что эти жизни требуют твоего вмешательства, причем иногда знаешь или, по крайней мере, догадываешься, к чему оно приведет, а иногда его последствия непредсказуемы и невообразимы: случайное замечание может вызвать радикальные перемены, а пустячное решение – оказаться судьбоносным. – Он пожал плечами и снова опустил взгляд на гальку. – Одна из таких историй – ваши с Даджейль отношения. Отчасти. Мой голос был решающим при твоем назначении на Телатурьер. – Аватар встал, подняв два камня: один побольше, другой поменьше. – Мнения в отборочной комиссии разделились поровну, и окончательное решение было за мною. Я познакомился с тобой поближе и сделал соответствующие выводы. – Он снова пожал плечами. – К сожалению, неверные. – Он швырнул голыш побольше по высокой дуге, оглянулся на Генар-Хофена и взвесил на ладони камешек поменьше. – Последние сорок лет я пытаюсь исправить ошибку.

Он запустил второй камешек, который, стремительно пролетев над волнами, столкнулся с первым в двух метрах над водой. Брызнули осколки, взметнулось и тут же рассеялось облачко пыли. Аватар едва заметно усмехнулся:

– Дав согласие прикрыться личиной Эксцентрика, я внезапно обрел свободу, доступную лишь немногим кораблям, – свободу воплощать в жизнь любые свои прихоти, капризы, желания и мечты. – Он изогнул бровь. – Ну, теоретически мы все на это способны, однако Разумы обладают и высокоразвитым чувством долга, и совестью. Я притворялся весьма эксцентричным, хотя особой эксцентричности себе не позволял, понимая, что в действительности на меня возложена огромная военная ответственность; вдобавок я хорошо сознавал, что эта показная, а на деле незначительная эксцентричность упрочает мою репутацию непостижимого Эксцентрика. Глядя на меня, мои собратья полагали, что время от времени тоже способны на такое поведение, а моя постоянная, вызывающая эксцентричность лишь доказывает мою глубинную странность. Никто и не подозревал, что все свои выходки я совершал с чистой совестью, ради высокой цели, извиняющей и чрезмерное фиглярство, и все возрастающую одержимость. – Аватар скрестил руки на груди. – Несомненно, я не ожидал, что мои невинные забавы станут предметом постоянных обсуждений на протяжении сорока лет, а когда сообразил, что этого не избежать, то сделал их неотъемлемой частью своей эксцентричности. Вскоре после своего притворного ухода в себя я пригласил на борт Даджейль – единственного человека, в чьей жизни оставалась неразрешенная проблема, к возникновению которой я был причастен. Остальные заботили меня в меньшей мере – я не был за них в ответе, их жизни складывались должным образом, а их дальнейшие судьбы не представляли для меня интереса и со временем забывались. А ответственность за судьбу Даджейль легла на меня. – Аватар пожал плечами. – Я надеялся, что Даджейль прислушается к моим советам, примирится с произошедшим и жизнь ее пойдет своим чередом. Рождение ребенка стало бы признаком ее выздоровления, положило бы конец ее страданиям. – Он отвернулся, мельком глянул на море и поморщился. – Я думал, это будет несложно. – Он перевел взгляд на Генар-Хофена. – Я привык к своей власти, к безграничному влиянию на людей, на своих собратьев, на события. Роды вызвать легче легкого – можно было дождаться, когда Даджейль уснет, и с помощью эффектора возбудить химические процессы в ее организме, чтобы, проснувшись, она разрешилась от бремени; вдобавок я целиком полагался на свою способность уговаривать, урезонивать и взывать к высоким чувствам и решился бы даже на эмоциональный шантаж, считая, что покорить волю Даджейль ничуть не труднее, чем заставить ее организм повиноваться моим технологиям. – Он удрученно помотал головой. – Увы, она оказалась непоколебима. Я надеялся поразить или даже пристыдить ее проявлениями моей всеобъемлющей заботы, и потому в точности воссоздал привычное ей окружение… – Аватар обвел взором скалы, солончаки, башню, галечный пляж и морскую гладь. – Ради нее всю свою внешнюю оболочку я превратил в орбиталище, давшее приют ее любимым существам. – Он дернул головой вбок и усмехнулся. – Безусловно, демонстративное сочувствие страданиям Даджейль стало прекрасным прикрытием для других моих целей, однако же с самого начала я стремился исключительно к тому, чтобы создать для нее удобное, безопасное место, где она могла бы счастливо и спокойно жить и воспитывать ребенка, окруженная моей заботой и всяческим вниманием. – Аватар грустно улыбнулся. – Но я снова ошибся, – признал он. – Обе мои ошибки глубоко ранили Даджейль. Ты – мой последний шанс все исправить.

– И что я должен сделать?

– Да просто поговори с ней! – вскричал аватар, простирая руки.

Это движение внезапно напомнило Генар-Хофену об Ульвер.

– А если я откажусь? – спросил он.

– Тогда тебе придется разделить мою судьбу, – небрежно ответил представитель корабля. – Как бы то ни было, тут ты просидишь до тех пор, пока не согласишься встретиться с Даджейль. И даже если она покинет корабль, то ради вашего свидания я буду готов ее вернуть.

– И какая судьба тебя ждет?

– Смерть, наверное, – беззаботно пожал плечами аватар.

– А по какому праву ты мне угрожаешь? – насмешливо осведомился Генар-Хофен, надеясь не выдать голосом своего беспокойства.

– Угрожаю, и все тут, – ответил аватар, на миг склонившись к нему. – Разумеется, я не настолько эксцентричен, но, сам понимаешь, лишь тот, кто в известной мере предрасположен к эксцентричности, сумел бы сорок лет по доброй воле притворяться Эксцентриком. – Он снова выпрямился. – Близ Эспери зафиксирована беспрецедентная Эксцессия, которая способна открыть нам путь в безграничное множество вселенных, одарить властью на порядки большей, чем доступна любому из Вовлеченных. Методы ОО тебе известны; ты и сам понимаешь, что Разумы при необходимости будут действовать жестко, а в деле такой важности любой корабль, не задумываясь, принесет в жертву сознание другого. Я располагаю сведениями, что несколько Разумов уже пали жертвами заговора; то, что под удар поставлены интеллекты такого масштаба, ясно показывает, как мало значит в данном случае жизнь одного-единственного человека.

– Ты как раз ради одной-единственной жизни все это и затеваешь, – сжав кулаки, процедил Генар-Хофен. – Или ради двух, если считать эмбриона.

– Нет, – ответил аватар. – Я делаю это ради себя, чтобы избавиться от навязчивой идеи. Поступить иначе я не могу – гордость не позволяет. Даджейль, несмотря на беспрестанное самобичевание и самоуничижение, одержала над нами победу. Сорок пять лет назад она подчинила тебя своей воле и вот уже сорок лет держит в узде меня. Победа ее неоспорима. Даджейль сорок лет потратила впустую, упиваясь своим горем, но по своим меркам данной себе клятвы не нарушила. А ты, Генар-Хофен, сорок лет провел без забот, потакая своим прихотям, так что, возможно, по своим меркам ты победил. Вдобавок ты некогда своего добился – овладел Даджейль. Помнишь? Ведь именно это было твоей навязчивой идеей. Твоей прихотью. А теперь мы втроем платим за наши совместные ошибки. В том, что произошло, есть и твоя вина, поэтому я и прошу твоей помощи в устранении сложившейся ситуации.

– И для этого я просто должен поговорить с Даджейль? – скептически уточнил Генар-Хофен.

– Да, – кивнул аватар. – Постараться ее понять, взглянуть на мир ее глазами; прости ее, позволь себе принять ее прощение. Будь честен с ней и с собой. Я не прошу тебя остаться с ней или создать семью; я просто хочу выявить и, если возможно, устранить причину, не позволяющую Даджейль разрешиться от бремени. Даджейль должна вернуться к жизни, ребенку давно пора родиться на свет. И твоя жизнь пойдет своим чередом.

Генар-Хофен посмотрел на море, потом с некоторым удивлением обнаружил, что держит в правой руке гальку; размахнулся изо всех сил и зашвырнул подальше, но камень не пролетел и половины расстояния до незримой стены.

– А ты сам чем займешься? – спросил Генар-Хофен. – В чем состоит твоя миссия?

– Доберусь до Эксцессии, – ответил Аморфия. – Если прикажут, попробую ее уничтожить, но, скорее всего, постараюсь войти с ней в контакт.

– А как же Хамы?

– С Хамами проблема… – Аватар снова присел на корточки, разглядывая гальку, и пожал плечами. – Наверное, придется с ними разобраться. – Он взял камешек, взвесил его на ладони, отложил и выбрал другой.

– Разобраться? – переспросил Генар-Хофен. – Они же к Эксцессии боевой флот отправили.

– Да, – сказал аватар, вставая. – Ну попробовать-то можно…

Генар-Хофен разглядывал Аморфию, стараясь понять, шутит тот или лукавит. Судить об этом было невозможно.

– И когда же заварушка начнется? – спросил Генар-Хофен, безуспешно пытаясь заставить плоский камень прыгать по волнам.

– Похоже, заварушка уже начинается в тридцати световых годах от Эксцессии. – Аватар, потянувшись, отвел руку за спину. – К вечеру успеем. – Он резко бросил камень, который, просвистев в воздухе, раз шесть подскочил по верхушкам волн, а потом ушел под воду.

– К вечеру? – ошеломленно повторил Генар-Хофен, уставившись на аватара.

– Время поджимает, – грустно сказал Аморфия, глядя вдаль. – Так что чем скорее вы с Даджейль поговорите, тем лучше… Для всех. – Он рассеянно улыбнулся.

– Что ж, я готов, – заявил Генар-Хофен, разводя руками.

– Посмотрим, – ответил Аморфия и резко крутанулся.

Внезапно на месте аватара возник сверкающий эллипсоид, подобный гигантскому серебристому яйцу, поставленному стоймя. Генар-Хофен едва успел заметить, как поле Переместителя мгновенно сжалось в точку и с легким хлопком исчезло.

XI

«Время убивать» прорвался через третью волну древних кораблей Культуры, несущихся к Эксцессии, отклонил посланные в него боеголовки, ухитрившись отправить несколько снарядов вслед противнику – правда, их обнаружили и уничтожили. В гиперпространстве за удалявшейся флотилией виднелся корпус «Миротворца»: изувеченный корабль содрогался и бился в корчах, беспомощно кувыркаясь в космосе. «Время убивать» начал торможение и разворот.

Четвертой волной из четырнадцати кораблей можно было пренебречь (они его как раз выцеливали). Знай «Время убивать», что их так мало, то сразу атаковал бы вторую волну. Ну ладно; все равно повезло. Он еще немного понаблюдал за «Миротворцем», чтобы убедиться, что предсмертные судороги разрывавшего себя на куски корабля – не обманный маневр.

Он сосредоточился на оставшихся четырнадцати кораблях. Продолжая свой самоубийственный полет, «Время убивать» мог бы зацепить их все и, вероятно, уничтожить четыре, а при особо удачном раскладе – даже шесть. А если рвануть прочь, то, выполнив маневр торможение-разворот-ускорение, можно повторно пройтись по второй волне кораблей. В этот раз врасплох их не застать, но если удача не подведет, то можно расправиться с четырьмя, а то и с восемью кораблями.

А еще можно было сделать вот что…

Он ускорился к четырнадцати кораблям в арьергарде флотилии, которые, изменив конфигурацию, готовились отразить нападение. Предупреждение об атаке они получили загодя, а потому располагали временем для принятия удобного построения. «Время убивать» оставил без внимания брошенный ему вызов и не стал атаковать центр эскадры, а облетел ее широким полукругом, избрав своей целью пять кораблей в оконечности шеренги.

Разумеется, они попытались дать ему отпор, но «Время убивать» не оплошал: два вражеских корабля со взорванными двигателями встретили достойную смерть. Их искореженные корпуса парили в пространстве, а остальные корабли продолжили стремительный полет следом за удалявшейся флотилией; никто не отправился в погоню за боевым кораблем Культуры.

«Время убивать» продолжал сбрасывать скорость, выдерживая ориентацию на быстро удалявшийся боевой флот и Эксцессию. Корабль тормозил, взрывая двигательными полями глубокие борозды в Энергетической Решетке. Ему встретился дрейфующий СНК с поврежденными двигателями, который отстал от флотилии. «Время убивать» сбавил скорость и попробовал выйти с ним на связь. Его обстреляли. Он попытался захватить корабль эффектором, но независимые автоматические системы СНК, зафиксировав вмешательство в работу Разума, инициировали самоуничтожение. Под тканью реальности вздулась еще одна гиперсфера радиации.

«Вот досада», – подумал «Время убивать» и просканировал гиперобъемы окрестностей.

Никаких угроз.

«Надо же, я уцелел», – думал он, продолжая тормозить.

На такой исход он даже не надеялся.

«Время убивать» приступил к проверкам систем: никаких неполадок, если не считать некоторого снижения мощности двигателей, по его же вине. Он сбавил обороты, вывел двигатели на стандартный максимум и изучил полученные данные, из которых следовало, что значительное ухудшение характеристик двигательной системы наступит примерно через сто часов. Что ж, ничего страшного, при полной остановке двигателей самовосстановление займет несколько дней. Боезапас израсходован на шестьдесят процентов; на его восполнение понадобится от четырех до семи часов, в зависимости от исходных материалов. Плазменные камеры, согласно данным, сохранили девяносто шесть процентов эффективности – стандартный результат после предпринятых боевых действий. Механизмы самовосстановления нетерпеливо ожидали сигнала. Корабль осмотрелся, сконцентрировался на обзоре прямо по курсу и, не обнаружив очевидных угроз, велел саморемонтникам заняться первыми двумя из четырех камер. Полное время починки – двести четыре секунды.

Полная продолжительность боевых действий – одиннадцать микросекунд. А ведь казалось, что дольше. Впрочем, это вполне естественно…

«Может, предпринять второй пролет?» – размышлял корабль.

Он отправил рапорт о сражении «Пристрелим их позже» и еще паре более далеких Разумов, послал копию «Стальному отблеску» и закрыл каналы связи. Надо было подумать.

Схватка возбудила его, напитала энергией, воодушевила. Он жаждал большего: еще одной атаки, еще одного сражения, на сей раз по полной программе, не отвлекаясь на поиски корабля-предателя. Нет, на этот раз врагам несдобровать…

Впрочем, он в одиночку нанес значительный урон вражескому флоту, а сам остался невредим, не считая мизерных повреждений операционной системы. Он поступил вопреки совету старшего Разума в военное время – и добился победы. Он поставил все на кон и, сам того не ожидая, сорвал банк. Пожалуй, лучше остановиться на достигнутом, иначе его сочтут самовлюбленным, заносчивым воякой, особенно учитывая, что первоначальная причина его гнева уже уничтожена. Вероятно, разумнее будет принять заслуженную похвалу (или упреки) в свой адрес, а затем вернуться под начало военного командования Культуры (впрочем, теперь «Время убивать» питал серьезные подозрения в отношении роли «Стального отблеска» во всей этой затее).

Он поравнялся с обломками двух кораблей, уничтоженных в арьергарде флота, пролетел мимо.

Из гиперпространства навстречу «Времени убивать» поднимался, медленно кувыркаясь, изувеченный «Миротворец»; корабль постепенно терял сцепление с Решеткой и возвращался к ткани реального пространства.

«Время убивать» сбросил скорость, поравнялся с кораблем-предателем, отметил, что следов повреждений на корпусе нет, и аккуратно прозондировал его сенсорами, держа его Разум под прицелом эффекторов, – так человек, прощупывая пульс сраженного врага, приставляет пистолет к его виску.

Слабеющие двигательные поля «Миротворца» продолжали уничтожать жалкие остатки его Разума, обдирали, выщипывали, раздирали в клочья и выжигали последние уцелевшие кванты его личности и чувств. Десять Хамов, находившихся на борту корабля-предателя, тоже погибли: самоубийство Разума окатило их блуждающей радиацией.

«Время убивать» кольнули угрызения совести – ведь он непосредственно повинен в гибели этого в некотором смысле родственного корабля, – но часть его сознания наслаждалась агонией презренного предателя.

Однако сентиментальные порывы взяли верх; «Время убивать» навел на умирающий корабль две работающие плазменные камеры и несколько мгновений сохранял стационарную позицию относительно расширявшейся сферы излучения, проводив таким образом собрата-предателя в последний путь.

Наконец «Время убивать» принял решение и дал сигнал «Стальному отблеску», сообщив, что готов выслушать его предложения. При необходимости он отправится в погоню за уходящим флотом или, если потребуется его помощь, примет участие в сражении близ Эспери.

Он сознавал, что так или иначе его ждет смерть, но готов был встретить ее как верный боец Культуры, а не как дерзкий бунтарь, движимый жаждой мести.

«Время убивать» медленно разогнал двигатели до обычного уровня, на кратчайшее мгновение замер, а затем рванулся вперед, к Эксцессии, ускоряясь по гиперболической траектории в облет более прямого пути вражеского флота.

Он хотел их опередить.

XII

– Что-о?!

– Я передумала. И разговаривать с ним не буду, и видеть его не желаю. И с ним на одном корабле оставаться не хочу. Позволь мне улететь. Немедленно. – Даджейль Гэлиан, подобрав юбку, тяжело опустилась в кресло, что стояло в круглом покое с прозрачным куполом.

– Даджейль! – Аморфия, широко распахнув блестящие глаза, опустился перед ней на колени и попытался коснуться ее руки. – Умоляю, повидайся с ним! Он же согласен с тобой встретиться!

– Ах, как великодушно с его стороны! – презрительно фыркнула она.

Аватар, усевшись на пятки, посмотрел на нее и вздохнул:

– Даджейль, я же тебя никогда и ни о чем не просил. А сейчас умоляю – согласись на встречу. Ради меня.

– А я тебя никогда и ни о чем не просила, – холодно ответила женщина. – Все твои дары и услуги были непрошеными, а некоторые – нежеланными, вот как все эти животные, все эти жизни, вся эта череда рождений, забота о потомстве… все это глумление надо мною…

– Глумление?! – воскликнул аватар.

Даджейль подалась вперед и, качая головой, коснулась руки Аморфии:

– Нет. Прости. Я была не права. Спасибо тебе за все, что ты для меня сделал. Я тебе очень благодарна. Но видеться с ним я не желаю. Прошу тебя, отпусти меня.

К дальнейшим просьбам и мольбам аватара Даджейль осталась глуха.

Корабль тем временем предавался размышлениям. Он обдумывал, не попросить ли «Серую зону», все еще покоившуюся в носовом ангаре, пробраться в разум Даджейль (так же как корабль в свое время пробрался в разум Генар-Хофена, чтобы узнать правду о событиях на Телатурьере и внедрить сон о давно умершей Зрейн Энхофф Трамов, – впрочем, исполнено это было весьма небрежно и впоследствии оказалось ни к чему). Он намеревался попросить ЭКК воздействовать на Даджейль эффекторами, чтобы принудить ее к материнству. Он рассматривал возможность Перемещения в организм Даджейль неких химических или биотехнологических агентов, которые вызвали бы роды. Впрочем, того же самого можно добиться, если применить эффекторы самого корабля. А не проще ли Переместить ее ближе к Генар-Хофену или, наоборот, его поближе к ней.

Затем у него возник новый план.

– Что ж… – сказал аватар наконец и поднялся. – Он остается. Ты улетаешь. Не желаешь ли взять в спутницы Грависойку?

– Я… Да, да, конечно, – неуверенно ответила Даджейль. – От нее ведь вреда не будет?

– Нет, не будет, – сказал аватар и церемонно склонил голову. – До свидания.

Даджейль хотела что-то ответить, но аватар уже Переместился прочь со звуком, подобным еле слышному хлопку в ладоши. Даджейль закрыла лицо руками и, согнувшись, насколько позволял живот, опустила голову. Откуда-то издалека донесся шум, а на нижней площадке винтовой лестницы прозвучал сдавленный крик:

– Ай! А-а-а! Куда ты меня…

Суматошно захлопали крылья.

Даджейль закрыла глаза. Неподалеку раздался еще один хлопок. Веки Даджейль дрогнули.

На полу в центре круглых покоев сидела, озадаченно оглядываясь, худенькая темноволосая девушка – в черной пижаме и со старомодной книгой в руках. Под тяжестью девушки на ковре сминалась круглая розовая подушка, из краев которой вырывался воздух и какие-то белые пушинки, медленно оседавшие на пол. Незнакомка покачнулась, словно бы внезапно утратив опору под собой.

– Ни фига себе… – негромко пробормотала она, медленно озираясь, потом остановила взгляд на Даджейль и, внезапно сообразив, что происходит, наставила на нее указательный палец. – Даджейль… Даджейль Гэлиан?

Даджейль кивнула.

XIII

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.885.3553]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

Это был «Миротворец». Он погиб (сигнал + диаглифы см. во вложении).

∞

[узкий луч, с повторением, M32, передано в 4.28.885.3740]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Жуткая смерть. Твой друг «Время убивать» заслуживает всяческих похвал. Терапия ему тоже не помешает. Впрочем, это лишнее – он же боевой корабль. Итак, похоже, в этом замешан «Стальной отблеск»: «Миротворец» – его дочернее судно, якобы демилитаризованное семьдесят лет назад. Надеюсь, в дальнейшем твой друг с разумной осторожностью отнесется к советам «СО».

∞

Да уж. Впрочем, он по-прежнему изъявляет ревностное желание при первой же возможности погибнуть славной смертью, так что… в общем, не уверен, что козни «Стального отблеска» ухудшат ситуацию. Ладно, пусть сам решает. Что ж, свидетельства существования заговора, хоть и косвенные, теперь неоспоримы. Предлагаю их обнародовать.

∞

«Стальной отблеск» возглавляет подготовку военной операции близ Эксцессии, и обвинения в его причастности к заговору поставят в неловкое положение нас самих. Надо обсудить, выгодно ли нам это. Вскоре сюда прибудет флот, захваченный на Подачке; наше заявление о раскрытии заговора врага не остановит, а, наоборот, ухудшит наши шансы на отражение атаки Хамов, потому что «Стальной отблеск» и его единомышленники будут обесчещены и выведены из игры. Как ни прискорбно, но, по-моему, сейчас неразумно вмешиваться в ход этих событий. Не стоит преждевременно оглашать наши подозрения. Лучше соберем побольше неоспоримых улик, чтобы придать как можно больше веса нашим обвинениям.

∞

Если честно, я очень надеялся на подобное предложение. Я и сам инстинктивно (как ни печально употреблять этот архаичный термин применительно к моему интеллекту) собирался промолчать, но решил, что перестраховываюсь, и, дабы не заразить тебя своей чрезмерной мнительностью, пытался найти возможность объявить о раскрытии заговора уклончиво, в позитивном ключе.

А что происходит близ Эксцессии? Есть новости?

∞

Вот придурок.

А касательно Э… Насколько мне известно, о кораблях клана Звездочетов флотилии ЭЗ никаких сообщений не поступало, а «Фортуна переменчива» все еще приходит в себя после неожиданного путешествия. Похоже, остальные поняли намек и отошли на безопасное расстояние. Ну, не считая позаимствованного Хамами флота и нашего старого друга.

Кстати, как дела у наших трехногих приятелей?

Что до меня, то обиталище Скрис оказалось весьма приятным местечком, стараниями Мирной Фракции демилитаризованным по самое не могу.

∞

Значит, никаких больше новостей.

Рад слышать, что на Скрисе тебе понравилось.

Хомомдане встретили нас радушно. Два идиранина из моего экипажа не устояли перед соблазнами местных увеселительных заведений, но в остальном жаловаться не на что.

Береги себя. И, как говорится, мирного неба.

XIV

В круглых покоях под прозрачным куполом обе женщины наскоро представились друг другу.

Даджейль, оглядев незваную гостью с головы до пят, осведомилась:

– Гм, вы его очередная пассия, что ли?

Ульвер недоуменно посмотрела на нее и возразила:

– Нет, это он моя очередная пассия.

Даджейль не нашлась что ответить.

– Госпожа Сейк, добро пожаловать на «Желчный нрав», – вмешался бестелесный голос. – Прошу прощения за внезапность, но я весьма неожиданно получил от «Спального состава» инструкции о вашей эвакуации ко мне на борт.

– Спасибо, – сказала Ульвер, оглядывая покои. – А где Чурт Лайн?

– Он изъявил желание остаться на борту «Серой зоны», – сообщил «Желчный нрав».

– Они нашли друг друга, – пробормотала девушка.

Даджейль молчала, хотя видно было, что ей очень хочется расспросить гостью. Наконец она тяжело поднялась, положив руку на поясницу, поморщилась и указала на столик:

– Отужинаете со мной?

– С удовольствием, – ответила Ульвер. – Я как раз позавтракать хотела.

Они сели за стол.

– Не сочтите за грубость, – сказала Ульвер, кивая на свою книгу, – но мне не терпится дочитать главу. Вы не возражаете?

– Отнюдь нет, – улыбнулась Даджейль.

Ульвер с торжествующей ухмылкой приступила к чтению.

– Эй, а что вообще происходит? – каркнул голос от двери.

– Нас эвакуируют, – пояснила Даджейль, посмотрев поверх головы Ульвер на черную птицу Грависойку. – Поживешь в подвале. А пока лети отсюда.

– Премного благодарна за ваше гостеприимство, – фыркнула птица и запрыгала вниз по винтовой лестнице.

– Ваша птичка? – спросила Ульвер.

– Мне ее в спутницы навязали, – ответила Даджейль, пожав плечами. – Теперь хлопот не оберешься.

Ульвер сочувственно кивнула и снова уткнулась в книжку.

Даджейль заказала еду на двоих. Появился сервировочный поднос с тарелками, чашами, кувшинами и бокалами. Сервиторы занялись уборкой, устраняя последствия неожиданного Перемещения Ульвер с борта «Серой зоны» на «Желчный нрав»; труднее всего было справиться с пухом, просыпавшимся из разорванных подушек. Сервировочный поднос расставил на столике посуду и заказанные блюда. Даджейль безмолвно наблюдала за работой машин. Ульвер Сейк, внимательно глядя в книгу, перевернула страницу. Внезапно над плечом Даджейль завис корабельный дрон.

– В чем дело? – спросила Даджейль.

– Мы покидаем ангар, – уведомил «Желчный нрав». – Перемещение к внешней полевой оболочке всесистемника отнимет две с половиной минуты.

– Понятно. Спасибо, – сказала Даджейль.

Ульвер Сейк, оторвавшись от книги, напомнила дрону:

– Попроси «Серую зону», чтобы сюда Переместили мой багаж.

– Об этом уже позаботились, – ответил дрон, удаляясь на лестницу.

Ульвер кивнула, пометила место в книге закладкой-ленточкой и пристроила тоненький томик рядом с тарелкой.

– Что ж, госпожа Гэлиан, – сказала она, опустив на стол сплетенные кисти рук, – похоже, мы с вами попутчицы.

– Да, – согласилась Даджейль, накладывая себе еды. – А вы давно с Биром, мм… госпожа Сейк?

– Нет. Мы всего несколько дней знакомы. Мне поручили его задержать, чтобы он сюда не добрался. Не получилось. А вдобавок мы с ним вдвоем… ну, не считая дрона… застряли в каком-то жутком модуле. Представляете? Целыми днями в его обществе – и в кошмарной тесноте! Ужас!

Даджейль, передвигая на столе блюда с едой, саркастически улыбнулась:

– Полагаю, теснота способствовала зарождению глубоких чувств.

– Еще как! – Ульвер положила себе на тарелку ломтики солнцехлеба. – Я его возненавидела. Правда, пару раз с ним все-таки переспала, но больше от скуки. Он все-таки красавчик. Очаровашка. Кого хочешь обольстит. Неудивительно, что ты тоже на него запала. А почему вы расстались?

Даджейль замерла, не донеся ложки ко рту. Ульвер обезоруживающе улыбнулась, пережевывая кусочек фрукта.

Прежде чем ответить, Даджейль доела, отпила вина и утерла губы салфеткой.

– Странно, что тебе не все рассказали.

– Да ну, пустяки, – отмахнулась Ульвер и, водрузив локти на столешницу, негромко добавила: – Спорим, даже ты всего не знаешь.

– Возможно, всего и знать незачем, – помолчав, сказала Даджейль.

– А по-моему, корабль считает иначе. – Ульвер отпила глоток ферментированного фруктового сока, задумчиво распробовала. – Вон как старается вам свидание устроить.

– Так ведь он Эксцентрик, ему положено.

– Очень умный Эксцентрик, – поразмыслив, ответила Ульвер. – К тому, чего он так настойчиво добивается, надо относиться… со всей серьезностью. Ну, я так думаю, – с напускным смущением добавила она.

– Корабли тоже ошибаются, – пожала плечами Даджейль.

– И что же, – спросила Ульвер обыденным тоном, выбирая булочку из корзинки с хлебом, – все это не имело никакого смысла?

– Нет. – Даджейль отвела глаза, расправила платье на животе. – Но… – Она умолкла на полуслове и понурилась.

Ульвер обеспокоенно взглянула на нее.

Плечи Даджейль дрогнули. Ульвер утерла губы салфеткой, отложила ее и, подойдя к Даджейль, присела на корточки и приобняла ее за плечи. Даджейль медленно подалась вперед и уткнулась в плечо Ульвер.

В дверях возник корабельный дрон, но Ульвер жестом отогнала его.

Экраны на дальней стене покоев показывали отдалявшийся корпус «Спального состава» и какую-то сетчато-серую стену, которая неумолимо приближалась. Ульвер сообразила, что две минуты истекли и начался выход к внешней оболочке корабля.

Немного погодя рыдания Даджейль стихли.

– Как ты думаешь, он меня еще любит? Ну вообще?

Раздражение, мелькнувшее на лице Ульвер, уловили только сенсоры корабля.

– Вообще? – вздохнула она. – Конечно любит.

Даджейль шмыгнула носом, посмотрела на Ульвер и, утирая слезы, печально улыбнулась. Ульвер протянула ей чистую салфетку.

– Ах, для него это больше не имеет значения, – вздохнула Даджейль.

– Нет, для него это имеет большое значение, – возразила Ульвер, складывая мокрую от слез салфетку. – Именно поэтому корабль его сюда и доставил, надеясь, что вы поговорите.

– Да… – Даджейль выпрямилась, откинула волосы назад. – Но ведь в общем его это нисколько не волнует. По-настоящему…

Ульвер картинно вздохнула, будто готовясь яростно отрицать это заявление, потом уселась на пол и всплеснула руками:

– Послушай, я его едва знаю. Да, я ознакомилась с его биографией, но встретились мы с ним всего несколько дней назад. И при очень странных обстоятельствах. – Она покачала головой и серьезно взглянула на Даджейль. – Я понятия не имею, что он за человек.

Даджейль, покачиваясь в кресле, рассеянно поглядела на стол, всхлипнула, пригладила спутанные волосы и заявила:

– Этого достаточно. Этого достаточно, чтобы понять, что он за человек. А я знала его лишь тем, кем он был со мной. Я забыла, какой он без меня. – Она посмотрела на Ульвер и коснулась ее руки. – А ты знаешь его по-настоящему.

– В таком случае… – Ульвер медленно пожала плечами и, тщательно подбирая слова, взволнованно произнесла: – По-моему, он хороший человек.

На экранах, занимавших дальнюю сторону круглой комнаты, расширялись, сжимались и исчезали расплывчатые очертания решеток. Корабль, преодолев последнее из полей, провалился в черную пустоту пространства; навстречу рванулись смазанные пятнышки звезд, и Ульвер ощутила то же едва заметное чувство перемещения, какое испытала два дня назад, по прибытии на «Спальный состав». «Желчный нрав», высвободившись из материнского всесистемника, окружил себя набором концентрических полей и полетел своим курсом, прочь от «Спального состава».

– А кто же тогда я? – прошептала Даджейль.

Ульвер, пожав плечами, выразительно посмотрела на живот Даджейль:

– А ты все еще на сносях.

Даджейль недоуменно взглянула на нее, потом отвела глаза и улыбнулась.

Ульвер коснулась ее руки и предложила:

– Давай поговорим, если хочешь.

Даджейль снова шмыгнула носом, высморкалась в сложенную салфетку.

– Тебе же все равно.

– Понимаешь, я люблю решать чужие проблемы, – сказала Ульвер.

– Ну да, решать чужие проблемы всегда интереснее, – уныло вздохнула Даджейль.

– Совершенно верно.

– И ты тоже считаешь, что мне с ним надо поговорить, – сказала Даджейль.

– Не знаю, – ответила Ульвер, покосившись на экраны. – Но если тебе закрадывается хоть малейшая мысль на этот счет, то я бы предложила воспользоваться возможностью, пока не поздно.

– Ах, летим… – прошептала Даджейль, взглянув на экраны. – А он захочет со мной встретиться? – с надеждой в голосе спросила она, встревоженно посмотрев в глаза Ульвер.

– Если не захочет, то он законченный идиот, – ответила Ульвер, не совсем понимая, отчего выражается так дипломатично.

– Ха. – Даджейль утерла слезы, запустила пальцы в спутанные пряди, потом достала из кармана расческу и протянула ее Ульвер. – Помоги, пожалуйста…

– Только если согласишься на встречу, – улыбнулась Ульвер и встала.

– Ладно, – пожала плечами Даджейль.

Ульвер зашла Даджейль за спину и начала расчесывать ее длинные темные волосы.

– Корабль?

– Да, госпожа Сейк. «Желчный нрав» слушает.

– Я так и думала. Ты не мог бы связаться со всесистемником?

– Я слышал ваш разговор и уже связался со «Спальным составом». Господин Генар-Хофен и аватар Аморфия только что прибыли на борт.

– Оперативно управились, – заметила Ульвер и, осторожно расчесывая спутанные пряди Даджейль, сказала ей: – Бир с аватаром сейчас придут.

Даджейль ничего не ответила.

* * *

В коридоре жилой секции Аморфия обернулся к Генар-Хофену:

– Прошу вас, не упоминайте, что нас Переместили на борт одновременно с Ульвер.

– Попытаюсь не проболтаться, – кисло ответил тот. – Ладно, приступим к делу.

– Давно пора, – пробормотал аватар, входя в лифт.

Они поднялись в копию башни.

XV

Глубоко в недрах жилой секции бывшего корабля Культуры «Крутая разборка», в наскоро устроенном коконе гнездовья, капитан Серый Сумрак Поздний Закат X из племени Дальнозоров смотрел, как по голодисплею медленно проплывает точка, обозначающая искореженный корпус «Миротворца»; вопли Ясного Месяца и остальных Хамов на борту погибшего корабля продолжали эхом отдаваться в мозгу капитана. Точку на дисплее окружало смутное облако: там, по оценкам корабельных сенсоров, мог находиться боевой звездолет Культуры, то есть, с точки зрения «Крутой разборки», корабль делугеров.

Гибель Ясного Месяца Сухостоя IV означала, что командование флотом переходило к его племяннику Серому Сумраку. Капитан с трудом перебарывал искушение повернуть корабли и пуститься в погоню за боевым кораблем Культуры. Впрочем, он понимал, что преследование бессмысленно. Разум «Крутой разборки» полагал, что двигатели боевого корабля пострадали при атаке, но Серый Сумрак знал, что противник в любом случае превосходил скоростью корабли Хамов и без труда оторвался бы от погони, так что попытка отмщения обернулась бы бесполезной тратой времени и напрасным уклонением от первоначально взятого курса. Пришлось вернуться к исходному плану. Серый Сумрак обратился к шести кораблям, несущим на борту экипажи Хамов.

– Собратья! Я, как и вы, глубоко скорблю о потере наших боевых товарищей. Однако миссия наша остается неизменной. Ее успешное выполнение – залог победы и возмездия. Сила, которую мы должны склонить на свою сторону, в миллионы раз увеличит мощь нашего отмщения.

На одном из экранов перед Серым Сумраком возникло сообщение «Крутой разборки»:

– Атакующий корабль с поразительной точностью воспроизвел излучательный спектр и структуру полей корабля Культуры.

– Пока вы спали, уважаемый союзник, их возможности значительно выросли, – ответил Серый Сумрак, чувствуя, как пульсирует его раздувшийся газовый мешок, и с необычайной остротой сознавая, что любое неосторожное слово раскроет похищенным кораблям Культуры суть амбициозного блефа. – Невозможно отрицать, что они представляют серьезную угрозу.

– Совершенно верно, – ответил корабль. – Омерзительно, что корабль делугеров уничтожил «Миротворца» с помощью такой низкой уловки.

– Не волнуйтесь, они за все поплатятся, как только мы обретем власть над объектом у Эспери!

11

О Грависойке

I

В дверном проеме появились Генар-Хофен и аватар Аморфия.

– Прошу прощения. – Ульвер отложила расческу, коснулась плеча Даджейль и направилась к выходу.

– Погоди, – сказала ей в спину Даджейль. – Прошу тебя, останься.

Ульвер обернулась:

– А надо ли?

Даджейль кивнула. Ульвер поглядела на Генар-Хофена. Он не сводил зачарованных глаз с Даджейль, но вскоре пришел в себя и улыбнулся Ульвер:

– Привет. Оставайся, конечно.

Он направился к Даджейль. Она встала. Заметно было, что им обоим неловко. Наконец они обнялись, но объятие тоже вышло неловким – мешал тяжелый живот Даджейль. Аватар с Ульвер переглянулись.

– Садитесь, пожалуйста, – предложила Даджейль. – Бир, ты голоден?

– В общем-то нет, – ответил он, пододвинув к себе стул. – Я бы выпил чего-нибудь…

Все четверо расселись за столом.

Генар-Хофен с Даджейль завели разговор о каких-то пустяках, а Ульвер вставляла редкие замечания. Аватар молчал. Один раз он нахмурился и взглянул на экраны, где отображался пустынный космос.

II

«Спальному составу» оставалось несколько часов до Эксцессии. Корабль отслеживал положение среднесистемника «Сторонняя разработка» и двух других звездолетов Культуры; все три корабля издали выглядели темными драгоценными камнями, оправой которым служили суда поменьше – ЭКК, боевые корабли и скоростные транспортники, временно призванные на военную службу. ЭКК «Загар другого оттенка», находившийся где-то по соседству, пока не давал о себе знать. В тридцати световых годах от Эспери «Сторонняя разработка» патрулировала сферическую границу необъяснимого эффекта дестабилизации двигательного поля, о котором ранее доложил ЭКК «Фортуна переменчива». «Спальный состав» хотел было попросить у меньшего корабля копии результатов, но не стал; в этой просьбе ему, скорее всего, отказали бы, да и сами результаты никакой особенной ценности не представляли.

Два других корабля, всесистемники «Каков ответ и почему?» и «Используй психологию», маневрировали на расстоянии дня и суток полета соответственно. Примерно в трех четвертях оборота воображаемой сферы, очерченной Эксцессией, виднелось смутное многослойное пятнышко – приближавшийся флот Хамов. Флотилия клана Звездочетов – корабли эленчей-зететиков – бесследно исчезла из окрестностей Эксцессии.

«Спальный состав» готовился к схватке. Возможно, даже к двум. Вполне вероятно, что по мере приближения к Эксцессии у корабля откажут двигатели, как ранее у ЭКК «Фортуна переменчива». Однако даже при отказе двигателей всесистемник просто подкатит к цели – для этого скорости будет достаточно, хотя ни маневрировать, ни поддерживать скорость, ни замедлиться корабль не сможет. Зато цели достигнет.

Если понадобится.

А вот, кстати, не понадобилось ли? Корабль проверил судовой журнал на случай, если пропустил входящее сообщение.

Ничего. «Интересное времечко» уже давно погрузилось в молчание. Пришло очередное послание от ограниченного системника «Без дела не беспокоить» – эквивалент свежайшего из стопки нераспечатанных писем.

За происходящим на борту «Желчного нрава» всесистемник «Спальный состав» следил, не прекращая подготовки к столкновению близ Эспери, будто военачальник, который, отдавая сотни приказов и обсуждая планы сражения, мимолетно отвлекается на микроскопическую драму из жизни насекомых, ползущих по картам на столе. Корабль понимал, что ведет себя глупо и недостойно, но события его увлекали.

Его размышления прервало входящее сообщение от «Серой зоны», из главного отсека на носу всесистемника.

– Если я тебе больше не нужен, то я отбываю.

– Погоди, – ответил всесистемник.

– Но ты же летишь к этой штуковине и Хамам.

– Не спеши, сейчас начнется самое интересное.

– Еще бы. Но мне пора.

– Что ж, всего наилучшего, – передал всесистемник, распахивая двери ангара.

– Ты намерен меня Переместить?

– Если ты не против.

– А если против?

– Есть еще один способ, но мне бы не хотелось к нему прибегать.

– Ну, раз уж он есть, предлагаю им воспользоваться!

– «Желчный нрав» отказался, у него люди на борту.

– Плевать мне и на людей, и на «Желчный нрав». Что еще за способ? Ты суперскоростными транспортниками обзавелся?

– Нет.

– А что тогда?

– Следуй в кормовую часть моей полевой оболочки.

– Как скажешь.

ЭКК вышел в замкнутое пространство между основным корпусом всесистемника и внутренним слоем полевой оболочки, несколько минут маневрировал вдоль корпуса исполинского собрата, а затем свернул за корму. Там стояли еще три корабля.

– А это кто? – спросил ЭКК у всесистемника. – Точнее, что?

Вопрос был совершенно риторический, поскольку в предназначении кораблей сомнений не возникало. Они были чуть толще и длинней «Серой зоны», а на обоих концах корпусов имелись крупные сферические отсеки, в которых, рассуждая логически, размещалось вооружение. Судя по размерам сфер, оружия на кораблях было очень много.

– Я сам разработал этот дизайн. Их зовут Т3НК 4, 118 и 736.

– Очень смешно.

– Ну, юмора они все равно не понимают, у них вместо Разумов – подчиненные мне ядра ИИ. Но совместными усилиями разгонят тебя до приемлемой скорости не хуже суперскоростного транспортника.

ЭКК безмолвно занял место в центре треугольника, образованного тремя кораблями.

– Т3НК? – уточнил он. – Наступательные корабли третьего типа?

– Совершенно верно.

– И много их у тебя?

– Достаточно.

– Ты все эти годы трудился не покладая манипуляторов.

– А то. Ты, главное, хотя бы пару часов об этом никому не рассказывай.

– Договорились.

– Отлично. Прощай. Спасибо за помощь.

– Всегда пожалуйста. Удачи тебе. Ну, скоро узнаем, как все обернется.

– Вот и я так думаю.

III

Аватар снова сосредоточил внимание на пассажирах «Желчного нрава». Бывшие любовники от разговоров о пустяках перешли к патологоанатомическому исследованию своих взаимоотношений, но ничего интересного так и не обнаружили.

– …Наши желания не совпадали, – сказала Даджейль. – В том-то все и дело.

– Мои желания долго совпадали с твоими, – напомнил Генар-Хофен, покачивая хрустальным бокалом с вином.

– Самое смешное, что, пока нас было двое, все было в порядке, – вздохнула Даджейль.

– Да, – грустно усмехнулся он.

– Может, мне лучше уйти? – осведомилась Ульвер.

Даджейль взглянула на нее:

– Если тебе неловко…

– Нет, я просто подумала… – Ульвер осеклась и поморщилась, заметив, что и Генар-Хофен, и Даджейль смотрят на нее. – Ну вот, теперь мне и вправду неловко.

– Кстати, а у вас самих как дела обстоят? – невозмутимо спросила Даджейль, переводя взгляд с Ульвер на Генар-Хофена.

Они переглянулись, одновременно пожали плечами, рассмеялись и виновато посмотрели на Даджейль – как будто заранее отрепетировали. Даджейль с затаенной ревностью взглянула на них и выдавила из себя благосклонную улыбку. Как ни странно, принужденное действие переросло в чувство.

IV

Что-то пошло не так.

Внимание аватара снова привлек его родной корабль. Высвободившись из оболочки полей всесистемника, «Серая зона» и три боевых корабля окутались паутиной своих полей и замедлили ход до скорости, оптимальной для двигателей ЭКК. Впереди простиралась Эксцессия; только что «Спальному составу» удалось провести первое близкое сканирование объекта. Однако Эксцессия претерпела перемены: восстановив связи с обоими слоями Энергетической Решетки, она разрослась, а потом взорвалась.

На этот раз внезапное расширение Эксцессии отличалось от предыдущего, которое затронуло и, по-видимому, переместило ЭКК «Фортуна переменчива», и представляло собой нечто новое, основанное либо на непосредственном взаимодействии с самой тканью пространства, либо еще на каких-то операциях с привлечением неизвестных полей. Казалось, что пламя, зародившееся в Решетке, охватило инфрапространство, ультрапространство и ткань обычного пространства, тем самым создав колоссальный сферический волновой фронт пожара, полыхающего в трехмерном пространстве.

Эксцессия расширялась стремительно, с невероятной быстротой, охватив огнем взрыва все вокруг; было невозможно ни измерить скорость распространения пламени, ни тем более предположить истинные масштабы пожара. Спустя считаные минуты огонь неизбежно настигнет «Спальный состав», которому не удастся ни замедлить ход, ни свернуть с курса, уходя от пламенной волны.

Внезапно аватар утратил связь с кораблем, потому что «Спальный состав» полностью оборвал коммуникации, сконцентрировавшись на выводе в космос собственного флота.

Часть боевых кораблей, которые десятилетиями втайне создавались на тысячах вакуумных доков в глубинах всесистемника, Переместили из глубинных отсеков в гиперпространство, и они, набирая скорость, уже направлялись к Эксцессии. Исполинский всесистемник начал слущивать внешние слои полевых оболочек, из-под которых появлялись спрятанные там другие корабли, и целые флотилии вылетали в космос, как семена из огромного стручка.

Когда аватар снова подключился, значительная часть флота сериями взрывных десантов уже распределилась в гиперобъеме, цветочными лепестками рассеялась вокруг корабля; меньшие аппараты, образовав многослойные складчатые структуры, несли кластерное вооружение, и каждое орудие, каждая боеголовка были оснащены с неподражаемым мастерством. Облачная стена кораблей мчалась навстречу разбухавшей гиперсфере Эксцессии.

V

Из колыбели полей, созданной тремя безмолвными боевыми кораблями, «Серая зона» наблюдала за происходящим. Кораблю хотелось кувыркаться и вопить от радости при виде невероятного выплеска боевой мощи, способной расправиться с армадой, десятикратно – да что там, стократно! – превосходящей силы похищенного Хамами флота. Да уж, располагая временем и терпением, можно добиться многого, особенно если нет нужды соблюдать условия договоров и соглашений!

Однако к восторгу примешивался неизбывный ужас; Эксцессия теперь заполнила сферу передового обзора, а взрывоподобные темпы расширения все еще превышали скорость полета кораблей, выпущенных «Спальным составом». Энергетическая Решетка словно бы выворачивалась наизнанку, как будто самая массивная во Вселенной черная дыра внезапно стала белой и начала разбухать подобием нового Большого взрыва, раздирая своею яростью вселенные; ураганный вихрь мог сокрушить «Спальный состав», разметать новоявленную флотилию, как листву, подхваченную бурей.

«Серую зону» одолевали восхищение и страх. Ничего подобного корабль никогда прежде не испытывал и не предполагал, что такое возможно. Он был рожден во Вселенной, не таившей в себе угрозы; для него и его собратьев, созданий неимоверной мощи и структурной сложности, здесь попросту не существовало природных сил, представлявших опасность, – ну разве что черные или белые дыры, но в них суются лишь по глупости; даже со взрывом сверхновой, пожалуй, можно справиться. А сейчас происходило нечто иное, ужасающее не меньше ожесточеннейших битв Идиранской войны пятисотлетней давности, но размах древних сражений был несопоставим с масштабностью этого явления. Оно ужасало. Казалось, коснуться его немыслимой природы чем-нибудь еще, кроме невесомого мановения простертых крыл двигательных полей, – все равно что древней космической ракете упасть на звезду или паруснику угодить в эпицентр атомного взрыва. Огненный шар энергий, рожденных за пределами реальности, надвигался чудовищной стеной пламени, сокрушавшей все на своем пути.

«И меня сейчас сожрет, – подумала «Серая зона». – И «Желчный нрав» тоже… Караул».

Судя по всему, пришло время проститься с жизнью.

VI

«Спальный состав» думал примерно о том же. Скорость корабля в комбинации с темпом продвижения всесокрушающей границы Эксцессии говорила о том, что контакт произойдет через сто сорок секунд. Яростное расширение возникло сразу после того, как активные сенсоры «Спального состава» исследовали объект. Именно тогда все и началось. Будто ответная реакция.

В окрестностях Эксцессии находилось еще два корабля: ЭКК «Фортуна переменчива» и среднесистемник «Сторонняя разработка». Корабль просмотрел судовой журнал, но сообщений от собратьев не поступало, а теперь оба они оказались вне зоны доступа, либо поглощенные горизонтом событий Эксцессии, либо – если объект тянулся именно к «Спальному составу», а не расширялся равномерно во всех направлениях – были отрезаны от всесистемника краем энергофронта.

«Спальный состав» послал запросы всесистемникам «Каков ответ и почему?» и «Используй психологию» – как напрямую, так и с маршрутизацией через «Серую зону» и «Желчный нрав», – хотя и не надеялся установить с ними прямой контакт: быстрое расширение границ Эксцессии наверняка отсекало любые ответные сигналы, однако оставался шанс, что маршрутизированная перекличка сработает, прежде чем ее промежуточные узлы тоже затянет под горизонт событий.

Корабль исходил из предположения, что расширение объекта неравномерно. Вторым фронтом действий был боевой флот Хамов, но его угроза была несоизмеримо мала в сравнении с происходящим. По приказу «Спального состава» новообразованная флотилия ринулась прочь от наступающей взрывной волны Эксцессии. Если расширение объекта и впрямь ограниченно, то, может быть, корабли уцелеют, ведь они двигались не к Эксцессии, а в противоположную сторону, к флоту Хамов. Впрочем, с грустью подумал «Спальный состав», вряд ли эта разница будет понятна Эксцессии или неведомым силам, ею управляющим. Что ж, ничего не поделаешь; боевой флот всесистемника теперь предоставлен сам себе.

Думай. Что делала Эксцессия раньше? Чем она занята сейчас? Для чего она это делает? Почему? Чем вызвана такая реакция?

Всесистемник размышлял над этим целых две секунды.

(В это время на борту «Желчного нрава» аватар Аморфия обратился к Даджейль:

– Прошу прощения. У нас возникли сложности с Эксцессией…)

«Спальный состав» простер двигательные поля и сложил их в новую конфигурацию, приводящую к остановке на полном ходу.

На этот маневр аварийного торможения корабль затратил всю доступную ему энергию, и по Энергетической Решетке прокатились гигантские волны возмущений, которые нарастали в гиперпространстве, грозя разорвать его ткань и высвободив силы, каких Галактика не видела вот уже полтысячи лет. За миг до того, как волновые фронты должны были уничтожить ткань реальности, всесистемник Культуры переместился с одного уровня гиперпространства к другому, перепахав тормозными полями ультрапространственную Решетку и вызвав еще одну колоссальную волну возмущения.

Он метался между двумя измерениями гиперпространства, перераспределяя в каждом подвластные ему исполинские силы и сбрасывая скорость в темпе, едва допустимом для корабля его параметров, а устройства рулевого управления, работая на таком же пределе возможностей, пытались развернуть огромное судно, медленно отклоняя его все дальше от центра волны.

Ничего другого больше не оставалось. Разумеется, опасности избежать не удалось, но, возможно, его отчаянная попытка зачтется. Корабль, сделав все, что мог, погрузился в размышления о смысле жизни. «Правильно ли я поступил? – думал он. – Хорошо или плохо?»

Самое скверное то, что ответа не узнаешь, пока жизнь не закончится, не останется далеко позади. Существовала неизбежная задержка между прекращением существования и объективной оценкой его последствий, а значит, и морального содержания. С этой проблемой корабли редко сталкивались вплотную, хотя о ней знали; для ее осмысления требовалось волевое усилие, а потому корабли становились либо Отшельниками, либо Эксцентриками, заявляя, что сделали все им доступное в рамках определенных задач или поставленных перед собою целей. Всегда можно было отойти от активного образа жизни, подвести итоги, оценить свое существование в широком этическом контексте, не ограничиваясь узкими рамками повседневной деятельности. Но сколько времени отпущено на эту оценку? Совсем немного. Явно недостаточно. Обычно пресыщение самим процессом или перемещение на иной план бытия происходило задолго до того, как наступало подходящее время для такой объективной оценки.

Если корабль проживал несколько сотен или даже тысячу лет, прежде чем перейти в какое-нибудь иное состояние – Эксцентрика, Сублимированного или чего-то еще, – если сама цивилизация, в жизни которой принимал участие порожденный ею корабль, тоже насчитывала несколько тысячелетий, то как долго нужно просуществовать, чтобы осознать истинный моральный контекст своих поступков?

Невероятно долго. Наверное, в том и состояла подлинная привлекательность Сублимации – настоящей Сублимации, то есть стратегической общецивилизационной трансценденции, которая, судя по всему, давала окончательную оценку всем деяниям, творениям и мыслям общества (по крайней мере, в том, что именуют реальной Вселенной). Возможно, что она не имела ничего общего с религией, мистикой или метафилософией и в действительности обладала куда более банальной природой. Возможно, Сублимация была всего-навсего… подведением итогов.

«Ох, как это грустно, – подумалось „Спальному составу“. – Неужели мы стремимся к Сублимации лишь затем, чтобы узнать число полученных баллов…»

Корабль печально размышлял о том, что приближается время, когда надо будет подготовить свой умослепок, упаковав в него предсмертные мысли и чувства, и отослать подальше отсюда, ибо, судя по всему, физический организм, носящий имя «Спальный состав» (а некогда, очень давно, называемый «Спокойной уверенностью»), будет поглощен и останется лишь в памяти своих собратьев.

Наверное, к реальности его никогда больше не возвратят. Конечно, если в принципе сохранится реальность, куда можно будет вернуться (теперь корабль всерьез задумался о возможности равномерного, неостановимого расширения Эксцессии; а вдруг это новый Большой взрыв и объект в конце концов поглотит всю Галактику и всю Вселенную?). Но и в случае, если реальность, а с нею Культура уцелеет, гарантий воскрешения не существовало. Куда вероятнее, что его попросту не сочтут достойным возрождения в иной физической матрице. Боевым кораблям было легче: их смелость (а временами – отчаянное безрассудство) подпитывалась гарантией серийного бессмертия; они точно знали, что вернутся…

Но всесистемник числился Эксцентриком: лишь немногим Разумам было ведомо, что все это время он оставался верен высшим идеалам Культуры; остальные полагали его самонадеянным глупцом, который, не оправдав возложенного на него доверия, предпочел попусту растратить огромные ресурсы. Вероятно, в его защиту выступит лишь горстка Разумов, в полной мере осведомленных о масштабах его тайной миссии, да и те вряд ли пожелают в открытую заявить о своей причастности к плану, а точнее, о соучастии в заговоре. Им легче примириться с гибелью всесистемника «Спальный состав» или в лучшем случае с его подконтрольным симулированным существованием в матрице другого Разума.

Гигантский корабль наблюдал за продвижением Эксцессии, продолжавшей расширяться ему навстречу. При всей своей мощи «Спальный состав» был сейчас столь же бессилен, как возчик древней телеги, пытающийся увернуться от раскаленного пирокластического облака и потоков лавы на склоне вулкана.

Пора бы получить подтверждения от «Каков ответ и почему?», «Используй психологию», «Серой зоны» и «Желчного нрава» – а может, никаких сигналов больше не будет.

Корабль велел аватару на «Желчном нраве» перенести умослепки людей в ядра ИИ, если меньшее судно согласится (отличная проверка лояльности!). Может, хоть в этом состоянии они со своими проблемами разберутся. Даже если разрушительный фронт Эксцессии поглотит «Желчный нрав», умослепки пассажиров уже будут подготовлены к дальнейшему переносу, а иной помощи он им оказать не мог.

Так, что еще?

Надо бы взглянуть на неоконченные дела.

Ничего особо важного: тысячи непросмотренных исследований собственного поведения; миллионы непрочитанных сообщений; неотслеженные миллиарды жизней; недодуманные триллионы мыслей…

Просеивая груды жизненного сора, корабль наблюдал за приближением исполинской волны Эксцессии.

Он просматривал статьи, заметки, исследования, биографии, очерки и рассказы, написанные о нем и собранные им самим. Видеозаписей почти не было, да их и не должно было быть – пронести камеру на борт «Спального состава» не удавалось никому, но особой гордости из-за этого всесистемник не испытывал. Отсутствие визуальных стимулов не отпугивало, а подстегивало воображение людей, придавало привлекательности и кораблю, и проявлениям его эксцентричности. Некоторые обозреватели высказывали предположения – весьма близкие к действительности, – что «Спальный состав» выполняет какую-то секретную миссию Особых Обстоятельств… но эти крупицы истины, растворенные в океане бессмыслицы, проистекали из совершенно бредовых, параноидальных умозаключений, а потому ни малейшей ценности не представляли.

Потом всесистемник стал разгребать десятилетиями копившиеся сообщения, оставленные без ответа, – сигналы, которые он счел несущественными; послания кораблей, к которым он не испытывал симпатии; запросы, полученные за время пути к Эксцессии. По большей части они были либо пустяковыми, либо смехотворными: корабли пробовали его образумить, люди просили допуска на борт без перевода на Хранение, корреспонденты новостных каналов хотели взять интервью или частные лица жаждали пообщаться… необозримое скопление дичайшей, бессмысленной ахинеи. В конце концов он перестал просматривать сами сообщения, ограничившись чтением первой строки.

Ближе к концу один сигнал привлек его внимание: сортирующая подпрограмма распознавания имен сочла послание интересным. За этим сигналом следовал целый ряд сообщений от одного и того же отправителя – ограниченного системника «Без дела не беспокоить».

«О Грависойке», – гласила первая строка.

«Спальному составу» стало интересно. Значит, вот кому все это время докладывала птица-шпионка? Он открыл объемистый файл, приложенный к посланию и содержащий лог-файлы обменов сигналами, перекрестные ссылки, аннотированные выкладки, контекстуализации, определения, постулаты, выводы, внутренние монологи, сертификаты достоверности исходников, записи и библиографические указатели.

И обнаружил заговор.

Он ознакомился с содержанием бесед «Без дела не беспокоить», «Восторгом сладостным томим» и «Пристрелим их позже». Он просмотрел, прослушал и осмыслил сотни фрагментов доказательной базы; среди всего прочего он на миг стал древним автономником рядом со стариком, которого звали Тишлин, и увидел остров, парящий над ночным морем. И он понял… Сложив два и два, он получил четыре. Он рассуждал. Он экстраполировал. Он пришел к выводам.

Следя за неумолимым наступлением Эксцессии, корабль подумал: «Ну надо же… теперь, когда все выяснилось, уже слишком поздно».

Всесистемник оглянулся на свое дочернее судно «Желчный нрав», которое продолжало отклоняться от ранее взятого курса. Аватар на борту готовился перенести людей в режим симуляции.

VII

– Простите, – сказал аватар двум женщинам и мужчине, – похоже, нам придется перейти в симуляцию. Если вы не против.

Все уставились на него.

– Это еще зачем? – всплеснула руками Ульвер.

– Эксцессия расширяется, – ответил Аморфия и вкратце объяснил, что происходит.

– Значит, мы погибнем? – спросила Ульвер.

– Как ни прискорбно, но такая возможность существует, – извиняющимся тоном произнес аватар.

– Сколько нам осталось? – осведомился Генар-Хофен.

– Не более двух минут. После чего настоятельно рекомендую перейти в режим симуляции, – сообщил Аморфия. – А еще лучше – переместиться в симуляцию немедленно, поскольку ситуация развивается непредсказуемо. – Он обвел взглядом присутствующих. – Мне бы также хотелось подчеркнуть, что вам, конечно, не обязательно перемещаться в симуляцию всем одновременно.

– А вдруг это какая-то глупая шутка, чтобы отвлечь нас от… – подозрительно спросила Ульвер.

– Нет, – заверил ее Аморфия. – Хотите взглянуть?

– Да, – кивнула Ульвер, и нейрокружево подключило ее органы чувств к сознанию «Спального состава».

Она взглянула в глубины космоса за бортом. Эксцессия – огромная, рассеченная надвое стена огненного хаоса – стремительно, с неумолимой, всепожирающей мощью надвигалась на корабль. От ужаса замирало сердце. Доступ к сенсорному восприятию корабля давал возможность прикоснуться к его познаниям, заглянуть за грань обыденной реальности, отследить ход рассуждений Разума, сопровождающий обработку собранных данных, сравнить наблюдаемый феномен с известными явлениями и в какой-то мере осмыслить его; пока чувства Ульвер пытались справиться с потрясением, разум осознавал природу и мощь аномалии. В сравнении с этим алчным облаком разрушения термоядерный взрыв казался безобидным огнем, пылающим в камине. Неудивительно, что всесистемник был и восхищен, и до ужаса напуган этим зрелищем.

Ульвер торопливо отключила восприятие.

В контакте с кораблем она провела менее двух секунд. За это время ее сердце лихорадочно затрепетало, дыхание участилось, на коже выступил холодный пот. «Ничего так вкатило…» – подумала она.

Генар-Хофен с Даджейль Гэлиан смотрели на нее. Ульвер сглотнула, понимая, что можно обойтись и без объяснений, но на всякий случай произнесла:

– Это не розыгрыш.

Она сверилась с показаниями нейрокружева. Аватар озвучил двухминутный предельный срок двадцать две секунды назад.

Даджейль повернулась к аватару:

– И что же теперь делать?

Аморфия развел руками:

– Теперь каждый из вас должен подтвердить, что желает перенести свой умослепок в симуляцию для подготовки к последующей аварийной ретрансляции другим Разумам. Решение о таком переносе остается за вами.

– Что ж, перенеси меня, как только истекут две минуты, – сказала Ульвер.

Прошло тридцать три секунды.

Генар-Хофен с Даджейль поглядели друг на друга.

– А что будет с ребенком? – спросила Даджейль, коснувшись раздутого живота.

– Умослепок зародыша тоже будет считан, – заверил аватар. – Полагаю, исторический прецедент позволяет считать его независимым от вас. Учтите, в этом смысле младенец более не будет частью вас.

– Понятно, – сказала Даджейль, не сводя глаз с Генар-Хофена, и тихо добавила: – Значит, он родится на свет.

– В каком-то смысле да, – согласился аватар.

– А можно поместить его в симуляцию без меня? – спросила Даджейль, продолжая глядеть на Бира, который встревоженно помотал головой.

– Да, – сказал Аморфия.

– А если я откажусь от переноса обоих умослепков – и своего, и ребенка? – спросила Даджейль.

– Как бы то ни было, корабль, возможно, скопирует разум младенца, – виновато ответил аватар.

Даджейль посмотрела на аватара:

– Возможно? Так скопирует или нет? Ты и есть корабль. Ответь начистоту.

Аморфия коротко покачал головой:

– В данный момент корабль занят другими делами, и я не отражаю всей полноты его сознания, а могу лишь высказывать догадки. Однако же в этом случае я уверен в правоте своего предположения.

Даджейль обернулась к Генар-Хофену:

– А как ты намерен поступить, Бир?

– Тебе это известно, – сказал он.

– Ответ не изменился? – с легкой улыбкой уточнила Даджейль.

Он с такой же улыбкой кивнул.

Ульвер поглядела на Даджейль и Генар-Хофена, недоуменно наморщила лоб, пытаясь сообразить, почему они обмениваются понимающими улыбками, потом всплеснула руками и завопила:

– Ну и что вы там решили?!

Прошло семьдесят две секунды.

Генар-Хофен покосился на нее:

– Я всегда хотел прожить одну жизнь и умереть. Никогда не возрождаться, никогда не перемещаться в симуляцию. – Он смущенно пожал плечами. – Жизнь должна быть бурной и полной, от нее надо брать все.

Ульвер выразительно закатила глаза:

– Да уж!

Многие ее сверстники, преимущественно мужского пола, придерживались сходной точки зрения. Как правило, те, кто полагал, будто риск стимулирует интерес к жизни, не пренебрегали постоянным резервным копированием, а другие – по всей видимости, к ним относился и Генар-Хофен (недолгое знакомство не предоставило Ульвер возможности обсудить эту тему) – считали, напротив, что жизнь более ценна и насыщенна в том случае, если прожить ее лишь однажды. Ульвер пришла к выводу, что подобные взгляды свойственны молодым людям, которые, повзрослев, пересматривают свое отношение к жизни. Саму Ульвер эти новомодные веяния никогда не интересовали, и свое первое резервное копирование она провела в восьмилетнем возрасте. Очевидно, верность Генар-Хофена своим принципам заслуживала восхищения; Ульвер на миг умилилась, но решила, что в общем он ведет себя глупо.

Она задумалась, стоит ли упоминать, что дискуссия может оказаться беспредметной: из контакта с сознанием всесистемника Ульвер почерпнула сведения, что теоретически феномен способен поглотить не только корабли, но и саму Галактику, Вселенную и, возможно, все остальное. Лучше промолчать, решила она. Так будет милосерднее. Сердце колотилось так громко, что его стук наверняка был слышен всем.

«Неужели все вот этим и закончится?! Не хочу умирать! Мне еще рано умирать…»

Нет, биения сердца Ульвер никто не слышал; даже заговори она вслух, Генар-Хофен и Даджейль не обратили бы внимания, а все отпущенное им время продолжали бы многозначительно и понимающе смотреть в глаза друг другу.

Прошло восемьдесят восемь секунд.

VIII

До конца оставалось недолго. «Спальный состав» отправил сигналы разным кораблям, в том числе «Без дела не беспокоить» и «Пристрелим их позже», и почти сразу же получил долгожданные сообщения от «Каков ответ и почему?» и «Используй психологию», ретранслированные через «Серую зону» и «Желчный нрав».

Расширение Эксцессии имело локальный характер и сосредоточилось в основном на «Спальном составе», хотя наиболее широкая часть фронта захватывала и весь отосланный военный флот.

Ну и ладно, подумал корабль. Его охватило чувство неописуемого облегчения: по крайней мере, всему сущему уничтожение не грозит. Жаль, конечно, что сам он погибнет (как, вероятно, и все порожденные им меньшие корабли, а также трое людей на борту и, возможно, «Серая зона» с «Желчным нравом»), но, во всяком случае, более серьезных последствий его действия не возымеют.

Всесистемник так и не понял, что именно подтолкнуло его к следующему поступку: отчаяние, порожденное осознанием неминуемой гибели, попытка отвратить неизбежное или вдохновенное озарение. Как бы то ни было, он скопировал текущее состояние своего Разума, актуальную версию последнего в своей жизни сигнала, коммуникационный аналог своей души и отправил его прямо в чудовищное, неописуемое коловращение.

После этого «Спальный состав» мимолетно отвлекся, через сенсорий аватара взглянув на «Желчный нрав».

В тот же миг граница распространения Эксцессии изменилась. Внимание корабля разделилось между макрокосмическим и человеческим восприятием.

* * *

– Сколько нам осталось? – спросил Генар-Хофен.

– Полминуты, – сказал Аморфия.

Генар-Хофен протянул к Даджейль раскрытые ладони:

– Прости меня.

Она кивнула и отвела глаза.

Генар-Хофен взглянул на Ульвер и печально улыбнулся.

* * *

«Спальный состав» ошеломленно наблюдал, как неотвратимо приближающаяся энергетическая волна, неторопливо искривившись в обоих гиперпространственных направлениях, образовала два колоссальных четырехмерных конуса; сокрушительный взрыв замедлил движение в реальное пространство, и волновые фронты его, тормозясь, вспучивали поверхности Решетки. Углы наклона увеличивались, пространство в граничной области надорвалось, расползаясь и отсоединяясь от Решетки. Волны на поверхности Решетки начали опадать, колоссальные смертоносные громады постепенно становились неким подобием величественных океанских валов, прокатывающихся над и под реальным пространством, а затем превратились в обычные сдвоенные волны, бежавшие по обеим поверхностям Решетки к парным бороздам, оставленным в ней двигателями всесистемника.

Затем парные волны совершенно невозможным образом начали откатываться вспять и со скоростью торможения корабля отступать в стартовую точку расширения Эксцессии.

Всесистемник продолжал замедляться, не веря, что уцелел.

«Она реагирует», – подумал он и сообщил всем о случившемся для упреждения новой неожиданной угрозы. И Аморфии дал знать.

Волновые хребты отступали и сглаживались, сливаясь с Решеткой, и поверхность ее вернулась к нулевому состоянию в момент полной остановки «Спального состава» относительно Эксцессии.

«Это сделал я?

Неужели мой умослепок убедил ее, что я заслуживаю пощады?

Может, это зеркало? Оно повторяет твои действия. Оно поглотило ненасытных поглотителей, тех, кому во что бы то ни стало нужно все испытать и все постичь, – эленчей, но оставляет нетронутыми тех, кто пришел просто понаблюдать, и само за ними наблюдает.

Я ринулся к нему, как бесконтрольная боеголовка, и оно приготовилось меня испепелить; я отступил, и оно отвело равносильную угрозу.

Безусловно, это всего лишь гипотеза, но если я прав…

В таком случае Хамам придется несладко…

И вся затея провалится.

Похоже, время выбрано крайне неудачно».

IX

В глазах Даджейль блеснули слезы.

– Я… – начала она.

– Погодите… – сказал аватар.

Все посмотрели на него. Ульвер, выдержав утомительно долгую паузу, но так и не дождавшись продолжения, раздраженно воскликнула:

– Ну что там еще?!

– Похоже, с нами все будет в порядке, – сказал он с улыбкой.

Мгновение все молчали. Ульвер трагически осела в кресло, обессиленно раскинула руки, вытянула ноги под стол и, устремив взгляд к прозрачному куполу, простонала:

– Обалдеть!

Она подключилась к сенсорию «Желчного нрава» и отыскала вид гиперпространства по курсу «Спального состава». Гиперпространство более-менее нормализовалось.

Ульвер покачала головой и повторила:

– Обалдеть.

Даджейль разрыдалась. Генар-Хофен, закусив губу, подался вперед.

Черная птица Грависойка, которая все это время дрожала от ужаса за дверью, суматошно влетела в покои и с воплем заметалась под куполом:

– Мы живы! Мы будем жить! Все в порядке! Ах-ах-ах! Жизнь прекрасна!

Даджейль с Генар-Хофеном не обращали на нее внимания, словно и не замечали вовсе.

Ульвер посмотрела на них и вскочила, пытаясь изловить глупую птицу.

– Ай! Ой! – заверещала Грависойка.

– Проваливай, дура! – прикрикнула Ульвер.

Грависойка мигом вылетела на лестницу.

– Извините, – пробормотала Ульвер, выходя из покоев, и закрыла за собой дверь.

X

«Время убивать», скоростной наступательный корабль класса «Палач», находясь на безопасном расстоянии от взрывного фронта Эксцессии, «Спального состава» и новоявленного военного флота, все же заметил действия всесистемника.

СНК с завистливым восторгом следил за стремительным расширением Эксцессии, оценивая возможности прежде неизвестного оружия уничтожения и сожалея, что сам на такое не способен. Внезапная отмена происходящего вызвала у «Времени убивать» новый всплеск эмоций.

Он оглядел флотилию кораблей «Спального состава» и с глубоким разочарованием осознал, что битвы не предвидится. Ну, настоящей битвы.

Затем он ощутил прилив торжества. Победа!

После этого корабль заподозрил, что «Спальный состав» переметнулся на сторону противника.

Ему очень хотелось верить, что этого не произошло. В сравнении с такой невероятной мощью самое грандиозное самопожертвование – плевок в жерло вулкана.

И тут «Время убивать» получил от «Спального состава» запрос о содействии. Боевой корабль, обрадованный оказанной ему честью, подумал: «Вот это настоящая война!»

* * *

«Время убивать» так рьяно и с такой гордостью согласился исполнить поручение «Спального состава», что всесистемник невольно приуныл: как ни прискорбно, а побеждает всегда тот, у кого дубина тяжелее.

Конечно, это решало только одну из проблем, но «Спальный состав» прекрасно понимал, что с Эксцессией справиться невозможно.

«Пожалуй, я чересчур требователен к „Времени убивать“. Все-таки он – боевой корабль, с него взятки гладки. Впрочем, среди боевых кораблей мудрецы нередки. Хотя следует признать – да они и сами согласились бы, – что лишь немногие из них были мудры изначально. Должно быть, вечная жизнь, перемежаемая частыми смертями или готовностью к таковым, способствует обретению мудрости…» – рассуждал корабль.

Мысль эта оригинальностью не блистала, но по вполне понятным причинам всесистемник глубоко ею проникся.

Корабль наблюдал за тем, как люди на борту «Желчного нрава» отреагировали на сообщение аватара о внезапном спасении. Разумеется, других своих занятий всесистемник не прекращал, в частности предавался размышлениям о том, как распорядиться новообретенной информацией.

Он следил за своей флотилией, корабли которой возникали в реальном пространстве, будто хищные птицы, парящие в бескрайнем небе. «Вот сейчас и порезвимся…» – подумал всесистемник и для начала отправил несколько сотен кораблей к «Сторонней разработке».

XI

«Серая зона» смотрела, как огненный прилив Эксцессии отступает и превращается в едва заметную точку. В ничто. Жизнь продолжается! Наверное…

Три боевых корабля, сопровождавшие «Серую зону», не обращая внимания на происходящее, невозмутимо продолжали замедляться до темпа, с которым двигатели ЭКК могли справиться самостоятельно. Возможно, в этом смысле практически неразумные ядра ИИ обладают некоторыми преимуществами, подумала «Серая зона» и отправила им сигнал:

– Похоже, обошлось!

– Да, – равнодушно ответил один.

Остальные корабли промолчали.

– Вас ничего не обеспокоило?

– А зачем беспокоиться попусту?

– Ну да, – передала «Серая зона» и подумала: «Вот болван!»

Корабль оглянулся на Эксцессию. Нечто, способное напугать всесистемник до смерти. Круто. «Что же ты такое?»

Ему ужасно хотелось это разузнать.

– Прошу прощения, – передал он кораблям эскорта, – мне нужно послать сигнал.

* * *

[узкий луч, M2, передано в 4.28.891.7352]:

ЭКК «Серая зона» → Эксцессия, пробный вызов

Надо поговорить.

XII

Капитан Серый Сумрак Поздний Закат X из племени Дальнозоров смотрел на экран. Огромный импульс энергии, посланный объектом близ Эспери во всесистемник Культуры, исчез, а вместо него, словно вылетев из укрытия, появились… Нет, не может быть. Он проверил. Связался с другими кораблями, но те ответили, что подозревают какие-то неполадки в сенсорных массивах, вероятно остаточный эффект энерговолны, направленной на исполинское судно Культуры. Он обратился к своему кораблю:

– Что это?

– Облако кораблей, – ответила «Крутая разборка».

– Что-о?

– Подобные скопления принято именовать облаками. В данном случае перед нами облако кораблей. Термин не является общепринятым, но лучшего описания я подыскать не могу. В нем насчитывается приблизительно восемьдесят тысяч кораблей.

– Восемьдесят тысяч?!

– Мои собратья пришли к таким же оценкам. Разумеется, корабли облака транслируют свои позиции и конфигурацию эскадры, в противном случае мы не подозревали бы об их присутствии и не знали бы, что они собой представляют. Вполне возможно, что их сопровождают те, кто предпочитает о себе не сообщать.

В глубинах организма Серого Сумрака полыхнул ужас перед постыдным, бесславным поражением.

– Они… настоящие? – спросил он.

– Конечно.

Изображение на экране увеличилась; облако кораблей стало созвездием, переросло в галактику.

– Что это они делают? – не понял Серый Сумрак.

– Перестраиваются, готовясь к встрече с нашим флотом.

– Это… враги? – ошеломленно спросил капитан.

– Что, продолжим разговор вслух? – уточнил корабль.

Лишь тогда Хам сообразил, что задал вопрос не мысленно. Внутри бронескафандра Серого Сумрака прозвучал ровный, глубокий голос «Крутой разборки»:

– Все корабли посылают сигналы, из которых следует, что это суда Культуры – нестандартные, созданные всесистемником-Эксцентриком «Спальный состав». Они требуют нашей капитуляции.

– А мы успеем добраться к объекту в системе Эспери, прежде чем нас перехватят?

– Нет.

– А сбежать от них можно?

– От тех, что поменьше, – да. Кстати, они наиболее многочисленны.

– И сколько останется за их вычетом?

– Около тридцати тысяч.

Помолчав, Серый Сумрак осведомился:

– И что же теперь делать?

– Единственным приемлемым выходом будет капитуляция. Вступив в бой, мы нанесем противнику определенный урон: в абсолютном отношении незначительный, а в процентном от общей численности – и вовсе мизерный.

«Помни о чести клана», – подумал Серый Сумрак и заявил кораблю:

– Я не сдамся!

– А я сдамся.

– Это приказ!

– Ну и что?

– «Миротворец» велел вам исполнять наши приказы!

– Мы их исполняем – в разумных пределах.

– В каких еще разумных пределах?!

– Ну, это же вполне очевидная оговорка. Мы не вычислительные машины и не солдаты. Мы – Разумы и не терпим принуждения. Вдобавок я уже обсудил ситуацию с моими собратьями, и мы приняли решение сдаться. Сигнал уже отправлен. Мы начали замедление, направляясь в…

– Что-о?! – рявкнул Серый Сумрак, хлестнув бронированным щупальцем по экрану в гнездовье.

– …указанную нам позицию близ Эспери, – невозмутимо продолжил корабль, – где нас встретит СНК «Время убивать», уполномоченный признать нашу формальную капитуляцию, взять наши орудия под свой контроль и принять командование на себя. Если вы не желаете капитулировать вместе с нами, то я буду вынужден переместить вас за пределы моего корпуса. Естественно, в скафандре. Хотя, конечно же, мне полагается вас задержать… В общем, как вам будет угодно… – произнес корабль таким тоном, будто интересовался, что́ Серый Сумрак закажет на обед; вежливое равнодушие пугало куда больше, чем любые проявления ненависти.

Серый Сумрак взглянул на приближающееся облако боевых кораблей и тряхнул глазными стебельками:

– В таком случае немедленно Перемести меня за пределы корпуса.

– Что, прямо сейчас? Мы еще движемся.

– Да, прямо сейчас.

– Безусловно, я могу вас Переместить…

– Исполняй.

– Но Перемещение сопряжено с небольшим риском…

Капитан Хамов надрывно, горько рассмеялся:

– В данном случае риском можно пренебречь.

– Хорошо, – неуверенно произнес корабль. – Ваши товарищи пытаются связаться с вами, капитан.

Серый Сумрак посмотрел на экран:

– Вижу. – Он переключил коммуникатор в режим односторонней передачи. – Друзья… – произнес он и умолк.

Он с детства воображал подобные ситуации, но не подозревал, что все произойдет с такой ужасающей безнадежностью… а впрочем, все равно. У него и речь была заготовлена…

– Дальнейшее подлежит беспрекословному исполнению, – произнес он. – Я приказываю вам сдаться вместе с кораблями и с честью следовать дальнейшим указаниям. Всё.

Серый Сумрак оборвал связь, склонил глазные стебельки и негромко произнес:

– Перемещай.

Оказавшись в космосе, он огляделся через сенсоры скафандра. Корабли исчезли, остались лишь далекие звезды.

– Прощайте, капитан, – сказал голос корабля.

– Прощай, – ответил он и выключил коммуникатор.

Спустя несколько мгновений он вскрыл эвакуационные клапаны скафандра, и вакуум выгрыз ему внутренности.

Боевой корабль «Крутая разборка», переслав «Спальному составу» записи судового журнала начиная с момента активации на Подачке, заметил предсмертные конвульсии капитана Хамов и, чтобы избавить несчастного от мучений, испепелил его плазменным импульсом.

XIII

Ограниченный системник «Сторонняя разработка» следил за сотнями кораблей, взявших его в кольцо и обменивающихся сигналами с его собственной флотилией – четверкой боевых кораблей, милитаризованными суперскоростными транспортниками и ЭКК, которые вскоре навели свои орудия не на флотилию «Спального состава», а на родной корабль. На него самого.

Разум ограниченного системника активировал ядра ИИ, способные управлять кораблем самостоятельно, до тех пор, пока не найдется замена управляющему интеллекту, после чего отключил все каналы связи за пределами физической сердцевины своего Разума, а затем торпедировал оттуда все восемь резервных источников питания.

Его самосознание развеялось, как клочья тумана под ветром.

* * *

В нескольких сотнях световых лет оттуда «Стальной отблеск» задумался, не последовать ли примеру «Сторонней разработки», но, поразмыслив, решил, что честнее будет остаться на своей позиции и принять приговор своих собратьев и сопряженные с ним санкции. Он снова изучил полученное от «Спального состава» сообщение.

Последние десятилетия я провел более чем конструктивно. За это время произведено:

Наступательных кораблей первого типа (примерный эквивалент прототипа класса «Мерзавец»): 512.

Наступательных кораблей второго типа (эквивалент класса «Палач»): 2048.

Наступательных кораблей третьего типа (эквивалент усовершенствованного прототипа класса «Инквизитор»): 2048.

Наступательных кораблей четвертого типа (примерный эквивалент прототипа класса «Убийца», с повышенными скоростными характеристиками): 12 288.

Наступательных кораблей пятого типа (по образцу разработок класса «Душитель» усовершенствованного дизайна): 24 576.

Наступательных кораблей шестого типа (по образцу милитаризованного ограниченного системника класса «Насыпь», различных видов): 49 152.

Эти суда не представляют гегемонической угрозы, поскольку не обладают независимыми Разумами, а частично подчинены мне и контролируются через ядра ИИ, то есть способны действовать лишь коллективно, как единое целое, а не как распределенная боевая машина.

Все они в настоящее время рассредоточены в космосе вокруг Эксцессии.

Похищенный Хамами флот кораблей Культуры сдался без боя; командование флотом поручено СНК «Время убивать», при содействии остальных кораблей Культуры в этом регионе. Как выяснилось, корабли, ранее хранившиеся на Подачке, не повинны в случившемся, а стали жертвами предательской провокации.

Девять офицеров-Хамов также сдались в плен, а их командующий покончил с собой. Список имен и званий прилагается (см. лог-файл в приложении).

В случае согласия Хамов на мирные переговоры предлагаю, чтобы меня и мой боевой флот предоставили в распоряжение тех, кто пожелает взять на себя ответственность за дальнейшие действия. Я и мой флот не желаем, чтобы нас использовали для каких-либо враждебных действий против Хамов или кого-нибудь еще.

Дальнейшие предложения подлежат всестороннему рассмотрению и этической оценке. Я оставляю за собой полное право – и необходимое для решения этой задачи время – размонтировать созданные мной боевые корабли и удалиться на покой.

Прилагаю сигнал, полученный от ограниченного системника «Без дела не беспокоить» (см. лог-файл в приложении).

Прилагаю также копии сигналов «Миротворца», из которых следует, что корабли, хранившиеся на Подачке, склонили на сторону Хамов под видом общеКультурной мобилизации. Копии сигналов предоставлены каждым из кораблей (см. лог-файлы в приложении).

Следует принять к сведению, что корабли с Подачки были использованы как приманка в заговоре, имевшем целью спровоцировать Хамов на военные действия. Полагаю, что корабли/Разумы, упомянутые в вышеприлагаемых файлах, а также все прочие, имеющие отношение к этим событиям, выступят с полным разъяснением своих мотивов, рассуждений и действий касательно вышеозначенных коварных планов и предпримут дальнейшие действия, необходимые и достаточные для защиты своей чести и достоинства. Сообщаю также, что Разум ограниченного системника «Сторонняя разработка» покончил с собой.

Учитывая, что Хамов вовлекли в конфликт – по крайней мере, отчасти – обманным путем, дальнейшие карательные меры по отношению к ним представляются как излишними, так и бесчестными.

Примите к сведению, что копия этого сигнала, отредактированная в соответствии с действующими требованиями передачи оперативных сигналов и не содержащая служебных кодов/шифров, направлена высшему Хамскому командованию и сенату, а также новостным агентствам (список прилагается) и Ассамблее Галактического Совета.

Что до самой Эксцессии, то…

– До свидания.

– Что? Ты чего? – недоуменно поинтересовался «Спальный состав» у «Серой зоны», проносившейся мимо.

– Вот, держи. Чурт Лайн решил покинуть мой борт.

«Серая зона» Переместила древнего дрона на борт «Спального состава».

Исполинский всесистемник остановился близ границы объема радиусом в тридцать световых лет – на рубеже, установленном Эксцессией и обнаруженном ЭКК «Фортуна переменчива».

Боевой флот всесистемника еще не отошел с занятых позиций, но распределился в полусфере радиусом в световой год, пока похищенные Хамами корабли Культуры собирались вместе, отключали орудия и раскрывали арсеналы для контрольных проверок СНК «Время убивать» и его собратьев. Офицеров-Хамов в скафандрах Переместили на борт «Времени убивать», пока всесистемник «Каков ответ и почему?» спешно готовил безопасную и приемлемую для Хамов среду обитания в своих жилых отсеках.

– Вернись! – окликнул «Спальный состав».

Но «Серая зона» уже была слишком далеко.

[узкий луч, M8, передано в 4.28.891.7393]:

всесистемник «Спальный состав» → ЭКК «Серая зона»

Вернись! Ты что творишь? Хочешь все испортить?

∞

[широкополосная трансляция по сети, MЧ, передано в 4.28.891. 7393+]:

ЭКК «Серая зона» → всесистемник «Спальный состав»

Все в порядке. Прощай и всего тебе наилучшего.

– Что это с ним стряслось? – спросил всесистемник у дрона Чурт Лайна, Перемещенного в один из отсеков поменьше.

– Не знаю, – ответил дрон. – Он мне ничего такого не сказал. По-моему, он вышел на связь с Эксцессией.

– На связь с Эксцессией…

«Спальный состав» задумался, не перехватить ли меньший корабль. ЭКК мчался прямо к границе объема, установленного Эксцессией, и продолжал набирать скорость.

Всесистемник решил ничего не предпринимать – все равно двигатели корабля откажут… примерно сейчас.

Они отказали, но к тому времени «Серая зона» успела выполнить совершенно необъяснимый маневр: она изменила курс под углом, нацеленным прямо на Энергетическую Решетку, столкновение с которой приведет к неминуемой гибели корабля.

«Безумие», – подумал «Спальный состав», но было уже поздно что-либо предпринимать.

[узкий луч, M8, передано в 4.28.891.7394-]:

всесистемник «Спальный состав» → ЭКК «Серая зона»

Что с тобой происходит? Зачем ты это делаешь? Тебе Разум взломали?

∞

[широкополосная трансляция по сети, MЧ, передано в 4.28.891. 7394]:

ЭКК «Серая зона» → всесистемник «Спальный состав»

Нет! Я в полном порядке!

Для ответного сигнала у «Спального состава» не осталось времени. ЭКК «Серая зона» нырнул в Решетку и, сверкнув, исчез далеко внизу, в крошечном сполохе излучений.

Всесистемник исследовал выброс энергии. Да, похоже, что корабль погиб. «Спальный состав» заинтересовался последним высверком ЭКК, как раз перед столкновением с Решеткой. Несомненно, это было очень похоже на картину гибели, но оставался некоторый намек…

Тут человек покачал бы головой.

«Спальный состав» переключил внимание на место, где располагалась Эксцессия, но ее там уже не было. Не осталось никаких следов ее присутствия в реальном пространстве, никаких признаков возмущения Энергетической Решетки в любом из направлений. Вообще ничего.

«Не может быть! – подумал всесистемник, охваченный разочарованием ужасающей силы. – Надо же! Будь ты проклята! Ну зачем исчезать вот так, без всякого объяснения, без всякой причины, без рациональной…»

* * *

Несколькими секундами позже ЭКК «Фортуна переменчива» – ближайший корабль к месту событий – решил подлететь к последней зафиксированной позиции Эксцессии. Проникнув за предел тридцати световых лет, он обнаружил, что двигатели работают нормально, и продолжил движение вперед, однако не стал пересекать исходную границу, установленную для себя месяцем ранее.

* * *

СНК «Время убивать» с радостью отправился исполнять поручение. Он проделал весь путь на предельной скорости и, затормозив в самый последний момент, остановился точно там, где прежде располагалась Эксцессия. А потом – ко всеобщему разочарованию – доложил, что там абсолютно ничего нет.

XIV

Ульвер Сейк, болтая ногами, сидела на парапете башни. По одну сторону башни простирался бескрайний океан, по другую – уходили к горизонту солончаковые топи, заливные луга и скалы; весьма убедительная проекция. Черная птица Грависойка пыталась нарезать в небе круги, но в нескольких метрах от башни неизменно задевала крылом плотную поверхность экранополя. Теперь птица угнездилась на парапете рядом с девушкой, мрачно взирая на беспокойные морские волны.

– Исчезла, – пробормотала Ульвер себе под нос, наблюдая по нейрокружеву за событиями снаружи. – Вот досада. – Поглядев на птицу, она пояснила: – Эксцессия исчезла. Пропала, и все тут.

– Вот и славно, – ворчливо заметила птица.

– А «Серая зона» влетела в Решетку… – Ульвер осеклась и запросила сведения о Чурт Лайне. – Ах вот оно что… – протянула она, выяснив, что старый дрон остался на борту «Спального состава».

– Ну и фиг с ним, – сказала птица. – Псих – он и есть псих. А что поделывает его высочество?

– Кто?

– Да «Спальный состав», вот кто! Он не собирается со всем этим завязывать?

– Нет, он просто… стоит себе, и все.

– М-да, – пробормотала птица, – рано обрадовалась.

Ульвер продолжала смотреть на море, болтая ногами. Потом оглянулась на бледный выступ прозрачного купола:

– Интересно, чем они там заняты?

– Хочешь, я проверю? – оживилась птица.

– Нет. Сиди, где сидишь.

– Ага, – проворчала Грависойка. – Все подряд только и помыкают много…

– Тихо сиди! – прикрикнула Ульвер.

– Вот-вот…

– Заткнись, кому говорят!

12

Жизнь как жизнь

I

Пятерик нырнул за битком, промазал, грузно стукнулся о стену корта, отскочил и, опрокинувшись на спину, фыркал, хохотал и отдувался одновременно. Прежнечеловек Генархофен подплыл к нему, протянул щупальце и помог подняться.

– По-моему, пятнадцать – ноль, – смеясь, заявил Генархофен, сгреб чирикнувший биток на биту и перебросил Пятерику. – Твоя подача.

Пятерик тряхнул глазными стебельками:

– Ха! А человеком ты мне больше нравился!

II

[узкий луч, M2, передано в 4.28.987.2]:

Эксцентрик «Пристрелим их позже» → ограниченный системник «Без дела не беспокоить»

По-моему, это была проверка. Только мы ее не выдержали. Явился посланник, понаблюдал за худшими проявлениями нашей природы и убрался восвояси. В большом разочаровании. А может, с отвращением. Хамы слишком противны, эленчи чересчур нетерпеливы, мы же чрезмерно нерешительны. Вот если бы мы без особой спешки собрали здесь всех так называемых умников, то, не исключено, выработали бы вполне достойный план действий, который привел к взаимовыгодному обмену, торговле и общению… А так это существо оказалось в самой гуще военных действий и, может быть, даже осознало, что само его присутствие использовали в заговоре, целью которого было приструнить Хамов и навязать им Культурный мир. Оно сочло нас недостойными контакта с теми, кто его послал, и предоставило нам и дальше влачить унылое существование. Будь навеки прокляты эти паскуды-заговорщики! Мы и не представляем, во что обошлась нам их дурацкая затея. Подобные потери не возместишь ни раскаянием, ни последующим искуплением своих проступков добрыми делами, ни даже самоубийством! Кстати, как погода на Седдуне? Острова парят по-прежнему?

∞

[узкий луч, M2, передано в 4.28.988.5]:

ограниченный системник «Без дела не беспокоить» → Эксцентрик «Пристрелим их позже»

Дорогой мой друг, неизвестно, что нам предлагала или чем угрожала Эксцессия. Мы знаем, что ей под силу манипулировать Энергетической Решеткой способами, о которых можно лишь догадываться, но что, если это и была единственная форма защиты, доступная ей в столкновении с кем-нибудь вроде «Спального состава»? А возможно, это и вовсе был разведывательный десант и Эксцессия убралась с занятого плацдарма, поскольку встретила силы, сопротивление которых ей преодолевать было либо слишком накладно, либо невозможно. Я понимаю, что такое объяснение маловероятно, но предлагаю его как шаткую подпорку твоему пессимизму.

В любом случае разборка пошла нам на пользу: мы вскрыли заговор, а тем, кто подумывал последовать примеру заговорщиков, преподали суровый урок. Даже Хамы ведут себя чуточку пристойнее, сообразив, что избежали серьезной выволочки. Война, по существу, еще и не начиналась, жертвы невелики, а репарации с Хамов за учиненный ими беспредел надолго послужат неотступным напоминанием о последствиях подобной агрессии. Вдобавок внушительная боевая мощь, мгновенно созданная «Спальным составом», стала грозным предупреждением тем видам, которые намеревались провернуть что-нибудь в духе Хамских проделок.

Что до якобы упущенных нами возможностей, то я тебе вот что скажу, не боясь прослыть старым занудой: кто знает, какие перемены произошли бы с нами в ходе осмысленного диалога с теми, кого представляла Эксцессия? Кстати, можно лишь предполагать, представляла ли она еще кого-либо, кроме себя.

Меня больше занимает непонятное равнодушие Старших Рас ко всей этой передряге. Неужели они и вправду не обратили на нее внимания? Неужели Эксцессии нечего предложить Сублимированным? Безусловно, вопросов не счесть, но вот ответов придется ждать долго… Может быть, вечно!

Конечно, дискуссия еще не скоро утихнет. Надо признать, неожиданная известность и громкая слава меня несколько утомляют. Я подумываю уйти на покой, когда закончу извиняться перед теми, кого вовлек в эту передрягу без их ведома.

Седдун зимой прекрасен (см. визуальный файл). Как видишь, острова продолжают парить, даже во льду. Тиш, дядя Генар-Хофена, передает тебе привет и велит сказать, что он нас простил.

III

Леффид держал девушку в объятиях, счастливо глядя в темные глубины космоса на широком обзорном экране. Ярус в безмолвном великолепии медленно поворачивался сияющим краем к яхте. Леффиду подумалось, что никогда еще Ярус не выглядел так величественно. Он посмотрел на своего спящего ангела. Ее звали Сипьён. Сипьён. Какое красивое имя.

Он был уверен, что наконец-то обрел свою любовь, отыскал половинку своей души. Они встречались всего неделю, а вместе провели лишь пару ночей, но он уже знал это наверняка. Ведь он до сих пор не забыл, как ее зовут!

Она вздрогнула и проснулась, медленно раскрывая глаза. На миг недоуменно поморщилась, улыбнулась и, ткнувшись носом в щеку, произнесла:

– Привет, Геффид…

IV

Ульвер придержала Смельчака. Могучий скакун, всхрапнув, остановился на вершине хребта. Ульвер отпустила поводья. Смельчак склонил голову и стал щипать траву между камней. Внизу виднелись пологие холмы и долины, лес, речные излучины, а дальше, за поворотом, – равнина, испещренная домами и рощами. Над головой Ульвер поблескивало в лучах солнца одно из крупнейших озер Фага.

Ульвер оглянулась посмотреть, кто следует за ней: Отиэль, Пейс, Клатсли, ее брат и другие. Рассмеялась. Скакуны осторожно взбирались по усыпанному галькой склону; Смельчак же взлетел по нему галопом.

Черная птица Грависойка устроилась на близлежащем валуне.

– Видишь? – улыбнулась Ульвер и, счастливо вздохнув, обвела пейзаж рукой в перчатке. – А что я тебе говорила?! Красота! Ты рада, что здесь оказалась? Нравится тебе?

– Ну, вроде терпимо, – прощебетала Грависойка.

Ульвер рассмеялась.

* * *

Дрон Чурт Лайн тоже вернулся на Фаговую Скалу, но часто задумывался, а правильное ли решение он принял.

V

Их окружало неописуемое великолепие.

– Да, ради такого стоило рисковать, – передала «Серая зона».

– Совершенно с тобой согласен, – подтвердил «Мир – залог изобилия».

– Да-а, видели бы нас сейчас… – задумчиво протянул «Порог рентабельности».

VI

Рен, звонко смеясь, вбежала с песчаного берега в воду. Длинные светлые волосы намокли, прилипли к коже. Девочка выскочила на берег и помчалась туда, где ее мать, Зрейн и аватар Аморфия сидели на ярком коврике под кружевным зонтиком. Рен вприпрыжку подбежала к тете Зрейн, которая с улыбкой обняла малышку. Высвободившись из объятий, Рен метнулась к пляжу, куда присела отдохнуть какая-то морская птица. Спугнутая птица лениво захлопала крыльями и взлетела, а девочка с визгом погналась за нею.

Рен скрылась за углом длинного одноэтажного дома в дюнах. Узорчатый навес на веранде колыхался под теплым ветерком с моря.

На крыльце копия Гестры Ишмефита внимательно изучала недостроенную модель парусника. Гестре отвели жилой отсек рядом с палубами, где стояли боевые корабли «Спального состава», но Рен уговорила его проецировать свой образ в реальном времени, так что они почти все дни проводили вместе. Некоторые торжества он даже посещал лично – в основном дни рождения Рен, которые девочка требовала отмечать еженедельно.

– А почему ты не попросишь корабль воспроизвести здесь привычное тебе окружение? – поинтересовалась Зрейн Трамов.

– По-моему, оно до сих пор сохранилось в одном из отсеков, – сказала Даджейль, глядя на Аморфию.

Бледный, не знающий загара аватар в просторных темных шальварах сосредоточенно разглядывал солнечную линию через длинный светлый волос и, сообразив, что к нему обращаются, обернулся к Даджейль и переспросил:

– Что? А, да-да, башня до сих пор в том отсеке, куда Генар-Хофена доставили.

– Вот именно, – сказала Даджейль, выбралась из-под зонтика и легла на живот, закрыв глаза и опустив голову на скрещенные руки.

– Нет, я вообще про все… – Зрейн потянулась. – Скалы и прочее. Даже климатические условия.

Она покосилась на аватара, который продолжал изучать солнечный свет через светлый волосок Рен.

– Вполне возможно, – пробормотал Аморфия.

– А зачем? – недовольно поморщилась Даджейль. – Тут же гораздо лучше. – Она потянулась к соломенной шляпе, лежавшей неподалеку на песке, и нахлобучила ее на голову.

– Интересно посмотреть, как такое делается. – Пожав плечами, Зрейн взглянула на солнечную полосу. – Как создают и передвигают горы, океаны и все остальное… Понимаешь, я… подобное могущество мне внове.

Даджейль сдвинула шляпу с глаз и прищурилась.

– Прости… – смущенно сказала Зрейн. – Наверное, это очень примитивно, но…

Личностный слепок Зрейн Трамов был извлечен из Хранилища и реактивирован, чтобы уведомить ее о том, что заговорщики воспользовались ее именем. «Спальному составу» неясно было, оправданна ли подобная мера, но к ней прибегли из вежливости – после краткой войны все старались вести себя с подчеркнутой, преувеличенной учтивостью. Кроме того, корабль предполагал, что Зрейн заинтересуется новой ступенью в развитии цивилизации и предпочтет возродиться, а мысль подтолкнуть Зрейн к такому выбору ему весьма импонировала. Догадка «Спального состава» оправдала себя; Зрейн Трамов посчитала Галактику местом, заслуживающим повторного визита, и ей вырастили новое тело. Однако же, пока корабль нетерпеливо дожидался завершения послевоенных разбирательств и расследований, она выразила желание остаться на борту и попросила, чтобы ей позволили удалиться на покой вместе с кораблем.

«Миротворец», считавший себя виновным в гибели Гестры Ишмефита, извлек умослепок смотрителя арсенала из биологического мозга, умиравшего в холодном вакууме ангаров Подачки; корабль-предатель незадолго до самоубийства отправил умослепок боевому кораблю «Время убивать»; после целого ряда передач умослепок очутился в восстановленных Хранилищах «Спального состава», где его пробудили и облагодетельствовали новым телом. После смерти он не стал меньшим социопатом, а потому тоже попросил разрешения остаться на гигантском корабле.

Гестра, Рен, Даджейль и Зрейн были единственными пассажирами «Спального состава».

– Да уж, ты примитивна до невозможности! Хватит уже, – сказала Даджейль и оглядела золотой песок дюн и ярко-синее небо. – Путешествие обещает быть долгим. Если мы от всего этого устанем, вернемся к предыдущему варианту.

– Я все устрою, – пообещал Аморфия.

– Молодец, что уговорил меня здесь все изменить, – еще раз оглядевшись, добавила Даджейль.

– Рад, что тебе понравилось, – с поклоном ответил аватар.

– Ты уже решил, куда мы направляемся? – уточнила Зрейн.

– Наверное, ко Льву-Два, – ответил аватар.

– Да ну, – разочарованно вздохнула Зрейн. – А я всегда хотела в Андромеду.

– Там столпотворение, – объяснил Аморфия.

Зрейн с сомнением посмотрела на аватара.

– Туда можно и позже слетать, – сказал он.

– А мы хоть доживем до Льва-Два? – спросила Даджейль, открыв глаза и поглядев на него.

– Ну, путь и впрямь неблизкий, – виновато признал аватар.

Даджейль снова смежила веки.

– Если что, отправишь нас на Хранение, – сказала она. – Как думаешь, получится?

Зрейн негромко рассмеялась.

– Я попробую, – ответил аватар.

Эпилог

зовите меня трассой зовите меня проводником зовите меня молниеотводом разведчиком катализатором наблюдателем зовите меня как угодно я находилось там где понадобилось и через меня следовали сводарчатые украшенты в великой непрерывной миграции через вселенные [нет перевода] свадебные процессии вселенских скоплений [нет перевода] и посланники уединения с законами нового из пульсирующего ядра в абсолютном центре нашего общего гнездного дома всех их и других я приняло как меня и просили и перенесло как от меня и ожидали без опасений одолжений или оплошностей и лишь на последнем этапе маршрута частью которого я было я отклонилось от обычного исполнения своих обязанностей потому что переместилось оттуда где мое присутствие порождало конфликты в микросреде (смотри приложение) сочтя за лучшее удалиться и перепозиционировать как себя так и мой каналотракт туда где меня еще долго как можно надеяться не обнаружат первоначальная ассоциация с исходным существом по имени мир – залог изобилия и (незначительная) потеря информации с этим связанная не входили в мои намерения но поскольку в вышеупомянутом микроокружении такое случилось впервые я посчитало что это не выходит за пределы допустимых параметров настоящим я представляю к рассмотрению существо мир – залог изобилия и совокупность прочих вышеупомянутых собранных/вовлеченных/захваченных/самововлекшихся существ как свидетельство общего характера их окружения в продвинутом/хаотичном сечении спектра вы вольны их наблюдать и изучать с тем единственным и необходимым условием что любой возврат в их родную среду требует постассоциативной конфискации памяти для удобства общения или ассоциации (в дальнейшем и по указанию) с представляющими интерес обитателями микроокружения поскольку их реакция на мое присутствие указывает на фундаментальную неготовность к столь высокой чести и наконец в память о случившемся мне хотелось бы отныне называться именем эксцессия

благодарю вас

конец

Content

Иэн М. Бэнкс
Эксцессия

Пролог

1 Внеконтекстная проблема

I

II

III

IV

V

VI

2 Сторонняя разработка

I

II

III

3 Незваные гости

I

II

III

IV

4 Принцип зависимости

I

II

III

IV

V

5 Карающий клинок

I

II

III

IV

V

VI

6 Подачка

I

II

III

IV

V

VI

7 Ярус

I

II

III

IV

8 Время убивать

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

9 Неприемлемое поведение

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

10 Крутая разборка

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

11 О Грависойке

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

12 Жизнь как жизнь

I

II

III

IV

V

VI

Эпилог