Олег Тарутин

РАССКАЗЫ ВЬЮЧНОГО ЯЩИКА

Приход наш и уход — загадочны их цели.

Все мудрецы земли постигнуть не сумели.

Где круга этого начало? Где конец?

Откуда мы пришли? Куда уйдем отселе?

Омар Хайям

1. Виконтов бунт

Часов в пять вечера, до начала сумерек, когда топать еще и топать, Виконт взбесился в третий раз за этот день. На широкой, отлично утоптанной тропе, уже в пойме Онеки, он с коротким, хриплым, каким-то истерическим ржанием вскинулся вдруг на дыбы, на задних ногах враскачку двинулся к ближайшей слева лиственнице и, скользнув по ней левым боком, сорвал вьючный ящик с крючьев грузового седла. В тот же миг, рухнув на передние ноги, левым задним копытом он прицельно лягнул этот не успевший еще приземлиться вьючник, разворотив ему бок и скособочив крышку.

После таких невероятных даже для него действий Виконт встал, повинно опустив морду и приподняв зашибленное копыто со съехавшей на сторону подковой.

В наступившей ошарашенной тишине слышно было испуганное пофыркивание лошадей каравана да ровный рокот воды на недалеком онекском перекате.

…Рваной пастью, острыми фанерными зубьями скалился покалеченный ящик, и крышка его безобразно висела на одном шарнире.

И валялась вокруг вся отрядная канцелярия — самая ценная, самая оберегаемая часть груза: карты, аэроснимки, запасные компаса, бутылочки с тушью, свечи…

И еще сколько-то времени стояла тишина.

Потом, придя в неописуемый восторг от происшествия, звонко залаял и запрыгал общий любимец и баловень Кеша — лопоухий и толстолапый беспородный собачий подросток.

Виконт шумно вздохнул, махнул хвостом и вопросительно взглянул на свое начальство — отрядного конюха Юрку.

И тут тишина взорвалась.

— Вадим! — завыл Юрка, и лицо его от натуги сделалось как фарш. Он рванул на груди и ватник и рубаху. Брызнули пуговицы. — Дай мне карабин! К той и к этой! Этак и так! Убью! Убью и заплачу ихнему колхозу! Полевых лишусь, а убью! Сколько ты стоишь, скотина вербованная?!

Юрка огромными, как у кенгуру, прыжками скакал к Вадиму. В огромных резиновых ботфортах, в развевающемся ватнике, из-под которого выглядывали висящие у пояса здоровенные ножны, в накомарнике, задранном на шляпу, освирепевший Юрка, ощеривший стальные свои коронки, так напоминал в этот миг Бармалея, что Вадим, тоже порядком озлившийся на Виконта, не выдержал и захохотал.

И тут же с облегчением захохотали и остальные трое отрядников.

— Ха! — яростно выхаркнул доскакавший до места Юрка. — Ну, сейчас… — Обеими руками он вцепился в карабин, висевший на Вадимовом плече.

— Стоп! — Вадим слегка толкнул его в грудь. — Стой, тютя! Очумел?

Юрка отступил на шаг, замотал головой зажмурясь, заскрипел стальными коронками:

— Ох, гад, ох, конина невозможная…

— Брось, Юрка, что ты в самом-то деле? — Вадим мягко потолкал его в плечо. — Кто ж психует на таких оборотах? Остынь…

Виконт косил на Юрку прекрасным своим ореховым глазом. Снова он был преисполнен снисходительности и аристократического достоинства — тех самых качеств, за которые и получил в отряде свою кличку. Косил Виконт глазом, словно говорил Юрке с удивлением:

«Что вы взъерепенились, сударь? Черт его знает, как это у меня получилось… Сам не пойму, слово дворянина…»

Добряк Кеша, сев у Виконтовой зашибленной ноги и свесив голову набок, тоже смотрел на Юрку. Коричневые уши его торчали, как уши нахлобученной кое-как шапки-ушанки: одно — вверх, другое — в сторону. И такой у него был дурацки симпатичный вид, что аж счастье смотреть.

Вадим посмотрел и засмеялся опять.

Улыбнулся и Юрка.

— Виконт! — он презрительно сплюнул. Рожа ты протокольная, а не Виконт. — Доконал-таки вьючник. И чего он ему сегодня дался? — пожал Юрка плечами. — Днем на болоте как специально завалился, топил — не утопил. Давеча на спуске опять же этим левым ящиком об Кастаньетин груз треснул…

Кастаньетой, а по-колхозному — Машкой, звали в отряде мосластую угольно-черную, испанского облика, молодую кобылу.

— Доконал… Это ж надо — так звездануть! Аж подкову сорвал, паразит! — глянул Юрка на Виконтово поднятое копыто. — Вот и шлепай теперь, как в калоше! Что ты ногу-то поднял? Семь верст еще до дому, семь верст, понял ты, морда твоя дворянская?

Что верно, то верно. Семь километров было еще ходу вверх по Онеке, по правому ее берегу до устья Толевой, до галечной косы, на которую весной высадила их «Аннушка» и откуда теперь вот, по осени, подберет.

Туда, как сговорились, сегодня к вечеру должен был подойти второй отряд их партии, что вот уже около месяца обрабатывал западную половину района, дальнюю его часть.

Пять человек, четыре лошади. А предводитель-Маргоша. Маргарита Семеновна, начальник партии.

С августа не виделись. Утром Вадим связывался с ними по рации. Маргоша радостно щебетала, что к вечеру будут они на лагере — кровь из носу. И рыба у них есть, и оленина.

Так что готовьтесь к встрече. Форма одежды — парадная. Про спирт она ничего не сказала, да Вадим и спрашивать не стал: ясно и так — сохранила, кисочка, весь запас под встречу. Уж он-то знал Маргошу, за плечами которой десять полевых сезонов.

— Что делать будем, мужики? — спросил Вадим своих отрядников.

Все четверо посмотрели на него.

— Как что делать? — удивился студент-практикант Гена. — Перевьючить и двигать дальше на Толевую. Больше метров — ближе к дому. А та-ам… студент подмигнул Юрке.

— Куда тебе с грыжей! — угрюмо буркнул тот, незаслуженно оскорбив спортивно скроенного Геннадия. — А Виконт копыто на камнях побьет, это как?

— Сам же и виноват! Ты ведь его даже расстрелять хотел. Нет, что ли?

Трудно было Геняше расстаться с лелеемой мечтой о сегодняшней встрече.

— Лопух ты, студент, — определил Юрка, ощерив коронки. Однако ничего больше уточнять не стал.

Промывальщик и повар Мишель, Михаил Шишлов — черноволосый и такой же, как Юрка, густошерстный здоровяк местного найма, — выплюнул изо рта козью ножку, докуренную до перегиба, до самого козьего колена, и осуждающе посмотрел на Геняшу:

— Ты чего к словам придираешься? Мало ли кого вгорячах застрелить охота? Так вгорячах же…

Пятый отрядник, радист Женя, ничего не сказал, вздохнул только.

Юрка подошел к Виконту, с деланной суровостью отпихнул ласково потянувшуюся к нему конскую морду, осторожно охватил пальцами зашибленную Виконтову ногу за бабку и легко сорвал подкову с последнего гвоздя.

— Вот что, мужики, — решил Вадим, — выйдем к реке — встанем. Все равно засветло не дойти. Встанем, выспимся, утром пулей домчим. В лучшем виде нарисуем: и закусим, и споем. Не последний день на свете живем, а? — он подмигнул Генке, и тот заулыбался.

Женя-радист опять ничего не сказал, вздохнул только. Грустный он был человек, печальный.

— Давай в темпе! — заторопил Вадим. — Ликвидируем Виконтов погром. Он поставил перевернутый вьючник, сунул руку в дыру и свистнул. — Ну и ляпнул! Пробоина, как на «Титанике»! Подавай, братцы, буду укладывать.

Трое подавали, Вадим укладывал содержимое ящика в установленном порядке: карты, дневники, компаса, пачки свечей, книги…

«Это-наверх, — подумалось ему вдруг о книгах. — А почему наверх? — удивился он этому своему решению. — Всегда ведь внизу лежали… Да уж лучше наверх». «Ставь на красное, — сказал ему Внутренний Голос», припомнился Вадиму анекдот. Он фыркнул и отложил книги пока в сторону. Наверх так наверх.

Упаковав в ящик все прочее, Вадим взял книги: свою — «Месторождения Северной Якутии», творение профессора А. Л. Кухлина, широкий и плоский фолиант, запихиваемый обычно во вьючник сбоку; и две Мишелевы: «Двадцать лет спустя» и донельзя обтрепанный сборник русских пословиц и поговорок.

«И правильно! Удивительно разумно! Предельно рационально!» — подумалось Вадиму снова, неизвестно с чего. Хвалил Вадим себя редко, даже мысленно, и уж не в таком странном стиле.

«Что это я? — насторожился он. — С чего бы это? Опять — Внутренний Голос?»

— Геняша, — спросил он студента, сидящего на корточках тут же возле вьючника, — знаешь анекдот про Внутренний Голос?

— Монте-Карло? — хохотнул он. — Рулетка? А как же! Их целая серия.

— Угу, — кивнул Вадим.

Он неспешно укладывал книги. И на редкость приятно было его рукам, словно какой-то теплый воздух поднимался со дна вьючника, словно кто-то осторожно дышал ему в ладони, принюхивался к ним деликатно и ненавязчиво.

…Дело было сделано. Обе отрядные палатки стояли рядом, почти впритирку, на перегибе полукруглой речной косы, на самом темени излучины, у воды, где отыскалась-таки ровная площадка, кое-где поросшая жесткой кустистой травой. Место — как на заказ.

А шагни в сторону — черт ногу сломит. Точно сотня самолетов на бреющем высыпала бомбы. И все, что здесь от века разумно и целесообразно росло и жило, взлетело к небу и рухнуло, перемешавшись причудливо и жутко: бугры и воронки, валуны, как бы скатанные взрывом, отполированные взрывом деревья…

И все это — вода. Весенний паводок. И все это — та же самая Онека, что катит сейчас мимо палаток с дачным убаюкивающим мурлыканьем мелкую свою воду. Стоит на перекате, на середине реки, студент Геняща со спиннингом, и не заливает ему Онека литых резиновых голенищ.

В палатках никого, кроме радиста, не было.

Студент, как сказано, ловил ленков на перекате и восторженно орал при каждой очередной удаче, возбужденно топоча на мелководье.

— Хватит, Генка! — звал его от костра Мишель. — Озверел? Лошадей, что ли, кормить ухой будем? Вылезай, помогай чистить!

В звездах чешуи, он торопливо шваркал ножом по рыбьим бокам, а рядом на мокром плоском валуне розовели с десяток потрошенных безголовых рыбин.

Кеша, взволнованно мечась по берегу, лаял то на Геняшу, то на повара.

— Держи-и!

И летит рыбина, извиваясь в воздухе, летит прямо в лоб Михаилу, и тот, не успев подняться с четверенек, прыгает в сторону…

— Ну, студент!..

— Держи! — другим, не браконьерским голосом, закричал вдруг Геняша и, взмахнув руками, бросился бежать по перекату. — Спиннинг держи!

В фонтане брызг он пробежал несколько шагов, тщетно пытаясь ухватить пробковую ручку уплывающего спиннинга, и — ax! — споткнулся и плашмя рухнул в воду.

Вскочил, ошалело мотнул головой, мокрыми космами волос, ничего не сознавая, и снова устремился в погоню. Прицелившись на бегу, Геняша в невероятном прыжке сиганул в воду и умудрился схватить спиннинг.

— Ох-ох-хо! — корчился на берегу Мишель. — Ох, умру! Ох, рожу сейчас! Видал, Кеша?

Он катался по гальке с боку на бок в опасной близости костра и котелка, что булькал кипятком на воткнутой рогулине. Щенок в переизбытке чувств носился по кругу, мотая мордой и зажатой в зубах рыбьей головой. Вадим и конюх, чуть в стороне, перековывали Виконта и самого события не видели, а слышали только крик.

— Браконьер, — начал было Вадим, — враг при…

Но тут изнемогающий у костра Мишель издал такую пронзительную фистулу, что Виконт, давно прядающий ушами, вскинул морду и оглушительно заржал.

…Минуты три никто и не пытался заговорить. Каждый боролся со смехом в одиночку, каждого ломало и корчило ка свой манер.

Генка, вылезший возле костра на берег, опутанный леской, мокрый, замерзший и несчастный, видя вместо сочувствия к себе уставленные на него пальцы, хотел было обидеться, но не выдержал и зашелся вместе со всеми.

— Ну вот, — сказал Вадим, когда они все отсмеялись и успокоились. Где веселей: тут или на Толевой? Ладно. Ты, Генка, давай отжимайся побыстрее и сушись. А я, пожалуй, ящиком займусь до ужина, а то завтра всю канцелярию в дыру порастрясем.

— Лады, — кивнул Юрка, взяв Виконта за узду. — Отведу к остальным, спутаю. Топай, юморист!

Вадим подошел к вьючнику возле палатки, выложил из него вещи, прикинул размеры пробоины. Обстрогать края дырищи, а изнутри фанерку пригнать милое дело. А помятую петлю молотком можно подправить. Вадим положил во вьючник молоток, фанерку и нож, взял вьючник под мышку. «Вот у того валуна и устроимся», — подумал он. «Лучше бы чуть подальше, у того плоского, следующего», — мягко возразило ему что-то в сознании.

2. Чуждый Голос

Вадим споткнулся и остановился.

«Что это я пугаюсь?» — подумалось ему.

«Да нечего, нечего пугаться! — тотчас же отозвалось в сознании. — Совершенно нечего!»

Вадиму стало не по себе. Он все же сбросил ящик у дальнего валуна, более плоского и в самом деле более пригодного для работы. Он сел на этот валун и поглядел в сторону костра.

Генка, в одних мокрых трусах, с Мишелевой помощью спешно выкручивал одежду. Пальцы его ступней зябко поджались на холодной гальке, и синеватые ноги деревянно согнулись в коленях. Замерз, видать, парень по-настоящему. Как бы не простыл. И спирту для такого случая, как всегда, нет. Смех-то смехом…

«Ха-ха…»-неуместно до дикости зазвучало в Вадимовом сознании то самое, постороннее.

«Разве же мне смешно? — вздрогнув, подумал Вадим. — Ну разве это смешно?»

«Это мне смешно, — обрадованно ответило Нечто. — Это я смеюсь, хи-хи… Ах, какое это превосходное чувство-чувство юмора! Это, безусловно, перл в моей коллекции чувств! Какая прелесть! Как мне повезло на этой планете!»

«Сдвинулся, — подумал Вадим, похолодев, как это бывало у него в преддверии настоящей опасности. — Гаси лампу!»

«Какую лампу? Зачем это? — тотчас же пронеслась ответная мысль. — Ах, это, наверное, в переносном, ассоциативном значении? Я прошу вас, Вадим, выражайтесь по возможности буквально, иначе я буду вынужден постоянно вас переспрашивать. Слишком уж разнообразны здешние формы мышления, а ваш мозг — основной для меня источник информации — мною еще не изучен. Я же недавно тут».

«Какая жуть… Такого со мной не бывало. Какая жуть… — чувствуя, как кровь отлила от лица, думал Вадим. — Что же это, а? Раздвоение личности?»

«Ни в коем случае! — торопливо и энергично зазвучало в мозгу. Сейчас, ну сейчас, вы привыкнете. Как бы мне объяснить, чтобы вы сразу поверили и успокоились? Нет никакого раздвоения вашей личности! Была она единой, и есть, и будет. Вы — есть вы, а я — есть я, личность посторонняя. Просто я временно пользуюсь частью вашего мозга, звучу в нем. Вторжение мое, конечно же, неэтично, я понимаю, но ведь это же — единственная возможность войти с вами в контакт! Однако, при всех обстоятельствах, вы-хозяин, и ваше право в любой момент прервать этот контакт. Одно ваше слово, и я уйду, хотя, конечно, это было бы для меня глубоко прис…»

«Пошло вон, что бы это ни было!» — в то же мгновение мысленно заорал Вадим, содрогаясь от страха и отвращения.

И этот мысленный вскрик был сродни тому неосознанно-точному движению, которым стряхивают с себя что-нибудь мохнатое и гадостное.

Чуждый голос тотчас смолк, исчез. Осталась лишь память о нем, эхо прочувствованного.

Напряжение спало.

— Эй! — крикнул он Мишелю, чтобы окончательно перебить пережитое ощущение. Как насчет пожрать?

— Начать и кончить, — отозвался повар. — С этим циркачом столько времени угробил… Сварю-позову.

— Ладно.

…Все вроде в порядке. Мишель как Мишель, река как река, вечер как вечер. Что ж это было, однако?

Вадим сунул нож в дыру вьючинка, врезался в рваный фанерный край, выравнивая его.

Почему это вдруг, ни с того ни с сего, возникло, чтобы испугать до жути, а потом, как по приказанию, исчезло? Ни с чем не сравнимая странная жуть.. — А если бы он еще раз ощутил этакое? Да уж, наверное, не впал бы в такой исступленный страх, в такую панику. Но этого не повторится. Ни раньше не было, ни теперь не будет. А если бы…

«Позвольте мне несколько слов, — зазвучало тут же, как по заказу. — Не гоните меня! Одно только объяснение! Вы же убедились, что ваша воля — закон для меня. И контакт наш, наша беседа будет продолжаться ровно столько, сколько вы пожелаете. Вы поняли меня, Вадим? Ну что же тут страшного? Вы господин положения. Хотя в вашем испуге повинен я.

Мне следовало начать с самой существенной для вас информации: я — гость на этой земле».

«Все мы — гости на этой земле», — усмехнулся Вадим, почему-то довольно спокойно. «Заткнись!» — спохватился он.

Голос мгновенно умолк.

То, что теперь ощущал Вадим, не было уже гадливым, мохнатым ужасом. Был просто страх перед непонятным, запретным, греховным, что ли… И страх этот зарастал любопытством, как рана новорожденной кожей, и уже чесалось вокруг заживающего, зудело…

Что это? Откуда? Почему? Что это — возникающее в уме, слоено голос собеседника, и так послушно исчезающее? И это (какой может быть разговор!) не имеет ко мне никакого отношения. Это — не часть моей личности. Это что-то внешнее. А может, все, сходящие с ума, так вот утешаются? Может, это и есть типичный симптом? Утешаются, а чуть шагнут в сторону — и по уши в трясине, из которой не выкарабкаться… Но он-то, он-то, по крайней мере, обеими ногами на твердом. Даже если это — граница, черта, то он-то уж точно на «нормальной» территории. Да и не бывает, чтоб ни с того ни с сего взять да и сдвинуться…

«Эй!» — мысленно позвал он.

«Спасибо! — тотчас же отозвался Голос. Гость я в самом прямом, буквальном смысле слова… Я, видите ли, не с этой планеты. Сейчас я вам все… Ну секундочку!»

«Стоп!» — Вадим опять поспешно отогнал Голос, словно выключил приемник, неожиданно заоравший.

«Ну что, брат Стругацкий, — сказал он себе, — вот тебе и Пришелец… Пришелец, значит? Это-то у меня откуда? Отродясь фантастикой не увлекался. Пришелец с реки Онека. Звучит? Вот и отвечай за свое сознание: где, что, когда и как в нем отложится и всплывет-читанное, слышанное. Темный лес. Тайга. Но Пришелец-это не страшно. Если и бред это, то несерьезный. Так, бредишко, брелочек…»

— Мишель! — прокричал он повару. — Ты в пришельцев веришь?

— В ушельцев я верю! — звякая посудой, отозвался тот. — Ну, где они, которые жрать просили? Которые под руку толкались? Юрка! Геха! Стынет!

— Иду! — одновременно отозвались два бодрых голодных голоса: из палатки и от кустов.

А радист Женя сидел уже у костра, обхватив руками колени, и с тихой печалью глядел куда-то перед собой… Сорокалетний человек — Евгений Евграфович Спасов.

— Ешь, Грахыч, — как всегда предельно упростив радистово отчество, Мишель протянул ему полную миску ухи с дымящимися кусками рыбы. — Ешь от пуза!

Потом все они, весь отряд, сгрудившись у костра, ели эту тройную ленковую уху, обжигаясь, дуя в ложки, постанывая и покрякивая от удовольствия, выплевывая в огонь обсосанные кости.

Эх, поле, поле, тайга дорогая… Эх, работа!

Где захотел, там и встал, где встал, там и ночуй. И жилье с собой, и постель, и еда, и огонь… И дело у тебя есть, и цель ясна. Оттопал свое-ешь теперь, чаек гоняй, да и спи потом спокойно… А самое прекрасное, золотое-вот так, как теперь, с устатку, не спеша, покурить под осенними ясными звездами…

Звезды над головой. Глядишь — точно летишь сквозь них: сквозь первое небо, сквозь второе, седьмое, семижды седьмое… И не вырастают звезды от этого полета, не слепят глаз, не закрывают горизонта невообразимыми, как утверждают, массами клокочущего огня. Мигают себе, и нет им числа, и нет дела до их числа, до истинного размера их, до непостижимых расстояний до них. Смотри себе и радуйся.

…Наевшийся, напившийся чаю Вадим лежал на спине, положив голову на сцепленные ладони, вольно разбросав в стороны ноги в сапогах. Глаза его щурились от махорочного дыма зажатой в зубах самокрутки. Все, кроме Юрки, что курил рядом, разбрелись по палаткам.

— С чего все-таки Виконт бесился? — обсуждал давешнее Юрка. — А разбил ящики как отрезало… На лагере починишь? — спросил он Вадима.

— Да нет, сейчас, пожалуй.

— Поздно уже… — Юрка зевнул во всю ширь, от души.

— Дровец подкину, — сказал Вадим. — Мне и записать кое-что надо. Да и спать неохота.

— Ну гляди.

Юрка ушел в палатку и угомонился там.

Вадим сходил за вьючником. Набрал плавника поблизости, подкормить костер, и тот загорелся светло и ровно. Ну, начнем…

За едой и за разговорами Вадим почему-то ни разу не вспомнил о странно вторгнувшемся в сознание Голосе. «Пришелец и Ушелец, — улыбаясь подумал он. — А ведь интересно было, ей-богу, этак с собой поговорить. Это, вероятно, как во сне: сам за всех думаешь и действуешь. Эх, испугался, тютя! Сон второй раз не закажешь…»

Вадим подвигал крышку ящика, ввинтил ножом шурупы в шарнире. Как с петлей-то быть? Молотком — ребят перебудишь. Может, и вправду-завтра?

«Ах, — раздалось в его мозгу. — Я опять без позволения, опять без спросу пытаюсь продолжить наш разговор. Но у меня, поверьте, Вадим, очень мало времени. Не знаю, сколько, но знаю, что очень и очень мало! Ведь теперь-то вы не боитесь?»

«Валяйте», — мысленно ответил Вадим, почему-то на «вы».

Страха он не ощущал, было только любопытство, то самое — неистребимое и всесильное, что заставило бедного гоголевского Хому взглянуть на Вия вопреки приказу разума:

«Не гляди!»

«Валяйте, звучите, — разрешил он. — Поговорим, словно вы существуете».

«Так вы, стало быть, осознали сказанное мной прежде? — радостно осведомился тот самый, якобы существующий. — Скажите, мой вопрос логичен? Может быть, я выражаюсь для вас непривычно, и само построение моих фраз пугает, а? Это вполне вероятно, принимая во внимание кратковременность моего пребывания здесь и сложнейшую структуру человеческой фразеологии».

Подождав Вадимова ответа и не дождавшись его. Голос продолжал:

«Видите ли, основным источником информации о земле для меня послужила ваша память.

Ах, это такой запутанный, такой трудный для расшифровки источник! Кроме того, я проанализировал всю слышанную мной устную речь, вашу и ваших сопланетников. И наконец, — торжественно заключил Голос, — я изучил те три информационных печатных свода, которые, к счастью, оказались внутри предмета, в который я воплощен».

Вадим опять промолчал, вслушиваясь в звучание Голоса. Он почти не уловил смысла сказанного.

«Вы меня поняли, сударь? — нетерпеливо топнув ногой, спросила графиня»… — «У меня слишком мало времени! — проговорил Голос. — Уж эту-то фразу я целиком взял в готовом виде из самого полного печатного источника информации. Уж она-то должна быть вам понятна! — у Голоса появились плачущие интонации. — Я — графиня, которая задает вопрос, нетерпеливо топая ногой, вы сударь, к которому этот вопрос обращен. Ну, понятно?»

И опять Вадим промолчал, сидя с приоткрытым ртом.

«Попытаемся еще, — не терял надежды Голос. — Способ построения фразы нужного мне смысла по другому источнику информации:

„На основании вышеизложенного можно представить себе следующую последовательность рудообразования…“ Что значат три последние слова, я не знаю, но „на основании — представить“ вам должно быть понятно. Понятно?

„Поймем-дальше пойдем!“ — отчаянно рявкнуло в Вадимовом мозгу. — Ясно, а?»

«Ясно, ясно, — поспешно отозвался Вадим, — вас понял».

Сомнений не было — Голос цитировал Дюма, сборник пословиц и кухлинские «Месторождения». Интересное кино…

«Значит, вы не с Земли и вы говорите со мной?» — мысленно ответил Голосу Вадим.

«Именно. Воспроизвожусь, осуществляю контакт при посредстве вашего мозга. В основном, с вашего разрешения, я использую слуховые его центры. Дистанция контакта, к сожалению, крайне мала — три метра по здешним меркам», — добавил Голос, помолчав.

«Вы, стало быть, помещаетесь в моем мозгу?» — спросил Вадим, уверенный, что так оно и есть.

«Ах, да нет же! — живо возразил тот, явно радуясь налаживающейся беседе. — Сам-то я материально воплощен, помещаюсь вот в этом предмете, который вы все время перемещаете с места на место».

«В ящике? — изумился Вадим. — Да как же это так?»

«Так уж вышло, — с легким смущением ответил Голос. — Это был первый предмет, осознанный мной при материализации на вашей планете. А воплощение во что-либо местное при материализации в конечном пункте перемещения, видите ли, должно осуществляться мгновенно. Практически всегда воплощаешься в первом увиденном предмете. Вот я и воплотился. Сыграл в ящик-так, кажется, по-вашему? А поначалу я все пытался вступить в контакт с этим несшим меня существом. С падлой этой, с кониной вербованной», — определил Голос с Юркиными интонациями.

«Так это же лошадь! Животное! — изумился Вадим. — Что же могла она вам ответить? Как?»

«А откуда мне было знать, тютя? — ответно удивился Голос. — И почему бы этому существу не оказаться вдруг разумным? Оно и крупнее вас, и сильнее, и, на первый взгляд, красивее. То есть, я хочу сказать, — поправился Голос, — что внешность его, как мне показалось, несколько более гармонирует со здешней местностью. Но теперь-то я понимаю! Теперь я вполне могу согласиться с превосходным по точности и глубине выражением:

„Встречают по одежке, провожают по уму“».

Голос чуть помолчал, как бы наслаждаясь смыслом постигнутой им пословицы.

«Кроме того, — продолжал он, — в оправдание своей ошибки могу сказать следующее.

Воплотившись в этот самый ящик и обнаружив находящиеся в нем предметы, я мгновенно понял, что изготовлены они разумными существами и что изучение этих предметов-ключ к пониманию самих разумных существ. Прежде всего я определил назначение тех сводов информации, о которых я упомянул».

«Книг», — подсказал Вадим.

«Вот именно, благодарю вас, сударь, — вежливо отозвался собеседник. — Я постиг принцип вашей письменности и затем освоил три имеющиеся здесь книги. В первой, самой обширной, самой полной и познавательной, фигурировало вполне разумное существо, именуемое „Виконтом“. А ведь точно так же именовалось и несущее меня существо. Трижды я пытался вступить с ним в контакт и трижды терпел жесточайшую неудачу. Страх и ярость вызывали в нем все мои попытки. Вы сами были тому свидетелем. Теперь-то, конечно, мне ясна невольная моя ошибка. Рожа он протокольная, а не виконт!» — уверенно закончил Голос, еще более точно, чем в первый раз, воспроизведя Юркины интонации.

Вадим захохотал.

Чуть помедлив, смех этот в его сознании подхватил и Голос, вторя сначала тихонько и неуверенно: «Хи-хи», а готом все громче, басовитее. Вслух Вадим смеялся за двоих.

— Спать не дают! — сонным голосом пожаловался из палатки Мишель. — Кто там ржет-то?

— Спи, тютя! — одновременно сказали и Вадим, и Голос, один — вслух, а другой беззвучно, после чего оба смеялись еще сколько-то времени.

«Ах, — успокоившись, сказал Голос, — за этим стоило слетать! Какое чувство! Юмор слова, юмор ситуации… Да я теперь богач!»

«Как же я мог бояться? — думал Вадим. — Ничего интереснее и невероятнее не было в моей жизни. Если это сон, то до чего же замечательный! А если сдвиг, раздвоение, все равно — замечательно!»

«Ну вот, опять вы за свое, — забеспокоился Голос. — Все-таки вы мне чуточку не доверяете, все время выставляете в своем сознании защитные поля, на преодоление которых я трачу огромную энергию. Это так разорительно, Вадим! Ну поверьте же мне до конца, прошу вас!»

«Верю, дорогой, верю, — легко согласился Вадим, настроившись на веселый лад. — Так как же вы с Виконтом контактировали?»

«Ох, — вздохнул Голос, — такой обширный, такой перспективный мозг, такое образное восприятие мира и-увы! Мысли его мимолетны и трудноуловимы. Зато исключительно стойки и сильны эмоции. Так что все же кое-что меня заинтересовало. Не для коллекции, конечно, а так… Чувство ярости и страха, и то, отчасти знакомое мне, очень привлекательное чувство влечения к существу того же вида, зовущемуся Кастаньетой».

«Вот бы не подумал, — удивился Вадим, Виконту нравится Кастаньета? Скажите… А кстати, — перебил он себя, — давайте хоть познакомимся. Я — Вадим. Это мое имя. А ваше?»

«Позвольте мне сохранить мое имя в тайне, мадам, — произнес граф дрогнувшим голосом», — процитировал Дюма Голос. — «Мадам — вы, а „граф-голосом“ — я. Остальное изложено абсолютно точно».

«Вот те раз! — удивился Вадим. — Какое же это знакомство? Должен же я как-то к вам обращаться?»

«Я могу воспроизвести в вашем мозгу звучание своего имени, но вряд ли вы, Вадим, сможете им воспользоваться. Хотите?»

Вадим, мысленно кивнувший, вздрогнул и передернулся от высокого, пронзительного визгливого скрежета.

«Ну как? — спросил Голос. — Сможете ли вы обращаться ко мне, называя меня таким образом?»

«Ну уж нет!»

«Я тоже так думаю, — ничуть не обидевшись, согласился Голос. — Скажите, какие это вызвало у вас земные, или бытовые, ассоциации?»

«Как вилкой по стеклу царапнуло», — не задумываясь, определил Вадим.

«Вилка… стекло… — раздумчиво проговорил Голос. — Звучит одинаково приятно. Царапнуло-тоже неплохо. Вот и зовите меня так».

«Вилкой-по-стеклу! — запротестовал Вадим. — Это ж вспотеешь, пока выговоришь. Тогда уж лучше сокращенно: Ви-П-Ст… Или вот — ВИСТ! А?»

«Звучно и кратко, — одобрил Голос. — Хорошо. Отныне я для вас Вист. Вист… — повторил он, с явным удовольствием примеряясь к новому имени. — Ах, если бы наше знакомство, Вадим, состоялось с утра! Если бы я не потерял столько времени на бесплодные попытки контакта с лошадью! Распропереэтак!» — в сердцах заключил он.

«Научили Пришельца материться, — подумал ощутивший неловкость Вадим. — Ухари, ничего не скажешь!»

И тут вдруг до него впервые по-настоящему дошло, что он тут, на реке Онеке, действительно беседует с Пришельцем — фантастическим существом, фантастическим образом заключенным вот в этом знакомом обшарпанном вьючном ящике, на одном боку которого пляшут сейчас неровные отблески пламени нешибко горящего костра: взметнутся и опадут, взметнутся и опадут…

«Как вам там, Вист?» — спросил он ящик, погладив ладонью крышку.

«Мне там никак, — прозвучал ответ в Вадимовом сознании. — Что могут чувствовать мертвое дерево и мертвое железо, в среде которых я располагаюсь с момента соприкосновения?»

«А эта пробоина? — коснулся Вадим края дыры. — Не беспокоит?»

«Как бы мне вам объяснить? — задумался Вист. — Ну вот. Закройте глаза, чтобы лучше сосредоточиться. Закройте и представьте себе ближайшую к вашей Земле планету. Представили?»

Вадим, видевший однажды телепередачу с лунной поверхности, и представил себе Луну с борта ракеты: изрытую оспинами кратеров буровато-серую полусферу с краями, круто обрезанными чертой горизонта.

«Представили?» — нетерпеливо переспросил Вист.

«Ага».

«Ну и приземляйтесь теперь! Летите и опускайтесь!»

Оспины на поверхности послушно выросли до размеров нормальных кратеров. Увиделись угловатые каменные глыбы на пыльной щебенке. И все это помещалось на дне огромной воронки с крутыми откосами краев.

«Приземлились, Вадим? — торопил Вист. Что вы увидели там в самый первый момент?»

«Глыбу, — ответил Вадим, — серую. Всю в лишайниках. Только лишайников там быть не может».

«Будьте уверены, — категорически заявил Вист, — они там есть».

«Да нет же на Луне лишайников, — запротестовал Вадим, — это доказано. Там, между прочим, люди уже побывали».

«На вашей Луне, — подчеркнул голосом Вист, — на той самой, которую вы себе представили, они есть. И эта ваша Луна, — снова выделил он слово, — существует уже во Вселенной. Но суть не в этом. Суть в том, Вадим, что посланная вами мысль, ваша мысль материализовалась теперь в этом валуне, покрытом лишайниками. Ясно? Она распределилась в нем, базируется там точно так же, как если бы это был вьючник в моем случае. Только для вашей конкретной, „лунной“, что ли, мысли-это первое воплощение, а для меня — затрудняюсь сказать какое… Так вот, скажите, Вадим, ощутит ли что-нибудь эта ваша воплощенная мысль, если даже валун рассыплется в щебенку? Да пусть он себе рассыпается, что с того? Ясно?»

«Да, да», — не стал противоречить Висту Вадим, мало что понявший из его странного объяснения.

«А скажите, Вист, что вы представляете собой сами? То есть, я хочу сказать — вне этого ящика? Что вы… как бы это сформулировать… Ну, в общем, каков вы у себя на планете?»

«У меня нет, давно нет никакой своей планеты, — поняв вопрос, ответил Вист. — Я, коротко говоря, мысль. Мысль, посланная некогда в пространство…»

«Я не понял», — сказал Вадим.

«Попробую объяснить так, — раздумчиво начал Вист. — Ну вот представьте, измыслите некую планету, а на ней — некое мыслящее существо, ну человека, допустим. Вот он сидит в своем жилище, вот он задумался, озирая звездное небо… Представили? Вот он и существует, вот он и мыслит. А думает он, предположим, о том, как удивительно величественны и гармоничны законы мироздания, по которым несчетные светляки галактик, разбрызганные некогда взрывом, стремительно сбегаются к центру, в некой точке, чтобы исчезнуть в ней, став частицей чего-то, еще более гармоничного и величественного. А галактики, — думает этот человек, — набиты миллиардами звезд и планет, и где-нибудь там светит разумная жизнь. И она появляется, и она светит… И сидит где-то некое существо, и светят ему в глаза иные звезды…

И думает это существо, допустим, о том, что вон та широкая, серебристо-белая звездная полоса, лежащая в небе каждую ночь чуть левее одинокого платана, — это молоко, пролитое богиней…

И удел каждой мысли — необъятность. В ней и галактики, становящиеся частицей микрочастицы, в ней и те миллиарды звезд Млечного Пути, которые действительно слагают структуры молочных молекул… Вот уже тот человек, с которого начали мы свое рассуждение (назовем этого человека первичным или исходным), прекратил думать, отвлекся, умер, наконец, а мысль его, его порождение, все еще существует, длится, ширится, рождает и уничтожает. Что произойдет в неизмеримых ее недрах? По каким законам звучит ее эхо? Кто знает?..»

…Голос Виста приобрел торжественно-ритмичное звучание. Он все говорил и говорил, и Вадим его не перебивал.

«Все порожденное сознанием находит материальное воплощение в бесконечной Вселенной, — говорил Вист, — и все, что ни есть в ней материального, — это воплощение мысли.

И все, что можно только вообразить, — часть общей мысли, и все это — общая мысль. И все является частью другого, как большое есть часть малого и вечное — часть мгновенного.

И все в мире родственно: и звезда, и цветок, ибо все построено из одного…»

«Старая сказочка», — думал Вадим, неотрывно глядя в круг догоравшего костра…

Мерцали последние угли. На их жаркий пурпур волнами набегали черные тени. Пурпурное боролось с черным. «Есть еще силы! Есть еще жар! Прочь!» — вспыхивало пурпурное, сбрасывая черное. «Посмотрим… подождем…» — вновь наползало черное. Извиваясь от ожогов, оно ползло все выше, все увереннее. И черное победит, задушит, зальет. И будет это в конце концов единым черным, и оденется единым сизым пеплом, мертвее и равнодушнее которого нет ничего на свете.

Вадим пошарил вокруг себя в темноте, захватил несколько отполированных паводком веток и аккуратно положил их на угли. А вот сейчас, сейчас…

«Идеализм это, друг ситный», — сказал он Висту.

«Не понял», — прозвучало в ответ сухо и строго.

«Ну, словом, материя первична, сознание вторично, и никаких гвоздей! По-вашему, и я — порождение мысли?»

«А как же! — радостно подтвердил Вист. — И вы, и я, и все, что существует. И сами мы, существуя, непрерывно расширяем Мироздание».

«Идеалист, — определил Вадим, — и притом махровый. И вообще, решительно предупредил он собеседника, — не выдавайте вымысла за реально существующее. Ясно? Я верю, что вы Пришелец, что вы-в ящике, и все такое прочее. Но уж чтоб без идеализма».

«Странный вы человек, — защищался Вист, — вы хотите строить здание ясности на фундаменте своего недопонимания. Вы даже не хотите…»

«Да уж какой есть!» — отрезал Вадим.

«Ну хорошо, хорошо, — насмешливо проговорил Вист. — Вы хоть потом, на прощанье-то, поинтересуйтесь, как построено Мироздание. Что это: кристалл? Цветок? Глаз? Живое это или мертвое? Неужели не интересно?»

«Я существую объективно, — угрюмо ответил Вадим, — и в этом вы меня не разубедите».

«Ну и существуйте себе на здоровье! — с готовностью поддержал Вист. Кто ж вам мешает?»

«Но вы ведь тоже существуете объективно? — гнул свою линию Вадим. Или вы — Пришелец, объективно существующий, и объясните мне, откуда вы и как сюда попали… Я пойму. Мне не детали важны, а суть. Или же вы — плод моего воображения. Или-или. Если плод — выметайтесь к чертовой матери! Сознание, конечно, штука темная, но для меня в этом случае есть объяснение: бред, сон, слуховые галлюцинации… Так что отвечайте!»

«У меня нет выбора, — печально проговорил Вист. — „Вы принуждаете меня к этому, милорд? — спросила она, устремив на говорящего горящий гневом, испепеляющий взгляд“, — жалобно процитировал Вист полюбившегося ему Дюма. „Она“ — это я, а „милорд“ — вы. Все остальное отражает самую суть».

И поскольку Вадима не тронули ни смысл сказанного, ни тон Виста, тот продолжал, вздохнув:

«Ладно, подыщем другое, приемлемое для вас объяснение…»

«Что значит-приемлемое? — бдительно встрепенулся Вадим. — Говорите, как оно есть».

«Конечно же, конечно — так, как есть, — с едва уловимой иронией успокоил Вадима собеседник, — как же иначе? Итак, я-направленная мысль некоего существа, имя которого мы общими усилиями перевели словом „Вист“».

«То есть вы и есть тот самый Вист!» — торжествующе произнес Вадим.

«То есть я и есть тот самый Вист», — послушно отозвался тот.

«Ну, дальше, — направлял беседу Вадим, как вы выглядите там, у себя на планете? Ведь на планете же, а?»

«Конечно же на планете, где ж еще? — Вист больше не упирался, не упрямился. — Как выгляжу? — переспросил он, не то вспоминая, не то торопливо соображая. — Четыре… нет, шесть… Одним словом — четное число конечностей. Да. Голова, значит, органы чувств, дыхания, анализа и синтеза, воспроизводства…

Все в норме, все в порядке… Вот, стало быть, я какой, — точно присматриваясь к чему-то, сказал Вист. — И, как большинство моих соплеменников, я умею и люблю путешествовать в Пространстве».

«Каким образом?» — потребовал уточнения Вадим. Тон его реплик был каким-то прокурорским, но расслабляться в разговоре с этим идеалистом он не мог.

«Силой мысли! — сказал вдруг высвободившийся из-под опеки Вист. — Да не пугайтесь же вы! Распро… Не буду, не буду. Извините меня, Вадим. Но уж тут-то чего особенного? Тут-то зря вы придираетесь. Материя первична, сознание вторично, все на месте».

«Ox, запутывает он меня…» — подумал Вадим.

«Давайте-ка опять попробуем прибегнуть к аналогии, — предложил Вист. Вы можете, Вадим, представить себе свой дом, место своего постоянного обитания? Что там — кабинет, будуар, гостиная, фехтовальный зал — неважно. Можете представить там близких вам существ? Ну, представьте-ка!»

Вадим закрыл глаза.

…Будильник стоял на стуле в головах кровати.

Вадим глянул на циферблат, и будильник задребезжал. Семь двадцать, как и положено.

Мария выпростала Из-под одеяла руку, рука безошибочно ткнула кнопку звонка. Толчками ног, как это она всегда делала, Мария сбросила одеяло, повернулась на бок и неприязненно посмотрела на будильник. Вадим улыбнулся и подмигнул ей. Мария тоже вдруг улыбнулась, своим мыслям, должно быть.

Она села на постели, помотала головой, и лицо ее скрылось под густой темной гривой волос. Потом она плавно качнула головой, забрасывая волосы за спину, погрузила в них пальцы и, сладко зевнув, потянулась. Ночная ее, в горошек, рубашка с глубоким вырезом соскользнула с левого плеча, обнажив небольшую смуглую грудь. У Вадима слегка закружилась голова. Мария же, точно почувствовав вдруг на себе чей-то взгляд, испуганно крест-накрест руками подхватила рубашку к горлу и тут же опомнилась и засмеялась. Она еще раз вольно потянулась, повернув голову к Наташкиной, с сеткой, кровати, встала и пошла к ней босиком, приговаривая радостно и нежно: «Ну, кто там у нас проснулся? Кто это у нас папкины глаза таращит?..»

Вадим перевел дыхание.

«Ну, спутешествовали? — зазвучал в сознании голос Виста. — Теперь вам понятно? Вы — здесь, а мысль ваша — там, и, кстати, воплощена она в будильнике!»

«Во-первых, это запрещенный прием — трогать близких, — сердито проговорил Вадим, а во-вторых, все это чистейшей воды воспоминание».

«Да-да-да…» — иронически проговорил Вист.

«Ну, отчасти — воображение», — вспомнил Вадим неожиданный Машин испуг и смущение.

«Это сейчас у вас воспоминание, о том, что было минуту назад, — определил Вист, — а тогда было присутствие. Ну хорошо, скажите мне, где вы уж точно не были?»

«Мало ли где я не был, — ответил Вадим. — В Калуге, например, не был, в Дагомее… Да не туда вы клоните! Вообразить-то я могу все, что угодно, только это не объяснение».

«Ну, считайте, что я там у себя на планете воображаю вас», — предложил Вист.

«Еще что!»

«Тогда — вы меня… Ах да, вы же меня предупреждали… Вот, нашел! обрадовался Вист. — Все элементарно просто: произошло счастливое совпадение. Я там у себя вообразил, что вы, Вадим, существуете на Земле, а вы, надо же, — и в самом деле существуете! Я — объективно, и вы объективно. Устраивает вас этот вариант, а, Вадим?»

«Устраивает, если не врете, — устало согласился Вадим, — мне просто нужна ясность».

«Да уж это прежде всего! — с энтузиазмом подхватил Вист. — Вы и сами тоже могли бы вдруг представить невиданное вами раньше, но тем не менее реально существующее место.

Редкий, но вполне мыслимый случай… Ну вот, значит. Я там сижу себе, представляю, а вы тут как раз и существуете… — как сказку, нараспев, начал рассказывать Вист. — Надо же какое совпадение!»

Оба они враз рассмеялись.

«Ладно, — сказал Вадим, — ну вас к черту! Не надо объяснять. Пусть будет так: вымысль того, кто мыслит где-то там…»

«Умница, — похвалил Вист. — Только не „мыслит“, а „мыслил“… Мне трудно объяснять вам что-либо в рамках поставленных вами ограничений. Делайте что хотите, но я — самостоятелен! Относительно самостоятелен», поправился Вист.

…Плавник вспыхнул наконец, и в густой черноте ночи выросло и закачалось ветвистое дерево пламени.

«Мысль получает относительную самостоятельность, — говорил меж тем Вист, — в тот миг, когда мыслящее существо, Источник, или по-иному сказать — родитель мысли, прекращает думать, прерывает эту мысль, забывает о ней. Вот и мой Источник-родитель тоже давным-давно думает о чем-то другом, а скорее всего, и вообще не думает, окончив свое существование. Когда-то (по вашей мерке времени около трех миллионов лет назад) я, сохраняя образ и подобие своего источника, обрел сознание в пределах дорогого ему существа противоположного пола, о котором он постоянно мечтал, не будучи связанным с этим существом узами совместного проживания. В это самое время другое существо противоположного Источнику пола (а с ним-то как раз мой Источник и был связан этими самыми узами), пристально глянув на мечтателя и правильно истолковав причину его прострации, неожиданными действиями пресекло полет его мысли. Вы улавливаете смысл, Вадим? Вам понятно?»

«Жена взъерепенилась, что ж тут непонятного, — усмехнулся Вадим, дело житейское…»

«Именно, — подтвердил Вист и привел очередную цитату из неисчерпаемого Дюма: — „Берегитесь, мой друг. В ревности она страшнее легиона фурий!“ Как емко, как удивительно точно сказано! — не преминул восхититься Вист. — Вот тут-то я и обрел самостоятельность, — продолжал он. — А поскольку мой Источник и прежде постоянно транслировал аналогичные мысли в направлении дорогого ему существа и поскольку мысли эти постоянно прерывались упомянутым способом, то, естественно, таких, как я…» — Вист замялся, подыскивая нужное определение.

«Освобожденцев?» — подсказал Вадим.

«Именно Освобожденцев, — благодарно подхватил Вист, — в конечном пункте трансляции скопилось множество. Воплощены мы были в самых различных предметах домашнего обихода существа… Нежного и трепетного, — вдруг добавил Вист дрогнувшим голосом, а также и в нем самом. Лично я, — рассказывал Вист, — был воплощен в глазах существа.

Но и здесь, Вадим, к сожалению, не обошлось без соседства, и более того — именно здесь Освобожденцы были стеснены сильнее всего, ибо перед мысленным взором Источника чаще всего и представали эти самые глаза. Законы перемещения Освобожденной Мысли слишком сложны, дорогой друг, и судьба большинства моих соседей мне неизвестна. Вместе со мной еще четверо оказались в экваториальной области одной из галактик, наблюдаемых в западном секторе неба бывшей моей планеты, ибо существо, занимаясь астрономией, проводило изучение именно этого участка неба. Затем, подчиняясь все тем же законам перемещения Освобожденной Мысли, я скитался по Вселенной все эти три миллиона лет. Падая и отражаясь, пронизывая пространство, несчетный раз меняя объекты воплощений… И вот наконец я здесь, у вас в ящике. Но, — добавил Вист мечтательно и грустно, — лучшим из моих воплощений были все же ее глаза, нежные и трепетные…»

«А где же те четверо, из экваториальной области?» — поинтересовался Вадим.

«А черт их знает где! — ответил Вист неожиданно раздраженно. Болтаются где-нибудь… И вот теперь — Земля, ваше общество, наш с вами контакт, Вадим…»

«А куда потом? — спросил, помолчав, Вадим. — И когда?»

«Куда и когда? — печально переспросил Вист. — Первое зависит от Угла Отражения, а второе мне неизвестно. Впрочем, я непременно почувствую это перед самым Отражением, секунд за двадцать-тридцать, так что попрощаться мы с вами успеем».

«Вы хоть меня тогда предупредите», — попросил Виста Вадим.

«Ну конечно же! О чем разговор!»

«Скажите, Вист, — спросил Вадим, — разумные контакты у вас были?»

«Были, были. И не раз, и не два, и не тысячу раз… Где только я не побывал, с кем я только не говаривал! Но только не сочтите это за комплимент, сударь, — проникновенно сказал Вист, — ваша Земля — одно из лучших мест, а наша с вами беседа — одна из приятнейших».

Вадим хмыкнул.

«Да, да, — подтвердил Вист, — а это приобретенное тут чувство! — в восторге воскликнул он. — Ха-ха-ха!.. Перл моей коллекции! Я, видите ли, коллекционирую чувства, кажется, я вам говорил? У меня превосходнейшая, редчайшая коллекция чувств, — похвалился Вист, — каких только там нет!»

«А какие есть?» — поинтересовался Вадим.

«Какие бы вам назвать из тех, что неизвестны на Земле? — задумался Вист. — Ну вот хоть бы Чувство Одиночества в Вечности. Не желаете ли испытать? Я, знаете ли, могу давать чувства в пользование, напрокат, по-вашему. Экспонаты моей коллекции износу не подлежат. Хотите?»

«Нет, — поспешно отозвался Вадим, — потом, может быть…»

«Насчет Одиночества — и потом не надо, — сказал Вист. — Я не подумал. Это, пожалуй, убийственное для землян чувство… Что у меня имеется из приемлемого для вас? Так, так… Ну вот хотя бы Чувство Вечного Бесплодного Стремления. Вот это вы можете испытать безо всякого для себя ущерба. В умеренной, конечно, дозе испытать».

«Стоит ли, а? — забеспокоился Вадим. — Вы бы лучше объяснили без показа…»

«Да вы коснетесь только краешка этого чувства. „Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать“, — как совершенно справедливо утверждается в одной из прочитанных мною книг. Та ничтожная часть этого космического чувства, которую вы испытаете, облечется в вашем восприятии в земные одежды. Вы прочувствуете и вы поймете…»

«Как же я это сделаю? Не надо бы… Эй!..» — крикнул Вадим.

«Не бойтесь, — веско проговорил Вист, — начали!»

…Разбрызгав щебень у подножья склона,

в последний раз качнется эта глыба:

вперед — стремленье и назад — бессилье,

замрет на миг, не ведая исхода,

и тяжко рухнет, словно на века.

…Здесь ей лежать у подножья, покой

многотонный лелея,

в землю корнями уйдя, обрастая медлительным мхом…

Кто ее сдвинет? Кому эта кара под силу?..

А человек, спустившийся со склона, уже стоит над глыбой неподвижной, еще не зная, кто он и откуда, не сознавая, для чего он тут.

Но вот ладонь, опережая память, коснулась камня, а за ней — другая.

И ощутились памятные сколы, и замозжила памятная боль.

Еще усилье — вздыблена махина!

И — сорвана беспамятства завеса!

И он — Сизиф (и снова грудью в камень!), который посмеялся над богами, который (и махина снова — дыбом и — навзничь) обманул однажды смерть.

Он — тот Сизиф за мертвой гранью Стикса.

Но разве тень он в этом царстве теней?

И разве тень вздымает он по склону, сдирая мясо каменным скребком?

…За пядью пядь, за годом год.

Который?

Сизиф не знает. Лишь однажды глянув на высохшие руки и на плечи, он вдруг поймет, что он уже старик.

Проклятье вам, пирующие боги!

Но вот оно — все ближе — искупленье:

коль не Сизиф, так хоть костяк Сизифов,

но эту глыбу взвалит на вершину

и рухнет рядом грудою костей!

И череп упадет оскалом к небу,

тая в пустых глазницах торжество.

…За пядью пядь

все выше, выше, выше…

Что ж замер ты? Что ты узнал, Сизиф?

Все это было! Было! Было! Было!

В бессчетный раз узнал он место это:

усохший куст, склонившийся навстречу,

и пыльный вереск у его корней.

О, беззащитность памяти воскресшей!

В семи шагах желанная вершина,

и шесть шагов дано ему пройти…

В бессчетный раз.

Вот первый шаг, четвертый,

вот пятый шаг…

Пощады мне, о боги! Беспамятства!

И вот — последний шаг.

Вот эта грань. И глыба равновесна:

назад — стремленье и вперед — усилье…

Еще одно последнее усилье!

Пылинка в помощь,

волос в помощь,

капля!

Хохочет небо яростно и жадно.

И глыбы тень, пройдя сквозь тень Сизифа,

стремится вниз, беззвучно грохоча.

…Пляшет она по утесам, и, снежному кому

подобно,

все вырастает она, обретая извечные сколы.

Все, что подъем обглодал, возвращает обратно паденье:

Ниже и ниже спешит, далеко обогнав человека.

Следом идет он, неспешно спускаясь по склону

все ниже, чуждый желаньям и думам, не радостен и не

печален.

С каждым шагом бесстрастным становится он.

все моложе.

Смыты морщины с лица, наливается силою

тело.

Спуск возвращает ему все, что сглодано было подъемом,

глыбе подобно… А глыба врезалась в щебень подножья…В последний раз она еще качнется:

вперед — стремленье

и назад — бессилье.

Замрет на миг, не ведая исхода,

и тяжко ляжет, словно на века.

…Вадим вытер со лба пот, чувствуя, как дрожат пальцы: «Да…»

«Учтите, — сказал Вист сочувственно, — то, что вы сейчас испытали, ничтожная крупица истинного Чувства Вечного Бесплодного Стремления. Неправда ли — впечатляюще?»

«И это вы в себе носите? — содрогаясь, спросил Вадим. — Это из вашей коллекции? Ну, знаете… Вот что, — предупредил он торопливо и решительно, не нужно больше никаких экспериментов! Словесно-это еще куда ни шло, а демонстрировать не смейте! Ясно вам?»

«Ладно, — разочарованно согласился Вист. — Экий вы нервный! А ведь вы, мой друг, обитатель планеты, где умеют уничтожать себе подобных, не правда ли? И притом занимаются этим часто и весьма изобретательно, если судить по тому обширному информационному своду, который вы называете „Мишелевым Дюма“: „Граф сделал молниеносный выпад, и шпага его по рукоять погрузилась в грудь второго негодяя, который, как подкошенный, свалился на труп своего товарища, пристреленного в начале этой короткой схватки…“ Скажите, полюбопытствовал Вист, — и сейчас у вас такое практикуется?»

Вадиму вспомнились кадры какой-то последней виденной им в городе хроники: фугасные взрывы, вышвырнувшие в небо землю, железо, куски человеческих тел. В щепки разваливались дома, горела техника, горели бегущие люди… И снова взрывы, и снова… И во весь экран — чье-то залитое кровью лицо, распяленный мукой рот…

«Да, — помолчав, сказал Вист, который, видимо, просмотрел эти кадры с экрана Вадимовой памяти. — Еще как практикуется. Да…

А ведь разрушение — редчайшее по своей иррациональности явление. Знаете, Вадим, за все время моих странствий я только однажды встретил нечто подобное на Бело-Синей планете. Да и то жители этой планеты сумели найти куда более рациональную форму для выхода своей неистребимой страсти к саморазрушению. Хотите, расскажу? Вам, право же, полезно будет послушать».

Бело-Синяя планета называлась так по двум господствующим на ней цветам. Конечно же, были там еще кое-какие краски: голубело небо, багровели закаты и рассветы, что-то там чернело и зеленело что-то… Но уж обязательно все творения человеческих рук да и сами люди были окрашены либо в белое, либо в синее, либо причудливо сочетали оба эти цвета.

Вот стоит белый человек, вот спешит куда-то синий. Вот белый на синих ногах. Вот болтает меж собой компания сплошных синих: пятеро женщин и трое мужчин. Вот идет белый, с синей до локтя рукой, а за руку держится семенящий торопливо совершенно белый ребенок…

Стоит белый дом с синими стеклами окон.

Стоит синий дом с белой трубой, в окружении рощицы синих деревьев.

Синее и белое. Белое и синее…

Есть города на планете сплошь засиненные: и дома, и люди, и сады, и транспорт, и вода в водоемах — как синька. А есть преимущественно белые города с редкими брызгами синевы, если поглядеть с высоты птичьего полета.

В общем, в планетарном масштабе-сочетание этих цветов самое разнообразное и невероятное. Особенно применительно к людям: метисы — не метисы, мулаты — не мулаты…

Никакой системы, никакой закономерности.

Странно это для взора стороннего наблюдателя. А туземцам, конечно, нисколечко. Ибо и система тут есть, и закономерность имеется.

Закономерность в том, что все синее-это как бы несуществующее, мертвое или разрушенное. А сами обитатели планеты воюют меж собой без передышки, но только чисто теоретически.

Вот, скажем, объявляется теоретическая война одним государством другому. Ну, летит теоретическая авиация на предмет варварской воображаемой бомбежки, сыплются вымышленные бомбы…

Что должно стрястись при настоящей-то бомбежке? Улицы — ад кромешный. Люди — кто убит, кто покалечен, кто контужен. Женщины, мужчины, дети, старики…

Это если нормальные бомбы, а если те самые? Вообще тогда ото всего смола и пепел.

Только зачем же настоящие бомбежки, зачем настоящие убийства и разрушения? Кому это нужно? Ты вот сделай так, подумай, изволь, чтоб и приятно было воевать, и безопасно. Подумай, прикинь в рамках теории, что в точности произойдет при подобной заварухе, при конкретном явлении бомбежке мощностью во столько-то самолетов, во столько-то авиабомб? Какие дома рухнут полностью, какие частично, кому из горожан головы поотрывает, кому руки-ноги, кого контузит, а кто вообще одним испугом отделается (теоретически ведь и такое бывает).

Прикинул, вычислил — а дальше все проще простого. Оторвало тебе теоретически голову, а фактически осталась она на плечах, только окрасилась в синий цвет. Поскольку же без головы жить никак нельзя, то и сам ты мгновенно окрасился, посинел с головы до ног, ничего при этом даже не почувствовав.

Этому вот осколком ногу сбрило, а сам, слава богу, теоретически жив. Ну и останется он как бы белым — с одной синей ногой.

Вычислено, что стена должна рухнуть, — балкон отпасть, стекла повылетать? Вот, пожалуйста, — стена синяя, и балкон, и стекла.

Главное во всем этом-точность. Тут грубой, тяп-ляп, прикидкой не обойдешься. Рассчитать, вычислить все до мельчайших деталей, чтоб ни тебе, ни противнику обидно не было.

А это уже — ведение Единого Всепланетного Мозга-Координатора, у которого и тень-то ошибки исключена. Все он учитывает: и теоретические поводы к войне, и внезапность нападения, и силу оружия сражающихся.

И последствия войны тоже, понятно, учитывает Мозг-Координатор.

Человек-то укокошенный живет за милую душу: ест, пьет, жену имеет, к примеру, белую, без единой синей царапинки. Ну и пусть себе живет, только дети у него обязательно будут синие, как бы несуществующие, потому что произошли они от теоретического мертвеца, которому не детей иметь, а червей кормить впору. И внуки, которых теоретически быть не может, тоже будут синие, и правнуки.

А скажем, у частично синих, расчетных инвалидов, потомство будет вполне нормальное, белое.

Тут еще с одной проблемой справляется Мозг-Координатор: нужно ему вычислить, насколько сокращается век частично синих из-за полученных теоретических увечий. И бывает, стоит себе белый человек с двумя, скажем, синими пятнами на груди и вдруг: хлоп — синеет с ног до головы.

Или еще, например, забота Мозга. Сгорел теоретически на полях сражений урожай, посинели колосья… Стало быть, должна наступить в стране голодуха, а жители соответственно должны помирать и синеть.

Вот тоже-обычная ситуация: приедет белый гость в синий город, похлебает синей водички из реки, подышит синим воздухом, да и сам посинеет от теоретической радиации.

В общем, масса дел у Мозга-Координатора.

Правда, и энергии он поглощает уйму: две трети всей энергии планеты.

Хотели было всучить ему еще и расчет теоретических бытовых убийств, да он напрочь отказался. Так что по этому поводу никто никогда на планете не синеет.

А вообще-то нормальный, фактический век жителей этой Сине-Белой планеты очень долог, и живут они себе без горя и хлопот до самой смерти, до самого необратимого пожелтения.

И умственное развитие у них — будь здоров, как можно судить по тому хитроумнейшему способу, с помощью которого они удовлетворяют неистребимую свою страсть к войне и разрушению.

«Ну что вы скажете по этому поводу?» закончив рассказ, спросил Вист.

«Кошмар какой-то, — брезгливо отозвался Вадим. — Что это за планета? Где она?»

«Просто Сине-Белая планета. Зачем вам точнее-то?»

«Идиотизм!» — определил Вадим.

«Не скажите! Разве же идиоты смогли бы создать столь совершенный Мозг? Кстати, о Мозгах-Координаторах. Скажите, Вадим, а как у вас на Земле работают?»

Вопрос этот озадачил Вадима.

«Как работают? — переспросил он. — Ну, сеют, пашут, урожай собирают. На заводах работают, на фабриках… Кто умственной работой занимается, кто физической, мы вот — геологи, руду ищем. Все, в общем, работают».

«А кто учитывает количество затраченной каждым индивидуумом энергии? поинтересовался Вист. — Кто учитывает общее количество энергии, извлеченной из работающих на планете, ну хотя бы за сутки?»

«Никто, наверное. Зачем это?» — изумился Вадим.

«Была еще одна планета в моем путешествии, — продолжал Вист. — В сложном названии ее заключен смысл: „Учти-Bce-Учтено“. И это действительно так. Вот послушайте…»

Обитатели планеты Учти-Все-Учтено отродясь не изнуряли себя трудом.

Они не сеяли, не жали, не сидели в учреждениях, не стояли у конвейеров, не гнали стружку у станков и даже не занимались биржевыми махинациями. Все это за них делали автоматы: и в сельском хозяйстве, и в промышленности, и в сфере обслуживания, и в сфере культуры. И благодаря неустанному труду этих автоматов были учти-учтенцы и сыты, и обуты, и одеты, и ухожены, и культурно развлечены.

По утрам, полные клокочущей энергии, в обычном своем превосходнейшем настроении, выбегали они из домов, растекались по улицам веселых своих городов.

«Счастливой кнопки!» — радостно приветствовали они встречных.

«Мягкого нажатия!» — звучал, как улыбка, ответ.

А на пути учтенцев, на каждой улице, на каждом шагу, стояли веселые будочки: на четных сторонах улицы — берущие, квадратной формы, на нечетных-дающие, овальные. И те и другие одинаково цветастые и броские.

С утра, знал каждый, следовало посетить будочку берущего типа.

Учтенец входил в такую будочку и, нажав кнопку, удобно расположенную на уровне груди, опускался в удобное, как на него сделанное кресло. Будочка начинала урчать, а учтенец начинал чувствовать этакую легкую усталость, возрастающую по мере урчания автомата. Ибо в это время из учтенца выдаивалась, а лучше сказать, изымалась энергия: физическая или умственная, смотря по учтенцу, равная той, потратить которую жителю другой, менее развитой планеты, потребовался бы весь рабочий день.

Автомат умолкал и отключался, а чуть побледневший, но исполненный бодрости учтенец, еще немного посидев на стуле, выходил на улицу свободный, как ветер. А на груди его с левой стороны загоралась рубиновым светом миниатюрная лампочка-светлячок-счетчик, чтоб каждому встречному было и без вопросов ясно, что сдал он сегодня дневную энергию, сдал.

Учтенец знал, что энергия эта, пусть каплей, но необходимейшей, драгоценнейшей каплей поступила в планетарный энергоприемник и вкупе с другими каплями, сообразуясь с расчетами Главного Координатора, разойдется по трудягам-автоматам. Им-то и вкалывать рабочие сутки!

Уж Мозг-то не ошибется, решит, в какую сферу автоматного производства направить драгоценные учтенцовы джоули. Это уж его дело решать-координировать.

А учтенец теперь — иди, куда хочешь, делай все, что душа пожелает: хочешь ешь, хочешь пей, хочешь зрелище смотри.

Возжелал, скажем, перекусить калорий этак на тысячу — иди к дающему пищевому автомату. Набирай цифру калорийности, нажимай помягче кнопку, открывай рот — наслаждайся.

А рубиновый свет в лампочке-индикаторе, той самой, что на груди, почти что и не потускнел даже: питание-то на планете дешевое!

Или, например, зрелища возжелалось. Ну и на здоровье! Заходи в дающий автомат, жми кнопку и созерцай. Что захотел, то тебе и покажут. Сколько захотел, столько и будешь смотреть. Лампочка рубиновая потускнеет только слегка.

Бывает-не ел учтенец, не пил, а лампочка возьми да и потускней, скачком как-то. Но и тут понятно все учтенцу: жена, видать, где-то что-то приобрела, или ребенок-сорванец без разрешения на зрелище просочился. Ну так он с ними дома поговорит! С женой особенно, — самой бы надо на учет вставать с этакими-то запросами.

…Снуют учтенцы по улицам, тычут в кнопки. Ни забот, ни хлопот — автоматика! Только чем ближе к вечеру, тем тусклее лампочки на груди, не в пример уличным, осветительным.

Значит, домой пора. Еще ведь и поужинать надо у семейного дающего автомата.

А если у кого в лампочке останется кое-что или, наоборот, у кого перетратится — завтра будет учтено в берущем автомате.

Однако, как правило, у большинства остается. Вот, например, двое идут-семейная парочка. Оба — учтенцы, оба сдают. Вечер поздний, а у них у обоих «рубиновки» горят в полный накал. На что копят, спрашивается?

Жлобы несчастные!

Вот так. Спокойной ночи! Спокойной кнопки!

«Нравится вам такая постановка? Такая автоматика?» — спросил Вист.

«Да уж автоматика… Телемеханика. Нажал кнопку — вся спина мокрая, — скривился Вадим. — Нет уж, лучше, чтоб менее развито…

Мы как-нибудь по старинке! А скажите, Вист, отчего это все ваши планеты такие гнусные?

Такие, то есть, автоматизированные?»

«Почему же-все? — возразил Вист (чувствовалось, что ему по душе негодование собеседника). — Кроме этих двух, Механический Мозг я встретил еще лишь на одной из посещенных мною планет. Да и то, скажу вам, Вадим, пользовалась им весьма незначительная часть обитателей планеты. Так называемые словцы, или по-научному — литеразавры. Это люди, — пояснил Вист, — которые занимаются созданием письменных сводов информации, несколько схожих с теми, что заключены внутри моего ящика».

«Писатели? — догадался Вадим. — Только Кухлин, например, не писатель, а ученый, геолог».

«А Мишелей Дюма?» — с волнением поинтересовался Вист.

«Дюма-писатель», — успокоил его Вадим.

«А кто определял степень его писательского таланта? По какой шкале? Кто его проверял?»

«Жизнью он проверен. Временем. Это — для земного писателя единственная проверка. А шкалы для этого у нас никакой нет».

«Значит, — допытывался Вист, — о таланте и вкусе автора у вас судят только по его произведениям, я вас правильно понял?»

«Конечно».

«Но чтобы иметь суждение о произведении, надо же иметь само произведение, не так ли, Вадим?»

«Ну да, один пишет книгу, остальные читают и судят».

«Значит, писатель пишет, не получая предварительного разрешения? Без предварительного обследования? Не имея квитанции? Это вы имеете в виду, Вадим?»

«Что за постановка вопроса…» — пожал плечами Вадим.

«Выходит, — настырно докапывался Вист, на вашей счастливой планете истинный талант угадывается интуитивно, и более достойные всегда предпочитаются менее достойным?»

«Если бы так…» — не стал обманывать инопланетянина Вадим.

«Стало быть, может быть напечатана, например, вещь неталантливая, или безвкусная, или даже бездарная?»

«Может, дорогой, свободно может», — согласился Вадим.

«Ну тогда, — торжествующе заключил Вист, — на той самой планете с литеразаврами обстоит гораздо надежнее».

«Ну уж…»

«Вот вам и ну. Стоит у них там уникальная машина — Определитель таланта и вкуса — самых необходимых в литературном творчестве компонентов. Оценка производится по стобалльной системе. Правда, сто баллов — это оценка маловероятная, так сказать, потолок с огромным запасом. Но чем черт не шутит? Представьте теперь, что кто-то из тамошних жителей ощутил в себе творческий подъем, жжение-горение, желание донести до масс свои думы и чаяния, сокровенные свои жизненные наблюдения. Одним словом, почувствовал призвание, возжелал стать литеразавром. Как он поступает?

Идет он, полный трепетных надежд, в помещение, где стоит эта самая Машина (а впуск туда, отметьте, открыт для любого желающего), и отдает себя в руки операторов — спортивных мужчин, людей незаинтересованных, не литеразавров. Ну-тишина, белые халаты, контакты ко лбу и к сердцу… Поворот, щелчок, и выскакивает соискателю в руки биркаоценка. Допустим, такая: „талант — 1,3; вкус — 0,4“. А даже нижний предел допуска в литеразавры — тридцать баллов по обеим дисциплинам. Вот и поди, и сунься с такими-то показателями!»

«А не пытались эти, у которых 0,4, поломать Машину?» полюбопытствовал Вадим.

«Пытались, конечно, только операторы-то на что? Мужики здоровые!» — засмеялся Вист.

Вдруг он резко оборвал смех.

«Вот! Начинается! — крикнул он. — Отражение! Тридцать пять секунд! Спасибо вам за все, Вадим. Вам и всей вашей планете! Привет всем и Виконту. Ящик ваш цел. Скорее спрашивайте о чем хотите, ну!»

«Стойте! — торопливо крикнул Вадим, — Так что же все-таки Вселенная?»

«Мысль, Вадим, мысль! Мысль, летящая в пространстве. Прощайте!»

Голос смолк. И пустая тишина, возникшая на его месте, была теперь так невыносимо-пронзительна, что Вадим застонал и охватил ладонями виски.

…К действительности его вернуло легкое, какое-то нежное, деликатное пофыркивание, раздавшееся за спиной. Вадим открыл глаза и обернулся.

Был рассвет. Был туман.

И чуть розоватые в этом рассветном тумане, стояли у воды Виконт и Кастаньета. И голова ее лежала на его шее.

Негромко пофыркивая, они глядели на Вадима, будто желая поделиться с ним частью того спокойствия и умиротворенности, которыми, должно быть, сами были полны.

«Вист!» — мысленно позвал Вадим, понимая уже, что никто не отзовется.

— Вист! — крикнул он вслух.

— Семь без козыря! — услышал он на это.

Геняша-студент, оказывается, проснулся, вылез из палатки по утренним своим делам.

— Ты что? Так и не ложился? — сквозь зевоту спросил он, подходя к костру. — Все чинил, что ли? Ну ты даешь! — присвистнул он удивленно. — Как. же это ты его так фирменно сделал?

Вадим глянул на вьючник, на тот самый бок.

Вместо зубастой пробоины было пятно на фанере-чуть более светлое, едва заметное.

— Кто мы? — подняв глаза на Геняшу и с трудом двигая непослушными губами, спросил его Вадим. — Откуда мы? Куда мы идем?

— Мы, — подхватил тот Вадимову шутку, — отряд Вадима Метелицу. Идем с верховьев Становой на устье Толевой. На лагерь. Играть, что ли, подъем, а, Вадим?

Content

Олег Тарутин
РАССКАЗЫ ВЬЮЧНОГО ЯЩИКА

1. Виконтов бунт

2. Чуждый Голос