Артур Конан-Дойль

Песни действия (Songs of Action, 1898)

Песня о луке

— Откуда этот лук?

— Из Англии, милорд.

Из тиса он, —

С седых времён

И тис, и эту землю,

Где тис растет,

Здесь чтит народ,

Живущий, рабства не приемля!

— Откуда тетива?

— Из Англии, милорд.

Она прочна, —

Струной-струна! —

Стрелком любима. Ну-ка,

О ней споём,

О крае том,

Где тетиву сплели для лука!

— Откуда, друг, стрела?

— Из Англии, милорд.

Она длинна,

Заострена,

Она — с пером гусиным.

Все пьют со мной

За край родной,

Где гуси пролетают клином!

— А где же, где же цель?

— Не в Англии, милорд.

За рубежом,

В краю чужом,

За дальним синим морем.

Наш львиный флаг

Там знает всяк,

Там — наша цель. А ну, поспорим!

— Откуда сей народ?

— Из Англии, милорд.

Он прям и горд,

Упрям и твёрд

В боренье за свободу.

За сердце пьём,

Что бьётся в нём,

За край, что дан уму от роду![1]

Кремона

Французская армия под командованием маршала Виллероя, — в состав этой армии входила ирландская бригада, — удерживала укрепленный город Кремону в течение зимы 1702 года. Но в городе нашёлся священник-предатель, и однажды утром принц Евгений, главнокомандующий австрийской имперской армией, занял город, — весь и внезапно, — прежде чем кто-либо успел поднять тревогу. Виллерой и большая часть французского гарнизона попала в плен. Однако ирландцы — два полка под командованием Диллона и Берка, засев в крепости, — её месторасположение позволяло держать под контролем шлюзные ворота, — целый день обороняли её, и не оставили позиции, несмотря на все попытки принца Евгения перетянуть их на свою сторону. Не сумев захватить крепость, принц Евгений вынужден был оставить город. (Примечание А. Конан Дойля).

И грозен он, и страшен он, австрийский гренадёр,

Для вражьих стен и башен, австрийский гренадёр.

Издалека, почти в ночи

Они пришли и — и т-с! молчи! —

Проникли утром в сонную Кремону.

Ни шёпота людского, ни ржанья лошадей.

Пехота — лотарингцы, а конница — Дюпрей.

Сошлись на площади в тиши.

Светало… Местных — ни души…

И — захватили сонную Кремону!

Вскочил с постели маршал, отважный Виллерой.

Забыл парик напялить прославленный герой.

«Я потерял моих ребят,

А те — меня. Эх, будь я клят!

И вместе потеряли мы Кремону».

Евгений, принц австрийский, смеясь промолвил: «Да!

Мы вас перехитрили. Победа, господа!

Мы захватили Цитадель.

Наш гордый флаг видать отсель:

Вон, чёрно-желтый, вьётся над Кремоной!»

Майор Дэн O’Махони грохочет на плацу:

«Шесть сотен нас, ирландцы! Нам сдача не к лицу!

Надеть рубашки — и айда!

Какое утро, господа!

Пройдемтесь-ка по улицам Кремоны!»

Майор Дэн О’Махони грохочет у ворот:

«Шесть сотен нас, ирландцы! Вперёд! Вперёд! Вперёд!

Живей, Диллон! Быстрее, Берк!

Нас ждут резня и фейерверк,

Но мы австрийцам не сдадим Кремону!»

Майор Дэн О’Махони — бригада под рукой.

Вошли ребята в крепость, что встала над рекой.

Майор: «Позора — не хочу!

За мной, друзья, плечом к плечу!

Вовек австрийцам не видать Кремоны!»

Евгений, принц австрийский, не рад своей судьбе.

Наёмного ирландца потребовал к себе.

«Макдоннелл, поспеши к своим.

Они одни, скажи ты им,

Мне не сдались в захваченной Кремоне!»

Парламентёр Макдоннел спешит через овраг.

К его сержантской пике привязан белый флаг.

А над рекою — бодрый крик:

«Мужайтесь, Клер и Лимерик,

Последние защитники Кремоны!»

Парламентёр — майору: «Австрийских войск не счесть.

Пустите наших к шлюзу, покуда время есть.

Вернусь ни с чем, — ужо тогда

Вам худо будет, господа:

Австрийцы вас не пощадят в Кремоне!»

Майор: «Коль это правда, мы остаемся тут,

И шлюзные ворота австрийцы не возьмут.

Евгений не отдаст приказ,

Покуда будешь ты у нас.

Будь гостем у защитников Кремоны!»

Кровавый день! — Германцы — на штурм — ура! ура!

Кровавый день! — Убитых — во рву — растёт — гора.

Уже река красным-красна,

А что с победой? — Неясна.

(«Евгений, хрен тебе, а не Кремона!»).

Кровавый день! — И снова — ба-бах! ба-бах! ба-бах!

Пехота — лотарингцы, дюпрейцы — на конях.

Здесь Таафе и Геберштейн,

Гусары с Рейна (дивный Рейн!),

Все — в битве: высока цена Кремоны!

Орут, орут германцы, орут — в ушах звенит.

Орут они и бьются, как волны о гранит.

Мужайтесь, Лимерик и Клер!

Ирландцы — доблести пример.

Ну, кто захватит выход на Кремону?

Воскликнул принц Евгений: «Тьфу, не хватает зла!»

Воскликнул принц Евгений: «Удача — уплыла!»

Воскликнул принц: «Отходим прочь!

Темнеет; скоро будет ночь.

Боюсь, дела закончены в Кремоне».

Уокоп — Маколиффу: «Австрийцы отойдут».

Майор Дэн О’Махони: «Да, больше не попрут.

А мы сумеем как-нибудь

Им указать короткий путь,

Короткий путь из города Кремоны».

Вперед! — И захватили у Нойберга штандарт,

И барабан — у Диака (ха-ха, вошли в азарт!).

Австрийцы конные — вдали,

Вдоль По печально отошли,

Понурившись, оставили Кремону.

Ирландцы торжествуют, — их двести на стене.

Четыреста — погибли, служа чужой стране.

Ирландец, — лучше нет бойца,

Он всюду бьется до конца, —

И в Дублине, и в неродной Кремоне.

«Отличная работа! — промолвил де Водрей. —

Диллон и Берк, прославит вас Франция, ей-ей!

Что ни попросите сейчас,

Всё будет сделано для вас,

Героев отвоеванной Кремоны!»

Майор Дэн О’Махони: «Нас подняли чуть свет.

На нас — одни рубашки, штанов же — нет как нет.

Мы этим очень смущены.

Дозвольте нам надеть штаны:

Прохладно нынче вечером в Кремоне!»[2]

ШТУРМОВАЯ КОЛОННА

Барроу слышит от Поля Лероя:

— Узкая брешь не задержит героя.

Двинемте дружно,

Двинемте — нужно! —

Двинемте разом, — наш будет форт!

Десять моих да твоих два десятка,

Хендерсон (прозвище «Мёртвая Хватка»),

Хенти (противнику будет несладко!),

Также — Макд?рмотт (дерётся, как чёрт!).

Барроу молвит Полю Лерою:

— Трудное дело будет, не скрою.

Шутка ли: в целом,

Все под прицелом,

Вкопаны мины, — как подойдёшь?

Впрочем, забудем и ахи, и страхи:

Сорок шагов, — и увидим их ряхи,

Сорок шагов, — и увидим их бляхи,

И сапоги, и рубахи их тож!

Барроу слышит от Поля Лероя:

— Вон уж и солнце встаёт за горою!.

Порозовело,

Повеселело

Хмурое небо, — так-то дружок!

Я с полшестого буду в движенье:

Сорок шагов, — и я в гуще сраженья,

Мой субалтерн1 приведёт подкрепленье,

Двинет, как только услышит рожок!

Барроу, выждем сигнала… Но, странно,

Вижу, в глазах твоих стало туманно.

Ты медальон достаёшь из кармана,

Жарко целуешь его… Без обмана,

Где медальон раздобыл, говори!

Он ведь на Эми моей красовался;

Покрасовался и вдруг — потерялся.

Как у тебя медальон оказался?

Как, негодяй? Говори и не ври!

— Небо, Лерой, мне шепнуло намедни:

День мой сегодняшний — день мой последний.

То, что скажу я, не ложь и не бредни:

Да, твоя Эми носила его,

Да, он при мне, — как он, Господи, ярок! —

Но не подумай, что это подарок,

Нет, не подарок, — совсем не подарок:

Эми ведь любит тебя одного!

В танце украл я его незаметно.

Я твою Эми люблю беззаветно,

Но ни словечка,

Ни полсловечка

Ей не сказал — и уже не скажу.

Только тебя она, милая, любит,

Только тебя она в мыслях голубит.

Время такую любовь не погубит,

Я ж подошёл к своему рубежу!

— Барроу, Барроу, низкий предатель!

Как же ты мог, ты, мой друг и приятель!

Эми — верна мне.

Ты же… Сполна мне…

И разговор с тобой будет иной…

Всё, что угодно, прощу, но — не это…

Всё, но… Внимание: в небе — ракета!

Крепость, Макдугалл, возьмём до рассвета.

Смело, йоркширцы, в атаку — за мной!

* * *

— …Ты, отругав меня, Эми, отчасти

Будешь права. Но, учти, что в несчастье

Ум помутили мне чёрные страсти.

Мне ли, безумному, грех не скостить?

Да и, к тому же, его беспредельно,

Стало мне жаль, когда ранен смертельно

Был он в сраженье,

В это мгновенье Всё я сумел и понять, и простить!

Умер он. Молвил я: «Мир вам, страдальцы!»

Взял медальон я, разжав его пальцы,

Тот, что он в вальсе…

(«Господи, сжалься! —

Думала Эми, — милость яви

Другу, который красив был на диво,

Другу, в котором всё было правдиво,

Другу, который солгал, умирая,

Другу, что лгал у могильного края,

Ради меня, — ради нашей любви!»).[3]

Песня о британских границах

Чем отмечены контуры наших границ?

Чем приметны, индиец, у нас рубежи?

Гималаями, чудом подлунного мира?

Или, может, горами-долами Кашмира?

Или Идом, что плавно течет перед нами

От Аттоха до устья с пятью рукавами?

«Нет, не тем!»

Ну тогда ты скажи-подскажи,

Чем отмечены контуры наших границ?

Чем отмечены контуры наших границ?

Чем, бирманец, границы приметны у нас?

Может, вехой, что где-то вблизи Мандалея?

Может, след — у Като? Может, сил не жалея,

Мы от Бамо на юг двинем прямо к Кьянг-маю,

Где рубины в земле, это точно я знаю?

«Все не то!»

Ну так чем же, ответь мне сейчас,

Обозначены контуры наших границ?

Чем отмечены контуры наших границ?

Африканер, ты ясность не сможешь ли внесть?

Поселеньем туземным — зулусским краалем?

Дракенсбергом? Извилистым бурным Ваалем?

Или Шире, — рекой мозамбикского края,

Что спешит, в океанские воды впалая?

«Все не то!

Понадежнее способы есть

Обозначить пределы британских границ!»

Чем отмечены контуры наших границ?

Египтянин, ты дашь ли ответ? И какой?

Их следы не в песках ли Луксора однако,

Где стоят расписные колонны Кранака?

И не там ли, где речка течет по стремнинам

Меж страной Эфиопией и Бишарином?

«Нет, не там!»

Не ручьем, не ключом, не рекой

Мы отметили контуры наших границ.

На восток ли, на запад, — куда ни взгляни,

Всюду видишь единый и памятный знак.

Изменяются небо, земля, языки,

Но саксонские волны, всему вопреки,

Охраняют могилы в далеком краю,

Где британские братья погибли в бою.

Что ни шаг,

То могилы солдатские, — так

Обозначены контуры наших границ![4]

Шахта Пеннарби-Майн

Пеннарби-Майн — и крута, и темна.

Восемь футов — её ширина.

Вглубь — восемьсот (Под ногами нетвердо:

Включён подъемник Уинчмена Форда).

«Вниз не смотри

И возьми себя в руки!» —

Первооснова шахтерской науки

В Пеннарби-Майн.

Раз незнакомца сюда занесло.

Вот где от меха народ затрясло!

Модный костюм, котелок да ботинки, —

Весь из себя как с журнальной картинки.

Встал на носки

И спустился, лощеный,

Словно бульвар ему был здесь мощеный

В Пеннарби-Майн.

— Прибыл из Лондона. Золото? Да?

Что вы копаете? Ах, господа!

Дайте лопату! Зуд меня гложет:

Что-то и я накопаю, быть может!

Ну и жара!

Неужели всё время

Спину вам гнет, словно тяжкое бремя,

Пеннарби-Майн?

Так повстречались не люди — миры:

Тяжкой работы и легкой игры.

Видя. как пот прошибал джентльмена,

Громко смеялась шахтерская смена.

— Браво, дружище!

— Замёрзнешь — согреем! —

Эхом гуляло по галереям

Пеннарби-Майн.

Карнбрей Боб, пеннарбийский мудрец,

Гостю сказал: — Здесь, увы, не дворец!

Ежели запах учуяли серный,

Значит, вы знак получаете верный

Глубже копнуть, —

Навсегда здесь остаться.

Стоило б каждому с этим считаться

В Пеннарби-Майн!

Олово! — вдруг перебил его гость.

В жилу хотел бы ткнуть свою трость,

И потянулся, и в черную яму

Ухнул, да так, что не вспомнил и маму!

— Господи!

— Надо ж такому случиться! —

Как побледнели чумазые лица

В Пеннарби-Майн!

Нет! Уцепился за узкий карниз,

Ногти ломает, не падает вниз.

— Клети дождитесь! Эй, сэр, осторожно!

Эта веревка — совсем ненадежна!

Нет, все равно

Ухватился за стропы!

Тянем! — кричали вокруг рудокопы

Пеннарби-Майн.

— Дружненько! Разом! Ну вот, наконец…

Гость-то наш — дышит! Какой молодец!

Дышит, как бык, а не фат с Пикадилли.

Вот где геройство! Всех убедили,

Даром что франтом

Явились вначале.

Сэр, вашу руку! — шахтеры вскричали

В Пеннарби-Майн.[5]

Поле для игры в гольф

Дует бриз на пригорке.

Задвигаем конторки!

Выйдем в поле, где клюшки и лунки,

Где цветение дрока

Впечатляет глубоко,

Где играют спортивные струнки.

Голубые палаты,

Где любые кантаты

Исполняет пернатое племя,

Игровые площадки

Или царство брусчатки, —

Выбирайте же, — самое время!

О мячах и о метках,

О любителях метких

Мы расскажем врачам, — а военным

Об участках препятствий,

Чтоб среди неприятствий

Был конечный успех — непременным.

Зачарованный вешкой,

Здесь политик с усмешкой

Говорит о «возвышенной цели»,

Здесь не квёлые клушки,

Здесь весёлые клюшки,

Здесь душа, здесь — восторг на пределе!

Ах, нечасто мы всё же

Прикасаемся к коже,

То бишь, к ручке, к её рукоятке,

Но со сталью упругой,

Как с любимой подругой,

Мы, встречаясь, дрожим в лихорадке.

Где спортивные клики,

Одобрение клики —

Грех великий, а радость — ничтожна:

Ведь с удачным ударом

Дар, доставшийся даром,

Право слово, сравнить невозможно!

Приходите, актёры,

Школяры, прокуроры,

Если злая хандра одолела.

На лужайке спортивной

От болезни противной

Вы избавитесь, — милое дело!

Мы устали от странствий

В бесконечном пространстве,

А идти ещё — годы и годы

Обо всём позабудем,

Ныне счастливы будем,

Если завтра вернутся невзгоды![6]

.

УМИРАЮЩИЙ ПСАРЬ

Мне стало жарко, — собаки

заливались на все голоса, —

Себя не жалея, провёл в седле я

в тот день полтора часа.

«Джек, у меня чахотка, —

сказал я брату, — беда!»

И вот, не успел оглянуться,

как меня привезли сюда.

Ночью вспотел я, — слабость

меня охватила потом.

А нынче горло схватило, спёрло,

каждое слово — с трудом.

Замучил тяжёлый кашель,

не вижу, где тьма, где свет,

Беда! Не успел оглянуться,

и вот я — живой скелет.

И раньше-то весил мало,

а нынче — живой скелет,

И раньше-то весил мало,

а нынче — сошёл на нет.

И раньше-то весил мало,

а нынче, скажу без затей,

Вешу я ровно столько,

сколько самый худющий жокей.

Доктор твердит: причина,

что я тощего стал тощей,

В хворобных каких-то тварях,

что вроде сырных клещей.

Зовут их… Кажись, «мукробы»,

точно не помню я,

Но «муки» они мне «робят»

и не дают житья.

Всё, моя песня спета,

знаю, дела мои — швах.

Люди молчат, но это

прочёл я в людских глазах.

Херст за конюшней присмотрит,

за псарней — мой Джек дорогой,

Хотя присмотреть за сворой

я могу, как никто другой.

Всяк подтвердит, кто знает,

что я говорю не зря:

Нынче во всём Суррее

лучшего нет псаря.

Каждого пса щеночком

помню. Лежу пластом,

Но если увижу, что машет хвост,

я скажу, кто машет хвостом.

Чую природу, слышу

голос её живой!

Чую природу, знаю

каждый скулёж и вой.

Рядом со мной проведите

четыре десятка псов

И сорок их кличек вспомню

на сорок их голосов.

Книжек я не читаю,

мне ни к чему они.

Лошади и собаки, —

в них и труды, и дни.

Лошади и собаки, —

им я душевно рад:

Мне всегда интересно,

о чём они говорят.

Бешенство! То-то страсти! Сколько прошло? Пять лет.

Нейлер, пёсик мой бедный! — Помните или нет? —

Тащил я его из псарни, как тащат больных бродяг,

А после мне сказали,

что я спас остальных собак…

Помню, Хозяин сказал мне:

«Тебе бы за это, брат,

Крест Виктории дали,

когда бы ты был солдат».

Стало быть, мне в награду

орден бы дали — да-да! —

Когда бы в солдатском званье

я пребывал тогда.

Явился Священник с Библией,

пожелал мне её прочесть.

«Здесь всё, — пояснил Священник, —

обо всём, что на свете есть».

«А есть ли там о лошадках?» —

спросил я его всерьёз,

И он всякой всячины на вопрос означенный.

выдал мне целый воз.

Читал он мне долго-долго,

и, что интересней всего,

Там ни одна лошадка

не ржёт, как здесь, «и-го-го!»

И я сказал Священнику:

«Понятное дело, сэр:

Лошадка — библейская, древнееврейская,

и ржёт на другой манер!»

Когда Священник был мальчиком,

учил я его, как мог,

В седле держаться, но, надо признаться,

Священник — плохой ездок.

Священник твердит… О Боже,

я слышу охотничий рог!

Скорее окно откройте,

чтоб я свору услышать мог!

По землям нашего Сквайра

бежит она… Вот-те на!

Да это же лает Фанни!

Ей-Богу, она! Она!

Вот старый Боксёр залаял,

вот Храбрый залаял сам. —

Я не хвастал, сказав, что знаю

всю свору по голосам!

А ну-ка приподнимите…

Полюбуюсь минутку-две:

Вон Сквайр на мидлендской кобыле

скачет по мокрой траве.

Лошадка должна быть умной, —

иначе какой в ней прок? —

Чтоб осилить могла бы и холмы, и ухабы,

и лес, и душистый дрок.

Ты, что ягнёнок, блеешь. —

Джек, прекрати, наконец!

Рыдать? Да на кой? — Ты вспомни, какой

я прежде был молодец!

Даже гордые дамы не бывали упрямы

со мною наедине.

Прибегали соседки в лесные беседки

и без боя сдавались мне!

Славное было время!

В поле — шумной ордой:

Пёрселл скакал на чалой,

Доктор скакал на гнедой,

На серо-стальной — Хозяин;

не Бог весть какая масть,

Но лошадь, бывало, одолевала

ручей в двадцать футов, — страсть!

Кейна отлично помню

и Макинтайра — тож.

Здешних помню, нездешних,

старых и молодёжь.

Полный дом гостей! До мозга костей —

джентльмены. Жаль, господа

Нашу славную свору в её лучшую пору

уже не застали тогда.

Чу! Свора резко вдоль перелеска

рванула по следу — ату!

Притомились кони от такой погони,

поспеть им невмоготу.

Ветер в спину свищет, лис дорогу ищет, —

и найдёт! — и тогда, боюсь,

Вернётся свора, вернётся скоро,

вернётся ни с чем, клянусь!

Ха! Кто из норки там на разборки

крадётся? В глазах — огонь!

И — вперёд, на север, — в поля, где клевер;

но свора не мчит в погонь.

Ни пёс, ни псица за ним не мчится,

там всякий впал в слепоту.

Эй, Мэгги, жёнка, ты крикни звонко,

крикни вместо меня: «Ату!»

Ты слышишь? Лают, мне слух ласкают.

Ну, слава те! Взяли след.

Бегут из чащи и лают, — слаще

на свете музы?ки нет.

Их век лечил я, их век учил я,

и, Мэгги, пойми меня:

По ним я люто тоскую, будто

они мне и впрямь — родня.

«Всему — свой предел и время», —

Священник твердил не раз.

И конь, и пёс, и охотник

встретят свой смертный час.

Мой пыл всегдашний — мой день вчерашний,

который уже не вернуть.

Я тоже — скоро… Задёрни штору…

Мэгги, хочу уснуть…[7]

«СКАКАЛ НА ОХОТУ ХОЗЯИН…»

Скакал на охоту хозяин

Под небом осенним и мглистым,

Скакал он вьючной тропою,

Скакал он с пеньем и свистом.

«Вернитесь домой, ваша милость:

Недоброе нынче мне снилось!».

Полыхнул огонь. Грохнул выстрел. — Конь

Понёсся. — Предатель, Каин,

Кто свершил такое преступленье злое?

Прости-прощай, хозяин!

Вернулся с охоты хозяин.

Друзья принесли его тело.

Глаза — навеки закрыты,

Лицо его — мертвенно-бело.

«Кто знал бы, что снова… снова…

Мы встретим здесь вас… такого?»

Я схватил миледи. «Здесь твоей победе

Не бывать! Был твой умысел таен.

Вышло зло наружу. Марш на плаху! Ну-же!»

Прости-прощай, хозяин![8]

«ФУДР?ЙАНТ»,

корабль военно-морских сил Её Величества

Смиренное обращение к советникам военно-морского ведомства Её Величества, которые продали Германии старинное судно — флагман Нельсона — за тысячу фунтов стерлингов.

Безденежье — удел глупцов,

А мы… Себе мы — не враги:

Наследство дедов и отцов

Мы выставляем на торги!

В делах застой, карман пустой.

Наш хлопок, уголь — кто берёт?

Торгуй святым; святое — дым.

Вперёд, вперёд!

Очаг Шекспира (господа,

За это кое-что дают!),

Уютный домик (не беда,

Что это — Мильтона приют!),

Меч Кромвеля (хотите, нет?),

Доспех Эдварда (о, восторг!),

Могила, где лежит Альфред, —

Отличный торг!

Сбыть мрамор — тоже не позор

(Большая выгода при сём!).

Эдвардов разнесём Виндзор,

Дворец Уолси разнесём.

Не будь ослом, — продай на слом

Собор святого Павла. (Ай,

Какой барыш! — Чего стоишь?

Считай! Считай!

Ужель неясно, торгаши,

О чём ведётся эта речь? —

Не отовсюду барыши

Вам дозволяется извлечь!

Историю не продают,

Здесь неуместен звон монет.

Мы продаём и жизнь, и труд,

Но славу — нет!

На бойню отведи коня

(Он, старый, срок свой пережил!),

Лакея не держи ни дня

(Тебе он, старый, отслужил!), —

Но взгляд широкий обрети

На то, чем наш народ богат,

И славный флагман вороти,

Верни назад!

И если нет, куда ни кинь,

Стоянок лишних никаких,

Старинный флагман отодвинь

Подальше от путей морских.

Открой кингстоны. Пусть умрёт,

Когда иного не дано,

И с флагом, с вымпелом уйдёт

На дно, на дно![9]

ФАРНШИРСКИЙ КУБОК

Кристофер Дейвис

Сел на Мейвис,

Сэм Грегор — на Фло, на Флоридку,

Джо Чонси — на Дачника,

На неудачника

(Но Джо б разогнал и улитку!).

Здесь были: Цирцея,

Робин, Боадицея,

И Честерский Боцман, и Ли,

И Ирландка, что ранее,

В Великобритании,

На бегах обойти не смогли.

Маршрут лошадок

На старте был гладок,

Затем — резко в гору; там

Четыре фута

Под гору — круто! —

И — к мельнице; дальше — к садам,

К шлюзу Уиттелси.

Но кого, спроси,

Здесь преграды сдержать могли б?

Любая преграда —

Ничто: награда

Фарнширский кубок! — Гип-гип!

Букмекеры! Ставки!

В давке у лавки

Обсуждаются стати и масти.

Леди — в бархате, в шёлке,

Джентльмены — с иголки.

(Ипподромные страсти-мордасти!).

Молвил Браун: «Из сфер мы

Не из этих, — мы с фермы,

Мы — народец простой, неспесивый,

Но явились на скачки

Поучаствовать в драчке

Мы с кобылкою старой и сивой.

Пусть моя животинка —

Далеко не картинка

(Мы не льнём к благородным лошадкам!),

Ноги — тонкие палки,

Грива — вроде мочалки

Да и та уж облезла порядком, —

Но при всём, брат, при этом

Лошадёнка — с секретом», —

Молвил фермер с усмешкой игривой,

И умолкнул, и снова

Не промолвил ни слова

О лошадушке старой и сивой…

И заржали букмекеры,

Что точны, как аптекари,

В том, что ставок и шансов касается.

«Ставка — сто к одному!»

«Заключаю!» «Приму!»

«Эта ставка весь день не меняется!»

«Может быть, окосеет,

Может, вся облысеет

На финише эта кобылка?»

«О её родословной

Говорит, безусловно,

Владельца кривая ухмылка».

Тут же выползли слухи

В фантастическом духе:

Буцефаллос — родитель коняшки!

«Пятьдесят к одному!»

«Заключаю!» «Приму!»

«На поджилки взгляните, на ляжки!»

«Тьфу! Совсем неухожена!»

«Джентльмены, похоже на

То, что все мы для Брауна — веники!»

Так усмешку простецкую

Деревенскую, детскую

Прочли городские мошенники.

Браун молвил: «На бочку

Деньги выложил. Точка.

Ай, худоба моя, расхудоба,

Даже будучи биты,

Мы с фортуною — квиты,

Если тяжко потрудимся оба!»

Панорама приятными

Разноцветными пятнами

Засверкала от шляп и от юбок.

Знала публика пёстрая,

Что борьба будет острая:

Награда — Фарнширский кубок!

Вороные и чалые —

Озорные и шалые,

Каурые — лучезарные.

Но волнуются зрители:

Кто же тут победители?

Кто осилит преграды коварные?

Старт! — Мелькают копыта,

Пылью тропы покрыты,

Что изрыты, как в яростной сшибке.

Сходу — через преграды!

Все радёхоньки-рады,

Приземлясь без единой ошибки!

Словно шарики в лузу,

К Уиттелсийскому шлюзу

Полетели, помчались лошадки.

Робин, Ли, и Цирцея,

И Боадицея

Чуть отстали на ровной площадке.

А вот Дачник, хвороба,

Сзади к лидеру — о-ба! —

Пристроился, — прямо липучка!

Недотёпой считался,

Но, вишь, оказался

На поверку — та ещё штучка!

Ослабли Цирцея,

Робин, Боадицея,

А Ли, пусть без явной увечности,

Но ужасно страдая,

Побежал, припадая

На все четыре конечности.

Вот и Боцман сдался.

А кто же остался?

Трое вошли в их число,

Всего лишь трое:

Эти герои —

Ирландка, Дачник и Фло.

Какой союз! —

Уиттелси, шлюз,

Четыре фута барьер.

За ним — с водицей

Ров. Словно птицы,

Взлетели! Вперёд! В карьер!

Хотя бы дьявол

Им палки ставил

С криком: «Стой, говорю!» —

Что дьявол значит,

Коль приз маячит

Бегущим ноздря в ноздрю!.

Ну-ну, лошадушки,

Крепитесь, ладушки,

Ирландка, Дачник и Фло!

Но кто, бедняжка,

Там рухнул тяжко?

Кому там не повезло?

Победа, увы, была

Так близко! Фло — выбыла!

Во рву подвернула ножку.

Джо и Дачник, в надежде

На приз, как прежде,

Готовы разбиться в лепёшку.

«Дачник — победа!»

«Джо Чонси — победа!»

«Победа!» — сильнее грома

Букмекеры, леди

О близкой победе

Шумят с трибун ипподрома.

Пускай этот Дачник

Всегда неудачник,

Но Джо, разогнав его тушу,

Обгонит природного

Скакуна благородного,

Обгонит — за милую душу!

«Дачник — победа!»

«Джо Чонси — победа!» —

Гремит, как валы прибоя.

Но не гром, не рокот,

А копытный цокот

Джо слышит рядом с собою.

«Ирландка! Малышка!

Жми! Дачнику — крышка!» —

Кричат. Невтерпёж кому-то?

Выходишь на финиш, —

Вселенную сдвинешь,

Когда в запасе — минута!

Бегут коняшки,

Не дав промашки.

Ведь приз-то — не грош в кармашке.

Бичи, что в воздухе

Не знают роздыха,

Им жгут-обжигают ляжки.

И вдруг… Джо Чонси,

Умом не тронься:

Кончилась эта пытка:

Была Ирландка,

Сплыла Ирландка, —

Побеждена фаворитка!

Не надо жалоб,

Мол, не мешало б

Фортуне быть без капризов.

Есть мозг и есть тело,

Что делают дело,

И нет никаких сюрпризов.

Фортуна? — Да всуе

Её поцелуи!

Беги от красивых губок!

Кто сказал «неудачник»? —

Славен Джон, славен Дачник

В борьбе за Фарнширский кубок!

Что ж с кобылкою сталось,

Коей сам Буцефаллос

Был возможным родителем? Что там

Стало с сельским хозяином,

Показавшимся Каином

Хамью, городским идиотам? —

Шла в тот день хромоногая

Лошадёнка убогая,

И всё кашляла, и чихала,

Но обидного, злого,

Ни единого слова

От хозяина не слыхала.

Кто-то был при наваре,

Кто-то — в полном прогаре

Из-за этой вот самой лошадки.

Фермер — счастлив: «Дружище,

Огребли мы деньжищи,

И дела наши нынче не шатки!

Ты стара, но при этом

Ты — лошадка с секретом,

Ты — лошадка с особым галопом:

От такой вот старухи

И бывают прорухи, —

Я не врал городским остолопам!»[10]

РАССКАЗ КОНЮХА

Не сказка — быль:

Пройти десять миль

За двадцать минут! — Да вот

Тот самый гнедой

Жеребец молодой,

Что в стойле овёс жуёт.

Видал я коней

И лучше, ей-ей,

И хуже, — но реже, — зато

Наш — отборного сорта,

Наш — проворнее чёрта,

Наш — это самое то!

Какие в нём силы

Дремлют! (Тпру, милый!).

Взгляните: порода! стать!

Но был он вначале

В тоске и в печали

И не мог на бегах блистать.

В нём не было пыла,

Но достоинства было

В нём столько, что было б грехом

Такого в коляску

Запрячь, как савраску, Иль сесть на него верхом!

И долго-долго

О деле и долге,

Похоже, не думал он.

В высокие думы,

Казалось, угрюмо

И скорбно он был погружён.

Есть душа и в скотинке!

Ах, как на картинке,

Он так замирал порой,

Что и гривой не тряхивал,

И хвостом не отмахивал

Мушиный бесчинный рой!

Какие в нём силы

Дремали (тпру, милый!),

Мы знали, — да что с того?

Мы знать не знали,

Башку ломали,

Как заставить бежать его.

И уж было рукой

Махнули. (Какой

В нём прок? А хлопот — не счесть!).

И тут он твёрдо

Побил рекорды

Все, что были, и все, что есть!

Наш конезаводчик

Хозяин-молодчик

Спортсменом был хоть куда.

И нет чтобы жить

Спокойно, — блажить Он начал (как все господа!).

Купил он несносную

Четырёхколёсную

Повозку, — купил он то,

Чего нет гаже:

Только-только в продаже

Оно появилось — авто!

На уродце на гадком

Он приехал к лошадкам, —

(Я крестился и долго плевал!).

Всю в грязище и в масле

В наши чистые ясли

Он машину поставил, — скандал!

То вперёд она катится,

То назад она пятится,

Ей не нужно ни ласк, ни речей.

Вельзевула союзница,

Что сработана в кузнице,

Что зачата во чреве печей.

Ей, исчадию ада,

И конюшни не надо

Да и конюх не ходит за ней.

Отведи постоянный

Угол ей, окаянной,

Керосину ей в глотку залей,

И, как накеросинится,

Тут же пукнет, и двинется,

И гоняй её, сколь ни захошь,

Но закончатся радости,

Если вовремя гадости

Ты по новой в неё не зальёшь.

Стало быть, наш молодчик,

То бишь, конезаводчик,

Учудил, — прикатил на ней.

Новомодные фортели

Воздух нам перепортили

Взбудоражили наших коней.

Шофёр неважный

(Зато отважный!),

Знал хозяин один лишь финт:

Для езды на обновке,

Для её остановки

Предусмотрен какой-то винт.

И вдруг — случилось!

Остановилось

Авто. (Знамо дело: грязь!).

И винт, зараза,

Не выручил. — Сразу

Заглохло авто. Вылазь!

Хозяин в злости

Велел: «Всё бросьте

На помощь — тащить меня!»

И вот беднягу,

Как в колымагу,

Впрягли мы того коня!

Впрягли беднягу,

Как в колымагу,

Надев на него хомут,

А я чуть позже,

Накинув вожжи,

Шепнул: «Не боись: я тут!»

Само достоинство,

На наше воинство

Взглянул гнедой свысока

И с видом лорда

Попёр он гордо

Клёпаного рысака…

И хоть не был злобы

Он полон, чтобы

Весь мир до конца проклясть,

Он был в раздраженье

От положенья,

В какое сумел попасть.

Казалось, людишкам

Он молвил: «Слишком

Я вам уступил. И что?

Какая низость —

Такая близость

С заезженным вашим авто!» — (А то!).

(И всё ж к вершине

Он шёл!). — В машине

Хозяин остался. Вдруг

Я испугался:

«Ба-бах!» — раздался

Противный знакомый звук.

Мотор проснулся.

К чему прикоснулся

Хозяин, трудно сказать,

Но железный уродец,

Веселя народец,

Из грязи стал выползать.

«Ну что ты, что ты,

Сбавь обороты!» —

Взмолился хозяин. Увы,

Поладить с мотором

Людским уговором

Бессильны и я, и вы.

«Стой!» — был возглас панический,

Но мотор металлический

Его не воспринял всерьёз:

Не боятся гайки

Ни кнута, ни нагайки,

Не боятся людских угроз!

И медленно скорости

Прибавлял после хворости

Мотор; он гудел и дрожал.

И, машиной толкаемый,

Гордый конь, понукаемый,

По тропинке неспешно бежал,

Но, с машиною связанный,

Шевелиться обязанный,

Он помчался во весь опор

И прибавил спорости

К нараставшей скорости,

Ибо так заработал мотор.

Он шёл по грязи

Так, словно лишь князи

Были в его роду,

Словно принц крови,

Для народной любови

Доступный лишь раз в году.

Пусть люди, мол, носятся,

Ко мне не относится

Эта вся ерунда.

Ах, умей он речи

Вести человечьи,

Он бы точно промолвил: «Н-да!»

И струхнул хозяин,

Как смекнул хозяин,

Что мчится без тормозов,

И воскликнул: «Боже,

Помоги!» — И что же?

Господь не ответил на зов.

Но какой-то там клапан

Был случайно полапан,

И в машину вселился бес,

И сия игрушка

Понеслась, говнюшка,

Понеслась, точно твой экспресс!

Наш конезаводчик,

Повиляв меж кочек,

Выбрался на шоссе,

И — «Мать моя, женщина!» —

Всяк деревенщина

Вскрикнул: увидели все

Простодушные люди

(И в увиденном чуде

Не усомнился никто),

Как со скоростью зверской,

Точно поезд курьерский,

Лошадка — тянет — авто!

Как машина бежала,

Как она унижала

Благородство такого коня!

Как страдал он, сердешный,

На земле многогрешной

На дороге средь белого дня!

Как машина воняла,

Как его подгоняла,

Хоть шоссе не похоже на корт, —

И гнедой против воли

Из-за страха и боли

Разогнался — и выдал рекорд!

Не сказка — быль:

Пройти десять миль

За двадцать минут! — Сейчас

Вопрос не гложет:

Мы знаем, что может

Лошадь в свой звёздный час!

Зашумели газеты,

Мол, неправильно это,

Мол, всему причина — авто,

Но в связи с рекордом

Я при мнении твёрдом:

Наш гнедой — это самое то!

Но, увы, неспроста

Наш гнедой без хвоста:

Это всё, милый сэр, оттого,

Что мотор поганый

В молотьбе беспрестанной

По волосику выдрал его!

Кто б тогда на дороге

Поглядел бы под ноги,

Тот, наверно б, завыл от тоски,

Тот завыл бы от жали:

На дороге лежали

Волоски, волоски, волоски…

Что ж хозяин? Машину

Разлюбил он, вражину,

И с того распрекрасного дня

Снова вспомнил лошадок,

До которых был падок

Ибо всадник и лошадь — родня.

Вспоминать о моторах

Он не любит, — как порох,

Полыхнёт — и случится беда:

Намекни хоть словечком,

И с тобой, человечком,

Он расстанется враз — навсегда![11]

«НОРЫ! ЗДЕСЬ ОПАСНО!»

«Норы! Здесь опасно!» — особое выражение, которое используют на месте охоты, когда, преследуя добычу, когда хотят предупредить тех, кто остался за спиной, что впереди — кроличьи норы или какое-то иное претятствие, представляющее серьёзную опасность для жизни людей.

(Примечание А.Конан Дойля).

Какая смерть, скажу я вам!

(Предупреждаю, дорогие:

Я этих дел не видел сам,

Зато их видели другие).

Они неслись от Шиллингли,

Они неслись до Чиллингхорста,

А лис дразнил их — ай-люли! —

Минут, примерно, девяносто.

От деревушки Эберно

Их путь лежал вдоль речки Даун.

Уже почти настигли, — но

Хитрец помчался в Кирфорд-Таун.

Промчали суссекский Кирфорд,

И вид их был совсем не бравым:

Их лис, увёртливый, как чёрт,

Водил, мотал по сорным травам.

С полдюжины осталось их

В конце всей этой передряги,

Когда гряды валов морских

Они увидели, бедняги.

То были: Хэдли-офицер,

И Дей, и Джимми (псарь отличный!),

И Пёрселлы, и Чарльз Адэр,

И некий джентльмен столичный.

Он вместе со своим конём

Три сотни фунтов весил с гаком.

Ах, как же весело на нём

Он гарцевал по буеракам!

Никто не знал, кому и кем

Он в нашем графстве приходился.

Ах, как сидел он между тем:

Как будто впрямь в седле родился!

Собаки взяли след, — и вдруг

Ограда. Что же делать, братцы?

Перемахнуть иль, сделав круг,

С другого места подобраться?

Наш джентльмен — перемахнул,

И тут же в гневе и в досаде

Он обернулся, и взглянул

На тех троих, что были сзади.

Как героический девиз,

Он крикнул: «Норы! Здесь опасно!»

И вниз, — и вниз, — и вниз, — и вниз, —

И вниз, — в карьер, — на дно, — ужасно!

В две сотни футов глубины

Разверзла пасть каменоломня!

(Они потом ругали сны,

Кошмар увиденный запомня).

Предупредить успев троих,

Погиб, как истинный мужчина.

Славнее тысячи других

Одна такая вот кончина!

И в людях долго не смолкал

Суровый бас, густой и зычный.

Надолго в душу им запал

Отважный джентльмен столичный![12]

ТАЙНАЯ КОМНАТА

В комнатке, мне перешедшей в наследство,

Мне, исключительно мне одному,

Годы терплю я чужое соседство,

Годы чужую терплю кутерьму

Публики пёстрой, где верует каждый

В то, что кого и чего я ни жаждай,

Должен я всё позабыть — и однажды

Всем существом подчиниться ему!

Вот предо мною солдат здоровенный,

Грубый детина, кулачный боец.

Нынче — растратчик вполне откровенный,

Завтра — вполне откровенный купец.

Сердце любое захочет, — получит

И разобьёт, если сердце наскучит.

Совесть его никогда не замучит:

Он приручил её, пошлый хитрец!

Рядом — священник, что склонен к расколу

(Видно, в душе он — чуть-чуть хулиган!).

Любит священник воскресную школу,

Любит кадило и любит орган.

Всякую мистику любит он исто,

Любит он фразу, — была бы цветиста,

Любит он ближних душой альтруиста

Всех — и не только одних христиан.

Третий — сомнений тяжёлое бремя

Носит и носит в усталой душе.

Младшего брата в последнее время

В нём признавать начинаю уже.

Прошлое счёл он печальной ошибкой,

Твёрдую почву — текучей и зыбкой

После того, как добавил с улыбкой

К слову «учитель» приставочку «лже-.

Тщетно пытается некто четвёртый

Преодолеть полосу неудач.

Вряд ли, с персоною встретясь потёртой,

Скажешь впоследствии: тёртый калач!

Робкий, затурканный жизнью дурацкой,

Сворой преследуем он адвокатской.

Жизнь его — спор утомительно-адский,

Скрытые слёзы и сдержанный плач.

В комнатке скромной, почти без убранства,

С каждой минутой грустней и грустней:

Тени собой заполняют пространство

С каждой минутой тесней и тесней,

С каждой минутой нервозней и резче.

Мгла надвигается люто и веще,

В ней растворяются люди и вещи,

Святость и грех растворяются в ней.

Сколько теней здесь, лишь Богу известно.

«Пусть, — рассуждаю я, глядя во тьму, —

Воинство это вполне бестелесно,

Тесно становится даже ему».

Бьются жестоко солдат и мошенник,

Бьётся отшельник, хоть силой скуденек,

Из-за меня, — и дрожу, холоденек,

Жду и дрожу, что достанусь… Кому?

Если меня неудачник получит,

Бедность со мною займётся муштрой.

Если священник, — он догмой замучит

Мыслей моих независимый строй.

Старые лица, новые лица, —

Что ещё в жизни со мною случится?

А — ничего: сомневаясь, влачиться

Буду по ней, как и прежней порой..[13]

ИРЛАНДСКИЙ ПОЛКОВНИК

Раз полковнику ирландцу

попенял король британский:

«Сэр, когда угомонится

полк ирландский хулиганский?

Драчунов у нас хватает

и до выпивки охочих,

Но на ваших поступает

больше жалоб, чем на прочих!».

Отвечал ему ирландец:

«Эти жалобы не новы.

К этим жалобам привыкнуть,

сэр, должны давным-давно вы.

Их враги распространяют

лет, наверно, сто иль двести,

Те, кого мы побеждаем,

выходя на поле чести!»[14]

БЕЗРАССУДНЫЙ СТРЕЛОК

Однажды Эрот пошутил на балу:

Ударил стрелой о колонну

И ранил сидевшую в дальнем углу

Седую почтенную бонну.

«Беда от возни твоей, мальчик Эрот!

Оставь, не дразни человеческий род!

Что скажешь?» — Молчанье —

Ответ на ворчанье:

Где шутит Эрот, ни к чему замечанье!

И чопорный клуб обстрелял мальчуган,

И вновь приключились напасти:

Со стула заслуженный пал ветеран

В порыве восторга и страсти!

«Ты что вытворяешь, лукавый злодей?

Зачем ты стреляешь в серьёзных людей?

Бедняга — рехнулся!»

Эрот усмехнулся

И только небрежно крылом отмахнулся.

Безбрачья обет было дать захотел

Причетник, — великое дело!

Однако, над кельей Эрот пролетел,

И та через миг опустела.

«Святошам, и тем не даёшь ты житья!

Причетник — добыча совсем не твоя:

Он дал бы обет!» — А

Эрот нам на это:

«Обет его — я! Нет святее обета!»

Напрасно дворянку просватал король:

Вмешался стрелок сумасбродный, —

Король, испытавший волшебную боль,

Женился на деве безродной!

«Зачем королю ты меняешь девиц?

Нахальство твоё не имеет границ!»

И слышим: «Поди-ка,

И сам я — владыка,

И, стало быть, вы рассуждаете дико!»

И тут рассердился мальчишка Эрот:

«Я стрелы и лук позабуду,

За жалобы ваши, бездумный народ,

Я жалить вас больше не буду!»

«Стрелок безрассудный, постой, погоди!

Любовью любого из нас награди

Иль мучай безбожно,

Одно непреложно:

Мы знаем, что жить без тебя — невозможно!»

[15]

ПРИТЧА

Двое сырных клещей

О природе вещей

Рассуждали, ворочаясь в сыре.

Ортодокс хладнокровно

Молвил: «Сыр, безусловно,

Зародился в свободном эфире».

Еретик же в ответ

Возразил ему: «Нет,

В эти сказки пусть веруют люди.

Позабудьте о сырном

О пространстве всемирном,

Ибо сыр зародился на блюде!»

И продолжили спор,

И от них до сих пор

Я сдвигаю насмешливо брови:

Обсуждаются вещи

С каждым разом всё резче,

Но не вспомнил никто… о корове![16]

Притча

Решала компания сырных клещей

Вопрос сотворения сыра:

На блюде он взрос на манер овощей,

Иль чудом возник из эфира?

Твердили юнцы о природе вещей,

А старцы — о духе и слове…

Но даже мудрейший из мудрых клещей

Не высказал мысль о корове.[17]

ДОЧЬ ФРАНКЛИНА

(ИЗ РОМАНА «БЕЛЫЙ ОТРЯД»)

Франклин уехал за покупкой,

Простился с дочерью голубкой.

Она слыла особой строгой,

Слыла холодной недотрогой…

И тут явился рыцарь важный,

И устремил в ней взор свой влажный,

Прося любви за ради Бога, —

Но отказала недотрога.

Вторым пришёл помещик местный,

Богач и щёголь всем известный,

И начал петь ещё с порога,

Но отказала недотрога.

За ним вослед пришёл купчина,

Солидный, денежный мужчина.

Сулил он много, очень много…

Но отказала недотрога.

И, наконец, возник в хоромах

Стрелок, что парень был не промах.

Бедняк, он был одет убого,

Но… встрепенулась недотрога!

Кому-то — смех, кому-то — слёзы,

Там — одобренье, там — угрозы.

Летит скакун, пылит дорога, —

Сбежала с парнем недотрога![18]

Старый охотник

Он — старый охотник, угрюмый и злой,

И взор его — холод безбрежный.

То вяло влачится, то мчится стрелой

Скакун его — конь белоснежный.

Охотник без промаха бьёт наповал.

Он связан с твоею судьбою:

Везде, где ты будешь, и есть, и бывал,

Он мчит за тобою.

Он — Смерть, что на ремени скачет верхом

Сейчас, в эти самые сроки,

Когда я над этим склонился стихом,

Рифмуя упрямые строки.

Он скачет, когда ты, вникая в меня,

Припал к своему восьмистрочью.

Ты слышишь копыта средь белого дня,

Ты слышишь их ночью.

Ты слышишь, на башне пробили часы:

Бам-бам! — трепещите, живые!

Бам-бам! — встрепенулись охотничьи псы:

Их звуки бодрят роковые.

С трудом, еле-еле полдневной порой

Ты слышишь их грозную свору,

Но явственно слышишь отчаянный вой

В полночную пору.

Со следа их свору не сбить никому,

Всегда она — с доброй добычей.

Столетья проходят, уходят во тьму, —

Но свора хранит свой обычай.

Вечерние звоны врываются в дом,

Где ты ещё. кажется, дышишь,

Но псы твоей смерти — уже за углом, —

Ужель ты не слышишь?

Найдётся ль на свете такой уголок,

Где Смерть свои планы не строит?

Быть может, финал твой уже недалек,

И думать о лучшем не стоит?

Собаки нас травят и ночью, и днем,

И лучшее — в нашей кручине

Мечтать как о счастье, мечтать об одном, —

О лёгкой кончине!

А где-то живет, побуждая сейчас

Подумать о зле неизбежном,

Хозяин, что шлёт против нас, против нас

Стрелка на коне белоснежном.

Хозяин велит, — и приходит беда,

И жертва рыдает и стонет,

Но Он — никогда, никогда, никогда

Собак не отгонит!

Его никогда мы не видим лица,

Он глух к нашим жалобам слёзным,

Но мы прославляем Его без конца,

Склоняясь пред Ним, перед грозным.

И пусть мы приходим к Нему одному

В бессмысленной жалкой надежде,

Давайте и впредь обращаться к Нему

И верить, как прежде![19]

Старый охотник

Вот старый хмурый и зоркий

Стрелок на коне белоснежном.

Он может быть быстр, как молния

Или нарочито неспешен.

Но в цель он бьёт без ошибки,

За жертвой следя с высоты:

В прицеле — твой профиль хлипкий.

Жертва — ты.

Зовут Охотника — Смерть,

И Время — лошади имя.

Они скачут ближе и ближе,

Гонясь за стихами твоими.

Их топот всё ближе и ближе.

Ты пробуешь стих превозмочь?

Копыта за спинами. Слышишь?

День и ночь.

Погоня неотвратима.

Тик-так — куранты, как воры.

Отбивают ритмично час.

Гон вечной Охотничьей своры.

Днём кажется — не за тобою.

Но в ночИ, на другом берегу,

Обомрёшь, когда свора взвоет

На бегу.

Год за годом уходит в Лету.

Беглеца преследует свора,

Без ошибок идя по следу.

Отдых им ни к чему и покой.

Чу — куранты бьют час дозора.

За угрюмой стеной городской.

Опускается ночь на город

За спиной.

Где б укрыться, найти пещеру,

Чтобы спрятать от них своё тело?

Смерть близка. Не поможет вера.

Год? Неделя? Уже подоспело.

Беглеца нагоняет Охотник:

Что, бежишь? — говорит, — Молодец!

И почувствуешь зубы на горле —

Всё, конец.

Далеко, где не знаю, Хозяин,

Что отправил Смерть за тобою.

Это Он Охотником правит.

Он растит белоснежных коней,

Управляет людской судьбою,

Вслед бегущему выслав ад,

Он услышит твой вопль, но не крикнет

Им — «Назад!»

Безразличны твои рассужденья —

Гон продолжится до конца,

И тебе никогда не увидеть

Выраженья Его лица.

Славословь и проси пощады.

Пусть напрасны мольбы «не надо!» —

Верь в награду, и к чорту сомнения

Мудреца![20]

Старый охотник

На коне белее снега

Мрачный всадник держит путь,

Хочет — рысью, хочет — шагом,

Но коня не развернуть.

Скачет всадник — слышишь топот,

Слышишь лай собачий, вой?

Это псовая охота

За тобой!

Всадник тот зовется Смертью,

Конь же — Время, не иначе.

И сейчас, когда пишу я,

Скачет всадник, всадник скачет.

И пока читаешь стих мой,

Конь несется во всю мочь,

Топот этот не затихнет

День и ночь.

Всадник скачет. Слышишь? слышишь,

Бьют часы: тик-так, тик-так.

И рычит собачья свора.

Бьют часы, и это знак.

Днем беспечен ты, спокоен.

Ночью — смертная тоска,

Свора псов бежит и воет,

Уж близка.

Псы добычи не упустят,

Не разжалобишь их плачем.

Утро-вечер, лето-осень

Скачет всадник, всадник скачет.

Над мостами, над домами

Бьют часы. Ты слышишь вой?

Чуешь смрадное дыханье

За спиной?

Где укрыться от погони?

Где найти нору такую?

Год, неделя, может, завтра

Ты услышишь крик: «Ату!»

Иль сегодня, может статься,

Смерть настигнет? Будь смелей!

Кто сказал, нельзя смеяться

В морду ей?

Есть закон превыше смерти.

Где-то там живет Хозяин,

Тот, кому покорно служат

Всадник, конь, собачья стая.

Да, он есть. Но не дозваться.

Слышит он и хрип, и вопль.

Слышит просьбы, но назад псов

Не зовет.

Безразличен Властелин,

Смерть привычно посылает,

Мы ж его благодарим,

Льстим ему, в лицо не зная.

Наша жизнь песок и соль,

Пусть хоть так. Поем, как пели:

«Боже, только ты позволь

Нам верить!»[21]

Примечания

1

© Перевод Евг. Фельдмана

2

© Перевод Евг. Фельдмана

3

©Перевод Евг. Фельдмана

17-26.10.2003

7.04.2004 (ред.)

11.02.2004 (ред.)

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Баллады из книги «Песни действия». Песня о луке. Кремона. Штурмовая колонна. Песня о британских границах. Шахта Пеннарби-Майн. Ирландский полковник. Притча. Дочь франклина. Старый охотник. // Побережье: Литературно-художественный ежегодник. Филадельфия (США), 2004. Вып. № 13.

Адрес в Интернете:

http://www.coastmagazine.org/coast/13/texts/translations/Feldman-tr-2004.htm

2. Артур Конан Дойл. Штурмовая колонна. (Неизвестные строки «отца детектива»). // «Третья столица». Еженедельная общественно-политическая омская газета. № 6 (204), 26 августа 2004 г. — 32 с. — С.5.

3. Джон Хейвуд. Уильям Гаррисон Эйнсворт. Артур Конан Дойль. (Переводы). // Сегодня и вчера. Антология: в 3 т. — Омск: книжное издательство, 2005. Том 1. - 544 с. — С. 347–370. — С. 359–361. ISBN 5-85540-500-1 (1 т.), ISBN 5-85540-499-4.

4

© Перевод Евг. Фельдмана

5

© Перевод Евг. Фельдмана

6

4-26.04.2004

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Поле для игры в гольф. Притча. Безрассудный стрелок. Дочь франклина. Ирландский полковник. // «Складчина». Литературная газета № 3 (15). Июль 2004 г. Омск. — 32 с. — C.10–11.

7

Ноябрь-декабрь 2004

Январь 2005

26.02.2005

10-13.05.2005

14-16.05.2005 (ред.)

19.05.2005 (ред.)

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Умирающий псарь. // Вестник Омского университета… 2008. № 2. - 162 с. — С. 155–156.

ISSN 1812–3996.

Тираж 200 экз.

8

10.10.2007

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Семь веков английской поэзии. Кн. 3 / Сост. Е.В.Витковский. — М.: Водолей Publishers, 2007. - 1008 с. — С. 224…

ISBN 978-5-902312-33-8 Тираж 1.000 экз.

9

25-26.05.2004

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Семь веков английской поэзии. Кн. 3 / Сост. Е.В.Витковский. — М.: Водолей Publishers, 2007. - 1008 с. — С. 224–226.

ISBN 978-5-902312-33-8

Тираж 1.000 экз.

10

11.10.-26.10.2004

4-5.11.2004 (ред.)

©Перевод Евг. Фельдмана

11

16-17.09.2004

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Джон Хейвуд. Уильям Гаррисон Эйнсворт. Артур Конан Дойль. (Переводы). // Сегодня и вчера. Антология: в 3 т. — Омск: книжное издательство, 2005. Том 1. - 544 с. — С. 366–370. — С. 359–361. ISBN 5-85540-500-1 (1 т.), ISBN 5-85540-499-4.

12

28-30.06.2004

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Семь веков английской поэзии. Кн. 3 / Сост. Е.В.Витковский. — М.: Водолей Publishers, 2007. - 1008 с. — С. 226–228.

ISBN 978-5-902312-33-8

Тираж 1.000 экз.

13

8.09.-10.10.2004

©Перевод Евг. Фельдмана

14

16.10.2003

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Поле для игры в гольф. Притча. Безрассудный стрелок. Дочь франклина. Ирландский полковник. // «Складчина». Литературная газета № 3 (15). Июль 2004 г. — 32 с. — C.10–11.

15

3-7.05.2004

9-10.05.2004 (ред.)

24.05.2004 (ред.)

©Перевод Евг. Фельдмана

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Поле для игры в гольф. Притча. Безрассудный стрелок. Дочь франклина. Ирландский полковник. // «Складчина». Литературная газета № 3 (15). Июль 2004 г. Омск. — 32 с. — C.10–11.

16

13.03.2004

©Перевод Евг. Фельдман

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Поле для игры в гольф. Притча. Безрассудный стрелок. Дочь франклина. Ирландский полковник. // «Складчина». Литературная газета № 3 (15). Июль 2004 г. Омск. — 32 с. — C.10–11.

17

©Перевод Марина Бородицкая

Опубликовано в журнале: «Иностранная литература» 2008, № 1

18

11.03.2004

©Перевод Евг. Фельдмана.

Публикации:

1. Артур Конан Дойль. Поле для игры в гольф. Притча. Безрассудный стрелок. Дочь франклина. Ирландский полковник. // «Складчина». Литературная газета № 3 (15). Июль 2004 г. Омск. — 32 с. — C.10–11.

2. Серебряный город. Стихи и проза. — Омск: Амфора, 2009. - 240 с. — С. 169.

ISBN 5-900179-51-6

Тираж 200 экз.

Объём публикации — 388 стихотворных строк (0,554 авт.л.).

19

© Перевод Евг. Фельдмана

20

Перевод Артур Кальмейер

Взято с www.stihi.ru/2007/01/09-2740

21

Перевод Freyia

Взято с www.stihi.ru/poems/2007/10/27/425.html

Content

Артур Конан-Дойль
Песни действия (Songs of Action, 1898)

Песня о луке

Кремона

ШТУРМОВАЯ КОЛОННА

Песня о британских границах

Шахта Пеннарби-Майн

Поле для игры в гольф

УМИРАЮЩИЙ ПСАРЬ

«СКАКАЛ НА ОХОТУ ХОЗЯИН…»

«ФУДР?ЙАНТ», корабль военно-морских сил Её Величества

ФАРНШИРСКИЙ КУБОК

РАССКАЗ КОНЮХА

«НОРЫ! ЗДЕСЬ ОПАСНО!»

ТАЙНАЯ КОМНАТА

ИРЛАНДСКИЙ ПОЛКОВНИК

БЕЗРАССУДНЫЙ СТРЕЛОК

ПРИТЧА

Притча

ДОЧЬ ФРАНКЛИНА (ИЗ РОМАНА «БЕЛЫЙ ОТРЯД»)

Старый охотник

Старый охотник

Старый охотник

Примечания