Михаил Тарковский

КУКЛЫ ТЕТКИ ДАРЬИ

Рассказ-спектакль для театра кукол

1

Сумрачная сцена с маленькой ярко освещенной фигуркой. Над ней в полумраке склоненная в заботе и надежде фигура побольше, над ней еще одна, огромная, еле видная… И выше восстает-разрастается целая иерархия, лестница образов, где каждый предыдущий — дитя вышестоящего, и так до бесконечности — пока самый верхний, теряя очертания, не растворяется в бескрайнем Божьем пространстве.

Будто из бархатной полутьмы памяти вижу освещенный прямоугольник сцены — белый падающий снег-занавес, который становится все реже и реже, пока летящие хлопья не исчезают, открывая четкую и аскетическую даль. Она заполнена тем белым светом, что бывает только северной зимой, когда все вокруг покрыто твердым, как гипс снегом, убитым ветрами и напитавшим железной крепости долгого и будто отвердевшего времени.

Озеро, окруженное штриховкой тайги, вытянутыми в струнку пихтами, елями, кедрами. Они абсолютно вертикальны, и в их графической стройности есть и суровое великолепие, и великое и мучительное напряжение. Небо в легкой дымке, свет рассеянный, и вся округа до краев полна его сиянием. Каждый предмет так им напитан, что кажется то матово-меловым, то парафинно-синим и будто прозрачным. Свет этот ликующим и тихим вёдро стоит на сотни верст. Вот-вот он охватит сплошной дымчатой заливкой все двадцать четыре часа суток, изъедя ночь до совсем тонкой перемычки.

Пространство то овевается ветерком, то опахивается крыльями черно-белой кедровки, то вдруг начинает дышать вовсе размеренно и одушевленно. Из-за дальних хребтов-горизонтов нарастает этот скрип-шорох, кажется его излучает вся белая бесконечность, и уже становятся различимы подробнейшие его слои-оттенки: хрускоток проминающейся корочки, матовое шорканье лыж по картонному снегу, скрип снежного порошка меж ногой и сыромятной оплеткой юкс.

На широких камусных лыжах идет человек с охотничьим посохом в руке. Суконная куртка перепоясана сыромятным пояском, на пояске железная скобка, затертая в зеркало, в нее вставлен потемневший от времени топор. Рукоятка ножа перемотана изолентой. Широченные и тонкие, как бумага, лыжи одинаково заострены с носков и с задков, и кажется, будто Гена идет на огромных талиновых листьях. Все — и верхи лыж, и посох, и рукоять топора одного изжелто-воскового цвета.

Гена — енисейский остяк или, как менее принято, хоть и более правильно, кет, что в переводе означает человек. Таких людей осталось на белом свете сотен около семи.

Гена словно живая капля смолы, воды, крови, которую выдавили эти просторы, вылепили ветра, вырезали ручьи и реки. Скуластое лицо его выдублено, извялено до густейшей балычной рыжины. Он пропитан этой жизнью, как дегтем или рыбьим жиром. Он сродни не то затеси, затекшей смолой, не то высохшей до желточной жилистости кедровой плахе, не то потемневшей, истертой до блеска бересте, ее желтой изнаночной стороне, что в пятнах брусничной крови глядит с исшорканных ягодных коробов. К этому лицу не прилипает снег, мороз не берет его сухое мясо и вода стекает с его кожи круглыми каплями. Оно в морщинах от постоянного прищура, а волосы Гены совершенно седые, несмотря на молодой еще возраст. Они надеты на его голову обильной копной и состоят из крупных и крепких прядей. Седина их рыхло-платиновая, будто перо с брюха северной птицы, будто грубая рыбацкая соль. Ходит он в остяцкую перевалочку, делает все хваткими и спокойными движениями.

Время от времени откуда-то издали, из-за остроконечного ельника, чернеющего за озером, раздаются звуки поселковой жизни — далекий лай собак, удары колуна, сухой стук отлетающих поленьев, протяжные обрывки разговора. Деревня стоит на Енисее, но мы Енисея не видим, хотя всем существом чувствуем близость непомерного его тела, и отзвуки бескрайнего дыхания сопровождают нас до самого конца истории.

Шумит тайга. Гена не спеша бредет по ней на лыжах. Тайга вращается перед нами на оси озера. Тайга движется, и Гена идет, будто помогая ее вращению, толкая снежную поверхность, пока не оказывается среди высокого и стройного осинника. Колонны осин с оливковыми стволами необыкновенно тугие и ровные. Дымка рассеялась, солнце бьет ярко и ясно, гуашево-синие тени резки и густы, и снег от них в полоску. Гена останавливается под каждой осиной, ищет прямую, без бугров и грибов, смотрит, поглаживает, обходит с разных сторон, голова его задрана к небу. Гена находит самую ровную, примеривается куда и как она упадет, и валит ее топором. Она с грохотом рушится, и некоторое время великолепно ходит ходуном худосочная кедрина, задетая падающим стволом.

Гена отрубает кряж и заделывает ему носы, стесывает скулы, будто гигантскому чижику, и хотя уже проглядывает в этих стремительных скосах некая мореходная стать, еще слишком трудно поверить, что скоро осиновая колода превратится в тонкостенную долбленую лодку, или как говорят на Енисее — в ветку.

Все длиннее дни и жарче солнце. На оттаявшем бугре Гена долбит ветку. У него три тесла, и все они сделаны из топоров, края лезвий загнуты, напоминая рыбьи хвосты. Ошкуренная ветка сливочно белого цвета. Она туго набита древесиной, и Гена вычерпывает ее через длинное и неширокое, кулака в два, отверстие. Бока лодки круглые.

Все непонятней и несусветней операции, которые Гена проводит с веткой. Шумно кроша кусок угля, он опоясывает ее черными кольцами, по ним сверлит допотопным лучковым сверлом, покрывая рядами дырочек, словно подводную лодку заклепками. Зачем-то забивает туда кедровые пробочки. Оказывается, это пятники, длина пятника и есть будущая толщина борта. Пятники он окунает в брусничный сок. Этот яркий сок и просигналит теслу, что пора остановиться, чтобы не прорубить тонкий борт. Гена будто свои собственные пальцы вставляет в тело ветки, и когда по ним изнутри чиркнет бритва тесла, покажется, они окрасятся кровью.

Гена дочерпывает теслом лишнюю древесину. На огромной горе желтых щепок лежит ветка — странная трубка с боковой прорезью в форме длинной восьмерки. Борта совсем тонкие и ходят ходуном, как кисель. Теперь надо развернуть, распять это вспоротое веретено, и главная забота не порвать его в носах.

Гена готовит длинный, по длине лодки, костер и поджигает его от куска бересты, которая скручивается, как живая. Живое здесь все — живая осина, живые топоры, живая ветка, живой человек. Береста начинает, потрескивая и чадя дегтярным дымком, разгораться.

Гена устанавливает лодку над костром и греет, поджаривает ее, покручивает, как на рожне, потрагивает ладонью, и когда нагретое дерево расслабляется, отходит в тепле, будто усталый человек, начинает вставлять в нее распорки, постепенно увеличивая их длину. С каждой из них ветка чуть раздается, и с гулким стуком выпадают распорки-соседки. Носы, чтобы их не порвать, скреплены сквозь дырочки проволокой-стяжкой. Стяжка натягивается до гуда и Гена пробует ее пальцем, как струну, и время от времени ослабляет. Музыка этой струнной натяжки сопровождает всю сцену разведения ветки, вместе с щелканьем пламени и скрипом вставляемых распорок и тех распорок, что падают, освободившись. Все звуки необыкновенно емкие и выпуклые. Ветка с боков в смуглых штрихах подпалин.

С каждой минутой выше напряжение происходящего, драгоценней ноша вложенного труда и недопустимей ошибка. Веками Генины предки занимались в эту пору такими лодками, и переплеталось в тягучем и гибком деле и память, и ожидание весны, и тужайшая связь с землей и тайгой, с огнем и водой. Все на глаз, по опыту, по наитию, и вот шатучая струна осины, которую еще недавно размашисто качал ветер, и острый снежок из свинцовой тучи, и жгучее солнце, и плавное впадание одного потока работы в другой — все сплетаются в одну текучую и прозрачная жилу. И длинна до бесконечности трудовая неделя, к концу которой из тяжеленной колонны вылупляется гудкая, тонкостеннейшая и стремительная скорлупка — и разве не великое это событие, и не велик человек, ничего не изобретающий, а только убирающий лишнее, освобождающий и спасающий свое творение для будущей жизни!

Как ждут иссушенные зимой люди весны только северянин понять может. Как ждут уток, чтобы причаститься их залитой нежным жиром плоти! А серебристых и свеже пахнущих огурцом сигов, а первых стрелок черемши, что выпрастываются на бугре в ельнике, когда нет больше счастья, чем обмакнуть их в соль и насытить измученную плоть жгучим соком жизни, осветить душу великим разговением! И когда кристаллический гнет зимы сменится зеркальным раздольем половодья, нет больше счастья, чем по залитой тайге забраться на ветке в самую глушь, и там выбросившись на обсохший бугор, лежать на талой земле и вдыхать ее материнский запах.

Геннадий выходит на белесый лед озера. В руках у него ведро с чем-то темным и лопата. Это сизо-черное и сыпучее — зола. Ее разбрасывают на озере, что побыстрее вытаяло оконце воды и приманило первых уток. Гена кидает ее лопатой, и она сизым облаком взмывает в небо, и часть ее опадает на лед, а часть прозрачной взвесью разлетается по округе, и кажется будто все, накопленное в покосившейся печи, в затхлой избе за долгую зиму, растворяется в весеннем небе.

Из куска ольхового ствола Гена делает утиные чучела. Они состоят из верхней и нижней половинок и головки. Половинки внутри пустые, и Гена выбирает их стамеской и клеит рыбьим клеем, а головку крепит на деревянный шкантик. Каждое чучело он аккуратно раскрашивает в цвет весеннего пера самца шилохвости, свиязя, гоголя.

Гена сидит на бревнышке. Перед ним баночки с краской и свежие желтые чучела, и он словно пишет великую картину, поглядывая то в свою память, то сверяясь с озером, тайгой и небом.

Какое непостижимое разнообразие в этой весенней расцветке уток, какое совершенство в жемчужных и сизых разводах, белоснежных линиях, в лиловой и изумрудной игре зеркалец! Не хватает красок, остается только охра и последняя утка получается совсем рыжая — таких здесь нет.

На льду озера на месте золы блестит зеркало воды. Гена привязывает каждой утке грузик и всех садит на одну веревочку-связку и выпускает в озерко. Неподалеку он складывает ледяной скрад и садится караулить уток.

Медленно меркнет вечерний свет, но на пылающем севере он будет гореть всю короткую ночь. Цвета потрясающие емкие, контрастные, островерхий лес — черный, лед — синий, а небо — огненно-рыжее, и его потусторонний отсвет в холодеющем озерке еще рыжее и нежнее.

Издали начинает доноситься тревожнейший пересвист, сопровождаемый конным потрескиванием, сухой трелькой, свадебной игрой рулевых перьев шилохвости или по-енисейски острохвоста. Нарастает свист рассекаемого воздуха и черные тени стремительно проносятся над головами, словно куски резаного железа или небывалые бумеранги. И так счастливо и тало на душе и у нас, и у Гены, что кажется, не космическим расчетом природы, а жгучим ожиданием, немыслимым старанием человека создана почти рукотворная эта весна.

Озеро соединено с Енисеем и связано с ним так же накрепко, как и вся остальная жизнь. Острие Енисейского ледохода уже на подходе, поэтому в озере стремительно прибывает вода, и Гена несколько раз подтаскивает ветку. Наконец остается незатопленным один только бугорок с костерком и навесом. Лед, уже распарившийся и потрескавшийся начинает медленно тащить вверх по озеру. И вот раздается страшный и раскатистый грохот, сопровождаемый утиной перекличкой и свистом крыльев — это трогается Енисей за черным забором ельника, толкает лед на берега, с хрустом мнет на каменные корги, и в одном месте вырастает из-за леса огромной ледяной сопкой. Лед, который только что тащило вверх по озеру, начинает нести вниз. Гена смотрит на него, как завороженный.

Налетает шквал и гремит весенний гром, катится-надвигается сизая туча и льет короткий дождь, взбивая воду тысячами серебряных свечек. Дождь стихает и наползает туман, сквозь который пробивается нежный, цвета топленого молока, солнечный свет. Туман поглощает озеро.

Постепенно он рассеивается, собираясь в волнистые пласты, сквозь которые все яснее различается острый частокол чернолесья и идеальная гладь озера с редкими лебедями льдин. Гена стаскивает ветку, и вот она несется по воде, как утица, и вот уже привязана к кусту сеть, вот на большой льдине белеет ледяной скрад и рядом кивают головками чучела уток. Лента тумана еще не исчезла и опоясывает Гену, сидящего в ветке. Под ним его перевернутый двойник, располовиненный молочной прядкой. На фоне чернолесья с колокольно-звонким кликом медленно пролетает пара лебедей.

В это время раздается совсем новый звук — дрожь металла, тяжелая одышка машины, грохот винтов. Это шум идущего по Енисею парохода. На подходе к невидимой деревне он дает долгий и мощный гудок. Гремит якорная цепь, лают собаки, ревет лодочный мотор.

Волна парохода сквозь залитую водой тайгу доходит до озера и качает ветку с Геной, сеть с круглыми, как монеты, берестяными поплавками, чучела уток. Полоса тумана ширится.

2

Туман вскоре расходится, и мы видим огромный и неотвратимый, как колун, нос парохода, что спустив трап, стоит у каменистого берега. На высоком угоре виднеются серые избы, а все остальное место занимает бескрайний Енисейский простор. Правый берег высокий и крутой, левый низкий, зубчатый и тонкий, как нитка. Меж двумя мысами морская гладь сливается с небом, открывая огромную, захватывающую дух дорогу.

Подгребает на ветке Гена, вылезает на берег, вытаскивает мешок с рыбой. По трапу спускается одетый в городское человек:

— Здравствуйте! Вас как зовут?

— Меня?

— Да, да. Вас.

— Ну, Гена. Геннадий… — гнусавой остяцкой скороговоркой отвечает Гена.

— Гена, эта новая лодка у тебя?

— Но, новая, нынче делал.

— Можешь мне продать ее? Я заплачу.

— А я как без ветки?

— А ты себе новую сделаешь!

— Щас чо ли делать? Ну на хрен…

— Гена, ты вот такую лодку мне можешь сделать?

— Ну а ты чо раньше-то не подошел?

— Тебе зачем раньше? Я тебе сейчас калым предлагаю, цену любую говори, деньги есть — делаешь лодку и сразу расчет. Ну сколько она стоит? Тысячу, две?

— Девятьсот рублей.

— Ну я вот тебе три сходу даю! Сделаешь? Я из салона художественного, к нам профессор из Норвегии приезжал, такую лодку хочет, богатый, сколько скажешь, столько и отвалит. Ну?

— Да сейчас никто не делат, раньше-то чо не подошел? — мямлит Гена, ему неудобно, что тот не понимает.

— Да слушай, вот прямо сейчас с тобой вместе останусь, в тайгу зайдем и сделаем.

— Сядь, парень… Щас комар заест… Щас, парень никто не делат, щас, парень, рыбачить надо. Да дрова ловить. Бери вон, сигов у меня, а ветку на следующий год токо. Профессору…

По трапу сбегает, пряча под фуфайкой бутылку, остяк с пылающими глазами. У него крючковатый нос и прямые как у индейца волосы.

— Здорово, Страдиварий! — говорит Гена.

— Дорово, Гени! — мямлит Страдиварий и убегает.

— Почему Страдиварий? — спрашивает приезжий.

— Нарточки делат… — бросает Гена и поднимается с рыбой на пароход. Возвращается он с пустым мешком под мышкой, пересчитывая деньги, и, воровито озираясь, прячет их в сапог под пятку. С парохода на галечный берег вылетает пустая пластиковая бутылка. Гена подбирет ее, моет, полощет в Енисее. Кричит чайка. Гена набирает в бутыль прозрачной енисейской воды и сует в мешок. Сверток он кладет в ветку, садится сам и отплывает от берега, мимо которого на отдалении несет огромный выворотень с парой трясогузок. Проезжий человек смотрит Гене вслед, потом поворачивается к нам лицом и делает жест полнейшего недоумения-восхищения: пожатие плеч, разведенные руки, качнувшаяся голова.

Гена подъезжает к бревну и начинает заколачивать в него скобу. Бьет топориком, звук доходит через долгую ватную паузу, и кажется в эту паузу помещается весь безмерный простор, вздох огромного пространства и целая человеческая жизнь. Туман закрывает и лодку, и Енисей, и пароход. Еще некоторое время слышны удары топора по скобе, отстраненный и задумчивый крик чайки и шелест Енисейского прибоя.

Туман рассеивается и перед нами картина, идущая в особенный растык с тем, что мы видели перед этим. Насколько спокойна и прекрасна была Енисейская даль, так же безжалостно-убог голый срез брусового дома, все нутро которого, даже худосочная кошка, как серой паутиной покрыто не то копотью, не то грязью, не то напылью убитой жизни. Железные кровати с тряпками, табуретка, банка с окурками, под потолком голая лампочка с красно пылающим волоском. Особенно кощунственным посреди этого убожества выглядит телевизор, стоящей на отдельном ящике, как на постаменте. В нем часы, их стрелки показывают ноль часов, несмотря на позднюю пору из окон льется недвижный и синий свет белой ночи.

Серость жилища сгущается до полной и кромешной темноты. Она снова озаряется, и мы видим компанию из остяков, сидящих за бутылкой спирта. Галдя, они разливают в железные кружки и пьют, морщась, берясь дрожью и почти не закусывая. Бутылка кончается, Гена отсылает за спиртом Страдивария, дав ему денег из заначки. Страдиварий прибегает с литровой банкой, полной тугого зеленоватого чистогана. Компания разом оживает:

— Геня, воду давай!

Гена тянется к ведру, но оно пустое, он выходит в другую комнату, долго шарится, гремит ведрами:

— Мама, вода есть у нас?

— Нету, сына, нету-ка воды, — отвечает старческий остяцкий голос. Гена заходит за ведром и вдруг натыкается на сверток — это бутылка с Енисейской водой, укутанная в мешок. Она так и лежит рядом с его табуреткой.

Как только появляется бутылка с водой, гвалт затихает, сереет как подкладка, и сверху него ложится, наплывает и нарастает шорох Енисея, крик чайки, удары топорика по скобе — все протяжное, бескрайнее, задумчивое.

Воду выливают в огромную бутылку, которой та лишь по пояс, но и в другой посуде, Енисей продолжает отражаться, расходиться по комнате. Гена льет в него спирт.

Звуки будто перекисью водорода с шипом глушатся, травятся, горят. Спирт съедает, пожирает чистую и студеную Енисейскую воду. Вода вздрагивает, берется глицериновой судорогой, зернистой густотой, а потом мутнеет, как сыворотка. На бутылке написано «уль», по-остяцки водка. Это единственное слово, оставшееся от языка. Гена завивает потеплевший уль змейкой и разливает в кружки.

Начинается тупая, бессмысленная пьянка, кто-то заходит, уходит, пьют остяки, русские — водка не выбирает. Все орут, дерутся, мирятся, плачут.

3

Комната сдвигается влево, будто ячейка карусели, и мы видим брусовую перегородку с дверью, которая тоже съезжает и открывает такую же комнату, только с печью и кухонным столом. Печь с трещинами и опаленным, черным зевом вокруг чугунной дверцы.

Посередке на табуретке, прямая как палка, сидит Тетка Дарья — мать Гены. Лицо старухи необыкновенно древнее и морщинистое. Оно все в складку, в насечку, будто когда-то натянули на него невод, и кожу так стянуло ячеей, что она выдавилась, провисла мешочками, но не дряблыми, а смуглыми, копчеными… Лицо ее рельефно освещено синим ночным светом.

Бабка слышит все, что происходит за стеной. Там гвалт, крики, кто-то падает, слышен Генкин голос. Генка появляется, пошатываясь:

— Мама, курево где?

Лицо у него неподвижное, выцветшее, деревянное. Мать дает пачку папирос, он прикуривает не с первой спички, не попадая в папиросу огнем, и уходит в синем облаке. Облако закрывает все.

Когда дым оседает, перед нами песчаный берег реки и берестяной чум. На бревнышке молодая Дарья кормит с ложки ухой маленького Генку. Он капризничает, кривляется, делано хныкает, вертит головой.

— Ну ладно, ладно! От ить уросливый какой!

Кричит чайка. Дарья все пытается вложить Гене в перепачканный рот ложку с ухой и наконец это ей с трудом удается. Гена открывает рот и принимает ложку, и Дарьин рот делает такое же автоматически-материнское повторяющее движение. Это движение настолько огромно, что судорога охватывает пространство, налетевшим ветром кладет-заворачивает синий дым из трубы чума, и он полностью застилает все вокруг, а когда рассеивается — перед нами снова серая Дарьина комната.

Тетка Дарья вдруг медленно встает с табуретки. Раздается нежная и пронзительная мелодия, солирует гармошка ли, дудка, скрипка… Тетка Дарья будто в полусне забирается на табуретку и достает с полки тряпичный сверток. Под тряпкой что-то завернуто в кусок росомашьей шкуры. Шкурка перетянута ремешком. Бабка Дарья развязывает ремешок и разворачивает шкурку.

В шкурке куклы или алэли — хранители семьи и домашнего очага. Это целая группка, штук шесть. Они крепко перетянуты ремешком и стоят грозной семейкой, большие сзади, маленькие спереди. Тельца их спеленуты ситцем. Темные деревянные лица большие и круглые. По краю они словно в чепчиках из потемневшего странного бисера — крупных бус-фасолин, тускло-желтых, синих, белых. Бабка Дарья развязывает ремешок и раскладывает куклы рядком на табуретке. Потом уходит в угол и что-то ищет в ящике. Крики за перегородкой продолжаются. Кто-то падает.

Возвращается Дарья с куском чистого ситца. Она рвет материю на новые кусочки и аккуратно, что-то приговаривая, перепеленывает куклы.

Крики становятся все бессмысленней и тягучей. Все, будто увязая в клею, выползают, выметываются на улицу через бабушкину комнату-кухню. Хлопает дверь. Дарья ложится спать. Рухается и Гена, но вскоре просыпается и встает. Он уже не может ни не спать, ни пить, ни есть. Вытирая пот и качая головой, он садится, еле живой, и держась за сердце. Бабка Дарья поднимается на своей железной койке и простоволосая, в ужасающей ночной рубашке ковыляет к сыну. Сын, качаясь, сидит на табуретке:

— Чо ж худо-то так?

— Пить, дак…

— Мама, покорми меня, — выдавливает Генка.

Тетка Дарья улыбается жалеющей, горчайшей и одновременно сладостной полуулыбкой, будто говоря: да, вот мы и вернулись, откуда пришли, и вспоминается матери маленький, пахнущий молочком, Геник и еще другие чужие ребятишки, давно превратившиеся в бородатых, провонявших водкой и куревом мужиков… Мать наливает ему подогретой на плитке ухи, торопливо и радостно говоря: «Садись, садись… горяченького». Он садится на табуретку к столу, где в толстой тарелке дымится уха, берет ложку и черпает. Только что желудок сводило от голода, а теперь страшно подумать, как в сжавшееся, сухое нутро запустить что-то горячее, жидкое, кускастое. Он держит ложку, выливает уху в тарелку, кладет ложку на стол и, покачав головой, тяжело вытирает пот. «Ну, давай, надо поись», — говорит, не спуская с него глаз, тетка Дарья. «Мама, у нас выпить есть че-нибудь?» Она вздыхает, ползет куда-то в угол, тащит бутылку — под шумок отлила все-таки заначку — и стопку. Он долго, отворотясь, проливая, держит стопку, потом не глядя, давясь, всасывает ее, и схватившись за горло, закашливается водочной пылью и, медленно открыв глаза, облегченно вздыхает. А после осторожно почерпывает ложку ухи и отправил ее в кислый от уля рот, и материн старческий рот крупно и судорожно повторяет это движение.

Перекурив, он собирается на озеро смотреть сети. Мать говорит:

— Осторожно мотри на ветке-то, такая верткая. Не ездил бы… Выспался…

— Не мать, рыба пропадет. Да и сна все равно нет. Хоть провеюсь…

Дождавшись, когда мать отвернется, он хватает бутылку и прячет за пазухой. Потом подпоясывается ремнем с ножом в ножнах и уходит. Дарья ложится на койку и засыпает. Настает абсолютная тишина.

И тут оживают куклы и становятся по-настоящему огромными. Их лица глядят еще суровей. Странно сочетается эта суровость с младенческими чепчиками. Носы прямые, глаза круглые и пристальные, а у самой главной из двух жестяных квадратиков, и каждый пробит по центру гвоздиком. Так прибивают сухую штукатурку или шифер. Грохот бубна перерастает в мощную и грозную музыку, которая будто завивает происходящее в один вихрь. Все обрывается кромешной тьмой и тишиной.

Ночь. Тьма. Тишина. Звук стаскиваемой ветки. Бормотание Генки. Весло лежит внутри лодки, Гена неверными руками его добывает и оно гулко стукается о борт. Наконец мы слышим, как он гребет, нежно журчит вода, разрезаемая бритвенным острием носа. Давясь, Гена делает глоток из бутылки. Снова осторожно и спокойно журчит вода, сходится за острой кормой. Наконец Гена добирается до озера и начинает смотреть сеть, в которой частым трепетом заходится рыбина. Он кидает ее в лодку и бормочет что-то вроде: «Чо ж хреново-то так?» И вдруг раздается всплеск, стон и пронзительный, множимый эхом, крик чайки. Бабка Дарья, резко освещенная безжалостным лобовым светом, вскакивает на кровати с криком: «Сына мой утонул!»

Бабка садится на табуретку напротив нас, в руке у нее росомашья шкурка с куклами, она смотрит на их ноги, подошвы, трогает, чиркает их пальцем:

— Но, ходили опеть ноччю. Бродили… — Потом обращается к нам: — Росомага шкура. (Показывает). Я Тетка Дарья. Это Куклы. Они дом хранят. Имя не знай сколь лет, двести, может триста. От бабушки мне перешли. У них сила, пока последний, кто из родовы, живой остается. Так что полечу завтра в Суломай, поселок такой, Суломай, у меня дочь там. Надя. А здесь никого нет.

Тетка Дарья поправляет тряпки на куклах:

— А Генка залился. Все залились. Когда в чумах жили, не так пили, а в поселок переехали — и посыпалось все… Полечу Суломай, вертолет завтра… Ну, все. До свиданья.

Темнота. Затихающий грохот вертолета.

* * *

Раннее утро, космически-темное небо с несколькими плоскими сизыми тучами и одинокой яркой звездочкой. На востоке небо уже разгорается. Еле угадываются очертания Генкиного озера. Раздается далекий гудок парохода. Слышен шелест рассекаемой воды, тяжелая работа машины. Это последний рейс. Пароход уходит обратно, и в полутьме за остроконечным забором ельника чуть видно его белое тело. Шорох волны слышен отчетливо и осязаемо, будто где-то совсем близко, на подступах к сердцу прозрачная Енисейская волна окатывает галечный берег. Звучит та же тема, что и в сцене, когда Тетка Дарья первый раз достает Куклы. Спокойный и отстраненный голос поет:

Все слабей под берегом шуршанъе,

Все слабей волна от парохода,

И полоска позднего восхода

Все прозрачней шире и ясней.

А с кормы все реже и спокойней

Машет лето тонкою рукою

И висит над медленной рекою

Треугольник гаковых огней.

Нам не плыть на этом пароходе,

Тает ночь и осень на подходе,

Он уйдет, мелькнув на повороте

Ожерельем гаснущих лампад.

Он всегда идет без опозданья,

Он нам дарит холод расставанья

И свободу будничного права

Просто так смотреть на снегопад.

Рассвет все синее, уже ясно видны очертания озера и фигуры Гениных уток на зеркальной воде, уже спавшей, по сравнению с далекой весной, и поросшей у берегов травой и кувшинками. Вообще, все вокруг другое, не такое, как в начале рассказа, не столько даже печальное, сколько трезвое что ли, собранное. Небо тоже совсем нового, итогового какого-то цвета, и все яснее в нем не то серебро вечности, не то верховая даль дороги, не то что-то и тревожное, и освобождающее одновременно.

В высоком и просторном небе раздаются перекличка утиных стай и далекий свист крыльев. И вдруг сидящие на озере Генины утки начинают поднимать головки, крутить ими и расправлять-пробовать слежавшиеся крылья. Утки оживают-переливаются своими волшебными цветами, и вдруг распускаются легко и вольно крыльями, взлетают и, оставляя на воде рассыпающиеся дорожки, отделяются от своих отражений и тянут в небо.

Все возвращается на свои места — небо подбирает уток, и они становятся его частью, их крылья оказываются огромными, как облака. Они окрашиваются, напитываются нежной и прохладной синевой, и уже не различить, где перо, а где облако, где земля, и где звезды, где огонь, и где вода, где дерево, а где зола… И человеческая душа, вложенная в грубые куски ольхи обретает вечную жизнь и прощение неба.

В знак этого прощения с серебристо-сизого предзимнего неба медленно и незаметно начинает сеяться сухой осенний снежок. Он становиться все гуще и гуще, и вся сцена уже полностью тонет в белом занавесе.

Content

Михаил Тарковский
КУКЛЫ ТЕТКИ ДАРЬИ
Рассказ-спектакль для театра кукол

1

2

3