Алла Полянская

Прогулки по чужим ночам.

Если неприятность может произойти, она обязательно случится.

Закон Мерфи

1

У каждого человека есть нечто, что он ненавидит с особой страстью. Кто-то терпеть не может перловку, у кого-то от одной мысли о соседской шавке сводит челюсти, а кто-то мысленно изобретает страшные пытки для свекрови – и все это ведет к самосовершенствованию. Нечто подобное испытывает каждый человек. Нет идеальных людей, кроме святых, да и те повывелись. Хотя это и хорошо, похоже, им больше нет места на земле, а у любого чувства должен быть свой ареал, даже у ненависти.

Я, например, ненавижу зиму. Каждой клеточкой своего тела я одинаково ненавижу пижонский блеск снега под ярким холодным небом и благостный рождественский снегопад, превращающий город в сладенькую праздничную открытку, на которой остается только написать дежурные пожелания счастья-здоровья-денег – и выбросить. Я ненавижу зиму, у меня есть причины ее ненавидеть. А потому уже где-то в сентябре в мою душу вползает раздражение – лето прошло, до весны далеко, а зима уже вот, на носу. И ничего нельзя изменить.

Может, если бы у меня были деньги, я кочевала бы по свету вслед за летом или весной, а то и вовсе поселилась бы там, где нет такой дряни, как зима или осень. Собственно, осень – это еще куда ни шло, счастья не прибавляет, но мы с ней поддерживаем вооруженный нейтралитет. А иногда, например сегодня, вообще находимся в состоянии временного перемирия. Потому что когда в октябре начинают жечь листья, а на улице тихо и синий вечер уже поглядывает серебряным лунным ликом, бледным и заспанным, когда солнце еще здесь – я люблю бродить вечером в тумане и запахе дыма. Говорят, дым от горящих листьев ужасно вреден, но я люблю этот запах в сыром октябрьском воздухе. Тогда я иду куда глаза глядят, и мне почти хорошо. Жизнь сама по себе вредна, так что лишний глоток дыма ничего не изменит, думаю я.

Мимо меня с хищным шелестом пролетают машины, но мне до них нет никакого дела. Мне и вовсе ни до кого и ни до чего нет дела. Ведь моими проблемами никто не интересуется! Ну вот, 0:0, ничья. Наверное, это в какой-то степени неплохо – вот так идти вдоль дороги, раз уж я оказалась в этом районе. Теперь я иду домой пешком и слушаю город, и машины мне не мешают, они тоже часть города, пусть утюжат асфальт, я не против.

Он подкатился к моим ногам, как заблудившийся мяч. Я даже не заметила, откуда он взялся – сначала даже показалось, что он рухнул прямо с неба, но эта теория скончалась в тот момент, когда я заметила, что он связан, его рот кто-то тщательно заклеил скотчем, а лица и вовсе нет – кровь и сплошной синяк. Я понимаю, что в небесной канцелярии ни с кем не церемонятся, но не до такой же степени! По крайней мере, я так думаю, хотя вполне возможно, что ошибаюсь.

В данном случае этот тип, скорее всего, выпал из машины. Интересно, как ему это удалось?

Я присела рядом с ним на корточки. Я совершенно не собираюсь ему помогать, мне такая глупость и в голову не пришла. Да, у него явно есть проблемы, но каждый сам кузнец своего несчастья. Мои проблемы никто не бросается решать, почему же меня должны волновать чужие? Нелогично. Я остановилась возле него, потому что он мешает мне пройти, а любопытство заставило меня присесть рядом с ним и присмотреться.

Его одежда точно не с рынка, уж кое-что и я понимаю в этом. Дорогие шмотки непоправимо испорчены, к тому же он босой и на нем в прямом смысле слова лица нет. Только полоска скотча на сине-лиловом опухшем фоне – не слишком в тон, но это мелочи. Ладно, пора двигаться дальше, уже темнеет.

Я поднимаюсь и переступаю через парня. Здесь очень узкий тротуар. Улица застроена какими-то складами и старыми одноэтажными домами-бараками, половина из которых смотрит на меня пустыми глазницами окон без рам, остальные тоже недалеко от них ушли – квартал скоро снесут, наверное. Здесь пусто, но, думаю, кто-нибудь парня найдет – если ему повезет. Может быть, полиция, или какой-нибудь сознательный пенсионер, или просто добрый самаритянин… Но я не отношусь ни к одной из вышеперечисленных категорий и знаю, что именно произойдет вероятнее всего: пропажу быстро обнаружат и станут искать. И мне надо бежать от этого места как можно дальше.

Тихий стон не заставил меня оглянуться. Извини, парень, но я не хочу вляпаться в дерьмо, а, судя по твоему виду, ты в нем увяз по самую макушку. Мне хватает собственных проблем. Ну почему у меня нет кучи денег, я бы тогда просто уехала из этой дурацкой страны, где все изменения только к худшему, где граждане валяются на тротуарах связанные и избитые, а полиция и чинуши жиреют на взятках и грабежах? Конечно, я могу развязать его и потом уйти, а он пускай сам решает свои проблемы, ага. Отлично, это идея, и остатки моей совести не будут скулить по ночам по поводу того, что я бросила человека на произвол судьбы. Да, это компромисс. Я развяжу его.

– Ладно, не стони, я возвращаюсь, черт бы тебя побрал! – Я снова подхожу к нему. – И что, другого места, чтоб упасть, не нашлось? Мог бы вывалиться немного дальше, там полицейский участок, чтоб ты знал. Не мычи, все равно я не понимаю… да, крепко тебя скрутили. Не дергайся, сейчас я маникюрные ножницы найду, по-моему, где-то они были у меня… ага, вот.

Я пытаюсь сделать все быстро, но ножницы маникюрные, а не портновские, да еще и китайские, так что дело движется медленно, но все же это лучше, чем вовсе без ничего. Ну вот, освободила ноги, теперь и руки.

– Полоску с лица отдирай сам.

Но он не может. Естественно, кто бы сомневался! У него восстанавливается кровообращение в конечностях, ему больно. Думаю, даже очень больно. Сквозь распухшие веки на меня умоляюще смотрят глаза – уже темно, он вряд ли сможет меня потом опознать, если что… Ладно, скотч я тоже сниму, пусть позовет на помощь. Один резкий рывок – и порядок.

– … твою мать!

– Так ты еще и материшься?! Ну, ладно, счастливо оставаться. Вот, возьми телефонную карточку, позвонишь куда тебе нужно, там еще времени минут десять осталось. Адрес – вон, смотри, на доме табличка, телефонный автомат рядом. Надеюсь, он работает. Позвонишь, за тобой приедут и окончательно спасут. А мне пора.

Я готова пнуть себя, потому быстренько поднимаюсь. Я подумала об этом, но как-то вскользь, а зря. Ведь те, кто потерял этого парня, уже обнаружили пропажу и теперь едут назад в поисках утерянного груза. Думаю, скоро они будут здесь, и тогда моя жизнь окончится сегодня, эти люди не оставят свидетеля, я бы точно не оставила.

– Пожалуйста, подождите! Я прошу вас… я совсем не могу подняться… – бормочет парень.

Черт бы тебя побрал! Нет, ни за что не вернусь, отлежится немного, оклемается… Сама не верю в это, но я ничего ему не должна.

– Еще минутку, прошу вас…

Я должна идти, бежать отсюда, иначе вляпаюсь в неприятную историю, и уж мне-то точно ни один человек не поможет.

– Что еще?

– Мне нужно где-нибудь побыть до утра, хоть несколько часов, – лепечет парень.

– Прости, но я не могу тебе помочь. Если хочешь, могу вызвать «Скорую» или полицию.

– Нет, я не… а вы? Вы где-то живете… мне только до утра, а потом я уйду…

– Нет.

– Я заплачу вам.

– Забудь об этом. Деньги для меня не дороже жизни.

– Но я даже пошевелиться не могу, а на улице холодно.

– Кровообращение скоро восстановится, до смерти ты не замерзнешь, шестнадцать градусов на улице, осень в этом году теплая. Ну, простынешь маленько, это не смертельно. Позвони домой, пускай за тобой кто-нибудь приедет. Не надо впутывать меня в свои проблемы, я и так сделала для тебя больше, чем должна, ты заметил?

– Да, и я вам благодарен, но…

– Все, пока.

Я не успеваю пройти и пары шагов, как темноту прорезает свет фар. Машина далеко, но почему-то я понимаю, что это именно та машина. Понимает это и парень на тротуаре. Убежать я не успею, спрятаться негде, сплошной ряд стен и дорога.

Я хватаю парня и тащу его к телефону. Куда подевались уютно обоссанные телефонные будки? Теперь стоят синие пластиковые навесы, и все. Ну, что же, попробую воспользоваться тем, что есть. Я расстегиваю плащ – он длинный, почти до щиколоток.

– Обхвати меня за талию и прижмись, может, под плащом не заметят, – говорю найденному.

Я вставляю телефонную карточку и беру трубку. Машина совсем рядом, а мой подопечный сжал меня так, что дышать трудно.

– Радиотакси слушает.

Фары машины хищно и бесстыдно освещают меня. Что ж, умирают один раз. От судьбы не уйдешь.

– Пожалуйста, пришлите такси на угол Стефанова и Гончарова.

– Куда вам ехать?

Машина едет медленно, слишком медленно. Вот сейчас они остановятся, выйдут, и тогда мне конец. Все-таки добрые дела – не мой профиль.

– К Дому одежды.

– Ждите, машина сейчас будет.

Свет фар отдаляется. Неужели выгорело?

– Эй, не сжимай меня так, мне больно.

– Думаешь, они вернутся?

– Не скоро.

Белая машина с красными буквами «Аргос-такси» вынырнула из тумана.

– Сделай вид, что ты пьян.

Ему для этого не нужны дополнительные усилия. Он молчит, и я тащу его в салон.

– Девушка, а ваш муж не будет блевать?

– Нет. Уже выблевал все, что мог.

Таксист с пониманием кивает и двигается вперед. За окном мелькает ночь – фонари, витрины, реклама, чьи-то освещенные окна, за которыми чужая жизнь.

– Вот, Дом одежды.

– Пожалуйста, немного дальше, в сторону кегельбана.

– Как скажете.

Я расплачиваюсь с таксистом и тащу парня из машины. Тяжелый, черт! Он помогает мне как может, а потому мы все-таки продвигаемся вперед, к темному переулку, где притаились одноэтажные дореволюционные домики. В одном из них есть комната, в которой я живу. Правда, теперь это две комнаты, три дня как две. А третья… Собственно, если выйдет так, как я задумала, то скоро я перееду в более приличное место. Годика так через два.

Об этом сейчас не стоит думать, ибо единственное, что в этот момент имеет значение, – как-то дотащить своего найденыша домой, не нарвавшись на соседей.

– Где мы?

– Скоро будем на месте, молчи.

– Я вам так благодарен, вы…

– Я сказала тебе – молчи! Соседи услышат! Тут как в деревне, полно старых любопытных сук, везде сующих свой нос.

Я достаю ключи и открываю общую дверь. Запах пыли и лука не улучшает мне настроение. Терпеть не могу общий коридор, но ничего не поделаешь, коммуналка есть коммуналка, а потому я быстренько открываю дверь в свою квартиру и впихиваю парня в темноту, полную храпа и вони. Значит, Сашка уже дома и дрыхнет пьяный. Это хорошо.

– Кто здесь?

– Сашка, мой сосед. Хронический алкаш, но он уже нализался до свинячьего визга и спит. Давай сюда.

Я открываю железную дверь в свою комнату и укладываю отяжелевшее тело на пол. Пусть полежит, в доме тепло. Я включаю свет, закрываю жалюзи, для верности задергиваю шторы и обессиленно падаю в кресло. Ноги и руки дрожат, хочется пить, а на полу лежит незнакомый грязный мужик без лица и смотрит на меня сквозь щелочки распухших век, как собака на хозяина. Ну ладно, отдохну потом.

Я снимаю плащ и туфли, наклоняюсь к гостю. Здорово ему досталось – гематомы, ожоги, кровь…

– Потерпи немного, я вызову доктора.

– Не надо, это…

– Молчи, не то получишь еще. Недоставало только, чтоб ты тут доской накрылся. Что я буду делать с трупом? Собак я не держу…

– А при чем тут собаки?

– Если бы держала собак, проблема утилизации трупа не стояла бы столь остро. Я просто сэкономила бы на собачьих кормах.

– Я не…

– Молчи, – я набираю номер. – Вадик, ты дома? Немедленно езжай ко мне. Захвати йод и бинты.

Я кладу трубку и наклоняюсь к раненому. Надо его как-то раздеть, но можно ли его кантовать? Хотя я тянула его, он даже шел, но это мог быть просто шок… Ладно.

– Что вы делаете?!

– Собираюсь тебя изнасиловать.

Я снимаю с него пиджак и расстегиваю брюки, он пытается как-то пресечь мои действия, но силы неравные – по крайней мере в данный момент.

– Боже, какое целомудрие! Не бойся, больно не будет. Расслабься, – ухмыляюсь я.

– Вы издеваетесь?

– Именно. Издеваюсь. Потому что это ты лежишь на моем полу, а не я на твоем. Закон джунглей – право на территорию, слыхал о таком?

Он молчит, и я стягиваю с него брюки. От рубашки остались одни лохмотья, а потому я с чистой совестью просто срезаю ее, отрывая прикипевшие к ранам куски ткани. Начинает течь кровь. Кто-то очень постарался, потом его одели и запихнули в машину.

– Тебя надо вымыть. Помоги мне, я сама не дотащу тебя до ванной.

Но его силы, похоже, иссякли, а потому я развожу в ведре раствор марганцовки и мою его. Он молодой, крепкого телосложения. Я осторожно смываю кровь с многочисленных порезов и ожогов, покрывающих его тело, на запястьях кровоточат следы от наручников. Холодная злоба поднимается во мне. Чтобы такое сотворить, надо быть последним ублюдком. Правда, их с каждым годом становится все больше.

Я смываю кровь с распухшего лица. Что ж, дружок, все это, к сожалению, не пошло на пользу твоей внешности. Не знаю, каким ты был, но теперь, наверное, станешь хуже.

В прихожей слышен звонок. Это Рыжий, очень вовремя.

– Ты меня напугала до икоты. Не называй меня по имени, тогда я начинаю думать, что ты при смерти. Летел низко над землей, нарушая все правила дорожного движения. – Рыжий осуждающе смотрит на меня. – А ты похожа на Лиззи Борден[1], которая пару часов подряд орудовала топором. Только погляди на себя: вся в крови, вспотела, запыхалась… А это еще что?! – он кивнул на тело на полу.

– Не знаю, – я плотно прикрываю дверь. – Но ты осмотри его, что с ним произошло?

– Ну, что с ним, видно даже невооруженным глазом. За что ты его так?

– Очень смешно.

– А то. – Рыжий улыбается. – Давай перенесем его на диван. Хорошо, что ты этого типа помыла, теперь прибери, а то похоже на пыточную.

– Ты прав.

Я тщательно смываю следы крови, снимаю свою одежду и вместе с тряпьем раненого бросаю все на пол ванной около стиральной машинки. Рыжий тем временем уже закончил осмотр.

– Ну что?

– Предварительный осмотр не выявил никаких серьезных повреждений. Сломаны два ребра, неглубокие резаные раны по всему телу, сотрясение мозга, незначительные ожоги и обширные гематомы. Сломан нос, и еще небольшой шок. Ничего такого, с чем бы мы не справились. Правда, неплохо бы сделать рентген, но это завтра, я буду дежурить в отделении и все устрою. Где ты его нашла?

– Да нигде. Он просто упал мне под ноги.

– О, несравненная! Мужики падают тебе под ноги, как кегли, и укладываются штабелями. Только почему из этих штабелей ты выбрала избитого?

– Рыжий, я тебе сейчас…

– Ничего не выйдет. Если ты меня побьешь, кто тогда будет лечить твой трофей? Крупный экземпляр, тебе всегда такие нравились.

– Клоун.

– Я знаю. Просто не в твоих правилах тащить домой все, что валяется на дороге.

– Так случилось.

– Прикрой мужика одеялом, его сейчас будет знобить, а я в аптеку за лекарствами. Может, он придет в себя – тогда дашь ему попить.

Он выходит, за окном мелькнула его фигура. Я устала и хочу спать, а завтра еще на работу.

Я смотрю на часы. Черт бы побрал эту осень с ее ранними сумерками – только семь часов, а мне казалось, что уже почти ночь.

– Пить…

Я осторожно поднимаю его голову. Волосы мне удалось отмыть от крови, они влажные, но уже видно, что цвет их темно-каштановый и они немного вьются.

Он пьет небольшими глотками, долго. Мне от вида его лица немного не по себе. Нет, я и раньше видела избитых людей, но чтоб так – только когда-то давно, и теперь всякий раз для меня это стресс.

– Здесь кто-то был или мне показалось? – спрашивает он.

– Не бойся, все в порядке. Тут был мой друг, он врач. Сейчас он вернется, пошел в аптеку.

– Что со мной?

– Он тебе все объяснит. Ничего страшного, скоро будешь как новый. А пока полежи, тебе нельзя вставать.

– А где…

– Одежду я бросила в стирку, ей хана.

– Но я…

– Мне приходилось видеть голых мужчин. У тебя нет ничего, несвойственного человеческой анатомии, а потому не стоит так переживать.

– Вы не представляете, как я вам благодарен.

– А вот и Рыжий вернулся.

Терпеть не могу всякие там «спасибо», «извините», «люблю» и прочие сопли, пустые разговоры, не стоящие того, чтобы тратить на них свое время. Потом оказывается, что слова вообще ничего не значат. Мы с Рыжим иной раз говорим друг другу ужасные вещи и тем не менее много лет дружим.

А бывает, люди клянутся в любви, а потом бьют ножом в спину. Слова ничего не стоят.

– Ага, ты пришел в себя. – Рыжий раскладывает принесенное, моет руки. – Малыш, неси сюда лампу, мне нужно больше света. – Это он мне. – У тебя есть аллергия на какие-либо препараты? – спрашивает он у избитого.

– Нет. А как вы…

– Потом спросишь. Следи за моим пальцем.

Я оставляю их развлекаться и иду в другой конец своего жилья. Огромная сорокаметровая комната когда-то была бальным залом в доме купца. Пять узких окон. Лепнина на потолке и старый потемневший паркет. Я отциклевала его, разделила комнату на несколько отсеков, и теперь у меня есть собственный санузел и ванная, а также крохотная кухонька. У меня есть спальня, хоть и небольшая, но сколько мне одной нужно? Самое главное, что мне не приходится пользоваться общими «удобствами», как это было сначала. А теперь, когда соседняя комната стала тоже моей, я сделаю себе отдельный вход с улицы и перестану заходить в вонючий коридор. Эту большую комнату я когда-то получила от государства как сирота. Был когда-то такой порядок – обеспечивать жильем интернатских сирот, и я успела воспользоваться им, как и Рыжий. Говорят, сейчас тоже есть такой порядок, но я не уверена, что он работает. Впрочем, возможно, я просто недоверчива и на самом деле все прекрасно.

Я укладываюсь на кровать, голова разболелась от усталости. Вроде бы и время выспаться есть, но… Что мне делать с парнем, которого я притащила домой? Как его зовут? Как-то глупо все вышло. Даже не спросила ничего. А может, он бандит? Теперь поздно об этом толковать, не выброшу же я его на улицу в таком состоянии.

Следовало просто оставить его там, где он был, и идти своей дорогой.

– Пойди сюда. – Рыжий заглядывает ко мне. – А с тобой что, чего скисла? Тебе плохо? Ты заболела?

– Все нормально, просто устала.

Я сползаю с кровати. Вот расплата за непомерный альтруизм.

– Нашего друга зовут Андрей. Ему нужен покой и сон, через три часа сделаешь ему укол, вот ампула. Я утром заеду, осмотрю его. Все, малыш, мне пора, завтра заступаю на сутки, надо выспаться.

– Мне на работу в девять.

– Я помню. Все успею. В крайнем случае воспользуюсь своим ключом.

У него есть ключ от моей квартиры, но по молчаливому уговору он не пользуется им, если я дома. Разве когда я больна.

– Может, останешься? – спрашиваю я.

– Тогда утром придется возвращаться домой за вещами, потом снова ехать в центр, а я ленив, ты же знаешь.

– Знаю.

– Не бойся, малыш, парень ничего тебе не сделает, он не в том состоянии.

Рыжий уходит, я слышу, как осень поглощает его шаги. Вот завелся мотор, звук отдаляется. Из-за двери слышен шелест – старая ведьма Матвеевна снова подглядывала. Было бы неплохо, если бы ее язык высох еще до утра.

Он лежит на диване, укрытый одеялом. Нечего пенять, что сделано, то сделано. Я сажусь рядом.

Интересно, что из этого получится? Собственно, жизнь – штука скучная.

– Доктор ушел?

– Да. Но ты не бойся, я умею делать уколы в задницу. А он завтра снова придет. Может, тебе что-то нужно?

– Нет, спасибо. Я не спросил, как вас зовут.

– Меня зовут Лиза.

– А врача…

– Рыжего зовут Вадим, он мой друг. И хороший врач, ты вполне можешь ему доверять. Ладно, успеем поговорить, он сказал, что тебе нужен покой и сон, поэтому спи. Захочешь на толчок – позовешь. Помогу тебе подняться.

– А тут…

– Вполне надежно. Никто тебя не найдет. Город большой. Слишком большой, и я в нем – никто. Спи, красавчик.

Он закрыл глаза. Открывать их трудно, а вот закрыть – раз плюнуть, веки у него отекли ужасно. Я иду в ванную. Надо привести себя в порядок и постирать одежду.

Я перетряхиваю скомканные шмотки. Мой свитер испорчен, джинсы в пятнах, но попробую отстирать. Теперь пиджак и брюки гостя. Наверное, кучу денег стоил костюм с ярлыком Purple Label, но теперь ему кранты. Или нет? Посмотрим. В следующий раз буду умнее и не стану подбирать мусор на улице.

Я беру одежду и без всяких моральных судорог обыскиваю. Хочу знать, какого именно кота в мешке я приобрела. Ага, во внутреннем кармане что-то есть. Это золотая ручка с маленьким блестящим камешком, монограммой или узором на колпачке. Мелко, не рассмотреть. В других карманах ничего нет. Интересно, как ручка оказалась в его кармане? И в какую передрягу попал этот парень? И почему ее не отобрали? Ладно, потом узнаю, а пока пусть она полежит в шкафчике.

Я включаю машинку, шумит вода, слизывая стиральный порошок. Теперь отдохну, сделаю пациенту укол и лягу спать. Вот только есть охота…

Телевизор мелькает дурацкими кадрами. Лучше уж новости, хотя хороших известий в этой стране давно нет. Ну вот. Что я говорила?

«…неизвестно. Напоминаем, что немецкий бизнесмен господин Клаус-Отто Вернер и его сын Андрей исчезли из гостиницы «Салют» три дня назад. Наши источники сообщают, что в лесополосе недалеко от Окружной дороги сегодня найдено тело Вернера-старшего. Как он попал туда, кто организовал похищение и где находится Андрей Вернер – на эти вопросы у следствия пока нет ответов».

В этой стране происходит черт знает что. Странное имя для немца – Андрей. Вот и моего найденыша так зовут – правда, он не немец.

Я режу хлеб, посыпаю его солью и сажусь пить чай. Скоро зима, и я далека от радостного настроения. Да, хороших новостей у нас просто не бывает.

2

Больница, в которой работает Рыжий, самая большая в городе. Тут постоянно толпятся страждущие, а Вадик сидит в самом эпицентре этого дурдома – в отделении экстремальной медицины. Покоя нет ни днем ни ночью. Правда, ночью меньше персонала. Я так до сих пор и не поняла, зачем ему все это надо. Мы приехали сюда на следующую ночь.

– Давай скорее! – Рыжий немного дергается, потому что наши действия незаконны. – Отойди, я сам.

Он укладывает пациента на стол, а я обессиленно опускаюсь на стул у двери. Рыжий что-то там делает, гудит аппарат, а вот я бы с удовольствием оставила пациента здесь и ушла домой – мне его присутствие мешает, я привыкла быть одна. Но я уже не могу так поступить, иначе Рыжий сам будет возиться с ним, а это же я притащила домой проблему, и она не должна стать проблемой Вадика. Лучше бы мне кота подобрать, обожаю этих милых созданий. А мужиков я люблю намного меньше, чем котов.

– Ну, что там с ним? – спрашиваю я.

– Предварительный диагноз я подтверждаю. Все, везем его домой, пока никого черт не принес. Наслушаюсь тогда…

Мы поспешно покидаем рентгенкабинет. К счастью, за окном глубокая ночь, персонал большей частью дрыхнет, а здешние пациенты на внешние раздражители не реагируют, бедняги.

Через минуту мы уже мчимся по темным улицам. Парень молчит, и меня это немного успокаивает. Отлежится и уйдет, и все будет по-прежнему.

– Я назад, пока никто меня не хватился.

Рыжий привычно чмокает меня в макушку и выходит из дома. Загудел мотор, туман поглотил красные огоньки, и мне вдруг стало одиноко. Я совершенно одна посреди осени. А на моем диване лежит какой-то абсолютно чужой мужик, одетый в спортивный костюм Рыжего.

– Спи. До утра еще долго.

Не знаю, слышит ли он меня. А мог бы и услышать, потому что именно из-за него мне пришлось подорваться среди ночи и переть в больницу. Хорошо, что несколько месяцев назад мы с Рыжим купили почти новую серебристую «Тойоту». Хорошо, что никто нас в больнице не видел. Хорошо, что еще не зима. Но было бы лучше, если б я вчера, наступив на горло своей совести, ушла сразу после того, как разрезала скотч на руках парня. Что за странный приступ любви к ближнему? Это все дым от сгоревших листьев. Точно, Рыжий прав, он вреден для мозга. Я шла, и у меня было почти хорошее настроение. Наверное, я отравилась этим дымом, раз сотворила такую глупость. Никто ради меня ничего подобного не сделал бы, Рыжий не в счет.

– Ты будешь спать? – голос у парня хриплый и приглушенный.

– Да. А что? Тебе что-то нужно? Может, хочешь есть? У меня есть курица, могу сварить бульон. Могу сделать омлет или сварить кашу из овсяных хлопьев. Каша получится быстрее всего.

– Да, пожалуйста.

Я иду в кухню. Это даже не кухня, а просто угол, где стоит электрическая плита с двумя конфорками. Сколько мне одной нужно? Но теперь я не одна.

– Сам съешь или покормить тебя?

– Попробую сам.

Он с большим трудом садится и начинает есть. Да, парень, твое счастье, что у меня было молоко, а не то хлебать бы тебе овсянку на воде. Хотя на воде тоже вкусно, если добавить ложку хрена.

– Спасибо.

– Чай будешь?

– Нет, спасибо.

Отлично. Если проснулся аппетит, значит, скоро оклемается.

– Слушай, я твои шмотки постирала, но костюму хана. Гпадила-гладила, а он, похоже, сел.

– Забудь. Это мелочи.

– Может, надо кому-то сообщить, где ты находишься? Это, конечно, не мое дело, но разве тебя родственники не ищут?

– У меня никого нет.

Вон как. Значит, в нашем полку прибыло? По странному стечению обстоятельств у нас с Рыжим тоже никого нет. Но только за нас с Вадиком я уверена, а насчет тебя – нет. Кто знает, что ты за птица. Возможно, ты ездишь мне по ушам и вообще получил то, что заслужил.

– Если что-то еще нужно, говори сейчас, потому что я иду спать. Завтра мне на работу.

– Нет, все хорошо. А где ты работаешь?

– У меня жуткая профессия. Я стоматолог.

– Почему жуткая профессия? Очень даже престижная.

– Большинство людей боится лечить зубы. А ты не боишься?

– Нет.

– Тогда ты – уникум.

– Вряд ли. Знаешь, Лиза, я ничего не могу объяснить, но поверь: я не бандит, просто…

– Я что, у тебя отчет потребовала? Не в моих правилах лезть в чужие дела. Захочешь – расскажешь, нет – значит нет. Спи. Тебе надо поспать.

Утро встретило меня дождем за окнами. За дверью матерится Сашка. Страшная вещь – похмелье. Я рада, что у меня железная дверь. Я поставила ее после того, как гости моего соседа выбили старую, вломившись в мою квартиру с целью ограбления – по пьяной лавочке они решили, что меня нет дома. Это была их роковая ошибка, потому что я не просто оказалась дома, но даже успела вызвать полицию… ну, тогда еще – милицию, давно дело было. Придурков взяли тепленькими прямо на месте преступления, а Сашка в это время спал сном праведника в объятиях зеленого змия. Утром, утопая в слезах и соплях, он просил прощения и божился, что больше никогда не приведет в квартиру посторонних, но это дела не меняло. Он, по сути, совсем не злой, просто ничтожество, но с тех пор у меня стоит железная дверь.

– Сашка, не ори, – вылезаю я в коридор.

– Голова болит, пиво разлил.

– Ага. Потому что руки трясутся. Вот, на тебе еще пива. Пей, смолы б ты горячей наглотался.

– Лизка, ты – ангел.

– Точно. Не ори, ты меня раздражаешь.

– Как скажешь.

Я спешно готовлю завтрак – не себе, а Рыжему и нашему пациенту. Рыжий после смены будет спать у меня. И в душе я этому рада.

– Сашка, есть будешь?

– Буду, если дашь.

– Так иди уже, готово. Обед в холодильнике. Не вздумай привести какого-нибудь бомжа.

– Лиз, ну чего ты? – Сашка виновато смотрит на меня. – Это дело прошлое, а сейчас я ни-ни…

Вот спасибо, картошечка с селедкой, а там пивко осталось… Ты святая.

– Не городи ерунды. Ешь давай.

Сашка забирает тарелку с едой и идет в свою комнату. Нет. Мне его не жаль.

– Хорошо ты справилась с ним, – говорит мой подопечный.

– С Сашкой? Да он нормальный, просто алкаш. И он от меня зависит.

– Как это?

– Просто. Я кормлю его и покупаю ему водку и бутылку пива с утра. Если я не буду этого делать, он знает, что с ним станет: он сдохнет на свалке или же напьется паленой водки и тоже сдохнет. Я разрешаю ему пить только дома, водку покупаю в магазине. Я также оплачиваю его квартиру. Он пьяница, но не сумасшедший. К тому же он не злой, просто ничтожество, таких много.

– Но он ведь может и без тебя жилплощадь продать… свою часть.

– Не может. Эта квартира моя давно, он в ней просто прописан. Я обо всем позаботилась. Раньше моей была только вот эта комната. В соседней жила бабка, Антоновна, Сашкина мать. Когда она заболела, мы договорились о пожизненном содержании – на словах, и она оформила дарственную на свою часть квартиры на мое имя. Вот уже второй год две соседние комнаты мои – но только по закону, в одной Сашка живет, не выгонять же его на улицу. Потом продам все и перееду в приличное место.

– Он еще долго может прожить.

– Я никуда не тороплюсь. Водка дешевая, пиво тоже меня не разорит, а ест он то, что дам, так что пускай живет сколько богом отмерено. Все, мне пора. Скоро приедет Рыжий, доварит борщ. Что делать с твоим костюмом?

– Выбрось его.

– Хорошо. Так и сделаю.

Я беру пакет со шмотками и выхожу во двор. Навстречу идет Рыжий.

– Я не опоздал?

– Нет. Я там мясо готовлю, овощи нарезала, доваришь борщ.

– Хорошо, беги уже.

Меня сегодня ждут пациенты, расписание забито, как всегда. Если собрать вместе все зубы, которые мне приходилось лечить, то выйдет ведра два, никак не меньше. Иногда я просто диву даюсь, как некоторые люди не следят за своими зубами. Хорошо, что клиника платная и мне приходится иметь дело только с определенной категорией граждан, но и у них часто случаются локальные катастрофы в полости рта.

– У тебя бледный вид. Тяжелая ночь?

Это доктор Матяш – молодой, но очень наглый тип. Он почему-то убежден, что является непревзойденным красавцем и сердцеедом и все женщины падают к его ногам, как спелые сливы. Но это лишь плод его больного воображения. Ничего особенного в нем нет – просто высокий тощий тип с копной черных волос. Думаю, у него ноги и задница покрыты густой темной шерстью, а я как раз этого терпеть не могу.

– Доброе утро.

Я не завожу друзей среди коллег и на работе стараюсь свести все разговоры к необходимому минимуму. Я отлично осведомлена, что коллеги меня не любят, да только мне на это чихать. Шеф меня никогда не выгонит, потому что я – очень хороший врач.

– Как всегда – сама любезность!

Ирония типа. Видали такое? Доктор Матяш ждет, когда я сорвусь. Они все тут этого ждут, а зря.

– Наташа, приглашайте пациента, – говорю я.

В нашей приемной нет очередей, пациенты знают свое время. День начался, и теперь до двух часов я выпадаю из жизни. Это приносит мне неплохие деньги, я не идеалистка, как Рыжий, а ведь говорила ему: давай вдвоем специализироваться на стоматологии! И патологоанатомом было бы неплохо, но он, идейный, пошел в хирургию. А там денег не так чтоб очень, да и головняк тот еще. А он же еще и пациентов всех подряд берет. Ладно…

– Уже идешь?

Доктор Матяш – просто липучий кретин. Неужели незаметно, что да, я ухожу? Мы все уходим, пришла другая смена.

– До свидания.

– Подожди. Может, куда-нибудь зайдем, я угощу тебя.

– Спасибо, это лишнее.

– У тебя кто-то есть?

– До свидания, коллега.

– Лиза, подожди!

– Извини, я спешу.

– Ты всегда спешишь.

– Сейчас еще и дождь начнется, а я без зонта.

– Я хочу поговорить с тобой.

– Обратись к психоаналитику, он с удовольствием послушает о твоих проблемах.

– Лиза, пожалуйста!..

– Давай как-нибудь потом. Я тороплюсь, правда.

Я не люблю этого типа, он какой-то скользкий.

У него, наверное, есть некий комплекс, и ему неймется, если не все дамы обращают внимание на его персону. Интересно, чем думал бог, когда отбирал у некоторых мужиков мозги?

Я устроилась в эту клинику три года назад. Матяш здесь был звездой местного масштаба, особенно среди женского контингента. Но через несколько месяцев у меня появились постоянные пациенты, меня стали рекомендовать знакомым, и он обратил на мою персону свой взор – начал всячески демонстрировать свою заинтересованность. Честно говоря, случись такое летом, я бы только посмеялась. Но так уж вышло, что пробило парня аккурат среди зимы, когда я с особым наслаждением орудую щипцами и бормашиной, чтобы утолить раздражение, и уважаемый коллега огреб так, что до сих пор помнит. Похоже, с тех пор это его как-то гложет, потому что он время от времени напяливает трагичную маску и пробует взять форт штурмом. Но смею заверить: ни атака, ни длительная осада результата не дадут.

Женский коллектив есть женский коллектив. Меня стали выживать. Сначала не записывали ко мне пациентов. Я прихожу на работу, а у меня пустое расписание. Оказалось, что медсестра из регистратуры всем говорит, что все мое время занято. Это было очень глупо.

Мне хватило одного звонка шефу, чтобы все встало на свои места. Клиника платная, мы должны приносить доход, и ничьи симпатии тут в расчет не принимаются – капитализм. Шеф под видом пациента позвонил в регистратуру и попросил записать его ко мне, в ответ услышал стандартную ложь. Не поверив своим ушам и моей жалобе, он не поленился приехать и проверить мое расписание – истина всплыла, как масло на воде. Дурочек просто уволили, а меня с тех пор оставили в покое. И только коллега Матяш никак не успокоится, маньяк.

Квартира встретила меня запахом борща. Рыжий умеет готовить и делает это с удовольствием. Я тоже умею, но без удовольствия. Рыжий многое делает с радостью, а я вот нет. Единственное, что доставляет мне радость, – это когда я летом в отпуск еду в деревню, где у нас с Вадиком есть домишко. Я там целыми днями лежу на диване и читаю детективы, запивая их кока-колой. А вокруг – никого! Такое впечатление, что я одна во всем мире. Единственное живое существо, которое я в это время терплю рядом, – это соседский кот, абсолютно бессовестное создание. Без всяких моральных судорог он лезет на стол и жрет все, что ему предлагаешь, даже дыни. А если ничего не предлагаешь, он не переживает, просто берет сам, что выглядит просто очаровательно! В начале моего отпуска он всегда худой и хищный, но через недельку переселяется в наше кресло на веранде, солнце играет на его округлившихся боках, и я радуюсь. А я не многому радуюсь, как вы понимаете.

– Как дела? У тебя вид как будто бы получше, – спрашиваю я у «пациента».

– Я и чувствую себя лучше, – отвечает он.

– Я купила тебе джинсы. Размер у вас с Рыжим почти одинаковый… а, кстати, где он?

– Спит. Сказал, что устал адски.

– Это правда. У него там дурдом. Граждане калечатся, режутся, колются… А иной раз такой цирк случается, по несколько дней все ржут. Вот слушай, что недавно было. Привезли парочку, их заклинило, так сказать, в процессе. Тетка рыдает-разливается, мужик матерится, а разъединиться не могут. Сняли их, оказывается, с мостового крана.

– Как?

– Слушай. Они в обеденный перерыв трахались, тетка эта крановщица, а ее любовник – подкрановый. Оба в браке, но не друг с другом, как ты понимаешь. И вот одна, но пламенная страсть сразила их – и в обеденный перерыв, когда рабочие потащились в столовку, он решил, что пора ему побыть сверху. А тут срочно нужно было перенести груз, и бригадир полез на кран в поисках крановщицы. Ну и застал их в процессе, не удержался и по матушке распатронил обоих, а даму возьми да и заклинь. Вот так-то.

– Этого быть не может!

– Рыжий проснется – сам у него спросишь, вся больница ржала, бегали смотреть на них.

– А врачебная тайна?!

– Спятил? Да кто ее соблюдает, где ты такое видел?!

Парень улыбается, потом начинает хохотать, хватаясь за ушибленный бок. Долго до него доходит.

– Ты чего?

– Ох… черт, больно смеяться, как представил себе все эту сцену… А что потом было?

– Не знаю. У таких историй, как правило, продолжения не бывает.

– Почему?

– Потому что люди утрачивают иллюзии, а любовь – самая большая иллюзия. Вот так придумают себе определенный образ, потом встречается объект, внешне подходящий для этого образа, и все, происходит химическая реакция. А когда истина становится очевидной, тут любви и конец. Потом снова находится кто-то, к кому можно приспособить образ, – и все заново. Но это в лучшем случае.

– А в худшем?

– А в худшем люди просто живут вместе, абсолютно чужие друг другу, даже спят вместе – просто так. А иной раз и постель не повод для знакомства… по-всякому бывает, какая разница? Лично меня не устраивает ни один из вариантов.

– Ты ждешь возвышенной любви?

– Я ничего не жду. Просто живу.

– Устрица тоже живет.

– А с чего ты взял, что мы с тобой чем-то лучше устрицы? Только из-за более сложно устроенного организма? Так это по-любому не наша с тобой заслуга.

– Но чего-то тебе хочется?

– Да. Но я об этом не хочу говорить. Я жрать хочу, а ты?

– Да. Знаешь, ты слишком сложно видишь мир.

– Кто знает, как видит его устрица.

– А при чем тут устрица?

– Она тоже небось видит мир, но мы никогда не узнаем, что именно она видит. С людьми в этом плане проще – можно спросить. Жаль только, что мы ленивы и нелюбопытны.

– Но ведь не все?

– Не все. Вот Рыжий, например, идеалист. Правда, умеренный, иначе его невозможно было бы выносить. Нет ничего более страшного, чем фанатики, а идеалисты – тоже своеобразные фанатики.

– Я никогда не смотрел на эти вещи под таким углом…

– Лучше трескай борщ.

Он ест, осторожно двигая челюстями. Его лицо отсвечивает всеми цветами спектра, а вокруг глаз – черные круги. Да, еще неделю ему нельзя появляться на улицах. Интересно, что же с ним произошло? Так, это не мое дело. Думаю, мне лучше ничего об этом не знать.

– Я скоро уйду, не беспокойся, – говорит он.

– Я не беспокоюсь, да и уйдешь ты не скоро, потому что от твоей вывески трамваи шарахаться будут. Как минимум неделя еще, а то и больше. Да не парься, ты мне не мешаешь. Единственное, о чем прошу, – не попадись на глаза соседям, а потому – не поднимай жалюзи.

– Хорошо.

– Иди, отдыхай.

Я мою посуду и иду в спальню. Рыжий даже не пошевелился при моем появлении. Устал, бедняга. Небось опять пьяные порезались или наркоманы передоз словили. Самое бесполезное дело – приводить в чувство наркоманов. Сизифов труд, потому что эти ребята слегка оклемаются и снова принимаются за старое. Я бы их и вовсе не лечила, и пускай там Гиппократ что хочет, то и говорит. Пусть бы подыхали под заборами, все равно от них пользы нет, еще и заразу распространяют.

– Ты куда это?

– По магазинам пробегусь. Спи, Рыжий.

– Купи мне носков пар пять.

– Куплю, если не забуду.

– И детективчик новый привези.

– Так ради этого и иду.

– Встретишь Ирку – денег ей не давай, слышишь?

– Слышу, не глухая.

– Но все равно дашь, да?

– Может, еще и не встречу.

Я переодеваюсь и ухожу. Пусть парни спят, а у меня полно дел. Собственно, об этих моих делах Рыжий не знает, а если бы узнал, то ругался бы последними словами, потому и не говорю ему. А дело такое: я нашла себе подработку. У нас полно офисов, в которых стоят огромные аквариумы и куча цветов, а вот ухаживать за ними никто особо не умеет, да и времени там ни у кого нет. А я умею, и время у меня есть, потому с удовольствием ухаживаю за рыбами и цветами, а мне за это платят, и неплохо. Так что совмещаю приятное с полезным. Мне всегда нужны деньги, только Рыжий этого не понимает.

Я быстренько покупаю для него носки и книгу и иду в первый на моем маршруте офис. Это агентство недвижимости. Охранник меня знает, иногда мы перекидываемся парой фраз о погоде, но у меня сегодня не то настроение, а потому мы с ним просто здороваемся и я иду к большому аквариуму в холле. Здесь не много работы, я проверяю приборы, фиксирую температуру и смотрю журнал – уборщица записывает время кормления. Все в порядке, ни одна из рыб не выглядит больной, растения тоже здоровы.

Второй офис – фирма «Премьер». Чем занимается эта фирма, я понятия не имею, да и не хочу, но платят здесь хорошо. Работы, правда, побольше – несколько больших интерьерных аквариумов, в которых распускают хвосты золотые рыбки и телескопы. По мне, это отличный выбор, я не понимаю новой моды на хищников. Они даже не декоративные.

– Лиза, зайди в кабинет к шефу.

Секретарша в приемной старательно улыбается мне. Как и большинство женщин, она меня недолюбливает, но мне это по барабану, так что один-ноль в мою пользу.

– Сейчас?

– Если ты закончила, то сейчас.

– Через три минуты закончу.

Несколько раз я видела шефа этой фирмы – крупный, даже толстый мужик лет сорока, с небольшим брюшком, в ладно сидящем дорогом костюме, но уже лысеющий, с вечно красным лицом и всегда чем-то недовольный. Лет через десять его примет в свои объятия инсульт. А может статься, что и раньше, но это его проблемы.

– Вызывали? – спрашиваю я, заглядывая в кабинет.

– Да. Садись.

Он просматривает какие-то бумаги, потом отодвигает их и смотрит на меня. Возможно, он на всех так смотрит – как удав на кролика, только мне от его взгляда ни холодно ни жарко. Я тебя, дорогой, представляю в своем кресле с разинутым ртом, а у меня в руках клещи или бормашина, и ты целиком в моих руках, захочу – казню, захочу – помилую.

– Моя жена желает приобрести аквариум. Я бы хотел, чтобы ты ей в этом помогла, я заплачу.

– Мне очень жаль, но я не обслуживаю частных лиц. Только офисы.

– Почему?

– Потому что у состоятельных людей случаются порой неприятности. И тогда полиция спрашивает: кто чужой бывает в доме? И хозяева вспоминают – да, была тут одна, рыбок обслуживала (мусор собирала, варила обед, выгуливала собаку – необходимое подчеркнуть). А мне неприятности не нужны.

– А что, уже бывали?

– Нет, но пробовать не хочу. Пусть ваша жена едет в магазин, там есть консультанты, которые ей все покажут, расскажут, привезут, смонтируют…

– Значит, ты отказываешься?

– А что, разве я не сказала? Конечно, отказываюсь.

– Тогда ты уволена.

– Вольному – воля. До свидания.

– Да погоди… вспыльчивая какая! Сядь.

Я снова устраиваюсь в кресле. Вот мерзавец, привык вести себя с людьми как с грязью. Но я – не все, со мной так нельзя. Когда-то давно я дала себе слово, что никому не позволю обращаться с собой подобным образом.

– У тебя, наверное, есть какая-то постоянная работа.

– Или много клиентов.

– Или все вместе, понимаю. Ладно, давай так. Ты сейчас свободна?

– У меня есть примерно час.

– Она скоро заедет, поедешь с ней только до магазина! А там посоветуешь, что лучше.

– Лучше взять каталог, выбрать дома, что нравится, а я в следующий раз приду, вы мне покажете, что выбрали, и я вас проконсультирую.

– А ты упрямая.

– Да.

– Но ты права. Черт, еще и этим надо заниматься… Ладно. Забудь мои слова об увольнении. Гдe ты работаешь?

– Неважно. Если это все, то я пойду.

– Это все. Деньги у секретарши.

Я иду домой. Завтра и послезавтра у меня выходные. Редко удается по-человечески отдохнуть, чаще выходные выпадают среди недели и не подряд. А теперь два дня я свободна, буду лежать в кровати, трескать чернослив в шоколаде и читать детективы. Или поеду в магазин и куплю себе новую помаду. Или схожу в парикмахерскую, или… Я много чего могу сделать завтра, потому что послезавтра я тоже свободна.

– А вот и она во всей красе! Привет, Лизка, или ты уже так возгордилась, что старых знакомых не замечаешь?

Ну, так и есть, Рыжий как в воду глядел. Ирка.

– Привет. Я тебя не заметила, темно уже, – отвечаю.

Она маячит недалеко от стоянки такси, это ее «точка». Через два десятка шагов маячит еще одна фигура, и дальше… Ирка просто одна из многих – здесь, на проспекте. Но не для меня и не для Рыжего.

На ее лице красуется здоровенный фингал. Она пыталась замаскировать его толстым слоем тонального крема, но безуспешно. Что ж, такая у проституток работа.

– Холодно сегодня. – Ирка смотрит на меня пустым взглядом. – Есть чего пожевать?

– Вот, печенья купила и конфет, будешь? И не холодно вовсе, по крайней мере не очень.

– Так то если идти, не сильно, а если стоять, то до костей пробирает. Ой, вкуснотища какая! Хорошо зарабатываешь, как я погляжу. Как там Рыжий поживает?

– Спит, со смены пришел.

– О как! Так вы вместе живете?

– Бывает, что вместе, бывает, отдельно. Ладно, пойду я.

– Слушай, Лизка, одолжи немного денег. Надо кое-что купить, а Жорка все забрал, сволочь.

– Бери.

– Я отдам, Лизка, отдам, правда!

– Не надо. Знаешь ведь, что не возьму… бросила бы ты все это, пропадешь совсем. Кто тебя так разукрасил?

– Деберц, придурок. Брали нас на сауну позавчера. Ну, сначала ничего, а потом позвонили ему на сотовый, он слушал-слушал и как зарычит: «Как это – сбежал? Откуда сбежал, из машины? А вы куда смотрели?!» Ну, и поехало… Он же псих, а злость вымещает на тех, кто рядом. Мужики сразу смекнули и попрятались, а я не успела… вот он меня и приложил. Счастье еще, что сразу в бассейн полетела, фингал – это ерунда, а мог и убить, что ему, психу…

– Брось это, Ир.

– И куда идти? Полы мыть? Хорошо тебе говорить «брось», когда ты вон – врач и Рыжий тоже, а я…

– А когда мы тебя уговаривали – учись, ты что отвечала? Я напомню. Цитирую дословно: «Я свою молодость не собираюсь гробить над учебниками и скелетами». Ну и что, плодотворно молодость прошла? Ты довольна?

Иркино лицо резко побледнело, на щеках проступили красные пятна. Небольшая фигурка вытянулась в струну – сейчас начнет визжать. Совсем психованная, с детства.

– А ты пришла меня учить?! Ты…

Ее тряхнуло кашлем, она прижала к губам тряпку, потом сплюнула на асфальт. Я замираю в ужасе – на тротуаре кровь.

– Ирка!

– Недолго осталось. – Ее глаза пустые и застывшие. – Знаю, сама виновата, пенять не на кого. Молодая была, дура совсем. Ну да теперь что толковать… Вот только думаю иногда: вы же с Рыжим тоже были молодые, мы росли вместе, все пополам делили, и вам, как и мне, хотелось всего и сразу, а видишь как… Вы все правильно сделали, а я нет. И вас не послушала. Только за свою дурость заплатила уже сполна, ты особенно-то не старайся.

– Ирка, у тебя же туберкулез!

– Знаю. Может, полгода мне осталось, а то и меньше. Но ты знаешь, я рада, вот честное слово – рада! Почему я тогда вас не послушала? Дура, как есть дура!

– Ты у доктора была, идиотка?

– Никто мне уже не поможет, слышишь? Да я и не хочу, вот истинную правду говорю – не хочу. Такой грязи нагляделась, в такой грязи побывала, что больше видеть никого не могу, сама себе противна. Ты, Лизка, не представляешь даже, ты святая…

Но я уже не слышу ее, потому что мне страшно. Она умрет, умрет, и тогда… Я тоже виновата в том, что с ней произошло. И я, и Рыжий – мы оба виноваты, мы знали, что Ирка слабая, нужно было заставить ее, не отпускать… Слава богу, он не забыл дома сотовый.

– Рыжий, бери машину и езжай ко мне, я около Ирки.

– Что случилось?

– Скорее.

Надо отдать ему должное – он никогда не спорит со мной. Увидел Ирку – нахмурился, но до того момента, пока я не показала ему пятно на асфальте.

– Кретинка! Немедленно в машину! Лиза, ступай домой, тебе только контакта не хватало.

– Но…

– Я сказал, иди домой. Ирка, а ты в машину, сию секунду.

– Берете девочку – платите.

Мы оглядываемся на голос. Парень молодой, прыщавый и смуглый, акцент не оставляет сомнений в его принадлежности к «лицам кавказской национальности». Пес приблудный.

– Иди-ка ты отсюда подобру-поздорову, пока можешь. – Рыжий в таком состоянии способен вытворить что угодно. – Надеюсь, ты русский язык достаточно хорошо понимаешь?

– Я тебе сейчас…

– А знает ли Деберц, что ты подсунул ему гнилой товар? – Я умею разговаривать с такими. – Или мне лично следует его поздравить?

– Что ты хочешь?

– Забудь о том, что ты видел эту женщину. Она у тебя больше не работает. И вали отсюда, пока мой приятель держит себя в руках.

Надо сказать, парню не пришлось повторять дважды.

Загудел мотор, Рыжий увез Ирку. Как она там говорила – Деберц ругался из-за того, что кто-то сбежал из машины? Ставлю сотню против одного, что речь шла о моем знакомце Андрее. Мир тесен, как корсет у толстухи. Надо же! Кстати, а кто такой этот Деберц? Впрочем, неважно.

3

Я очень рано помню себя. Первые мои воспоминания – большая спальня с рядами одинаковых кроваток, большие окна и неуютно холодный пол. Какие-то женщины в белых халатах моют полы, а около стен – стеллажи с игрушками и колючая вода в душевой. Запах кухни и хлорки в коридоре. Детский дом – вот это и есть мои первые воспоминания, и потом тоже.

Наверное, мне повезло немного больше, чем остальным – родившая меня женщина пожелала дать дочери имя и фамилию, так что по документам я – Элиза Игоревна Климковская. Если посмотреть на то, какие имена и фамилии дают другим детям из приютов, мне с этим тоже повезло невероятно. На мне не было этой печати казенности, брошенности, а имя Элиза странное, но «домашнее», такие имена дают только родители. Почему мать бросила меня? Я не знаю и по сей день, как и того, кто она такая.

Возможно, мне и в другом повезло – мне досталась светлая голова, неплохая внешность и бешеный характер, иначе я бы попала на панель, так же как Ирка, но об этом как-нибудь потом. Я знаю одно: с первой минуты моей жизни судьба баловала меня – насколько можно баловать брошенного ребенка. Сначала я попала в дом малютки, потом в другой, потом кочевала из интерната в интернат – я даже не заморачивалась запоминать их, потому что они все были одинаковые: серые, с запахом кухни, хлорки и клея. И одежда всегда была одинаковая – вылинявшие платьица, кем-то давно изношенные, сухое от крахмала белье, исцарапанная растоптанная обувь.

А еще у меня был Медвежонок. Я уже не помню, в каком именно приюте я его присвоила, но запомнила, как он стоял среди других игрушек, оранжевый пластмассовый медвежонок с круглыми, словно удивленными глазами. Эти глаза, какие-то беззащитные, тронули меня до глубины души, и я взяла его, а когда прозвучала команда: «Поставить игрушки на места!», я даже и не подумала выполнить ее. Воспитательница силком отбивала его у меня из рук, но после того уже никто не смел брать Медвежонка, я выдирала его у врагов, не жалея кулаков. В конечном итоге Медвежонка мне все-таки отдали в полное частнособственническое владение – когда переводили в другой приют. И тогда я поняла: если долго и упорно гнуть свою линию, то все получится.

Я почти не помню тех, с кем делила спальни, столовые и игровые комнаты, как не помню и лиц женщин в белых халатах. У меня была только я сама и Медвежонок. А потом появился Рыжий. Мне тогда исполнилась семь лет, и меня снова перевели в другое место. Я по сей день не понимаю, зачем меня так часто переводили из интерната в интернат, но что теперь об этом толковать? А когда мне было семь, меня перевезли в паршивую дыру под названием Березань. Я только пошла в первый класс, но меня все равно сорвали с насиженного места. Именно в Березани мне и повстречался Рыжий.

Березань – небольшой городок, в котором было несколько промышленных предприятий и столько же профтехучилищ, готовящих рабочих для этих предприятий. Интернат стоит в центре, недалеко от танка – конечно, как же без танка на постаменте, каждая приличная дыра должна комплектоваться танком, пушкой и самолетом. Все это – атрибуты именно города, а потому танк в Березани водружен на центральной (и единственной!) площади, пушка мирно упокоилась на набережной, а самолет оказался напротив универмага – огромный магазин, целых два этажа! В общем, все как у людей.

Меня привезли туда в октябре. На проспекте уже опадала кленовая листва, танк стыдливо прятался среди елок, интернат отсвечивал светло-зелеными свежевыкрашенными стенами. Четыре этажа, большие окна. Меня это не заинтересовало, интернат как интернат.

Какой-то мужчина ведет меня за руку, а в моей новой школьной сумке лежит все мое имущество: Медвежонок, пластмассовая голубая расческа, капроновые банты – белые и голубые, книжка «Немецкие народные сказки» с яркими картинками и коробочка с календариками и фантиками. Этот мужчина только что купил мне в магазине маленькие золотые сережки – уши мне пару месяцев назад проколола воспитательница, что подарила книжку, но те сережки были самые простые, а теперь у меня в ушах – блестящие новые с розовыми камешками. И зеркальце он мне купил – круглое, в красивой оправе. И эту сумку, и пенал для карандашей и ручек, и пупсика с одежками и кроваткой, я давно хотела такого. И он купил мне все это – не знаю почему.

Сумку я несу сама, она нетяжелая.

Меня переодевают. Кастелянша, толстая седая женщина, выдала мне стандартный набор: вылинявшее розовое платьице, шерстяная синяя кофточка, школьная форма, белье. Как всегда.

– Тощая какая… Голодная, что ли?

– Нет.

– Как тебя зовут-то?

– Элиза.

– Вон как – Элиза! Красиво, ничего не скажешь. А меня зовут Варвара Ефимовна. Идем, покажу, где твоя спальня. Да смотри, будут обижать – не давайся. Вот, на тебе конфетку, ешь. До обеда-то еще долго. Откуда тебя привезли?

– Из Тулы.

– Идем. Ишь, серьги-то у тебя какие! Батюшки, золотые никак? Береги их да смотри, чтоб не отняли.

Длинный коридор, высокая белая дверь, много дверей. За ними – спальни. Вот в этой буду теперь спать я. Двенадцать кроватей, около каждой тумбочка для вещей.

– Ваши все еще в школе, так что давай, располагайся. – Ефимовна садится на соседнюю кровать. – Господи, какая ж ты тощая! Вас там, в Туле, голодом морили, что ли?

– Нет.

– А это твой медведь?

– Ага.

– И как его зовут?

– Медвежонок.

– Ишь ты… И куколка у тебя новая, и банты какие, а зеркальце-то! Не позволяй отнимать, смотри. Ну, я пойду, а ты привыкай. Да если обижать станут, мне скажи.

Я не знаю, что говорить. Никто никогда не интересовался мной. Хотя… вот, книжку мне учительница подарила – в той школе, куда я ходила. И банты тоже. Она была добра ко мне, не знаю почему. Уши мне проколола, вставила маленькие колечки-серёжки. И этот человек, что привез меня сюда, – он кормил меня вкусными вещами, купил новые серьги, зеркальце и пупсика с одежками, сумку и пенал для школы. Чужой человек, они все чужие. Только эти двое были со мной добры, а больше никто, но это неважно, потому что у меня все равно нет главного – родителей. Я уже достаточно взрослая, чтобы понять – у меня никого нет, и я не называю мамами женщин, которых встречаю. Только иногда, на Новый год, загадываю желание, чтобы наконец нашлась та, настоящая мама, но пока…

– Ну, сиди тут, никуда не уходи. Скоро воспитательница придет.

– Ладно.

Ефимовна уходит, а я остаюсь. Комната такая же, как и в других интернатах, и запах точно такой же.

– Ты новенькая?

Мальчишка рыжий, раскрасневшийся, в коричневых штанах и пиджачке. Почему-то похож на воробья.

– Ну, чего молчишь? Ты новенькая? – переспрашивает он.

-Да.

– А как тебя зовут?

– Элиза.

– У нас тут никого так не зовут.

Я это знаю и без тебя. Такого имени ни у кого нет.

– А меня зовут Вадик. Идем с нами?

– Куда?

– Просто так, гулять. Все в школе сейчас, а я сбежал, ну ее, эту школу. Так что, идем?

– Не сегодня. Может, завтра.

– Хочешь, карандаш подарю?

– Давай, если не жалко.

– На. Тут у вас есть Танька Петрова, будет тебя бить – мне скажешь, я ей так дам, что мало не покажется.

– А почему она будет меня бить?

– Она всех бьет. Эй, Стас, смотри – новенькая!

В комнату заглядывает еще один мальчишка –маленький, черноглазый, его глаза лукаво смотрят на меня.

– Я слышал, ты – Элиза. У нас на речке есть местечко, мы туда ходим хлеб на костре жарить. Возьмем ее, Рыжий?

– А то… И Кук придет. Ты еще Кука не знаешь! А если Танька будет тебя бить, скажи только, мы ей бошку отобьем сразу.

Я и сама умею давать сдачи. Я давно знаю, что надеяться надо только на себя, но это же нормально, по-другому не бывает. Так что с какой стати я буду жаловаться? Ябед не любят, да и кому есть дело до моих жалоб?

– Смотрите, новенькая!

Девочки вбегают в спальню одна за другой. В школьных формах, с портфелями в руках, с одинаковыми короткими стрижками, они кажутся похожими, но это только вначале. Они все разные, и среди них обязательно найдется та, которой я не понравлюсь. А может, и не одна. Мне немного страшно, но я знаю: ничего нельзя изменить, так должно быть.

Девочки быстро рассовывают вещи по тумбочкам, переодеваются. Я сижу на застланной кровати – в углу, за дверью. Хорошее место, странно, что никто его не занял раньше.

– А это что у тебя?

Высокая коренастая девочка исподлобья смотрит на меня маленькими темными глазами, недобрыми и колючими.

– Медвежонок.

– Дай сюда.

– Нет.

– А я сказала – дай!

Да мало ли что ты там сказала. Уже были те, кто так говорил, и где они сейчас? Размахнувшись, я бью ее кулаком в ухо, потом ногой в живот. Девочка судорожно всхлипывает и падает на пол. Я резко и сильно добавляю ей ногой в грудь. Так меня учил драться один мальчишка в интернате в Туле.

– Что здесь происходит?!

Появляется женщина, молодая и красивая, в вязаном синем платье. Серые глаза, красиво уложенные волосы, она мне даже нравится, наверное.

– Ты новенькая, а уже дерешься! Побила девочку…

– А что, было бы лучше, чтобы побили меня?

Женщина наклоняется над девочкой. Та лежит

на полу, не шевелится. Притворяется, наверное, не так уж много ей и досталось.

– Что она тебе сделала? За что ты ее так избила?!

– Она хотела отнять у меня Медвежонка.

– Этого уродца?! Немедленно отдай!

– Нет.

– Может, ты и меня будешь бить?

-Да.

– Какая наглость! Немедленно отдай!

Я молча бью женщину ногой в колено, она испуганно смотрит на меня и кричит тонко и пронзительно. Девочки стоят вокруг, тихие и испуганные, но глаза их горят любопытством – что же будет дальше? Спектакль, ага.

Еще одна женщина хватает меня за руку, тащит к выходу по коридору, по ступенькам вниз. Мне страшно, но я прижимаю к себе Медвежонка, и пусть они как хотят, но я его никому не отдам.

– Вот посиди тут и подумай.

Злобно ухмыляясь, она толкает меня в какое-то помещение, поспешно вырывает из моих ушей сережки и закрывает дверь. Она захлопывается с оглушительным грохотом – обита металлом.

Я остаюсь одна в темноте, высоко под потолком зарешеченное окошко, голые стены, в углу ведро. Я сажусь на бетонный пол, прижимая к себе Медвежонка. Его глаза смотрят грустно и сочувствующе, я целую его пластмассовую мордочку. Мне холодно, болят мочки ушей, из которых грубо выдернули мои новые сережки, и хочется есть. Почему-то вспомнился рыжий мальчишка, похожий на воробья, и тот, второй…

– Лизка, ты тут?

В окне появляется знакомое загорелое лицо. Легок на помине.

– Ага.

– Есть хочешь?

– Хочу.

– Подойди, встань под окном, я тебе бутерброд передам.

– Как?

– А тут стекла нет.

Я подхожу к стене, из окна спускается бечевка, к которой привязан проволочный крюк, а на крюке – большой бутерброд с маслом и колбасой.

– Сними с крючка и ешь на здоровье.

– Спасибо.

– Это Ефимовна сделала, Кук попросил – она и приготовила для тебя. Ты зачем воспитал ударила?

– Она хотела отнять у меня Медвежонка. И сережки мои забрали…

– Насидишься теперь! Там шум до небес. Ну как, вкусно?

– Ага.

– Побегу, пока никто не увидел. Я приду еще, не бойся.

– Мне холодно.

– Попрыгай немного, только на пол не садись, застынешь. Все, Стасик свистит – несет кого-то нелегкая.

Он уходит, а я вгрызаюсь в бутерброд. Ничего, теперь не пропаду. Но если будут заставлять извиняться, не стану нипочем. Воспитатели всегда говорили: «И проклятый же характер у этого ребенка! Молчит – хоть режь ее!» Резать меня не пробовали, но били – будь здоров.

Гремит, открываясь, дверь, в помещение заходит мужчина. Я уже знаю, почему надо бояться мужчин. Дети из интернатов рано узнают такие вещи, но этот совсем не страшный. У него темные внимательные глаза, высокий чистый лоб, белые усы и густые белые волосы, совсем белые, просто серебристые.

– Так, значит, это здесь держат преступников? – мужчина улыбается, потом берет меня за руку. – Ну что, летим на свободу, птичка небесная?

Я прижимаю Медвежонка к себе. Если в этом есть какой-то подвох, то я всегда начеку и не отдам ничего своего.

– Со мной пойдешь или тут останешься?

– А куда идти?

– Ко мне в гости. Так что решила?

– Ладно.

Он выводит меня наружу – как я понимаю, карцер находится в подвале. Вот почему там было так холодно, а теперь тепло, пахнет чем-то терпким и необычным. Мужчина ведет меня по ступенькам наверх, к высоким дверям – в комнату, посреди которой стоит большой письменный стол, у стен – книжные шкафы, полки заполнены папками и книгами. Перед столом – кресло.

– Садись, Элиза Климковская. Вот сюда, в это кресло.

Я влезаю прямо с ногами, мне здесь почему-то уютно и спокойно. Мужчина смотрит на меня теплым внимательным взглядом, и мне хочется плакать, но я не буду, ни за что.

– Вот, это, кажется, твое?

Он кладет передо мной мои сережки. Я молча вдеваю их в уши; хоть и больно, но это пройдет. Главное, что они опять у меня.

– Расскажи мне о Медвежонке.

Этого я не ожидала. Чего угодно, но не этого.

– Я не знаю, что рассказывать.

– Откуда он у тебя?

– Подарили.

Я пытаюсь как могу рассказать этому человеку, как ездила из одного интерната в другой, и какие у Медвежонка грустные и все понимающие глаза, и что мне с ним хорошо, я его люблю и не отдам… А седой мужчина смотрит на меня все тем же взглядом, от которого почему-то хочется плакать… смотрит и молчит.

– А почему ты побила девочку и воспитателя?

– Они хотели у меня его отнять.

– Ты в этом уверена?

– Да. А та, вторая, сережки забрала…

Он молчит, раздумывая о чем-то, я сижу и смотрю на него.

– А ты любишь читать, Элиза?

-Да.

– Ты, наверное, не хочешь у нас оставаться?

– Мне все равно.

– Ну ладно. Сейчас придет Ефимовна, поведет тебя в столовую, и все как-то образуется. Завтра пойдешь в школу, а там и Новый год не за горами, елка будет, подарки… ты что хочешь на Новый год?

– Куклу с такими волосами, как у принцессы, в розовом платье, и чтоб глаза закрывались, а не нарисованные были.

– Ну, это уже другой разговор, мне нравятся люди, которые знают чего хотят, – седой человек смеется. – Иди, обедай, отдыхай и постарайся никого не побить – ну хотя бы сегодня. Постараешься?

-Да.

В комнату входит Ефимовна, берет меня за руку и ведет в столовую. В коридоре мимо нас пробегает заплаканная воспитательница – она уже одета в синее пальто с большим пушистым воротником.

– Иди сюда, вот столовая. – Ефимовна гладит меня по голове. – Валя, давай еще порцию.

– Вот, прошу. – Валя, молодая и улыбчивая, заинтересованно рассматривает меня, как какого-то экзотического зверька. – Так это и есть наша сегодняшняя арестантка?

– Не болтай зря. Кушай, маленькая, кушай.

– А тощая – одни глаза!

– Мало им, что дите от голода прозрачное совсем, так они давай ее в подвал, а ведь запретил же новый директор! А она молодец, в зубы им смотреть не стала.

– Ешь, малышка, не наешься – добавки дадим. Что, уволил директор Настену?

– Уволил. И старшую тоже уволил… давно пора. Вылетели обе в один момент! И поделом. Где это видано – детей в подвал холодный да на голый пол? И серьги из ушей у ребенка вырвала разве что не с мясом! Я как увидала у нее эти серьги – так мигом к директору! Давно пора было их уволить. Дети эти и так судьбой обиженные, а они, фифы, повадились. Фашистки какие-то… Кушай, Лиза, кушай побольше. Ой, тощая какая, одни косточки…

Уже потом я узнала, что мой спаситель – это Павел Семенович Рожков, заслуженный учитель республики, жизнь положивший на нас, обделенных родительской лаской детей. Уже потом я поняла, что Павел Семенович – единственный отец, который был у меня. У нас у всех – воспитанников березанского интерната. А сейчас я точно знаю, что он, Учитель, – это еще один подарок судьбы мне. И Рыжему тоже. И еще многим.

4

– Ну, как там Ирка?

– Плохо. – Рыжий раздраженно вскидывает плечи. – Сначала не хотели ее принимать, потом все-таки приняли, положили в бокс, я сегодня звонил туда. Плохи дела, легкие почти не функционируют – распад, кровохарканье. А еще организм у нее ослаблен… за столько-то лет ее занятий, да… Шансов нет, Лиза, это только вопрос времени, и его уже немного.

– Почему мы тогда не остановили ее, Вадик?

– Лиза, Ирка сделала свой выбор, понимаешь? Она была совершеннолетняя, отлично знала, что такое хорошо, а что такое плохо. И она сама выбрала – самостоятельно. Помнишь?

– Да, но…

– Мы пытались ее остановить, все время пытались.

– Но не смогли. Я понимаю, но…

– Все, Лиза. Тема закрыта. За что боролась, на то и напоролась.

– Неужели тебе ничуточки не жаль ее?

– Жаль. Да, мне очень жалко ее, дуру, она же была умная, способная, у нее все получалось, ты помнишь? У меня плохо шли гуманитарные науки, тебе математика совсем не давалась, Стас… Черт подери! Кук вообще из двоек не вылезал, а у Ирки все получалось одинаково хорошо, и мне горько, что она так поломала свою жизнь, но это был ее собственный выбор, и потому я больше на эту тему говорить не желаю. Как там Андрей?

– Спит.

– Вот и хорошо. Давай поедим, я проголодался. Разбудим Андрея?

– Я только недавно покормила его.

Я пытаюсь не называть своего подопечного по имени. Ну какое имя может быть у человека, у которого и лица-то нет? И меня раздражает его присутствие, я привыкла жить одна. Даже Рыжего я не в состоянии переносить рядом слишком долго, он об этом знает и не обижается. У каждого свои тараканы в голове, мои – склонны к одиночеству.

Мы молча едим борщ, думая каждый о своем. Нет, не так. Мы думаем об Ирке, это понятно, но теперь, когда Рыжий заупрямился, больше не будем говорить о ней. Я знаю, когда надо остановиться.

На улице слышен страшный шум – в нашем доме есть несколько квартир, в которых живут старые трухлявые ведьмы. Когда я поселилась здесь, то пыталась быть с ними вежливой – что оказалось наивно и неосторожно с моей стороны. Старые дуры моментально сели мне на голову. Матвеевна принялась каждый день «приходить в гости» – рассказывать о своей молодости, негодницах-невестках, застарелом геморрое и бог весть о чем еще. А во дворе говорила, что я неряха и нищенка, проститутка и бродяжка.

Семеновна постоянно одалживала у меня то да се – без отдачи, а Ивановна передавала мне местные сплетни и рылась в моих вещах. Не знаю, что она хотела там найти.

Венцом творения была Антоновна – хоть о мертвых либо хорошо, либо ничего, но бабку такая шиза скосила, что туши свет, бросай гранату. Она говорила, что я собираюсь ее зарезать.

Закончилось все тем, что меня навестил местный участковый. До него дошли слухи, что в комнате поселилась женщина легкого поведения, потенциальная убийца и вообще темная личность. Наверное, мне опять повезло – участковый Симонин оказался нормальным парнем, который сразу понял, что к чему. Мы весьма мирно поговорили и уже через полчаса пили чай с печеньем, а я все никак не могла понять, как же так могло случиться, что обо мне поползли такие слухи. Особенно удивило меня обвинение в покушении на убийство. Если бы в ту минуту Антоновна попалась мне под руку, убийство я бы, наверное, совершила.

– Ну ты пойми, у них же у всех не все дома – склероз, живут одиноко, единственное развлечение – косточки соседям перемывать, а что там друг другу перемоешь, когда все поезда уже ушли давно? А тут ты – такая добыча! Понимать надо…

– Но почему она решила, что я хочу ее зарезать?!

– Говорит, что у тебя есть большой нож.

– Есть, капусту на борщ шинковать. А у тебя нету?

– Есть. Ну, не в этом дело. Бабка понемножку сходит с ума, вот и все. Слушай, зуб болит – сил нет, а за талоном бегать некогда…

– Поняла. Приходи завтра с утра ко мне в поликлинику, купи ампулу лидокаина, полечу.

– Вот хорошо! Не было бы счастья, да несчастье помогло.

С тех пор мы с Симониным друзья. Он неплохой мужик, по крайней мере ничем не напоминает наших правоохранителей, которые отличаются от простых смертных крайней степенью наглости, цинизма и жестокости. Во всяком случае, я уверена: Володька Симонин нипочем не станет избивать кого-то до смерти, трясти карманы с целью обогащения или брать взятки.

А вот соседок с тех пор я на порог не пускаю, они шипят мне вслед, как змеи, но не трогают – уверены, что Рыжий бандит и мафиози, а Симонина я подкупила, только мне на это плевать с пожарной каланчи. С чего это они так раскричались? И словарный запас у милых старушек такой, что матерые зэки будут конспектировать их с благодарностью.

– Чего это они там орут? – Рыжий собирает тарелки и складывает их в раковину. – Лиза, послушай, тебе нужно переехать отсюда, а теперь, когда вторая комната тоже твоя, можно их продать и купить однокомнатную квартиру, денег на доплату наскребем. А Сашка…

В дверь позвонили. Я вздрогнула – звонок требовательный и резкий. Так звонит человек, который чувствует за собой право беспокоить кого угодно в любое время. Тот, за чьей спиной стоит система.

– Полиция там, что ли? – Рыжий встревоженно смотрит на меня. – Иди, Андрея разбуди.

Но он и так уже не спит. Сидит на диване, в глазах тревога.

– Иди в спальню, спрячься в шкафу и сиди тихо. – Рыжий помогает ему встать. – Сядешь на дно шкафа, за Лизиными платьями. Лиза, ступай, открой.

Я иду в пропахший перегаром коридор. Иногда я заливаю Сашкин санузел хлоркой, чтобы миазмы не просачивались ко мне, но сегодня не тот день. Что ж, служба в полиции – штука суровая.

– Гражданка Климковская?

Крупный экземпляр, еще молодой, вполне приглядный. Только глаза, холодные и прозрачные, портят впечатление.

-Да.

– Капитан Остапов. Я должен задать вам несколько вопросов.

– Я слушаю.

За спиной у капитана сбились в кучку мои соседки по дому с возбужденным блеском в гноящихся глазах. С такими лицами ходят на чужие похороны, чтобы посмотреть на покойника, или на свадьбы, чтобы поглазеть на молодоженов.

– Проходите в помещение.

Я приглашаю парня в общую кухню и закрываю дверь перед самым носом Ивановны, которая уже примерилась просочиться в коридор с надеждой обо всем узнать. Я вовремя заметила ее маневр и хлопнула дверью в сантиметре от ее крючковатого носа. Вот пусть теперь выклюет себе печень, старое чокнутое чучело.

– А вы не слишком любите своих соседей.

– А вы что, своих обожаете?

– Нет, но…

– Но – что? Разрешаете им свободно передвигаться по вашей квартире, слушать ваши разговоры, лезть в ваши дела?

– Конечно, нет.

– Тогда с какого перепугу вы завели разговор о любви к соседям?

– Вы все сейчас поймете. Скажите, гражданин Коротин Александр Иванович здесь прописан?

– Да. Вон там его комната, она открыта. Это его кухня и его «удобства».

– А вы где?..

– Моя комната изначально была большого метража, я ее перестроила под отдельную квартиру, разрешение из архитектурного управления у меня есть.

– Понятно. Так, может, поговорим у вас?

– Нет. Вы хотели о чем-то спросить? Я вас слушаю. И мой слух одинаково хорош и здесь, и в моей квартире.

– Значит, вот вы как решили… что ж, – в его голосе слышится угроза. Ну еще бы! Кто-то посмел сделать не так, как он того пожелал! – Тогда скажите, в каких отношениях вы находились с гражданином Коротиным?

– Он здесь живет, я покупаю ему выпивку и кормлю его.

– Почему?

– Потому что его мать, Коротина Елена Антоновна, оформила на меня дарственную – вот эти самые хоромы мне подарила – с тем что я обязуюсь ухаживать за ней, а потом и за Сашкой, не позволить ему окончить свои деньки на свалке.

– Значит, фактически вы имеете право выгнать его в любой момент? Договоренность была устной?

– Всецело устной, и по закону – да, могу выгнать, но не выгоню.

– Но ведь он пьяница и сосед очень неприятный, не так ли?

– Он пьяница, неряха и ничтожество, но абсолютно неагрессивный, спокойный, безобидный. Это вам старые дуры о нем чего-то наплели? Не верьте им, у них мозги никогда не водились, Сашка нормальный мужик, просто слабый, безголовый. Антоновна хорошо это знала, потому и договорилась со мной.

– Вот как?

– А что случилось? В чем вы подозреваете Сашку, что он натворил?

– Дело вот в чем… видите ли, Элиза Игоревна, вашего соседа час назад убили. Кто-то всадил в него две пули. Похоже на работу профессионала.

– Вы… что вы имеете в виду? Сашку застрелили? И теперь вы подозреваете меня в том, что я наняла какого-то киллера, чтобы убить его? Так вот к чему были все эти разговоры о нелюбви к соседям? Вы решили, что я таким образом решила избавиться от Сашки, так, капитан Остапов?!

– Да… то есть нет. Сначала мы выдвигали такую версию, не буду скрывать. Но потом я поговорил с вами и поменял свое мнение. У вас была возможность законным путем выселить Коротина из квартиры, но вы этого не сделали. Скажите, где он покупал одежду?

– Ну что он мог покупать, если не работал? Я покупала Сашке в «секонде», и мой друг Вадим отдавал ему старую обувь, куртки – размер у них практически совпадает. Совпадал…

– Скажите, серый в полоску костюм вы ему купили?

– Нет, костюмы в «секонде» не попадаются почти.

– А вы не знаете, где он мог раздобыть костюм?

– Понятия не имею. Я с самого утра была на работе, вернулась недавно. Сашку я этим утром не видела, он спал, наверное, я оставила ему еду и бутылку пива – здесь, на столе, и ушла.

– Соседки говорят, что Коротин вышел утром, потом вернулся с каким-то пакетом, а после снова вышел – уже в костюме.

– Ну, значит, так оно и было, но я не в курсе. Я вам уже сказала, что Сашку не видела, но утром он был дома и жив-здоров, я слышала, как он храпит. И завтрак съел, до сих пор тарелки в мойке, видите?

– Понятно. Я могу осмотреть его комнату?

– Пожалуйста, вот его дверь, не заперта.

– Пригласите еще кого-нибудь из соседей.

– Нет необходимости. Вадим, иди сюда.

Рыжий вышел в коридор. Господи, ну кто бы мог подумать, что из тощего заморыша вырастет такой здоровенный парень! Остапов исподлобья посмотрел на него и промаршировал в Сашкину комнату.

Сашка никогда не запирал свою дверь на ключ – брать там было нечего. Комната почти пуста – неприбранная кровать с грязным бельем, шкаф с одеждой, несколько фотографий молодой Антоновны… и моя – на зеркале.

Я давно не заходила к нему и понятия не имела, что он держит у себя мою фотографию. Черт, я почти ничего о нем не знала, кроме того что он – слабак и ничтожество. А теперь уже ничего и не узнаю, с его смертью порвалась ниточка, которая связывала его мир с моим. Я никогда не узнаю, как именно он видел мир.

– Негусто. – Остапов открывает шкаф. – А где он держал документы?

– Кажется, в ящике стола. Паспорт и что-то еще.

– Да, нашел, спасибо. Скажите, у него бывали гости?

– Нет. Когда-то давно его компания сломала мне дверь, с тех пор Сашка гостей не приводил и выпивкой ни с кем не делился.

– Но у него же были какие-то друзья или знакомые?

– Возможно, только мне о них ничего не известно. Сюда он никого не приглашал.

– Хорошо. Мы сообщим, когда вы сможете забрать тело. Вот мой телефон, если что-то вспомните, звоните.

– Ладно.

Он уходит, я закрываю дверь. Рыжий молча обнял меня и повел в комнату. Я знаю, о чем он думает, я думаю о том же: Сашка и Андрей почти одного роста, даже фигуры чем-то похожи, и волосы одного цвета, и случилось так, что именно Сашка вытащил из мусорного бака костюм, который я выбросила. И соседа убили, потому что он надел его.

– Ты выбросила костюм в контейнер около дома? – Рыжий неодобрительно смотрит на меня.

– Нет. На соседней улице.

– А повезло найти его именно Сашке. Вот непруха!

– Да. Что делать-то теперь? Как могло случиться, что он нашел костюм сегодня? Я выбросила его почти неделю назад!

– А ты не знаешь, как у нас мусор вывозят? Ты выбросила в четверг, на выходных никто не вывез, в понедельник тоже. Сашка часто рылся в баках – бутылки искал – вот и нашел.

– Это значит только одно: нашего приятеля усиленно ищут, причем тех, кто ищет, мы не знаем, но это не полиция. А методы этих людей весьма похожи на полицейские – выслали ориентировку, и все. И кто угодно – проститутка, бомж – увидели Сашку в костюме и сообщили, так что нашему пациенту нельзя пока выходить, его ищут.

– Надо ему сказать. – Рыжий ерошит волосы. – Или не надо?

– Ты думаешь, он глухой? Помоги ему вылезти из шкафа. Газеты купил?

– На холодильнике лежат.

В этой стране не бывает хороших новостей. Ну вот. Тарифы на электроэнергию будут пересмотрены в ближайшее время. Вы думаете, там, наверху, спохватились и решили, что цена слишком высокая? Нет. Пересмотреть – это значит повысить. Мы к этому уже привыкли, но куда повышать дальше, я просто не знаю. Теперь дешевле будет освещать квартиру свечами.

Или вот это: сотрудники полиции участвовали в бандитской группировке. Тоже мне новость! Они и есть бандиты, только с индульгенцией и мандатом корпоративной неприкосновенности. Убивай, пытай, грабь – и ничего. Правда, если случайно убьешь кого-нибудь, то уволят с работы, и то не факт.

Или вот: Андрея Вернера, сына немецкого бизнесмена Клауса Вернера, еще не нашли. Вдова Клауса Вернера переправила тело мужа в Германию. Сотрудники полиции ведут расследование, и если у кого-то есть информация… У кого-то она таки есть, конечно! Кому понадобилось похищать этих фрицев? А потом еще убивать? Я так понимаю, что старшего Вернера нашли где-то неподалеку от нашего города, и нет оснований думать, что младшему повезло больше. Или это сынок все и устроил? Вдова тоже вполне симпатичная, так что кто знает, что там у них произошло.

– Андрей, кушать будешь?

– Нет, спасибо. Я слышал ваш разговор. Я хочу сказать, что благодарен вам за заботу, но мне надо уходить. Приютив меня, вы рискуете.

– Никто не знает, что ты здесь. А вот как только ты выйдешь отсюда, да еще такой красавец, тут уж тебе и конец. – Слушай меня, парень, я знаю, что говорю. Так что сиди пока тихо, а там порешаем.

– Но теперь они доберутся до вас!

– Я думаю, Сашку никто ни о чем не спросил, хотя, конечно, уже знают, что убили не того. – Рыжий моет посуду и рассуждает вслух. – Тебе просто нужно переждать еще пару недель, пока все утихнет, они устанут искать или же решат, что ты выбрался из города – и оставят поиски, вот и все. Это просто бандиты, никаких хитрых ходов от них ждать не приходится.

– Ты прав, наверное, – соглашается с Рыжим Андрей.

– А потому ложись и отдыхай. Лиза, я съезжу к Ирке, ты тоже отдохни.

– Отвези ей покушать и вот еще, возьми. Я ей рубашечку купила, тапочки и халат.

– Сложи все в пакет.

Рыжий уходит. Представляю, какими взглядами провожают его мои соседки. Ну почему они такие злобные? Старость? Возможно, возрастные изменения в психике, но отчего-то мне кажется, что они такими и были. Хотя я могу ошибаться. Почему их так интересуют чужие дела? Рыжий говорит, что это оттого, что больше нет собственных. Возможно, так оно и есть.

Я надеваю резиновые перчатки и выхожу в коридор. Мне надо вымыть Сашкину половину, может, вонь прекратится. Да и комната Антоновны до сих пор стоит как есть. Теперь я могу выбросить ее вещи, Сашки больше нет. А то я все думала: как это сделать, чтоб он не обиделся?

Я закончила уже затемно, весь хлам упаковала в несколько мешков. Надо выбросить, пока темно, чтобы не видели старые дуры. Я надеваю куртку и тащу мешки во двор.

– Помочь?

Он все-таки преследует меня.

– Капитан Остапов, я из-за вас заикой стану.

– Прошу прощения. Давайте я вам помогу.

– Не откажусь.

– Что это у вас?

– А вы не видите? Мне соседки надоели, шпионят постоянно, раздражают меня. Так я тут их всех зарезала, расчленила и несу на мусорку. Черт, жилистые такие, утомили меня ужасно, одна радость – досаждать больше не будут. А тут и вы – очень кстати, поможете мне вынести, тяжелые, заразы!

– Вы всегда так шутите?

– Кто шутит, я? Ну что вы, какие шутки – в присутствии сотрудника правоохранительных органов! Правду, только правду и ничего, кроме правды.

– Ясно. – Остапов бросает мешок в контейнер. – Вы меня идиотом считаете?

– Интересный вывод, хотелось бы отследить цепочку умозаключений.

– Симонин говорил мне, что вы – гвоздь в заднице. Вижу, он не ошибся.

– В следующий раз я вырву Симонину не зуб, а язык. Хорошо, что вы мне сказали.

– Кстати, Лиза, у меня к вам просьба…

– У вас болят зубы?

– Да… то есть нет. Просто вверху справа зуб мудрости растет аккурат в щеку.

– Нужно удалять.

– А не могли бы вы как-то…

– Приходите на прием.

– А сейчас?

– Вы имеете в виду – в домашних условиях? Ржавыми плоскогубцами? Вам так не терпится умереть во цвете лет от заражения крови? Для самоубийства есть более простые способы, вам подсказать?

– Я приду на прием. Можно завтра?

– Ровно в два часа дня. Если позже, меня не застанете, придет другая смена.

– Тогда я вас провожу, уже темно.

– Не надо, вот и Рыжий подъехал. Вадик, как она?

– Плохо. Капитан, вы здесь?

– Я уже ухожу. Значит, завтра в два часа дня.

Он исчезает в темноте, а мы идем в квартиру.

Она встречает нас жутким сквозняком и запахом хлорки.

– Лиза?!

– Я тут все вымыла, выбросила хлам, теперь надо проветрить.

– Ты все выбросила?!

– Ну да. А зачем мне Сашкины шмотки или одежда Антоновны? Запихнула в мешки и вынесла. Как там Ирка?

– Плохо. Колют ее, температура не падает, шансов практически нет.

– Если она умрет, я себе этого никогда не прощу.

– Лиза, не начинай эту бодягу снова. Ты говоришь глупости.

– Ты и сам знаешь, что нет.

Мы открываем железную дверь и заходим в мою квартиру. Андрей лежит на диване, отвернувшись к стене. Рыжий принимается готовить ужин, а я иду в ванную. Усталость навалилась на меня, но я рада, что сделала эту работу. Отдадут Сашкино тело – похороню, выставлю квартиру на продажу, перееду отсюда в нормальное место и буду жить дальше. А там посмотрим.

– Ребята, ужин готов.

Я иду на зов, а Андрей лежит. Может, спит? Я тормошу его за плечо:

– Андрей, идем, Рыжий там что-то сварил.

Он не отвечает, его голова безвольно откинулась, но он жив. Из рук выпала измятая газета – на всю страницу статья о найденном в лесополосе немецком бизнесмене. Ну, это вряд ли напугало его так… А тогда что?

– Вадик!

Рыжий опрометью выскочил из кухни.

– Он без сознания! Что могло случиться?

Вдвоем мы приводим в чувство нашего пациента. Его лицо заметно побледнело – насколько вообще может побледнеть желто-зеленое лицо, тоны сердца неровные, но он жив.

– Такой обморок мог вызвать сильный стресс. – Рыжий открывает бутылочку с нашатырем. – Что могло его так напугать?

– Может, случай с Сашкой?

– Вряд ли. Эй, парень, ты как?

Андрей смотрит на нас более осознанно – значит, пришел в себя, это хорошо.

– Что с тобой, что произошло? Или у тебя что-то болит?

– Нет, все хорошо. – Он пытается улыбнуться, но у него плохо получается. – Почему-то вдруг стало так… голова закружилась…

– Последствия сотрясения мозга. – Рыжий обеспокоен. – Нужна томограмма, рентген, анализы, я сегодня дежурю, поедем в больницу. Думаю, ночью сможем это организовать.

– Нет, я уже в порядке! – говорит Андрей.

– На этом этапе не должно быть обморочных состояний, а если они есть, значит, имеется причина, и эту причину необходимо найти.

– Нет, правда все в порядке. Я просто думал о человеке, которого убили из-за того, что он надел мой костюм…

– А, вот оно что! – Рыжий ерошит волосы. – Значит, все-таки стресс. Поменьше думай о таких вещах и не читай газет, потому что так и до психушки недалеко.

А я вот думаю, что врет Андрей как сивый мерин. Потому что шокировала его статья в газете с фотографией убитого немца – отчего бы это? Думаю, сукин сын что-то знает о судьбе второго фрица, а что убили старшего – не знал, вот нервишки и сдали.

Ладно, выясним. Из опыта я знаю: правда всегда вываливается наружу, как ни прячь ее, причем иногда она вылезает в самый неподходящий момент. А потому в анамнезе лучше не иметь криминальных тайн, это чревато.

5

Я порой думаю, что где-то там, на небе, в космосе – все равно – есть Кто-то, кто развлекается, ставя людей в дурацкое положение. Этот невидимый Кто-то, конечно, любит нас, но в большинстве случаев мы все-таки мало заслуживаем его любовь, и он навострился воспитывать нас, посылая нам различные испытания, чаще всего дурацкие. И фантазия у него работает так, что голливудские сценаристы и писатели всех времен и народов, сбившись в кучку, нервно курят под балконом.

Сегодня мне ниспослан адский день. Представьте ситуацию: прихожу утром на работу, никого не трогаю, иду переодеваться. Открываю дверь в женскую раздевалку и застаю картину маслом, срисованную из Камасутры: мой несравненный коллега Матяш полирует торпеду о новенькую медсестру из регистратуры. Неделю всего девочка работает, а ему не терпелось пометить ее.

– Одну минутку, пожалуйста, подождите! – Это он мне кричит. Донжуан недоделанный, ему минутки хватит.

Ну, мне это по барабану, я иду в соседнюю, мужскую раздевалку, там пока пусто. Быстренько снимаю юбку и свитер – двери открываются, входит наш протезист Юра Голованов. В руках у него пакет, который он не удержал в ослабших от неожиданности руках. Шлеп! У Юры сегодня день рождения, он тортик привез, над которым его мамаша трудилась ночь напролет, уравновешивая в своем шедевре бисквит, безе, шоколад и орехи… Пока то да се, Юра быстренько протер очки и потом целый день загадочно улыбался, завидев меня.

Но на этом мои приключения не закончились, потому что как раз сегодня моя очередь обслуживать Викторию Львовну. О, это не пациентка, а иерихонская труба. Она начинает визжать еще в машине, метров за пятьсот от дверей клиники. Муж твердой рукой ведет ее в кабинет, усаживает в кресло и говорит:

– Дорогая моя, ты должна быть сильной!

Вы думаете, он это ей говорит? Нет, он говорит это мне! Я должна быть сильной, потому что, усевшись в кресло, Виктория Львовна крепко сжимает зубы и становится похожей на жабу из мультика о Дюймовочке.

Мы с коллегами договорились, что будем по очереди обслуживать Викторию, потому что один сеанс лечения ее зубов можно приравнять к часу в тренажерном зале. И сегодня именно моя очередь. Раскрасневшаяся растрепанная медсестра в регистратуре, масляная улыбка коллеги Матяша, крошки бисквита в раздевалке, Юра Голованов, твердо убежденный, что, как честный человек, он теперь обязан на мне жениться, – и апофеоз, Виктория Львовна со сжатыми до посинения челюстями. Мне хочется треснуть ее по башке, раскрыть ее челюсти и повыдирать оттуда все паршивые гнилушки, но это неудачная идея. Виктория Львовна – жена нашего шефа.

– А сейчас мы откроем ротик, и я просто посмотрю, что там стряслось.

Она смотрит на меня белыми от ужаса глазами, и мне становится ее жаль. Я вдруг понимаю: она боится, боится так, как некоторые люди боятся собак, закрытых пространств или змей. У тетки фобия, ей бы психотерапевт не помешал.

– А я боюсь собак, – говорю я.

Она смотрит на меня, как девственница на маньяка с бензопилой «Дружба», потом ее взгляд становится более осмысленным. Она услышала меня, и это уже прогресс.

– Правда, ужасно боюсь собак. Специально ношу в сумочке кусок хлеба, потому что стоит мне увидеть самого маленького песика, сразу хочется залезть повыше и поджать ноги, – продолжаю я.

– А хлеб зачем?

– А как же! Думаю: подойдет страшилище, я брошу кусок, пока оно его съест, я успею вскарабкаться на дерево или еще куда…

– Вот странно! А я очень люблю собак, у меня есть колли, зовут Рея, очень ласковая, знаете, просто член семьи, все ее любят. Никогда не думала, что вы можете бояться собак…

– Отчего же? Каждый чего-то боится.

– Да, вы правы… Я вот боюсь лечить зубы, и по иронии судьбы мой муж – владелец нескольких стоматологических клиник. А мне стоит только подумать о бормашине, и запах – этот специфический запах, только в стоматологических клиниках такой – все, ноги дрожат, в глазах темно, голова кружится…

– Ага, и в животе холодно становится.

– Откуда вы знаете?!

– Я же вам говорю, что боюсь собак! У меня такие симптомы появляются при одной мысли о псине.

– Ну надо же! Кто бы мог подумать… А мне почему-то всегда казалось, что вы вообще не способны испытывать никаких чувств! Ой, простите, пожалуйста… я совсем не то хотела сказать! Но вы всегда такая отстраненная и холодная, а я жена вашего шефа, и ваши коллеги мне такое о вас рассказывали, но теперь я вижу, что лгали.

– А зачем они вам рассказывают?

– Ну, они думают, я Олегу передам… вас тут недолюбливают, знаете?

– Это еще мягко сказано.

– Наверное. Но они не знают одного: я никогда не вмешиваюсь в дела Олега, а он вас очень ценит. Ой, зуб-то как болит, терпения просто нет, несколько дней уже. Я от Олега скрывала, а сегодня кофе пила, горячее попало… ну, я и не утерпела, а он меня сюда.

– Может, я посмотрю? Ну правда, я вам зеркальце дам, вы все будете видеть. Попробуем?

– Попробовать можно, но я за себя не ручаюсь.

– Я это понимаю. Главное, не укусите меня за палец.

– Нет, – она тихонько смеется, – я не кусаюсь.

Дальше все прошло почти нормально. Правда,сначала дело продвигалось медленно, мне приходилось объяснять каждое свое движение, но Виктория Львовна молча вытерпела всю процедуру, и когда я закончила, она еще шевелила плавниками и даже поблагодарила меня.

– Теперь я буду ходить только к вам, так Олегу и скажу.

А я-то думала, что худшее уже позади, ее слова меня доконали, я едва на ногах устояла.

Оказалось, это было еще не все! В два часа в дверях выросла фигура капитана Остапова. А я о нем совсем забыла.

– Мы договаривались, – напомнил он мне. – Вы не забыли?

– Забыла. Садитесь в кресло.

Возможно, Тот, Кто на небе, решил, что мне еще нужны испытания, а возможно, как раз наоборот, подсластил пилюлю. Остапов вытерпел насилие над собой, как над сотрудником полиции, и даже не пробовал пнуть меня ногой, а, наоборот, промычал сквозь вату:

– Я провожу вас домой.

Я уже согласна на все, лишь бы продвигаться в сторону дома. Мы вышли из клиники и, конечно же, натолкнулись на доктора Матяша, который выскочил невесть откуда. Я раньше и не замечала, что у него из носа торчат волоски, как заблудившиеся усы.

– Лиза, я хотел бы объясниться…

– Мне совершенно все равно, кого вы трахаете, коллега. Но вы поставили меня в дурацкое положение, расположившись в раздевалке. В следующий раз закройтесь в кладовой или в протезной, там по утрам никого не бывает.

– Лиза, это недоразумение.

– До свидания, коллега.

Я почти бегу по тротуару, надо не забыть хлеба купить, а еще мне сегодня нужно чистить аквариум в одной фирме… Я почти забыла, что Остапов идет рядом.

– Вы всегда так бегаете?

– Я ужасно устала. Вы что-то хотели спросить?

– Собственно, просто пообщаться хотел. Скажите, а ваш рыжий приятель тоже врач?

-Да.

– И вы его… любите?

– Рыжего? Капитан, он – мой единственный друг, и я совершенно не хочу портить с ним отношения.

– Что вы имеете в виду?

– Если возникает то, что люди по ошибке называют любовью, то речи не может быть о дружбе. Любовь проходит, дружба может длиться всю жизнь. А я собираюсь дружить с Рыжим всю жизнь – его или свою.

– Ясно.

– А вы что, решили за мной приударить?

– Вы всегда были такой прямолинейной или это профессия так вас отшлифовала?

– Всегда. Профессия просто мне подошла. Вы хотите еще что-то сказать?

– Да. Это лишает отношения романтического флера.

– Терпеть не могу романтику.

– Почему?

– Потому что это иллюзия. А когда она проходит, реальность кажется еще более уродливой.

– Не понимаю.

– Вы просто делаете вид, что не понимаете, втягивая меня в длинную и бесплодную дискуссию, в результате которой все останутся при своем. И я начинаю задумываться – зачем вам это нужно? Есть несколько версий, и версию насчет приударить я сразу отметаю как нежизнеспособную. Не спрашивайте почему, не о том речь. Нет, капитан, вы лихорадочно ищете ответ на вопрос: не я ли наняла киллера для Сашки и своей ли смертью умерла полоумная Антоновна. И не пора ли оттащить меня в околоток и обработать по-свойски при помощи резиновой дубинки, мешочков с песком и прочих атрибутов дознания.

– У вас о полиции неверные представления.

– Да неужели? А я думаю, вполне верные. Я реально смотрю на мир, а вы? Ну, это я приблизительно могу представить. Для таких, как вы, мир поделен на своих и всех остальных. У вас есть корпоративная неприкосновенность, а с другими вы можете поступать так, как вам захочется – например, закрыть человека в камере, тем временем провести обыск в его квартире и вынести оттуда все материальные ценности. И никто ничего не докажет. А еще вы можете, закрыв глаза, пройти мимо тех, кто убивает человека, при этом пнув ногой мешочек с жареными семечками, которые продает бабка-пенсионерка. У вас слишком много прав, и вас это испортило.

– Вы так ненавидите полицию, что я начинаю задумываться о причинах этой ненависти.

– Просто я вижу все таким, какое оно есть.

– Но при этом страшно обобщаете, вам не кажется?

– Нет. Спасибо, что проводили. Можете выплюнуть вату. Заболит зуб – приходите, поможем.

Я иду во двор, а он остается. Что ж, у меня нет никаких причин быть с ним любезной. Я ненавижу полицию, это правда.

А вот и наш бомонд – сидят на скамейке около входа в общую нору и щелкают тем, что когда-то было зубами. Ничего, дорогие, вы старые уродки, а я молодая и красивая, меня хотят мужчины, а вас хочет только контора «Ритуал».

– Когда же ты Сашку хоронить будешь? – Ивановна хищно смотрит на меня.

– Когда тело отдадут, тогда и буду. Но пока он им для чего-то нужен.

– А для чего?

– Сходите в полицию, поинтересуйтесь. Лично мне это по барабану.

– А мебель куда ты денешь?

– Выброшу.

– Всю?!

– Конечно. Это же просто рухлядь.

Я спешу в дом, потому что сейчас они начнут клянчить. Мне не жаль хлама, но ни одной из них я не хочу оказывать любезность. Сегодня они раздражают меня гораздо больше, чем обычно, – скоро зима, черт подери!

– Как мы себя чувствуем? – спрашиваю я у Андрея.

Этот вопрос уже стал привычным. Да и я почти привыкла к своему квартиранту, а он становится похожим на человека – теперь заметно, что у него высокий чистый лоб, каштановые волосы, небольшие умные карие глаза, твердый подбородок. Он немного научился управляться по хозяйству, а потому практически не в тягость мне. Единственное неудобство состоит в том, что я больше не выхожу из ванной голышом, а надеваю халат.

– Спасибо, хорошо. Обедать будешь? – спрашивает он.

– Позже. Отдохну немного, устала. День был тяжелый.

– Понятно.

Он забирает у меня сумку с продуктами и несет на кухню, я ныряю в душ, а потом ложусь отдыхать. Через два часа я должна быть в агентстве недвижимости, потом – в фирме «Премьер». Надо, наверное, завязывать с шабашкой – ну ее к дьяволу, я устаю больше обычного… Нет, нельзя, мне нужны деньги.

– Рыжий не звонил?

– Звонил. Сегодня не придет, что-то на работе случилось.

– У него вечно что-то случается.

Время от времени в жизни Рыжего появляются женщины, которым он кажется выгодной партией. Но ни одна из них так и не смогла смириться с моим существованием в их с Рыжим идиллии, а он безжалостно расстается с ними в тот момент, когда звучат первые несмелые аккорды недовольства моим присутствием. Я так и не поняла, почему он всякий раз наступает на одни и те же грабли, выбирая баб, как под копирку нарисованных – все маленькие субтильные брюнетки, мой полнейший антипод. Такие женщины, как правило, отличаются крайней степенью истеричности, а этого Рыжий на дух не выносит. Надеюсь, хоть на этот раз у него «на работе» что-то получится. А теперь еще с Иркой проблема… ну, пока она жива.

– Вкусная картошка, спасибо.

– Я рад, что тебе понравилось. Это Вадим меня научил, я раньше никогда не готовил.

Какая-то искра проскакивает между нами. О, нет, это я уже проходила, продолжать не будем, ладно? Мне сценарий известен наперед: сначала взгляды, легкие касания рук – типа невзначай. А потом фантазии, от которых пожар во всем теле – вот на этапе фантазий все и надо консервировать. Китайцы считают мысленный секс абсолютно полноценным, а потому я лучше пофантазирую, ведь когда дело доходит до реального секса, оказывается, что все совсем не так, как я себе представляла. Например, у объекта неприятный запах изо рта или от тела, могут вонять ноги, или окажется волосатая задница, или же он сразу требует экстремального секса, а чаще всего хочет все и сразу, и только в одни ворота. Что при этом чувствую я, никого не интересует, а потому я предпочитаю фантазии. Да, парень, я пофантазирую на твою тему несколько дней или недель – и выброшу тебя из головы. Так будет лучше для нас обоих, и мы сможем остаться друзьями. Знаешь, я давно научилась наступать себе на горло. Счастья мне это не прибавляет, но бережет от боли. Не смотри на меня так. Я тоже хочу тебя, но это ничего не меняет.

– Все, мне пора. Отдыхай, но смотри к окнам не подходи, не бери трубку и не открывай дверь, у Рыжего есть ключи.

– Ты мне это каждый день говоришь.

– Конечно. Чтобы ты не забыл.

– Я не забыл.

Он смотрит мне в глаза, и я чувствую тепло его ладони – он поправляет прядь моих волос. Вот это для меня и есть самое эротичное – жажда и расстояние. И уменьшать это расстояние не нужно.

– Я буду ждать тебя.

Я сегодня очень быстро справилась с подработкой, но осень есть осень, на улице уже темно.Противный туман наползает отовсюду, фонари кажутся желтыми пятнами. Я не очень люблю ночь, потому что в небе тогда видна бесконечность космоса, и когда я представляю ее, мне становится страшно. Мне иногда снится сон, словно меня уносит куда-то в пустоту, а вокруг огромные планеты. Как мне становится страшно и холодно, кто бы знал!

– Лиза, какая встреча!

Голос знакомый, но я не хочу его слышать. Это еще один призрак из прошлого, о котором мы с Рыжим не говорим. Что-то эти призраки стали мне слишком часто попадаться в последнее время.

Но нахал страшно настырный. Да и кому это, собственно, знать, как не мне! Стоит улыбается, сволочь и продажная шкура. Ненавижу его. Иуда.

– Ну, Лиза, ты до сих пор упрямая? Хотя – о чем я спрашиваю, ты не изменилась. И все такая же красавица. Подожди минутку, прошу тебя.

– Ну?

Он изменился. Впрочем, как и все мы. Когда-то он был просто тощим черноглазым волчонком, одним из большой стаи, причем не самым злобным. Когда-то у него не было такой одежды, он не носил украшений и не умел себя вести. Жизнь все-таки здорово шлифанула его, а волчонок в нем вырос в большого волка. Но глаза остались те же – черные, настороженные и жесткие, Вот только сейчас его смазливая рожа расплылась в улыбке, словно он клад отыскал. И зубы у него, гада, не болят никогда!

– Лиза-Элиза, пощади меня, подари хоть один ласковый взгляд! Какая ты красивая, Лизок, я думал, с годами станешь хуже, а ты так прекрасна, что у меня дух захватывает. Я знаю, почему джентльмены предпочитают блондинок.

– Чего тебе надо?

– Вопрос по существу, – его глаза уже не смеются. – Кое-кто хочет поговорить с тобой.

– Кто этот «кое-кто» и чего ему надо? Я не имею отношения к бандитам и не хочу иметь, а уж тем более говорить – ни с тобой, ни с твоими приятелями. Ясно?

– А ты все так же добра. Не простишь меня никогда?

– Пока. Не скажу, что рада была повидаться.

– Подожди.

Его рука поймала мою ладонь. Я вздрагиваю. Я уже похоронила это, давно похоронила, но его прикосновение так знакомо. И его шальные глаза – слишком близко, интересно, скольких женщин он целовал – после меня? Сколько их у него было, с кем он трахался и плел то, что когда-то – мне, а я верила? Наверное, много было кретинок, которые купились на его пылкий взгляд… как я когда-то. Но я была тогда слишком молода и имела кучу иллюзий. Теперь у меня их нет.

– Подожди, пожалуйста.

Это что-то новое. Манеры появились? Только не забывай, парень, что на меня это не действует – я знаю тебя, как никто другой.

– Я спешу.

– Нет, послушай… дело очень серьезное. У меня есть… ну, скажем так, деловой партнер. И возникла одна проблема. Ему нужно поговорить с тобой – просто поговорить, это не отнимет много времени, и я гарантирую, что тебе ничто не угрожает. Я бы не подставил тебя, никогда. Он обещал что… да, собственно, я же тоже там буду.

– Суть дела?

– Ирка.

– А твой партнер – Деберц?

– Да. Черт, ты умная и злая, как змея. Я уже и забыл, какой ты можешь быть, поедем, прошу тебя.

– А если я не поеду?

– Ну, чего ты?..

Конечно же, я знаю, что будет. Мы оба знаем. Меня затолкают в машину без лишних церемоний и все равно отвезут туда, куда собирались. Он просто дает мне возможность сохранить достоинство. Он тоже хорошо знает меня, и этого не надо забывать.

– Я устала и через час должна быть дома.

– Как скажешь.

Я сажусь в салон темного «БМВ», и машина мягко трогается с места. Он сидит рядом, я чувствую запах дорогого одеколона. Он так и не начал курить, не иначе здоровье бережет.

– Лиза…

– Стас, я не хочу с тобой разговаривать ни на какие темы.

– Черт, ты всегда была упряма!

– Вот и молчи.

– Послушай, ну прошу тебя, да послушай же! Я много думал о нас с тобой. Да, я сделал глупость, признаю. Я был тогда совсем молодым, я…

– Я знаю. Ты думал, что у тебя впереди вся жизнь и ты встретишь кого-то получше меня, да? И потому ты втоптал меня в грязь и пошел дальше. Ты об этом думал?

– Лиза, я… ну да, признаю. Но столько лет прошло, а я так и не встретил никого…

– И теперь ты решил, что самое время вернуться и вытащить меня из болота? Мог бы не напрягаться, я выбралась сама. Ну, не совсем сама, Рыжий помог – а теперь…

– Но мы же можем начать все сначала!

– Зачем?

– Потому что я люблю тебя. До сих пор люблю и никогда не переставал любить.

– Знакомая песня, ага.

– Но это правда. Единственная правда, которая у меня есть.

– Это ты так говоришь.

– Лиза!

Я молча отворачиваюсь к окну. Меня больше не волнует его присутствие. Он мне безразличен. Вот в эту самую минуту я наконец поняла: он безразличен мне, мы существуем в параллельных мирах и я ничего не хочу менять в данном раскладе.

6

Когда-то давно судьба свела нас под одной крышей – интернат в паршивом городишке Березань. И Павел Семенович, который заведовал интернатом и всем нам заменил отца, мы называли его – Старик. Все это было давно – и вот снова догнало меня, хватая за подол…

– Лизка, скорее, долго ты будешь копаться?! – Рыжий даже подпрыгивает от нетерпения.

– Сейчас. Вот только соберу портфель на завтра. Чего ты дергаешься, успеем.

– Мы всегда опаздываем.

– Ну и что?

Некуда спешить, да и не люблю я эти танцевальные занятия, глупость затеял Старик. Ну зачем нам учиться танцевать такие старомодные танцы, как вальс или танго? К тому же всем поголовно? Ведь сейчас их уже не танцуют.

Но у Старика по этому поводу свои соображения: «То, что вы умеете, вам за плечами не носить». И приходится каждый день тащиться в танцкласс, а я не люблю чему-то обучаться прилюдно. Вот Ирка – у нее все получается с первой минуты, а мне надо час отрабатывать каждое движение, и у меня все равно не получится так, как у нее – легко и естественно. Это потому, что я слишком высокая. Хорошо, что Рыжий тоже сильно вырос, и у меня есть пара, но выглядим мы, наверное, смешно. Так что если мы и вовсе не попадем на эти дурацкие занятия, то я горевать не стану.

– Давай лучше сбежим за территорию и пойдем на речку.

– А Старик потом что скажет?

– Черт! Ладно, идем…

– Не понимаю, чем тебе не нравятся танцы, а по мне, так нормально.

Может, и мне было бы нормально, если б не Стас. Из мелкого неприметного пацана он прошлым летом вырос в высокого гибкого парня, уже и усы пробиваются, черный чуб волнами падает на лоб, а глаза… И я должна прямо у него на глазах двигаться, как корова на льду! А оттого, что он где-то рядом, руки и ноги у меня становятся ватными. Может, кто-то и попробовал бы строить насмешки, но Ирка совсем психованная – способна и глаза выцарапать, были случаи… Неважно, что она на два года младше, но боевая, настырная и упрямая. Всегда мне хотелось иметь такую сестренку.

– О, наша прима-балерина все-таки пришла!

Танька Петрова, тварь, ненавижу! Когда-то давно, только появившись в интернате, я хорошенько отбила ей печенки, но она, похоже, забыла урок. Выросла Танька толстой, коротконогой, на удивление злобной и неряшливой до ужаса.

– Ну кто бы говорил! Сопли утри, вша недоделанная! – говорю я.

– Что ты сказала?

– Так ты еще и глухая? Или уши грязью заросли? Попроси у Ефимовны мыла и вымойся как следует, несет от тебя, как от скотобойни.

Я и не думала, что она такая обидчивая: лицо ее запылало, потом враз побледнело, глаза сузились.

– Девочки, успокойтесь! Это некрасиво!

Милая учительница танцев Любовь Юрьевна, грациозная статуэтка, что она может сделать? Тем более что Танька, похоже, слетела с нарезки, ведь я специально раздразнила ее – больше танцевать я не хочу, а после драки меня точно вышибут из группы. Танькин кулак промахнулся – я отклонилась, а тем временем ударила ее ногой в колено, потом в живот. Так учил ребят тренер, а Рыжий потом научил меня. Это как раз у меня получалось.

Танька еще не поняла, что произошло, а я уже достала ногой ее дубовую голову. Закатив глаза, она рухнула на пол. Теперь никто не станет заставлять меня танцевать.

– Лизка, ты спятила, что ли?!

Верный Рыжий перехватил мою руку.

– Сейчас придет Старик, что ты ему скажешь?

– Она первая начала…

Знакомый кабинет, уютное кресло. Только оно стало не такое просторное, потому что я выросла. Между бровями Старика появилась знакомая морщина – он расстроен.

– Ну что мне тебе говорить? Учишься ты хорошо.

-Да.

– В коллективе авторитет имеешь…

-Да.

– Растешь красивой, нравишься мальчикам.

– Не думаю.

– Но все проблемы решаешь кулаками.

– Она первая начала.

– Тебе так нравится Стасик?

Он всех нас видит насквозь. Не знаю, как у него это получается. Может, потому, что он любит всех ребят и у него за нас болит душа? И что я ему скажу? Я никогда не лгала ему, потому что он подарил мне Дом.

– Нравится…

– Лиза, я не буду тебя заставлять. Не хочешь танцевать – не надо, могла бы мне сказать, понимаешь?

– У меня ничего не выходит, а все смотрят…

И Стас смотрит, пойми же!

– Ладно. Иди.

Я вижу, что он сердится, но он простит, я уверена. Вот только – что же теперь будет?

– Лизка, ну как ты ее! Как Чак Норрис! – Стас и Рыжий ждут меня в коридоре. – Старик сердится?

– Ага…

– Да хрен с ними, с танцами этими. Давай на реку!

Там есть шалаш, мы там жжем костры и печем на прутиках хлеб, а если повезет раздобыть картошки, то и вовсе праздник получается! Картошка в золе – райская пища!

Ирка любит петь, а я – просто посидеть вместе, потому что дома мы все в разных спальнях, а в общей гостиной не посидишь, думая о чем угодно и ощущая нашу общность. Не хватает только Кука, он то приходит, то снова идет бродяжничать. Старик разговаривает с ним о жизни, но Кук ничего с собой не может поделать – его тянет путешествовать. Он скучает на одном месте, и мы его понимаем. Старик, наверное, тоже понимает, потому что всякий раз принимает его обратно.

– Привет, улитки!

– О, Кук! Вернулся! Ты откуда? – Рыжий подвигается, и приятель садится рядом, обдав всех запахом табака.

– Издалека. Есть что пожевать?

Мы угощаем его печеным хлебом и ситро «Буратино». Кук старше нас, ему уже шестнадцать. У него круглое лицо, круглые голубые глаза, приветливые и немного хитроватые, крупный рот и курносый нос. Есть в нем что-то, что вызывает симпатию. А еще он умный, хватает все на лету, вот только его отвращение к пенатам сводит на нет все усилия учителей сделать из него образованного человека. Кук, собственно, и не стремится ни к какому образованию. Единственная книжка, которую он читал и которая оставила неизгладимое впечатление в его душе, – это засаленный томик без обложки и начала, повествующий о путешествиях какого-то капитана Кука. Отсюда и кличка, намертво прилепившаяся к нему давным-давно.

– Мир такой большой, улитки! Некогда сохнуть в школе, не всем же быть учеными.

Мы слушаем его рассказы о том, где он побывал и что повидал. В этом году у Кука новые впечатления – девушки. Он пытается рассказать нам, гордясь собой, какой он молодец, а мне становится противно. Это совсем не похоже на нашего Кука, и потому я встаю, чтобы уйти. Хочется им гадости слушать – их дело, а я не стану. Это Танька любит о таком, может, и сама уже пробовала, а я не хочу.

– Лизка, ты что? – Кук хватает меня за руку. – Ну что ты?! Если ты такая неженка и недотрога, то я не буду.

Его рука, словно невзначай, обнимает меня. Собственно, нам и раньше приходилось обниматься – купаясь в речке, играя в мяч или в реке, когда очень весело шутя топить друг друга, но сегодня прикосновение Кука – совсем другое, я чувствую.

– Руки убери, дурак.

Он смотрит на меня с невинной удивленной улыбкой, но я вижу: она наигранная. И он знает, что я это понимаю.

– Да ладно, ладно! Какая ты строгая! Не переживай, на меня найдутся ценительницы.

– Вот пойди и поищи их в другом месте.

Я иду в интернат. Черт бы его побрал, все испортил! Неужели и Стас, и Рыжий через каких-то два-три года станут такими? Мне становится грустно. Я не хочу потерять их, как сегодня потеряла Кука. И вообще… что будет с нами, когда мы выйдем отсюда? Большинство наших пополняют ряды учащихся местных ПТУ, потом – работают на здешних предприятиях. Это если не попадают в тюрьму, но таких благодаря Старику, совсем немного. Просто иной раз бывает не человек, а дрянь, его хоть воспитывай, хоть черта ему дай – все равно дрянью останется. Так что я не о них, а о тех, кто уже «осел». Сейчас я точно знаю, что не хочу себе такой судьбы.

Старик требует от нас хорошей учебы, хотя ни мне, ни Рыжему, ни Ирке не надо об этом напоминать, в читальном зале нашей библиотеки мы давно свои люди. Но что будет с нами, когда придется уйти отсюда? Я не знаю. Мне некуда идти.

Мы все ходим в обычную школу и от основной массы учеников отличаемся только тем, что одеты хуже, хотя Старик прилагает все усилия, чтобы у нас не выработались комплексы. Но «домашние» дети после школы пойдут учиться, о них позаботятся родители, а мы? Кто позаботится о нас? Я немедленно должна поговорить со Стариком.

– Я рад, что дождался от тебя этого вопроса. Именно от тебя.

Старик смотрит на меня так, как тогда, когда он вывел меня из карцера. Я была последней узницей в интернате – после этого он стал для меня Домом. Старик тогда только неделю как принял заведование, но я об этом еще не знала. А вот то, как он смотрел на меня – внимательно и тепло, – запомнила. И как щипало глаза от непролитых слез, когда он так смотрел на меня…

– Почему?

– Потому что ты особенная. Я всех вас стараюсь любить одинаково, но все вы разные. И даже знаю, у кого какая будет судьба – приблизительно, конечно. А ты – особенная, и если будешь добиваться своего, твоя жизнь будет счастливой.

– Как это?

– Ты задала мне интересный вопрос: что будет с тобой после окончания школы? А я хочу задать вопрос тебе: а чего бы ты сама для себя хотела?

– Ну, я не знаю… Наверное, я бы хотела поступить в институт.

– В какой?

– В медицинский.

– Вот как! Именно в медицинский! И за чем же дело стало?

– Но…

– Знаю, что ты хочешь сказать: ни жилья, ни поддержки, да? Тогда давай с тобой договоримся вот о чем. Мы сейчас составим с тобой программу-максимум – что именно нужно тебе сделать, чтобы с первого раза поступить в институт. А все, что зависит от меня, я сделаю. Но тебе надо будет работать день и ночь, начиная с сегодняшнего дня. И тогда я гарантирую – ты поступишь и выучишься. Ну как, согласна?

– Да. Кук вернулся.

– Вот как. Хорошо. А теперь слушай, что я тебе скажу…

Мы проговорили несколько часов. На столе Старика разрывался телефон, несколько раз в кабинет заглядывали воспитатели, но он отложил все свои дела. Теперь я знаю, что он сделал для меня больше, чем делают некоторые родители для своих детей. На следующий год мне исполнилось четырнадцать, и нас с Рыжим приняли на работу в местную больницу – санитарами. Почти три года было впереди. Программа, составленная Стариком, понравилась и Рыжему, и Ирке, а Стас присоединился к нам за компанию. Но Ирка была младше. Может, поэтому мы ее потеряли потом? Не знаю.

– …Аттестат зрелости и золотая медаль вручаются Климковской Элизе!

Торжественно грянул оркестр, потом аплодисменты и восхищенный взгляд Стаса – на мне белое шелковое платье с двойной юбкой, сшитое в нашей мастерской, и новенькие блестящие белые туфли. Мы все прекрасно одеты, Старик опустошил все запасы, чтобы мы чувствовали себя счастливыми на нашем первом в жизни балу. А на мне еще и шикарные украшения: кто-то прислал для меня золотые серьги с янтарем, цепочку с такой же подвеской и кольцо – комплект. Старик отдал все это мне, качая головой, – он тоже не знает, от кого пришел подарок. Или знает, но не говорит, хоть мне и любопытно. А еще я надеюсь, что это – подарок от кого-то родного. Но от кого? Я не знаю. Украшения прекрасны, я чувствую себя принцессой.

– Аттестат зрелости и золотая медаль вручаются Якобу Вадиму!

Рыжий встряхивает блестящими кудрями цвета темного пива. За ним бегают все девчонки, а как они мне завидуют, ведь я всегда рядом с ним! Глупые, не понимают, что он – мой лучший друг. Что ж, я совсем без мозгов – крутить любовь с лучшим другом? Вот Стас – другое дело. Правда, медали он не получил, но аттестат у него приличный. Мы вместе поедем поступать в институт. Стас поступит или нет, он и в техникум готов, но мы все равно будем вместе, а это главное. А через пару лет Ирка приедет, ей уже будет легче, мы же рядом. Хороший план.

Вот звучит школьный вальс – анахронизм, ну кто сейчас танцует вальс? Только тот, кто умеет. Не зря Старик заставлял нас заниматься в танцзале. Наши кружат в танце, а «домашние» только пялятся. И почему я не захотела учиться?

– Потанцуем?

Это Стас. Издевается он, что ли? Знает же, что все эти танцы не для меня. Но рука привычно ложится на его плечо. Я не знала, что умею танцевать так, словно крылья выросли, а горячие глаза Стаса заменяют мне весь мир.

– Ты такая красивая, Лиза-Элиза!

А вальс такой короткий… Только ночь долгая. И поцелуи Стаса. До сих пор мне казалось, что это не для меня. Но теперь мы взрослые, все изменилось. А через несколько дней мы уедем.

– Мы всегда будем вместе?

– Ну конечно же! У нас есть план, правда? – Стас счастливо смеется. – Я так люблю тебя, Лиза-Элиза! Ты самая лучшая!

А назавтра убили Кука. Он только месяц как вернулся из армии и куда? Домой, куда же ему было возвращаться… Старик похлопотал, и его приняли на работу на фабрику, но Кук там отчаянно скучал.

– Ох, улитки, такая жизнь не для меня! Ну что за радость – от звонка до звонка прозябать, да и деньги никчемные, а уж скука такая – челюсти сводит.

– А как иначе?

– Можно по-разному. Мы сами делаем свою жизнь, и для меня никто планов составлять не будет, у меня есть собственный.

Его голубые глаза смеются – это он нас поддразнивает, но по-доброму. Он вообще добрый, наш Кук. Не было случая, чтобы он кого-нибудь обидел или зло подшутил – и его все любят.

– Красивая ты, Лизка – жалко, что не для меня выросла!

– Дурак ты!

– Конечно, дурак. Ты вот выучишься, человеком станешь.

– А ты?

– Я? Нет, я так не могу. Знаешь, у каждого свой путь. Знавал я как-то одного старика, вот он все о жизни понимал. И говорил: каждый идет своей дорогой, и хоть как, а себя не сломаешь. Вот тебе сейчас, к примеру, бросить все, выйти замуж, детей кучу нарожать – как?

– Ты что, спятил?!

– Вот! А моя теперешняя жизнь – как будто в клетку меня посадили, дышать не могу. Знаешь, все мы, безотцовщина, прокляты, и у всех одна дорога. Ну, это редко, чтобы кто-то вырвался, а большинство живет так же, как я или Танька.

Танька получила вторую судимость, и ее все-таки упекли в тюрьму. Старик только руками развел – что поделаешь, к тому все шло, ничего иного ее и не ждало, это было понятно всегда.

Кука убили в ту ночь, когда мы целовались со Стасом в школьной беседке. Стас набросил мне на плечи свой пиджак и целовал меня, в школе гремела дискотека, на четвертом этаже мигали, сменяясь, цветные огни, а в это время два ублюдка убивали Кука.

Собственно, история оказалась проста, как ножка стула. Кук попался на проходной с кожаной сумочкой – вынес ее из цеха мне в подарок. А двум садистам в милицейской форме он показался идеальным кандидатом, на которого можно списать серию краж. Из Кука всю ночь выбивали признание, но только мы, безотцовщина, все отродясь упрямые, мы молчим, сжав зубы, и ругаемся. Может, если бы Кук просил пощады или кричал, он бы остался жив. А он, окровавленный, только ругался, и два отморозка, захмелев от крови и собственной безнаказанности, немного увлеклись. Опомнились лишь тогда, когда заметили, что Кук уже не матерится. Сложно продолжать ругаться, если перестаешь дышать.

Хоронили Кука в интернате. Старик забрал тело – ему не посмели отказать. Враз согнуло горе его плечи, молча кусали губы и сжимали кулаки «ничьи дети» – проклятый волчий выводок. Кук лежал черный, незнакомый. Никто ничего не говорил, даже Старик, только Ефимовна плакала, сморкаясь в платочек.

Он так спешил жить, увидеть мир, он смотрел на все широко открытыми ласковыми глазами – а теперь он лежит в тесном гробу и уже никогда ничего не увидит. Он словно знал, какой короткий век ему отмерен. И как же теперь?

Мы не плачем над Куком. Да ни над кем из нас никто не заплачет, мы словно сорняк, на нас и оглянуться некому.

Гроб ушел в яму, глухо ударили комья земли по крышке. Мы стоим, прибитые неожиданным горем: нахмурившись глядят младшие, каменно молчит Старик, старшие и «оседлые» склонили головы. Как же это? Вот так взяли и убили?

И что теперь?!

А ничего. Двух садистов просто уволили из «органов».

– …Вам пора уезжать. – Старик говорит тихо и твердо. – Уже идет прием документов, скоро экзамены. Вам пора.

– Да. – Рыжий уже что-то решил для себя. – Послезавтра мы уедем.

– Послезавтра. – Стас тоже за эти несколько дней стал другим. – Мы готовы.

– Ладно. Идите пока.

Мы втроем выходим в коридор, где нас ждет заплаканная Ирка. Ей еще два года учиться, Старик советует ей получить аттестат.

– Когда? – звучит вопрос, понятный всем.

– Послезавтра.

Мы молча идем во двор, потом по склону на наше место у реки. Садимся так, как всегда садились, и только место Кука пустует, и всегда теперь будет пустовать.

– Мы должны что-то сделать. – Рыжий смотрит на всех по очереди. – Они нам всем задолжали.

– Но не сейчас. – Стас сжимает кулаки. – Пусть уляжется шум, они забудут, а мы вернемся сюда на следующий год – вот на это самое место. И тогда решим, как получить должок. Согласны?

– Ты прав, – мне тяжело смириться с отсрочкой, но Стас более рассудительный. – Мы вернемся сюда через год.

* * *

Большой город – это вам не Березань. Здесь и людей больше, и дышится труднее. Мы ошарашенно стоим на перроне, перед нами новый мир, встретивший нас разноцветной толпой и гулким вокзалом.

– Пошли. Адрес есть, найдем. – Рыжий идет вперед, Стас берет меня за руку. Мне уютно, я не одна.

– Вот, Старик нарисовал план. Спускаемся на площадь, садимся на троллейбус и едем.

– Рыжий, мы видели план, но где площадь?

– Лиза, ты же знаешь, там будет танк.

Танк! Каждый порядочный город имеет танк, пушку и самолет. Значит, танк мы сейчас увидим, а пушку и самолет? Они должны быть, обязательно! Думаю, мы успеем все увидеть. А пока мы ничем не выделяемся из толпы. Мы одеты в модные джинсы, у нас спортивные сумки с нашими нехитрыми пожитками и документами. Деньги у Рыжего, он самый ответственный.

У меня еще есть небольшая сумочка – подарок Старика. Ту, что нес для меня Кук, не отдали – вещественное доказательство. Да пусть они ею подавятся, ублюдки! Ничего, через год мы взыщем должок с процентами, а пока пускай живут.

Медицинский институт мы нашли сразу, в ректорате нас уже ждали – Старик сдержал слово, он добился, чтобы к нам отнеслись должным образом. Не знаю, как ему это удалось, но наши документы остались у ректора, а мы в тот же день поселились в общежитии – в одном блоке.

Судьба была к нам благосклонна, вот только не все сумели воспользоваться ее благосклонностью.

7

– Так это и есть твоя подружка?

У него круглая бритая голова, неприятный взгляд из-под густых бровей, омерзительные мокрые губы, небритые щеки и жевательная часть черепа значительно больше той, где, по идее, должен помещаться мозг. Очень неприятный тип, весь словно грязный, хоть и одет в дорогой костюм. А погоняло у него – Деберц. О господи, и это с ним пришлось трахаться Ирке? Тогда ей и правда лучше умереть от отвращения. Этот тип такой мерзкий, что у меня от него мурашки по коже, как от какого-то жуткого насекомого. Стас рядом с ним выглядит Белоснежкой.

– Если у вас есть что сказать, говорите. – Я сейчас приведу тебя в чувство, ублюдок. – Я не глухая и вполне дееспособна. Так что вам от меня понадобилось?

– А, вот ты как. – Деберц откровенно рассматривает меня. – У госпожи докторши гонор! А знаешь ли ты, красавица, что я делаю с такими гонористыми?

– Мне чихать на ваши интимные воспоминания. Я спешу, так что давайте перейдем сразу к делу.

Он смотрит на меня тяжелым взглядом психопата. Что ж, парень, по тебе плачет палата в психушке, а еще лучше просто пристрелить тебя.

– Ладно. Приведите мудака. Садись, докторша, разговор будет длинный – или нет, но все равно садись. Выпьешь чего-нибудь?

– Нет. Я не в гости приехала.

– Вот зря ты так. – Деберц смотрит на меня слишком внимательно, мне это не нравится. – Собственно, я ничего против тебя не имею, так что прости, если чем обидел. Привык иметь дело с бабами определенного сорта, понимаешь… а тут ты – вся такая из себя недотрога.

Не поверила я в его извинения, но игру принимаю – пока, а там будет видно. Все равно я здесь в меньшинстве – Стаса в расчет принимать не стоит, он предал меня один раз и снова предаст при случае.

Мы сидим в большой комнате, которая задумывалась как зимний сад или оранжерея, посередине плещется овальный бассейн. Видимо, здесь хозяину нравится больше всего. Плетеные кресла, столик, на котором гора фруктов в вазе. Я очень голодна, но есть тут – увольте.

– Ешь фрукты, Лиза. – Стас подает мне очищенный банан. – Я же вижу, что у тебя анемия. Ты недоедаешь? Снова на диете?

– Тебе-то что?

– Ну чего ты? Лиза, ты хорошо зарабатываешь, почему плохо питаешься? С твоей склонностью к анемии…

– Стас, это не твое собачье дело. А банан засунь себе в задницу.

Деберц заржал. У него неприятный смех. Надо же, и живут же такие люди!

– А у нее характер! Люблю дамочек с характером! Дружище, чем ты ей так насолил, а? Не надо сердиться, красавица, съешь что-нибудь, ты бледная как смерть. Такая красивая женщина не должна надрываться на работе.

Два амбала заносят в помещение… что-то. Несколько часов назад оно было человеком, сейчас это просто отбивная с кровью.

– Думаю, вы знакомы. – Деберц с удовольствием рассматривает кровавое мясо на полу. – Это Жора, наш друг. Он пасет девочек от площади Свободы и до рынка включительно. Посмотри сюда, урод! Это та самая женщина?

– Та…

Не знаю, откуда именно вылетел звук, потому что отбивная говорить не должна. Я поняла, кто это. Иркин сутенер.

– Уберите это дерьмо и подотрите тут. – Деберц внимательно следит за моей реакцией. – А ты не из пугливых, да?

Я видела много подобных, только мертвее, – один такой у меня сейчас дома, но тебе об этом знать не надо.

– И что теперь? – спрашиваю.

– Я хочу подробностей. Где сейчас эта девка, чем она больна и какие последствия могут быть для меня.

– Зачем тебе Ирка?

– Она мне не нужна. – Деберц стукнул кулаком по столу. – Я обещал вот ему и обещаю тебе: девку пальцем не трону, но объясни мне…

– Значит, ты не знаешь? Тебе не рассказали?

– Только то, что она больна. И что ее забрала подружка-докторша. У нее СПИД?

– Нет. У нее последняя стадия туберкулеза – открытая форма.

– И что теперь? Я не спал с ней, но она бывала тут. Все помыли, и не раз, но… что?..

– Думаю, тебе стоит найти фтизиатра, он сделает нужные анализы, пропишет препарат, который ты будешь принимать где-то полгода, – это обязательно.

– То есть я заразился?!

– Ты был в контакте. Даже если ты сейчас здоров, тебе нужно пропить лекарство, а на это время бросить курить и употреблять алкоголь.

– А если не брошу?

– Большая вероятность, что умрешь. Потом.

Деберц какое-то время сидит неподвижно, затем поднимает взгляд – глаза у него совершенно сумасшедшие.

– Забери ее отсюда.

Стас подает мне руку, и мы уходим, а позади нарастает грохот – наш гостеприимный хозяин выпускает пар.

– Я отвезу тебя домой, – говорит Стас.

– Отвези туда, откуда взял.

– Но сейчас ночь, опасно ходить по улицам!

– Я позабочусь о себе сама.

– Лиза…

– Ты слышал, что я сказала.

Он молча ведет машину – теперь сам. Мы едем по шоссе, потом сворачиваем на проспект. Если Вадик спросит, где я была, что я ему скажу?

– Как там Рыжий? – Что, парень, нервирует мое молчание? А чего ты ждал?

– Неплохо. Купили с ним почти новую «Тойоту», так что мы теперь на колесах.

– Вы? А что, разве вы… вместе?

– Мы всегда были вместе.

– А… я просто подумал…

– Знаю. Тебе что за дело?

– Лиза, ты злопамятна.

– Это не единственное мое положительное качество, у меня полно и других добродетелей.

– Я видел тебя днем с одним ментом.

– Так ты еще и следил за мной?!

– Конечно. Ты была мне нужна, и я тебя нашел. А что от тебя надо менту? Или так, клинья подбивает? Тогда это странно.

А тут я должна ступить на тонкий лед. Обожаю такие моменты. Стас, ты всегда был болваном и не переиграешь меня никогда, не стоит и пробовать.

– Он не подбивал никаких клиньев. Просто случилась невероятная вещь – моего соседа по квартире пристрелили. И знаешь, что странно: Сашка был алкашом, абсолютно ничтожным, кому он мог помешать? А они утверждают, что его убил профессионал! К тому же в тот день Сашка где-то раздобыл какой-то дорогой костюм, у него такого отродясь не водилось… В общем, история темная, но полиция решила, что это я наняла киллера, чтобы избавиться от Сашки, а я…

– Погоди! – Стас резко тормозит. – Погоди. Ну-ка, все то же самое, но сначала.

– Не понимаю… Зачем тебе эта грязная история?

– Просто интересно. А какой на нем был костюм?

– Ну, серый такой, говорят. В тонкую темную полоску. Я сама не видела.

– А когда этот костюм у него появился?

– Ты совсем спятил? Да я-то откуда знаю? А теперь из-за этой истории мент хочет повесить на меня убийство. Типа я убрала соседа из-за квартиры. Представь! Да я давно могла просто отравить его паленой водкой, если бы хотела избавиться.

– Или еще как-нибудь… – Стас снова трогает машину с места. – Я знаю, Лиза-Элиза, ты бы нашла способ получше, если бы тебе это вдруг понадобилось. Ты бы не стала платить кому-то за то, что умеешь делать сама.

– О как! Решил мне напомнить старое? Так ты там тоже был, помнишь?

– Именно поэтому я и говорю. Я знаю, какая ты. Если тебе что-то нужно, ты идешь до конца.

– А концы прячу в воду. Стас, это дурацкий разговор.

– Знаю. Слушай, Лиза, а на пороге смерти ты бы меня простила?

– Чьей смерти?

– Твоей или моей.

– На пороге своей – точно бы не простила.

– Ты…

– Я любила тебя и верила тебе. А ты меня предал.

– Да. И не было дня, чтобы я не жалел об этом.

– Мы уже приехали.

– Я отвезу тебя домой!

– А если менты за мной следят? Твою машину они наверняка знают. Посчитают на пальцах – и до утра я уже буду сидеть в каталажке. Пока, Стас. Не хочу тебя больше видеть. А твой партнер Деберц – настоящий психопат и вообще мерзкий тип.

– Так ему и передать?

– Так и передай.

Ничего ты не передашь, я точно знаю. Но я еще увижу тебя, ты захочешь кое-что спросить, а только напрасно, я не скажу правды, Стас, и я намного лучше знаю тебя, чем ты – меня. Ты предсказуем.

– И где мы ходим?

Рыжий и Андрей сидят перед телевизором. Что ж, значит, у Рыжего снова вышел облом с девкой. А может, и нет. Захочет – сам расскажет.

– По магазинам ходила.

– По магазинам, говоришь? – Рыжий недоверчиво кивает. – Ну-ну…

– А что стряслось?

– Да ничего. Ужинать вот собираемся.

– Переключи канал, посмотрим новости.

– Нужны они тебе… ну, вот.

Мы садимся ужинать. Вкуса еды я почти не чувствую, так устала. Рыжий котлет нажарил и сварил пшенку. Ладно, годится. Черт, в этой стране бывают хорошие новости или нет?!

– ..до сих пор неизвестно. Напоминаем: Андрей Вернер и его отец, Клаус Вернер, исчезли три недели назад из гостиницы «Салют». За любую информацию о местонахождении Андрея Вернера назначена награда – десять тысяч евро.

– Неплохая сумма. – Рыжий намазывает котлету горчицей. – Знать бы еще…

Но я молчу. Рыжий поднимает взгляд – и его вилка со звоном падает на тарелку. Десять тысяч – неплохая сумма и может стать моей хоть сейчас, потому что во весь экран красуется портрет исчезнувшего немца. И это не кто иной, как мой таинственный гость – Андрей. Но как же так?

– Мне кажется, я должен кое-что объяснить. – Андрей касается моей руки, искра снова пробегает между нами. – Я…

– Да, тебе правильно кажется. Наверное, будет лучше, если ты расскажешь.

Рыжий потрясенно молчит, и я его понимаю. Собственно, мне подобный выверт и в голову бы не пришел. Пропал немец, а Андрей на фрица не тянет, вот и не заподозрила я ничего такого. Кук был прав когда-то: у каждого свой путь. Но иной раз этот путь так запутан, а может, других и не бывает? Это знает только Тот, что над нами. Уверена, сейчас Он сидит и потирает руки от удовольствия – мы оценили его фантазию.

– А ты хорошо говоришь по-нашему. Где научился? – Рыжий слишком пристально рассматривает рисунок на тарелке.

– Это мой родной язык.

– Рассказывай.

– Собственно, это длинная история, но, как я понимаю, мы никуда не торопимся. – Андрей словно невзначай берет мою ладонь, перебирает пальцы. Нет, парень, на меня такие штучки не действуют, имей в виду.

– Не тяни, выпускай котов из мешка.

– Лиза, я просто… А, все равно вы имеете право все знать. Может, пойдем в комнату, там будет удобней?

Мы идем в комнату и устраиваемся в креслах. Хоть немного отдохну, ноги гудят! Надо бросать подработку, тяжело.

– Я начну с самого начала, так будет понятней. Я родился в СССР, в соседней области. Кто был моим отцом, не знаю. Мама никогда мне не рассказывала, а я не решался спрашивать. Она родила меня, будучи студенткой, ее родители сразу же отказались от нее, потому что она не захотела оставить меня в роддоме, как они требовали. Ну, я их никогда не видел, и бог им судья, но когда я родился, маме оставалось учиться еще два года. Так что самые первые мои воспоминания – разные лица, разные комнаты… Меня нянчили всем общежитием. Коллеги-студенты помогали маме чем только могли. За это я благодарен им всем, хотя, конечно, никого из них я бы сейчас не узнал, ну а бог – он все видит и воздает, я думаю.

Мама закончила учебу, когда мне было чуть больше двух лет. У нее специальность – немецкий и английский язык. Ее распределили сначала в школу, но директор не могла обеспечить ее квартирой – ей была положена жилплощадь как молодому специалисту и как матери-одиночке. И ее направили в научно-исследовательский институт переводчиком. Институт хорошо финансировали, и маме сразу выделили двушку. В общем, жизнь стала налаживаться, я подрос и пошел учиться, а когда мне было девять лет, мама встретила Клауса.

Она рассказывала мне, как это случилось: Клаус приехал из Германии в составе делегации от немецкого предприятия, которое заказывало расчеты в мамином институте. Раньше такие делегации обслуживали только «проверенные» люди, но разразилась эпидемия гриппа, все «проверенные» слегли, и маме пришлось сопровождать немецких друзей. Именно тогда они с Клаусом и познакомились.

Когда он впервые пришел к нам в гости, я закрылся в своей комнате – мать никогда никого не приглашала домой. Мужчин, я имею в виду. Мы всегда жили вдвоем, и я считал, что так и нужно. Глупый был, не понимал, как ей тяжело одной – она была молодая, красивая и очень одинокая. В общем, Клаус пришел один раз, потом второй… сами понимаете. Почти год оформляли выезд, потом поехали.

Знаете, что меня больше всего поразило, когда я оказался в Германии? Не заваленные товарами прилавки, не чистота на улицах, а то, что люди там улыбались друг другу. Никто не скандалит, не сморкается на землю, не валяются пьяные… в общем, это был совсем другой мир. И этот мир принял меня, как принял и Клаус. У них с мамой не родилось общих детей – что-то там у Клауса было не так, а потому он усыновил меня и дал мне свою фамилию. Тогда только я понял, что это значит – иметь отца. Ранее я боялся мужчин – видел, как отцы моих сверстников ведут себя: тот алкаш, тот придурок, всех достает, а тот вообще – недоразумение какое-то… ну, вы понимаете, о чем я. Менталитет местных мужиков с того времени поменялся только в худшую сторону. А Клаус был другим. Он возил нас в Пратер – такой парк, как Диснейленд, только по-немецки. Он играл со мной в футбол, брал меня на рыбалку, он… Он сделал нас с мамой счастливыми. Они прожили вместе двадцать три года, и все эти годы ее лицо светилось от счастья. А потом мама заболела, и ничего не помогло. Саркома – и быстрая смерть.

– Когда?

– Два года назад. Я до сих пор не могу с этим смириться! Понимаете, как снег на голову, только что была здоровая, веселая, ездили отдыхать на Комо, а приехали – и через два месяца ее не стало. Отец все сделал, но доктора только руками разводили – поздно. Так мы остались одни, после ее смерти отец просто свалился. Лежал, отвернувшись к стене, никого не хотел видеть, перестал есть, замкнулся в себе. Каждый день ездил на кладбище. Иногда, приехав с работы, я не находил его дома. Но я знал, где искать – ехал на кладбище, а он сидит там, совсем один, темно и холодно, а ему все безразлично. Они были словно одно целое, а тут такая беда! Забираю его с кладбища, а он шепчет: «Ей холодно здесь одной, холодно и страшно, Андрей, мы должны быть рядом…» Вы можете себе представить?! Все закончилось тем, что я положил его в клинику, а сам занялся делами. В клинике он пробыл месяц, а когда вышел оттуда, я его не узнал. Седой, с погасшим взглядом… он вернулся к делам, но не к жизни. Иногда я заставал его за просмотром домашней видеотеки. Он постоянно снимал нас – меня и маму, и в то последнее лето в Италии тоже снимал. Так мы и жили. Я уже стал думать: вот если бы он встретил женщину, которая смогла бы как-то утешить его, вернуть к жизни… А год назад появилась Анна.

– Кто?

– Анна. Они с отцом встретились на каком-то банкете. Я глазам своим не поверил, когда увидел: словно фотография ожила, где мама еще совсем молодая. Собственно, Анна ненамного меня старше, всего на пять лет, но когда отец ее увидел…

Он снова стал похож на себя – только все как-то виновато косился в мою сторону, потом решился и сказал: «Ты мой сын, и мой наследник, и самый родной мне человек. И если ты скажешь, что не хочешь, чтобы я встречался с Анной, я все оборву». И что я должен был ответить? Они поженились, Анна переехала в наш дом. Я жил в одном крыле, они с отцом – в другом. Честно говоря, Анна мне не нравилась. Я все думал – зачем ей, молодой женщине, брак с мужчиной, который настолько старше ее? Но отец казался таким счастливым, что я держал свои мысли при себе. Хотя были моменты, когда Анна вела себя странно, но я думал, что просто ревную к ней отца, и сам себя ругал за предвзятость, а где-то с месяц назад отец сказал, что сделал ошибку и подает на развод. Собственно, это все. Анна больше не имеет отношения к этой истории. Дальше все было просто. Мы приехали сюда по делам, остановились в отеле, заказали обед в номер. В дверь постучали, я пошел открывать. Я помню официанта, потом что-то укололо меня в шею – и все, больше я ничего не помню.

– То есть как это – ничего не помнишь? Ты же должен знать, где был целую неделю и кто тебя так обработал.

– Да, это я помню. Подвал в большом доме, какие-то люди требуют, чтоб я подписал что-то, суют в пальцы ручку, но у меня есть один полезный рефлекс: я не подпишу ни одной бумажки, предварительно не прочитав ее. А читать я не мог.

– И это все?! – Вот на что годятся мужчины? Его едва не убили, а он ничего не может вспомнить! – Ты хотя бы их лица помнишь?

– Может быть… Я помню больше их голоса. И еще. У одного постоянно звонил сотовый, да так противно – играл «Интернационал», представляете?

– А дальше что?

– А дальше меня запихнули в багажник и куда-то повезли, потом машина подпрыгнула на ухабе, багажник открылся. И я этим воспользовался, перебросил ноги, потом остальное… упал и покатился.

– И прямо мне под ноги.

– Да. А еще я помню, как обнимал женщину, ее тело было горячее и упругое и пахло так, что я едва не…

– Едва доской не накрылся. Тоже мне, эротические воспоминания. Надо было им кое-что тебе отрезать.

– Нет! Лучше смерть! – воскликнул Андрей.

– Ты прав, дружище. Это… совсем уже, – согласился Рыжий.

– Вот в этом вы все, вам ваш отросток важнее судеб мирового пролетариата.

– Зря ты, Лизка, так легко к этому относишься. – Рыжий сдержанно улыбается, оценив мою шутку. – Послушай, что у нас вчера было. Под утро привезли на «Скорой» парня двадцати лет от роду. Глаза выпучены, морда синюшная, за причинное место держится и орет: «Не трогайте, гады, не подходите, живым не дамся!» Ну, мы то да се, девочки в приемном покое всего нагляделись, так что не реагируют уже, а я спрашиваю врача «Скорой», в чем, собственно, дело? А она, сучка, стоит и ржет. Говорит, занимался парень глупостями, надел на член стальное колечко. А орган взял и среагировал на раздражитель – он порнографию смотрел в Интернете. Короче, парень и так и сяк, и член не падает, и колечко давит – и больно, и приятно. А потом стало только больно. А чем ты это колечко распилишь? Он и решил, что отрежут святое. Кусок, по крайней мере. Вот и визжал, как дурной. Мы, конечно, сталь распилили, а парня в палату отправили… только вот смех смехом, но как подумаю – а если бы мне так! – мороз по коже…

– Тоже мне, ценность. Не рука, не нога, не голова – просто член, орган отнюдь не первой необходимости для функционирования организма…

– Ты что, не первой необходимости!

Они выкрикнули это громко и хором, а я смеюсь над ними, идиотами. Какие же они предсказуемые! Я их специально провоцирую, а они ведутся, как дети.

– Она нас развела, как лохов. – Рыжий смеется. – Андрюха, Лизка нас просто завела, а теперь сидит и наблюдает за нашими душевными конвульсиями. Мы ей спектакль бесплатный устроили.

– Вот черт, у меня плохо с чувством юмора. – Андрей удивленно смотрит на меня. – Немецкие женщины совсем не такие.

– Лучше?

– Нет, скучные какие-то. А еще они все больны феминизмом и постоянно отстаивают какие-то права, а это выглядит по-идиотски. И они очень прагматичны, ни одна из них не притащила бы домой незнакомца.

– В другой раз и я бы не притащила. Это я дыма надышалась…

– Дыма? – Андрей, не понимая, переспрашивает.

– Вот ты и попалась! – Рыжий стучит кулаком по подлокотнику. – Ты опять?!

– Да что – опять?

– Дорогой друг, а известно ли тебе, как вреден дым от сжигаемых листьев? – Рыжий подозрительно ласков, знаю я эти штучки. Ну кто меня за язык тянул? Наслушаюсь теперь. – Я тебе объясню. За лето листья вбирают в себя все ядовитые вещества из атмосферы, а у нас атмосферу можно топором рубить. И по правилам такие листья надо собирать и утилизировать на полигонах, а наши несознательные граждане жгут сушняк, при этом возвращая в воздух всю гадость, которая накопилась. А то, что содержится в дыме, прежде всего влияет на репродуктивную систему человека, а также вызывает рак. А вот наша умная Лиза ужасно любит запах горелых листьев. Стоит ей увидеть дымок, ее и на цепи не удержишь. Видал такое? И при этом она и сама отлично знает, как вреден дым, но логика и Элиза – вещи несовместимые.

– Рыжий, прекрати.

– Конечно. Ты же у нас рожать не собираешься, да?

– Конечно, нет. Это типа ты собираешься.

Молчание повисло осязаемое и тяжелое, как топор маньяка. Я ударила Рыжего ниже пояса. Но он первый начал! Не надо было говорить мне о детях. Я их не хочу. Я была в детстве ужасно несчастной, все это до сих пор приходит в мучительных снах, так какая из меня мать? Я не знаю, как быть матерью.

– А почему, Лиза? – глаза Андрея заглядывают мне в душу. Щелк! Все, парень, дверца закрылась,никого нет дома. – Почему ты не хочешь иметь детей?

– Потому что я не знаю, как это. Или знаю слишком хорошо, одно из двух.

– Не понимаю…

– Ты многого не понимаешь. Ты же счастливый сукин сын! Твою мать заставляли бросить тебя, а она не бросила. А у нас с Рыжим было иначе, наши матери нас бросили, и мы выросли в интернате. Да, там был директором хороший, честный, святой человек, там были добрые воспитатели, но это – единственный дом, который мы знаем, и отец у нас – один на всех. Твоя мать сделала все, чтобы ты был счастлив: тебя любили, целовали на ночь, о тебе беспокоились и заботились. А мы росли, как сорняки. Какие из нас родители? Никто из нас не стал полноценным человеком, несмотря на все усилия Старика. Мы с Рыжим – вершина его стараний.

– И вы не искали своих настоящих родителей?

– Я – нет. Когда мне исполнилось шестнадцать, Старик предложил мне… поискать ту, что родила меня. Я отказалась.

– Почему? Может, она хотела с тобой увидеться!

– Если бы хотела, то давно бы нашла. Ведь это она дала мне имя. Но я не желаю ее знать. Я многое могу простить человеку – мы, интернатовцы, всякого повидали, знаем, что иной раз жизнь загоняет человека в угол. Единственное, что я не способна простить, – предательство. А уж худшего предательства, чем бросить на произвол судьбы своего ребенка, я не представляю. Никакое безвыходное положение не оправдывает для меня такой поступок. Так что бог ей судья, пускай живет как знает, мерзавка. Рыжий, ты согласен?

– Я в этом с тобой согласен. Я тоже не захотел искать. Ее не было рядом, когда я был слабым, так зачем она мне теперь, когда я стою на ногах? Тем более что это никак не ее заслуга.

– Простите… я не знал. – .Андрей смотрит, как побитый щенок. Бедняга, какой впечатлительный. «Домашние» все такие, вот нас с Рыжим столь быстро не пронять.

– Не за что извиняться. В этой истории нет ничего необычного, и мы не жалуемся. Нам еще повезло, другим хуже, чем нам, – например, Ирке. Как она там?

– Мы отклонились от темы. – Рыжий встает. – Ситуация, на мой взгляд, горячая, ведь Сашку убили из-за того, что он, бедняга, напялил твой костюм. Со спины вы чем-то похожи, Сашка тоже был крупный. То есть киллер ошибся. Он был уверен, что маслины летят тебе в голову, а это значит, что приговор уже вынесен и зачитан.

– И как теперь быть?

– Мы должны разобраться, кто организовал весь спектакль. Я так понимаю, у тебя на данный момент нет ни единой версии по этому поводу?

– Честно говоря, нет.

– То-то. А это значит, что доверять ты можешь только нам двоим.

– Это я и сам понимаю. Но что мы можем сделать? Может, в полицию обратимся?

Рыжий раздраженно пожал плечами, я же едва удержалась, чтобы не плюнуть от злости. Обратиться в полицию, как же! Сразу видно, что парень вырос в законопослушной Европе.

– Исключено. – Я должна ему объяснить. – Как ты думаешь, те, что похитили вас с отцом, просто мелкие воришки? Сам подумай, если они решились на похищение иностранных бизнесменов, значит, у них есть деньги и власть, и вся эта история зачем-то им нужна. Выкупа не потребовали, твоего отца убили. А полиция всегда на стороне того, кто ей платит.

– Но я тоже могу заплатить!

– Твои гипотетические счета здесь ничто по сравнению с налом.

– И что, вся полиция продажна?

– Вся. А потому тебе нужно в Москву, в немецкое посольство. Но тебе не дадут туда попасть, ведь они знают, что ты жив, а ты нужен им мертвым, поэтому надо что-то придумать. Кстати, я точно знаю, кто из местных криминальных авторитетов похитил вас с отцом.

– И кто? – Рыжий смотрит с подозрением. – Лиза!

– Деберц, а в партнерах у него ходит Скальпель.

– Что? Ты хочешь сказать, что это…

– Да. Стасик, собственной персоной.

– Черт!

Хрустальная креманка разлетелась на мелкие осколки – Рыжий в сердцах неудачно махнул рукой. Скоро он будет выпускать пар как психопат Деберц. Наверное, в его жизни мало секса, и я в этом виновата. Хотя – откуда я знаю, чем занимается Рыжий во время долгих ночных дежурств?

– Все хотела спросить, а в чем заключается ваш бизнес?

– О, это старое и новое одновременно. Мы производим осветительные приборы – от бытовых до сложного оборудования киностудий.

– И кто владелец всего этого?

– Формально – акционеры, но половина акций принадлежала нам с отцом, а теперь мне.

– То есть после его смерти ты становишься единственным собственником бизнеса?

– Фактически – да.

– Значит, единственный человек, кому выгодна смерть твоего отца, – это ты.

– Что ты говоришь! Я же рассказал, что значил для меня папа, как ты можешь такое даже подумать!

– Извини, друг, но все именно так и выглядит. – Рыжий о чем-то размышляет, я вижу. – И либо это так и есть, либо кто-то тебя хорошо подставил, и я пока не уверен, какая версия правильная.

8

Я всегда считала, что когда полиция устанавливает слежку, то делает это незаметно. Но сегодня мне пришлось приложить титанические усилия, чтобы «не заметить» ретивого служаку капитана Остапова, который кружит вокруг меня, как акула, почуявшая добычу. Только сегодня у меня куча дел, и пусть капитан делает что хочет, но мне некогда. Собственно, человек он праздный, что ему. Тем более настоящий преступник может, к примеру, и по морде дать, а так – и человек вроде бы при деле, и, опять же, безопасно.

Сегодня я занимаюсь похоронами. Хорошо, что есть ритуальные конторы, одна из них взяла на себя львиную долю хлопот, и мне не пришлось самой бегать между гробами и траурными венками с ужасными бумажными цветами. Еще и машина, как назло, сломалась!

Жалко ли мне Сашку? Честно говоря, нет. И пускай меня осуждают ханжи, фарисействуя на тему «жалко любого человека», но, наверное, у меня отсутствует какая-то хромосома, отвечающая за любовь к ближнему. Сашка родился ничтожеством, пропил свою ничтожную жизнь и издох, как собака. Сегодня его зароют – и больше никто о нем не вспомнит. Мир ничего не приобрел от его жизни и ничего не потерял с его смертью. Аминь. Если кто-то не согласен, я готова выслушать аргументы.

– Вы совершенно не расстроены, Элиза Игоревна?

Капитан Остапов вынырнул из-за могил, как тень отца Гамлета. Прогулка, похоже, накрылась медным тазом.

– Нет, конечно. Даже создание видимости скорби меня напрягает.

– И вам совсем не жаль его?

– А вам жаль?

– Честно говоря, нет.

– А от меня вы ждете фальшивых слез и актерства? Тогда ваша добродетель будет удовлетворена? Абсурд. Послушайте, капитан, что вам от меня нужно? Чего вы ходите за мной? Или все преступники уже сидят в вашей поганой легавке и пишут явку с повинной? Какого дьявола вы приперлись еще и сюда?

– Собираюсь проводить вас домой.

– О как! В таком случае подождите меня на выходе, часа через два я выйду.

– Не понимаю…

– У меня сегодня выходной – в связи с похоронами. И если я пришла сюда, то буду гулять здесь до упора.

– Здесь? Гулять?!

– Забавно… вы когда-нибудь определяли свой интеллектуальный коэффициент? Наверное, нет, ладно, проехали. Объясняю. Я очень люблю гулять по кладбищу. Ясно? При этом я терпеть не могу людей, мешающих мне.

– Мешающих – что?!

– Гулять. Так что, если у вас нет больше ко мне никаких вопросов, прошу, не надо портить мне прогулку. Просто уйдите.

Он стоит, уставившись на меня, как на мутанта из банки. У него симпатичные голубые глаза на смуглом лице, и выглядит он… вполне. Вот только то, чем он добывает себе хлеб, полностью обесценивает его в моих глазах. Он тоже садист и убийца, как все они.

Я медленно иду между могилами. Не знаю, почему меня так тянет гулять в таких местах. Когда-то, еще в Березани, я забрела на городское кладбище. Было мне тогда лет десять. До этого свою причастность к жизни и смерти я практически не осознавала, но ворота кладбища оказались гостеприимно распахнуты, делать мне было нечего, и я туда зашла. Может, именно с тех пор я начала думать. Меня окружили лица – я шла между рядами могил, вот как сейчас, и рассматривала лица, читала надписи на табличках. Это была другая сторона медали. Я понимала, что все эти люди когда-то были живыми, смеялись и плакали, были детьми, росли, старели… Все они кого-то любили,а кто-то любил их. Но теперь их нет, они только на портретах. Но ведь они жили! И что-то значили для мира, в котором жили, – или не значили ничего, но они были и видели мир, каждый по-своему, но как? Я никогда этого не узнаю, да и никто, если на то пошло. Куда же они подевались все? Куда мы все деваемся, когда приходит наше время?

Я стала часто приходить на кладбище. Со временем я уже узнавала знакомые лица, и мне иной раз казалось: те, что лежат здесь, рады моим визитам. Я смотрела на них и пыталась представить, какими они были. Некоторых я не замечала, они меня не интересовали, но было несколько могил, к которым я возвращалась постоянно – чудесной красоты женщина, я помню, как ее звали – Сизова Инга Андреевна. Мне было очень жаль ее, как и маленького мальчика в беленькой шапочке. Я все думала: почему их нет, а я есть, и придет время, и меня тоже не станет. Почему-то от этих мыслей мне не становилось страшно, просто грустно немного. Ведь я не увижу, что будет потом, после.

Вот и сейчас я иду по аллее Капустинского кладбища, где похоронена Антоновна и куда я привезла Сашку. Я бреду между могилами, а в душу приходит покой. Собственно, о вечном я уже давно не думаю, пользы от этого никакой нет, но мне здесь спокойно. Я никогда не понимала тех, кто боится кладбищ и покойников, а вот Ирка всегда боялась… Ну, Ирка – это вообще отдельная тема. Господи, как по-дурацки она распорядилась собой! А все ее упрямство: не лезьте в мои дела, это моя жизнь, вас не касается, я сама лучше знаю. Ну что, Ирка, много узнала? Лежишь теперь и выплевываешь куски своих легких.

Я помню, как она приехала к нам, когда получила аттестат. Кто бы мог подумать, что за два года между нами разверзнется такая пропасть. Мы с Рыжим были ориентированы на традиционные способы существования: учеба-работа-пенсия, а вот Ирка… Она ворвалась в жизнь в то время, когда набирал силу дикий капитал и мгновенно поменялись ценности целого поколения. Но мы с Рыжим смогли отделить зерна от плевел, а Ирка – нет, она была слабее.

Она приехала тогда – маленькая, стройная и хорошенькая, как картинка. И считала, что большой город что-то должен ей, а мы с Рыжим жили в общаге, питались кабачковой икрой и донашивали старые вещи. А мимо нас ходили разодетые в пух и прах «домашние», которые считали нас даже не третьим сортом, а так, пылью. Ирка пылью быть не хотела.

– Я не собираюсь гробить свою молодость над учебниками и скелетами!

Мы учились так, что солнца не видели. Это «домашним» можно через пень-колоду, а мы должны были сами о себе заботиться, но Ирку такой сценарий не устраивал.

– Меня приняли танцовщицей в ночной клуб.

Ее заявление повергло нас в шок. В моем воображении возникло что-то совершенно непристойное. Суровое воспитание Старика оказало мне хорошую услугу, а вот Ирка никогда не прислушивалась к его советам, считая его умным, но старомодным человеком. И зря.

– Ирка, ты что? – Рыжий даже покраснел, у него тоже хорошо развито воображение. – Это же… проститутки!

– Ты хоть раз был в таком месте? – Ирка уже уперлась рогом.

– Нет… Этого еще не хватало!

– Вот видишь! А судишь! Я хорошо пою, может, это пригодится, и я стану певицей. Ну какая польза от вашей науки? Выучитесь и пойдете тянуть лямку за копейки. А я так не хочу. Если есть возможность выбиться в люди, я ее не упущу, я хочу всего, сразу – и сейчас, пока я молодая! Когда ж еще жить!

– Ирка, прекрати, это бред, как ты не понимаешь?

Этот разговор стоил нам подруги. Чем больше мы ее убеждали, тем больше она упиралась. У нее в последние месяцы стали появляться дорогие вещи, украшения, и мы с Рыжим не знали, как на это реагировать. А потом она просто исчезла, не оставив даже записки, словно мы были ей посторонними, чужими людьми. И мы с Рыжим перестали говорить о ней так же, как и о Стасе. Пока несколько недель назад Рыжий не встретил ее там, на проспекте. Она заглянула в окно его машины с улыбкой на полинявшем личике и спросила:

– Развлечемся?

И мгновенно отскочила, растерянная и взволнованная. Она узнала Рыжего сразу, а он ее – только тогда, когда она отскочила. Рыжий приехал домой просто больной, долго собирался с духом, чтобы сказать мне. У меня не было причин не верить ему, но я решила, что, возможно, он ошибся, это не может быть наша Ирка!

Но это была она. Все такая же маленькая и худая, сзади похожая на подростка, а глаза – мертвые и пустые. Такой я ее увидела после стольких лет неведения. А теперь она в больнице борется со смертью. Или уже не борется… не знаю.

– Лиза, у тебя нездоровая тяга к кладбищам.

Я даже не оглядываюсь. Этот голос я узнаю из тысячи. Когда-то его обладатель был для меня всем, потом он оставил меня и я хотела покончить с собой. Но не покончила, в конце концов поняв: он того не стоит.

Теперь он ничего для меня не значит, он не тот Стас, которого я знала, с кем пекла картошку и хлеб у реки. Это не тот парень, который целовал меня в школьной беседке. Он другой – хищный, опасный и испорченный тип, до такого я бы и щипцами не дотронулась. Как представлю, скольких женщин он за это время поимел, а о гигиене я все знаю, кому и знать, как не мне…

– Чего ты хочешь, Стас?

– Даже не смотришь на меня… Лиза, неужели ты не тосковала по мне?

– Тосковала какое-то время, а потом решила, что оно того не стоит.

– Вот как! Тогда почему до сих пор ты сердишься на меня?

– Разбитое сердце и презрение – разные вещи. Ты мне неинтересен, я знаю тебе цену, потому не считаю, что обязана говорить с тобой вежливо. Что ты от меня хочешь? В смысле – на этот раз?

– Думал, я могу помочь, – он обходит меня и загораживает дорогу. – Лиза, я абсолютно искренне… Может, тебе нужны деньги? Все-таки похороны – удовольствие не из дешевых, а ты…

– Мне твои деньги не нужны. Я не нищенка и зарабатываю достаточно, чтобы похоронить своего соседа – да и всех соседок скопом, если на то пошло, только их поголовье почему-то никак не уменьшается.

– Хорошо сказано! Ну, что тебе дала твоя принципиальность? Живешь в какой-то дыре, бегаешь чистить дерьмо за рыбками, копаешься в чужих зубах, питаешься паршиво, мужика у тебя нет. Что тебе дала твоя честность, а? На работе коллеги тебя терпеть не могут… да, врач ты классный, но неужто это все, чего ты хотела от жизни, Лиза? Да открой же ты глаза и посмотри, как люди живут!

– Ирка уже посмотрела, ага.

– Ирка… Она просто дура, такой всегда была, такой и сдохнет. А ты – другое дело. Лиза-Элиза, неужели тебе, молодой, здоровой и красивой бабе, не грустно одной? Скажешь про Рыжего – не поверю, ничего у вас нет. И с чем ты остаешься?

– Я тебе скажу с чем. Я не прячу глаза от людей. Я никогда копейки чужой не взяла, никого не обманула, не ограбила. А человек, сколько бы ни приобрел, в конечном счете ничего с собой туда не возьмет. Смотри, сколько их тут лежит. Думаю, многие из них при жизни гребли под себя как могли – и что им теперь от этого? Гроб дороже да похороны многолюднее? Так гроб – ты его хоть из золота отлей, а он гроб и есть. Видишь, Стасик, пет смысла дергаться. Может, Кук был прав – стоит просто жить?

– Кук… Много ты знаешь о Куке! Время было другое, а только я тебе скажу: смотри, на входе тебя ждет мент. Ты сейчас выйдешь, и он сделает с тобой все, что захочет – так, как когда-то с Куком. Знаешь, почему его убили? Потому что понимали: он никто и имя его – никак. И ты так же, как и Кук, – никто. И, несмотря на всю твою честность, взять тебя сейчас, запихнуть в камеру и убить – как таракана раздавить, ничего не стоит, никто за это не ответит. Никто и внимания не обратит. А вот меня – нет. Я еще тогда решил для себя, что никто не поступит со мной так, как с Куком.

– И потому ты меня предал.

– Да. Ты знаешь, кем был Татьянин отец. Большой человек при больших деньгах и важной должности. И он помог мне тогда, без него я бы не достиг того, что имею. Сам бы я не смог, не тот был у меня жизненный старт – и я поменял свою программу, вот и все.

– А когда Танькин отец стал тебе не нужен, ты и ее бросил.

– Я никогда жену не любил. А сейчас думаю, что единственная женщина, которую я любил в своей жизни, – это ты, Лиза-Элиза.

– Боже мой, какой пафос! Только мне теперь все это до лампочки. Так что уходи из моей жизни туда, откуда пришел, и больше не возвращайся. Ты мне неприятен.

Ну, назовите меня злопамятной.

– Лиза, прошу тебя!

Его черные глаза смотрят так призывно… Если бы он сказал мне это несколько лет назад, счастливее меня не было бы на земле человека, а теперь… Все перегорело, я просто усталая и безразличная ко всему развалина, разменявшая четвертый десяток. Что они все от меня хотят? Господи, а еще и зима впереди!

– Иди, Стас. Ты знаешь, что я почувствовала, когда ты сказал, что женишься на Татьяне? Я сначала даже не поняла, о чем ты говоришь. А после ваша свадьба, ее счастливое лицо, ты рядом с ней.

А потом я четыре года сидела с ней в одной аудитории, мы даже здоровались, и она имела наглость одалживать у меня конспекты… Ей словно удовольствие доставляло постоянно мелькать у меня перед глазами. Что я чувствовала, ты знаешь? А каково мне было по ночам? Я представляла себе, что в эту самую минуту ты занимаешься с ней любовью и шепчешь ей то, что когда-то говорил мне? Так как мне было, Стасик?

– Но ты… Ты восприняла все очень спокойно.

– Спокойно? А что я должна была делать? Биться в истерике, чтобы меня все жалели, а за глаза злорадствовали? Я должна была еще и этим себя унизить, словно не хватало мне того унижения, которому ты меня подверг своим предательством! Ты не знал меня никогда, не знал, что я чувствую, да тебя это и не интересовало. Но будь уверен: с тех пор я уже ничего не чувствую. Все перегорело, я запретила себе чувствовать. Я теперь не умею ни любить, ни ненавидеть, ни даже презирать, мне все равно. Жизнь зачем-то идет, и я доживу ее как есть.

– Лиза, послушай…

– Я устала, Стас. Ты иди, пожалуйста.

Наши глаза встречаются, и он отступает. Может, хоть сейчас он что-то поймет?

– Лиза… это не твои глаза.

– Теперь – мои.

– Послушай, ты больна. Давай поедем ко мне, ты отдохнешь, придешь в себя, я приглашу хорошего врача, он осмотрит тебя… ты совершенно истощена.

Он говорит это скороговоркой, может быть, боится, что я буду его перебивать, но я просто обхожу его и иду своей дорогой – на выход. Прогулка испорчена. Вот непруха! Приспичило же ему выяснять отношения именно сейчас! Той Лизы давно нет – она исчезла, умерла, от горя или от ветрянки, неважно… неужели это так трудно понять?

– Я жду вас. – Остапов поднимается со скамьи. – Отвезу вас домой, не возражаете? Где ваш приятель, почему не помогает вам?

– Рыжий на дежурстве, а я вполне способна позаботиться о себе, и он это знает, как никто другой.

– Садитесь в машину, женщина не должна быть такой упрямой. У вас хоть иногда бывает хорошее настроение?

– Не понимаю, чего вы от меня хотите?

– Вы никогда не улыбаетесь.

– Иногда я даже смеюсь. Но сегодня мне как-то нехорошо… наверное, из-за погоды.

Я сажусь в салон разбитого белого «Москвича». Этот хлам пора выбросить на свалку, но, как ни странно, он исправно едет. Правда, в салоне воняет бензином, замасленными тряпками и табаком, но расстояние, отделяющее меня от дома, понемногу сокращается. Я почему-то страшно устала и хочу спать. Хорошо, что мне дали на работе два дня отпуска.

– Я собрал на вас досье. – Остапов искоса смотрит на меня. – И там оказалось много интересного. У вас удивительная судьба!

– Я все о себе знаю, капитан.

– Меня зовут Алексей. Давайте оставим пока официоз, это ни к чему.

– Я не собираюсь заводить с вами неофициальные отношения. И не надо пересказывать мою биографию, я в ней ориентируюсь не хуже вас.

– Думаю, что лучше, – он как-то странно смотрит на меня. – А знаете ли вы, что ваш бывший любовник Стас Дорохов – один из местных криминальных авторитетов? Известно ли вам, что он подозревается в…

– Мне это неинтересно, я не имею к нему никакого отношения уже много лет.

– Ладно. Но мы к этому еще вернемся. И я теперь знаю, за что вы так предвзято относитесь ко мне. Я узнал о вашем друге из Березани, выяснил, что с ним случилось.

– Я тоже это знаю.

– Я понимаю ваши чувства и признаю, что такое бывает. В последние годы даже слишком часто, к сожалению… А известно ли вам, что те двое, убившие вашего приятеля, через год умерли? И вот ведь какое совпадение: погибли так же, как и ваш друг! То есть кто-то забил их до смерти, причем в одну ночь. Убийц так и не нашли.

– Я в курсе. И мне их не жаль.

– Еще бы вам не знать… Вас и ваших друзей допрашивали в связи с этими убийствами. И вам бы не удалось избежать наказания, если бы не показания гражданки Петровой. Это вам известно? И ей поверили, потому что у нее не было никаких оснований выгораживать именно вас, Элиза, – в документах интерната зафиксировано, что ваши с ней отношения всегда были откровенно враждебными, долгие годы.

– Зачем вы мне рассказываете все это? Я в курсе.

Танька не выдала нас. Она смотрела мне в глаза – и врала на очной ставке, она ненавидела меня – и вынуждена была врать следователю, и от этого еще больше ненавидела, но она нас не выдала.

– Я хочу разобраться в этой темной истории.

– Я не убивала Сашку и никого не нанимала для этого.

– Я не о том. То, что вы его не убивали, для меня аксиома, вы слишком умны, чтобы совершить такую глупость. Вашего соседа с кем-то перепутали. С кем?

– Я еще раз вам говорю: не знаю.

– А я думаю, знаете. Послушайте, Лиза, вы мне очень симпатичны, и я не хотел бы, чтобы с вами случилась беда. Я надеюсь, что мы сможем стать добрыми друзьями.

– Когда ад замерзнет, да.

– Я вам так неприятен?

– Дело не в вас. Поймите, капитан, простую вещь: я не способна ни на какие отношения. Я не потерплю рядом никого, кто претендует на какие-то мои чувства или эмоции, я просто живу, но если бы мне сейчас сказали, что на завтра назначен конец света и я могу спасти мир, чуть пошевелив пальцем, я бы сжала руки в кулаки.

– Я начинаю понимать…

– Спасибо, что подвезли. Очень мило с вашей стороны, правда. Но вам с вашей внешностью и обхождением совсем нетрудно найти себе полноценную женщину. Советую.

– Это из-за Стаса Дорохова, да?

– Прощайте, капитан. Заболят зубы – обращайтесь.

Я не собираюсь вести с тобой задушевные беседы.

– Лиза, я насчет мебели…

Матвеевна поджидала меня в коридоре. Проклятая кикимора, только тебя мне и не хватает! Я не в том настроении, и больше всего мне сейчас хочется кого-то хорошенько пнуть, зима все ближе, и в мою жизнь снова пытается просочиться Стас. А еще один надоедливый тип в погонах преследует меня, и дома ждет темная лошадка – Андрей… или Андерс, и насчет него у меня есть не очень приятные догадки…

– Лиза, ты слышишь? Отдай мне мебель Антоновны.

– Почему?

– А зачем она тебе? Да и не твоя это мебель.

– Но и не ваша.

– Отдай, слышишь?

А не пошла бы ты… нет, туда тебе сходить уже не светит. Не в этой жизни. Разве что геронтофил какой найдется.

Андрей спит сном праведника, укрывшись пледом. Что мне с тобой делать? Откуда ты только взялся на мою голову? Все-таки добрые дела осложняют жизнь. Собственно, я могу сейчас получить десять тысяч евро, но что-то подсказывает, что не видать мне этих денег как своих ушей. Как ты оказался здесь? Уж слишком запутан твой рассказ, такой провал в памяти могут вызвать некоторые препараты, но вот что странно: я помню, как мыла тебя и не видела никаких следов от инъекций. Сотрясение мозга у тебя легкое, провала памяти вызвать не могло. Что же происходит?

Я иду в ванную. Мне хочется посидеть под горячим душем и подумать, а лучше всего мне думается под шелест воды, потому я люблю дождь, только летний, когда тепло и влажно, и дышится легко. Что же происходит? Если этот парень говорит правду… хотя нет, есть куча расхождений. Например, он сказал, что машина подпрыгнула на выбоинах и багажник открылся. Но это была «Мазда», у нее багажник не мог открыться, это технически невозможно. Ну разве что предположить, что его специально не закрыли, но тогда похитители точно спятили – кладут в багажник такой груз и не закрывают крышку как следует. Нет, не сходится.

И рассказ о жене Клауса Вернера Анне. Что-то не верится мне в ее благородство. Как Андрей сказал – теперь предприятие принадлежит ему? А что же получает Анна? Что там, в завещании Клауса Вернера? И почему его убили, а Андрея – нет? Я не понимаю, на что он делает ставку. Разве что он сам все устроил, но зачем? Чтобы получить деньги и бизнес? Но у него и так все было… или он врет? Как он оказался в нашем городе? Нет, что-то не сходится во всей этой истории. И потом… Сашку-то зачем убили? Если Андрея ищут, то он нужен им живой, зачем убивать? Или они везли его куда-то, чтобы убить? А не проще ли было убить там, где допрашивали, и загрузить в багажник труп, который бы уже никуда не сбежал? Я точно знаю, у кого есть ответы на эти вопросы. Деберц, психопат и придурок, вот кто должен знать, что случилось. Но я не могу прийти к нему и велеть: расскажи-ка мне, что за парня ты держал в подвале. Не знаю, что делать, но у меня плохое предчувствие.

Хотя мне может помочь… Ирка. Все время мне казалось невероятным, что Жора прислал Деберцу больную проститутку. Он же не совсем спятил? Тут тоже что-то не сходится. И как-то вся эта история вокруг меня вращается, а это уж совсем глупость. Стас прав, я никто, человек из толпы. Кому могла понадобиться столь сложная интрига вокруг меня? Невозможно.

– Ты уходишь?

– Спи, пойду куплю новый детектив. – Лежи тихо, мой таинственный гость, а я тем временем попробую понять, что происходит.

– Ты любишь детективы?

– А то. А ты разве нет?

– Ну, даже не знаю… Наверное, не очень. Лучше кино посмотреть.

Какая ограниченность! Никакое кино не заменит книгу – потому что вместе с текстом возникают образы. Это то же кино, но в голове, и я никогда, припомнив какой-то сюжет, точно не скажу, смотрела я такой фильм или читала книгу.

Я всегда удивлялась, какой злой гений построил больницу для больных туберкулезом в самом задымленном районе города. Окруженный промышленными предприятиями корпус стоит закопченный и неприветливый. Но внутри чисто, резко пахнет хлоркой, пол блестит.

– К кому? – спрашивает худая высокая медсестра примерно моего возраста, но уже увядшая и усталая. Платят им тут копейки, а риск огромный. Туберкулез – страшная инфекция.

– К Ирине Кулик.

– Она в соседнем корпусе, в изоляторе, но вас туда не пустят.

Ладно, сама разберусь. Мне нужна Ирка, потому что у нее может оказаться ответ на мой вопрос.

Вот небольшой домик во дворе, это изолятор – так написано на табличке.

– Сюда нельзя.

Молодой парень, похоже, недавно из института. Что, коллега, несладко тебе здесь? Да, работать среди таких больных – это подвиг, на который лично я не способна.

– Я к Ирине Кулик.

Он как-то странно смотрит на меня, потом отводит взгляд. Что ты мнешься, как целка на сеновале? Мне не надо говорить то, что я и сама уже знаю. У Ирки нет шансов, да? Но она умрет не на улице, среди грязи и мрази, а в чистой постели.

– Вы кто ей?

– Сестра. Только узнала о ее болезни…

– Вот как? И что вы знаете? – его взгляд становится острым, как бритва. – Ваша сестра очень больна.

– Это мне известно.

– И вам придется приготовиться к худшему.

– Молодой человек, худшее уже было. Где Ирина?

– Вам нужно надеть халат и респиратор.

Ирка лежит в небольшом боксе. Ирка? Нет, то, что от нее осталось. Обтянутое желтой кожей лицо – когда-то красивое, смуглое, а теперь просто голова мертвеца, а глаза… Когда-то они были большие, искристые и карие, в них метались молнии и смеялось солнце. Теперь это два мертвых мутных шарика, которые ничего, похоже, не видят.

– Ирка!

Она переводит на меня взгляд. Узнала. Я сажусь на стул около кровати и беру ее за руку, прозрачную и маленькую, с тонкими пальчиками. Острая жалость сжимает мое сердце. Как же так? Почему это случилось именно с ней?

– Ира…

– Ты все-таки пришла… – Ей тяжело говорить, но вскоре навсегда предстоит замолчать. – Я знала, что ты придешь. Я ждала тебя.

– Не надо, малыш, тебе трудно говорить.

– Нет. Мне тяжело жить, но уже скоро, похоже, полегчает. Ты лучше слушай, что я скажу…

– Ирка…

– Слушай, не перебивай. Я соврала тебе, потому что мне велели. Меня уже давно не держат для клиентов, я мою полы в квартире, где… живут девочки. Меня выставляли только тогда, когда ты должна была идти, две недели назад стали вывозить.

– Зачем?!

– Я не знаю. Просто меня привезли к Деберцу, и он расспрашивал о тебе. Какая ты, какой характер – обо всем.

– И ты?..

– Я не дура. Я мало что ему рассказала, тогда он приказал, чтобы я возобновила общение с тобой и с Рыжим, потому вы на меня и натыкались. Я не могла тебе тогда сказать! А сейчас могу, слава богу.

– Почему он не спросил обо мне у Стаса?

– Деберц о нем не знает. То есть ему известно, что вы знакомы, но только то, что вы вместе учились. Потом Стас бросил институт, женился. Он теперь тоже большой человек, но о нем и тебе никто не знает, а я не сказала. Они, кажется, в Березань ездили, но там уже нет интерната, так что с тем и ушли… Не перебивай меня! Слушай, они что-то затевают против тебя, и не только Деберц, кто-то приказывает ему, я поняла…

– Но почему?

– Я не знаю.

– А Стас? Ему что-нибудь известно?

– Нет, вряд ли. У него с Деберцем дела какие-то, ни во что другое он не впутывается, но кто там знает, как оно… Стас ради денег готов на что угодно…

– Кто тебе приказал соврать мне о телефонном разговоре Деберца?

– Я сама его слышала, клянусь! У него так противно телефон пищит – помнишь, когда-то песня была «Интернационал». Я разговор сама слышала…

…«Интернационал». И Андрей говорил, что у того, кто держал его в подвале, такая мелодия на сотовом. Нет, все равно не сходится. Я-то здесь каким боком?

– Лиза…

Ирка смотрит на меня, как из колодца. Я уже видела такой взгляд – когда-то давно, на больничной практике. Она не выживет.

– Лиза, мне так жаль… Почему я не послушала вас? Я все время спрашиваю себя – почему? И не нахожу ни одной причины. Сама виновата.

– Не надо так. Все будет хорошо, ты вылечишься, а летом – наступит лето, теплое, солнечное, и мы с Рыжим повезем тебя на море, и все будет хорошо, совсем. Все станет как раньше.

– Не надо, Лиза. Ты умеешь врать, но не стоит. Я знаю, что мне конец. Помнишь, я ушла тогда от вас? Мне квартиру снял тесть Стасика. Негодяй был еще тот, а у меня глаза разгорелись на все: одежда, цацки, ночные клубы, шикарная жизнь… А потом я ему надоела и он пристроил меня в ночной клуб – танцовщицей.

– Стас знал?

– Да. Он отговаривал меня, хотел помочь, просил вернуться к вам, но я, дура, уперлась… Все мне казалось, что никто ничего не понимает, одна я умная.

– И что?

– Прогнала Стаса и пошла в клуб. Там было уже меньше денег, а мне хотелось доказать всем, и вам с Рыжим, что я взрослая и знаю что делаю. А потом предложили работу в Голландии – тоже танцовщицей. Мы, дуры, номера готовили, костюмы, а приехали – и словно в болото нырнули: публичный дом, клиенты… А ведь накануне отъезда Стас приходил и говорил мне, что так будет, уговаривал одуматься, а я… Дура, как есть – дура! Едва вырвалась – заболела, тогда меня отпустили. Потом Жора подобрал, а в последний год я только полы мыла да презервативы подметала – за еду и место в углу, потому что ни кола ни двора. Все хотела выше головы прыгнуть, чтобы на халяву получить весь мир в кармане, а Старик говорил – так не бывает. Вы с Рыжим послушали его, и Стас послушал, хоть и устроился на свой лад, а я нет, вот и получила теперь.

На ее лице проступили красные пятна, она начала задыхаться.

– Ирка, ты что? Доктор!

Молодой врач и несколько сестер забегали вокруг Ирки, кровь текла у нее из горла, почему они не остановят ее, почему?! Господи, ну дай ей выжить, она расплатилась за свою глупость сполна, пусть она останется с нами, мы отвезем ее к морю, на теплый песок, только пусть она выживет…

– Время смерти – восемнадцать часов тридцать три минуты.

Врач смотрит словно сквозь меня. Он видел смерть, но он не знает, что я тоже видела ее и потому не плачу. Всему на свете есть объяснение.

– Мне очень жаль, болезнь была сильно запущена.

– Когда я могу забрать тело?

– Завтра. Зайдите ко мне в кабинет, я выпишу вам свидетельство о смерти, иначе вы не сможете ее похоронить.

Небольшой кабинет, письменный стол и кушетка – и все.

–– Вот, прошу. Завтра приезжайте забрать тело.

– Хорошо.

– Вы с сестрой не были близки?

– Нет. Она убежала из дому еще подростком и жила как умела. Я знаю, о чем вы думаете. Но так сложилось, я не могла на это повлиять. Мне жаль ее. Скажите, к ней кто-нибудь приходил?

– Только ваш брат, доктор Якоб. У вас разные отцы?

– Нет, док, у нас разные матери, а отец один. И я должна сообщить ему, что его дочь умерла. Не представляю, как он это переживет.

– Сочувствую. Кстати, сегодня о ней справлялся еще один человек. Высокий очень красивый брюнет, в темном пальто…

– Да? Спасибо, коллега. Я прошу вас… Если будут спрашивать, не сообщайте никому, что я успела с ней повидаться и поговорить.

– Как это?

– Говорите, что я пришла, когда она уже умерла. Так будет лучше, поверьте.

– Хорошо, как скажете.

9

Старик почти не изменился. Тот же синий костюм-тройка, аккуратный и отглаженный, те же усы – седые и густые, только добавилось морщин вокруг глаз, вот и все. Есть люди, к которым время прикасается осторожно. Старик именно такой.

Мы хороним Ирку. Не смогла я отвезти ее на далекое и неуютное Матвеевское кладбище. Этот город был для Ирки холодным и жестоким, потому мы отвезли ее в Березань – туда, где она когда-то была счастлива. Мы все были счастливы – благодаря Старику. Тут она обретет свой последний приют рядом с Куком. И будут шуметь для нее старые туи, и будет слышать она, как течет речка, – там до сих пор есть наше место, где мы жгли костры, где мы были вместе. Мы и сейчас вместе, только теперь и ее место здесь будет пустовать.

– Земля ей пухом…

Я поднимаю взгляд. Танька. Толстая, неопрятная, все тот же хмурый взгляд исподлобья. Наши глаза встречаются. Когда откинулась, Танька?

– Привет, балерина, – голос у нее хриплый и прокуренный. – Давно не виделись.

– Давно. Как жизнь, Танька?

– Ничего, живу. Жаль Ирку.

– Жаль…

Нам не о чем с ней говорить, хотя между нами стоит кое-что: грязный кабинет, старый небритый следак и ее, Танькин, голос: «Я видела их, они сидели у реки. Да с кем я их могла спутать? Эти придурки всегда сидят на одном и том же месте, и тогда сидели всю ночь почти! Гитарка бренчала, достали просто».

Не сидели мы у речки, а выловили по одному двух ублюдков и взыскали с них долг – с каждого, с процентами. Только Танька хотя и знала, а нас не выдала. И вот мы снова встретились – здесь, рядом с Иркой, которая лежит в гробу, маленькая и бледная, и ни до чего ей нет дела, но она примирила нас сейчас. Примирила навсегда.

Крышку закрыли, дед-сторож забивает ее гвоздями. Все, Ирка, здесь тебе быть вечно. Что ж, так вышло. Мы бросаем в яму комья земли. Я помню, как когда-то мы вот так же хоронили Кука.

– Стас приехал. – Танька рассматривает дорогую машину. – Большой человек, смотрю.

-Да.

– У вас же что-то с ним было.

– Было, да сплыло, – отвечаю ей.

– Ну что ж, помянем Ирку.

Мы идем по кладбищу: я, Танька, Рыжий и Старик. Позади плетутся Стас и еще несколько наших – из тех, кто осел в Березани. Мы с Рыжим устраиваем поминки.

– Лиза, нужно поговорить. – Старик сжимает мою ладонь. – Вы с Вадимом заночуете у меня?

– Если не помешаем.

– Нет. Надо поговорить.

Молча заходим в старую столовую, где уже накрыты столы, наливаем рюмки и пьем. Мы привыкли молча терпеть беду, вот и сейчас молчим. А что говорить? Мы, ничьи дети, только сами друг о друге пожалеем. Хорошо, что есть кому похоронить и помянуть по-людски.

– Теперь буду две могилы обихаживать. – Танька накалывает вилкой кружок колбасы. – Кука могилу, ну и еще Иркину.

– Я оставлю тебе деньги, закажешь им памятники, – говорю я.

– Не боишься, что присвою?

– Нет. Ты этого не сделаешь.

– Правильно. Не сделаю. – Танька хмуро сопит. – Слушай, балерина, тут такое дело… Короче, всякое между нами бывало, но все равно скажу. Недели три назад приезжали сюда ребята на крутых машинах. Расспрашивали о тебе и ко мне приходили.

– О чем расспрашивали?

– Вот дура, говорю же – о тебе. Ну, какая ты, о привычках твоих… Я им, конечно, не сказала, какая ты сука, пусть это станет для них сюрпризом, но ты имей в виду.

– Хорошо. Спасибо тебе, Тань.

– Не за что. – Она пожала плечами, отгоняя неловкость. – Ты смотри, балерина, чтоб мы и тебя вот так, как Ирку, не… черт, что я болтаю? А Рыжий – настоящий красавец. Спишь с ним?

– Нет.

– Ну и дура. Он за тобой всю жизнь, как подсолнух за солнцем.

– Что ты говоришь? Он просто мой друг.

– Только такая, как ты, может не видеть очевидного. Смотри, балерина, это тебе не Стас, плесень гнилая.

– Почему плесень?

– Отродясь такой.

– Да ну, глупости.

– А я тебе говорю. Я всегда знаю, кто есть кто, чуйка у меня. Потому ты меня так раздражаешь.

– Не понимаю…

– Да где уж тебе понять! Ты всегда была – словно аристократка, и ничего к тебе не липло. Ни черта ты в людях не понимаешь, хоть и ученая. Всех по себе меряешь, а только не все такие. Ладно, пора мне, дома дети ждут. Чего смотришь? Двое их у меня, я уже давно завязала, на железке работаю обходчицей, и муж тоже. Давай, балерина, не кашляй и смотри под ноги.

Она уходит, ее бесформенная фигура исчезает за поворотом. Вот вам и Танька! Не зря Старик на нас жизнь потратил. Старик… О чем он хочет поговорить? Неужели и к нему приходили таинственные посетители? Только я не понимаю, кого и почему я могла заинтересовать.

– Лиза! – Это Стас.

– Зачем ты приехал?

– Я приехал на похороны, Ирку проводить.

Он стоит, освещенный закатным солнцем, и мне так больно его видеть, что нечем дышать. Я же… любила его. И, может, люблю до сих пор. Только видеть его сейчас для меня – худшее из зол. Стасик, что ты сделал со мной?

– Жалко ее. – Он смотрит так знакомо, и мое сердце сжимается от боли, уже забытой. – Я должен кое-что тебе сказать.

– Говори.

– Я не знаю, что происходит, но вокруг тебя началась какая-то возня. Лиза, ты в опасности, и если в последнее время произошло что-то… необычное, расскажи мне.

– Я тебе говорила: убили моего соседа. Ну а теперь – Ирка. Это считается необычным?

– Ты же не успела с ней поговорить. О чем ты хотела расспросить ее?

Спасибо, коллега, не сдал меня. Значит, кто-то уже интересовался, успела ли я побеседовать с Иркой. Теперь – мой ход.

– Я просто пришла ее навестить.

– Лиза…

– Мне нечего тебе сказать. Я не понимаю, кто может мною интересоваться? Я просто врач, обслуживаю обычных людей, не знаю никаких тайн, кому я могла понадобиться – сирота без роду, без племени? Стас, ты и сам это знаешь.

– Да, но стало очевидным, что чего-то мы не знаем. Чего-то, что непосредственно тебя касается.

– Тогда тебе известно больше, чем мне.

– Лиза, я очень прошу: будь осторожна. Вот, возьми.

– Что это?

– Сотовый. Я знаю, что у тебя свой есть, но этот номер буду знать только я. Если что-то случится, немедленно звони, я приеду и вытащу тебя.

– Что может случиться?

– Не знаю. Но выясню, я уже работаю над этим. Ладно, мне пора, пойду, попрощаюсь со Стариком.

Он уходит, а я обессиленно опираюсь о стену. Не знаю, что и думать, но я точно непричастна ни к каким сомнительным делам. Так почему вокруг меня происходит что-то непонятное? Может, меня с кем-то перепутали? Невозможно. Расспрашивали-то именно обо мне. Чертовщина какая-то.

Старик живет в маленьком домике, который стоит среди пожелтевшего сада. Мы все бывали здесь не раз, особенно когда он поселился в нем навсегда. До этого он практически жил в интернате, спал на диване в кабинете, ел с нами в столовой. Ему платили какую-то зарплату, но он никогда не копил деньги, потому что регулярно то одному, то другому его воспитаннику требовалась помощь. Он и нам с Рыжим постоянно присылал переводы, покупал и привозил вещи. Мы все воспринимали это как должное, он был нашим отцом и заботился о нас, а теперь мы, встав на ноги, помогаем ему – кто как может. На его пенсию не то что жить – умереть нельзя.

– Тут Татьяна принесла пирогов, а Вова Прищепа мяса и масла, я не голодаю. – Старик суетится, стараясь устроить нас поудобнее. – Давно вы не приезжали, давно, а денег не стоило присылать, заработок у врачей известно какой, у меня все есть, сколько мне одному надо? Вот, устраивайтесь. Я так понимаю, тайн друг от друга у вас до сих пор нет.

– Нет. – Рыжий удивленно смотрит на него. – А что случилось?

– Дело такое… – Старик надевает очки. – Недели три назад приезжали ко мне люди. Я сразу понял, что они не с добром. Правда, вели себя прилично, но расспрашивали о Лизе – какая она, кто ее родители, знает ли она что-то о себе, искала ли родных. Мне нечего было скрывать, но мои ответы их, похоже, не удовлетворили, поэтому они расспрашивали Татьяну и еще кое-кого.

– Что за дела? – Рыжий от удивления даже встал. – Кому это могло понадобиться?

–Я не знаю. – Старик склоняет голову, его седина искрится на свету. – Но я решил поинтересоваться. Собственно, я сам когда-то предлагал вам поискать родных и помню, с какой горячностью вы отказались. Я решил, что будет не лишним провести собственное расследование. За годы работы в системе образования я оброс знакомыми, друзьями, и коллеги помогли мне. Я собрал все документы, касающиеся Лизы. Вот они.

Старик достает из ящика стола толстую синюю папку, старомодную, с завязочками. В таких папках в нашей канцелярии хранили личные дела воспитанников, только они были тоненькие, а эта раздулась, как поросенок.

– Видите, прямо как у Остапа Бендера – папка. – Старик смеется. – Там много интересного, но ответа на свой вопрос я не нашел. А сейчас отдаю ее тебе – вернее, вам обоим. Вы сумеете разобраться. А теперь рассказывайте, рассказывайте все.

Мы сидим в удобных старых креслах. Мне хорошо здесь, в гостях у Старика. Он – единственный человек, которому на самом деле не все равно, что происходит с нами. Я помню, как мы когда-то вслух читали «Педагогическую поэму», Ирка слушала, а потом ревниво прошептала: «А наш Старик все равно лучше». Ирка… Вот и все, дорогая.

– Как же с Ириной так? – Павел Семенович горестно качает головой. – Я всегда тревожился о ней, она упрямая, неуравновешенная и самолюбивая девочка, но талантливая и добрая. Была. Как это несправедливо – я, старик, живу, а ее нет. Как это страшно.

– Время такое, папа. Время поменялось, а она не поняла этого.

– Да. – Старик смотрит в потемневшее окно. – Время сейчас жестокое, а может, это мы, люди, делаем его таким?

– Может…

– Ну а теперь пора спать. Лиза совсем клюет носом. – Старик поднимается. – Ложитесь на кровати, дети, а я в гостиной на диване. Вадим, помоги мне с постельным бельем – смотри, Лиза спит на ходу.

В доме Старика только две комнаты и гостиная, она же и столовая одновременно. Мы идем в спальню, он открывает старый послевоенный шкаф, достает чистое белье, пахнущее детством. Сколько ему лет, нашему Старику? Скоро девяносто, через год. И мы не знаем другого отца, кроме него. Мы, волчата, подобранные на свалке, привязаны к нему крепко, потому называем его отцом.

– Не плачь, Лиза, – Старик гладит меня по голове, как маленькую. – Не надо плакать, дочка, все бывает на свете, все надо пережить и преодолеть, а ты должна быть сильной, особенно сейчас. У тебя есть хороший друг, есть семья – все мы, а Стасик… Я думаю, не раз и не два пожалел он о своем поступке, да и сейчас, похоже, жалеет.

– Пап, ну как ты можешь это знать?

– А как я все о вас знал раньше? Вы на моих руках росли, и ваш Старик хорошо вас всех изучил. Думаешь, я не знал, что вы сбегали с уроков на речку и там пекли картошку, которую вам давала Ефимовна? Вот и теперь понимаю, что тревожит тебя. Лиза, поверь мне: у тебя особенная судьба, и все будет хорошо, только будь сильной. Будь собой.

– Да… а Ефимовна, она…

– Жива. У дочери живет в соседней деревне. Она же старенькая совсем, наша Ефимова.

– Жаль, что не увиделись.

– Мы с ней переписываемся, она о вас расспрашивает. Все, Лиза, Вадим, спать, дети. Доброй ночи.

Я провалилась в сон, как в пропасть. Я снова бреду по кладбищу, а на меня глядят знакомые лица. Этот памятник я помню, здесь лежат та самая красивая женщина и мальчик в беленькой шапочке. А сами они сидят на скамейке около могилы, и я хочу сесть рядом.

– Тебе нельзя здесь сидеть, – женщина смотрит на меня своими прекрасными глазами. – Садись на другую скамейку.

Она указывает мне на лавку поодаль. Я усаживаюсь на нее, дерево гладкое и теплое, лето, шумят туи, и все так, как когда-то.

– Ты повезешь меня к морю?

Ирка, откуда она взялась? Смуглая, красивая, такая, как приехала к нам из Березани. Платье блестящее на ней, бусы из красных камней…

– Ты и так шоколадная. – Кук протягивает мне руку. – Но Лиза лучше. Красивая ты, Лиза-Элиза, жаль, что не для меня выросла.

– Не трогай ее.

Мальчик в беленькой шапочке сползает с лавки и топает к нам, глаза у него круглые и серьезные.

– Иди отсюда, Лиза, тебе не следует тут быть.

– Но почему?!

– Потому что еще не время. – Кук обнимает Ирку. – Иди, Лиза-Элиза, у тебя долгая дорога впереди.

Тут я понимаю, что все они мертвые! Но мне не страшно, только грустно и жалко и Кука с Иркой, и женщину, и мальчика. Куда девается душа? Или ее вовсе нет, придумали, чтобы утешить нас на пороге вечности и небытия? Я не знаю. Но мне грустно, и так больно плакать…

– Лиза, Лиза…

Это Кук меня зовет, но туи отдаляются, и что-то давит на грудь, и я не могу дышать…

– Лиза, проснись!

В слабом свете ночника я вижу встревоженные глаза Рыжего. Он гладит мое лицо, потом щупает пульс. Что случилось?

– Ты плакала во сне, и пульс частый и неровный. В груди болит?

– Да. Тяжело дышать.

– Думаю, это усталость и стресс, приедем домой – сделаем тебе кардиограмму. В последнее время у нас какой-то ненормальный ритм жизни. Больничный возьмешь, я обеспечу, отдохнешь несколько дней. Съездим куда-нибудь или у Старика погостим.

– Со мной все в порядке. Ничего, Вадик, все пройдет. Извини, что разбудила.

– А ты думаешь, я спал?

Почему тебе не спится, Рыжий? Неужто проклятая сука Танька права и я для тебя что-то большее, чем друг? Нет. Я не хочу потерять тебя, а потому не позволю все испортить.

Утро хмурое, и у меня болит голова. Рыжий что-то ремонтирует во дворе, а я лежу под одеялом, не в силах подняться. Я неважно себя чувствую в последнее время, надо витамины какие-нибудь купить, что ли…

– Вставай, балерина.

В комнату заходит Танька. На ней синий потрепанный халат и растоптанные тапки. Танька, да разве можно так ходить? Это же ужас какой-то!

– Ну, чего ты? Пришла, дай, думаю, завтрак вам приготовлю – бате трудно уже по хозяйству справляться, а ты, наверно, и вовсе ничего не умеешь. Пришла – так и есть, дрыхнешь. Ишь, принцесса! А говорила, что не спишь с Рыжим.

– Нет, ну мы спим вместе – иногда, то есть в одной кровати… но ничего нет.

– Если бы мне это сказал кто другой, а не ты, не поверила бы, а тебе верю, с тебя станется. Дура ты, Лизка, дура… Смотри, найдет он себе другую, локти покусаешь, да поздно будет.

– Я все надеюсь, что найдет, но они как-то не приживаются у него.

Танька смотрит на меня как на сумасшедшую, потом осуждающе качает головой:

– Боже мой, как же ты на свете живешь такая?

– Живу, а что?

– Ничего. – Танька сердито фыркает. – Вставай завтракать.

Я выползаю из-под теплого одеяла, голова-то как болит! И всегда это происходит осенью и зимой, терпения нет, еще и Танька никак не догадается уйти…

– Красивое белье. Дорогое, наверное?

На мне синяя шелковая рубашечка с кружевами. Покупала на рынке, но качество хорошее. Далась она Таньке.

– Не очень.

Она все не уходит, и я молча стягиваю рубашку. Она стоит и смотрит. Может, у нее с ориентацией что-то не так? Я слышала о том, что в женских тюрьмах процветают извращения подобного рода.

– Слушай, балерина, а ведь ты красивая! Не надо на меня так смотреть, я не в том смысле, в каком ты подумала. Я понимаю, отчего и Стас, и Рыжий так за тобой умирают… Я всегда тебе завидовала, а сейчас вот перестала.

-Да?

– Да. Потому что стареть тебе будет больно. А мне и терять-то особенно нечего.

– Ну, если смотреть на проблему с этой стороны:..

Мы завтракаем, потом собираемся. Старик сидит и наслаждается нашей возней. Он привык быть среди людей, привык к молодым голосам, к своей нужности, и радуется нам, и не хочет, чтобы мы уезжали. Он скучает по нам, по своей неспокойной жизни, совсем затосковал в одиночестве наш Старик. Интернат закрыли, потому что нет средств для его содержания.

– Папа, мы скоро снова приедем. – Мне жалко его оставлять, хотя здесь, в Березани, он никогда не бывает совсем один. – Как справимся с делами, так сразу сюда.

– Ты даже в голову не бери, я обязательно дождусь вас обоих. Буду рад видеть вас счастливыми. А сейчас вам пора ехать, хотя, видит бог, я не хочу вас отпускать. Присядем на дорожку.

Мы садимся в гостиной, Танька хмуро смотрит в окно. Наверное, ей так же странно понимать, что она меня больше не ненавидит, как и мне. Мы смирились с существованием друг друга. Что ж, это хорошо. В каждом из нас есть что-то… настоящее – это Старик нас такими воспитал.

– Ну все, с богом.

Мы выходим во двор. Так вот что ремонтировал Рыжий – забор!

Старик по очереди целует нас, я поворачиваюсь к Таньке.

– Бывай, балерина, – она хлопает меня по плечу. – Увидимся. За батей я пригляжу, а ты под ноги смотри, нечего в облаках витать.

Выезд из поселка недалеко от кладбища. Вот проплыла мимо табличка «Березань», вот выгнул спину знакомый мостик. У меня на коленях лежит синяя пухлая папка. Что же такого нарыл Старик? Он педант, я его знаю. Если говорит, что здесь все бумаги, касающиеся меня, значит, так оно и есть.

– Ну, посмотри, что там. – Рыжий ровно ведет машину, шоссе пустое. – Тебе же любопытно.

– А тебе, типа, нет.

– Признаю, мне тоже интересно.

Я развязываю шнурочки. Вот копия свидетельства о рождении, оригинал у меня. Родители – жирный прочерк. А это что?..

Выписка из роддома. Роженица Климковская Любовь Васильевна, родила девочку, вес 3 кг 400 г. Роды срочные, без патологии. Что ж, спасибо и на том, Любовь Васильевна. Но место рождения почему-то не Ивск, как в моей метрике, а Новопокровск. Странно…

– Лиза, это означает, что регистрировали тебя в Ивске, система такая: в графе «место рождения» часто пишут тот город, в котором регистрируют.

– Почему?!

– А черт их знает, бюрократов этих. Нормальному человеку их логика недоступна, ты вспомни, как прописывался Валек.

Валек – коллега Рыжего, нейрохирург. Когда он женился, решил прописаться к жене – но по санитарным нормам в «хрущевке» никого уже не регистрировали. А когда Валек попробовал встать на учет на получение жилплощади, опять не выгорело: по каким-то другим нормам получился излишек площади. Эта история могла бы стать бесконечной, но умерла тетка Валька и оставила ему в наследство квартиру. Хеппи-энд. Если не считать смерть тетки.

Так, дальше… Вот заявление: «Я, Климковская Любовь Васильевна, отказываюсь от своей дочери, Климковской Элизы…» Что же, дорогая мамуля, значит, вот как это делается? Родила, бросила, как фантик от конфеты, и все? Я бы таких расстреливала.

А это выписка из истории болезни… или нет… ксерокопия. Пометка: удочерению не подлежит. Но почему? Потенциальным усыновителям не дают больных детей, а, судя по записям в карточке, я была патологически здоровой девочкой, я умудрилась не подхватить даже обычные детские инфекции.

А вот тоже интересный документ, причем оригинал. Климковская Любовь Васильевна, переводчик, научно-исследовательский институт титана. На оккупированных территориях не пребывала, не привлекалась… Любопытно…

– Слушай, Андрей говорил, что его мать работала переводчиком в НИИ. Это что, совпадение?

– Лиза, такое совпадение странно выглядит, к тому же я давно думаю, что наш пациент наврал нам с три короба. Ты ведь тоже ему не поверила?

– Ну, сначала поверила, а потом кое-что сопоставила… да, он рассказал нам сказочку, и если он не объяснит, что все это означает, я его выкину.

– Ты права.

Дальше в папке много разных справок из дома малютки – в Новопокровске. Вот приписка: мать навещает. Может, потому меня и не отдали приемным родителям? Надеялись, что Любовь Васильевна опомнится и заберет ребенка? Ага, торопилась она…

Дальше приказ о передаче воспитанницы Климковской Элизы в дом малютки в Липецке. Зачем? Официально – из-за реорганизации, за этой формулировкой можно скрыть что угодно. Значит, именно в Липецке я присвоила Медвежонка, потому что вот и отметка воспитателя о моем агрессивном поведении. А потом меня снова перевели – в Пензу, потом еще… Старик удивлялся, зачем меня так часто перевозили с места на место, но об этом в бумагах нет ни слова. А вот и совсем интересное: официальный запрос Климковской о местонахождении ее дочери Элизы. И ответ: отдана приемным родителям, тайна удочерения. Что за бред? Ни у каких приемных родителей я не жила, я все время была в интернате, на момент подачи запроса – в Туле. Тогда почему это скрыли от моей матери? Зачем меня постоянно перевозили из интерната в интернат? Такое впечатление, что запутывали следы… но зачем?!

– Рыжий, смотри, что это?

– Дай… черт, бред какой-то.

Запрос от какого-то отдела опеки на разрешение сменить имя и фамилию воспитаннице Климковской Элизе – и резолюция: «Отказать». А запрос подавался в управление КГБ Новопокровска. Обращались с запросом к майору Корбуту. Он же и резолюцию наложил. Зачем это? При чем тут КГБ? Я что, потомок Гитлера?

Я перебираю бумаги. Медицинская карточка, отметки о прививках, обычные записи педиатра, везде приписка: «Девочка на контакт не идет». Да, я помню, что всегда была хмурым ребенком. Я очень рано сообразила, кто я и что со мной.

– Насколько я понимаю, к твоей судьбе причастны люди из КГБ, а там простых дел не бывает. Смотри, на половине документов, то есть на всех ксерокопиях, стоит штамп «Секретно». Кто-то засекретил твое дело, а это тогда было серьезно. Может, нам стоит поехать в Новопокровск и расспросить кого-то? Я уверен, есть живые свидетели. Конечно, прошло время, но не столько же, чтобы не осталось никого, кто бы помнил твою мать. Возможно, она еще жива.

– Нет.

– Лиза, это неразумно. – Рыжий гладит мою руку, успокаивая. – Похоже, что все, происходящее сейчас вокруг тебя, имеет корни в прошлом, вот там и надо искать ответ. И я считаю, Старик прав: этим материалам цены нет, только он и мог собрать их, потому что у него наработаны связи. У наших противников такой информации нет и быть не может – раз они расспрашивали Старика и остальных.

– Зато они знают, что происходит сейчас, а мы даже не догадываемся.

– Ну и как, помогает им это знание? Они ищут что-то в твоем прошлом, которого ты не захотела знать когда-то, и мне кажется, именно потому, что они еще ничего не нашли, ты до сих пор жива, солнышко мое.

В словах Рыжего есть резон… И что делать? Наверное, нужно взять отпуск и попробовать разобраться во всем, иначе это плохо для меня закончится.

– Куда теперь? – Рыжий въезжает в город. – Что будем делать?

– У меня есть неиспользованный отпуск, сейчас пациентов немного, вот и поеду в Новопокровск. А тебе оттуда позвоню и все расскажу – если будет что рассказать… Вадик, ты чего? Что я такого сказала?!

– Ничего. Но если ты думаешь, что я отпущу тебя одну, значит, тебе пора в психушку. У меня тоже есть неиспользованный отпуск, так что едем сначала ко мне на работу.

Рыжего отпустили неохотно. Главврач долго вздыхал и сетовал, но заявление подписал. А меня в поликлинике ждала Виктория Львовна. У нее снова болел зуб, и шеф горячечно обрывал мой телефон, а он разрядился. Виктория Львовна же не соглашалась ни на кого другого, сжав челюсти, как партизан на допросе. После триумфального сеанса зуболечения размякший шеф подмахнул мне заявление на отпуск, попутно выразив сочувствие в связи с поголовным падежом моих близких, за такой короткий срок двое похорон – это даже его впечатлило.

Коллега Матяш с видом умирающего от чумки лебедя пожелал мне хорошо провести время, а Рыжий, широко улыбаясь, заверил его, что сделает все, чтобы я забыла обо всем на свете. Я знаю, как он действует на людей. Женщины начинают летать вокруг него, как взбесившиеся бабочки, а мужчины осознают свою неполноценность. Коллега Матяш увял, как сорванный мак. Ничего, медсестра из регистратуры его утешит. Или еще кто-нибудь, без разницы. Лично мне не нравится, когда у мужчины так много шерсти на теле.

– Поехали домой, наш пациент небось придумал для нас еще одну сказку. – Рыжий устал, а у меня раскалывается голова. – Давай только купим продуктов, он там, наверное, уже замазку на окнах обгрыз.

Я плетусь в магазин, наполняю пакеты едой. Рыжий, как всегда, прав. А вот мне и в голову бы не пришло купить продуктов…

– Едем.

Уже почти стемнело, мы болтались по улицам целый день. Ничего, вот завтра… так, что это за звук? Музыка, но мой сотовый умер еще вчера.

– Ты же говорила, что твой телефон разряжен? – Рыжий прислушивается. – У тебя в сумке звенит. Откуда у тебя этот мобильник?

Я совсем забыла, что Стас дал мне еще один.

– Новая модель… откуда? Да ответь ты, вот несчастье! – Рыжий сам нажимает кнопку. – Говори.

– Алло!

– Элиза, ты меня слышишь? – Стас чем-то сильно взволнован. – Где ты сейчас?

– Мы с Рыжим едем домой. Ко мне.

– Немедленно поворачивайте обратно.

– Но…

– У тебя дома засада, люди Деберца.

– Но…

– Знаешь, где поселок Солнечный? Скажи Рыжему, чтобы ехал туда, а я вас встречу. Приезжайте, я все объясню.

Рыжий молча смотрит на меня. О чем он думает? Я тут ни при чем, Стас сам…

– Это Стас дал тебе телефон?

-Да.

– Он звонил?

-Да.

– У нас неприятности?

– Слушай, Рыжий, если ты все знаешь, чего спрашиваешь? Разворачивайся, едем к Стасу. У нас большие неприятности.

10

– Так ты меня в этом обвиняешь?!

– А кого еще? – Рыжий сердится, я это слышу. – У тебя, Стас, есть одна паршивая черта: ты никогда не считаешь себя виноватым, даже если сотворишь подлость. Совесть у тебя как у проститутки.

– Ну и как ты это видишь? Расскажи, я хочу услышать. – Стас тоже на взводе, я помню эти интонации. – Давай, Рыжий, не стесняйся. Она нас не слышит, и никто не слышит.

– Хочешь знать, как я это вижу? А как есть, так и вижу. Красивый мальчик понравился богатенькой девочке, дочери влиятельного папы.

А девочка не привыкла себя ни в чем ограничивать, и папа, вздохнув, купил ей мальчика. И мальчик охотно продался, при этом просто перешагнул через прекрасную девушку, любившую его больше жизни. Так и сказал: «Я женюсь», собрал вещи и ушел, а она осталась. Ее даже на свадьбу пригласили – богатенький тесть не обижает сирот, прислал ей шикарное платье и туфли, у старого ловеласа глаз-алмаз, платье подошло. А у нее только гордость и осталась, и она пошла на свадьбу, танцевала, улыбалась, а ночью у нее случился выкидыш. Она была беременной, четвертый месяц.

– Нет!..

– Да. Ты же хотел правду? Вот и слушай. Новоприобретенного зятя заставили бросить учебу и пристроили в бизнес, а молодая жена получала удовольствие, смакуя вслух твои сексуальные подвиги, а потом одалживала у Лизы конспекты. Как тебе такой сценарий? А Лиза улыбалась в ответ, вот только глаза ее с тех пор стали словно неживые и уже ничто ее не радует.

– Нет…

– Да, Стас. Ты же хотел услышать – слушай!

– Я не знал, что она была беременна, не знал, правда!

– Это ничего бы не изменило.

– Почему она мне не сказала?

– Сам-то как думаешь? Не хотела, чтобы на твое решение что-то повлияло, и потом – ты так спешил за Татьяниной юбкой, что Лиза не стала унижаться. Она же гордая, наша Лиза-Элиза, и упрямая. Тебе ли этого не знать…

– А теперь…

– Стас, теперь она – просто автомат. Автоматически ходит на работу, домой, что-то делает, говорит, даже шутит, но внутри у нее пустота, и в этом ты виноват.

– А ты? Почему не утешишь ее? Ты же тоже любишь Лизу.

– Она боится любовных отношений. И считает, что если между нами что-то такое возникнет, то дружбе конец, как с тобой. Это уже рефлекс. А еще, наверное, она до сих пор тебя любит, хоть ты и сукин сын.

– Я не знал, что она была беременна…

– Вот чудак! Ты не знал, от чего бывают дети? Вы занимались сексом очень активно. А еще в медицинском учился…

– Издеваешься, да? Ты прав, я поступил тогда мерзко, но знаешь ли ты, что я чувствовал? Да, мы все носили белые халаты, а что под ними? Какое это унижение – постоянно быть без денег, обедать по бесплатным талонам в столовой, не иметь возможности жить, как другие? И чувствовать, что даже ниггеры и арабы – белые люди по сравнению с тобой? Да, Татьяна влюбилась в меня, и ее папаша решил, как ты говоришь, купить ей мужа. И я продался, потому что знал: самостоятельно мне не выбиться наверх. Но как же я их всех ненавидел! Как тяжело было прикасаться к Таньке – ее рыхлое тело, эти ее сладковатые духи… и волосы жесткие и темные… Всякий раз я представлял Лизу – и занимался любовью с Лизой, все эти годы – только Лиза… Ты не понимаешь. Я любил ее, так любил… Потом я понял, какую глупость совершил, но бизнес шел хорошо, это было мое, понимаешь? Тогда я не мог вырваться, а теперь я сам себе хозяин, Таньку давно бросил, тесть тот еще ублюдок! Дела его идут без меня все хуже. И только Лиза…

– Да, Лиза.

– Я хочу начать все сначала, но она не простит меня. Неужели никогда не простит?

– А то ты ее не знаешь.

– Я надеялся, что годы смягчили ее нрав, но она стала острая, как бритва, и такая красивая… Рыжий, я хочу ее вернуть.

– Попробуй.

В голосе Рыжего звучит усмешка. Да, Стас, попробуй, только это будет напрасно. Той Лизы больше нет, так что сиди на своем сундуке с деньгами и думай о том, что есть вещи, которых не купишь. Например, мое прощение. Я не умею прощать – ни себе, ни другим. Наверное, я не слишком хорошая христианка, но я дождалась: труп моего врага проплыл мимо меня. Я всегда знала, что придет время и Стас поймет, как ошибся, и вот это произошло. Так ему и надо, предателю.

А теперь подробнее.

Стас встретил нас на въезде в поселок. Он вынырнул из темноты, Рыжий притормозил, Стас юркнул в салон. Я даже голову не повернула в его сторону, пускай Вадик сам с ним разбирается, а мне так хреново, что любое движение убивает меня.

– К тем воротам давай. – Стас заметно нервничает, с чего бы? – По подъездной дорожке к дому…

Это не ворота, а что-то огромное и темное, оно ползет в сторону, открывая белую подъездную дорогу, в сумерках виден хорошо освещенный трехэтажный дом. Это сколько ж он платит за электроэнергию? Счетчик небось вертится, как волчок. А уж домина громадный, убирать в таком – сто потов сойдет.

– Лиза, что это у тебя?

– В пакете продукты, в доме есть холодильник? Надо выгрузить, не то сосиски испортятся и молоко прокиснет, если так оставим.

Стас, пряча улыбку, забирает у меня пакет. Если ты, красавчик, будешь корчить из себя аристократа, получишь по морде. Нашел перед кем строить из себя козу в сарафане. Господи, как голова-то болит!

– Ей надо срочно где-то прилечь.

Голос Рыжего достигает моих ушей, словно сквозь вату. Да, мне бы сейчас где-то приземлиться, потому что в последнее время моя жизнь напоминает дурацкий триллер, и по законам жанра я еще в самом начале пути, ведь у меня есть только вопросы – и ни одного ответа. Но я не могу сойти с дистанции, есть вещи, которые человек должен сам для себя сделать, так что я обязана сама во всем разобраться, пока могу.

– Поднимемся наверх. – Стас обнимает меня за плечи. Не надо, Стасик, это больно. – Там спальни, приляжешь.

Своим шансом он воспользовался в полной мере. Может, это того стоило? Ну, для него уж точно стоило, Танька была права, я всех сужу по себе. Но Стас другой, и правда у каждого своя.

Дом большой и красивый, но неуютный. Либо у Стаса холодно на душе, либо ему попался паршивый дизайнер. Надо у него спросить, хотя не все ли мне равно? Нравится ему жить в таком доме – его дело.

– Вот в эту комнату.

Рыжий помогает мне снять плащ и сапожки, я сижу на диване, нырнув в полусон, а Вадик снимает с меня юбку и свитер, несет в кровать и укрывает пледом. Через минуту в мое предплечье входит игла – Рыжий что-то колет мне. Надеюсь, голова пройдет.

Я просыпаюсь от их сердитых голосов. Я не хотела подслушивать, но они кричали друг на друга, в какой-то момент мне даже показалось, что подерутся, но, слава богу, они воздержались. Я одеваюсь и выхожу к ним.

– Лиза?! – Ты, парень, забыл, что я здесь?

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает Рыжий.

– Нормально. Стала как новая. Где моя папка?

– Вот. – Стас подвигает ко мне папку. – Мы тут просмотрели документы, Старик хорошо поработал. Есть хотите?

– Потом. – Я устраиваюсь на полу, застланном мягким ковром. – И я хочу услышать все, что ты собирался нам сказать. Давай, Стас, колись, чистосердечное признание смягчает наказание. Что ты знаешь о делах Деберца?

– Собственно, я и сам хотел об этом поговорить. – Он откладывает в сторону бумаги и устраивается рядом со мной. – Садись с нами, Рыжий, в ногах правды нет, а разговор будет долгий.

Мы сидим на ковре перед камином, Рыжий подбрасывает в него дрова. Я уверена, что все мы вспоминаем сейчас одно и то же – наше место у реки, посиделки вокруг костра.

– Стас, у тебя есть хлеб и шампуры?

– Лиза, ты гений!

Через несколько минут мы уже печем на огне хлеб и сосиски. Иллюзия почти полная, вот только компания распалась – двое уже никогда не сядут рядом с нами.

– Давайте представим, что Кук снова ушел бродяжить, а Ирка… – говорю я.

– Ирка увязалась за ним – из любопытства. – В глазах Стаса пляшут огненные языки. – Просто представим себе, может быть, так оно и есть на самом деле.

– Да. – Рыжий подает нам солонку. – Они отправились в путешествие. Стас, твоя очередь рассказывать.

– История странная, и узнал я о ней случайно. У нас с Деберцем есть общий интерес – антикварный магазин. Мы оба коллекционируем разную мелочовку. Ну, это модно, но иной раз и правда попадается что-то редкое. Мы познакомились пять лет назад и временами имели дело друг с другом, иногда – выручали друг друга, так что отношения у нас сложились вполне дружеские.

– Стас, давай покороче.

– Лиза, я просто хочу, чтобы вы поняли суть моих отношений с Деберцем. Я не имею касательства к его делам, в тот день, когда мы встретились на проспекте, он позвонил мне сам – вроде бы по делу, но просьба была одна – привезти к нему тебя. Он клялся, что ничего плохого тебе не сделает, наоборот, ты помогла ему тем, что указала на больную проститутку, с которой он, по его словам, «развлекся». Я не знал, что речь идет об Ирке. Когда ей предложили работу за границей, я предупреждал ее, что это совсем не то, что ей обещают, но она меня послала. И я решил, что она там где-то и сгинула. Я расспросил Деберца и удивился – не то слово! Ирка! А когда нашел тебя и привез к нему, то понял, что протупил. Я там только сообразил, что все это спектакль и Деберц просто прощупывает тебя, но зачем? Этого я не знал. Тогда я нашел Ирку.

– Ты с ней говорил?

– За два дня до ее смерти, дал денег дежурной медсестре. Ирка рассказала мне о телефонном разговоре Деберца, который услышала, когда ее в очередной раз привезли отчитаться о результатах общения с давней подругой. Я понял, что вокруг тебя развернулась какая-то интрига, но сути не просек. Я начал осторожно расспрашивать. Ты рассказала мне о смерти своего соседа, я послал людей поразнюхать, в результате ничего – все словно воды в рот набрали. Если бы это был криминал – кто-то бы что-то знал, так или иначе, но в данном случае со всех сторон молчание. Никто ничего не слышал, а такого в принципе не бывает. Я решил присмотреться к твоей квартире и обнаружил засаду. Люди Деберца ожидали тебя внутри.

– Но как же это… Как они вошли?!

– Лиза, не будь столь наивной.

– Что все-таки происходит?

– Я не знаю.

Если меня ждали дома, а там Андрей, значит, они его снова схватили? Может, они из-за него меня искали?

– Рыжий, а как же Андрей? – спросила я вслух.

– Я сам об этом думаю. Скорее всего, пациент у них.

– Что за Андрей, вы о чем это? – изумился Стас.

– Расскажи ему, Вадик.

Я подхожу к темному окну. Не знаю, как выглядит двор этого дома днем, но сейчас видна только освещенная подъездная дорога, у ворот в стеклянной будке сидит человек. Сидит? Скорее лежит. Спит, что ли? Или…

– Стас, мне кажется, твоему охраннику плохо.

– Что?!

– Ну, он лежит на столе, у него кровь идет из носа, что ли… сам посмотри!

– Отойди от окна! – кричит он.

Рыжий и Стас уже на ногах. Я ничего не понимаю. Надо выйти и посмотреть, может, человеку нужна помощь.

– Лиза, помолчи.

Глаза у Стаса холодные и отстраненные. Он открывает сейф, замаскированный в стене. Вот нипочем бы не нашла, если бы Стас не открыл его.

– Лиза, скорее! Держи, Рыжий.

Стас дает Вадиму винтовку, себе берет тоже. А я что, хуже всех? Когда-то давно в Березани мы ходили в тир, и я стреляла лучше их обоих. Бывший «афганец» – усталый дядька без ноги, управляющий тиром, учил нас стрелять – говорил, что это должен уметь каждый, кто хочет выжить. Мы считали его психом, но стрелять он нас научил весьма неплохо, так что я тоже хочу что-нибудь огнестрельное.

– Лиза, иди сюда. – Стас научился командовать? Нет, дружок, только не мной. – Ты меня слышишь, упрямое создание?!

– Стас, перестань валять дурака, – говорю я.

– Бери револьвер. Стрелять ты умеешь.

Еще бы мне не уметь стрелять! Но не из револьвера, конечно. Вот винтовку бы…

– Взводишь курок, целишься и нажимаешь – и крепче держи, у него сильная отдача.

В доме погас свет. Я прижимаюсь спиной к стене. На улице тоже темно, видимо, наши непрошеные гости нашли распределительный щит и резвятся от души. Это напрасно.

Стас стоит рядом, совсем близко. Так близко, что я чувствую знакомый запах его кожи. Нет, Лиза, все в прошлом, покрылось пылью и никому не интересно.

Слышны осторожные шаги. Не думаю, что нас атакует батальон убийц, я совсем не понимаю, кому понадобилось нас убивать и что происходит. Тень темнее тьмы вступает в комнату. Кто-то крадется вдоль стены. Стас с силой бьет незваного гостя прикладом по голове – сотрясение мозга тому обеспечено, а судя по хрусту…

– Перелом затылочной кости черепа. – Рыжий поставил диагноз – шепотом. – Стас, ты полегче, этот нам уже ничего не скажет, а мы должны знать.

– Может, еще скажет…

– Только во время спиритического сеанса.

Рыжий в этом разбирается, факт. Я тоже общий курс не забыла, так что он прав, парню кранты.

– Может, он был один? – Я хочу, чтобы снова зажегся свет, темнота этого неуютного дома меня угнетает. А еще я голодна.

– Не думаю. – Стас сжимает мою ладонь. – Не бойся, Лиза.

– Я и не боюсь. Просто есть хочу. Давайте быстренько разберемся с ними и сварим сосиски.

– Тихо!..

По лестнице кто-то поднимается. Так, еще один кандидат в покойники. А чего они хотят? А может, это просто воры? Нет, не сходится, окна были освещены, они видели, что в доме есть люди.

Снова отвратительный хруст – они какие-то косорукие, и этого грохнули!

Мы осторожно продвигаемся к выходу из комнаты. Надо немедленно положить конец этому безобразию. Внизу еще кто-то есть, до меня доносится запах пота. Так, скунса убиваем сразу, если человек не моется, значит, нарушает мои гражданские права на чистый воздух. Смерть микробам!

Стас сжимает мои пальцы. Еще не так давно я бы за одну такую минуту отдала всю оставшуюся жизнь. Теперь другие времена, но должна признать, что он до сих пор волнует меня. Наверное, я еще не излечилась от него, да и пройдет ли это когда-нибудь? Что ты сделал со мной, Стасик? Что ты сделал с нами? Неужели оно того стоило? Наверное, у него какая-то своя правда.

Человек поднимается по ступенькам. Он идет быстро и тихо, движения его, как у большого кота, ловкие и грациозные. Он кажется мне опасным, и потому я сильнее сжимаю рукоятку револьвера. Оружие оживает у меня в руке, потом звучит выстрел, ужасный, такой громкий – человек падает и катится вниз по ступенькам. Я ошарашенно подношу револьвер к носу – невероятно, я вовсе не хотела стрелять!

– Лиза, ты что?!.

– Рыжий, оно само… случайно!

– Отдай револьвер, пока ты голову себе не прострелила – случайно.

– Нет, – еще чего, я не виновата! – Не отдам.

– Лиза, теперь это грязный ствол.

– Если у тебя есть нож, я извлеку пулю из трупа.

– Хорошая идея.

Мы спускаемся по ступенькам, Стас идет к щитку. Что ж, на войне, как на войне. Надо посмотреть, что там с охранником.

– Лиза, стой!

Не надо переживать, дорогой, я только погляжу, жив ли этот болван. Тоже мне, охранник! Зачем наниматься на работу, которую и делать-то не умеешь? Ну вот, досталось ему по-взрослому, но он жив. Кожа содрана, много крови, но череп цел. Голова у него поболит, томограмма покажет другие повреждения, хотя вряд ли они есть. Убивать его не собирались. А нас – таки да.

– Как он? – Рыжий наклоняется к раненому.

– Жив. Надо бы его в больницу.

– Я все устрою, идите в дом. – Стас враз стал чужим. – Лиза, осторожнее с револьвером.

– Я не знаю, как это получилось!

– Именно это я и имею в виду.

Конечно, он мне это будет припоминать еще сто лет. А не надо было мне говорить, чтобы я взвела курок. Сам велел, а теперь бухтит…

Мы идем в дом. В холле лежит труп человека, которого я застрелила. Черт подери, ну не хотела я, честно. Правда рядом с ним валяется пистолет с глушителем, так что моя совесть молчит. Этот парень – не Красная Шапочка, и вряд ли он пришел сюда, чтобы признаться мне в любви, а потому сетовать нечего.

– Хорошо, что нет ковра. – Рыжий озирается. – Надо найти тряпки, отбеливатель и воду, уберем тут. Кстати, вот, смотри.

Он подходит к стене и подбирает с пола что-то маленькое и расплющенное. Это пуля, она прошла навылет сквозь шею неудачника и выбила часть стенной панели. Как мне удалось попасть в него?

– Дай сюда.

Я выброшу ее подальше, а пока мы обыскиваем карманы новопреставленных, но напрасно, в них пусто. Все трое в темных куртках и брюках, на ногах – кроссовки, и никаких особых примет. Просто три здоровенных парня, абсолютно мертвых.

– Завернем в пленку. – Рыжий толкает тело моей жертвы. – Лиза, не испачкайся!

Нет смысла напоминать мне об этом. Через полчаса пол и стены в комнатах и холле снова сияют чистотой, трупы, завернутые в полиэтилен, аккуратно лежат около входной двери. Что ж, ребята, бывает, не надо было вам вмешиваться в мои дела.

– Вы уже справились? – Стас вернулся с улицы, запыхавшийся и грязный. – Я все устроил, теперь нужно что-то сделать с трупами.

– Отвезем их за город и бросим где-нибудь в посадке. – Рыжий надевает куртку. – Загрузим в машину, сейчас ночь, безопасно.

– А Лиза пусть останется здесь. – Стас снимает грязную одежду. Где же он так умудрился изгваздаться-то?

– Нет. – Рыжий хмурится. – Она должна ехать с нами, ее опасно оставлять одну.

– Возможно, ты прав. Подождите, схожу переоденусь.

– Где это ты так вывалялся? – Скажи мне, я должна знать. Зачем-то.

– Да поскользнулся, блин! Мокро на улице. Я сейчас, подождите немного.

Тревожный звонок в моей голове не дает мне покоя. Кто эти люди? Почему они здесь, кто их прислал? И почему Стас вернулся в дом таким грязным? Почему хотел, чтобы я осталась тут одна? Либо чтобы не подвергать меня опасности, либо чтобы разлучить нас с Рыжим. Господи, что я говорю! Это же Стас, наш Стас! И именно потому я ему не верю. Наши сегодняшние ностальгические посиделки у камина и громкая ссора с Рыжим – что-то здесь не так, все это какое-то ненастоящее.

– Что он там копается? – Нам не слишком уютно в компании с трупами. – Лиза, поторопи его, пусть не надевает новый смокинг, годится и старый.

– Сейчас.

Я тихо поднимаюсь по ступенькам. Вот комната с камином, дальше спальня, где я спала, и еще одна комната. Толстый ковер глушит мои шаги.Я иду как можно тише, не знаю почему, но я не хочу шуметь. Стаса нигде нет, и вот я слышу его голос. С кем он там говорит? Так и есть, похоже на кабинет.

– … едем за город, по Окружной. Да, все вместе. Нет, все хорошо, просто пришлите мусорщиков.

Не зря мне все это казалось подозрительным. Еще Танька говорила, что Стас ради денег на все способен. Интересно, много ли ему заплатили за нас с Рыжим? Что характерно, даже своих шестерок не пожалели, чтобы придать достоверность картине! Но на этот раз тебе не повезло, Стасик.

Я тихонько спускаюсь вниз. Даже не знаю, как сообщить Рыжему, а потому скажу как есть. Он должен знать, иначе все пойдет кувырком.

– Что?!

– У нас неприятности, Стас только что говорил с кем-то по телефону. Короче, он нас продал.

– Нет! Лиза, этого быть не может.

Стас уж спускается. Я смотрю на него и думаю: какой обманчивой бывает внешность! Лицо и фигура молодого бога – и такое гнилое нутро! Неужели для тебя нет ничего важнее денег, Стасик? Ну что ты на них купишь? Мир большой, но то, что есть в нем действительно стоящего, за деньги не приобретешь.

– Сейчас подгоню машину. – Он как-то странно смотрит на меня. – Лиза, ты голодна. На кухне есть еда, ты успеешь перекусить.

Время у нас есть, а холодильник полон всякой всячины. Я нарезаю хлеб и делаю бутерброды. Хорошо, что у меня вместительная сумка. Тут и папка Старика, и косметичка, и ночная рубашка, и револьвер, и зубная щетка, а теперь еще будет пакет с едой. Этот бутерброд я съем сейчас – и порядок.

– Поехали.

Стас и Рыжий загружают трупы в багажник. Неприятная работа, но не оставлять же их здесь? Это скоропортящийся товар. Мы с Рыжим работали в морге, будучи студентами, так что знаем, как это бывает.

– Ты поезжай вперед, а мы с Вадиком на своей машине – за тобой.

– Но…

– Стас, мы повезем оружие, а ты – трупы. Так будет лучше.

– Что-то ты крутишь, Лиза.

– Не говори глупостей, мы все в одной лодке.

Только тебе не надо знать, что для нашей лодки ты – балласт. Давай, Стасик, езжай вперед. Я хочу посмотреть тебе в глаза, когда ты приведешь нас в западню. И у меня есть план, который тебе точно не понравится.

Мы выезжаем за пределы города. Здесь густые лесополосы и листья на деревьях желтеют… Интересно, чем ему не подошла эта лесополоса или вот эта? А я знаю чем. Стас нас продал.

– Лиза… – начинает Рыжий.

– Ты можешь мне не верить, но все так и есть. Я сама слышала, как он говорил с кем-то по телефону. Держи оружие наготове, каша вот-вот заварится, чуть что – стреляй по машинам. Они не догонят нас, а наутро мы будем уже далеко. Стас просмотрел все бумаги из папки?

– Только начал.

– Тогда все не так плохо.

– Лиза, это невозможно.

– Я не понимаю, почему ты его всегда выгораживаешь.

– Потому что… просто он не поступил бы так с нами. – Рыжий хмурится. – Нет, Лиза, он бы никогда не причинил нам вреда.

– Я в этом не уверена, но мы в любом случае все скоро узнаем, смотри в оба.

Стас тормозит, Рыжий тоже. Игра началась? Что ж, пора снять маски. Стас выходит из машины, открывает багажник.

– Вадик, помоги мне.

– Иди. Я буду начеку, – говорю я.

Рыжий идет к Стасу. Он уже рядом, и вскоре они сбрасывают трупы в лесополосе, сняв с них пленку. Стас закидывает их ветками, Рыжий поджигает упаковку – сгорая, полиэтилен моментально плавится. А это что? А то, о чем я толковала.

Они бы подъехали и застали нас врасплох, но я ждала и первой заметила их приближение.

– Рыжий!

Стас вздрогнул и схватил Вадима за руку, и зря. У Рыжего крепкие кулаки, так что Дорохов покатился в траву, как кегля. Нехорошо драться, мальчики. Машина тормозит, я целюсь в нее. Я никого не хочу убивать, но собираюсь посмотреть, кто из нее выйдет.

Рыжий бежит ко мне. Я завела мотор, Стас что-то кричит и машет руками, Рыжий прыгает в салон, и вовремя: из темной иномарки выходит человек, в свете фар мне отлично он виден. Это капитан Остапов. Но откуда он здесь – и откуда у него такая машина? И какое отношение он имеет ко всей этой кутерьме?

Я стреляю в бензобак машины Стаса, Рыжий делает то же самое с тачкой капитана. Идти вам в город пешком, ребята. А путь неблизкий.

11

– Вадик, мне надо забрать свои вещи.

Мы ссоримся уже десять минут. Собственно, я исхожу из того, что Стас соврал нам о засаде, а мы рассказали ему об Андрее, и потому мы должны поехать и посмотреть, что там у меня дома. Тем более мне надо взять кое-какие вещи. И еще у меня там деньги, несколько золотых украшений и документы, и мне совсем неохота оставлять все это без присмотра. Но Рыжий упрямится, и мы ссоримся. Когда бог раздавал упрямство, нам с Рыжим по ошибке дали хлебнуть дважды, но мне все-таки досталось на глоток больше.

– Ладно. Не лезь под душ, потеряешь ощущение времени, ты же знаешь, а его у нас мало.

– Ладно.

На месте разберусь, дорогой. Что я могу сейчас сказать?

Я даже не думала, что когда-нибудь буду рада видеть эту старую темную улицу с кошмарными развалинами домами, да и сейчас у меня нет ощущения, что я вернулась домой. Может, такого места на земле просто нет?

– Сиди в машине и не глуши двигатель.

– Лиза…

– Делай что говорю и держи оружие наготове.

– Ты не пойдешь туда одна.

– Еще как пойду! Рыжий, пожалуйста! Некогда спорить.

– Хорошо. Но осторожно, а главное – мигом!

Я иду в темноту. Вот знакомая дверь, в коридоре запах лука и пыли. Стас соврал, никого здесь не было. Так я и думала. Что ж, тем лучше для меня.

Я проскользнула в комнату. Пусто. Железная дверь легко открылась. Где тут мой квартирант? Умер с голоду?

Квартира пуста. Я включаю ночник. Так, вот моя дорожная сумка. Быстро бросаю в нее наши с Рыжим вещи. Вот деньги, документы, украшения, все на месте.

– Андрей!

Тишина густая и осязаемая, и мне немного страшно. Куда он мог подеваться?

– Андрей, это я!

«Пациента» здесь нет, как нет и его одежды, которую мы ему купили. Ладно, так даже лучше. Но вот что я сейчас сделаю обязательно, так это вымою голову. Я быстренько, в машине есть печка, волосы высохнут в момент.

В ванной никого. Я подставляю голову под теплые струи воды. Шампунь так хорошо пахнет, интересно, что делали женщины, когда не было всех этих моющих средств? На мой взгляд, тут выход только один – бриться наголо. Но они не брились. Наоборот, носили пышные, прически, в которых даже вши сдыхали от асфиксии – такими грязными были напудренные локоны.

Я укутываю голову полотенцем и открываю шкафчик с зеркальной дверкой. Где-то здесь мои духи… А это что? Вот растяпа, это же золотая ручка Андрея! Я положила ее сюда чисто автоматически, а потом и вовсе позабыла о ней. Он небось решил, что я ее присвоила. Нехорошо вышло… Но куда он подевался?

Я иду в спальню и открываю шкаф. Надо взять теплую куртку, ну-как станет холодно…

Вы слышали выражение «скелет в шкафу»? Это обо мне. Я отпрянула и села на кровать. Этого мне только недоставало! За моими платьями уютно пристроился мужчина. Даже невооруженным глазом я вижу у него во лбу дыру, через которую звезды светят, а что самое интересное – я знаю его. Это Деберц. Привет, красавчик, давно не виделись! И что мне теперь с тобой делать? Извини, но оставить тебя здесь я не могу, ты испортишь мои вещи и воздух в квартире.

Я обыскиваю карманы трупа и без лишних моральных судорог кладу в сумку его портмоне. Извини, дорогой, но оно тебе уже не понадобится. Тяжеленный какой! Кто же это тебя так обидел, а? Прямо в лобешник, пуля застряла в недрах черепа, где, согласно анатомии, должен быть мозг, а вот был ли он там – это вопрос.

Я тяну его за шиворот, костюм у него добротный, выдержит. Ну не звать же Рыжего! Я просто выброшу труп на улицу, завтра его найдут, а там пусть что хотят, то с ним и делают, я его оттащу подальше. Пусть попробуют доказать, что он вообще здесь был.

Я снова возвращаюсь в квартиру. Ни следов крови – ничего. Кстати, судя по состоянию трупа, убили его часов шесть назад.

Что ж, мне пора. Я беру сумку с вещами и выхожу в коридор. Что-то не видно моих соседок. Спят, старые курицы. Это же надо – пропустили столько подробностей из моей жизни – транспортировку трупа включительно! А теперь я возьму веник и в прямом смысле слова замету следы – там, где я тащила труп, в сплошном ковре листвы заметна борозда. Потом куплю другой веник. Все, вроде бы порядок.

– Ты все-таки лазила в душ! – Рыжий сердится. – Лиза, это несерьезно.

– Я только голову помыла.

– Тогда почему так долго?

– Вадик, обещай, что не рассердишься, ладно? Я сейчас все объясню…

Я, конечно, знала, что Рыжий умеет материться, но не думала, что так многоэтажно. Несколько особо виртуозных пассажей я при случае попробую повторить, но не ручаюсь, что получится.

– Ты уже иссяк?

– Нет, но с тебя довольно. Извини, сорвался. С тобой нужно иметь железное терпение. Ну скажи, почему ты меня не позвала?

– Вадик, это заняло бы время, кто-то мог бы тебя заметить, а так никто ничего не видел, я даже листья во дворе подмела.

– У тебя ярко выраженные криминальные наклонности.

– И что?

– Суши волосы, пока не простудилась.

О нет, простудиться я не хочу. Собственно, я бы удивилась, найдись человек, который любит болеть, но у меня этот процесс протекает столь ужасно, что страшно подумать. Поток из носа, головная боль, воспаленные глаза – и никакой повышенной температуры. Нет, только не это!

Мы мчимся по темным улицам. Если Остапов дозвонился до своих, то из города нам надо убираться немедленно.

– Лиза, тебе нужно поспать.

– Да, но не буду. И я ужасно хочу есть. – У меня как-то так устроен организм, что любой стресс вызывает бешеный аппетит, а потому иногда, чтобы не превратиться в свиноматку, мне приходится садиться на жесткую диету и делать гимнастику. – А ты будешь?

– Чисто риторический вопрос. У нас все равно ничего нет.

– А вот и есть.

Я достаю из сумки бутерброды, которые соорудила на кухне Стаса. И бутылку колы, холодненькой – самое то! Сейчас мы остановимся и перекусим, потому что мой желудок скулит, как брошенный пес.

– Лиза, ты королева всех хозяек.

– Я тоже тебя люблю. Ешь, Рыжий.

Мы молча расправляемся с бутербродами, потом как по команде достаем пакетики жвачки – только у меня мятная, а у Рыжего – ментоловая. Все-таки у нас много общего. Фактически у нас общая жизнь, и если бы мы вдруг поженились, между нами вряд ли что-то изменилось бы – ну, кроме секса. Интересно, отчего это мне в башку приходят такие мысли? Это все Танька с ее первобытной философией! Словно отношения между мужчиной и женщиной вращаются только вокруг размножения! Старый лис Фрейд, кстати, тоже так считал, но я с ним не согласна. Секс – это просто физиологический процесс, а человеку нужно что-то еще… Думаю, бог именно так все и замыслил, а умники типа Фрейда все упростили до уровня гениталий – так им легче объяснять свою отвратительную похотливость. Наверное, сейчас старый развратник горит в аду за свои постыдные теории.

На шоссе почти нет машин, если не считать нескольких длинных фур, ослепивших нас фарами. В Новопокровске мы бывали на разных семинарах, но мне не нравится этот город, совсем.

– Снимем квартиру. Там, где сдают посуточно. – Рыжий не смотрит на меня. – В гостиницу нам нельзя, да и дорого.

– Ты прав, так и сделаем.

У меня в сумке снова играет мелодия. Как я могла забыть о телефоне, который дал мне Стас? Я совсем голову потеряла. Стрельба, трупы, гонки по пустому городу, еще мне не удалось принять душ, а это уже совсем плохо.

– Чего тебе, Стас?

– Лиза, ты все неправильно поняла. Где вы сейчас?

– Если ты еще раз попадешься мне на глаза, я тебя пристрелю.

– Лиза, ты в опасности! Нам нужно встретиться.

– Стас, тебе жить надоело? Все, не о чем нам говорить, телефон я выбрасываю.

– Лиза, не делай этого!

Я бросаю мобильник в окно машины. Я все правильно поняла, Стасик. Танька права, ты плесень.

Однокомнатная квартира, которую сдала нам симпатичная старушка, находится в центре Новопокровска, и мы сняли ее на четыре дня. Надеюсь, этого времени будет достаточно, чтобы выяснить все, что нужно, а если нет, все равно придется менять дислокацию.

– Вот адрес Института титана. – Рыжий изучает атлас города. – Но самого института нет, смотри, на его месте теперь находится… да много чего, какие-то офисы. Здание там, должно быть, огромное.

– И что делать?

– Поедем туда, возможно, уборщицы не поменялись или сохранилась какая-никакая документация с тех времен, тогда выясним адреса сотрудников.

Здание и правда огромное. Много вывесок на фасаде, что здесь можно отыскать? На входе сидит вахтер, молодой парнишка. Не знаю, что он тут делает, потому что люди заходят и выходят абсолютно свободно, вот разгружают машину, ставят ящики прямо в холле… Может, он работает как справочное бюро?

– Скажите, пожалуйста, где можно найти человека, который отвечает за все здание? – Я ему так улыбаюсь, что он отрывается от созерцания голых сисек в журнале. – Вы это знаете, я уверена.

– Кабинет коменданта в подвальном помещении, – он кивает в сторону массивной железной двери под лестницей. – Осторожно на ступеньках.

– Спасибо.

Ему наше «спасибо» ни к чему, он снова ныряет в сладкие эротические грезы. Никогда этого не понимала – посмотрел на картинку, и все, готов к употреблению. Лично меня картинки с голыми мужиками не вдохновляют. Ну, да, красивое тело, и что? Наверное, в этом и есть разница. Женщина видит в одном мужчине всех, а мужчина во всех женщинах – одну.

Комендант – пожилая дама, подтянутая и приветливая. Она следит за собой, не обрюзгла, одета со вкусом. Ее кабинет, хоть и находится в подвале, уютный и светлый.

– Вы ко мне? По поводу аренды?

Она смотрит внимательно и доброжелательно.

– К вам, если у вас есть минутка.

– Пожалуйста.

– Скажите, в этом здании есть кто-нибудь из старых сотрудников Института титана?

– Странный вопрос. – Она надевает очки и вглядывается в мое лицо. – Кого-то вы мне напоминаете, но вот кого? И почему вы спрашиваете?

– Я ищу свою мать, Климковскую Любовь Васильевну.

Ее лицо становится каким-то пустым, и в глазах – грусть и сочувствие.

– Ну конечно же! Люба Климковская, вот кого вы мне напомнили! Очень странно: лицо то же, но будто негатив – Люба была смуглая и черноволосая, а вы – светлая блондинка, хотя черты лица идентичны, да. И голос совершенно тот же.

– Вы ее знаете?

– Да. Меня зовут Валентина Дмитриевна. Я знала Любу, точнее – всю их семью. Потом связь прервалась, но я всех отлично помню, да и не только я, насколько мне известно… А зачем вы ее ищете?

– Интересно.

– Вот как? Так знайте: вам повезло, что вы выросли далеко от этой семейки, и мой вам совет – не ищите их!

– Почему?

– Это страшные люди! И ваш дед, Василий Алексеевич, который был парторгом в этом институте и заместителем директора по режиму. И ваша бабка, Ольга Андреевна, работала в лаборатории. А ваша мать, Люба, просто несчастная женщина, с такими родителями иного и быть не могло. Если хотите, я расскажу вам все, что знаю о них.

– Мне это важно. Если нетрудно, расскажите.

– Трудно. Эти люди сломали многие жизни. Василий Алексеевич был заместителем директора, а во время войны работал в НКВД, потом – в СМЕРШе. Думаю, на его совести сотни невинных душ. Но когда я познакомилась с ними, были уже иные времена, хотя многие помнили годы, когда каждый трясся за свою жизнь. Я пришла сюда в лабораторию сразу после школы, чтобы заработать стаж. Василий Алексеевич и тогда еще был царь и бог и воинский начальник! Все его боялись.

Знаете, он хоть и был немолодой, но внешне очень хорош собой – крупный темноволосый мужчина, красивые карие глаза – вот только всегда на всех смотрел с подозрением, словно знал о каждом что-то постыдное. Я отлично помню его выступления на различных собраниях.

А еще ваш дед постоянно против чего-то боролся. То против шариковых ручек – кричал, что это диверсия, тлетворное влияние Запада, то вдруг начинал ходить по лабораториям и отделам, записывать, кто во что одет, кто из женщин красится, кто какие сигареты курит. Сейчас это кажется бредом, а тогда… Директор института, профессор Евсеев, несколько раз указывал ему, что надо бы умерить пыл, но Василий Алексеевич был непробиваемый. А когда руководителя одной из наших лабораторий уволили, а потом он и вовсе исчез, все поняли: это работа Климковского, потому что незадолго до увольнения молодой ученый достаточно резко высказал ему свое неудовольствие по поводу тотальной слежки и вмешательства в работу его лаборатории.

Жена Василия была совсем другого склада. Неприметная, рядом с мужем ее никто и не замечал – серая мышь, и только! Но эта мышь всегда все видела, слышала и знала. И доносила, доносила самозабвенно: кто задержался на перерыве, кто перепутал данные или допустил перерасход материала. Профессор Евсеев несколько раз пытался избавиться от этой семейки, но все зря. Кто-то прикрывал их. А когда в институте понадобился еще один переводчик, пришла Люба. Мы и не знали, что у Климковских есть дети, а тут пришла девочка – тихая, милая. Все поначалу думали: яблоко от яблони недалеко падает, ан нет! Это яблоко упало настолько далеко от яблони, что казалось, такая девочка просто не может быть дочерью подобных родителей. Мы с ней немного дружили, да… и я знала, что родителей своих она боялась, особенно матери. Надо сказать, что Ольга Андреевна ненавидела дочь люто, и это было столь противоестественно и так бросалось в глаза, что Люба сразу завоевала всеобщую симпатию. Она была красивой… немного похожей на отца, но маленькой и субтильной. Вы не такая, нет. А вот чей у нее был характер, вообще непонятно.

А потом она пропала. Просто пропала – и все. Ходили слухи, что родители запихнули ее в какую-то клинику, не то донесли на нее, и ее посадили – но после этой истории ненависть к Климковским стала настолько откровенной, что когда Василий и Ольга вышли на пенсию, никто не пришел их проводить. А это было беспрецедентно!

– А что же могло случиться на самом деле?!

– Думаю, ваша мать забеременела, не будучи замужем. Климковские же страшные ханжи, а тут такая история… Не знала, что они сотворили с Любой, вот только сейчас и поняла. Ее заставили от вас отказаться, да?

– Возможно. А где они сейчас?

– Гдe-то был у меня их адрес, да… а, вот, пишите: Космодемьянской, 18, квартира 174. Думаю, они там. Вы пойдете к ним?

– Не знаю. Скажите, Валентина Дмитриевна, а была ли в вашем институте еще переводчица после… Любы?

– Да, немного позже создали целый отдел технического перевода, к нам часто приезжали иностранцы из соцлагеря.

– А не было ли среди них женщины – матери-одиночки с сыном Андреем?

– Нет, такой не было точно. А почему вы спрашиваете?

– Да так… скажите, а бывал ли среди иностранцев немец Клаус-Отто Вернер?

– Клаус? Ну конечно же! Ведь и новый переводчик понадобился именно из-за приезда Клауса! Он разрабатывал какое-то сходное с нашим направление и приезжал несколько раз, Люба переводила для него статьи на немецкий, он несколько месяцев жил здесь, потом уехал… а после исчезла и Люба. Боже мой! Так вы – дочь Клауса?!

Она ошарашенно смотрит на меня, а у меня в голове кавардак еще тот. Я не могу быть дочерью Клауса Вернера, он же бесплодный… Откуда мне это известно? От Андрея. А он нам врал. Может, и насчет этого солгал?

– Он мог соврать, – говорит Вадик.

Мы с Рыжим всегда мыслим в одном направлении.

– Да, но…

– Боже мой! – Валентина Дмитриевна трет виски. – Через столько лет найти объяснение! Конечно же, вы – дочь Клауса! Климковские никогда бы не позволили, чтобы их дочь воспитывала ребенка от немца! В их понимании немец был врагом, а Клауса они ненавидели патологически. Думаю, своим фанатизмом они раздражали и тех, кто их прикрывал, потому что после исчезновения Любы их обоих через несколько месяцев отправили на пенсию.

– А потом Клаус приезжал?

– Нет, он не возвращался. – Валентина Дмитриевна с сочувствием смотрит на меня. – Но Люба… послушайте, вы не должны ненавидеть ее! Вы, слава богу, не знали, какие страшные люди ее родители! Знаете, прошло столько лет – вся жизнь практически, а верите – вспоминаю их, и руки сами в кулаки сжимаются! Вот как мы ненавидели их, как такую мерзость только земля носит!

Нашей земле приходилось носить всяких негодяев, ей не привыкать. Жаль только, что за чужие ошибки и преступления в конечном итоге должна расплачиваться я.

– Спасибо вам.

– Как вас зовут?

– Элиза.

– Удивительно! А ведь мать Клауса так звали, знаете? Его родители погибли при бомбежке Берлина, Клаус их совсем не помнил, ему было тогда полтора года. Его воспитал дядя, брат матери. И у Клауса всегда была с собой ее фотография – в красивой серебряной рамочке. Он мне сам рассказывал, показывал фото, Люба переводила, и я отчего-то запомнила ее имя – Элиза, как из сказки о заколдованных братьях-лебедях, там, где их сестра Элиза плела им рубашки из крапивы. Не ходите к Климковским, мало у вас было горя в жизни? Детдом, я понимаю… и все же не ходите к ним, это страшные люди.

– Спасибо, Валентина Дмитриевна.

– Удачи вам. Хороший у вас муж, вы такая красивая пара! Бедная Люба, она бы порадовалась, глядя на вас, но думаю, что ее давно уже нет в живых.

– Скажите, а где можно найти профессора Евсеева?

– Он давно умер, а вот профессор Чабанчук – тот, которого когда-то выжил Климковский, жив и работает в металлургическом институте, возглавляет кафедру. Вы уже уходите?

– Да. Большое вам спасибо.

– Вот, возьмите, моя визитка. Если понадобится помощь – обращайтесь смело. А будет время – дайте о себе знать.

– Спасибо.

Мы выходим на улицу. Солнечно, осень какая-то идиотская: то морось, то солнце в пол неба…

– Какие у меня милые родственнички, оказывается!

– Лиза, я думаю, тебе ужасно повезло в жизни.

– А то! Да самый последний бомж считался бы отъявленным счастливчиком по сравнению со мной, останься я в этой семейке!

– Давай поедем в металлургический институт, это недалеко отсюда.

Профессор Чабанчук – маленький, улыбчивый, совсем не похожий на степенного ученого, и только большие серые глаза, внимательные и задумчивые, и высокий лоб под седым, все еще густым чубом выдают в нем личность незаурядную.

– Климковский! – он сердито фыркает. – Как не помнить! А вам этот придурок зачем понадобился?

– Думаем написать ряд статей о вашем тогдашнем институте. – Рыжий решил сам вести разговор. – А о вас нам сказала Валентина Дмитриевна.

– А, Валечка! Помню ее, милая девушка… хотя уже, наверное, солидная дама – лет-то прошло немало. Идемте ко мне в кабинет, там и поговорим.

Кабинет у него небольшой и светлый, с цветами на шкафах и подоконниках. Мы усаживаемся в просторные кресла, профессор устраивается за столом. Ему, наверное, не слишком хочется вспоминать свои давние неприятности, и в другое время я бы не стала беспокоить его, но нужда у меня сейчас крайняя.

– Что именно вы хотите знать?

– Просто расскажите о Климковском все, что вам известно.

– Я был тогда молод – знаете, шестидесятые годы, «оттепель»… Мы верили, что страшные времена уже позади. Конечно, все знали, кем в свое время был Климковский, да он этого и не скрывал, гордился даже. Потом «оттепель» закончилась, но мы-то думали, все в прошлом, ну, бегает по институту кретин, собирает окурки, чтобы знать, кто какие сигареты курит. Ну, орет, что шариковые ручки – диверсия Запада, но у нас постоянно против чего-то боролись – когда-то и елку наряжать считалось признаком классового врага, а потом – то узкие штаны стилягам дружинники резали да брили им головы наголо в опорных Пунктах, – но и это прошло… Мы, молодые, смеялись над Климковским, считали его обломком позорного прошлого. А напрасно… я на своей шкуре ощутил, насколько напрасно.

Я тогда заведовал одной из лабораторий. Только-только защитил кандидатскую, разрабатывал новые технологии плавки металла. Руководил институтом профессор Евсеев – ученый с мировым именем, очень интеллигентный, настоящий – я до сих пор горжусь, что имел счастье учиться у него… Профессор советовал мне избегать Климковского, но я думал, что это в нем сидит страх, оставшийся с тридцатых. Я уже потом понял, что это не страх, а опыт и мудрость, он лучше моего понимал, что происходит. Я не послушал своего учителя, за что и поплатился впоследствии. Вот такие дела, ребята.

В середине семидесятых мы начали сотрудничать с несколькими научно-техническими институтами Польши и Демократической Германии. Климковский пеной исходил, орал, что это провокация, что немцам нельзя показывать результаты наших исследований. Чего он только не делал, всего и не упомнишь. Мы привыкли к его выходкам, поэтому не обращали внимания. А потом в Варшаве я познакомился с немецким ученым Клаусом Вернером. Мы были ровесниками, разрабатывали одну тему, наши интересы совпадали, и скоро научные споры уступили место дружеским беседам. Я неплохо знаю немецкий, так что языкового барьера не существовало изначально. Клаус был всесторонне образован, и от него я узнал о некоторых культурных аспектах, которые у нас были под запретом. Я написал ему несколько писем, он ответил. Я хотел, чтобы Клаус приехал в наш институт, рассказал о нем профессору Евсееву, ему эта идея показалась интересной – сотрудничество с немецкими коллегами могло быть полезным для науки. И надо же было такому случиться, что я сообщил о нашей переписке коллеге на работе, а разговор подслушала Ольга Андреевна Глинковская. Она всегда подслушивала, да… А через несколько дней ко мне пришел сам Глинковский – принялся говорить, что я веду себя легкомысленно и могу попасть в неприятности, если немедленно не прекращу клеветать на советский строй и выдавать врагу стратегические секреты. Слово за слово, и сцепились мы с ним намертво, я доказывал ему, что во всем мире люди живут совсем не так, как у нас – и дефициты припомнил, и диссидентов… В общем, ссора вышла громкая и некрасивая. И так уж совпало, что через неделю в газетах была статья об одном поэте, который, дескать, предал страну и уехал на Запад. Климковский составил осуждающее письмо от имени коллектива нашего института и носил его по лабораториям, а сотрудники подписывали. Я же не стал. Снова вспыхнула ссора, и я прямо спросил его, отчего же, раз все так радужно, человек решился уехать? Может, не стоит закрывать глаза на проблемы и прикрываться лозунгами?

В общем, на следующий день меня вызвали в КГБ. В институт я больше не вернулся, четыре года провел в Казахстане, в крохотном городке преподавал физику в школе. Мне показали несколько отчетов Климковского – о моем подозрительном поведении, о курении американских сигарет, о восхвалении западного образа жизни, да много чего там было, и хуже всего – мелочи, на которые ни один нормальный человек и внимания не обратит, оказались тщательно задокументированы и все вместе стали гвоздями в мой гроб – на фоне моего отказа подписать то злополучное письмо и переписки с Клаусом. Письма Клауса изъяли, искали намеки на шпионаж, но не нашли.

– Вы еще легко отделались.

– Я знаю. Если бы хотели, то нашли бы. А на поселении я встретил бывшего политзаключенного, и он объяснил, что мне просто попался хороший следователь, который спас мою шкуру.

– Вы помните имя этого следователя?

– Да, еще бы. Позже, когда Союз распался, я нашел его. Мы до сих пор общаемся. Это полковник Корбут Семен Васильевич, замечательный человек.

Корбут. Где-то я встречала эту фамилию, конечно же! В документах, собранных Стариком, был запрос на разрешение изменить данные воспитанницы Климковской. На имя майора Корбута. И подпись размашистая в уголке запроса: «Отказать».

– А вы не могли бы дать нам его координаты?

– Я сейчас позвоню ему, подождите. Если он согласится с вами встретиться, охотно дам вам его адрес.

Такие люди, как Семен Васильевич Корбут, встречаются очень редко. Это особая порода – весь он небольшой, аккуратный, даже дома одет в серый отглаженный костюм и белую рубашку. У него небольшая квартира, в которой все сверкает чистотой. И сам хозяин – с морщинистым, чисто выбритым лицом, с густым, коротко стриженным ежиком седых волос – кажется частью квартиры. И представить его рассерженным или выведенным из равновесия просто невозможно. Темные внимательные глаза смотрят приветливо и немного вопросительно.

– Заходите. Мой друг просил принять вас. Что, Элиза, пришло время найти родню?

– Я не понимаю… мы знакомы?

Где я могла видеть его? Какое-то давнее воспоминание, словно эхо, никак не вспомню… или вспомню?! Осенний день, танк в елках, зеленые стены двухэтажного дома – интернат в Березани. Меня вел туда за руку какой-то человек Я не помню его лица, но общее впечатление…

– Так это вы?!

– Ну, наконец вспомнила. – Он смеется совсем не по-стариковски. – Я знал, что увижу тебя, и рад, что не ошибся – ты выросла красавицей, упрямая девочка Элиза Климковская. А вы, молодой человек, не иначе как Вадим Якоб.

– Да, но…

– Друг детства – лучший друг. А иногда – и самый удобный враг, потому что знаешь его как облупленного.

– Но откуда вы…

– Долгое время я следил за твоей судьбой, Лиза, так что поневоле знаю всех, кто был рядом с тобой все эти годы. А ты решила, что следствие об убийстве двух уволенных милиционеров закрылось, потому что следователь поверил показаниям Петровой? Ну, формально, конечно, так оно и было. – Он весело подмигивает. – Прошу в комнату, будем обедать. Все разговоры потом, на голодный желудок о неприятных вещах лучше не говорить.

Сопротивляться его настойчивости было бесполезно, и мы, сняв обувь, проходим в комнату. Я не думала, что у бывшего сотрудника КГБ может быть столько книг! Интересно, как соотносятся теории Карлоса Кастанеды с его деятельностью?

– Врага надо знать в лицо? – Не знаю, как это вырвалось у меня, но я немного не в своей тарелке.

– Нет. Просто интересно, как люди видят мир. – Корбут улыбается. – Лиза, а ты выросла злой девочкой.

– Ну, насколько я понимаю, у меня впечатляющая наследственность.

– А, ты о дедушке Василии Алексеевиче? Тебе уже рассказали о старом крокодиле? Но никто из тех, кто говорил с тобой, не сказал правды – потому что правды никто не знает.

– А вы в курсе?

– Именно. И пришло время поведать эту правду тебе. Но сейчас – обедать, все разговоры после.

Бывший следователь знает толк в стряпне. Так готовить даже Рыжий не умеет, о себе я и вовсе молчу.

– Посуду вымоем потом. – Корбут перебирает бумаги. – Значит, у тебя неприятности. Я понял это, когда услышал о смерти Клауса.

– Ну, мы в растерянности…

– Это естественно. Что ты хочешь знать?

– Все, что имеет ко мне отношение. Все, что вам известно о событиях, произошедших незадолго до моего рождения, – и тогда, возможно, я пойму, что происходит сейчас.

– Да, ни один скелет в шкафу не стоит вечно, а иной раз вываливается именно тогда, когда это совершенно не нужно. Тебе уже известно, кем были твои родственники?

– Ну, дедушка у меня, похоже, просто уникальный.

– Да. Но в семейном дуэте первую скрипку вела именно Ольга Андреевна. А этого никто, кроме меня, не знал. Они познакомились в отряде СМЕРШ в середине войны, Ольга была достаточно опытным агентом, Василий – молодым восторженным парнем, полным желания разоблачать врагов. Они и поженились по идейным соображениям, ни о какой любви речи там, конечно, не было изначально. Они вместе заседали в трибунале, но главенствовала всегда Ольга. Вот такая пара: муж всегда на виду, открыто борется со всем и всеми, а жена словно и отношения ни к чему не имеет. Но именно Ольга была более ценным агентом. Когда родилась Люба, ее сразу же отдали бабушке, матери Василия, и там она росла до совершеннолетия. Люба практически не виделась с родителями, которые жили своей привычной жизнью. Я ведь еще в войну знал обоих и цену им знал тоже. Солдаты на передовой, а эти – в заградотрядах, у них за спинами. А когда боя нет – тоже тут как тут, прислушиваются к разговорам и доносы строчат. Многих солдат расстреливали во время атак – поди знай, чья пуля в него попала! А вот после войны такая возможность исчезла, к сожалению…

– Странные вещи вы говорите.

– Почему? Я попал в КГБ сразу после войны, меня сначала в милицию направили, а через год предложили более ответственный участок работы. Я пытался оправдать доверие, да и гадов разных тогда немало было – диверсанты, перебежчики… А потом «оттепель», все верили, что настал конец этому сумасшествию. Но все оказалось сложнее. Открытых репрессий не стало, но Климковские все равно остались при деле. Правда, расстрелы не проводили, но не одного и не двух хороших людей с их подачи отправили туда, откуда они уже не вернулись. А потому, получив дело Чабанчука, я увидел возможность насолить Климковскому. Талантливого парня обвиняли в антисоветской деятельности. Изучив материалы, я доказал, что обвинения притянуты за уши. Чабанчук был совершенно растерян, никак не мог понять, как могло случиться так, что все по отдельности вроде бы правда, а если собрать вместе, то ложь? Да, он курит импортные сигареты, да, любит поэзию Бернса и Китса, знаком с Клаусом Вернером, и письма – ну что в них такого, что тянет на обвинение в антисоветчине? Отказ подписать письмо в осуждение какого-то поэта? Глупости.

Я доказал начальству, что парень никакой не враг, а Климковский просто сводит с ним счеты. Чабанчуку было предписано на четыре года покинуть институт и поселиться в указанном месте под негласным надзором КГБ. Совсем отпустить его я не мог, у Климковского было достаточно связей, чтобы досаждать ему снова. А потом случилось то, что случилось: их дочь Люба забеременела, и когда стало известно, кто отец будущего ребенка, Климковским стало не до козней. Они проглядели врага в собственном доме – так они считали.

Дочь они не любили. Я не хочу вдаваться в причины этой нелюбви, но Люба платила им тем же. Она выросла у бабушки в деревне, среди простых людей, старушка очень любила внучку, а невестку боялась и ненавидела. Но бабушка умерла, когда Любе исполнилось восемнадцать лет, и Климковские были вынуждены заняться ее судьбой. После института пристроили ее в отдел технического перевода, где Люба увидела, как относятся к ее родителям другие сотрудники. А вот Любу все любили, она была очень славной девочкой – простой, доброй, солнечной. Возможно, это и подтолкнуло к ней Клауса, и у них случился роман. Клаусу нужно было возвращаться в ГДР, а он хотел жениться на Любе и увезти ее к себе. Но случилось так, что больше он Любу не видел, его не пустили в Союз, а Люба пропала.

Климковские заперли дочь под надзор – до родов. А когда ты родилась, Любе пришлось написать отказ, но она дала тебе имя. Она надеялась, что Клаус сможет найти и забрать тебя. Несколько раз она навещала тебя в доме малютки, но разве можно что-то делать у нас тайком? Тебя перевезли в другой город, а Любу отправили в психушку – мать донесла на нее, надавила на все рычаги, началось следствие, и у Любы произошел нервный срыв – она попала в дурдом. Ведь у нее из-за отказа от дочери была сильная депрессия. А тут еще допросы…

Клаус все время присылал запросы о ребенке, но бесполезно. Когда Любу выпустили и она сделала запрос о своей дочери, ей ответили, что ребенка отдали приемным родителям. Это придумал я, знал, что ей с таким диагнозом дочь не отдадут, и решил избавить ее от борьбы с опекой. Тем временем Ольга потребовала поменять тебе имя и фамилию, чтобы Клаус не смог отыскать тебя и попросить свидания. На то время он уже жил в Федеративной Германии, и как раз тогда твое дело попало ко мне. Когда я изучал все подробности, меня передергивало. Такое сотворить с единственной дочерью! Я решил во что бы то ни стало сохранить тебя. Сначала мне просто хотелось в очередной раз насолить Климковским. К тому времени мое звание и объем полномочий позволяли прекратить их деятельность, что я сразу же и сделал. Климковские вышли на пенсию. А я нашел тебя и сделал все, чтобы ты попала в Березань. Я сам отвез тебя туда. Маленький городок, далеко от Новопокровска, небольшой интернат с отличными условиями – никому и в голову не пришло бы искать тебя там, а документы я засекретил.

– А где сейчас моя мать?

– Люба покончила с собой. Перед смертью она передала какому-то немецкому туристу письмо для Клауса, а Ольга выследила ее и донесла, что пожилой немец взял письмо и поднялся в самолет. Люба так и не призналась, что было в том письме. А поскольку она какое-то время была переводчиком в Институте титана и предположительно имела доступ к секретной документации, на нее завели дело, началось расследование. Я думаю, ее психика уже была подорвана и она не вынесла того, что на нее свалилось.

– И Клаус Вернер больше не приезжал сюда?

– При Союзе – нет, а вот после, когда он был уже очень богатым бизнесменом, приезжал.

– Он женился?

– Да, у него была жена в Германии, но приезжал он всегда один. Он основал здесь отделение своей фирмы, дела пошли на лад далеко не сразу. Но вы же не за этим сюда пришли, ведь так?

– Да. Я просто хочу понять, что происходит. Почему меня преследуют, какое я имею отношение к Вернеру сейчас, после стольких лет?

– Элиза, Клаус убит. Я читал газеты, смотрел новости. Вернер мертв. Значит, что-то в его жизни имело и имеет к тебе прямое касательство. А вот что – это нужно понять. Расскажи мне все, что произошло, и возможно, я смогу тебе помочь.

И мы ему все рассказали.

12

– Итак, он просто выкатился тебе под ноги. – Корбут внимательно смотрит на меня. – А ты, добрая душа, не нашла ничего лучше, чем притащить его к себе домой. Я все правильно понял?

– Да, но я вовсе не собиралась это делать, все само как-то повернулось таким образом, что…

– Конечно. Кстати, вот сегодняшняя газета. Взгляните, возможно, вас что-нибудь заинтересует.

Мы с Рыжим склоняемся над страницами. Ну конечно же! «Убийство криминального авторитета Александра Мищика по кличке Деберц вызвало волну бандитских разборок…» Мотивы выясняются… Я и сама хотела бы знать, каким образом труп Деберца оказался в моем шкафу. Если я найду шутника, учинившего такое в моей квартире, я его ржавым секатором кастрирую. Я люблю свои летние платья. Хорошо, что я заметила труп, пускай теперь Остапов что хочет, то с ним и делает.

– Кстати, я все равно ничего не поняла. С какого боку тут Стас и Остапов? Кто такой Андрей и какое отношение ко всей этой истории имел Деберц?

– Думаю, нам нужно более детально изучить жизнь и смерть Клауса Вернера. Его семью, его бизнес и главное – его завещание! Вот что следует сделать.

Корбут явно чувствует себя в своей стихии, а вот я – нет. Какое мне дело до моего биологического отца? Убили его? Ну, невелика для меня потеря. Такое случается, я-то при чем? Мне от его миллионов ничего не перепадет, да и незачем.

– И как же нам это узнать? – Рыжий задал вопрос по существу. – Нет ни единой зацепки.

– Это лишь на первый взгляд. По крайней мере, двое знакомых вам людей знают, что происходит. Это ваш старый друг Стас Дорохов и человек, которого вы знаете как капитана Остапова.

– Что значит «которого вы знаете»?.. Вы хотите сказать, что капитан – не из полиции?

– Я это понял совершенно точно из вашего рассказа. – Корбут улыбается, но его улыбка насмешлива, а лицо холодное. – Ну скажи, стал бы обычный опер или следак разводить с тобой церемонии? Ты была единственной подозреваемой, потому что только тебе выгодна смерть несчастного пьяницы. Тебя бы арестовали или перевели на подписку о невыезде, а если бы сроки поджимали, то выбили бы признательные показания, и ты б их подписала. Ну как минимум тебя бы вызывали на допросы, ты бы подписала горы протоколов, доказывая, что ты ни при чем. А тем временем милый полицейский ездит за тобой следом, почти ухаживает и заодно открыто собирает о тебе информацию: привычки, характер, круг знакомых, возможные реакции. Это работа совсем иной службы, можешь мне поверить. И, главное, тебя не трогает настоящая полиция, дело об убийстве алкоголика закрывают, и ты живешь как жила. Ну, а теперь посчитай на пальцах.

– Не сходится. Если они со Стасом знакомы, Остапов спросил бы обо мне у него.

– Вы не поддерживали связи долгие годы, за такой срок все люди меняются. Кстати, о вашем друге Стасе Дорохове по кличке Скальпель… Вы же не в курсе, что именно связывает его с Остаповым, поэтому услышанный тобой обрывок разговора по телефону ничего не значит, как и то, что произошло потом, – вы ведь всей подоплеки не знаете.

– Так что же делать?

– Вам нужна информация о Вернере, и это первостатейная задача.

Старый следователь подошел к окну и выглянул из-за штор.

– Уже темно. Где вы остановились?

– Сняли квартиру недалеко от автовокзала.

– Правильно. Езжайте туда и отдыхайте. Завтра жду вас часам к одиннадцати, а пока поразмыслю на досуге. Есть кое-какие документы, которые я хочу вам показать – но это завтра, завтра.

Мы едем по освещенным улицам. Я ошарашена и зла, а еще – здорово разочарована. Мы, ничьи дети, в глубине души надеемся, что потерялись случайно, нас искали и не могли найти, или подменили, или наша мать – герцогиня… У каждого есть своя сказка, которая разбивается, как только узнаешь правду. Большинство детдомовских узнают все, когда начинают поиски. Как правило, мамаша находится, но вновь обретенному ребенку не рада, мягко говоря. Чаще всего она пьяная, грязная и одичавшая.

Иногда, правда, бывает и другой сценарий – новая семья, которая понятия не имеет о бурной молодости добропорядочной матери и образцовой жены, и когда живое свидетельство ошибок молодости предстает перед ее глазами, можете представить себе эту немую сцену. Чаще всего новый член семьи абсолютно не вписывается в планы родственников, и его выпроваживают – более или менее интеллигентно.

Мне это было известно, потому что те из старших ребят, кто разбил таким образом свою взращенную и выпестованную сказку, рассказывали нам. И я не захотела знать. Я решила, что моя сказка останется при мне и я – дочь герцогини в изгнании. Или потерянная принцесса.

Теперь сказке оторвали крылышки и лапки. Мои дед и бабка – негодяи, подонки и убийцы, моя мать – бесхребетная тряпка, а папаша – темная лошадка, но именно из-за него я сейчас в такой заднице. И Рыжий вместе со мной.

– Вадик, тебе нужно вернуться домой.

Я не могу до бесконечности пользоваться его добротой. Все эти годы он был рядом: утешал, лечил, терпел мои капризы и сезонную раздражительность, вытаскивал меня из депрессий, и я принимала это как должное. А у него нет ни личной жизни, ни семьи, хотя он, как никто, заслуживает счастья. И я не имею морального права злоупотреблять его благородством.

– Лиза, ты спятила? С какой стати мне возвращаться?! А ты?

Он стоит у окна, свет люстры искрится в его светло-каштановых волосах. Он хорош собой, мой Рыжий, я всегда это признавала. Но все. Я не имею права пользоваться его преданностью и подвергать его опасности. Кто знает, что будет дальше.

– Вадик, послушай меня… Ты мой лучший друг. Собственно, ты единственный мой друг, все эти годы я пользовалась твоей дружбой, а теперь понимаю, что это было чистым эгоизмом с моей стороны. А потому – все. У меня возникли серьезные проблемы, и я решу их сама. Слишком горячо стало, и я не имею никакого права подвергать тебя опасности.

– Ты хоть понимаешь, что городишь?

– Да. Это из-за меня около тебя не держатся женщины, у тебя нет семьи, потому что ты нянчишься со мной…

– Лиза, перестань пороть чушь. Ты – моя семья и единственная женщина, которая нужна мне. Неужели это настолько трудно понять? Я не оставлю тебя и не променяю даже на принцессу крови. Ты своей дубовой головой поймешь это когда-нибудь или нет? Или мне написать это большими буквами у себя на лбу? Я люблю тебя. Ты это хотела услышать? Знаю, не хотела, потому я и молчал, но пришло время сказать. И я никуда не денусь, даже не пытайся от меня избавиться.

Не стоило этого говорить, Рыжий, потому что теперь я уверена: придет время – и я потеряю тебя. Как только я позволю твоей любви вырваться на свободу, она уйдет, вильнув хвостом. И ты уйдешь – чужой и холодный. А вот пока я для тебя недостижима, ты здесь.

– Лиза, я знаю, о чем ты думаешь. – Рыжий обнимает меня за плечи. – Но я никуда от тебя не денусь, никогда. Даже не надейся.

– Ты не должен…

– Хватит. Что сказано, то сказано. Я давно хотел объясниться, и если ты не готова к таким отношениям, я буду ждать. А тем временем просто буду рядом.

– Вадик…

– Ложись спать, Лиза. Завтра нам предстоит трудный день.

Я не люблю спать в чужих кроватях. Я не люблю чужие квартиры. За окном сморкается осень, и город совсем чужой. И я не уверена, что есть на земле место, где мне будет хорошо, где я буду чувствовать себя дома.

Если я встаю раньше десяти, у меня потом весь день болит голова, а мысли разбегаются, как тараканы. Вот и сейчас – полдесятого, я сижу в кровати и пытаюсь собрать мозги в кучу. С чего это принято считать, что ранний подъем полезен и свидетельствует о добродетели?

Рыжий уже приготовил завтрак, но у меня на первом месте головная боль, а проблемы с желудком отодвигаются на десятый план. Я не могу есть по утрам, это отвратительно.

– Лиза, ну хоть тост съешь!

– Не хочу. У старика, наверное, бессонница. Где это видано – поднимать человека с самого утра?

– Не надо было допоздна смотреть кино.

– Рыжий, ты спятил? Там же Дольф Лундгрен!

– Ну а теперь ходи с больной головой.

– Моя голова, что хочу, то и делаю.

Переругиваемся мы вяло, без души, больше по привычке. Знакомая дорога ведет нас к старому дому. Рыжий паркует машину около парадного, в это время здесь можно найти местечко, население на работе.

Мы поднимаемся по ступенькам. Где-то наверху открылась и сразу же закрылась дверь – или только открылась? Какая разница. Вот нужная дверь. Позвонить? До одиннадцати еще десять минут. Это все Рыжий, он ужасно пунктуален, ненавидит опаздывать, по мне, иногда это даже слишком.

– Лиза, смотри… Открыто.

Значит, мы слышали, как открылась именно эта дверь? Мы вполне можем зайти и посмотреть, раз не заперто. Видимо, старик не любит, чтобы гости попусту нажимали кнопку звонка, и открыл, зная, что мы придем, но я не верю в это. Почему-то.

– Мы должны зайти в квартиру и посмотреть. – Рыжий исподлобья рассматривает полуоткрытую дверь. – А если беда какая случилась?

– Раз должны, то идем. Нечего тянуть.

Дверные петли отлично смазаны, створка тихонько подается, и мы входим в прихожую. Тихо, слышен лишь шелест, словно кто-то перебирает бумаги. Ну и хорошо. Значит, это все-таки Корбут открыл нам, чтобы мы не беспокоили его звонком. Может, не любит резких звуков, мало ли.

Только нет. Из прихожей видно, что хозяин лежит на полу гостиной. Он в том же сером костюме, что и вчера, а по тому, как вывернута его нога, я понимаю, что он мертв. Правда, верхней половины тела не видно, но ставлю доллар против вашей копейки, что Корбут уже на пути в ад.

Рыжий удерживает меня, и я понимаю: он сделал те же выводы, что и я. Но мы слышим, что в квартире кто-то есть! И я хочу знать, кто именно – хотя это, возможно, не самая лучшая идея, потому что шелестеть здесь бумагами может только тот, кто убил Корбута. Но раз уж мы тут, отступать некуда.

Мы тихо идем вдоль стены и заглядываем в гостиную, где были вчера. Ну так и есть! Тело на полу подплывает кровью . – Корбуту кто-то выстрел ил прямо в сердце, а у стола напротив окна шелестит документами какой-то парень, одетый в черную куртку и джинсы. От его деловитых движений мне становится не по себе. Никакой спешки, внимательно просматривает бумаги и откладывает в сторону, стопочкой. Аккуратный, деловитый молодой человек. Правда, труп на полу немного портит впечатление.

Вот он наклонился над телом и обыскивает его. Удовлетворенно хмыкнув – очевидно, нашел искомое, – вставляет ключ в щель где-то под столом. Раздается щелчок, массивная крышка сдвигается с места, парень наклоняется над открывшимся вторым дном. Надо же! Эти старые кагэбисты ужасно скрытны! Может, они и вовсе никогда не уходят со службы? Собственно, у Корбута был абсолютно здоровый вид, и хоть лет ему было уже немало, его движения казались легкими и тренированными, а как виртуозно он навесил нам лапшу на уши, Мюнхгаузен обиженно выглядывает из-под плинтуса! Вот только никак не пойму, на кой хрен ему все это понадобилось.

Я далека от мысли, что покойный Корбут вчера сказал нам всю правду. В последнее время я так часто натыкалась на двойное дно у многих на первый взгляд абсолютно приличных людей, что теперь и к себе начинаю относиться с подозрением – а где у меня второе дно?

Парень сопит над столом, что-то пытается нащупать. В его движениях нет ничего суетливого или неуверенного, он отлично чувствует себя в этой ситуации, чего о нас с Рыжим не скажешь. Ну надо же! Интересно, а если его немного напугать? Или подразнить? Ну терпежу нет, до чего хочется. А когда хочется – это ж хуже, чем болит. А потому…

– Бог в помощь!

Не знаю, как это у него получилось, но реакция у парня удивительная. Он вскинул руку, пуля ввинтилась в стену меньше чем в сантиметре от моей головы. Нет, ну надо же! Кто меня за язык тянул? Ладно, я тоже не лаптем щи хлебаю! Тяжелая хрустальная пепельница летит в голову парня. Вот так, прямо в дыню.

– Ты его убила! – Рыжий уже опомнился. – Лиза, ты грохнула его!

– Ну да, жаль. Пепельница была очень симпатичная.

– Перестань паясничать.

– А чего ты ждал? Этот ублюдок застрелил бы нас обоих. Или ты думаешь, у него в руках рогатка?

– Удивительно! Пистолет с глушителем, и так быстро выхватил! – Рыжий пинает оружие в угол. – Нет, ну кто бы мог подумать!

– Ишь, падаль, лежит себе, хоть сейчас хорони! А я уверена, это именно он убил Корбута. Мы с тобой опоздали всего на несколько минут.

– Ты думаешь, мы бы ему помешали?

– Вряд ли. Но, возможно, он бы при нас постеснялся его убивать.

– А я думаю, что он просто потратил бы на два патрона больше.

– Скорее всего. Интересно, что он здесь искал? А ведь искал – и почти нашел… Я посмотрю.

Мы усаживаемся на корточки рядом с трупами.

– Он жив. – Рыжий щупает пульс. – Крепкая у парня тыква!

– Тем лучше. Порасспросим его.

Он открывает глаза, и от его взгляда мне становится зябко. Такие глаза бывают у бешеных собак – полные ненависти ко всему миру. У этой ненависти нет разумных причин, и от этого еще страшнее. Человек иногда рождается с таким дефектом. И живет только с одной целью: причинить неприятности как можно большему количеству людей. Это бог, наверное, на миг отвернулся – и в мир приходит нечто, лишенное ЕГО искры в сердце и без малейшего намека на душу.

– Вы мне за это заплатите.

Он цедит слова, будто расплавленный свинец. Голос у него тихий, но в нем слышится змеиное шипение. Я тебя не боюсь, потому что ты проиграл. Я молодая и красивая, я люблю жизнь, а ты живешь ненавистью, и эта ненависть сожгла тебя дотла. А я люблю клены за окном и вспаханное засыпающее поле, и серое туманное небо, и городской шум. А ты не умеешь любить и потому проиграл.

– Ну, и что мы здесь ищем? – спрашиваю я.

Он лежит на полу, а мы пристроились рядом.

Думаю, Корбут наблюдает сейчас за нами оттуда, где он теперь есть, и радуется до упаду.

– Ничего я тебе не скажу. Мне надо к врачу, голова болит.

– Ничего, мы уже тут. Чего таращишься? Мы с Рыжим как раз и есть врачи. Хватит валять дурака, рассказывай.

– А если не расскажу? Пытать меня будешь?

– Думаю, да. Хотя признаю, у тебя в этих делах, наверное, опыта куда больше, но, надеюсь, я тоже справлюсь.

– Ты не сможешь.

– Смогу. А теперь расскажи, что ты искал, и закончим на этом.

– То, что я искал, не имеет к тебе никакого отношения.

– О как! Интересно. Но ты не стесняйся, расскажи, а мы уж решим, как нам дальше быть.

– Лучше уходите отсюда оба. – Его злой взгляд сейчас прожжет в стене дыру. – Вы напрасно ввязались в чужие дела.

– Не такие они уж и чужие, как оказалось, – я поднимаюсь. – Рыжий, присмотри за ним, не то даст волю своим дурным наклонностям, а я пока погляжу, что же такое он искал.

Верхняя часть массивной и на первый взгляд абсолютно целостной крышки стола отделилась, поверхность внутри идеально отполирована. С детства мечтала найти клад, но здесь пусто. Я провожу рукой по деревянной поверхности. Она шелковистая и теплая, абсолютное совершенство. Но в левом уголке есть небольшое углубление – его не видно, только на ощупь и найдешь. Я нажимаю пальцем, и снова слышен щелчок. Боковая панель отходит, и появляется ниша. Пустая, если не считать небольшой газетной вырезки с иностранными буквами под фотографией – какие-то люди, мужчина и женщина, и текст на немецком. Из-за этого он убил Корбута? Не тянет. Я просовываю руку дальше. Не может быть, чтобы здесь прятали только вырезку из газеты.

– Что там, Лиза? – Рыжий сидит на полу рядом с пленным.

– Да ничего здесь нет. Какой-то старый чернобелый негатив, просто кусок пленки. И несколько документов советского образца, потом почитаем.

Я беру находку и иду к Рыжему. Парень сидит прямо под окном, света маловато, но я разберусь, что здесь творится.

– Отдай мне. – Парень шипит, как гюрза. – Отдай, это не представляет для тебя никакой ценности.

– Мне достаточно того, что это представляет ценность для тебя. И настолько большую, что ты ради этого хлама убил человека.

Он вдруг бьет меня в грудь кулаком и тянется за пистолетом, но Рыжий ухватил его за ноги. Ничего, сейчас сделаю вдох и вырву ему сердце.

Какой-то звук, негромкий хлопок – кто-то стреляет. Я поднимаю голову. В дверях стоит старик. У него в руках пистолет, такой же, как тот, что валяется в углу. Если он попадет в Рыжего…

Но Вадик цел, а вот парень – нет. Посреди лба у него теперь дыра. Хорошо стреляет дед. Теперь наша очередь, как я понимаю?

– Поднимайся, Элиза.

Старик наклоняется ко мне и протягивает руку. Его ладонь сухая и твердая. Наши взгляды встречаются, я встаю. Черт, ублюдок здорово достал меня кулаком. Рыжий задирает на мне свитер и рассматривает гематому – огромную, красную. Скоро она почернеет и будет зверски болеть.

– Ничего страшного, кости целы, грудь не ранена. Немного бы выше взял, и тогда все, конец, а так ничего, поживем еще.

Старик склоняется над убитым, потом смотрит на мертвого Корбута. Я тихонько продвигаюсь в сторону пистолета, мирно лежащего в углу.

– Я ничего плохого тебе не сделаю, Элиза, – говорит старик.

Я поднимаю за дужку пистолет. Он неудобный и тяжелый, не хочу его брать.

– Кто ты такой? – спрашиваю я.

– Я думал, ты догадаешься, – он жестко, по-волчьи, скалится. – Я твой дед, Василий Алексеевич Климковский. Меня пригласил сюда полковник Корбут – сказал, не пожалею. И оказался прав.

Он быстро и умело обыскивает комнату. Интересно, он-то что ищет? Тот негатив и бумажки, из-за которых наш незнакомец из трусов выпрыгивал? Так я ему не покажу, это мой трофей, ведь если Корбут так прятал их, то это не зря.

– Что ты ищешь?

– Я уже нашел.

Он открыл окно и вытащил из рамы что-то маленькое, похожее на гвоздь с круглой головкой. Но головка великовата. Это еще что за хрень? Новости в строительных технологиях? Так этот дом построен при царе Горохе.

– И что это такое?

– Жучок. Кто-то, сидя на крыше соседнего дома, выстрелил им в раму. Этого достаточно, чтобы прослушивать всю квартиру. Я подозревал, что он где-то здесь.

– Откуда?!

– Потом объясню. Уходим отсюда, быстро. Вас обоих ждали, а потому загодя прикрепили жучок. Кто-то просчитал вас. Кто это может быть?

– Я не знаю.

– Ладно, разберемся. Уходим.

– А трупы?

– Они уже никуда не торопятся.

Мы садимся в тачку, и Рыжий поворачивает за угол. Но я успеваю увидеть полицейскую машину, подъехавшую к дому и вставшую как раз туда, где только что стояло наше авто. Кто-то вызвал полицию, и мы разминулись с ней на считаные минуты.

13

– Мне вчера позвонил полковник Корбут и пригласил к себе. Мы давно не виделись, много лет – так, созванивались иногда, но встречаться незачем было.

Мы сидим в маленькой, стерильно чистой квартире. Кстати, в доме Корбута тоже все сияло чистотой. Наверное, у хозяев рыльце не просто в пушку, а в целой тонне пуха, раз они наводили такую отчаянную стерильность в помещении. Компенсация нечистой совести.

– И ты не спросил у него, зачем?

– А ты неуважительна к старшим, Элиза.

– А то! Возраст не имеет никакого отношения к уважению и сам по себе уважения не гарантирует. Есть совсем молодые люди, заслуживающие уважения, есть те, кто только идет в этом направлении, – вот как мы с Рыжим, у нас еще все впереди. А вот с тобой уже все ясно. И то, что я узнала о тебе, у меня не вызывает ни симпатии, ни добрых чувств.

– Понятно. Но ты не все знаешь.

– Послушаю еще и твою версию. Можешь даже соврать, это уже ничего не добавит к твоему портрету.

– Спасибо и на этом. – Климковский выпрямляется и садится к нам лицом. – Знаешь, все эти годы я знал, что ты где-то есть. Иногда я представлял, как встречусь с тобой и что скажу, но сейчас вижу: что бы я ни сказал, ты для себя уже все решила.

– Сентиментальное вступление будем считать завершенным.

– А ты совсем не добра, да, Элиза?

– А с какой стати мне быть доброй по отношению к тебе? Кто ты мне такой?

– Да, конечно. Что же, я это заслужил. Элиза, мне нечего тебе сказать, кроме правды, а потому задавай вопросы, и я обещаю, что каждое мое слово будет правдивым.

– Очень мило с твоей стороны. Кстати, а где твоя женушка, на рынок ускакала?

– Ольги уже давно нет в живых. Как и Любы.

– Вот как?

– Да. Моя дочь покончила с собой, и Ольги не стало тогда же.

– Не стало?

– Да. Я убил ее.

Милая семейка. Интересно, есть в моем генеалогическом древе хоть кто-то нормальный или одни психопаты-убийцы?

– Я убил ее, когда понял, что ей мало смерти моей дочери. Когда узнал, что она ищет тебя – и почему. Я не защитил от нее свою дочь, но защитил внучку. И когда не стало Ольги, тебя перевели в Березань – я решил, что там тебе будет лучше, чем со мной. Но я знал, что ты есть, все эти годы знал.

– Трогательно. Только странное выражение – ты говоришь о Любе «моя дочь». Только твоя? Как это?

– Ольга не была матерью Любы. Она не могла иметь детей.

– Отлично. И ты продолжал с ней жить. Зачем?

– Ты не понимаешь. Такое было время. Тут надо сначала, чтоб ты поняла. Когда я попал в школу НКВД, мне исполнилось восемнадцать лет, в войну был ускоренный курс. Пойми, мне и в голову не приходило, что те люди ни в чем не виновны! Это можно назвать массовым психозом: враги, диверсанты, шпионы, вредители – всем вбивали в голову, что мы окружены врагами. И врагом мог оказаться кто угодно, твой товарищ или брат. А потом был СМЕРШ. Там мы познакомились с Ольгой. Она никогда ничего не рассказывала о себе, но главное – она глушила мои сомнения в правильности того, что мы делаем. Она как молния, не знала ни страха, ни раскаяния, ни жалости, ни сомнений. Я восхищался ею, и мы поженились. А потом война окончилась, и оказалось, что мне нужно от женщины еще что-то, кроме вечной борьбы, – я стал старше, захотелось обычной жизни, уюта, тем более стране послужил, имел право и на некоторые человеческие радости. Но с Ольгой это было невозможно. Она горела на работе и того же требовала от меня. А когда выяснилось, что она не может иметь детей, я решил развестись. Это был отличный повод. Вот тогда единственный раз я и видел ее растерянной. Она не понимала, что меня не устраивает. Она, я думаю, не умела жить. Такие, как она, рождаются, чтобы взойти на костер, а не сидеть на кухне. К сожалению, Ольге вовремя не подвернулся костер и со временем она стала невыносимой.

– Нельзя ли короче? К чему мне твои воспоминания?

– Да, конечно. Мы тогда только приехали в Новопокровск, и сюда же перевели Корбута. Мы и раньше знали его, дружили немного. Именно он посоветовал мне взять девушку из арестованных по незначительной статье, чтобы она родила мне ребенка, а ее за это отпустить. Услуга за услугу, так сказать.

– И что?

– Была девушка, совсем молодая, Оксана Вольская. Ее арестовали, кажется, из-за матери, которая при немцах работала в комендатуре. Нам ее Корбут посоветовал. Вот она и родила мне Любу. Ольга, как увидела ребенка, так и возненавидела. Я это сразу понял и отвез дочь к своей матери. Нанял кормилицу, купил что нужно, денег оставил и потом регулярно присылал, навещал ее как мог часто. Я любил девочку, она же была моим единственным ребенком! Такая милая, господи… Я боялся, что Ольга причинит ей вред. Уже тогда мне иной раз казалось, что она немного не в своем уме.

– А почему ты с ней не развелся?

– Я не мог. Там, где мы работали, разводы не приветствовались. Так что я продолжал жить с Ольгой, а чтобы ее не раздражать, пытался никак не показывать своей любви к дочке. Тайком покупал ей одежки, игрушки, книги, отправлял матери в деревню – для моей Любы. Ольга все равно просекала эти дела и злилась. Мать умоляла меня бросить жену, но я не мог. Я притворялся и жил с женщиной, которая была моим злейшим врагом. Я многому научился, живя с ней бок о бок. Я освоил конспирацию, как никто. Ольга ведь все видела и замечала, но мне и в голову не могло прийти, что она в конечном итоге уничтожит Любу. Не надо было забирать ее к нам, когда мать умерла. Но я хотел как лучше и думал – Люба уже взрослая, что может случиться? А случилась беда.

– Вот как? Так ты, бедняга, белый и пушистый, это все твоя жена, мегера, обижала тебя, несчастного?

– Может, это кажется сейчас смешным, но мне было все эти годы совсем не до смеха.

– Это ты так говоришь.

– Я понимаю, ты мне не веришь. Но у меня нет ни единой причины лгать тебе, слишком долго я носил это в себе. Я прожил целый век без малого, Элиза, я и так задержался на этом свете именно потому, что хотел увидеть тебя и все объяснить.

– Я сейчас разрыдаюсь от умиления.

– Как знаешь. Но другой правды у меня нет.

– Как же ты допустил, чтобы Вернер заморочил голову твоей дочери?

– Да будь он проклят, этот немец! Ведь просил я Любу: будь осторожна. Ольга просто бесилась, когда видела их вдвоем! А когда дело зашло дальше некуда, она поставила нас перед выбором: или все прекращается, или… Сама понимаешь. Так что Клаус уехал, я увез Любу рожать в Ивск и приказал ей оставить тебя. Поверь, мы ни минуты не собирались бросать тебя, но в тот момент оба понимали, что Ольга опасна для обеих. Корбут сказал, что у него есть на нее компромат, но он не может пустить это в ход, потому что нужна тщательная проверка, а материалы могут находиться где угодно, придется искать по архивам не только в ГДР, но и в ФРГ. Но что-то, видимо, сказал ей, и она вроде притихла на время, Люба навещала тебя в доме малютки, а потом Корбут по моей просьбе перевел тебя в Новопокровск. Я хотел, чтобы Люба могла чаще видеть тебя. Ольга узнала об этом и донесла на Любу. Я не знал сути доноса, а дочь забрали, она сломалась, попала в лечебницу. Психиатрическую. На тот момент мы уже были на пенсии, и меня пустили туда только раз, Любу кололи какими-то препаратами, и она меня даже не узнала.

– А ты жил с Ольгой как ни в чем не бывало.

– Я ее и сам боялся. Когда Любу выпустили, я попросил Корбута, чтобы не говорил ей, где ты. Он сказал, что спрятал тебя в Липецком детском доме, а документы засекретил. Но Люба хотела видеть тебя, не слушала моих увещеваний, посылала запросы, а потом совершила новую глупость – передала какому-то немцу письмо для Клауса. Ольга постоянно следила за ней и снова донесла. Я до сих пор помню ее хохот, как у сытой упырихи – когда Люба себя убила…

– Как?

– Повесилась. Я тогда написал кое-кому, что Ольга сходит с ума. Ее проверяли, но она была хитра. Корбут сказал, что получил подтверждение материала, который у него был на Ольгу, но это уже было не нужно. Я узнал, что Ольга собирается в Липецк, – перехватил ее на вокзале. Там она и осталась, да. Наверное, до сих пор лежит там, где я ее схоронил. Жалею только об одном – что не сделал этого раньше. Моя дочь была бы сейчас жива.

– Где похоронили… твою дочь?

– Я упокоил ее в деревне, около моей матери.

– А та женщина, что родила ее?

– Оксана Вольская? А при чем тут она? Когда родилась Люба, Оксану освободили.

– И она так просто рассталась с ребенком?

– У нее никто не спрашивал. Правда, я тайком от Ольги дал ей денег, помог вернуть жилье и на работу устроил…

– А почему выбрали именно Вольскую?

– Корбут привел ее, сказал, что она согласна. Она была так напугана арестом и заключением, что согласилась сразу. Она оказалась хорошей девушкой, совсем молоденькой. Я тогда подумывал о том, что надо бы бросить Ольгу и жить с Оксаной. Но не получалось.

– Почему?

– Боялся, всю жизнь боялся Ольги. Вы не представляете, что она была за человек, а за много лет в системе КГБ, хоть мы и не занимали видных должностей, она многое могла провернуть, ни жалость, ни совесть, ни другие человеческие чувства ей были неведомы. Вся моя жизнь псу под хвост из-за этой ведьмы.

– Я полчаса буду рыдать над твоей горькой судьбой. Я скажу, чего именно ты боялся: что вылетишь со службы, а вместе с этим потеряешь власть, деньги, спецобслуживание – угадала? Ты боялся стоять в очередях за маслом, как все, ты боялся жизни, потому что привык, что Система делает тебя неприкосновенным и всемогущим. Ты даже единственную дочь не смог защитить, так цеплялся за пайковую икру. Или я что-то неправильно поняла?

Его лицо стало серым, и я только сейчас поняла, что он уже очень стар. Видимо, сегодняшние события отняли у него последние силы. При других обстоятельствах я бы, наверное, пожалела его: старый, несчастный, сломленный человек. Да, при других обстоятельствах.

– Ты имеешь право мне все это говорить. И ты, наверное, все правильно поняла. Как и я – в последние годы, только сам себе признаться боялся, что пустил под откос свою жизнь, Любину, да и твою тоже, если разобраться, всего лишь за повышенную пенсию и льготы.

– Вы плохо выглядите. Сердце? – Рыжий влез со своими врачебными заморочками. – Где таблетки?

– На кухне, в коробке…

Рыжий идет на кухню, а я остаюсь. Мне нечего сказать этому старику. Мне даже не жаль его. Он сам для себя выбрал путь. Так он видел мир, и мне интересно только, почему Корбут не сказал нам всей правды. Или же это милый дедушка вешает мне лапшу на уши? Не похоже… Проклятые психи, я запуталась в их вранье.

– Спасибо.

Он пьет лекарство, а мы с Рыжим чувствуем себя не в своей тарелке. Нас окружают призраки прошлого и ложь, а ситуация запуталась еще больше.

– Откуда у вас оружие?

– Детка, оно у нас было всегда. Из нашей службы не уходят на пенсию по-настоящему, понимаешь? И мы умеем им пользоваться, как видишь. – Климковский пытается улыбнуться, но это улыбка мертвеца. – Хорошо, что мы встретились. Знаешь, ведь ты очень похожа на Любу, только светлая и крупная, как Клаус, и глаза – его, а голос и черты лица… совсем как у моей дочки. А Люба была похожа на свою мать, Оксану. Такая же маленькая, темноволосая, глаза темные, большие, а голос точь-в-точь как у моей мамы. И у тебя такой же голос. Вот закрою глаза, словно Любу снова слышу. Там фотографии в конверте. Возьми.

Я открываю ящик стола.

– Нашла.

– Вот и хорошо,– старик с облегчением вздыхает. – Возьми их. Там еще есть коробочка.

– Да, вот.

– Открой.

Маленькая круглая коробка из-под леденцов, в ней что-то гремит. Я с усилием разъединяю половинки.

– Здесь…

– Венчальное кольцо моей матери и Любины украшения, я покупал ей, она любила все блестящее, как сорока. Они твои по праву. И я рад, что могу сам передать их тебе. Моя мать, Мария Николаевна, царствие ей небесное, была очень доброй и достойной женщиной, а Люба… Она была славной девочкой! Не все в нашей семье такие, как я. Носи или держи это у себя. Я не хотел, чтобы эти вещи попали в чужие руки. Там в конверте найдешь письмо – это Люба написала… тебе.

– Как это?

– Она передала мне его незадолго до смерти. И велела найти тебя и обязательно отдать.

– Почему же ты меня не нашел?

– Я всегда знал, где ты. Вот эти серьги с янтарем, что у тебя в ушах, – есть еще кольцо и подвеска на цепочке, так? Это Любины украшения, я купил ей на восемнадцатилетие. Тебе передали их перед выпускным балом, да?

– Да…

– Я всегда знал, где ты, но не приезжал и не писал. Думал, так будет лучше. Не мог я рассказать тебе… все это, а как иначе объяснил бы?

– Так это ты мне передал украшения?

Я надеялась, что их передал мне кто-то… кто-то родной. Так оно и оказалось. Но этот старик и понятие «родной» как-то не вяжутся.

– Да. Люба хотела бы этого. И они попали к тебе – Корбут все организовал. Я даже кольцо отдал подогнать под твой размер, у Любы пальчики были тоненькие совсем, как она сама.

Ну да. А я в папашу-немца, высокая, крупная и белесая.

– Дурак ты. Чего ты этой Ольги боялся? – спрашиваю я.

– Давно надо было убить ее… да, – бормочет он.

Дикие люди, ненормальные какие-то, все проблемы решают только так: убить – не убить. Совершенно неспособны к конструктивному диалогу. Психи.

– Там, в конверте, документы на эту квартиру и мое завещание в твою пользу. Все как следует, не сомневайся. Голос у тебя… совсем как у Любы, высокий и звонкий. Я скучаю по ней, все эти годы… скучал. Мне жаль, что все так получилось.

– Я сейчас вызову «Скорую». – Рыжий идет к телефону.

– Не надо. – Климковский поднимает руку. – Никого не надо. Мне уже пора. Хотел дождаться Элизу – и дождался, а теперь я готов уходить.

– Ты очень вовремя появился сегодня.

– Опоздал. Старый стал. – Его душит кашель. – Корбут бы просто так не позвал меня, и я пошел к нему, но опоздал, не спас его.

– Странно все это.

– Послушай, Элиза. Там, в оконной раме, был жучок, и мишенью, по всему видать, был не Корбут и я, а именно ты. Я спешил как мог. И успел хоть тебя защитить… Ты же моя внучка, хочешь ты этого или нет, но ты – моя кровь.

– Скажи, почему все это происходит? Кому это понадобилось, почему я?

– Ты… дочь Клауса Вернера.

– Ну и что?!

– Из-за него…

Старик обессиленно обвисает. Если он склеит ласты, я оболью его чернилами. Он что-то знает.

– Что именно? Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я.

– Завещание Клауса. Ты – его дочь, больше у него детей не было, и он… Там, в конверте, твоя настоящая метрика. Она всегда была у меня – а кто-то думал, что у Корбута. За это его, наверное, и убили. Ты… дочь Клауса, его наследница.

– Почему Ольга хотела убить меня? Ты сказал, что знаешь.

– Она была…

Его глаза закатились. Еще один труп. Они просто сыплются на нас, как опавшая листва. Ну почему мне так не везет?!

– Надо уходить. – Рыжий щупает пульс старику. – Нужно поехать в какое-то спокойное местечко и подумать, что делать дальше.

– Тогда пойдем.

Мы выходим из квартиры, оставив дверь приоткрытой. Пусть старика поскорее найдут, а мы быстренько смотаемся отсюда, нам только соседей любопытных недоставало. Но сейчас полдень, все на работе. Ну, почти все, потому что кто-то поднимается по ступенькам. Что ж, попробуем замаскироваться. Мы прижимаемся друг к другу, сливаясь в поцелуе. Пусть думают, что мы – парочка влюбленных. Рыжий отлично целуется, но я не ведусь, у меня насчет этих дел есть не слишком веселые воспоминания.

В квартиру Климковского проскальзывает мужчина. На нем темная куртка и черные штаны, он напряжен, даже со спины видно. И хоть он идет к нам спиной, я узнаю его из миллиона других. Да, красавчик, там тебя ждет еще тот сюрприз! А мы потом проследим, куда ты пойдешь не солоно хлебавши.

– Ты его узнал?

– А то! Что он здесь делает?

– Надеюсь, мы это выясним.

Мы тихо сидим на ступеньках выше пролетом. Вот он вышел из квартиры, спускается вниз. Мы тоже потихоньку спускаемся. От нас так просто не уйти. Мы немного подождем в подъезде, а потом проследим и узнаем, с кем он столкнулся.

Он выходит из подъезда и идет по улице. Не может быть, дорогой, чтоб ты – и пешком! Где твой шикарный автомобиль?

Из-за поворота, взвизгнув тормозами, вылетела машина – желтая, дикий цвет взбесившегося подсолнуха. Эй, осторожно!

Но уже поздно. Звук, словно горох рассыпался – кто-то без лица высунулся из машины и поводит вокруг коротким дулом автомата. Наш подопечный упал с разорванной грудной клеткой – кровь брызнула в стороны. Возможно, он ещё жив, но умрет с минуты на минуту. А желтая машина уже пропала, но мне на нее наплевать. Я должна успеть, должна!

На меня смотрят глаза, полные боли. Стас… Я ничего, совсем ничего не могу поделать, жизнь вытекает из него на асфальт, не надо, Стасик, не бросай нас, дел-то еще полно!

– Остапову позвони, скажи… я не нашел… он все объяснит, – шепчет он.

– Сейчас «Скорая» будет, Стасик, потерпи!

– Не успею…

– Успеешь и выживешь! А я тебе потом все зубы повыдираю за паршивую игру, которую ты со мной затеял! Эй, слышишь? Не смей помирать, сукин сын, слышишь меня? Не смей, смотри на меня, не закрывай глаза!

Он цепляется за жизнь из последних сил, глаза его совсем черные, он сжимает мою ладонь, и мне вдруг приходит в голову, что пока он вот так держится за меня, он будет жить.

– Я держу тебя, не умирай, слышишь? Я потом даже пересплю с тобой, только не умирай!

– Лиза…

– Молчи, тебе нельзя…

– Остапов все объяснит…

У него прострелены легкие, на губах пузырится кровь, но мне кажется, что он может выжить, шанс есть. Вот и медики тащат носилки.

Он держит мою ладонь, а я сжимаю его. Я знаю, что иной раз это помогает: держится человек за кого-то – и жизнь теплится в нем. Возьми немного моей жизни, только не умирай, это плохая идея.

Приемный покой – картина знакомая, везде одинаковая. Стаса везут по коридору, на ходу срезая с него одежду. А я иду рядом и держу его за руку. Меня не гонят, врачи верят в приметы и знают, что иногда можно вот так – удержать.

– Лиза…

– Молчи, Стасик.

– Я… на пороге, помнишь? Прости меня… за все.

– Уже простила. Но примись только помирать – не прощу. Я… не хочу без тебя, слышишь? Не умирай, держись!

Словно мои уговоры чего-то стоят. Смерть не отступит, от Ирки же не отступила! Может, хоть Стаса нам оставит. Нельзя же вот так всех отнимать у меня.

– Лиза…

– Дальше вам нельзя.

Молодой усталый врач разжимает наши ладони.

– Он…

– Сделаем все возможное. Его быстро привезли, шансы увеличиваются. Молодой парень, здоровый. Надейтесь.

Я иду назад по длинному коридору. Я понимаю, почему Рыжий стал хирургом. Я бы вот не решилась ни за какие деньги, а уж за ту мелочовку, что платят ему, – так и подавно, но я его понимаю.

– Как он? – спрашивает Рыжий.

– Пока жив.

– Тогда идем отсюда, пока полиция до нас не добралась.

Туман упал на город. А я ужасно голодна.

– Подожди в машине.

– Вадик, ты куда?

– Не бойся. Вот Макдоналдс, куплю еды, ты же голодная как волк, и я боюсь, что ты меня съешь.

– Тебя я есть нипочем не стану, не хватало только отравиться.

Он идет в ресторан с яркой вывеской на фасаде. Я смотрю на дома, столпившиеся вокруг. Окна, за ними люди, но мы одни. Каждый сам за себя.

– Поехали, держи пакеты.

Из пакетов зазывно пахнет, они горячие и приятно тяжелые. То, что надо. Сейчас достану бутерброд, разверну обертку, а там чизбургер – румяненький, с кетчупом, и если запить его кока-колой…

– Лиза, перестань медитировать, слюной подавишься.

– А промолчать ты, конечно, не мог.

– Это невозможно. Ты обнимаешь пакеты, как львица добычу. Сейчас приедем в квартиру, помоем руки… Ну что, мне тебя учить?

Он прав, на нас миллиарды микробов. Вот только кушать очень хочется.

14

– Прекрати.

Рыжий смотрит на меня как на тяжелобольную. Что такое? Я не плачу, не бьюсь в истерике, хотя и могла бы, потому что посреди этого чужого города где-то захлебывается кровью Стас. Я молчу, что еще от меня требуется?

– Ты ешь уже третий чизбургер.

– А тебе жалко? Я жрать хочу.

– Ты на взводе, а желудок крайним оказался. Хватит обжираться. Я думаю, Стас выживет. Хотя, конечно…

– Не надо мне ездить по ушам. Рыжий, столько-то даже я понимаю. Шансов немного.

– Но они есть, так что прекрати издевательство над своим желудком, ты не голодна.

Я откладываю недоеденный чизбургер. Больше всего мне хочется… даже не знаю… Может, выйти на улицу и бежать, бежать темнеющим городом куда-то в ночь, до полного изнеможения, и ни о чем не думать – ни о Стасе, ни о том ужасе, среди которого я почему-то оказалась. Почему?!

– Что теперь?

– Думаю, нам стоит поговорить с Остаповым. – Рыжий убирает со стола. – Но это завтра, слышишь? А сегодня ты будешь спать, сейчас же.

– Дай мне конверт. Интересно, что в квартире искал Стас?

– Не знаю. Вот, бери. Лиза, ты снова завела в сумке токсическую свалку?!

Да, я люблю большие сумки, но есть маленькая проблема: со временем в них действительно образуется свалка. Тогда я вытряхиваю все на пол и начинаю разбирать. После генеральной уборки сумка заметно худеет, становится непривычно легкой, и я какое-то время свободно нахожу в ней ключи и помаду, но проходит время и все повторяется. Что из того, что Рыжий меня уже сгрыз за это? Он считает, что мусорник в сумке – признак неорганизованности. Ну и пусть. Мы живем в свободной стране, и каждый имеет право носить в своей котомке фантики от грильяжа и корки от апельсинов.

– И это тоже?

Черт, я совсем забыла о револьвере, который дал мне Стас. Он спокойненько лежал себе под слоем фантиков, а Рыжий раскопал его и теперь радуется, как бабуин в брачный сезон.

– Перестань рыться в моей сумке. Я завтра наведу там порядок

– Я обязательно напомню тебе об этом.

– Ты ужасный зануда, знаешь?

– А ты…

– Лучше молчи.

Я открываю круглую коробочку и высыпаю на стол содержимое. Тяжелое венчальное кольцо – явно старинное, но самое простое. И несколько колечек – тонких, с камнями – только на мизинец мне годятся, хоть для мизинца великоваты, две пары сережек, несколько подвесок и цепочек Фамильные драгоценности – у меня?! Надо же…

Я достаю снимки из конверта. Вот фотография маленькой девочки – старик прав, она была очень милой. Черные, туго заплетенные косички, платье в горошек – фотография черно-белая, на ней Любе Климковской шесть лет. А вот несколько других – здесь она школьница, а тут – почти взрослая девушка. Она правда очень хорошенькая. А тут ей восемнадцать, и я вздрагиваю от неожиданности. В ушах у нее те самые серьги, что сейчас на мне, на шее – цепочка с подвеской, которая лежит в сумке с остальными моими украшениями.

– Ты просто ее копия, только другого цвета и глаза не похожи. – Рыжий заглядывает мне через плечо. – А еще она была маленькая и субтильная, как птичка, а ты – высокая и крепкая. И немного склонна к полноте.

– Негодяй!

– Ты несравненная, а в моих глазах – полное совершенство. Но факт остается фактом. Где я видел похожее лицо? И совсем недавно!

– Глупости! Где ты мог ее видеть? Она умерла много лет назад. Смотри, а это что?

– Метрика. Похоже, у тебя два свидетельства о рождении.

Действительно. Потому что в той, что всегда была у меня, в графе «родители» стоит прочерк, а в этой они указаны: Климковская Любовь Васильевна и Вернер Клаус-Отто. Отчество звучит дико – Клаусовна, но с фамилией Вернер – вполне сочетается. Вернер Элиза Клаусовна. А в моей обычной я Климковская Элиза Игоревна. Блин! Значит, первую выдали в Ивске? Сразу после рождения? Это и есть тот документ, который подтверждает отцовство Клауса? Но кто и как ее сделал?! Представить не могу. Возможно, именно это искал Стас? Но зачем?

– Смотри, вот еще фотографии.

На них сам Климковский вместе с Любой и какой-то темноволосой высокой женщиной, очень на него похожей.

– Наверное, это его мать. – Рыжий заинтересованно рассматривает фото. – Он на мать был похож. И снимок любительский, видишь, в деревне снимали – Любе здесь лет семь-восемь.

Лицо у женщины приветливое, но глаза грустные, она крепко обнимает сына и внучку, словно хочет защитить. Я даже представить не могу, что она думала обо всей этой ненормальной ситуации – и любила их обоих, и беспокоилась, и сердцем чуяла беду – и знала, что ничем не может помочь.

А это вот…

Это совсем другое лицо – бледное, бесцветное, но не от косметики, а от природы. Черты правильные, но невыразительные. Думаю, в молодости она тоже не была красавицей. Иной раз случается такая внешность – все вроде бы на месте и неплохо сделано, а остается впечатление серости, и второй раз на этом лице взгляд не остановишь. Правда, бесцветные, лишенные индивидуальности вывески при помощи макияжа можно превратить во что угодно, но этой старухе подобная процедура уже вряд ли нужна.

– Это, по ходу, наш злой гений – Ольга Климковская. Видимо, старик положил ее фото сюда, чтоб мы знали врага в лицо, даже если это уже давно мертвый враг. – Рыжий бросает фотографию на стол. – Я все время думаю, как он это сделал – выследил ее, понял, куда она направляется, догнал и на людном вокзале сумел увести ее куда-то, да так, что никто не заметил. А ведь она, я уверен, была действительно более хитрой и опытной. Но такова оказалась его жажда расквитаться за смерть дочери и защитить тебя, что он это сделал.

– Неважно. Ему надо было раньше что-то предпринимать.

– Лиза, не нам с тобой их судить. Ты пойми, это люди со сломанной психикой – абсолютные социопаты. Это не кино с благородными разведчиками, эти люди делали вещи, которые немыслимы для нас: убивали, пытали, предавали друг друга да бог знает что еще. И они знали только один метод решения проблем: убить врага. Потому Климковский и не стал ждать, когда Корбут пустит в ход материалы, которые нашел на Ольгу. Так совпало у них, наверное.

– Бог с ними вовсе. Рыжий, смотри, вот его завещание – в мою пользу, и давнее, лет пятнадцать ему. Что мне теперь с его квартирой делать?

– Потом об этом подумаем. Вот документы из стола Корбута… странно, зачем он прятал свидетельство о рождении какой-то Ольги Павловой? Кто такая – эта Ольга?

– Неважно. А этот негатив…

– Потом посмотрим, сейчас все равно не разберем – нет аппаратуры. Но вот что… я видел, где-то видел это лицо… – Он берет фотографию Любы Климковской. – Видел!

Рыжего заклинило, я знаю, как это бывает. Ну где ты мог видеть ее лицо, если даже я сегодня увидела его впервые? Но Рыжий упрям, как стадо мулов, и ищет в темной комнате черного кота.

– Вспомнил!

Да неужто? Какое еще новое открытие запутает эту и без того запутанную ситуацию?

– Вот газетная вырезка, которую ты взяла у покойного Корбута.

Рыжий прав, как всегда. Красивая, хоть и немолодая пара в вечерней одежде, и если отбросить детали – замысловатую прическу, драгоценности и декольте, – то женщина в газете похожа на Любу Климковскую как… как близнец.

– Там что-нибудь написано, под фотографией?

– Написано, но не для нас, – я раздраженно бросаю вырезку на стол. – Это по-немецки. Я тогда еще подумала, что вырезка из немецкой газеты.

– Дед говорил, что похоронил свою дочь. Может, соврал?

– И что? Через столько лет ее стало тревожить мое существование? Притянуто за уши.

– Согласен. Но я прочитал. Понять-то можно. Это Клаус-Отто Вернер и его жена Анна Вернер. Ну, смотри сама, латиница везде одинаковая.

Действительно, если бы я не была так зла, то и сама бы прочла. Что ж, теперь я знаю, от кого унаследовала гренадерский рост и склонность к полноте. Клаус, наверное, тоже боролся с лишним весом. Но животик у него, видимо, был. Его волосы цвета спелой пшеницы красиво уложены, и глаза такие же, как у меня. Ничего не шевельнулось в моей душе от мысли, что я смотрю на своего биологического отца, которого совсем недавно убили. Что мне до него? Убили – значит убили, у нас часто убивают, а государство в лице полиции ловит преступников и сажает их на шеи налогоплательщиков. Вот такая гуманность шиворот-навыворот. А я другой раз думаю: зачем в лабораториях проводят опыты над кроликами и котами? Эти милые пушистики – само очарование. Пускай бы проводили опыты над убийцами, нечего кормить их до самой смерти, пусть пользу приносят. И утрите сопли, господа гуманисты, для начала изучите статистику тяжких преступлений.

– Лиза, у тебя лицо как у Джека-потрошителя.

– Я думаю об испытаниях новых препаратов.

– Ну да, это все объясняет.

Рыжий меня не поймет, он идеалист и считает, что с каждым мыслящим существом можно договориться. Беда лишь в том, что он не понимает одной простой истины: биологическая принадлежность к виду homo sapiens не гарантирует автоматически способности к мышлению.

– Там еще что-то есть. – Рыжий перекладывает бумаги. – Лиза, не спи.

– Я не сплю. Просто думаю.

Я думаю о том, куда подевалась девочка с этих фотографий. Она жила когда-то, точно жила – потому что вот здесь сижу сейчас я, единственное подтверждение ее бытия. Я долгие годы ненавидела и презирала ее, хотя теперь мне это кажется не столь бесспорным. Но уже поздно. Нам так и не пришлось встретиться, чтобы выяснить отношения.

– Лиза, а это вот… тебе. Письмо.

Да, старик что-то говорил о письме. Небольшой лист бумаги, вырванный из чьего-то блокнота. Шариковой ручкой, неровным нервным почерком написан текст. Лучше бы мне его не читать, но я прочитаю, ведь моя сказка о потерянной принцессе приказала долго жить в любом случае.

«Моя маленькая девочка! Или ты уже большая – но для меня ты всегда маленькая. Я не знаю, какая ты стала, и никогда не узнаю. Я пишу это – и очень спешу, хотя такие вещи не делаются в спешке, но так получилось. Я только хочу сказать, что с первой минуты, как увидела тебя, и до последнего своего вздоха я думаю только о тебе, моя маленькая Элиза. Я так люблю тебя, что от этого в груди больно. И мне остается только надеяться, что чужие люди пожалеют тебя и ты не узнаешь никогда той боли, какую довелось узнать и испытать мне. Не проклинай меня, если можешь, если б на то была моя воля, я никогда бы не оставила тебя на чужих людей, но меня вынудили. И я всякую минуту молю бога, чтобы он послал тебе счастья и сохранил от врагов. Я так хочу, чтобы ты была счастлива, родная. Может,моя молитва убережет тебя, ведь я сама не смогла. Прости, что не сумела защитить тебя. Твоя мать, Любовь Климковская».

Может, это твоя молитва, Любовь Климковская, хранила меня? Я всегда была везучая – настолько, насколько может быть везучим ничей ребенок. Может, это оттого, что она молилась обо мне? Не знаю, а бог молчит.

– Как ты думаешь, она знала, что Ольга ей не мать?

– Похоже, что знала, но только это ничего не изменило. Надо позвонить Остапову, у меня где-то была его визитка.

– Завтра позвоним, а сейчас спать.

Я не могу уснуть. Я совсем не хочу спать, вода в ванной такая теплая, пена вкусно пахнет… Как там наш Стас? Жив ли? Я хочу, чтобы он выжил. Это несправедливо – умереть на полдороге. Я не верю, что он родился для того, чтобы умереть вот так Хватит с нас Кука и Ирки.

– Лиза!

Это Рыжий чего-то хочет от меня, только напрасно, мне лень даже отвечать, а мысли колются, как гвозди. Моя голова полна гвоздей.

Я чувствую, как Рыжий вытаскивает меня из воды, а в теле такая слабость, словно меня накачали транквилизатором. Я сплю и не сплю, странное состояние… эй, нельзя ли поосторожней? Не надо так дергать меня за руки…

– Значит, это и есть гнездышко для греховных удовольствий?

Голос мне знаком, но глаза открывать не хочется.

– Да, мы решили, что в такой квартире нас будет трудно найти. – Рыжий почему-то оправдывается. С чего бы это? Даже если бы вышеназванные утехи имели место, то это никого не касается, у нас свободная страна.

– Ты прав. Лиза, вы уже проснулись.

– И что? – Я даже глаз не открыла.

Иди отсюда, я тебя не звала. К тому же я не солдат, чтобы вскакивать ни с того ни с сего. Утром я люблю немного полежать, и не надо портить мне удовольствие.

– Может, присоединитесь к нам?

– Нет.

– Нет? Но почему?

– Потому что.

– Женщины! – Остапов деланно вздохнул. – И без вас нельзя, и с вами невозможно.

– Да, капитан, мир этот несовершенен.

Я уже проснулась окончательно, черт бы его побрал. Присутствие Остапова меня не удивило. Пока я спала, Рыжий нашел его визитку, позвонил, и эти двое негодяев отлично спелись. Рыжий доверчив, как дитя, а я не верю этому типу точно так же, как не верю Стасу. И пусть там хоть что, я знаю, что они оба ведут свою игру.

Они сидят на кухне и пьют кофе. Собственно, чего еще от них ждать? Мужчина – это диагноз. Над нами свистят пули, вокруг нас так и сыплются трупы, нам лгут все, кому не лень, истина, как и раньше, все еще где-то там, а эти двое – извольте видеть – пьют кофе.

– Завтракать будешь? – Рыжий виновато поглядывает на меня.

– С утра? Спятил, не иначе.

– А когда еще можно завтракать? – вопрошает Остапов.

А тебя, парень, вообще никто не спрашивает, так что не вмешивайся.

– Я купил кока-колу, – говорит Рыжий.

– Налей. Пойду приведу себя в порядок.

Я не терплю, когда на меня откровенно пялятся, а Остапов таращится именно так. У меня куча комплексов, и я знаю, что пора бы от них избавиться, но никак не могу, потому что похудеть до размеров Кейт Мосс мне ни разу не удалось.

– У нее отвратительный характер. – Остапов решил подразнить Рыжего? Зря.

– Собственно, лишь в холодное время года и только с утра.

– Послушай, Вадим, я искренне симпатизирую вам обоим, но твое долготерпение меня поражает. Нельзя позволять женщине лезть на голову. Я согласен, она красивая и умная, но она же совершенно невозможна!

– Ты ничего о ней не знаешь.

– То же говорил мне и ваш друг Стас. Стоило затронуть эту тему, как он вставал на дыбы, а по-моему, она просто избалованная и раздражительная дамочка, а вы оба ведетесь на ее фокусы.

– Потому ты так и таращишься на нее!

– Черт, я не думал, что это заметно. – Остапов, похоже, остыл. – Ладно, признаю: она мне нравится. Но это же естественно!

– Оставим эту тему. Идем в комнату, надо поговорить. И не раздражай Лизу по пустякам, ей в последнее время и так досталось дальше некуда.

– Согласен.

Если мы сегодня не купим какую-нибудь одежду, я взорвусь. Терпеть не могу надевать одно и то же каждый день, хоть и выстиранное. А значит, надо посмотреть, как там у нас с финансами, и прикупить шмоток. Что-то я должна сделать… Ага, вспомнила. Я обещала Рыжему прибраться в сумке, и если я ее не разгребу, он меня будет пилить. Меня, кстати, тоже начинает раздражать тот факт, что я таскаю с собой кучу мусора.

Я сажусь на пол и вытряхиваю содержимое сумки на расстеленные газеты. Ну вот как такое происходит? Может, перейти на ридикюли поменьше? Нет, они меня бесят, туда ничего не помещается. С маленькой сумкой я чувствую себя неуютно, словно сотовый дома забыла. Что ж, приступим? Апельсиновые корки и фантики сразу в сторону, это однозначно мусор. А вот и моя новая помада, которую я купила недавно и считала утерянной. И ключ от шкафа на работе… черт, я уже заказала новый, а старый – вот он где! Рыжий прав, нельзя заводить в сумке такое. А это…

Это – портмоне из хорошей кожи. Черные бока изогнуты так, что ясно: кошелек непустой. Где я его взяла? Это не мое. Я что, начинаю страдать клептоманией? А, вспомнила, вспомнила! Это кошель Деберца, он заплатил мне за аренду моего шкафа и транспортные расходы. Я тогда подумала, что деньги ему уже вряд ли понадобятся. И что я с этого поимею? Так, неплохо. Одежду мы купим, здесь три тысячи долларов и рублями двадцать тысяч. Странно, зачем человек таскал с собой такие бабки? Несколько визиток, в основном массажных салонов. Бедные проститутки… он был весь грязный: грязные мысли, грязные глаза и зубы с кариесом. Он был отвратителен, и единственная его хорошая черта – это то, что он теперь мертвый. Аминь.

Я откладываю портмоне на кучу фантиков – пойдет в мусор, куда его еще девать? А денежки сюда, к нашим. Я их честно заработала, когда тащила по улице труп – только-только вымыв волосы и рискуя простыть! В лучшем случае меня бы остановил патруль. Эти деньги я заработала, и нечего коситься на меня за ограбление трупа! К тому же мне пришлось выбросить практически новый веник, я не рискнула снова возвращаться в квартиру!

А это проклятая золотая ручка, которую я нашла в кармане у Андрея, – с блестящим камешком и вензелями, тяжелая и дорогая, по всему видать. Красивая штука, но я присвоила ее, а этого мне не хотелось. Одно дело – взять кошелек у мертвого Деберца, другое – присвоить вещь живого Андрея. Так что ручку я ему при случае отдам, а пока пускай полежит здесь, я люблю красивые мелочи.

А это негатив из тайника Корбута. Интересно, давешний парень откуда знал о тайнике? И как только старый змей так сплоховал, что позволил себя убить? Может, утратил бдительность, он ожидал нашего прихода, а тут… черт, я помню глаза убийцы, это же ужас, психопат полный. Интересно, что на пленке? Надо сделать фотографию, может, что-то станет ясно. Но у меня нет сомнений, что этот кусок пленки и есть компромат, который был намордником для Ольги Климковской. Может, она там сфотографирована в койке с Гитлером? Ну никак не меньше, раз проверка заняла столько времени.

– А почему вы сразу не выбрасываете фантики в урну?

Я так увлеклась, что не услышала, как он вошел. Остапов одет в свитер и джинсы, а его светлые глаза разглядывают меня совершенно откровенно. Убери-ка ты свой взгляд, мне он не нравится. Рыжий на кухне чашки моет, а ты этим пользуешься?

– Потому что иногда урну найти невозможно, не бросать же их на тротуар? Ну вот.

– Ясно, – он садится около меня на корточки. – Скажите, Лиза, это стараниями вашего несравненного гения труп Деберца оказался недалеко от вашего дома? Зачем вы его туда вытащили?

– Не могу взять в толк, о чем вы говорите.

– Вот как! Что ж, позиция не новая. Его ботинок найден в вашем шкафу.

Черт! Как же я это упустила? Или… Нет, парень, шалишь! Я точно помню, что он был обут, когда я его… Это ты меня на понт, что ли, берешь? Зря.

– Не имею ни малейшего представления. Я давно не была дома. Мы, знаете ли, в отпуске. А что вы делали в моем шкафу?

Он сказал о ботинке в шкафу. И это либо совпадение, либо он точно знал, где был труп до того, как я его перетащила. Да знает он, конечно же. Может, сам же и пришил Деберца, а теперь валит на меня. Но зачем? А теперь сидит тут, словно не при делах, и заманивает меня в ловушку. Нет, парень, забудь про это. Мы, ничьи дети, выросли волками, и чутье у нас волчье. Доверяем только своим, и то через раз, а ты чужак. То, что говорил Стас, – это одно, а ты – другое дело, и слышу я тебя иначе.

– Так что вы делали в моем шкафу, капитан?

– Забудьте об этом. Дурацкая привычка – выводить людей из себя.

– И как, вам удается?

– Чаще всего. А когда человек нервничает, он делает ошибки. Только не вы, да, Лиза? Вы ведь и сами любите подергать людей за ниточки? Мне до вашего искусства далеко, вы за считаные минуты доведете до бешенства даже ангела.

– Мне надоел этот дурацкий разговор.

– Алексей, нам нужно поговорить. – Рыжий наконец решил прервать наш междусобойчик. – Не будем попусту ссориться. Мне кажется, ты нам задолжал, так объясни, что происходит.

– Да. – Остапов садится рядом с нами на пол. – Я согласен, нам пора выяснить отношения. А потому я постараюсь ответить на ваши вопросы, и мы приведем все, что знаем, к единому знаменателю.

15

Если бы сейчас на землю упала комета или объявили об изобретении эликсира, делающего зубы навечно здоровыми, я бы этого не заметила. Иной реакции от человека в этом случае, наверное, и ждать нечего, любой бы охренел, узнав о себе такое. Но надо все по порядку.

– Признаю, поработали вы отлично. – Остапов с уважением листает папку с документами. – И Старик ваш – молодец! Когда мы захотели собрать эти документы, то оказалось, что информация, касающаяся воспитанницы Элизы Климковской, исчезла. Мы многих расспрашивали, но молодые сотрудники ничего не могли объяснить, а старых вдруг повально подкосил маразм. Я должен был догадаться, но мне и в голову не могло прийти, что они все сговорились! По опыту знаю, что интернаты – это не то место, где между людьми устанавливаются теплые отношения, но ваш, наверное, был исключением.

– Верно. – Рыжий усмехнулся, он тоже не верит его панегирику, все он знал, этот сукин сын! – Мы и правда были семьей. И остались.

– Вот и я о том же. Как я понял, в Новопокровске вы нашли всех персонажей, но почти сразу живых свидетелей не осталось?

– Мы их не убивали. – Нам только обвинения в убийствах недоставало, думаю я. – Они сами поубивали друг друга, они ненормальные!

– Допускаю. Тогда встречный вопрос: кто убил полковника Корбута? Да, он вышел в отставку, но это был наш человек. Кто застрелил его, Климковский или тот, второй?

– Мы застали какого-то парня около трупа, даже слышали, как он входил в квартиру, так что да, думаю, он убил. А вот кто прослушивал квартиру полковника и что искали у него? И на кой хрен кто-то устроил такую сложную интригу? Чем сложнее план, тем больше риска, что что-то пойдет не так. Кто был тот парень?

– Этого мы пока не выяснили.

– Хорошенькое дело. Но хоть предположения у вас есть?

– Нет. Элиза, я работаю на организацию, возможности которой огромны, но даже мы не всесильны. Когда установим личность убитого, тогда станет ясно, кто прослушивал квартиру полковника и что там искали. А сами вы как думаете?

– Я думаю, вам лучше убрать руку, пока я не выцарапала вам глаза, кэп. А насчет того, кто бы это мог быть, то мы тут решили, что в этом деле есть и третья заинтересованная сторона. Кто-то ужасно хочет избавиться от меня, но убивать почему-то не собирается. Ну, по крайней мере, пока именно так все выглядит.

– Горячо.

– Давайте, Алекс, не тяните, выпустите из мешка всех котов, они там уже извелись.

– Вы правы. Но именно всех котов у меня в мешке и нет, потому я тут. Я надеялся, что вместе мы сможем докопаться до истины. С чего для вас началась эта история? Лиза, прошу, расскажите правду. Я знаю, вы мне не доверяете, но вы же ничем не рискуете.

– Возможно. Все началось с того, что мне захотелось прогуляться от остановки Иванова – до проспекта вдоль «тещиного языка». Отличный был вечер, на Зеленом Овраге жгли листья. Если бы шел дождь, я бы села в автобус и ничего не случилось бы. Рыжий, ты прав, дым от сожженных листьев очень вреден, смотри, что стряслось!

– Лиза, прекрати.

– Но это же правда! Все началось, когда мне под ноги выкатился человек с синяком вместо лица. Связанный, в дорогом костюме. И я не нашла ничего лучшего, как притащить его к себе домой и послать Рыжему сигнал SOS. А через несколько дней убили Сашку. Я пока не понимаю, кому он помешал, но именно после его убийства вы и нарисовались в моей жизни, капитан Остапов. Милое совпадение, вы же не из полиции, и туда меня ни разу не вызывали.

– Резонно.

– Да, но это не моя догадка. Это Корбут ткнул нас носом в очевидное. Я все приняла за чистую монету, а Корбут сразу понял, кто вы есть. Он был хитрый старый лис, и мне очень хочется знать, в чьей игре он выступал фланговой пешкой.

– Выясним, дайте время. – Остапов рассматривает мои ноги, как что-то целиком новое для себя. – А что дальше?

– А потом была Ирка. Я в последнее время часто видела ее на проспекте, но не знала, что она больна. Рыжий повез ее в больницу, затем появился Стас – после стольких лет! – и заставил меня поехать к Деберцу. А дальше вы все знаете. И мне нужны объяснения. Кто напал на дом Стаса? Вы с ним связаны? И как все это касается меня? Собственно, я хочу услышать, что, черт возьми, происходит?!

– Старые долги.

– Что?!

– Объясняю. – Остапов оторвался от созерцания моих ног и приклеился к моей груди. Маньяк какой-то. – Эта ситуация вызревала почти шестьдесят лет. Это цепочка ошибок, совпадений, предательств, а крайней оказались вы, Элиза, потому что именно в вас теперь дело. Вы уже знаете, что вашим биологическим отцом являлся Клаус-Отто Вернер, убитый недавно?

– И что?

– А то, что по его завещанию вы – его единственная наследница, а стоимость наследства – миллионы евро, недвижимость и процветающее предприятие.

– Господи…

– Вот именно.

– Но… как?! С какой стати?

– Это мне неизвестно, но если вы докажете, что именно вы – его дочь, то все будет вашим. К сожалению, мы так и не нашли ваше первое свидетельство о рождении, но если оно не будет найдено, то генетическая экспертиза, заказанная адвокатами Вернера, конечно, подтвердит отцовство Клауса. Если вы доживете до нее.

– А вам какое дело? Это мое наследство, а не ваше. Или ваша служба уже придумала способ наложить на него лапу?

– Нет, дело совсем не в этом. Вернее, дело не в наследстве. Я давно ищу канал, по которому в Европу с Ближнего Востока попадают наркотики, и выследил, но доказательств недостаточно.

– Только не говорите, что Вернер перевозил наркоту в своих осветительных приборах.

– Каких приборах?

– Ну, он же производил осветительные приборы?

– Кто вам это сказал?

– Андрей…

– Давайте забудем о нем на время. Он солгал вам, и если бы вы читали газеты, то знали бы, что господин Вернер производил на своих фабриках кофе, вот этот самый, что мы сегодня пили – отличный кофе, хоть в зернах, хоть растворимый.

– Глупость какая-то…

– Так и есть. Я уверен, что именно в мешках с сырьем для фабрик Вернера и прибывали наркотики. Правда, сам Клаус до поры об этом и не подозревал, а когда узнал, погиб.

– Вы хотите сказать, что старика убил его же сын?

– Андрей не его сын. Он – сын Анны, жены Клауса. Правда, Вернер усыновил Андрея.

– Не понимаю…

– Лиза, парень наврал нам с три короба. Может, считал нас идиотами.

– Рыжий, да мы и были идиотами! Так что о смерти матери он мог тоже наврать.

– Значит, Анна – жена Клауса?

– Да. И у них были неплохие отношения, но в последнее время испортились – такая у меня информация.

– Но зачем кому-то понадобилось убивать Вернера?

– Возможно, он узнал то, что не следовало, и не захотел молчать.

– А при чем здесь я?

– Вы – наследница, и сейчас вас разыскивают адвокаты Вернера.

– Так почему я до сих пор жива?

– Потому что, если вы умрете, все деньги и прочее имущество отойдут нескольким благотворительным фондам. Вы им нужны живой.

– А зачем меня впутывать в неприятности?

– Потому что, если вы вдруг, например, окажетесь в тюрьме, наследством будет распоряжаться Совет директоров и все останется как раньше. Андрей входит в состав Совета директоров.

– И Сашку убили, чтобы подставить меня?

– Именно. И все бы у них получилось, но мы уже шли по следу. Я сразу понял, что вас подставили. Грубо, но это было первое, что они могли сделать. Хотя очень глупо и слишком очевидно: у вас нет таких денег, чтобы нанять киллера, а пьяницу можно убить гораздо проще, не привлекая внимания. Но, уверяю вас, полиция бы разбираться не стала, повесили бы на вас заказное убийство и все.

– А Деберц…

– Когда стало понятно, что полиция не имеет к вам претензий, на сцену вышел Деберц. Им пожертвовали, чтобы опять же подставить вас. Кроме убийства хотели добавить и сбыт наркотиков. Уже были готовы фотографии той вашей встречи – но планы поменялись, Андрей понял, что это ничего не даст. Тогда он просто позвал Деберца к вам в квартиру и застрелил его. Труп спрятал в шкафу и сообщил в полицию. Соседки, кстати, все до единой, видели, как входил Деберц. Но это тоже глупость, экспертиза установила точное время смерти, а у вас, Лиза, на это время – железное алиби. Вы же не сказали ему, что едете хоронить Ирину и можете задержаться?

– Нет.

– Ну вот. Андрей рассчитывал на ваш обычный график и попал впросак.

Кто знает, как оно было. Может, Андрею просто надоело сидеть взаперти и он застрелил Деберца, чтобы утолить раздражение. Или же не хотел, чтобы Деберц болтал лишнее о его делах. Или тот сам застрелился, осознав свое несовершенство и полную неэстетичность.

– Не сходится. – Вадик молодец, я тоже об этом подумала. – Из чего он его застрелил? У Андрея не было никакого оружия.

– Вы уверены? А вот я сижу и смотрю именно на это оружие.

– Что?

– Вот оно.

Остапов берет из кучки вещей ручку. Нет, быть того не может! Это простая ручка.

– На ней отпечатки пальцев Лизы. Он брал ее носовым платком, а потом просто вернул ее туда, где она лежала. Это зафиксировано в протоколе, кстати. Мы ждали вас. Имейте в виду, там еще два патрона. Так что только Андрей мог воспользоваться ею, потом вышел из квартиры и был таков. Вы хорошо его прятали, соседки его не видели, и никаких доказательств пребывания Андрея у вас нет. Он тщательно протер все поверхности. Кроме тыльной стороны раковины в ванной. Он рассчитывал, что мы застанем вас, Лиза, с трупом, найдем орудие убийства – и все, дело готово.

А я еще удивлялась, как это Андрею оставили такую красивую ручку? Вот ведь сукин сын!

– У него могло это получиться.

– Могло. – Остапов легко касается пальцами моей щеки. – И вышло бы, если бы мы не убрали полицию из уравнения – изначально.

– А при чем тут Стас?

– Он заподозрил, что происходит что-то неладное, начал расспрашивать, интересоваться, следил за Деберцем. Видел, как он входил в вашу квартиру, а потом вышел Андрей. Он сразу мне позвонил, потом – вам на сотовый, мы договорились, что он задержит вас у себя дома, пока мы будем работать у вас дома. Но кто-то уже свел концы с концами и прислал к нему убийц. Именно по его душу приходили те трое, а вот кто их послал, нам пока неизвестно.

– Тогда почему Стас звонил вам? Я же слышала!

– Потому что я был единственным, кому он в этой ситуации мог доверять. Почему – неважно. Мы просто хотели подержать вас в стороне от всего. Вы вывезли трупы, вас бы арестовали, а вы все нам спутали, сожгли две хорошие машины и ушли. Ну кто мог предположить, что вместо того, чтобы уехать из города немедленно, вы поедете домой? А труп в вашем шкафу мы оставили в спешке, и вы не придумали ничего лучше, чем просто вытащить его из дома и бросить на улице. Дилетанты – люди непредсказуемые. Ни один профессионал не вернулся бы в квартиру, зачем вам-то понадобилось возвращаться, объясните мне?!

– Я хотела забрать свои украшения и вымыть голову.

Остапов трясется от беззвучного смеха.

– Лиза, это просто неподражаемо.

– Не понимаю, что вас так развеселило. А зачем вы хотели арестовать меня?

– Для вашей же безопасности. А вы тем временем едете в Новопокровск, и хорошо еще, что Стас просмотрел большинство документов в папке. Кстати, я звонил в больницу, он жив.

Он живучий, как все мы. Нас так просто не возьмешь, не той мы породы. Давай, Стасик, держись за жизнь, она того стоит. Кто знает, как оно дальше все обернется, но мы будем друг у друга – ты, я и Рыжий. А потом мы плюнем на все и поедем в Березань к Старику, и пойдем на реку, и зажжем костер, напечем картох – и все будет как раньше. Ну, почти все. Кук с Иркой слишком далеко забрели, но мы встретимся когда-нибудь. Потому что душа – куда она девается? Может, ты это уже знаешь?

– И что теперь?

Правильный вопрос, Рыжий. Что теперь? Я много чего до сих пор не понимаю.

– Теперь… Нам надо связаться с адвокатами Вернера. – Остапов хмурится, что-то обдумывая. – А потом играть в открытую. Я должен отследить каналы, по которым идут наркотики, а вы должны как-то обустроить собственную жизнь. Так что наши интересы совпадают.

– Возможно. Но я не понимаю, к чему в этой истории Климковский и Корбут?

– К сожалению, я этого тоже пока не знаю. А кто-то знал, что рано или поздно вы свяжетесь с Корбутом, и устроил вам ловушку.

Значит, есть что-то, чего ты не знаешь, всезнайка? Ты многого не знаешь. Например, о негативе, о фотографиях и документах, и о моем свидетельстве о рождении, и о газетной вырезке тоже….

«Надо изучить жизнь и смерть Клауса Вернера», – так говорил Корбут, а у него были в голове мозги. И та газетная вырезка, что лежала в тайнике, – я не верю в такие совпадения. Анна Вернер и Люба Климковская похожи, как близнецы. Значит, Корбут нашел, что их связывает, но что? Старик откопал ответ на вопросы, а мне оставил только намек.

– Я хотела бы просмотреть материалы, собранные вами на Клауса. Они у вас?

– У меня, конечно, но там нет ничего существенного.

– Все равно. Я хочу их увидеть.

– Хорошо, поедем.

Мы садимся в машину и едем туманными улицами. Все порядочные люди на работе, и только мы слоняемся, как неприкаянные. Как же я проморгала этого гада Андрея? Или он хороший актер, или что-то не сходится. Но когда все закончится, я заведу себе кота. Он будет спать в моей кровати, воровать со стола разную мелочовку, ждать меня с работы. А когда придет время кошачьих свадеб и он дернет за какой-нибудь королевой подворотни, я только улыбнусь. Он вернется, отощавший и довольный, я выведу ему блох, и мы снова будем жить, как жили.

– Куда это мы приехали?

Дом старый и неприметный, стоит среди таких же развалюх в частном секторе. Только соседние дома еще более заброшенные.

– Заходите, не бойтесь.

Кто боится? Мы умеем о себе позаботиться. И не только о себе.

– Что у вас тут?

– Конспиративная квартира.

– О как! Но теперь мы о ней знаем!

– Конечно. Как вы уже поняли, я не имею никакого отношения к полиции, к ФСБ – тоже. Но даже от службы, в которой я работаю, у меня есть небольшие тайны. Например, вот этот дом. Прошу садиться. Сейчас найду нужные файлы, и мы посмотрим, что я пропустил в своих изысканиях. Вы ведь тоже не все мне сказали? Что вы скрыли, Элиза? Хотя я могу вас понять.

– Вы слишком много говорите.

– Это чтобы снять напряжение.

– Лучше выпейте валерьянки.

Он какой-то миг смотрит на меня, потом начинает хохотать.

– Никогда еще не встречал такой удивительной женщины! Элиза, смех заменяет визит к врачу. Мне нравится ваш стиль.

– Что вы нашли?

– Пожалуйста, садитесь к монитору. Что вы хотите знать?

– Все.

– Клаус-Отто Вернер, родился 18 октября 1944 года. Родители… неважно, они погибли во время бомбардировки Берлина в 1945-м, а ребенка поместили в приют, где в 1948 году его разыскал дядя, брат его матери, Адольф-Мария фон Штромбек, он и забрал племянника к себе. Вот несколько фотографий. Кстати, дядя Клауса, этот самый фон Штромбек, был тот еще жук! Во время войны он сидел в своем замке в Тироле и на первый взгляд не участвовал ни в чем, но ходили слухи, что именно он руководил одним из подразделений военной разведки. Правда, этого так никто и не доказал, как и его связи с Борманом. После войны фон Штромбек оказался в Восточной зоне и достаточно долго жил в Дрездене, потом переезжал с места на место, пока окончательно не уехал в Западный сектор, где жил до самой смерти, а умер он три года назад. С племянником всегда поддерживал самые тесные родственные отношения. Остальное неинтересно.

– Распечатайте мне фотографии.

– Зачем?

– Так мне хочется. Для семейного альбома.

– Что-то вы крутите, Элиза. Ну ладно. Давайте дальше. Вот учеба в Берлинской академии, научные работы. Как ученый Клаус подавал большие надежды. Вот, бывал в Союзе, два раза, второй даты нет.

– Думаю, в архивах есть документы…

– Которых мы никогда не увидим. Дорогая моя, кто вам разрешит просматривать такие архивы?

– Ладно, дальше.

– Вот женитьба. На гражданке России Анне Петровне Вольской.

– Что?!

– Не понимаю. Что вас удивило?

Я тебе пока не скажу. Но я все поняла. Таких совпадений не бывает – возможно, это просто исключение. Анна Вернер носила фамилию Вольская. А ее мать…

– Кто родители Анны?

– Это важно?

– Принципиально важно.

– Сейчас выясню. Да, вот… мать, Оксана Ивановна Вольская, отец – неизвестен. Довольны?

– Полностью. А Андрей – сын Анны?

– Его вывезли из страны ребенком, Анна тоже была матерью-одиночкой, она бывала за границей в качестве переводчика, а в тот раз взяла с собой сына на экскурсию. У нее здесь осталась мать, но Анна Петровна не поддерживала с ней никакой связи с момента выезда. Что вы скрываете, Элиза?

Уговаривать меня можно до второго пришествия. Я еще не решила, стоит ли тебе доверять. То, что тебе доверял Стас, для меня пустой звук, он мог и ошибаться, а вот я не могу себе позволить ошибиться, ни за что. Нам с Рыжим это может обойтись слишком дорого, и тогда никакого кота я не заведу, и много чего не сделаю, а у меня есть планы.

– Как они познакомились с Клаусом?

– Я уже сказал, она ездила в Германию, сопровождая туристов, они с Клаусом столкнулись в какой-то галерее и через неделю уже поженились. Анна так и не вернулась в Россию. Что еще вам хочется знать?

– Да многое, например…

– Например, кто же все-таки отделал Андрея и как он оказался в той машине? – У Рыжего лопнуло терпение. – Как случилось, что он упал под ноги именно Лизе? Где он сейчас? Кто подстрелил Стаса? Зачем Ирку заставляли возобновить знакомство с Лизой? И главное, с какой стати Клаус оставил все Лизе, а не Андрею, которого фактически вырастил и воспитал? Полно вопросов, а мы переливаем из пустого в порожнее. У тебя есть ответы на эти вопросы? Кто ты такой и что тебе на самом деле нужно от нас?

– Вадик…

– Помолчи, Лиза. Я наблюдаю за этим типом. Мало того что он откровенно клеится к тебе, так он еще вешает нам лапшу на уши. Или я ошибаюсь?

Молодец, Рыжий, все сразу стало на свои места. Действительно, мы выслушали уже столько вранья, что хватит на десять пар ушей. С чего мы решили, что Остапов говорит правду? Нам нужно выяснить, кто есть кто, иначе нет смысла все это копать, лучше вернуться и ждать, когда кто-то пустит мне пулю в спину или подбросит очередной труп.

– Я на такой стадии расследования, что не могу ничего вам сказать. Собственно, я только начинаю понимать, что происходит, и хочу выяснить, кто именно убил Клауса Вернера и почему с вами поступили таким образом.

– Именно это и мы хотим знать. Совпадение.

– А потому я предлагаю объединить усилия. – Остапов серьезно смотрит на нас. – Ничто не проходит бесследно, особенно преступление. Знаете, если бросить в воду камень, он утонет, но круги разойдутся, и будет видно, где камень утонул. Всегда есть человек, который что-то знает. И хотя в этом деле свидетели мрут как мухи, это ничего не значит. Когда мы найдем людей, инсценировавших похищение и убивших Клауса Вернера, они-то нам все и расскажут.

Конечно, расскажут. И я даже знаю, с кого начну поиски. Желтая машина, из окна которой расстреляли Стаса. Я найду тачку и ее пассажира. Я запомнила часть номера, это моя любимая цифра – 44. Ну сколько может быть желтых машин с таким номером? Вот и я думаю, что немного.

– Лиза, что ты придумала? – Рыжий видит меня насквозь. – Ну давай, колись.

– Мне нужна база данных нашего неподкупного ГИБДД.

– Что ищем?

– Желтый «Ниссан-Микра» с двумя последними цифрами 44.

Остапов защелкал кнопками. Интересно, откуда у него эта база? Врет он все, как сивый мерин врет, а значит, на него нельзя положиться. Но это неважно – сейчас. Пока неважно.

16

Мне иногда кажется, что разноцветные «хрущевки» строил какой-то человеконенавистник, и теперь они стоят обшарпанные, неудобные и бестолковые, как прокрустово ложе, а в них живут люди, которым некуда деваться. Те, что побогаче, давно прикупили себе жилье получше, а те, кто остался, знают: если не случится какого-нибудь чуда, то им здесь и умирать. А чудо все не случается, и это чистилище из блочных неуютных коробок продолжает радовать глаза патологических садистов из архитектурного управления.

По собственной воле я бы ни за что сюда не пришла, но компьютер выдал нам адрес собственника желтой машины, вернее – владелицы, потому что это женщина. Почему она живет здесь – если это та, что нам нужна?

Подъезд воняет мочой, мокрыми тряпками и кислыми щами, лестница узкая, почтовые ящики ощетинились разнообразными замками. Конечно, почту крадут. Здесь все у всех крадут. Как еще ящики не поворовали, интересно?

– Это здесь.

Дверь железная, что не удивительно, потому что изначально тут ставили фанерные двери, толкни рукой – и они выпадают вместе с коробом, а хозяйка квартиры №12 не желает пополнять список жертв ограблений. Но если она будет ездить мне по ушам, то составит компанию жмурам в местном морге. Я и так на взводе.

– Что вам нужно?!

Она еще молодая, раскосые голубые глаза и маленький носик придают ее лицу сходство с кошкой, на невольничьем рынке Древнего Египта я бы выручила за нее тонну золота – там такая внешность ценилась, но сейчас мне от нее пользы нет.

– Желтый «Ниссан-Микра», госномер 41–44, принадлежит вам?

– Да, и что с того?

– Отлично.

Я толкаю ее в квартиру и захожу. Рыжий не успел меня остановить, а Остапов только таращится. Ничего, ребята, я только начала. Вся потеха еще впереди.

– Что вы себе позволяете? Я сейчас полицию… – вякает молодка.

Стены здесь фанерные, и ей надо заткнуть пасть, но как?

– Прекрати орать, это бесполезно.

Она с ужасом смотрит на меня. Что, милочка, не ждала гостей? Я печенью чувствую, что пришли мы туда, куда нужно.

– Ты сама водишь машину?

-Да.

– Тогда скажи, где ты была вчера, примерно в час дня.

Она смотрит на меня стеклянными глазами. Я знаю, что она хочет соврать, но лучше ей этого не делать.

– Где твой напарник?

– Какой…

Остапов метнулся к двери. Что это с ним? Ну, так и есть. Она знала, что ее крики услышат. Остапов все-таки молодец. Он втолкнул в квартиру еще одну девку, это брюнетка, но такая же высокая и гибкая и так же испугана. Неужели Стаса расстреляли две девки? Я ему этого пока не скажу, иначе он не выживет. Он не сможет пережить, что какая-то девица захотела его убить, а не трахнуть.

– Рассказывайте, девочки. – Рыжий удивленно смотрит на них. – Кто, когда и зачем вас нанял?

– О чем вы говорите? – Белая кошка немного пришла в себя. – Я не понимаю, о чем речь.

А это ты зря. Рыжий бить женщин не способен, а мне гендерные предрассудки по фигу. Я только животных бить не могу, а потому по случаю знакомства бью ее ногой в колено. Если повезет, то через месяц она перестанет хромать.

Киса упала как подкошенная. У ее напарницы сейчас с перепугу месячные начнутся, и правильно, потому что так или иначе, но я получу то, за чем пришла.

– Рыжий, принеси мне из кухни нож.

– Ты что?..

– Делай что говорю.

Нож у нее острый, сразу видно, что живет одна. Там, где в доме есть мужик, ножи всегда тупые. Женщина считает, что точить ножи – мужское дело, мужик не заморачивается мелочами, вот и все. А если женщина живет одна, то и хозяйство у нее в порядке: краны не текут, двери не скрипят, а ножи наточены как положено.

– Вставай, красотка, успеешь належаться. И обе слушайте меня внимательно. – Блин, я им обеим сейчас сердца вырежу! – Если вам хочется поспорить, делайте это быстрее, потому что после того, как я начну, вы сможете только орать. И каждая ваша ложь будет стоить вам какой-то части тела. Например, пальца. Ответ типа «не знаю» приравнивается ко лжи, так что условия те же. Как вам такой сценарий? Вижу, не очень. Или рассказываете, кто вас нанял, когда и зачем, или пеняйте на себя, нож у меня острый, анатомию я знаю, крови не боюсь. Вы проживете достаточно долго, чтобы почувствовать, что лгать – нехорошо.

Зазвенело оконное стекло, одна девушка упала, вторая – следом. Мы с Рыжим оказались на полу раньше, чем успели подумать о необходимости таких действий, – крепкий тычок Остапова свалил нас одновременно. Я оказалась лицом к лицу с блондинкой. Плохи ее дела, пуля большого калибра прошла навылет и каким-то чудом не задела меня, но почему девка до сих пор жива, я не знаю.

– Белый…

– Что?

– Белый… заплатил…

Я быстро отползаю с линии огня. Не знаю, заметил ли нас снайпер, а вот девушки стояли как раз напротив окна. Возможно, он именно этого момента и ждал бог знает как долго, а сейчас рад-радешенек, что поймал в прицел обеих. Я понимаю, их нужно было убирать одновременно, иначе одна, сообразив, откуда ветер дует, залегла бы на дно, ищи ее тогда!

Что же за персонаж такой нарисовался – Белый? Но это узнать нетрудно, если есть под рукой такие базы данных, как у Остапова.

* * *

Он чересчур торопится юркнуть в машину. И совсем не ждет гостей, а зря. Я приставляю револьвер к его затылку и командую:

– Поезжай.

Несколько дней мы следили за ним. Сукин сын кругом таскает с собой охрану, кроме этого дома, куда он выбирается тайком, – и не на своем «Лексусе», а на ведре с гайками, потому что здесь живет его любовник. Или любовница… Хрен их разберешь, этих трансвеститов. Нет, я признаю, что у каждого свои слабости: кто-то любит длинноногих блондинок, кто-то маленьких истеричных брюнеток, кому-то вообще нравятся пышки. В криминальном мире все эти вещи – в пределах нормы. Но разные извращения – это уже нет, морально-этический кодекс строителя криминалитета незыблем, как Тора, и сексуальные отклонения подобного рода могут стоить не только статуса, но и жизни. А уважаемый бизнесмен Сметанин Дмитрий Владимирович, более известный в определенных кругах как Белый, любит трансвестита Юрия Ляховецкого, или Ирэн. Как по мне, на Ирэн это существо похоже больше, чем на Юрия, но голым я его не видела, так что ничего утверждать не берусь.

Мы долго спорили о том, кто именно будет иметь дело с Белым. Рыжий с Остаповым решили, что раз они в большинстве, то могут диктовать мне свои условия. Наивные люди, я никогда не считала демократию правильной моделью построения общества, так что все равно поступила как захотела, а «большинство» сидит сейчас в машине и прикрывает меня. Убивать Белого нет необходимости, о нем в ближайшее время и без нас позаботятся, насколько я понимаю, а потому мелькать перед ним всем нам совершенно излишне. А вдруг перед смертью у него решат взять эксклюзивное интервью – ну, так, на всякий случай? Меня-то, конечно, опознают, но это неважно. В конце концов, я могу надеть парик, очки… да просто смою косметику – и идентифицировать меня тогда можно будет только по отпечаткам пальцев, потому что лицо сотрется.

– Куда ехать? – спрашивает Белый.

– Пока – вперед, – отвечаю я.

– Ты не знаешь, во что вляпалась.

– Ты себя имеешь в виду? Не переживай, я не различаю сорта дерьма. Но если станешь гундеть и портить мне настроение, позвоню кое-кому и расскажу о твоей Ирэн. И фотки покажу.

Он высокий и худой, под шапкой русых волос, вьющихся мелкими кудрями, – крысиное лицо с узким подбородком, массивным носом и раскосыми глазами. Нам до сих пор аукается монголотатарское иго, я так понимаю.

– Что тебе нужно? Денег? Сколько?

– Остановись здесь. А теперь посмотри в зеркало заднего вида. Видишь темную машину?

– Вижу.

– Дернешься – и тебе конец. Там ребята в очень плохом расположении духа.

– Что тебе нужно? – повторяет он.

– Да, собственно, ничего. Просто скажи мне, кто заказал вот этого клиента.

Я показываю ему фотографию Стаса. Он косится на нее, и у него начинает дергаться веко. У парня нервный тик, большинство педиков – нервные создания, даже не знаю почему. Нет, у меня есть теория, но она не годится для публичного обсуждения.

– Я не представляю, о чем ты говоришь, – отвечает Белый.

– Правда? Ладно, попробуем по-другому. Ты – собственник агентства «Афина», поставляешь женщин-охранников. Это сейчас модно, да. Ты женат, в определенных кругах даже имеешь вес, потому что кроме основной деятельности ты принимаешь заказы на мелкие убийства: жена хочет избавиться от надоевшего мужа, зять недолюбливает тещу или ее собаку, то есть мелочи, никаких громких резонансных дел. Бытовуха. Я ничего не пропустила? Да, у тебя есть две официальные любовницы, но твоя настоящая страсть – милое существо по имени Ирэн. Или Юра. И ты не хочешь, чтобы твой маленький грязный секрет стал известен, так что расскажи мне то, что я хочу знать. Кстати, девок сам убрал или заказчики позаботились?

– Как?!.

– Выстрелом в окно. Два выстрела – два трупа. Ты не знал?

– Они в отпуск собирались…

– Они в отпуске. Если это можно так назвать. И ты должен понимать, кто следующий на очереди.

– Я не знаю, о чем ты говоришь.

– Не знаешь? Тогда я сейчас выйду из машины, а ты езжай, земля тебе пухом.

– Что ты этим хочешь сказать?

– Ты от природы такой тупой или уроки брал? Исполнителей убрали, теперь можно делать ставки на то, сколько проживешь ты.

По его лицу течет капля пота, и мне противно на это смотреть.

– Ты расскажешь или дальше будешь дурака валять? Тебя так и так уберут, но если некоторые снимки попадут к…

– Расскажу. Хватит меня пугать, пуганый. – Он щурит свои узкие глазенки. – Я с тобой потом разберусь, а сейчас я, можно сказать, у тебя в долгу – о том, что девок убрали, я не знал. Заказала твоего кренделя тетка – маленькая худая брюнетка, за пятьдесят, хотя и выглядит отлично, а только меня не обманешь. Показала фотографии, сказала, где его искать. И ей было все равно, насколько грязно это сделать, лишь бы убрать. Он и не прятался, кстати. Проследили и выполнили, без осечки. И как ты вышла на меня, интересно?

– А тебе заплатили?

– Идеальная клиентка, заплатила всю сумму сразу, наперед.

– Вот как? Идеальная? А что ж она девок твоих убрала?

– Вот теперь и я об этом думаю.

– К тебе вот так просто можно прийти с улицы и заказать убийство? Кто тебе ее рекомендовал?

– Мне звонил сам Носик. Слыхала о таком?

– Нет.

– Так узнай. А я Носика знаю давно, когда-то вместе на зоне чалились. Он и тогда был в авторитете, а теперь вообще фигура – бизнес у него, связи, говорят, даже в правительстве, полиция в кулаке, но старых друзей не забывает, звонок от него – это главная рекомендация. И больше мне нечего тебе сказать.

– Тогда езжай, ты мне больше не нужен. Царство тебе… то бишь, прощай, спи спокойно и все такое. Венок не пришлю, мы недостаточно знакомы.

Я выхожу из машины, а он уезжает. Может, он тоже соврал, а может, сказал правду, как это проверишь? Говорят, все люди иногда врут, но в последнее время у меня такое ощущение, что мне врут абсолютно все, и не иногда, а постоянно.

– Неплохая слышимость. – Остапов выключает передатчик и натянуто улыбается. – Но было бы лучше, если бы кто-нибудь из нас…

– Никто из вас не умеет читать мысли, а в остальном я сделала все как надо.

Они с Рыжим надуто молчат. Ну-ну. И что мы теперь знаем? Снова тупик? Что за женщина наняла Белого? И кто такой Носик?

– Я знаю Носика, но нам это не поможет. – Остапов останавливает машину около Макдоналдса. – Перекусим немного, там и поговорим.

Мы занимаем столик, Рыжий идет к кассам. Мой вкус он знает, а этот чужак просто какое-то время будет вместе с нами, а потом исчезнет. Я устала от его присутствия, он меня раздражает. Почему я должна общаться с ним? Он мне не нравится. Или нравится? Меня раздражает мысль, что я, в общем-то, была бы не прочь с ним переспать. Я, конечно, этого не сделаю, но при случае, скорее всего, переспала бы. Просто так, ради интереса.

– Лиза, твоя картошка.

Рыжий садится рядом, молчание прекращается. Он такой привычный, я знаю его всю свою жизнь, мне уютно рядом с ним, и я не отдам его никакой другой женщине, теперь я это понимаю. Вот только как быть с тем, что есть мужчины, с которыми мне иногда хочется переспать – просто так? Врать Рыжему я не буду, а чувствовать себя связанной – не хочу. Нет, всяко лучше завести кота, он будет не против моих скачков налево. Мужчины появляются и исчезают, а кот останется со мной. Я знаю множество людей, которые хотели бы другого мужа или жену, но не знаю никого, кто хотел бы другого кота – вместо того, который есть.

– Леха, а кто такой Носик? – Рыжий старательно прячет ревность.

– Носик – это один из тех, у кого авторитет среди преступников абсолютный. Вор в законе, чье звание ни разу не подвергалось сомнению. Мне не надо заглядывать в картотеку, я отлично знаю этого типа – не лично, конечно. Скажу так в этом регионе без его разрешения ничего не делается.

– А что за бизнес у него?

– Официально – никакого, все так хитро оформлено, что лично у него ничего нет, но тем не менее в старике еще много жизни, и он многим молодым фору даст по части жестокости и хитрости.

– И как нам его найти?

– Перейди ему дорогу – и он сам тебя найдет, посмотришь.

– Это несерьезно. – Остапов мне надоел, многовато берет на себя. – Но мы должны поговорить с ним или снова останемся ни с чем. Мне эта дурацкая история ужасно надоела. Итак, нам нужен Носик? Идиотская кличка… Так давайте найдем его досье и посмотрим, где мы можем его зацепить.

– Лиза, ты не понимаешь…

– Нет, Алеша, это ты не понимаешь. Нам нужен этот тип, а значит, мы должны его достать так или иначе.

– Лиза, ты не знаешь, о чем говоришь.

– Заводи машину и поехали к твоему волшебному компьютеру.

Он в раздражении швыряет салфетку поверх остатков обеда и идет на выход. Вот это воспитание! Тут же не ресторан, здесь нужно убирать за собой – вон и контейнеры стоят для этих целей. Ладно, уберем сами, а пока пусть машина прогреется.

Мощный взрыв разорвал привычное гудение города, посыпалось стекло. Не помню, как я оказалась на полу, Рыжий прижимает меня сверху, только делу это не помогло, я все равно извозилась. Этого и следовало ожидать с нашим счастьем – взорвалась машина Остапова. Представляю, как он зол!

– Лиза, ты цела? – Рыжий помогает мне подняться. – Ты как?..

– Куртку придется постирать. Представляю, как Лешка будет ругаться – это же его тачка!

Рыжий как-то странно смотрит на меня, и до меня доходит. В машине был Остапов – он сел, повернул ключ зажигания – и все взорвалось. Кто и когда приладил взрывчатку, я не знаю, но охотно узнаю.

– Он мертвый?!

– А сама-то как думаешь?

Конечно, глупый вопрос. Кто бы смог выжить после такого? Машина стояла на стоянке, и кто-то приладил к ней взрывчатку. И этот кто-то не растворился в воздухе, его должны были видеть, а потому у нас есть шанс до приезда полиции выяснить, кто это сделал, а потом… А потом посмотрим.

Мы выходим из руин забегаловки. Клоун, который стоял у дверей, лежит на тротуаре, по-дурацки улыбаясь, у многих машин сработала сигнализация, какая-то баба визжит как ненормальная – короче, Содом и Гоморра. Бедняга Остапов, нехорошо с ним вышло! Теперь, похоже, наша очередь, да только я на тот свет не тороплюсь, ребята, у меня есть планы. И насчет кота в том числе.

– Тетя, дадите двести рублей – скажу, кто ковырялся в вашей машине.

Это невероятно грязное существо неопределенного пола крутилось здесь, когда мы подъехали, и предлагало свои сомнительные услуги по охране машины. Оно могло что-то видеть, или ему заплатили, чтобы оно сказало, что видело. В любом случае нам следует пообщаться.

– Дам, говори.

– Тот дядька, видите? В синей куртке и башмаках с пряжками. Вон он стоит. Он лазил под капот – дал парковщице денег, а меня прогнал.

– Держи. Звать тебя как?

– Малый. А мама когда-то Васильком звала. До того как села в тюрьму…

– В тюрьму?

– Она батю убила, потому что он пьяный бил ее. А меня в приют, только я сбегаю оттуда, там плохо.

Вот оно как. Собственно, я и раньше об этом знала, кому, как не мне, знать. Я и раньше встречала маленьких бродяжек, только сама себе запретила думать о них – я ведь уверена, что со мной было бы то же самое, родись я лет на десять позже.

– Малый, ты читать умеешь?

– А то! Но по слогам.

– Держи, вот адрес. Садись в электричку и дуй туда, там тебе будет хорошо. Вот, деньги на билет. А на месте просто скажешь, что ты от Лизы, и все будет в порядке.

– Лиза, ты что делаешь?!

– Подарочек для Старика, Рыжий. Разве ты не понял? Он там с ума сходит один в доме.

– Да, ты права. Давай, Малый, езжай туда, потому что если останешься, то дядька с пряжками на туфлях может о тебе вспомнить.

Такая мысль, похоже, в голову ему не приходила. Он мгновенно исчезает в толпе, я смотрю, как человек, на которого указал нам Малый, спокойно заворачивает за угол дома, а мальчишка в форме работника Макдоналдса указывает на нас пальцем парню в полицейской форме. Это уже совсем плохо.

– Рыжий, делаем ноги отсюда.

– Смотри, он дворами уходит.

Мы ныряем в толпу. В человеке постоянно живет желание наблюдать какие-то экстремальные ситуации – чужую ссору, свадьбу или смерть. Только чужие, конечно. По мне, смотреть на чье-то горе – извращение, и нам на курсе психиатрии это объясняли.

Наш объект уходит дворами, но мне все равно. Сейчас осень, холодно и ветрено, и я запуталась в собственной жизни, Стас лежит в реанимации, а я злая, как змея, которой наступили на хвост. Мы с Рыжим бежим как угорелые, расстояние между нами и человеком в синей куртке сокращается. И правильно. Он курит и пьет спиртное, наверное, а мы-то нет, мы ведем здоровый образ жизни – точнее, вели. До того как какие-то уроды превратили мою жизнь в кошмар. Интересно, из-за чего? Да, скорее всего, из-за денег. Только никакие деньги не вернут к жизни Леху Остапова, и Ирку тоже. И никакие, деньги не помогут сейчас Стасу.

Наш объект заворачивает за угол. Минутой позже мы видим, как удаляется машина – светлая какая-то, белая, что ли… но я бы не стала это утверждать. Что же теперь?

– Ничего, успокойся. Поедем в тот дом, где мы были с Остаповым, мы же там в гараже машину бросили.

– Но как мы туда войдем, Вадик? Там кодовый замок

– Успокойся, войдем. Я случайно запомнил код замка и сигнализации.

– Случайно?! Рыжий, только не надо врать!

– Хорошо, не случайно. Остапов, бедняга, так перед тобой распускал хвост, что на меня и внимания не обращал, а я подсмотрел и запомнил, потом записал для верности.

– Зачем?!

– Так, на всякий случай.

Вот в этом весь Рыжий. Если мы собираемся в пеший поход, он набивает рюкзак под завязку, и при виде того, как он тащит тяжеленный груз, у меня пропадает удовольствие от прогулки. А потому мы купили домик в пригородной деревне, но даже когда мы едем туда, багажник невозможно закрыть. Рыжий учитывает даже вероятность землетрясения и пребывания на безлюдном острове. И теперь, наконец, нам пригодилась его маниакальная предусмотрительность. Подозреваю, что после этого случая мне уже не будет доставлять удовольствие возможность подтрунивать над Рыжим, ведь он сейчас получил на руки козырную карту. Хотя замок еще может и не открыться…

– Ну вот, видишь? Заходим.

В доме тихо, а наша машина спокойно стоит в гараже. Жаль, что мы так и не купили никакой одежды, я только успела приобрести себе халатик, несколько симпатичных комплектов белья и ночную рубашку невероятной красоты. Хоть какое-то утешение.

Я сажусь к компьютеру. Если здесь стоит пароль, то это просто кусок пластика, хакер из меня никакой, я немного боюсь этой машины. Вот Рыжий управляется с компом куда лучше меня. И Остапов умел… да, Остапов. Не знаю, о ком мы жалеем больше – о тех, кого любили, или о тех, кого незаслуженно недолюбливали? Мне жаль Остапова, он был нахал, негодяй и сексуальный маньяк, он лгал как сивый мерин и вообще был очень темной лошадкой, но мне жалко его. По-настоящему, словно я потеряла хорошего друга, у меня их не так много – друзей. Может, Остапов стал бы одним из них, хотя его постоянные домогательства действовали мне на нервы.

– Лиза, не надо так, мне тоже жаль его, но ничего не поделаешь.

– Вадик, мы были к нему несправедливы.

– Ложись спать, Лиза. Переночуем здесь, у нас в той квартире никаких вещей не осталось, нет смысла ехать по темноте через весь город.

Интересно, где я буду спать завтра? В этом доме есть комната с большим диваном и чистым постельным бельем в шкафу. Думаю, Леха был бы не против того, чтобы я поспала на этом диване. Собственно, насколько я вообще что-то понимаю в мужчинах, он бы и сам с удовольствием устроился рядом, но теперь это неважно, хотя эксперимент мог бы оказаться интересным.

– Вадик, а ты почему не ложишься?

– Я пока посижу за компом, спи, Лиза. Я лягу здесь, на кушетке. Тебе нужно отдохнуть, ты осунулась совсем.

На кушетке так на кушетке, мне-то что… Но не так уж мне это безразлично. А, не хочу ломать голову над этими тонкостями. Я иной раз думаю – как бы все было, будь мы с Рыжим вместе, но я не хочу потерять его, а потому стараюсь пореже об этом думать. И никаких фантазий!

Возможно, когда все закончится, я и решусь что-то предпринять в сторону Рыжего, но это потом.

17

Мне снится Стас. Мы только-только поступили в институт, Рыжий дежурит в морге, а мы вдвоем, и Стас целует меня, его тело такое горячее и настоящее, и я отвечаю на его поцелуи и сама понимаю, что этого не может быть, но цепляюсь за ощущение счастья – хоть во сне, но он опять мой.

– Только не уходи, Стасик, останься!

Он близко, и я не хочу, чтобы этот сон закончился, ведь тогда я вспомню, что мы давно чужие друг другу и я больше не люблю его: он меня сломал. Я не хочу об этом думать, пусть он будет рядом, и я снова буду любить его, как раньше, и снова стану счастливой.

– Какая ты красивая, Лиза…

Он говорил мне это когда-то давно, но какая разница? Утром все исчезнет и я тоже исчезну. Останется пустая оболочка. А с ним сейчас… нет, это что?

Это никакой не сон. Я чувствую рядом мужчину и остановить его не могу – да и не хочу, но не представляю, кто бы это мог быть, только не Рыжий.

– Лиза, я так хотел этого, Лиза!

У меня очень давно никого не было, да дело не в этом, просто хочется чувствовать себя желанной, как раньше. Стасик, что ты со мной сделал? И вот чей-то страстный шепот, сильные, умелые руки… За окном проехала машина, и на миг по стенам пробежали полосы света, этого хватило, чтобы я рассмотрела знакомые светлые глаза. Остапов. Я не знаю, как это случилось, но небо упало на нас и прижало друг к другу. Заниматься любовью с привидением – в этом что-то есть.

– Ты просто чудо. Я знал, что ты такая. Я, наверное, люблю тебя.

Он обнимает меня, а я не могу понять, как это случилось. Господи, чем я думала? Это все сон о Стасе, я так любила его, а теперь вот…

– Либо ты сейчас же мне все объяснишь, либо я закричу, разбужу Рыжего, и он тебя убьет.

Он целует меня снова и снова, у меня кружится голова, но я должна понять. А потому делаю над собой усилие и отталкиваю его. Что он себе вообразил?! Это был просто секс, и он ничего не значит.

– Я с ума схожу от тебя, знаешь?

– Знаю. Каким образом ты остался жив и как ты посмел сделать это?! Я спала, а ты…

– Если бы ты не спала, то не дала бы мне даже дотронуться до тебя. Но нам было хорошо, и ты хотела меня не меньше, чем я тебя. Просто ты злючка и тебе нравится держать мужиков на коротком поводке. Но ты меня хотела.

– И что это меняет? Мои мозги снова там, где обычно. Так ты не взорвался?

– Как видишь. У меня в брелок встроен один хитрый девайс, связан с зажиганием. Когда я подхожу к машине, то нажимаю на кнопку; если что-то не так – срабатывает система. Давно хотел проверить, работает он или нет, оказалось – да, работает.

– А потом ты пришел сюда.

– И представь меру моего удивления, когда я увидел вас тут. Это Вадим запомнил пароль, да? Я был невнимательным. Черт, Лиза, рядом с тобой я теряю способность трезво мыслить. Я думаю только о сексе.

– Забудь обо всём и не проболтайся Рыжему.

– Лиза…

– Послушай, я ничего не могу тебе обещать. Понимаешь? Но я не хочу, чтобы вы с Рыжим устроили дуэль, сейчас у меня нет сил разруливать ваши терки. Я потом все решу, а пока будет так, как есть. Иди спать куда-то в другое место.

Он снова пытается меня поцеловать, но мне это не нужно. А то, что случилось… Просто мне приснился Стас. Когда-то давно меня переклинило на нем, вот и все.

Утро серое и нудное, как старая дева. Как долго я спала? Не знаю, но чувствую, что выспалась. Интересно, как среагировал Рыжий на «труп» Остапова?

– Лиза, ты уже проснулась?

Вопрос риторический. Если я сижу, значит, проснулась. И я хочу есть, хотя еще утро. И мне любопытно, что делает Остапов в своем компе, потому что видна только его спина, он чем-то занят.

– Завтракать будешь?

– Давай.

Рыжий ни слова не говорит о том, что Леха восстал из мертвых. И вообще он какой-то грустный.

– Вадик, ты что?

– Ничего, просто не выспался. У Лехи лучше получается обращаться с этой техникой, а я вчера, сколько ни сидел, ничего полезного не нашел.

– Может, там ничего полезного и нет?

– Леха что-то нарыл. Лиза, поднимайся, почти час дня.

Мужиков понять невозможно, я и пытаться не стану. Это усложняет жизнь, а моя жизнь уже и так усложнена – дальше некуда. А потому я сделаю вид, что все как всегда, а Рыжий, наверное, и правда не выспался.

– Леш, ты нашел досье на Носика? – Мне нет смысла изображать официоз.

– Пока нет, – он украдкой целует мое плечо. – Не могу взломать базу. Ты так пахнешь, что у меня в голове только грешные мысли и больше ничего.

– Клоун!

– Ну извини. Кое-что я нашел, но далеко не все. Старое досье, а вот файлы, касающиеся деятельности Носика в последние годы, кто-то подчистил. Не могу их найти.

– И что теперь?

– А мы найдем другой способ нарыть информацию, только и всего. Просто нужно немного подождать.

Это даже хорошо. Я пойду в душ и немного постою под струями воды. Это похоже на летний дождь, а до лета еще так далеко! И увижу ли я его, это пока вопрос открытый. Что за настроение? Конечно, увижу. А вот касаемо кучи денег, которые я гипотетически должна унаследовать, так насчет них у меня вообще никаких мыслей нет. Все это настолько невероятно, что даже в башке не варится. Почему именно мне Клаус оставил все свое барахло? Не жене, с которой прожил годы, не приемному сыну, которого вырастил, а мне, хотя он никогда меня не видел? Он дочь никогда не искал, просто знал, что где-то там, в России, есть девочка, унаследовавшая половину его генов, – по мне, склонность к полноте он мог бы оставить себе, а так я, в принципе, не жалуюсь. Но почему – мне? Кстати, откуда я об этом знаю? Мне сказал Остапов. Доверяю ли я Алексею? Да нет, конечно. То, что я с ним переспала, ничего не значит, я все равно не верю ему, что-то такое крутится в голове, но что? Какой-то жест или слова… Или это общее впечатление? У него некая собственная игра, в которой я – фланговая пешка.

– Лиза, ты что творишь?!

– Принимаю душ, а что?

Рыжий выдергивает меня из-под струй воды, стараясь не смотреть в мою сторону. Может, ночью он что-то услышал? Господи, только не это! Я не смогу ему объяснить…

– Вода холодная, ты же простынешь! Ну что за привычка?

– Вадик…

– И оденься…

– Вадик, что случилось?

– Ничего.

Так вот где собака зарыта. Конечно, Рыжий все понял! Черт подери, мы с ним даже не женаты, а тут такие сцены! Нет, это впервые, раньше я свои похождения, если они случались, тщательно от него скрывала. Ну подумаешь, раз в год переспала с мужиком – и на тебе! Стоп. Я не собираюсь выяснять отношения, которых нет.

– Вадик, это был обычный секс.

– Я понимаю. Но дай мне пережить это, ладно?

– Остапов ничего для меня не значит. Он так внезапно появился, я даже не знаю, как все это получилось.

Ну не рассказывать же тебе, что мне снился Стас!

– Лиза, я ни в чем тебя не упрекаю. Это могло произойти – и произошло, просто мне нужно время, ладно?

– Только не рычи на меня.

– Идет. Вылезай отсюда, простынешь.

Что-то вертится в голове, я хотела спросить что-то насчет Остапова, но не спросила, потому что не помню.

– Выпьете кофе? – Остапов наливает напиток, который пахнет почти терпимо. – Есть сливки.

– Если со сливками, то выпью. Вадик, а ты?

– Да, пожалуй.

Он не любит, когда кофе варит кто-то другой, но надо как-то разрядить обстановку. Остапов наливает мне сливок, Рыжий пьет без них. И кофе неплохой, не стоит Рыжему задаваться, Леха тоже умеет его готовить. Вот только почему мне как-то не по себе?

– Лиза…

Рыжий пытается подхватить меня, но не успевает. Что с нами? Вот это и есть смерть? Что ж, Ирка, встречай, теперь мы вместе будем зажигать огонь у реки. Только вряд ли нам понадобится картошка.

* * *

– Связывай крепче, она опасна, как змея.

– Ты преувеличиваешь.

– То, что ты с ней переспал, не делает ее менее опасной.

Голоса далеко, но один из них кажется мне знакомым. Я слышала его… очень давно.

– Когда они придут в себя?

– Никогда. Действие препарата продлится несколько часов, к тому времени здесь все взорвется.

– Хороший план. И зачем мы их связываем, Гриб?

– А на всякий случай.

Я приоткрываю глаза. Нельзя, чтобы они заметили, что я опомнилась. Так я и знала. Остапов и еще какой-то тип. Не зря я не доверяла ублюдку. Значит, взрыв в машине – просто камуфляж? Но зачем? Мысли разбегаются, как тараканы от света. Второго я тоже видела. Где-то. Вот его остроносые туфли с пряжками – это тот тип в синей куртке, который взорвал машину. Одна шайка-лейка.

– Выставь время, полчаса достаточно. – Остапов подходит ко мне. – Что ж, Лиза, мне жаль. Но живая ты нам мешаешь. Ты ничего не почувствуешь.

Он проводит пальцами по моей щеке. И эта странная нежность от человека, собравшегося меня убить, поистине ужасает меня.

– Хороша краля, ничего не скажешь. Идем.

– Твоя правда. Прощай, Лиза. Гриб, шкаф открой, там выход в гараж, где стоит их машина.

Мои руки связаны, я лежу на диване. На том самом диване, что и ночью. Значит, он уже тогда знал, что сделает, и решил не терять времени даром. Когда я выберусь отсюда, вырву ему сердце.

Я слышу, как загремела дверь, как, закрываясь, щелкнул замок, пискнула сигнализация. Надо выбираться отсюда, потому что на столе тикает какое-то устройство, пульсирует электронное табло с цифрами, и если верить этим гадам, то до взрыва осталось меньше часа. А под столом лежат газовые баллоны, опутанные проводами – это чтобы распылить нас на атомы. Мне этот план не нравится, и я выживу назло им всем, и Рыжий тоже. Но как? Руки и ноги у меня крепко скручены скотчем. А где Рыжий?

Он лежит на полу недалеко от дивана. В отличие от меня он не подает никаких признаков жизни. Он пил черный кофе на голодный желудок, а я позавтракала и налила в кофе сливок – значит, мне досталось меньше отравы. Но что теперь делать?

Я поворачиваю голову в поисках выхода. Мне нужно что-то острое. На полу недалеко от дивана лежит лезвие. Кто-то брился и бросил его. Но кто? И Рыжий, и Остапов бреются не такими допотопными станками, и вчера его не было точно. Но сейчас лезвие здесь, и мне необходимо до него добраться, а потому я скатываюсь на пол, больно ударившись подбородком и грудью о пол, и подползаю к лезвию. Теперь мне нужно захватить его и постараться не порезаться, потому что СПИД и прочие болячки передаются именно через такие предметы… Но если я не потороплюсь, шансы заболеть у меня будут невелики.

Я начинаю резать скотч – у меня достаточно длинные пальцы, чтобы сделать надрез, потом еще один, и дело идет на лад. Что, Леха, съел? Шиш на постном масле ты получишь! Почему мужики считают, что их глупость передается половым путем? Стоит ему переспать с женщиной, и он начинает считать ее круглой дурой. Но глупость – это не заразно, иначе по улицам ходили бы толпы самовлюбленных идиоток.

Он думал, что я ему поверю. Он решил, что стоит только произнести заклинание «Я люблю тебя», как я тут же растаю и позволю ему вертеть своей жизнью. Но у меня давняя аллергия на слово «любовь», а все, что сказано в минуты страсти, вообще надо делить на четыре как минимум. Я ему говорила, но он не понял или решил, что уж он-то особенный. Дебил.

Липкая лента, противно сжимающая мои запястья, поддалась, и я отдираю ее, с лодыжками дело куда проще. Теперь надо освободить Рыжего. Но перерезать скотч легко, а вот привести Вадика в чувство – вряд ли. Сколько прошло времени? Он выпил намного больше отравы. Кстати, там что-то съестное было на кухне, я голодна.

Я иду к дверям. Они металлические, на окнах – решетки. Замок кодовый, номера я не знаю. Хорошенькое дело, ничего не скажешь! Даже если мы оба будем развязаны и в сознании, как мы отсюда выберемся? А секунды бегут, таймер отсчитывает наши с Рыжим жизни… Почему Остапов сказал, что вход в гараж – в шкафу? Вход на улице. Или нет?

Я подхожу к шкафу. Вчера я заглядывала в него, там было какое-то тряпье и стеклянные банки. Сейчас дверцы открыты, а задняя стенка чернеет пустотой. Вниз ведут ступеньки, из темноты пахнет бензином.

Я ступаю в темень. Так и есть, вот наша машина. Нащупываю на стене выключатель – да, я в гараже. Дверь заложена на засов, но не закрыта на замок, хотя вчера мы его закрывали. Кто и зачем открыл замок и использовал засов? Какая разница? Мы выберемся отсюда.

Я открываю ворота гаража и вывожу машину – ключи в замке зажигания. Странно, что Рыжий оставил их там, это на него не похоже, но ключи есть, их не придется искать – и это отлично. Я выхожу из машины и открываю ворота со двора. Свежий холодный ветер едва не валит меня с ног, но спать расхотелось окончательно.

Я возвращаюсь назад в дом и собираю наши вещи. И плед с дивана захвачу, он нам пригодится, а остальное скоро сгорит. Сумка поместилась в багажнике, будто там и была, и теперь осталось перетащить Рыжего. Блин, в отличие от меня, стресс напрочь отбивает у него аппетит. Я ем все подряд, а он не может проглотить ни кусочка. А потому я позавтракала – утром после ночных упражнений я была голодна, а он, естественно, съесть ничего не смог, и сейчас я относительно трудоспособна, а Рыжий лежит как бревно. Никогда больше не стану расстраивать его и свои похождения буду держать в строгой тайне. Мужчины странные и непоследовательные создания. Мне не понять этой их логики: если мужик имеет много половых связей, он молодец, если женщина такая – она проститутка. Я даже не собираюсь понимать это, у меня – свои правила игры, и притча о стакане воды мне кажется неубедительной.

Извини, Вадик, но несколько синяков и ссадин – это все же намного лучше, чем обгорелые молекулы, в которые превратится твое красивое тело, если мы здесь останемся. Я тащу тебя, как могу, и надеюсь, что ничего тебе не сломаю. Надо валить отсюда, пока живы. Стоп! В ванной я забыла свою новую ночную рубашку! Ни разу мне не удалось собраться так, чтобы ничего не забыть.

Ладно, не возвращаться же за ней. Это будет моя жертва огненному богу, который вот-вот нагрянет сюда с инспекцией.

Машина уже прогрелась, бак полон бензина. Странно, как раз бензина в нем почти не было, кто его залил? Может, Рыжий нашел канистру в гараже? В машине я чувствую себя уютно, как дома. Похоже, что только здесь я себя и ощущаю дома. В прошлой жизни я, наверное, была цыганкой.

– Лиза…

– Я тут, тут. Не переживай, все хорошо.

– Пить.

Я подаю ему бутылку с минералкой. Его мучит жажда, препарат выводится из организма, а значит, Рыжий скоро будет как новый. А пока мы поедем подальше отсюда, потому что…

Взрыв страшный, машину словно подтолкнули вперед. Я едва руль удержала. Да, ребята на взрывчатке явно экономить не стали, и гореть бы нам синим пламенем, если бы не случайность. Случайность? Как бы не так! Остапов – или кто он там на самом деле – отлично понял, что я очнулась. Он специально оставил открытым шкаф и сказал о входе в гараж. И я уверена, что лезвие на полу оставил тоже он. Он знал, что я смогу о себе позаботиться, но тем не менее залил нам бак, вставил ключ в замок зажигания и не запер гараж. Зачем устраивать такую сложную интригу? Только ради того, чтобы объявить меня мертвой? Кому от этого польза? Я не знаю. Дело, видимо, все-таки в завещании Клауса Вернера, но мне его не увидеть никогда.

Мы заперты в этой стране, как в подземелье. С нами не хотят иметь дело в цивилизованном мире, потому что мы, дети разоренной империи, нарушаем их покой. Одичавшие от постоянных проблем и озлобленные, мы в их глазах выглядим как новая татаро-монгольская орда, несущая с собой преступность, дикость и абсолютное безразличие к проблемам озоновых дыр и спасения дельфинов. Мы еще не скоро поймем, что нигде не нужны со своими примитивными представлениями о мире. Но здесь мы тоже не нужны, и это мы давно поняли, а потому летим к чужим сияющим берегам, но только обжигаем крылья. И тогда понимаем, что те берега сияли не для нас.

И из-за железного занавеса, построенного для нас добропорядочными европейцами, я ничего не могу поделать, куда ни кинь, везде клин. Выхода нет или я его не вижу – а это все равно что нет.

– Лиза, что случилось?

Ничего не случилось, нас просто стерли. Тебе же нравится фильм со Шварцнеггером? Ну вот.

– Что-то взорвалось.

– Лиза!

– Вадик, я не знаю, что тебе сказать и как это объяснить. Нас отравили и хотели убить – или сделали вид, что хотят, я ни в чем не уверена. Но как бы там ни было, мы живы.

– Это Остапов все подстроил, да?

– Не все так однозначно. Ты меня слушай и не перебивай, хорошо? Оденься, простудишься.

Я должна рассказать ему, как все было. Рыжий что-нибудь придумает, у него отлично варит башка. Собственно, мне почти все уже и так ясно, только я не понимаю, зачем понадобилось настолько все усложнять? И поверить в то, что эту кашу заварил Андрей, я тоже не могу. Не знаю почему, но моя интуиция голосует против этой версии.

18

– Теперь ты видишь, какие дела. И что мы имеем?

Рыжий задумчиво смотрит в окно. Мы снова сняли квартиру. Наш отпуск через неделю окончится, а мы опять там, где были. Только теперь еще и Стас лежит в реанимации и никак не приходит в себя, а мы разбогатели на несколько трупов и кучу неприятных впечатлений.

– Что мы имеем? – Рыжий уже что-то решил. – У нас есть две зацепки: негатив, который ты нашла в тайнике у Корбута, и человек со странной фамилией Носик – ему, я уверен, все известно. Ну, и Остапов, сукин сын. Уверен, что сейчас он рад – как же! Оставил нас в дураках, да еще и с тобой…

– Вадик!

– Я тебя не упрекаю. Слабости такого рода бывают у всех, но он поступил подло. Очень жалко, что я не могу удалить ему гланды.

– Могу себе представить эту процедуру!

– Да. Я иногда развлекаюсь, представив что-то подобное, – говорит Рыжий.

– А я склоняюсь к мысли, что с Остаповым все не настолько однозначно. Вот только сейчас я начинаю доверять ему. Хотя где он, мы не знаем, поэтому надо самим пошевеливаться. Нам необходимо сделать фотографии с этого негатива. Помнишь, Леха говорил, что ситуация созревала шестьдесят лет? Вот мы и вернемся немного назад, отмотаем пленку. Где-то там, в прошлом, собака зарыта, я уверена.

– Надо купить газет.

– Ни за что. В этой стране не бывает хороших новостей, а плохих нам с тобой и так хватает. Но где мы найдем мастера, который нам фотографии с негатива напечатает, – вот вопрос!

– Нужно искать фотоателье, но не современное, а такое, какие были раньше.

Легко сказать – найти ателье! Да легче, наверное, Атлантиду отыскать, чем в большом городе найти ателье с допотопным оборудованием. Новые технологии вытеснили старые фотоателье, с полутемными таинственными комнатами, пахнущими проявителем и фотобумагой «Новобром», где стояли обшарпанные круглые столики с позолоченными вензелями, пуфики и висели потертые бархатные занавеси, пыльные и загадочные. В таких ателье в витринах и на стенах улыбались счастливые лица, и обязательный мальчик в матроске и на лошадке серьезно смотрел с портрета.

На месте всего этого теперь расположились бездушные цифровые фото, где нет и намека на священнодействие – когда выкатывался огромный фотоаппарат на треноге, а мастер усаживал клиента, настраивал свет, вертел сидящего и так и эдак, поминутно заглядывая в объектив… И намека не осталось на птичку, которая, по идее, должна бы вылететь. Сейчас все просто и без сантиментов. Но что-то исчезло из нашей жизни вместе со старыми фотоателье, и мне становится грустно, когда я иной раз вижу старые фотографии. Я тоскую по нашей прошлой жизни, где был костер у реки, Старик и вера в лучшее будущее. И все были живы. Та жизнь, возможно, была несытой, беспорядочной, она изобиловала множеством глупых и откровенно ненужных вещей, но это была наша жизнь, а теперь насмешливая ухмылка клоуна у Макдоналдса наводит на мысли о тихой интервенции.

– Это очень старый негатив.

Фотограф лысоватый и маленький, словно усохший. Он доживает свои дни в этом запыленном помещении, о котором забыл уже не только бог, но и налоговая инспекция, и по всему видать, дела здесь идут, как мокрое горит. Но это и к лучшему, нет риска, что нас кто-то увидит. Собственно, нас уже нет, мы взорвались вместе с таинственным домом, набитым аппаратурой. Так оно спокойнее, но все ж..

– А вы сможете сделать фотографии?

– Сделать-то я могу, да вот качество… где вы взяли этот негатив? Пленка немецкого производства, я такую в детстве видел, здесь работал мой отец, после войны трофейные фотоаппараты заряжались такой пленкой. Потом она закончилась, отечественной не было, а когда появилась, то не подходила под немецкие фотоаппараты. Так что качества я не гарантирую, но попробовать могу.

– Можно мы у вас посидим пока?

– А чего же, сидите. Все мне веселее – сюда редко кто заглядывает. Район отдаленный, знаете ли, живут здесь одни старики в основном. Зачем старикам фотографироваться? Кругом натыкали заграничных точек, у всякого есть фотоаппарат, все мастера. А знаете ли вы, товарищи, что это такое – фотографировать человека на портрет? Нет, это вам не просто наводить фокус и щелкать кнопкой! Есть, конечно, такие лица, в которые камера влюбляется сразу, вот посмотришь – вроде бы ничего особенного, а на фотографии – глаз не отвести! А бывает и наоборот: само по себе лицо прекрасно, а сфотографируешь – боже ж ты мой! Такое чучело, простите, что смотреть страшно. Особенно женщины огорчаются из-за подобных оказий. И тут задача мастера – сделать так, чтобы нефотогеничное лицо отдало фото свою красоту. Есть много секретов – и освещение, и ракурс, целая наука, знаете ли, этому годами учились. А теперь все псу под хвост, щелкают все, кому не лень, а что из того получается, неважно.

Он бурчит себе под нос, и я понимаю, что он привык разговаривать сам с собой, а сейчас у него есть слушатели. Он что-то смешивает в банках, ванночках, наливает растворы, священнодействует, и видно: эта мастерская – все, что у него осталось. И он цепляется за нее, пытаясь удержать, чтобы чувствовать себя живым. Он слишком стар, чтобы начинать все сначала, приспосабливаться к новым условиям. Да и не хочет он приспосабливаться, а здесь, среди своих приборов, он чувствует себя уютно, боится новой и безжалостной жизни, которая подступает все ближе к порогу его ателье.

Этого старика просто выбросили из жизни, как хлам, а он не согласен. И я думаю о том, как по-разному живут люди. Вот Климковские – ушли, и ни одна душа их добрым словом не вспомнит. Они зря прожили свою жизнь и уничтожили десятки чужих. Может, они родились, чтобы творить зло? Но были же они когда-то детьми – и Ольга, и Василий, прижимались доверчиво к маминым ладоням, играли в мяч, смеялись… Кто извратил их души? Или они оказались более восприимчивы ко всему злому? Вот этот старый фотограф не утратил с годами доброты, от него веет теплом, и рядом с ним уютно сидеть в его пыльной мастерской. И наш Старик – скольких детей он поставил на ноги, скольким заронил в души свет? Почему же так по-разному живут люди? Не знаю.

– Если хотите, можете посмотреть альбомы. Я много лет собирал и складывал сюда лучшие снимки. А теперь… Вот умру – и выбросят их на свалку. Посмотрите, если хотите. Правда, там только портреты. Знаете, меня никогда не интересовали пейзажи, ни в живописи, ни в фотографии, а только люди – их лица, характеры. Да-да, характеры, я много видел, давно живу и научился понимать характер человека по его лицу, по тому, как человек держится, – и умею передать это в фотографии. Правда, теперь это никому не нужно.

Ему жалко, что некому передать свое мастерство. Ему жаль свои работы, он вложил в них душу, но этим снимкам осталось жить ровно столько, сколько проживет он сам. Осколки чужого прошлого никому не нужны.

– Вот послевоенные снимки. – Он кладет перед нами большой альбом. – Я только начал здесь работать, когда вернулись из эвакуации. Отец меня учил, вместе работали. Вы не поверите, но я многих людей из этих альбомов помню. Нет, я не знал их, но вот закрою глаза – и вижу, как они входят, как заказывают фото, даже запах помню. Позже я уже не так остро все воспринимал, но первые лет десять… Вот, прошу вас, если есть интерес.

– Конечно, мы с удовольствием посмотрим.

Это словно вернуться на семьдесят лет назад. Будто пленку кинопроектора отмотали, и на нас смотрят люди – женщины в праздничных платьях или девушки из ближайших сел, в платках и стареньких кофточках, вот пара – он в гимнастерке, она – в еще довоенном платьице, неведомо как сохраненном «на выход». И туфельки разбитые, заплатанные. А вот семья, несколько человек, а это…

Это – черноволосая женщина с правильными чертами лица и глазами, как на иконах Богоматери – темными, грустными и покорными. А рядом – холеный красавец, немного старше, его черные кудри тщательно уложены, он хорош, да, очень хорош собой – но что-то в его лице есть неприятное, хищное. А женщина… нет, не может быть. Вот стоит дата – 1957 год. Это не Люба Климковская, но лицо… Ну, сколько таких лиц можно встретить?

– Скажите, а вот эта пара – их вы помните?

Старик внимательно смотрит на фото, потом переводит на меня взгляд.

– Почему они вас заинтересовали?

– Ну, не знаю… Как-то не подходят они друг другу. Она кажется тихой, милой женщиной, а он неприятный, злой, что ли…

– Вы тоже умеете читать по лицам! Редкий дар в наше время. А эту пару я не только помню, но и знавал их когда-то. Если вам интересно, могу рассказать.

– Расскажите.

– Странно. Собственно, история невеселая. Женщина на снимке – это Оксана Вольская, моя одноклассница. Когда началась война, мы едва семилетку закончили. Моя семья сразу эвакуировалась на Урал, там у мамы жила сестра, вот к ней мы и поехали. А Оксанкина мать была какая-то странная – безразличная ко всему, знаете, из тех людей, что живут – лишь бы скоротать день до вечера. О детях она никогда не заботилась – а было их не то пятеро, не то шестеро, и все от разных мужчин. Оксанка младшая, и единственная девочка, остальные – сыновья. Старших забрали на войну, а Оксана осталась с матерью. Что там было при оккупации, я не знаю, но говорили люди, что мать Оксаны работала в комендатуре – полы там мыла, что ли, – чтобы прокормиться, надо полагать. Ну а как наши вернулись, ее арестовали, и Оксану тоже арестовали, хотя какая в том ее вина, ей тринадцать лет было, что она могла сделать? Старшие братья, кто вернулся, сразу открестились и от матери, и от сестры, да и разъехались в разные стороны, чтобы, значит, анкет себе не портить, а Оксану где-то держали, но потом она вернулась, снова поселилась в своем доме – и пошла работать на фабрику, жила тихо, незаметно, да и люди понимали, что ни в чем она не виновата, потому не трогали ее. Она и сама сторонилась всех, ни в клуб, никуда не ходила, работала на фабрике игрушек и все.

А потом появился этот. Времена тогда были суровые; что касается морали, так и вовсе безжалостные, а он поселился у Оксаны, и хоть люди осуждали ее, но что тут скажешь – взрослая девушка, надо устраиваться, а он очень прилично одевался, красавец такой, что женщины шеи сворачивали, оглядываясь ему вслед. Я часто тогда встречал их, Оксана со мной здоровалась, как со знакомым. Она очень нравилась мне, да, но я так и не решился к ней подойти, а потом появился этот… Может, если бы я решился, все обернулось бы по-другому и у нее, и у меня…

– А что же случилось?

– А случилось то, что и должно было случиться. Он говорил, что работает в адвокатской конторе, даже консультировал кое-кого, люди обращались к нему по-соседски, так сказать. А оказалось, что законы он знает не поэтому. В какой-то день за ним пришли и арестовали, был обыск, и выяснилось, что никакой он не адвокат, а обычный вор. Перед этим в городе ограбили сберкассу. При обыске денег не нашли, но Оксанку снова забрали, вроде бы как соучастницу. Я и сейчас уверен, что она не имела ни малейшего представления, чем промышляет ее любовник. Но ее все же судили – правда, выпустили из зала суда под амнистию. Она была беременна.

– И что?

– А что хорошего? С фабрики ее сразу уволили, времена такие были. Соседи плевали ей вслед, припомнили и мать. Знаете, как оно бывает – находят люди кого-то, над кем можно безнаказанно поглумиться, начинают травить. Вот и с Оксаной так же произошло. Все кому не лень бросили в нее камень. А потом она быстро продала дом и куда-то исчезла. С того времени я ее больше не видел и не знаю, что с ней стало. Мир большой, и я надеюсь, что она как-то наладила свою жизнь.

– Вы хорошо ее знали? Какая она была?

– Как тихое утро. Приветливая, мягкая, не умела ни отпора дать, ничего. Просто слабая – может, потому и случилась с ней такая беда.

– А он? Его вы потом видели?

– Нет, где бы мне его видеть?

– И вы не помните, как его звали?

– Девочка, память у меня крепкая. Я могу позабыть, куда очки засунул, а то время помню так, словно все было не просто вчера, а час назад. Знаешь, что в старости самое страшное? Это когда чувствуешь себя молодым, а уже время умирать. И ты понимаешь, что ничего так и не успел, многое еще можешь сделать, но песок в песочных часах практически закончился. И от этого становится невыразимо горько, да… Конечно, я помню, как звали этого негодяя. Петр Носик, вот как его звали.

Петр Носик… Так вот каким ты был? Интересно, во что превратили тебя годы? Научился ли ты прятать свою волчью ухмылку? Помнишь ли ты милую девушку Оксану, которой сломал жизнь? И знаешь ли ты, что есть у тебя дочь – Анна Петровна Вольская, или Вернер? И внук.. Я уверена, что знаешь. Значит, счастливое семейство воссоединилось, вот только сдается мне, что Оксана Вольская, если она еще жива, ничего о том не знает. Думаю, нам стоит разыскать ее.

– Ну вот, готов ваш снимок.

Фотограф пинцетом вынимает из ванночки мокрую фотографию, еще две полощутся в растворе. Я от нетерпения даже язык прикусила. Что там, на фото? Неужели именно это искал тот парень? И почему Корбут прятал негатив, что такого в нем?

– Не понимаю… Что это?

Рыжий рассматривает еще влажную фотографию. Как ни странно, получилась она четкой, фотограф свое дело знает. Но что на ней такого, из-за чего стоило убивать? Вот группа мужчин, сидят за столом, что-то празднуют. Среди них женщина, видимо, имеет к ним прямое отношение, раз пустили ее в свою компанию. Ну и что тут интересного?

А вот еще снимок, ракурс немного другой. Сняты только женщина и один из мужчин, крупным планом. Женщина как женщина, в темном шелковом платье с кружевным воротничком, а мужчина…

– Интересные снимки.

Фотограф рассматривает их, надев очки.

– Не понимаю, что вы находите в них интересного.

– Ну как же! Смотрите – вот сидят немецкие офицеры, что-то празднуют.

– Да с чего вы взяли?

– А вы посмотрите, как они одеты. Все в белых рубашках, подтяжки, рукава закатаны. Неофициальная обстановка, кители сняли. Видите, вон там столик, а на нем фуражки? Это высший офицерский состав подразделения СС, судя по высоте околыша. А на столе пачка сигарет, тоже немецкие, я такие видел. И бутылки? Отец с войны похожую принес, настоящий шнапс. А рядом – шампанское. Это немецкие офицеры, и они что-то празднуют. А еще я думаю, что снимок сделан до 1942 года.

– Почему?

– Вот, смотрите, на заднем плане, за спиной женщины, висит плакат американского производства, с рекламой автомобиля марки «Герон».

– И правда… Ну и что?

– А то, что такой плакат мог висеть только до того, как США вступили в войну. До того как прервали дипломатические отношения с Германией. А потому я думаю, что эти фото где-то 1938 года выпуска, не позднее. Кстати, фасон платья женщины тоже подтверждает мои предположения.

Наверное, я не наблюдательна либо не умею вот так сразу охватить все подробности. Я видела снимки целиком, а мелочи…

– Смотри, Лиза. Вот эти двое, крупным планом, никого тебе не напоминают? – говорит Рыжий.

– Нет. А что, должны?

– Присмотрись получше. Не зря ты просила Леху распечатать фотографии Клауса и его дяди.

Я вздрагиваю от неожиданности. Действительно, как же я не заметила? На снимке не кто иной, как Адольф-Мария фон Штромбек, а рядом с ним – наша пламенная ведьма Ольга Климковская. Я так и думала, что она и в молодости была бесцветной, из тех, на кого, раз взглянув, потом и не вспомнишь. И если допустить, что Климковская была среди офицеров в связи с выполнением задания, то непонятно, почему Корбут их прятал. Это значит только одно: серая злобная моль была напрямую связана с немецкой разведкой. Она была шпионкой!

– Вадик, ты понимаешь, что это значит?!

– Мы только что выпустили из мешка толстого наглого кота, который уже пылью покрылся, ожидая своего часа.

– Вот что было у Корбута на Климковскую и что он пытался проверить! Интересно, когда ее завербовали? Жаль, что старая ведьма уже кипит в адском котле. Вот бы послать ей эту фотографию! Чего бы я только не отдала, чтобы посмотреть на ее реакцию! Что же… утраченные возможности – это утраченные возможности. Но зачем этот снимок понадобился нашему новопреставленному знакомцу?

– Думаю, он не его искал. Но теперь многое становится ясным – она была знакома с фон Штромбеком и знала, что Клаус – его племянник. И если бы Люба вышла за Клауса, тот бы узнал ее, а, судя по фотографии, она не похожа на человека, которого немцы под пытками заставили сотрудничать. Вот почему она была такой ретивой сотрудницей КГБ – боялась, что ее заподозрят. А Корбут все эти годы хранил такой компромат… Кстати, почему и откуда у него негатив?

Я словно вижу, как все было. Осколки прошлого сейчас падают мне на голову. Остапов был прав, ничто не исчезает бесследно, а уж преступления – и подавно. Все постепенно становится на свои места, и картинка вырисовывается так себе. Ольга когда-то сделала ошибку, а платить за это заставила многих, и меня в том числе. Но почему я должна расплачиваться за чью-то слабость? «Грехи отцов падут на детей»? Леха был прав, старые долги предъявлены к оплате с процентами. Все сплелось в какой-то невероятный клубок, и я не знаю, как его распутать.

Старый фотограф не вмешивается в наш разговор. Он сделал для нас все, что мог, вот только…

– Скажите, а можно мне взять эту фотографию – ну, о которой мы говорили? – прошу я.

– Можно, – он грустно улыбается. – Вижу, вы попали в переделку. Если снимок вам как-то поможет, то берите. Сколько там мне осталось, а потом все это пойдет на свалку…

– Ну почему же! Разве у вас нет детей?

– Был сын, погиб, а внук.. Ему нет дела до старых фотографий. Жизнь сейчас иная, люди другие. Мы уже не смотрим в глаза друг другу, не думаем о том, порядочный рядом с тобой человек или нет. Все ориентируются на кошелек, в нем видят ценность человека. А я не люблю пустоглазых. Вот вы – не такие. А давайте я сфотографирую вас! Нет, правда! Вы очень красивая пара, и если подождете часок, то и фотографии вам сразу отдам.

Время у нас есть. Чтобы не обижать старого мастера, мы усаживаемся на продавленный диванчик, обитый красным, совершенно вытертым бархатом. Собственно, а почему бы и нет? Правда, мое лицо на фото почему-то обычно расплывается, как у лягушки, бровей и вовсе не видно, о волосах молчу, но сфотографируюсь, так и быть. Старику будет приятно.

– Может, не придется нам больше повидаться. Я уже старый, сколько мне осталось? Да я не в претензии. А вы посмотрите на снимок и скажете: фотографировал нас старик Янкин, да. И меня вспомните. А не вспомните – так снимок останется на память. Кто мы – без памяти? Вон, за окном, беспамятные бегают, вчерашний день ищут, а деньги, скажу я вам, еще не все счастье. Надо, чтобы люди тебя добрым словом вспоминали, да!

Он говорит и говорит, словно боится, что мы не станем слушать, а тем временем устанавливает свет, крутит нас в разные стороны, он похож на паучка в своей серой суконной куртке, седой и приветливый. И мне почему-то жаль его, он чем-то напоминает нашего Старика.

Через час мы покидаем ателье, и мастер сердечно прощается с нами. Мы никогда больше не увидимся, но я знаю: когда он уйдет, мир потеряет что-то важное. Может быть, часть своей доброты? И старые фотографии, любовно собранные в альбомы.

На удивление, мы с Рыжим получились отлично. Фотограф не соврал, он настоящий художник.

Он отдал нам и негатив, и несколько отличных снимков. И я впервые сама себе нравлюсь на фото, хоть я из когорты нефотогеничных. А может, я просто по-другому вижу себя, а камера права? Тогда почему камера старого фотографа увидела меня моими глазами? Или это он сам увидел во мне то, что других не интересовало? Он говорил, что фотографирует не лицо, а суть человека.

– И куда теперь? – Рыжий устал, я вижу. Да и я устала.

– У нас есть еще сутки, оплаченные в этой квартире. Давай поспим, а завтра поищем Оксану Вольскую.

– Что нам это даст?

– Не знаю, но пренебрегать такой возможностью не стоит. Пора вытащить из шкафа все до единого старые скелеты – провести генеральную уборку типа.

– А если она умерла?

– Умерла так умерла. Придумаю что-нибудь еще. Леха был прав, ничто не проходит бесследно, а преступлений в этом деле – пруд пруди. Позвони в больницу, узнай, как там Стас.

Рыжий берется за телефон, а я ныряю в душ. Черт подери, изобретение мыла – самое важное изобретение человечества, важнее, чем порох. А тому, кто придумал шампунь, я бы памятник поставила. Ну, или Нобелевскую премию дала.

– Лиза, что ты делаешь? – Все-таки Рыжий изрядный зануда. Ну разве он не слышит, как гудит фен?

– Рыбу продаю.

– Хватит валять дурака. Я дозвонился в больницу, час назад Стас пришел в себя. Надо ехать к нему, заплатить, ну и поговорить с ним, если можно.

– Я уже скоро, подожди.

Я переодеваюсь и выхожу. Чтобы снять усталость, мне иногда достаточно просто смыть с себя микробов.

– Смотри, какой туман, давай вызовем такси.

– Потихоньку доедем, в такси грязно.

Он понимает меня, мой Рыжий. Понимает, как никто другой, и мне уютно рядом с ним. Может, нам и правда стоит пожениться? Собственно, почему бы и нет? Он мне нравится. Нет, конечно, это не то, что со Стасом, но зато более спокойно и надежно. И в последнее время меня беспокоит мысль, что он найдет себе кого-нибудь. Я выцарапаю ей глаза. Так, стоп. Я что, ревную Рыжего? Похоже на то.

Вот и больница. В прошлый раз я запомнила только длинный коридор и слабеющие пальцы Стаса в моей ладони. И если он не сыграл в ящик тогда, то сделать это сейчас будет просто свинством с его стороны.

– Он в боксе, – медсестра начинает вокруг Рыжего брачный танец. – К нему нельзя, но для своих коллег сделаем исключение.

– Спасибо. Нам очень надо его увидеть.

Стас лежит среди трубок и попискивающих аппаратов. Я и половины из них не знаю, а Рыжий, конечно, в курсе.

– Если б еще рентгенограммы увидеть… и результаты анализов… – Рыжий мечтательно бормочет, рассматривая показания приборов.

В бокс заходит молодой доктор с суровым выражением лица. Он готов выгнать нас со своей территории, но через минуту они с Рыжим заводят длинный скучный разговор, который, похоже, страшно радует их обоих. Родственные души, ага.

Я смотрю на пожелтевшее лицо Стаса. Ничего, красавчик, поправишься – и поедем к морю втроем. Я уже не сержусь на тебя. Все в прошлом, мы есть друг у друга, и это главное. Я рада, что ты остался с нами. Честно, рада.

– Лиза…

Он смотрит на меня своими темными глазами, от которых когда-то я сходила с ума.

– Ты пришла.

– Молчи, Стасик, не то док нас прогонит.

– Я… не умер, ты просила…

– Я знала, что ты не умрешь.

– Остапов…

– Сукин сын твой Остапов!

– Лиза, он… на твоей стороне, клянусь! Когда-то Леха вытащил меня из передряги… он из специального подразделения… он…

«Ты можешь всего и не знать. Скорее всего, он обманул тебя, – думаю я. – Какая разница, ты просто живи, а там разберемся, что к чему. И с Остаповым тоже разберемся».

– Ладно, милый, не волнуйся.

– Нет, Лиза, ты… не знаешь… Это все Анна, она хочет…

Какой-то прибор тревожно запищал, и нас без церемоний вытолкали в коридор. Ничего, Стасик, все будет хорошо. Я верю в то, что бог милосерден ко мне – за меня молилась моя мать.

– Что говорит врач? – спрашиваю, хотя, мне кажется, что Стас идет на поправку.

– У него прострелены легкие, а вот сердце не задето. Его счастье, что он никогда не курил. Операция прошла успешно, но такие ранения, как правило, смертельны. Стас выжил только благодаря промыслу божьему, не иначе. Подробности операции тебе ни к чему, а этот парень – отличный хирург, – говорит Рыжий.

– Такой, как ты?

– Лучше. Может, потому Стас и выжил. С такими ранениями редко довозят до больницы живыми. Его счастье, что мы рядом оказались и привезли его сюда.

– Завтра еще придем к нему.

Завтра мы найдем Оксану Вольскую, если она жива, и расспросим у нее насчет Носика. Мне любопытно взглянуть на свою биологическую бабушку. Не знаю, скажу ли я ей о себе. Наверное, нет, ей и так, судя по всему, досталось от жизни, зачем добавлять горечи рассказом о том, как страшно прожила свою короткую жизнь ее старшая дочь и какой сволочью оказалась младшая? Этого уже не исправить.

Мы выходим в туман. Совсем скоро будет зима и Новый год. Я ненавижу этот праздник, когда желания не сбываются, а надежды мрут, как мухи. Я всегда ждала, что мое желание исполнится – тогда, в детстве, – а теперь знаю, что оно исполниться не могло в принципе. У моей жизни оказалось двойное дно, о котором я не имела ни малейшего представления. Но знание этого не принесло мне ничего, кроме разочарования и горя.

– Вадик, где наша машина?

– Сейчас, малыш. Погоди минутку, сориентируюсь в тумане. Нам и в Лондон не надо ехать, свои туманы не хуже.

Чужая машина едет просто на нас. Этот туман, как подушка, глушит звуки, от света фар мне стало страшно. Я прижимаюсь к Рыжему и знаю: спасения нет.

– Лиза, что с тобой? О, черт!

Он наконец заметил машину. Они вышли из салона, оставив дверцы открытыми. В тумане их лица не видны, и от этого мне еще страшнее. Гдe-то в сумке есть револьвер, который дал мне Стас, но это же не сумка, а черная дыра, что в ней можно найти? Я недавно приводила ее в порядок, но поди ж ты…

– Вы, двое, мигом в машину.

Я его знаю, видела. Это тот, что приладил для нас бомбу вместе с Остаповым. У него мерзкие остроносые ботинки с пряжками, жуткий китч. Значит, мы снова в списке живых? Похоже, временно.

Мы с Рыжим смотрим на них, потом переглядываемся. Их все равно больше, что делать?

– Ладно. – Рыжий что-то решил. – Пошли, Лиза.

Мы идем к машине. Не знаю, что будет дальше, но я обязательно найду револьвер в недрах своей сумки.

19

Теперь я знаю, что значит – заглянуть в бездну. Нет, мне не страшно, вернее, не так страшно, как это можно было представить. Только горько. Ведь у меня планы: я хочу завести кота, хочу поехать летом к морю, я обещала Стасу навещать его, а Старику обещала вернуться. И как они будут – без нас? Кто скажет Старику, что меня с Рыжим больше нет? Какое свинство!

Я прижимаюсь к Вадику. Жаль, приятель, что так все получилось и мы не успели до конца решить что-то с нашими отношениями. Жаль, что ты столько лет любил меня, а я этого не ценила. Прости меня, если можешь. Я была дурой, гонялась за призраками прошлого, а Старик говорил нам: не нужно оборачиваться, чтобы посмотреть на вещи, не стоящие вашего взгляда. Старик расстроится и будет ночами ходить по саду, и тяжелые мысли будут тяготить его седую голову. Трудно отцу пережить собственных детей.

– Лиза…

– Что, Вадик?

– Не бойся.

– Я не боюсь. Прости меня – за все…

– Не говори глупостей. Мы выберемся.

Не надо, Рыжий. Я отлично знаю, что из этой машины мы выйдем навстречу собственной смерти. К тому все шло. Но я все равно найду револьвер, он где-то здесь, под слоем фантиков. Вот какие-то рекламки, приглашения на распродажу чего-то, их тычут в руки всем подряд… Осколки моей жизни, которая была до этой дороги. Думаю, никакого «после» у нас не будет. Ну где же этот проклятый револьвер? Вот. В нем осталось только пять патронов. Это пять ублюдочных жизней. Попомнят же они Лизу!

Я прячу оружие за пояс сзади, и очень вовремя – машина остановилась. Можно попробовать сбежать, а смысл? Нас найдут рано или поздно. Скорее – рано. Надеюсь, обыскивать нас не будут.

– Идите вперед.

Зря ты меня толкаешь, парень. Если придется стрелять, ты станешь моей первой мишенью. Я злопамятна, и башмаки у тебя – дерьмо, особенно пряжки, потому я убью тебя первым.

Сквозь туман проступает дом – большой и хмурый, только у входа горят фонари и на втором этаже освещено несколько окон. Замок Синей Бороды – вот на что это похоже. Странное ощущение наполняет меня: я чувствую тишину, волны агрессии и зло, притаившееся в этом доме.

Дверь открывается, и мы оказываемся в просторном холле с панелями темного дерева, на которых кто-то развесил мертвые головы оленей и кабанов. Хозяин с порога объявляет, что он серийный убийца. Мило, очень мило.

– Наверх, да поживее!

– Заткни пасть, урод.

Он толкает меня в спину чем-то твердым. Нет, парень, ты меня сейчас не убьешь, иначе самому не сносить головы, а потому я с чистой совестью могу отвесить тебе оплеуху, чтобы утолить раздражение. Вот, даже от сердца отлегло.

– Ах ты сука!

– Что вы там затеяли? – раздается властный голос откуда-то сверху. – Гриб, что ты делаешь?

– Эта тварь меня ударила!

– Значит, ты болван. Поднимайтесь сюда, гости дорогие.

Что ж, двум смертям не бывать, одной не миновать. Револьвер мешает мне идти, но с ним спокойнее. Нас даже не обыскали! Кретины. Что ж, прикинемся идиотами, а там поглядим.

В большой комнате пылает камин. Зачем такой огромный? Того и гляди выпадет уголек, и тогда пойдет за дымом добро. Тут панели тоже деревянные – похоже, дубовые. Даже представить не могу, сколько все это может стоить. Стало быть, хозяин копейки не считает, и я думаю, что владелец этого дома – не кто иной, как Петр Носик.

В обычные дни я думать ленюсь, потому что мои мысли заводят меня иной раз слишком далеко, но сейчас голова работает так, словно включились аварийные мощности. Так уже было – когда мы привели в исполнение приговор двум убийцам, виновным в смерти Кука. Я словно спала, а сейчас проснулась – и действительность кажется мне особенно яркой.

– Проходите ближе к огню, на улице продрогли небось.

Он сидит в кресле, обитом медвежьей шкурой. Кресло сработано грубо, просто кое-как сбиты бревна, но красиво сбиты. Или это такой стиль, или хозяин осваивает книжку «Умелые руки». Тогда он пропустил в ней кучу страниц.

– Садитесь, поговорим.

Мы с Рыжим молча устраиваемся в других креслах. Сидеть в них на удивление удобно.

– Чего-нибудь выпьете?

Он смотрит на нас с интересом, словно приобрел какой-то раритет. Годы оказались безжалостны к нему. Лицо, когда-то красивое, стало похожим на морду хищной рептилии, кудри высыпались, большие залысины сделали очертания лба уродливыми. Глаза темные и злобные, губы хоть и улыбаются, но до глаз улыбка не доходит.

– Могу предложить напитки на любой вкус, – говорит он.

– Нет. Что вам нужно?

Он смотрит на меня удивленно – словно вдруг заговорила одна из мертвых голов, висящих на стенах. Возможно, для него это так и есть.

– Даже не спросите, кто я такой? Не возмущаетесь, что вас сюда притащили силой?

– А смысл есть?

– Нет, конечно… Что ж, так даже лучше. Люблю конкретные разговоры.

– Ну и?..

Я буду выводить тебя из равновесия, старый кретин. Я понимаю, что это все равно что дразнить кобру, но все-таки попробую. Ты всего-навсего преступник – успешный, авторитетный, но преступник, случайно избежавший тюрьмы, но ведь все, кроме смерти и прошлого, можно исправить.

Едкая ухмылка зазмеилась на его тонких губах. Он вглядывается в мое лицо, словно хочет найти ответ на какой-то вопрос, но на мне узоров нет, так что давай, старик, потанцуем!

– Ты неуважительна к старшим.

– Мой дед тоже это говорил.

– И что?

– Ничего. Умер от горя, бедняга.

– Вот оно что… Нет, я не умру.

– Умрешь, и довольно скоро, потому что ты старый. Смотри, что у меня есть.

Я бросаю ему на колени фотографию, где он вдвоем с Оксаной. Он держит снимок, пальцы немного дрожат – старческий тремор или впечатлительный сильно?

– Где ты это взяла? – голос его стал хриплым и надтреснутым.

– Сорока на хвосте принесла, господин адвокат.

Его глаза наливаются яростью. Он откинулся на спинку кресла, чтобы успокоиться. Давай, старик, справляйся со своим гневом. Обожаю доводить людей до бешенства.

– Любишь играть с огнем?

– Я – нет, но твой камин опасен. Что тебе от нас нужно?

Он смотрит на снимок, не отрываясь. Может, ему жаль, что он стар, жизнь прошла, и что осталось?

– Я хотел вам кое-что предложить. А именно: деньги и новые имена. Вы могли бы уехать и жить в любой стране безбедно. Да, я хотел это уладить. Но теперь мне интересно, что еще вы раскопали, а потому вы немного задержитесь у меня в гостях, и мы поговорим. Здесь есть умельцы, у которых даже мертвые заговаривают. Скоро ты, красавица, будешь умолять меня послушать историю твоей жизни, а смерть примешь как милость. Так что подумайте об этом оба – до утра. Надеюсь, вдвоем вы найдете, как скоротать время.

В комнату заходят двое: маленькие головки, гора мускулов, и похожи друг на друга, как братья.

– В подвал обоих.

Мы поднимаемся и выходим. Собственно, он бы все равно нас обманул. Так или иначе, нас убьют, но смерть из-за угла меня не устраивает. Если придется умереть – так хоть знать, когда и как.

– Ныряйте сюда.

Подвал тут впечатляющий. Что ж, нечего пенять, так оно и должно было случиться. Вот только хозяин сидит сейчас и выклевывает себе печень – старые фотографии способны освежить память.

– Сидите тут.

Похоже, больше двух слов ребята говорить не умеют. Мозг им выдали слишком малофункциональный, это прирожденные копатели: даешь такому в руки лопату, и он будет копать, и пророет насквозь земной шар, ни разу не поинтересовавшись, зачем это нужно. Просто «круглое – катим, квадратное – несем», и все. Наверное, и такие создания зачем-то нужны.

Железная дверь гремит, закрываясь. Мы находимся в небольшом помещении, оборудованном в подвале. Свет проникает сюда через отверстие вентиляции. Я двигаюсь вперед, нащупывая дорогу. Стена неровная, пол цементный, а темно-то как!

– Лиза, ты где?

– Тут. Иди сюда, Вадик, я нашла что-то, похожее на лежак.

Он нащупывает в темноте мою руку, устраивается рядом. Жесткие доски впиваются в тело, Рыжий молчит. Сердится… Старый хрыч врал нам – даже если бы согласились взять деньги и уехать, прожили бы мы недолго. Возможно, даже меньше, чем под собственными именами.

– Я всегда поражался твоему умению задеть человека за живое. Смолчать ты никак не могла, – бурчит Рыжий.

– А смысл?

– Да, нас убьют в любом случае. Но пока мы им зачем-то еще нужны.

– Интересно, зачем? Темно здесь, как у негра за пазухой. Если бы ты послушал меня раньше, то был бы сейчас дома, а не вляпался вместе со мной в дерьмо.

– Не говори глупостей. Зачем мне жизнь без тебя? Мы всегда были вместе, вот и умирать будем вместе.

– Кто говорит о смерти?

Он прижимает меня к себе, словно хочет защитить от беды, нависшей над нами. Милый мой Рыжий, какая же я была дура все эти годы! А теперь уже поздно что-то исправлять. Или нет? Мы не должны сдаваться. Выход есть, даже если мы его не видим.

Я слышу, как бьется сердце Рыжего. Мы всегда были вместе, это правда. И я не позволю каким-то дегенератам убить нас только потому, что им так удобнее. И еще…

Блин, мне это кажется или кто-то здесь есть?

– Вадик, мы тут не одни.

– Нет, Лиза, не может быть. Здесь никого нет, кроме нас.

– А я говорю – есть!

– Может, крысы?

Может, и крысы. Сумку у меня почему-то не отобрали, только порылись в ней – и то для вида, без души. Я высыпаю мусор на пол. Ага, вот они – спички, которые я прихватила в баре.

Я поджигаю спичкой какую-то рекламу. Неровный свет выхватывает из тьмы часть помещения, у противоположной стены стоит такой же топчан, и на нем кто-то лежит. Я была уверена… черт, бумажка догорела и обожгла мне пальцы.

– Ты видел?!

– Да. Осторожно, я сам.

– Еще чего!

Мы поджигаем еще одну бумажку и подходим к лежащему. Почему он молчал все это время? Или умер?

– Лиза, смотри, это не…

– Да! Боже мой, посмотри на него!

Тут лежит все, что осталось от Остапова. С первого взгляда ясно, что он не отделается испугом, как Андрей. За Леху кто-то взялся всерьез и довел дело до конца.

– Лиза, посвети мне.

Я поджигаю один из носовых платков, намотав его на косметический карандаш. Рыжий наклоняется над телом. Его руки привычно ощупывают раненого, оценивают повреждения, но, на мой взгляд, Леха – уже труп.

А он стонет и открывает глаза. Вернее, глаз, потому что второй ему кто-то выбил. На его месте – кровавая дыра.

– Леш!

Он смотрит на меня, не узнавая, потом его взгляд становится осмысленным.

– Леха, скажи хоть что-нибудь!

– Лиза, у него шок. Многочисленные переломы, одно из ребер, похоже, вошло в легкое, глаз не подлежит восстановлению, и он тут находится не менее суток.

– Леш, как же ты?..

Он умоляюще смотрит на меня и шевелит губами. Я наклоняюсь к нему. Он что-то шепчет, но я не понимаю. Цифры? Я не запомню. Но он повторяет их, и я записываю на руке карандашом.

– Полковник Слисаренко… Позвоните, и помощь… будет.

– Леха, ты только держись! Я сейчас что-нибудь придумаю.

– Я… не лгал тебе… тогда… Лиза…

– Кто тебя так, Леха?! – Ну что я спрашиваю, и так все ясно.

– Гриб… Анна ему… они…

Он снова закрывает глаз. Мне кажется, что уснуть для него будет лучше, но я должна что-то придумать. Должен быть выход!

– Леш!

– Лиза, он умер. – Рыжий обнимает меня. – Черт, я недолюбливал его, а теперь мне жалко. Не плачь только, Лиза.

– Я не плачу.

Я в ярости. Если бы мне сейчас попался кто-нибудь из местных долгожителей, не сносить бы ублюдку головы. Ведь я уже видела когда-то такое же избитое, искалеченное тело. Таким когда-то был Кук – и мы не простили убийцам его смерть. Закон пощадил их, а мы – нет. Так что Гриб уже труп.

– Вадик, помнишь, как те двое просили нас не убивать их?

– Что ты, Лиза?! Почему ты их вспомнила?

– Просто так. – Меня от злости сейчас взорвет. – Ты помнишь, как мы поймали их? Сначала толстого, он шел из пивной. Как он плакал и просил не убивать его, помнишь? А мы забили его дубинами, словно бешеного пса. А второй вышел в гараж, Стас достал его по голове, а уж потом мы вместе молотили его, пока он не издох. Ты помнишь?!

-Да.

– Так неужели мы простим вот это?!

– Кук был нашим другом.

– А Леха разве нет? Я уверена, что он был нашим другом и пытался спасти нас, как мог. Стас доверяет ему.

– Стас… Да.

– Вадик, я убью их всех и сожгу эту паршивую развалюху.

– Сначала надо как-то выбраться отсюда.

– Выберемся. Подсади меня к отверстию в стене.

– Что ты задумала?

– Пока ничего, просто осмотрюсь.

Рыжий нагибается, я влезаю ему на плечи и оказываюсь прямо около вентиляционного отверстия. Все ясно. Если вылезти отсюда, то можно проползти по большой трубе, хоть она и горячая, ничего. А дальше видны ступеньки, там выход. Думаю, они настолько уверены в себе, что сторожить дверь никому и в голову не пришло.

– Что ты видишь?

– Если пролезем в дыру, мы сможем выйти.

– Уверена?

– Нет, но надо попробовать. У меня есть оружие.

Я прыгаю на пол и показываю Рыжему револьвер.

– Я же запретил тебе носить с собой эту штуку! Ты разве забыла, что было у Стаса? Дай сюда немедленно!

– Вот еще! Сто лет мне будешь вспоминать того скунса! Он вонял, и я выстрелила на запах.

– Это несерьезно.

– Не будь занудой. Да что тебе до этого револьвера? Осталось пять патронов.

– Думаю, нам их хватит. Так что будем делать? Скоро полночь.

Я не люблю ночь, потому что когда я вижу звезды, то думаю о мирах Лавкрафта[2]. Но тем не менее ночь, как и я, всегда сама по себе. Мне ночью думается лучше всего. И нам сейчас повезет, я уверена. Если все выйдет как надо, возможно, мне удастся сжечь этот дом.

– Подсади меня, а я подам тебе оттуда руку.

Я, наверное, похудела за последние дни, даже филейная часть протиснулась в дыру. Я оседлала трубу, она немилосердно печет мне руки, живот и задницу, но я ложусь на нее и подаю руки Рыжему.

Он подпрыгивает и хватает мои ладони. Очень больно – в спину давит край стены, снизу печет труба, а запястья вот-вот порвутся. Рыжий – здоровенный парень, я понимаю, что не удержу его. И он это понял и отпустил мои ладони.

– Лиза, иди одна, убегай!

– Рыжий, ты что!

– Позови на помощь, может, успеют! Ты только как-нибудь доберись до телефона. Иди, Лиза, не теряй времени. Вот, держи сумку!

– На кой хрен она мне? Подожди, может, тут есть лестница и веревка, я поищу.

Я ползу по трубе, она выгибается и уходит вниз. Не удержавшись, соскальзываю и минуту лежу на холодном полу, ладони остывают, и все остальное тоже. Надо вытащить отсюда Рыжего, я его не оставлю.

Я иду вдоль стены. Вот небольшая дверца, я осторожно открываю ее. Это комната для персонала котельной. Небольшой диван, зеленый металлический шкаф, столик и две пластиковые табуретки. Пусто и гулко, на стене с плаката скалится смуглая красавица в желтом купальнике. Всегда завидовала таким девкам, все при них.

Я продолжаю путь. Откуда тут взяться лестнице? Вот дверь в помещение, где мы сидели. Сейчас там Рыжий в компании с трупом.

– Вадик, ты меня слышишь?

– Tы до сих пор здесь?! Лиза, немедленно уходи!

– Фиг тебе.

Я поднимаюсь по ступенькам. Стоп. Что-то я проглядела, видела – и пропустила… Ну какая же я идиотка! Телефон в котельной! На диване, поверх клетчатого пледа!

Я беру аппарат – он работает, теперь надо просто набрать номер, который продиктовал Леха. Как он там сказал, полковник Слисаренко? Вот номер на руке, почти стерся, но разобрать цифры можно. Надеюсь, я все правильно расслышала. Телефон исправный, но номер не набирается. Что за черт? Может, Рыжий знает?

– Вадик, слышишь? Я нашла сотовый, но не могу дозвониться.

– Тут бетонное перекрытие, сигнал не проходит.

– И что делать?

– Выйди из подвала, только будь осторожна.

Я всегда осторожна. Я умею держать себя в руках, когда надо, и специально раздразнила старого вора, чтобы он подумал, что я совсем психованная. Он это и подумал. У каждого есть двойное дно, у меня – тоже. Я меняю цвет, как хамелеон, когда мне надо.

Я поднимаюсь по ступенькам и приоткрываю тяжелую дверь. Даже запереть не потрудились. И вряд ли случайно нас подсадили к Лехе. Носик хотел нас испугать. А мы и испугались, но он не мог предвидеть, что у Лехи хватит сил что-то сказать, а наша реакция на подобные вещи совсем не такая, как у простых граждан. Это мелочи, но такие вот пустячки губят даже самые великие планы. Как говорится, написали на бумаге, да забыли про овраги.

Я прижимаюсь к стене и в неровном свете, льющемся откуда-то сверху, рассматриваю цифры на руке. Теперь попробую набрать…

– Информационный центр. Слушаю вас.

Информационный центр? Что за бред? Может,я что-то перепутала? Сейчас еще раз наберу… вот, теперь уже точно – тот номер, что надо.

– Информационный центр. Слушаю вас.

Вот черт! Я неправильно записала номер. А может… ладно, попробую.

– Мне нужен полковник Слисаренко.

– Минутку, соединяю.

Так просто? Хотя – почему просто? Ну-ка, кому-нибудь придет в голову проверить, как мы тут.

– Полковник Слисаренко. Я вас слушаю.

– Я… ваш телефон дал мне капитан Остапов.

– Кто вы? – голос жесткий и властный.

– Я… собственно, я… Элиза Климковская.

– Что?! Где вы находитесь? Где Остапов?

– Леха… он умер, его пытали, а мы…

– Где вы сейчас, откуда звоните?

– Я не знаю. Нас закрыли в подвале, я выбралась через дыру вентиляции, там был сотовый, и я…

– Где находится подвал?!

– Я… не знаю, не смейте на меня кричать!

– Простите, я не кричу. Но какие-нибудь приметы, что-нибудь…

– Мы в доме Носика, если вам это о чем-то говорит.

– Так бы сразу и сказали. Теперь никакой самодеятельности, мы скоро приедем.

– Но…

– Возвращайтесь туда, где были, так будет безопасней.

– Но…

– Все, конец связи.

Хорошенькая история – возвращайтесь туда, где были! А если они опоздают и за нас с Рыжим примутся уже сейчас? Я категорически против такого плана, и пусть полковник Слисаренко приказывает кому хочет, но не мне. Надо бы поискать ключи и вытащить Рыжего, а то мало ли что взбредет в голову полковнику, когда он явится сюда.

Я поднимаюсь наверх. Револьвер уже закипел в моей руке, но я не стану стрелять без крайней нужды. Носик, наверное, уже в кровати, вставил себе в задницу свечи от геморроя и вспоминает прошедшие деньки. Вот его, небось, сейчас жаба давит! Молодость не купишь.

Я тихо иду по широкому коридору. Как можно жить в таком доме? Он похож на большой склеп. У Стаса дом тоже неуютный, но другой. А вот и комната с камином, огонь почти погас. Где же наш гостеприимный хозяин? У меня есть к нему пара вопросов.

Вот будуар нашего красавца, и свет горит. Что, старый пень, бессонница мучит? А я бы сейчас поспала с удовольствием, но есть хочется ужасно.

– … не волнуйся. Я контролирую ситуацию, будь уверена, все будет сделано в лучшем виде. Что? Как это где? В подвале, где и должны быть.

Я прижимаюсь к стене рядом с приоткрытой дверью. Носик перед кем-то отчитывается? Интересно.

– Аня, прошу тебя, не нервничай. Скоро все будет позади. Нет, я еще хочу кое о чем у них спросить. Никуда они не денутся. Тот план не годится, они слишком много знают. Мои люди побывали на их квартире, документы, которые мы искали, мой человек только что передал на самолет, встречай их в три часа ночи, как договаривались. Я тоже тебя люблю. До встречи!

Как трогательно! Старый упырь кого-то любит? Дай угадаю. Теперь я знаю, какую Анну имел в виду Стас. Анна Вольская, дочь Носика и Оксаны. Тот случай, когда кокос упал – ну совсем уж рядом с пальмой.

Я слышу, как Носик кладет трубку и звенит стаканом. Наверное, принимает таблетки или сует туда вставную челюсть. Правильно, не то склеит ласты раньше, чем я задам свои вопросы. А потом я убью его, конечно. За Леху.

Он укладывается в кровать. Видимо, не любит общество, потому что обслуживает себя сам. Тем более бояться ему нечего, кто полезет грабить этот дом? Смешно.

– Что, бессонница замучила?

Он вздрагивает от неожиданности и тянется к кнопке, встроенной в стену рядом с кроватью.

– Не надо. Я не промахнусь, будет очень больно.

Его взгляд полон ненависти, но мне плевать.

– Как ты сюда попала?

– Церемонии потом. Скажи, за что ты так с Лехой?

– Он решил, что может меня обмануть.

– Конкретнее.

– Гриб заложил взрывчатку, но когда все взорвалось, вас в доме не оказалось. У меня везде есть свои люди. В гараже должна была остаться машина, а ее не было. Значит, кто-то оттуда уехал. И замок на воротах сбили. Вот Остапов и попался. С вами будет то же самое.

– Помечтай, ага. Зачем мы тебе нужны?

– Да не нужны совершенно. Вы вообще живете ошибочно, вас не должно быть! Вас подобрали на помойке, вы – никто!

– А ты у нас аристократ. Ишь, какой замок себе выстроил!

– Да, аристократ, представь себе! В моем роду девять поколений дворян, только я при советской власти родился и даже на свою фамилию не имел права! А теперь живу так, как должен жить по праву рождения.

– Ты уклоняешься от темы, на твою родословную мне чихать. Расскажи, ради чего вы все это затеяли.

– Долгий разговор, а я не люблю беседовать с трупами.

На столе я вижу знакомую синюю папку, ее дал мне Старик. В ней все наши бумаги. Эти гады рылись в моих вещах!

– Я не спешу, ты тоже. Так что давай, рассказывай.

Он яростно смотрит на меня, но ведь и я зла – дальше некуда, хотя мы оба держим себя в узде, но ему это дается труднее, ведь он уже старик! Мерзкие старые преступники просто кишат вокруг меня, вот дерьмо! Им жизни не хватило, чтобы решить свои проблемы, а мне за ними разгребать!

– Давай, спой мне, ночь впереди длинная.

– А почему бы и нет? – Он злобно ухмыляется. – Всегда любил перченых баб! История долгая, но часть ее ты уже знаешь. Анна – моя дочь, мой единственный ребенок. Ее мать была слюнявым ничтожеством, но Анна – нет, она – моя кровь! Жаль, что мы так поздно встретились, я не мог растить ее, мы с ней увиделись впервые, когда ей исполнилось двадцать лет и у нее уже был сын. Я тогда ненадолго откинулся, вот и решил воспользоваться квартирой давней подруги. А там – Аня. Я сразу понял, что она – не такое ничтожество, как ее мать, мы быстро нашли общий язык. Когда я снова сел, Аня писала мне письма, иногда присылала передачи – не часто, конечно, с деньгами у нее было туго, а все ж. Важно, что мы поддерживали связь.

– Я сейчас разрыдаюсь от умиления.

– Ты не понимаешь. Ты подкидыш и вообще не имеешь права сидеть здесь и задавать мне вопросы. А теперь ты встала у Анны на пути. Жаль, что мой человек не убил тебя, даже не знаю почему.

– Так это твой был парень?

– Мой, один из лучших. Ума не приложу, как вышло, что он убит. Но об этом я потом у тебя спрошу.

Спросишь, ага. Когда рак на горе свистнет.

– И чем это я помешала твоей престарелой дочери?

– Не смей! Кто ты такая, чтобы говорить о ней? Гнида приютская. Только название, что родная дочь Клауса, вот и вся твоя ценность.

– Значит, завещание существует?

– Да, черт подери! И это завещание оставляет мою дочь ни с чем!

– Не понимаю?..

– Когда Клауса убили, оказалось, что он успел изменить свою последнюю волю.

Меня душит смех. Боже, они столько возились, похищали Клауса, убивали его, заметали следы, а потом выяснилось, что все это зря. Жаль, не видела я их рож, когда они читали завещание. Оно того стоило!

– Что смешного?!

– Ну, старик, насмешил! Значит, все пришлось начинать сначала? Надо было сперва узнать о новом завещании, а потом пускать в расход Клауса!

– Никто не собирался его убивать, это случайно вышло.

Я слышу шаги за дверью, глаза старого вора злобно щурятся. В комнату входит мой знакомый с забавной кличкой Гриб. Я стреляю в него через маленькую подушку, летит какой-то наполнитель, парень падает. Как же все удачно получилось-то! Я ведь и планировала убить его первым.

– Видишь, какой ты кретин? Пришлось его застрелить сразу, а я хотела развлечься!

Носик смотрит на меня, как монахиня на сексуального маньяка. Он не думал, что я буду стрелять, вот и развлекал меня разговорами. Но я не люблю развлечений за свой счет, это и так уже делали все кому не лень. Тем более Рыжий продолжает сидеть в подвале в компании трупа. Интересно, где шляется обещанная подмога? Хороша я была бы, если б понадеялась на них! Может, они завтра явятся, и что? Ключ у одного из тех ребят, что закрывали нас, пристрелю их и отберу. Только надо, чтоб они сюда явились.

– Надоел ты мне, старый хрыч. И знаешь, что я сделаю? Я сожгу твою развалюху вместе с тобой. Как тебе мой план?

– Ты не посмеешь.

– Продолжай так думать. Но я не позволю ни тебе, ни твоей сучке дочери пустить под откос мою жизнь. С какой стати? Ты что, Господь Бог?

Ты – ублюдок и преступник, обычный ворюга, ты краденое жрешь и спишь на краденом. И нечего корчить из себя аристократа, птичка тюремная. Слишком ты расслабился от безнаказанности, а все оттого, что привык покупать садистов в погонах пачками. Только у меня ты свою жизнь не выкупишь.

Я подхожу к нему. Он слишком стар, чтобы сопротивляться, и он задержался на этом свете. Я не убью его, а просто стукну по тыкве и нажму на кнопку. Кто-то придет на зов, и я надеюсь, у него будет ключ. Если нет, позовем другого.

– Не бойся, я тебя не убью. Но ты мне мешаешь.

Труп на ковре может насторожить вошедшего и заронить в нем подозрения. Да и ужасные башмаки насторожат кого угодно. Я потом выпотрошу карманы Гриба, а сейчас пора стукнуть аристократа Носика тупым тяжелым предметом.

– Не прикасайся ко мне!

Я бью его по голове рукояткой револьвера. Удар рассчитала так, чтобы не убить, я ведь собираюсь сжечь его вместе с домом, пока же заберу папку с оставшимися документами, а то потом позабуду. Интересно, как там Рыжий? Надо поспешить, он с ума сходит от тревоги.

Я нажимаю на кнопку. Кто-то должен появиться, и лучше, конечно, чтобы это был тот, кто мне нужен. С ключом от подвала. У которого из них ключ? Ладно, разберусь. Ну, вот, наконец, шаги, кто-то идет на сигнал.

В спальню проскальзывает человек в черной одежде и черной маске. Что за чучело? И что теперь делать? Он похож на грабителя, но это невозможно.

– Так, Элиза, вы меня не послушали. Я же вам приказывал вернуться в подвал! Почему вы этого не сделали?

Он снимает маску, и на меня смотрят холодные серые глаза на скуластом лице. Острый нос, острый подбородок, бритая голова. Вот клоун! Приказывал он мне…

– Чего вы смеетесь? – Ему не нравится, что мне смешно, но это его проблема. У нас свободная страна, и я буду смеяться, когда захочу.

– Вы похожи на героя американского боевика.

– Если это комплимент…

– Нет. Просто это ужасно смешно!

– Остапов был прав, вы совершенно непредсказуемы и неуправляемы.

Ну, слава яйцам, дошло наконец.

20

– Вы понимаете, что сорвали нам операцию? Из-за вас погиб капитан Остапов, и вы имеете наглость сидеть здесь и чего-то требовать?

Я все-таки умею доставать людей. На что уж полковник Слисаренко сдержанный человек, а посмотрите на него – от ярости скоро пристрелит меня. До чего же он напоминает стандартного американского киногероя! Гдe-то я даже видела похожую вывеску… Конечно же, в «Крепком орешке»! Там был такой полковник-террорист, захвативший аэропорт. Вот точно вывеска – один в один. Полковнику Слисаренко стоит попробовать свои силы в Голливуде.

– Ну и что я опять смешного сказал?!

– Полковник, Лиза специально вас дразнит. – Рыжий пьет кофе и развлекается, наблюдая за нашей ссорой.

Мы сидим в казенной норе, что тут размещается, не могу даже представить, но нас накормили и предложили кофе. Я терпеть не могу кофе, так что ничего не пью, а вот Рыжий прикончил уже третью чашку. Это очень вредно, и он знает, что я собираюсь отучить его от этой вредной привычки – потом.

– Если вы думаете, что я пойду у вас на поводу, как Остапов, то забудьте об этом. Какая наглость – вести себя подобным образом, в то время как…

– Полковник, в гневе вы прекрасны. Но зря вы пытаетесь обвинить меня в том, в чем моей вины нет. А уж говорить, что Лешка Остапов погиб из-за меня, – и вовсе жестоко.

Подожди, дорогой, я сейчас устрою такой спектакль, что мало тебе не покажется.

– Только не надо плакать! Вот, возьмите салфетку…

– Подавитесь ею! Если бы не вы и не ваши дурацкие игры в секретность, Леха до сих пор был бы жив. Если бы вы позволили ему посвятить нас в происходящее, он бы проинструктировал нас насчет машины и все было бы хорошо! А так… И вы смеете меня обвинять? Моя жизнь разрушена, а я даже не знаю, что происходит! Вы использовали меня направо и налево, подставляли меня, а теперь не хотите даже сказать, ради чего? Вы это имели в виду, когда называли мое поведение наглостью? Я все правильно поняла?!

Мой голос набирает обороты, а я знаю, как это действует на людей. Мужчина, даже самый закаленный, терпеть не может, когда ему говорят, что он виноват, особенно если он сам знает, что это так.

– Послушайте, Лиза, вы же скрыли от нас…

– Ах, я скрыла? Покажите мне закон, в котором написано, что я обязана выполнять за вас домашнее задание! Нет такого закона, а вот вы должны были защитить нас, но если бы я сама обо всем не позаботилась, нас обоих уже зарыли бы на какой-нибудь свалке.

– Вы преувеличиваете.

– Ничуть. Или вы не видели, что сделали с Остаповым? Вы думаете, нам бы повезло больше? Лично я в этом сомневаюсь, а потому давайте, расскажите все. Хватит ездить мне по ушам, надоело.

Он задумчиво трет щеку, на которой уже проступила светлая щетина. С одной стороны, он понимает, что я права, с другой – ему не по себе из-за того, что он разгласит секретные сведения столь ненадежной личности, как я. Собственно, выбор у него есть. Он может либо рассказать все и принять нас в игру, либо же упаковать нас в какой-нибудь секретный каземат и выбросить ключ, но где гарантия, что мы не сбежим и не отколем чего-нибудь, что спутает ему последние карты. А еще я подозреваю, что больше всего ему хочется просто убить нас обоих ради сохранности секретности, но он почему-то не делает этого, и я хочу знать почему.

– Ладно. Согласен, вы хорошо поработали, я просмотрел ваши материалы, и многое стало ясно.

– Что именно?

– Ну, прежде всего, что связывало Носика, Климковского и Корбута. Оксана Вольская, родившая не одну, а двух дочерей, – тоже сюрприз. Еще стало ясно, почему Ольга Климковская преследовала Любу, а потом и вас, Элиза. Мы связались с нашими немецкими коллегами, и они подтвердили, что обнаружены материалы, указывающие на связь Климковской с немецкой разведкой. Ее настоящее имя – Мария Андриановна Орловская, дочь фабриканта, который был женат на немке. Ее семья выехала в Германию сразу после Февральской революции, она родилась и росла в Германии, там поступила в школу разведки, ее перебросили в СССР перед войной. Она имела при себе документы, которые сообщали, что ее, Ольгу Павлову, по комсомольской путевке направили в школу НКВД. Документы были, конечно, фальшивыми – Корбут нашел их в архиве и провел экспертизу. Но это спустя годы, а тогда ни экспертизы такой не было, да и сомнений ни у кого не возникло. Остается только догадываться, что стало бы с Ольгой, если бы она дожила до своего разоблачения. Она внедрилась в систему перед самой войной, ее донесения до сих пор хранятся в немецких архивах. Но после войны она не смогла перебраться в Западную зону, и ей пришлось вести дальше жизнь, которая считалась прикрытием и которую она ненавидела. Да, она была старше, чем казалась. Вот такие дела.

– А почему она не вернулась в Германию после войны? Ведь могла же просто соорудить себе документы и исчезнуть.

– Ее бы искали – она долго проработала в КГБ, имела доступ к секретным документам. Она не имела бы ни секунды покоя, постоянно ожидая выстрела, ножа или яда.

– И потому она была… такой?

– Думаю, она была психопаткой, да. Долгие годы двойной жизни сломали ее психику, и когда она увидела Клауса Вернера, то испугалась. Он был очень похож на свою мать, а Адольф-Мария фон Штромбек, с которым Ольга сталкивалась в его бытность разведчиком, и его сестра Элиза-Мария были двойняшками. Она поговорила с ним, и простодушный Клаус, не подозревая ничего плохого, подтвердил: да, воспитавший его дядя и есть именно Адольф-Мария фон Штромбек. Этим он подписал смертный приговор Любе и вам, но понял это слишком поздно.

– Ему сказал сам фон Штромбек?

– Конечно. Дядя очень любил племянника, тот был ему как сын. И когда Клаус вернулся в Германию в отчаянии, фон Штромбек принялся расспрашивать его, потом по своим каналам пробил личности действующих лиц. Вот так он и узнал, чью дочь полюбил Клаус и то, что должен родиться ребенок. Зная Ольгу, фон Штромбек прекрасно понимал, что ждет роженицу и ребенка, а потому рассказал Клаусу часть правды об Ольге, поискал в архивах негативы и передал их через своего человека Корбуту, куратору Ольги. Как именно это происходило, сейчас установить невозможно, все люди, причастные к событиям, мертвы. Но Корбут получил рычаг влияния на Ольгу – правда, использовать его не мог без тщательной проверки, а проверка могла занять годы, ведь нужно было получить доступ к секретным архивам, находящимся за пределами СССР. Но что-то такое он,видимо, Ольге сказал – или просто приказал затихнуть, потому что именно тогда Клаусу удалось приехать в СССР и подписать все бумаги, устанавливающие его отцовство по отношению к девочке Элизе. Он планировал забрать Любу и вас с собой в Германию, нужно было просто уладить формальности. И то был единственный раз, когда он видел вас. Он просил Любу, чтоб она отдала вас ему, но Люба отказалась. Она тогда не знала, что у нее отберут ребенка, потом попала в психушку, а вас зарегистрировали под ее фамилией – вторично – и отправили в дом малютки. Климковский пытался добиться опеки над внучкой, но он тоже был человеком с нарушенной психикой, и Корбут решил, что вам будет лучше там, где вы находитесь.

– Все это я знаю и без вас. И об Оксане, и об Анне. И о том, как умерла моя мать. Я хочу знать, что происходит сейчас.

– Не поняв прошлого, не постигнешь настоящего и останешься без будущего.

– Кто это сказал?

– Я. – Он улыбается. – Элиза, вы даже не представляете, как вам повезло в жизни. Вас преследовали с рождения, но вы уцелели. Ольга практически сошла с ума в попытках найти и уничтожить звено, связующее Клауса Вернера и фон Штромбека с ней. Клаус и правда делал запросы о местонахождении своей дочери, но воспитанница с такими данными нигде не значилась. Вы жили под фамилией Климковская, а не Вернер. Тем временем Корбут переводил вас из одного детского дома в другой, Люба хочет забрать вас, но ей говорят, что ребенка удочерили. Корбут и ваш дед Василий понимали то, чего Люба понять не могла: ей с ее диагнозом ребенка не. отдадут. Люба пишет письмо Клаусу и передает его встреченному в аэропорту немецкому туристу. В письме она просила Клауса найти вас и позаботиться о вашем будущем. К тому времени Клаус уже жил в ФРГ. Ольга выследила ее и донесла. Любу арестовали до выяснения обстоятельств – она ранее работала в секретном институте, а содержание письма, переданного иностранцу, пересказать отказалась. Если судить по письму, которое она оставила для вас, Люба чувствовала, что ее загнали в угол. Но она не может уйти, не повидавшись с отцом. И хоть он уверяет ее, что все уладит, решение принято. Отца она любит и знает, что он сможет позаботиться о внучке, а потому она передает ему письмо для вас, Лиза, и решается на последний шаг. Но когда Люба умерла, Ольга не успокоилась. Дальше вы сами все знаете.

– Я именно так все это себе и представляла. А вот Анна тут с какого боку?

– А это вторая часть истории. Как вы видели, Люба и Анна очень походили друг на друга и обе похожи на свою мать. Вы нашли фотографии, все старательно собрали, поэтому уже знаете об этом факте. Так вот. Имело место обидное совпадение. Анна Вольская по профессии тоже переводчик! Она работала с туристами, сопровождала группы экскурсантов и в какой-то поездке, куда она взяла и своего сына, познакомилась с Клаусом Вернером. Когда он увидел Анну, то глазам своим не поверил! Он знал, что Любы нет в живых, но забыть ее не мог – и тут встретил практически ее копию! Как там все происходило, неизвестно, но через неделю Анна стала фрау Вернер и наплевала на историческую родину. Что при этом станет с ее матерью, она не подумала – не писала ей ни разу и даже не знает, что два года назад Оксана Вольская умерла в доме престарелых. Анна только внешне напоминает Любу, люди, знающие ее, отмечают, что она злобная, мстительная, хитрая и очень жадная. Клаус, правда, разглядел это слишком поздно – она умела притворяться, а вот старый фон Штромбек сразу понял, что за красотку привел в семью любимый племянник. До самой смерти он не желал общаться с ней, но старик умер, и все состояние осталось Клаусу, а тот составил завещание в пользу Анны.

– Ну, это естественно. Они же были женаты.

– Несколько лет назад Анну в Германии разыскал ее папаша – Носик. Вот тут сказка и начинается. Носик сразу сообразил, что экспортные операции Клауса – наилучший канал для транспортировки наркотиков. Аромат кофе перебивает все другие запахи. Анна согласилась участвовать, дело казалось ей беспроигрышным. И пару лет все это работало, пока полгода назад фабриками Вернера не заинтересовался Интерпол. Клаус был шокирован, услышав, в чем его обвиняют. И он решает сам разобраться в ситуации. Несколько месяцев тщательной слежки – и Клаус понимает, чем его жена занимается. Он позвонил агентам Интерпола, но его разговор подслушал пасынок, Андрей. Кстати, Анна знала, что в случае смерти Клауса она будет наследницей всего бизнеса и имущества. Но, узнав правду, Клаус немедленно меняет завещание – теперь единственной наследницей его состояния становится Элиза Вернер, его родная дочь. Агенты адвокатской конторы едут искать вас, Лиза. Контора «Ойлер и Мюллер» – одна из самых известных и респектабельных, ее репутация безупречна, и Клаус потому и обратился к ним, а не к своему личному адвокату. Самая большая ошибка Анны – похищение и убийство Клауса и инсценировка похищения Андрея. Наши немецкие коллеги уже доказали, что содержание нового завещания Клауса, которое шокировало ее и заставило действовать против вас, Анна узнала на следующий день после того, как оно было зарегистрировано, арестован муниципальный клерк, который сообщил ей об изменениях, взял у нее деньги и скопировал для нее завещание. Это послужило началом цепочки событий, о которых вам уже известно, и развязало нам руки, ранее мы только наблюдали. Я думаю, что Клауса не собирались убивать, только напугать. Ведь он приехал сюда, чтобы встретиться с вами, адвокаты разыскали ваш адрес. Клаус не знал, что Анне известно об изменениях в завещании, он хотел по-тихому развестись, но Анну такой исход не устраивал, она подключила к делу отца, ну а бандиты наломали дров. Они открыто расспрашивали ваших знакомых, следили за вами, при похищении погиб Клаус, и вас всячески пытались впутать в неприятности. Анна понимает, что если вас после гибели Клауса найдут адвокаты, она уже ничего не сможет поделать. А знаете, кто заметил, что за вами следят? Ваш участковый Симонин, он и написал об этом рапорт начальству, а уж потом и мы получили его. Еще вопросы остались?

– Не понимаю… А зачем надо было огород городить с Корбутом и Климковским?

– А, это… Дело в том, что вы нам постоянно мешали. Ваша подозрительность не знает границ –мы просто хотели, чтобы вы переждали все это в безопасном месте.

– То есть в тюрьме?

– Ну, возможно… Но у вас нетипичные реакции. Это ненормально – тащить труп среди ночи, вы хоть понимаете? А потом вы прячетесь и постоянно меняете место дислокации. Я был очень рад, когда вы связались с Остаповым, но вы и ему не доверяли, так ведь?

– Остапов не выглядел как человек, которому можно доверять.

– А кто так выглядит, по-вашему? Остапов не мог вам сказать правду, это секретная операция! А вы… Ладно, я воздержусь. Но одно Носик знал точно – что вы обязательно выйдете на Корбута. Клаус рассказал о нем Анне, а та – отцу. Вот Носик и установил наблюдение за квартирой полковника. А потом решил, что документы, о которых сказал вам Корбут, – именно те, что они ищут: ваше свидетельство о рождении. Но, они не учли реакции старого Климковского – он уже несколько лет не выходил из дома по причине болезни сердца, и случилось то, что случилось.

– План был слишком сложный и рассчитан на реакцию среднего человека.

– Именно! И базировался на неверных посылках. Поведение таких людей, как Климковский и Корбут, предсказать невозможно. Их мотивация и действия непонятны обычным людям, пусть даже бандитам.

– Глупость несусветная – весь их план.

– Надо знать Носика. Он не отступается, начинает убирать свидетелей. Сначала – Стас Дорохов, а потом убирают киллерш, на очереди – Белый.

Но Белый, напуганный такой перспективой, соглашается с нами сотрудничать. От него мы и узнали, что накануне его допрашивала злая и жестокая блондинка, то есть вы. Тем временем Носик придумывает новый план, теперь ему нужны только ваши документы, и потому мы решаем, что вас пора изъять из уравнения – Остапов, который работал под прикрытием, убеждает Носика, что избавится от вас, и инсценирует взрыв. Он не думал, что Носик обратит внимание на отсутствие обломков автомобиля.

– А зачем Остапов взорвал собственную машину?

– Это не он, а бандиты. Анна, напуганная гибелью Клауса и перспективой потери состояния, которое уже считала своим, начинает собственную игру. Она подставляет вам сына – для этого ему пришлось вытерпеть небольшие побои, но ничего серьезного у него не было повреждено, как вы знаете. И Андрей сплел вам сказочку, в которую вы не поверили.

– Зачем им это понадобилось?

– Не забывайте, что вас изучали. Но не предполагали, что вы такая прыткая. Вы не поверили Андрею, соблазнить вас ему не удалось, вот они и решили подставить вас. А когда это не вышло, продолжили слежку, чтобы при случае снова втянуть вас в неприятности и подвести под обвинение и тюремное заключение. В спешке они наделали ошибок.

Глупо. Зачем городить такой огород? А ведь был простой выход: нет человека – нет проблемы.

– Не понимаю. Почему они не убили меня? – спрашиваю я.

– Пока был жив Клаус, Анна была его женой, и вы не представляли угрозы. О том, что Клаус подозревает ее и знает о ее деятельности, Анна до последнего времени не знала. Все всплыло, когда клерк из муниципалитета решил подзаработать и сообщил ей об изменении завещания мужа. После этого Анна стала действовать параллельно с агентами «Ойлер и Мюллер». Вас вначале просто изучали. Но после гибели Клауса все завертелось слишком быстро, чтобы придумать безупречный план, и потому они хотели предложить вам отступные, а вы бы за это подписали нужные им бумаги, не читая. После гибели Клауса убить вас они не могли, тогда состояние отошло бы благотворительным организациям. Тем более Клаус подписал соглашение с «Ойлер и Мюллер», а это все равно что пустить по вашему следу охотничьих собак. Их агенты рано или поздно все бы раскрыли. Анне нужно было, чтобы вы сели в тюрьму надолго. Сначала убили вашего соседа, потом подставили вам Корбута, потом решили взорвать Остапова, чтобы вас обвинили в этом взрыве. Им нужно было время, полгода-год, чтобы найти способ опротестовать завещание, а для этого необходимо изъять все документы, которые могли подтвердить ваше происхождение. Но как только они сделали шаг к поиску этих документов, ваш уважаемый Старик сам изъял все, что возможно, – старые связи помогли… Вам просто повезло.

– Зависть – плохое чувство, полковник. Мы вас обставили, вот вы и злитесь. Но я все равно ничего не понимаю. Ну, вот я здесь. И что?

– А теперь дело такое. Завтра вы должны быть в адвокатской конторе «Ойлер и Мюллер», подпишете документы и вступите в наследство.

– И что?

– Ничего. Кроме того что завтра в контору явится миловидная блондинка с вашими документами и заявит себя как Элиза Климковская-Вернер.

– То есть?!

– Носик и его дочь решили вопрос радикально. Нашли похожую на вас женщину, и завтра Анна собирается привести ее к адвокатам. Ваши документы Носик ей уже выслал.

– Не понимаю.

– Нечего тут понимать. Они должны были сразу поступить так, а не убивать направо и налево всех причастных к этой истории. Анна уверена, что Носик не оставит вас в живых, документы будут подписаны, фальшивая Элиза подпишет отказ в пользу вдовы отца, и все.

– И что дальше?

– А ничего этого не будет. Пока вы спали, Остапов выкрал и передал нам ваше подлинное свидетельство о рождении и подменил его на другое. На вид не отличишь, но ультрафиолет найдет на нем надпись «фальшивое».

Вот так номер! Мне ужасно нравится эта затея. Жаль только, что она не осенила Анну раньше. Тогда все были бы живы – и Корбут, и Леха, и Стас не пострадал бы, как и наши с Рыжим нервы.

– А долго вы прожили бы, посети эта идея их раньше? Они запаниковали и наделали глупостей, и это дает нам отличную возможность взять их за задницу, обвинить в организации убийств, а самое главное – перекрыть канал, по которому поступают наркотики, – добавил полковник.

– По фигу мне ваши наркотики.

– Как вы можете так говорить! Это страшное зло, мы все должны…

– Перестаньте сыпать лозунгами. Я сама врач и знаю, что такое наркотики. Никого силком не заставляют их употреблять, это шаг всецело добровольный. По мне – это всего лишь вариант естественного отбора, и все.

– То, что вы говорите, ужасно! Дети…

– Смотреть надо за детьми, и они не будут шляться по улицам.

– Вы – суровая женщина. Когда я услышал по телефону ваше «не смейте на меня кричать!», то просто ушам своим не поверил. Давно со мной никто так не разговаривал.

– А вы разве не женаты? – Рыжий наконец решил поучаствовать в разговоре.

– Женат. А, вот вы о чем! Нет, моя жена не такая. Она… Извините, минуту.

Он хватает оживший сотовый:

– Слисаренко слушает!

Его лицо уже не напоминает физиономию голливудского героя.

– Да, конечно… забыл предупредить. Что? Нет, не знаю, когда буду… Верочка, послушай, я…

Трубка взорвалась гневной тирадой. Мне смешно, но я сдерживаюсь. А он говорит, что его жена не такая! Да все жены время от времени приводят мужей в чувство – для их же пользы.

– Верочка, подожди, дай мне сказать…

Трубка отвечает короткими гудками. Рассерженная Верочка, наверное, разобьет телефон на его голове, как только бравый полковник вернется домой.

Он подозрительно смотрит на нас.

– Идите, отдыхайте, утром вылетаем.

– Вы издеваетесь? Уже почти утро! И куда мы полетим в таком виде?

– В Бонн. Вы должны получить свое наследство. Документы готовы, привести себя в порядок можете здесь, одежду вам приготовили.

Мы выходим из комнаты и идем по длинному коридору.

– Скажите мне, только правду: вы и правда убили тех двоих в Березани?

Это еще что такое? Хочет получить признание? Нет, полковник, зряшные надежды. Когда-то мы вчетвером поклялись, что никогда и никому не скажем правды. Мы привели в исполнение приговор – так, как мы его понимали, и меня ни разу не мучила совесть, а она у меня – дама капризная, чуть что не так, поднимает дикий скулеж!

– Ну, что вы, полковник! Как вы могли такое о нас подумать! Просто ментам страшенно не хотелось искать настоящего убийцу и они решили повесить все на нас, но не вышло.

– Прекрасно. Так и надо отвечать. Но признаю: я вас понимаю и не осуждаю.

– Не представляю, о чем вы толкуете.

Он ухмыльнулся, искоса взглянув на меня. Не надо так смотреть, Рыжему это может не понравиться. Но я люблю крепких блондинов, это факт.

– А что с Носиком?

– Сидит у следователя. Им есть о чем поговорить.

– Кстати, а что это за местечко?

– Поверьте мне, Лиза, вам лучше не знать. Все, мы пришли.

Комната оборудована под спальню. Надеюсь, тут есть ванная. Точно, есть!

– Рыжий, я первая в душ!

– Лиза, подожди, может…

Фигня это все. Какие разговоры, когда по мне бегают табуны микробов?! Отвратительно, что нет чистой одежды, но мыло отличное, шампунь тоже не из дешевых и зубные щетки – новые, запаянные. Одна из них теперь моя. Боже, как мне это было нужно!

– Вот, прошу, чистая одежда.

Я подпрыгнула от неожиданности. Девица вошла беззвучно, да еще и вода шумит.

– Что?!

– Чистая одежда, говорю. Вашу заберу, пойдет в утилизацию, все равно непригодна. В карманах что-то есть?

– Не знаю. Наверное, нет.

– Купайтесь, приятного вам дня.

Как же, приятного! Я не спала ни минуты, к тому же я голодна, а Рыжий ждет своей очереди в душ. А еще умер Леха, и нас хотели убить… и Стаса ранили из-за меня, и кто знает, как было с Иркой, и столько людей погибло…

– Лиза, немедленно перестань реветь. – Рыжий хочет вытащить меня из воды, я сопротивляюсь, вода смывает слезы. – Немедленно прекрати, нашла время расклеиться!

– Они все… из-за меня погибли! Все! И Корбут, и Климковский, и тот сутенер, и Деберц, и Сашка – все погибли из-за меня! И Леха, а может, и Ирка… Как теперь мне жить, Вадик?

Он влезает под душ, одежда прилипает к нему. Я чувствую, как он обнимает меня, но нет, этот номер не пройдет! Пока нас загоняли, как лис, я не думала об этих вещах, а сейчас… как мне жить?

– Не надо плакать. Ты придешь в себя и поймешь, что твоей вины нет. Стас жив, кстати. А погибшие – да, они так или иначе были причастны к твоей судьбе, но не по твоей вине погибли. Эта жадная сука превратила твою жизнь в ад – наверное, она считает, что откупится от всех. Так при чем здесь ты?

– Мне надо подумать над этим.

– Подумай. А сейчас вылезай, я тоже хочу искупаться.

Я иду в комнату и переодеваюсь. Неплохой костюм, если бы я носила костюмы, да еще зеленого цвета. Впрочем, он новый, и размер мой – точь-в-точь. А вот сумку надо привести в порядок – вдруг на таможне попросят ее предъявить, а там снова полно мусора! Стыда не оберусь.

Наверное, я увижу Андрея. Ох и рожи у них будут! Это стоит того, чтобы переться в такую даль. Если честно, то никого из погибших, кроме Лехи, мне не жаль, а Леха мог бы и рассказать все – хотя бы той ночью, но не рассказал. Но мне жаль его. Стаса не считаем, он жив и будет здоров, а Ирка… Она сама все сделала для того, чтобы закончить жизнь именно так, Рыжий прав.

– Ну что, готовы? – Слисаренко меряет нас взглядом. – Совсем другое дело, вы уже не похожи на пару бродяг. Пора ехать, самолет готов.

– А вы тоже полетите? – А как же Верочка, красавчик? Она ж тебя в землю по самую шляпку вгонит.

– Я это не пропущу. – Слисаренко щурится, как сытый кот.

Машина везет нас сонными улицами. Еще темно, но в окнах горит уже свет, люди собираются на работу. Я помню, как ужасно вставать по утрам, идти в душ, он колется, голова болит, и больше всего хочется, чтобы грянул апокалипсис и мир провалился поглубже, тогда можно будет выспаться. Еще и за это я ненавижу осень и зиму – за темные утренние часы.

– Проходите, пожалуйста.

Нас ведут мимо детекторов и таможенников. Это хорошо, я не люблю, когда кто-то прикасается к моим вещам – кто знает, что там за микробы на чужих руках, а может, даже грибок! Слисаренко ведет нас к самолету. Честно говоря, я считала, что самолет должен быть побольше.

– Не бойтесь, Лиза. Я же с вами!

Как будто его присутствие поможет, если этот «лайнер» решит упасть.

– А тут есть парашюты?

– Есть. – Слисаренко смеется. – Но прыгать нам не придется, уверяю вас.

Одно утешает: в салоне только мы втроем и стюардесса. Ну, и пилоты – в кабине конечно. Никаких тебе арабов с килограммом взрывчатки в штанах, никаких террористов… хотя кто-нибудь из пилотов может сочувствовать талибам… Я просто боюсь летать. Если бы бог хотел, чтобы мы летали, дал бы нам крылья.

– Перестань накручивать себя. – Рыжий берет меня за руку. – Стыд какой, ты взрослая девочка!

– Я хочу стать еще взрослее, а если мы упадем…

– Смотри, нам несут завтрак. Лиза, держи себя в руках.

– Я голодная!

– Ты просто нервничаешь.

По мне, так это одно и то же.

* * *

Бонн вряд ли нравится мне сейчас, а вот весной – возможно. Тут не такой пронзительный ветер, хотя он, наверное, просто заблудился между зеркальными небоскребами, не знаю. Неба не видно. Я не люблю, когда нет неба, возникает чувство замкнутого пространства.

– Как тебе это, Вадик?

– Ничего. – Рыжий озирается вокруг. – Немного похоже на искусственную елку. Вроде бы такая же, как настоящая, – а не то.

– Точно. Но по магазинам я пройдусь. Сравню цены, погляжу.

Мы едем в лимузине, который подали для нас прямо к трапу. Слисаренко о чем-то говорит со своим местным коллегой, а я рассматриваю вид из окна. И мне почему-то ужасно хочется оказаться в нашем сельском доме, и чтобы подсолнухи заглядывали в окна, а наглый соседский кот сидел на столе, засунув пушистую усатую мордочку в кастрюлю с котлетами. Наверное, это ностальгия настигла, но как-то слишком быстро.

– Летом надо дорожки на даче цементировать. – Рыжий тоже загрустил. – Знаешь, малыш, я хочу домой.

– Я тоже. Но здесь может быть интересно, просто мы ничего еще не видели.

– Наверное, ты права.

Мы едем по городу. Мне даже не верится, что так быстро можно оказаться в чужой стране, и при других обстоятельствах я бы порадовалась этому, но не сейчас. Машина остановилась на сигнал светофора рядом с небольшим кафе. В окно видно, что в зале сидят пожилые женщины, стильно одетые. Они пьют кофе и о чем-то разговаривают, смеются. Вот молодая мамаша катит коляску, в которой сидит ребенок в яркой курточке. А вот продавец сосисок – толстый, в белом фартуке. Интересно, какие на вкус местные сосиски? Надо попробовать. Машина движется дальше. Витрины, реклама, дома, люди, старик на скамейке газету читает, трубка дымит, как вулкан. Мимо него на роликах едут подростки – смеются, болтают… Здесь все не так, как у нас. Люди улыбаются, а старики спокойны и вполне счастливы.

– Ты видишь, Рыжий? Здесь люди не ждут постоянно беды. Черт, мы же с тобой мутанты, не замечаем, что живем в постоянном напряжении, превратившись в параноиков. Вспомни лица людей на наших улицах, настороженные взгляды… Здесь другая жизнь. Как нарисованная.

– Я уверен, что и у этих людей полно проблем.

– Но они не глобальные и решаемые. Ой, смотри, фонтан! И голуби. Я бы хотела тут побродить, посмотреть.

– У тебя будет такая возможность.

– Надеюсь. Сходим с тобой в кафе, попробуем местных пирожных. Среди толпы побудем. Думаешь, мы сильно от них отличаемся?

– Анатомически – нет. – Рыжий о чем-то напряженно думает.

– Но я сразу узнаю наших в любой толпе. – Слисаренко решил поддержать наш разговор. – Вы правы, Лиза. У нас в глазах – постоянное напряжение и ожидание неприятностей. Генетика, ничего не поделаешь.

– Мне всех нас жаль. Мы как пауки в банке, уничтожаем друг друга. Зачем, хотела бы я знать? Думаю, с нами что-то не так – в смысле видения мира.

Рыжий качает головой. Мне ужасно хочется спать, я очень устала.

– Я обо всем договорился, – сообщает Слисаренко. – Мои коллеги из Интерпола и из местного управления по борьбе с оборотом наркотиков нам помогут. Только, Лиза, прошу – держите себя в руках. Вам придется тяжело.

– Знаете, полковник…

– Меня, кстати, зовут Виталий Андреевич.

– Это все равно, ни к чему церемонии. Я вот что хочу сказать. Мне их деньги не нужны, я не нищенка, у меня есть кусок хлеба в руках. И я думала все время – пусть бы они подавились своими деньгами, но сейчас уже нет. Просто назло, понимаете? Они разрушили мою жизнь из-за своей жадности.

– Я отлично вас понимаю. Лиза, эти деньги принадлежат вам по праву рождения. В первом варианте завещания в вашу пользу тоже была отписана немалая сумма – Клаус Вернер всегда помнил, что вы есть на свете. Но теперь… Все, приехали.

– А что здесь?

– Это отель, немного отдохнем. Операция начнется через четыре часа.

– Так вы хотите сказать…

– Да. Ни адвокаты, ни Анна, ни ее сын – никто пока не знает, что произойдет. Вам придется импровизировать. Это будет нелегко, но мы должны пойти до конца. А без вас это дело не закончится, потому я прошу вас быть сильной и не терять присутствия духа. Я уверен, вам это под силу.

Что ж, так даже интереснее. Я хочу присутствовать на затеянном спектакле, я имею на это право. Я хочу понять, как видят мир люди, для которых вся жизнь – кошелек в загашнике. Или они его вовсе никак не видят?

* * *

Адвокатская контора «Ойлер и Мюллер» занимает три этажа в небоскребе. Насколько я поняла из разъяснений Слисаренко, выше этой конторы – только Господь Бог. Могу себе представить размер их гонораров.

– Мы не стали говорить с адвокатами, ведущими ваше дело, у них свои расчеты, они проводили собственное расследование – но я не знаю, что они нарыли – у нас нет на них влияния. – Полковника заметно раздражает это обстоятельство. – Я, конечно, все понимаю, но мне кажется, что тут с демократией немного перегнули палку. Они не станут сотрудничать с нами, даже если мы попросим, так что сделаем все по плану.

– Если они сделают исключение для кого-нибудь, им перестанут доверять клиенты. – Рыжий хмуро разглядывает холл. Поспать нам так и не удалось.

– Это понятно, но у нас особенный случай. Лиза, вы бледны как смерть.

– Спасибо, полковник, вы тоже неважно выглядите. Как там ваша супруга?

– Вы невыносимы.

– Все так говорят, и что с того?

В кармане полковника звенит сотовый.

– Все, заходим, – он сжимает мою руку. – Ничего, Лиза, все получится.

– Хорошо бы.

Не знаю, что у нас получится, мне без разницы. Но теперь моя очередь испортить всем жизнь, и я свой шанс не упущу. Я верну вам должок – с процентами, и долгими ночами, проведенными в тюрьме, вы будете вспоминать меня как страшный сон. Именно потому я здесь, а не ради денег.

Мы поднимаемся на лифте. Вот коридор, паркет блестит, картины на стенах, кадки с цветами по углам. Но мне неуютно.

– Ждите здесь. – Слисаренко заводит нас в какую-то комнату. – Сидите, я скоро буду.

Мы остаемся вдвоем. Это безликая комнатка с большим окном. Собственно, стена и есть окно. На полу красноватый ковер, стол и кресла массивные, в углу аквариум.

– Глянь, Вадик, какие рыбы! Только аквариум неуютный, если бы я была рыбкой, не захотела бы в нем жить.

– Думаешь, у них есть выбор?

Я терпеть не могу, когда нет выбора или же выбор плохой. Я вообще не люблю выбирать или принимать важные решения. Я их, конечно, принимаю, но этот процесс нарушает мое внутреннее равновесие. Лучше просто идти по дороге, сквозь туман и запах сгоревших листьев, и знать, что никому ничего не должна, и весь мир может идти на фиг. Наверное, я еще сумею собрать воедино осколки своей жизни, хотя Старик и говорил, что не стоит собирать то, что разбилось. Если разбилось, значит, время пришло и надо начинать что-то новое. Как он там, наш Старик? Мы скоро вернемся к нему.

– Идите оба сюда. – Слисаренко заглядывает в комнату. – Только очень прошу – держите себя в руках.

Я всегда держу себя в руках, просто ты об этом не знаешь.

Комната, где собралось несколько рассерженных людей, – большой кабинет, украшенный массивными деревянными панелями. Спятили все на том, чтобы уничтожать деревья ради своего тщеславия! Хорошо хоть мертвые головы не смотрят со стен.

– Пожалуйста, госпожа Климковская, проходите.

Невысокий человек поднимается мне навстречу. Он смугловатый, у него яркие голубые глаза, жиденькие темные волосы зачесаны назад. Он учтиво улыбается мне, но для меня его поведение – полная неожиданность, Слисаренко же говорил, что адвокаты не в курсе происходящего. Так откуда коротышка знает меня?

– Что это вы затеяли?!

Невысокая тощая женщина резко подскочила со стула. Я не смотрю на нее. Мой взгляд встречается с глазами Андрея-Андерса, и он отворачивается. Его волосы все так же красивы, он такой, как прежде, но теперь я знаю, что он появился рядом, чтобы уничтожить меня. Не со злости, не из мести, а из-за денег.

– Это не Элиза Климковская! Вы все подстроили, я подам на вас в суд! – кричит женщина.

– Фрау Вернер, сядьте, пожалуйста.

Я смотрю на нее, не отрываясь. Такой, наверное, была бы сейчас моя мать – они похожи, как близнецы, природа пошутила. Я рассматриваю ее смуглое красивое лицо, уже, наверное, подрихтованное пластическим хирургом, дорогую одежду и украшения, но она для меня не существует. Мне только любопытно – что она сейчас чувствует? Страшно ли ей, или ее душит злость, или просто жалко денег? Я представить не могу, о чем может думать эта тварь. Танька была права, я всех меряю по себе.

– Именно это и есть настоящая Элиза Вернер-Климковская. – Коротышка говорит по-русски очень сносно. – Я наблюдал за вами и думал: как далеко вы решили зайти, фрау Вернер? Ваш муж был моим клиентом, хоть и недолго, но был. Я лично составлял его новое завещание, полностью аннулировавшее предыдущее. И я знаю, какие причины были у него для такого шага. Я не стану читать вам мораль, но наконец все встало на свои места. Настоящая наследница здесь, а вы можете уходить, ваше присутствие больше не требуется. И эту даму тоже заберите с собой.

Около стола сжалась в кресле девица, немного похожая на меня, но спутать нас мог бы только слепой. Где они ее откопали? И если все это спектакль, то где Слисаренко и его армия? Кстати, надо отдать Андрею его ручку, пока не забыла.

– Держи, Андрей, это твое.

– Лиза…

– Я забыла о ней, извини.

Анна смотрит на меня, как на привидение. Сейчас она, наверное, горячечно соображает, где ее папаша и почему я до сих пор жива. А я вот не понимаю, зачем она ввязалась в эту историю с наркотой, у нее же все было!

– Меня зовут Генрих Штольц, я адвокат вашего отца. Садитесь, госпожа Климковская. Нам надо о многом поговорить, дела не ждут. Где ваши бумаги?

Бумаги? Черт, и правда, куда делись мои документы?

– Вот.

Рыжий кладет на стол адвоката незнакомую папку. Это же надо, а я не видела, что она у него в руках! Я что, волнуюсь? Нет. Я просто хочу спать.

– Вы об этом еще пожалеете, господин Штольц! – говорит Анна.

– Не думаю. Дело в том, что, когда ваш муж подписывал завещание, он отдал мне поручение – найти его дочь. Он очень сожалел, что не сделал этого ранее. И в этой папке – отчеты наших детективов, которые занимались ее поисками. Он хотел встретиться с ней и за этим полетел в Россию, где был похищен и убит. В последние недели мы пытались связаться с госпожой Климковской, но безуспешно. Собственно, я собирался вам об этом сказать, но вы не дали мне такой возможности, устроив это представление.

– Так вы все знали? – Анна сжимает губы в нитку.

– Конечно. Фотографии Элизы Вернер у нас тоже были, но вы так настаивали на встрече, что я…

– Ты! – Анна смотрит на меня горящими глазами. – Ты, ничтожество подзаборное, у тебя нет никаких прав! Из какой помойки ты выползла?

– Это я сдала ментам твоего папашу.

Ну не могу я промолчать, никак. Она рассержена и сейчас соскочит с нарезки, а я ей в этом помогу. Я тоже люблю наблюдать крайние проявления психики. Когда-нибудь мне эти игры боком выйдут, а может, даже сейчас, но сдержаться я не могу.

– Что ты сказала?

– Ты слышала. Я сдала ментам твоего папашку. Сидит он сейчас на нарах и чешет геморрой, а его развалюху я сожгла. Ты не знала? Там такой большой камин, а рядом – жуткие кресла. Я убила Гриба, потом выгребла уголья на ковер и пустила такого красного петуха, что любо-дорого! Отлично горело. Я радовалась до упаду, просто именины сердца. Только не лопни от злости.

Она смотрит на меня, и ее лицо бледнеет до желтизны. Она как-то враз догнала свой возраст и стала похожа на усохшую старую ведьму. А я хочу спать, мне уже не интересно наблюдать за ее истерикой.

И тут Анна выхватила из сумочки небольшой пистолет. Да, дела не очень, что теперь скажет Слисаренко? Где его черти носят? Или он хочет, чтобы эта психопатка перестреляла нас всех? Зачем вообще затеяли этот цирк?

И я понимаю вдруг зачем. Они все знали, но доказать не могли. Никаких доказательств, только их уверенность, но для суда этого мало. Как полковник сказал – «без вас это дело не закончится»? Они всю дорогу хотели засадить меня в тюрьму, чтобы развязать этой психопатке руки и поймать ее на горячем. Как долго бы это тянулось, неизвестно, но все это время меня держали бы в вонючей камере, где полно микробов. А когда дело не выгорело, они просто подставили меня как приманку – в надежде, что я, по своему обыкновению, захочу эту кобру подразнить и она не сдержится. Мало мне будет радости, если она всадит в меня всю обойму.

– Мама, прекрати!

Это Андрей. Хорошо, что мы с тобой не переспали, красавчик, – это был бы инцест. Но чего ты дергаешься? Тебя мамаша не убьет, наверное.

– Сядь, Андрей! Если все так обернулось, то я решила: пусть состояние отойдет благотворительным организациям, но не этой грязной девке.

– Мама, перестань!

– Нет, и лучше молчи, ты меня знаешь! Если бы не твои сопли, Клаус был бы мертв до того, как изменил завещание!

– Фрау Вернер, я бы вам не советовал…

– А ты молчи, слизняк! Ты все равно уже никому ничего не расскажешь – вы четыре ненужных свидетеля…

– Мама, не надо! Прекрати истерику.

– Нет.

Я понимаю только одно: она спятила. Может, не навсегда, но именно сейчас она не в себе, а говорил же Леха: когда человек нервничает, он делает ошибки. Но эта тетя, сдается мне, всех переплюнула.

– Хочешь выстрелить? Так стреляй, чего тянешь? – Я все равно не сдержалась, язык мой – враг мой. Эта дрянь мне не нравится, и все.

– Лиза, не зли ее. – Андрей умоляюще смотрит на меня. – Она выстрелит.

– Как ты выстрелил в своего отца?

– Это не я, клянусь! Я не знал, что они задумали! Я ничего не знал, поверь мне, пока все не произошло – там, в гостинице! Он стал сопротивляться, и они случайно застрелили его. А потом у меня не было выбора.

– Что ты имеешь в виду?

– Мой сын имеет в виду, что он – ничтожество, такое же, как его настоящий отец! – Анна выплюнула это в Андрея. – Сентиментальный кретин, не захотевший помочь родной матери, предатель!

– Мама, перестань!

– Лучше бы я тебя не рожала!

Она переводит на меня дуло пистолета, звучит выстрел… Все, вот и конец. И не наступит лето, и не будет для меня кота на столе, и подсолнухи расцветут для кого-то другого… Но мне почему-то не больно.

– Я убил ее…

Она лежит на полу, в комнату входят какие-то люди, визжит женщина… Я что, до сих пор жива?

– Андрей выстрелил в нее. – Слисаренко берет меня за руку. – Все позади.

– Андрей?

– Да. Вы же отдали ему ручку-пистолет, удивляюсь вашей беспечности.

Черт, я совсем забыла, что эта ручка стреляет!

– Анна умерла?

– Нет, жива, ее вылечат, и она ответит за свои преступления.

– А Андрей?

– Ну, суд определит степень его вины, но без вас ничего бы не получилось.

– Полковник Слисаренко, вы негодяй.

– Что?!

– Да, вы негодяй. И я желаю вашей прекрасной жене долгих лет жизни. Вы отлично знаете, что у вас против Анны ничего не было. И вы сделали ставку на то, что я стану ее дразнить и выведу из равновесия. Вам же для полноты картины не хватало только моего трупа, не так ли? Именно для этого вы меня сюда и привезли, разве нет?

– Лиза, вы все неправильно поняли!

– Ну да, расскажите мне! Не надо выкручиваться, вы…

– Простите, что вмешиваюсь. – Штольц вклинивается между нами. – Госпожа Климковская, у нас с вами много дел. Не могли бы вы поспорить с полковником в другой раз?

– А дела перенести нельзя?

Мне как раз хочется поскандалить, и полковник вполне подходит для этого.

– Нет. Прошу, присаживайтесь и начнем.

Я презрительно отворачиваюсь от Слисаренко и сажусь в кресло. Ладно, потом с ним доссорюсь. А куда подевался Рыжий?

– А где?..

– Ваш спутник, красивый молодой человек? – Штольц поднимает голову от бумаг. – Он ушел сразу, как только вывели арестованных. Поговорил о чем-то с человеком, с которым вы ссорились, и ушел.

Что за дела? Куда подевался Рыжий, как он мог оставить меня в такое время? Хотя я догадываюсь, почему он ушел.

21

– И ты не знаешь, где он сейчас? – Старик наливает в чашку молоко. – Пей, Лиза, Олег Весняк принес сегодня свеженькое. А пироги Татьяна испекла, ешь.

Я сижу в доме Старика, он угощает меня. Рядом устроился белобрысый пацаненок. Он смотрит на Старика влюбленными глазами, а на меня поглядывает настороженно.

– Василек, нам с Лизой надо поговорить.

– Хорошо, дедушка. Я пойду к тете Тане?

– Только шапочку надень, на улице холодно.

Мальчик исчезает за дверью, напоследок бросив на меня хмурый взгляд. Что же, понимаю. Не слишком приятно, когда тебя выгоняют из-за стола именно тогда, когда начинается интересный разговор. Вот только он не для твоих ушей, так что извини, Малый.

– Ты ищешь Вадима?

– Везде. И Стас искал. Я не знаю, куда он мог подеваться, но я должна найти Рыжего и посмотреть этому негодяю в его бесстыжие глаза.

– Вот как. – Старик задумчиво смотрит в окно, за которым размахивают голыми ветками деревья. – А что потом? А, Лиза?

– Потом… я скажу ему, чтобы не сходил с ума.

– И все?

– Нет. Я скажу ему, что была дурой и не ценила его.

– Лиза!

– Пап, не дави на меня. Да, я скажу, что люблю его. Что мне неуютно жить без него – вот уже два месяца. Я попрошу, чтобы он вернулся… если, конечно, не нашел себе другую. Я понимаю, что со мной бывает непросто, но он тоже не сладкий петушок на палочке. Я хочу, чтобы он вернулся.

– А Стас?

– Он тоже считает, что Рыжий спятил.

– Я не об этом, Лиза.

– Мы со Стасом пришли к согласию. Он долечивает легкие на Кипре, мы общаемся, но… все в прошлом. Мы просто друзья, как когда-то давно, и если бы Рыжий не отколол этот номер, все вообще было бы хорошо.

– Но у него есть причины для такого поступка. – Старик серьезно смотрит на меня. – Вадим счел, что больше не имеет права…

– Глупости! Деньги не имеют значения, они не изменили для меня ничего.

– Он решил иначе.

– Он просто спятил. Где он?

– Я не знаю.

Старик знает, я уверена, но почему-то не хочет мне сказать. Почему? Считает, что я в чем-то виновата? Из-за этого проклятого наследства я потеряла мужчину, которого, как оказалось, любила. И поняла это только тогда, когда он исчез. Господи, эта мужская гордость, которую они для себя изобрели! Где это видано – отказаться от женщины только потому, что на нее ни с того ни с сего свалилась куча денег? Я понимаю, что куча огромная, но ведь я осталась все та же! И даже Старик не хочет мне помочь, а должен!

– Пока шло расследование, я как пришитая сидела в Германии. Я оборвала телефон, разыскивая Рыжего, а он…

– И чем там все закончилось?

– Анну осудили пожизненно, Андрей выйдет через два года – на нем смерть Деберца, это доказано, хотя, по-моему, ему за Деберца надо медаль дать, а не сажать в тюрьму. Но суд посчитал иначе. Было доказано, что мать заставила его, он не хотел ничего плохого и не знал о настоящих планах Анны. А потом она убедила сына, что он тоже повязан. Андрей – слабый человек. У него был выбор: либо донести на мать, либо помогать ей. Лично я не держу на него зла. Кто знает, как бы я повела себя на его месте. А потому, когда он выйдет, получит половину того, что Клаус оставил мне.

– Ты с ним поделишься?

– Да, поделюсь. Мне жаль его, правда. Он ни в чем не виноват. Вот только я не понимаю, почему Анна не пожалела сына и втянула его в эту историю?

– А ты теперь как?

– Ну а что я? Я пока ни в чем не разобралась, там куча каких-то дел, людей, которые от меня чего-то требуют, а мне хочется одного: уехать с Рыжим куда-нибудь далеко, где нет зимы, и пускай они там как хотят, я не участвую в их возне, мне это неинтересно. Я никогда не буду такой, как они, да и не нужно мне это.

– Я знаю, Лиза. Хорошо. Сходи, погуляй до обеда. Кстати, я тебя так и не поблагодарил!

– За что?

– Не за что, а за кого – за Василька. Знаешь, когда эта мелкота появилась на пороге и прохрипела: «Я от Лизы!», я так обрадовался. Ты… ты хорошая девочка, Лиза. Всегда была такой, а Василек…

– Мне показалось, что тебе именно этого не хватает.

– Да. Мы нашли его мать, сейчас идет пересмотр ее дела, и если все пойдет хорошо, то скоро она выйдет на свободу, а дальше видно будет. Мальчик учится, мы с ним большие друзья. Ну, иди, погуляй немного.

Я выхожу со двора и иду по знакомой улице. Здесь я чувствую себя дома. Не там, где шумный город проколол небо зеркальными небоскребами, не в хмуром и чужом доме недалеко от Бонна, а тут, где разоренные заборы, небольшие кирпичные домики с верандами, речка – за зеленым зданием закрытого интерната. У государства на детей нет денег. И пускай они гибнут на улицах, сбиваются в волчьи стаи, превращаясь в преступников, – никому до этого дела нет… Тут я дома. А сейчас иду в гости…

Зеленые туи качаются на ветру, словно гимнастикой занимаются – наклон влево-вправо, и снова. Их лица такие знакомые. Танька поставила памятники Ирке и Куку. Да я и не сомневалась в этом. И фотографии хорошие нашла – наверное, у Старика взяла. Ласковая улыбка Кука и свежее смуглое Иркино личико. Куда девается душа? Неужели и правда это просто сказка, чтобы утешить нас на пороге вечности? Я не верю. Что-то есть, не может не быть. Там есть ОН. Что-то там должно быть, иначе все, что есть тут, псу под хвост.

– Я знала, что ты сюда придешь.

Танька стала еще толще и одета в жуткую китайскую куртку.

-Да.

– Привет, балерина. Не загордилась?

– С чего бы?

– А почему нет? – Танька садится рядом. – Смотри, какие я им памятники поставила. Кстати, это ты хорошо придумала – прислать Малого к Старику! Только ты могла такое сотворить! Ну ничего, доведем парня до ума, куда ж его теперь. Так ты Рыжего ищешь?

– Ну да. Представь: взял и бросил меня!

– Гордый. Не захотел, чтобы думали, будто он ради денег…

– Не гордый, а дурной. Кто бы подумал? А если б и подумал, что с того?

– Да так-то оно так…

– И ты туда же! Черт, ну где его теперь искать?! Лег на дно – и нет его!

– А тебе что с того?

– Не твое дело.

– Узнаю тебя. Ладно, пойдем обедать, балерина, батя ждет.

Я не хочу обедать. С того времени как исчез Рыжий, мне ничего в горло не лезет! Как он мог так со мной поступить? Разве он не знал, что я не могу без него? А вот он без меня, похоже, запросто обходится.

– Мне пора, – говорю я Старику.

– Уже?

– Да. Похоже, я зря приехала.

– Я всегда тебе рад, Лиза. На ночь глядя никуда ты не поедешь. Иди спать.

– Ладно.

Какая разница, утро или вечер? Мне все равно, даже зима не раздражает, настолько все безразлично.

– Ложись, дочка. – Старик гасит свет. – Вон, Василек спит уже – и ты спи, утро покажет, как жить дальше.

Его ладонь гладит мои волосы – как когда-то давно, когда все были живы.

Утро серое и безрадостное, я сижу на кровати – комната знакома до последней трещинки на потолке. Я дома, но тяжесть внутри не уменьшилась. Я ехала сюда за спасением, с последней надеждой – и все зря. Рыжий никогда не вернется ко мне. Я поняла это в тот самый момент, когда увидела, что он ушел.

Интересно, кто громыхает на улице? Или Танька решила поупражняться с топором? Ее фигуру это не спасет.

– Вставай завтракать, балерина.

Ну вот, легка на помине. Я сползаю с кровати и иду умываться. Вода холодная, но это неважно.

– Пойди во времянку и принеси молоко – на полке банка трехлитровая стоит, да не разбей! – Танька несносна, там же мороз. – Давай, шевелись, пора завтракать, а мне от плиты никак не отойти!

Ладно, раскомандовалась! Пойду, что ж. Собственно, Танька тоже тут дома.

На улице серое утро оседает на плечи деревьев. Все-таки зима меня раздражает. И время тянется долго.

– Привет, Лиза.

Он стоит у крыльца и смотрит на меня, но как-то по-новому – внимательно и тоскливо.

– Появился. – Ярость наполняет меня, я чувствую, что сейчас взорвусь и сотру с лица земли этого рыжего негодяя. – Решил меня помучить? Как ты мог?! Как мог оставить меня, когда я… когда мне так тебя не хватает?!

Я соскакиваю с крыльца и толкаю его. Он специально мучил меня, он знал, что мне будет неуютно и тоскливо, все они знали и только злорадствовали! Ни минуты больше здесь не останусь!

– Лиза, прошу тебя, дай мне сказать…

– Что ты можешь сказать? Я знаю, почему ты сбежал! Ты просто негодяй, ты никогда меня не любил, если так поступил, и, наверное, уже нашел себе другую и…

Он сжимает меня в объятиях, и я чувствую, как бешено бьется его сердце. Или это мое? У нас всегда было одно сердце на двоих, как и одна на двоих жизнь, но как ему об этом сказать?

– Ничего не говори, Лиза, я больше не могу без тебя.

– Ты просто негодяй.

– Да. Я люблю тебя.

– Я никогда тебя не прощу!

– Я люблю тебя.

Наверное, это я и мечтала услышать, хотя много лет меня пугал даже намек на эти слова. Нет. Я хотела их услышать. Я хотела верить, что это правда. И сейчас я в этом уверена, и что мне ему ответить? Не знаю. Но я его больше никуда не отпущу.

– Лиза, ты молчишь?

– Ты же знаешь все сам.

– Так скажи.

– Ладно. Я тоже тебя люблю.

Мы поедем с тобой в теплые края и подождем, пока здесь закончится зима. А потом вернемся и отремонтируем дорожки на даче. Мы многое сделаем – вдвоем. Какое сегодня утро солнечное, кто бы мог подумать!

Примечания

1

Лиззи Борден – учительница, в конце XIX века в приступе ярости зарубила своих отца и мачеху.

2

Говард Филипс Лавкрафт (1890 – 1937) – американский писатель, основатель жанра фэнтези.

Content

Алла Полянская
Прогулки по чужим ночам.

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания