Максим Кантор

Азарт

© Максим Кантор, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2017

***

Первый роман художника, эссеиста и писателя Максима Кантора «Учебник рисования» вошел в список финалистов «Большой книги» и в длинный список «Русского Букера».

Последний его роман, «Красный свет», вышедший в 2013 году, появился в шорт-листах премий «Большая книга» и «Национальный бестселлер».

Более четырех лет поклонники глубокой и остроумной прозы ожидали нового романа. И теперь можно с абсолютной уверенностью сказать – ожидали не зря.

***

…Пираты, социализм, закат Европы, роль искусства, пороховые бочки, тоталитарное прошлое и неведомое будущее – все перемешивается в совершенно сюрреалистическом, абсурдном мире романа.

Оксфордский историк, левая активистка, лысый актер с Таганки, сербский поэт с мировым именем, аргентинский торговец комбайнами, музыкант, играющий на жестяных банках, и еще с полдюжины самых странных персонажей рассказывают удивительную притчу о строительстве ковчега и месте человека в мире.

***

В оформлении использована картина Максима Кантора «Человек и Море».

***

Эрику Хобсбауму, который обещал показать мне карту Утопии, а потом взял и умер.

Глава первая

Приглашение

Когда я получил приглашение на яхту Августа, то не удивился.

В тот год было много экстравагантных приглашений. Таланты, что чувствовали себя невостребованными советской властью, стали получать приглашения с Запада, мол, именно вы нам и нужны, – богачи звали в свободный мир на выставки, во дворцы и на яхты.

Я был молод, мира за пределами Московской кольцевой дороги не знал, но мои картины стали выставлять в Европе. Приглашения посыпались внезапно: вот позвали на выставку в Гамбург, вот парижская графиня мечтает познакомиться; вот Венецианская биеннале приглашает. В общем ряду приглашение на яхту в Амстердамском порту не выглядело странным.

Условия тоже не напугали. Владелец корабля предлагал следующее: я живу в предоставленной мне каюте в течение шести недель, пишу картины на свое усмотрение, три картины оставляю голландцу в качестве платы за гостеприимство. Все, что нарисую сверх того, является моей собственностью – могу посылать в музеи или продавать на рынке.

Письмо-приглашение было отпечатано на квадратном кусочке картона красного цвета, а мое имя было вписано от руки. Это указывало на то, что приглашен не только я – или приглашают художников на яхту регулярно. Почему картон красный? Видимо, владелец яхты таким образом маркировал приглашения художникам из освобожденной, некогда коммунистической, России. Возможно, приглашения китайским мастерам он посылает на картоне желтого цвета. А в Африку – какие? Он же наверняка мыслит глобально и собирает у себя весь интернационал.

Как будет организована мастерская на яхте, мне было безразлично: уж если у богача имеется яхта с лишней каютой, то как-нибудь и мольберт с красками он сумеет приобрести. Голландские краски, знаменитая фирма «Рембрандт» – кто из нас не мечтал о таком тюбике. Живопись на корабле – отчего бы нет? Клод Моне, например, писал свои водные феерии прямо с лодки, даже есть такая картина: плывет по реке парусник, а на борту Клод Моне в панаме рисует.

В каких водах будет находиться судно, сказано не было, но, зная из журнальных публикаций о причудах богачей, я вообразил себе южные моря.

Яхта приписана к Амстердамскому порту, пришвартована в Голландии, оттуда, вероятно, пойдет через Северное море до Рейна, спустится к Дунаю… Далее знание географии не пускало. Но точно в Средиземное море выйдем, а там к Эгейскому, Ионическому… да и Карибское где-то рядом. Яхта будет дрейфовать меж коралловых рифов, матросы будут нырять за жемчугом, кок сварит черепаховый суп. Шесть недель плавания, шутка ли…

Жена обрадовалась: впереди был полноценный семейный отдых, морской вояж. Жили мы тесно, в одной квартире с родителями жены; наша семейная жизнь не клеилась, я чаще ночевал в мастерской, нежели дома, – отговаривался работой. Морской вояж решал проблемы. Мы ехали семьей, с семилетним сыном, этакая дружная поездка в буржуазный круиз.

– Как вы проводите лето? Снимаете дачу в Кратово?

– В этом году, знаете ли, мы едем на яхте приятелей в круиз. Средиземноморье, может быть, выйдем в Тихий океан… Как сложится.

Мы подумали, что надо бы раздобыть тельняшки: находиться полтора месяца на корабле, среди матросов, в костюме городского обывателя – нелепо. Матросы будут трудиться, лазать по реям (или как это у них называется?), отдавать швартовые, драить палубу – а мы в это время станем прогуливаться вдоль бортов, разряженные и праздные? Нет, я хочу освоить морской труд.

Я обратился к своему дяде, капитану первого ранга в отставке – в годы войны крейсер дяди Вити сопровождал полярные конвои из Англии в Мурманск. Однажды крейсер был взорван германской торпедой, дядя Витя тонул, выплыл, получил орден.

Мой план поработать матросом дяде Вите понравился. Он снабдил меня старой тельняшкой и посоветовал идти в северном направлении.

– Идите в Норвегию, – посоветовал дядя Витя. – Вот где красота. Лофотенские острова, айсберги, лед. Пойдете мимо Фарер…

– Дядя Витя, – сказал я, – маршрут намечен, мы идем на юг.

– Жаль, – сказал советский моряк и закурил «Беломор».

Я ненавидел пачку папирос с картой Беломорканала на крышке: путь в Белое море, прорытый заключенными, меня не манил. В те годы многие старики курили «Беломор», и образ Сталина витал над державой.

– Мы пойдем в южные моря, – повторил я.

Я стал читать популярную литературу по географии южных морей и Атлантики. Узнал, в частности, что акулы в акватории Реюньона нападают даже на мелководье. Решил, что отговорю Августа ходить к французскому острову Реюньон, если он, конечно, собирался туда. Впрочем, что загадывать! Когда решаешься на такое приключение, надо отдаться на волю случая.

Мы вылетели в Амстердам шестого августа, взяв с собой три чемодана: в плавании ребенку может понадобиться масса разных вещей; книжки и учебники тоже нужны; а лекарства? Сапоги бахилы – чтобы ходить по палубе, когда яхту заливает высокая волна; теплые свитера и куртки – если холодный ветер; плащи с капюшонами – на случай штормов.

С этим неподъемным скарбом мы приземлились в Схипхоле, оттуда автобус нас подвез к центральному вокзалу; далее следовало идти пешком – так гласила инструкция.

Разумеется, до вылета я позвонил по указанному на красной картонке телефону.

Женский голос ответил мне по-русски, и наличие русской секретарши обрадовало. Мой английский был плоховат, жена кое-как говорила по-немецки, мы могли остаться непонятыми, но заботливый миллионер, приглашая русского художника, нанял русскую секретаршу – сколь предусмотрительно!

Мягкий голос объяснил маршрут; дама рекомендовала сразу же по приезде направиться в их бюро (оно расположено недалеко от вокзала), а уже оттуда нас проводят на корабль. Я предупредил, что еду с семьей. Помнится, дама слегка удивилась, но никак не возразила.

Конечно, думал я, ребенок на яхте не вполне уместен. Церемонные обеды в кают-компании, морская работа на палубе, вечерами коктейли, шампанское, легкий флирт; детских развлечений не предусмотрено. Но мы хотели показать сыну большой мир – да и вообще, куда деть мальчишку на полтора месяца? Секретарь удивилась присутствию ребенка на яхте, но ведь не отказала, – и вот мы приехали втроем и с тремя чемоданами влеклись по кривым набережным от вокзала к дому под номером тринадцать по набережной Принцграхт.

Со времен Рембрандта город почти не изменился; мы шли, словно по выставке малых голландцев, переходя от картины к картине. Вот посмотрели на «Переулок» кисти Терборха, перешли к панораме Вермеера, толкнули дверь кабачка – а там такой Остаде!

В городе клубился тот самый, многими голландскими живописцами воспетый, мокрый серебристый воздух – взгляните на холсты маринистов: они поэтичны и устрашающи одновременно. Видите влажные тучи, висящие над морем, несущие в себе ливень и бурю? Можно назвать их серебристыми облаками, вдохновляющими поэтов, а можно увидеть в них плохо отжатое серое белье, что полощется над городом, – словно нищие прачки развесили нечистые простыни бедняков.

– Гроза будет, – сказала жена.

– Да нет, здесь всегда так, – ответил я, – пугают грозой, а настоящей грозы не бывает. Так, мелкий дождь.

– А ветер сильный.

– Все-таки море.

Близость холодного северного моря, катящего тяжелые волны, повлияло на характер домов: они сжались в тесную шеренгу, плечо к плечу, чтобы согреться под ледяным ветром. Мы дошли до дома номер тринадцать, все было в точности так, как нарисовано на картинах Яна Стена; он, судя по всему, был парень наблюдательный. Кривая дверь впустила нас в прихожую, и сразу – косые ступени лестницы.

То был узкий, как все амстердамские дома, особняк: всего по одному окну на этаж. Лестницы не просто крутые, но практически отвесные; помню, жена сказала, что морское путешествие началось уже здесь – мы карабкались по ступеням, как матросы по вантам. Я взволок чемоданы на четвертый этаж.

Дверь открыла молодая женщина, даже, скорее, подросток. Впоследствии я узнал, что Саше (ее звали Саша) тридцать лет, но выглядела она лет на пятнадцать: маленькая, щуплая, с прямыми русыми волосами. Взгляд был приветливый и какой-то шальной. Лучшего прилагательного, пожалуй, не подберу. Взгляд был именно не шаловливый и не игривый, а шальной – как ниоткуда налетевший ветер, как матросская пьянка на амстердамской верфи. Саша назвала свое имя и посмотрела прозрачными шальными глазами поверх наших голов в окно – с четвертого этажа открывался вид на канал, а канал этот устремлялся в направлении моря.

Мы прошли в комнату – исключительно бедную комнату, помните, как бывает на картинах малых голландцев: пол, окно, стол, бутылка. Ни скатерти, ни портьеры, ни абажура.

Жили мы в Москве небогато и тесно, но эти амстердамские апартаменты были беднее наших. Два старых расшатанных стула, грубый стол, ящик, заменявший сундук, и буфет, в котором стояло несколько чашек и четыре тарелки. Я пересчитал все предметы в буфете, впрочем, считал недолго: не было практически ничего. Сколоченный из неструганых досок стол был отполирован временем и руками едоков – помните «Едоков картофеля»? Да, вот еще один голландец, которого я вспомнил в тот день. Именно такой стол там и стоял. Я вспомнил интерьеры раннего Ван Гога, еще до арльского периода, картины, описывающие голландскую нищету.

– Садитесь, пожалуйста, – хозяйка указала нам на стулья, а сама села на ящик (как впоследствии оказалось, с корабельными инструментами. Там имелся даже старый секстант). – Может быть, кофе?

И она обратила шальной взгляд к буфету, в котором не было ничего съестного, и кофе не было тоже. Мы отказались от кофе.

– Сейчас придут девочки и сварят картошку, – сказала Саша.

– Девочки?

– У меня две дочки от первого брака: Алина и Полина.

В этот момент я понял, что перед нами не секретарша миллионера, а его жена.

– С Августом мы поженились два года назад, когда он приезжал в Питер. Это было еще до того, как он купил корабль.

Я не знал, что сказать. Все это выглядело дико и никак не складывалось в общую картину: приглашение рисовать на борту яхты, нищая комната на четвертом этаже, четыре тарелки в буфете, щуплая девочка-подросток и ее муж, который купил корабль.

– Корабль?..

– Вы ведь рисовать на корабле приехали, да?

– Рисовать.

– Вот и отлично. Август считает, что он сумеет выгодно продать картины.

– Еще меня позвали на Венецианскую биеннале, – сказал я, чтобы подчеркнуть свое значение, – и в Париж пригласили.

– Мечтаю съездить в Париж, – сказала Саша. – А в Венеции, говорят, жара. Здесь погода скверная. Девочки все время простужены.

Я стеснялся спросить, существует ли корабль. Саша сама разъяснила ситуацию – ее отличительной чертой была способность говорить о щекотливых вопросах крайне просто, называя вещи своими именами.

– Август получил наследство. Мы очень бедно жили. Двухкомнатная квартира – спальня да столовая, девочек негде положить. Август ведь ничего не зарабатывал, а еще нас троих взял. Голодно жили. Девочки с нами в одной комнате спят. А потом вдруг наследство.

Теперь-то я все понял. Вот оно, преимущество жизни в свободном мире: ты живешь бедно, но честно, потом умирает троюродная бабушка и оставляет тебе капитал.

– Бабушка умерла, кучу денег оставила, – подтвердила мою догадку Саша, – я думала: наконец заживем как люди. Такие деньжищи. А он корабль купил.

– Много оставила? – спросил я. Неудобный вопрос, конечно. Но я спросил: уж очень мало чашек было в буфете.

– Шестьдесят тысяч гульденов.

Я мало что смыслил в кораблестроении и ценах на яхты. Спустя годы познакомился с партнером миллиардера Онассиса, который владел небольшой флотилией по перевозке нефтепродуктов, а также содержал три океанские яхты. Этот флотоводец мне объяснил, что в среднем каждый метр яхты обходится в миллион. Тогда я этих цифр не знал да и сейчас не уверен, что эти цифры реальные. Но и тогда я понимал, что корабль – штука дорогая.

– Разве можно на шестьдесят тысяч гульденов купить корабль?

– Можно, – сказала Саша.

– Настоящий корабль? – решил я уточнить. – Стоит в порту?

– О да.

Она махнула рукой в сторону окна, выходящего на канал и в порт:

– Там, в порту, и стоит. Август теперь живет на корабле. Он приедет и все расскажет.

Мы все подошли к окну и посмотрели на город с узкими домами и острыми крышами. Вдоль канала тянулась узкая набережная, уходила в мутную дождливую перспективу, так хорошо переданную малыми голландцами. И вот издалека, через пелену дождя, Саша разглядела в глубине пейзажа велосипедиста. Она выделила эту фигурку среди прочих велосипедистов и заставила нас отыскать эту фигурку взглядом.

– Вот он!

Так я впервые увидел Августа – далекую фигурку на вихляющемся велосипеде. Август ехал под дождем, пригнувшись к рулю, а на голове у него – это мы разглядели, когда он подъехал ближе, – была бескозырка, настоящая матросская бескозырка, как в кино про храбрых моряков, и белые ленточки развевались у него за спиной.

Глава вторая

Август

Он был длинный и узкий, как дома в Амстердаме. Еще он напоминал древко знамени – такой был тощий, а на самом верху, в конце древка, развевались ленточки бескозырки.

Лицо его я помню только в профиль, кажется, фаса там вовсе не было: огромный костлявый нос, тонкие губы и гигантский упрямый подбородок. Глаза были посажены глубоко, очень глубоко; выпирали острые скулы и надбровные дуги, а густые рыжие брови мешали Августу смотреть на мир – глаза смотрели словно из пещеры в скале, вход в которую зарос кустами.

Он был очень белокожим, до голубизны, до прозрачности, – и усыпан веснушками.

Вошел с велосипедом на плече – втащил кривой, старый и ржавый велосипед на четвертый этаж и повесил на крюк в стене.

– Воруют велосипеды, – это было первое, что Август сказал, а потом он добавил: – Здравствуйте, добро пожаловать! Хорошо, что ты приехал. Работы много. И славно, что с юнгой. Будешь юнгой? – это он уже моего сына так спросил.

Велосипед Августа меня потряс. У этого велосипеда было кривым все: рама, руль, колеса. Колеса были искривлены так, что непонятно было, как они могут вращаться. Казалось, что этот велосипед попал под поезд. Невозможно было представить, что кто-то захочет такую машину украсть.

– Воруют? – спросил я.

– Еще как, – весело подтвердил он. – Если оставить велосипед без присмотра, за пять минут стащат.

Я не мог отвести глаз от велосипеда. Знакомы ли вы с игрой «буриме»? В буриме играют на дачных чаепитиях. Это коллективный экспромт: пускают по кругу лист бумаги, и каждый пишет по одной строке стихотворения, причем складывает бумагу так, чтобы следующий поэт его строку не видел. Так вот, у Августа было велосипедное буриме. Рама была розовой и изящной – от дамского велосипеда; руль – от гоночного; колеса разного размера – одно от огромного дорожного велосипеда с широкими шинами, другое – от спортивного, с шинами узкими. Седло, вероятно, было антикварным – таких я сроду не встречал, из цельного куска стали. Для придания сиденью мягкости Август обмотал железку изолентой. И вся эта конструкция была ржавой и погнутой в разные стороны.

Август понял мое недоумение и пояснил:

– Хороший велосипед. Просто с виду кривой.

– Да, – сказал я. – Странный велосипед.

– Ничего удивительного: я собрал свой велосипед из разных деталей. Где-то найдешь колесо, где-то раму.

– Тут все так делают, – сказала Саша. – Собирают свое из чужих деталей. Поэтому оставлять велосипед на улице опасно. Снимут колеса. Или седло.

– Велосипед надежный, – сказал Август. – И быстрый, если надо.

– Куда спешить? – разумно сказала его жена. – До порта рукой подать.

Говорили мы по-русски. Акцент у Августа имелся, но говорил он чисто: падежи ставил правильно и женский род с мужским не путал.

– Я к чужим языкам способный, – пояснил он, – люблю разных людей, и с каждым – на его языке. Четырнадцать языков знаю.

– Четырнадцать? – Моя жена ахнула; она немецкий учила всю жизнь, правда, нерегулярно.

– Или пятнадцать, я уж не помню. В колледже иезуитов выучил.

– В колледже иезуитов? – ахнул уже я. Костлявый рыжий верзила в бескозырке, обладатель велосипеда, собранного из ворованных деталей, и корабля, наличие которого казалось все менее вероятным, окончил колледж иезуитов? Знает пятнадцать языков?

– Хотел стать епископом, – пояснил Август, – а может, и кардиналом. Люблю Священное Писание. Думал читать проповеди. Потом передумал. Решил жениться. В жизни надо все попробовать. Теперь стал капитаном.

– А мы – капитанские дочки. – В дверях появились две девочки, ровесницы моего сына, сестры-близнецы Алина и Полина. Обе с шальными, как у матери, глазами. – Мы картошки принесли.

Своего семилетнего сына мы за картошкой не посылали; впрочем, возможно, двойняшкам было восемь или девять – все равно рановато для прогулок по хулиганскому Амстердаму без присмотра.

– Сварите-ка нам картошки, сестрички, – скомандовал Август, а сестрички откозыряли и крикнули звонко:

– Так точно, капитан Август!

Потом ели вареную картошку. Сидели за грубым столом (трое детей на ящике, двое взрослых на стульях, а еще двое на корточках) и ели картошку. Это было настолько откровенной цитатой из Ван Гога, что даже неловко пересказывать. Пока длилась картофельная трапеза, Август рассказывал про корабль:

– Что можно сделать с шестьюдесятью тысячами? Только кажется, что большие деньги, а что с ними делать? Два раза пообедал в ресторане всей семьей – вот уже тысячи и нет. Два месяца обедать, и ничего не останется.

– Квартиру можно купить, – сказал я наугад.

– Однокомнатную на окраине. В блочном доме. Окнами на помойку. У меня уже есть две комнаты.

– Так ведь можно обмен потом сделать. – Я включил воображение ущемленного в метрах москвича. Мы все в те годы мечтали что-нибудь такое провернуть. Взять бабушкину однокомнатную в Жулебино, дедушкину комнату в Орехово-Борисово, добавить свою двушку, все сложить – и вот вам особняк на Остоженке. Не у всех получилось.

– Жизнь очень короткая, – заметил Август. – На обмен может уйти ее лучшая часть. У меня друг десять лет квартиру обменивал. А потом напился и утонул. Так нельзя. Я хочу, чтобы результат был сразу. Решил: куплю корабль.

– За шестьдесят тысяч? Дешевле квартиры?

– Это списанный корабль, – объяснил Август. – Уже не на плаву. Считается, что корабль устарел. От него отказалось пароходство. Где-то пробоина есть, обшивка разошлась, плохо заварили. Надо новые швы класть.

– Но корабль на воде держится? – понуро спросил я. Все-таки мне предстояло на этом корабле шесть недель плыть.

– Еще как держится. Пробоина выше ватерлинии. Если волны нет, так корабль хоть в Америку дойдет. Когда шов заделаем, в кругосветку пойдем.

– А сейчас по рекам? – До Реюньона не дойдем, это уже понятно.

– Сейчас в порту стоим. Чинимся.

– Обшивку завариваете? – спросил я значительно, входя во вкус морского жаргона. Все-таки у меня имелась тельняшка.

– Главное – починить машину. Машина стоит. Механика ищу – и чтобы недорого брал. У меня все деньги на корабль ушли. Надо машину запустить. Кое-какие детали придется купить, конечно. Но начнем с того, что ржавчину удалим, зубчатые колеса можно самим сделать. А палубу положить, мачты поставить – так это за неделю управимся.

– Как это – палубу положить? – Жена моя была женщиной терпеливой, выросла в небогатой семье, но, согласитесь, палуба на корабле – это минимальное, что можно потребовать от круиза.

– Сгнила палуба. То есть не везде. Кое-где доски остались. Ходить можно, – успокоил нас Август, – но под ноги смотреть надо. Дыр много.

– Не потонем? – спросила жена.

– Так мы же к верфи пришвартованы. Пока канаты не перерубим, от верфи никуда не денемся.

– Когда корабль списали? – спросил я.

Август сказал:

– Семьдесят лет назад.

– В семнадцатом году? Ровесник революции? – Шутка не удалась; никто не засмеялся.

– Корабль принимал участие в боях Первой мировой, – сказал Август; видимо, ему часто приходилось рассказывать о приобретении, и он устал повторять. – После войны корабль списали. Пробоина. Машина сломана. Корабль не на ходу. Но это же дом! Понимаешь? Корабль – это большой дом. Гораздо больше, чем однокомнатная квартира.

Саша сказала:

– Август всю жизнь мечтал построить дом для всех своих друзей. Набьемся, как кильки в банку – будет тепло.

– Вместе легче, – сказал Август.

– Когда мы познакомились, он ходил по питерским коммунальным квартирам и убеждал людей не разъезжаться, – сообщила Саша. – Ты же знаешь, каждый мечтает из коммуналки уехать. Отдельную конуру люди ищут. А мой Август жильцам коммуналки доказывал: вы одна семья… Его чуть не линчевали.

– Корабль – даже лучше, чем дом, – сказал Август. – Можно идти по рекам и собирать всех, кому плохо живется.

– Зачем? – спросила жена. На круиз совсем не было похоже. Какой это круиз – бомжей собирать?

– Как – зачем? Рабочие на корабле нужны, – сказал Август моей жене. – Корабль без рабочих не починишь. Кто палубу стелить будет?

– Август коммуну хочет: чтобы все работали, а он денег не платил. – Саша засмеялась.

– Коммуна – это государство в миниатюре, только без полиции и налогов. – сказал Август, – Вот, допустим, ты – художник, а я – капитан…

– А мы капитанские дочки, – сказали хором Алина и Полина.

– Саша – повар. А ты, – это он моей жене сообщил, – будешь белье стирать.

– Спасибо, – сказал моя жена, – нашли мне занятие.

– Пожалуйста, если не нравится, то я буду стирать белье, а ты будешь капитаном, – сказал Август примирительно. – Важно найти механика, чтобы машину починил. Сварщиков позовем. Плотников. Пару моряков тоже надо. У нас в порту полно безработных моряков.

– Еще маляр нужен, – сказала Саша.

– Я художник, – уточнил я на всякий случай, – а не маляр. И краски у меня другие.

– Но тоже кисточкой работаете? Значит, в принципе умеете красить?

– Я картины пишу, – сухо сказал я.

– Всякий что-нибудь умеет, – примирил нас Август. – Даем человеку крышу и еду – а он работает. Вот механика найдем, и механик машину починит.

– А можно починить? – спросила жена. – Железо, наверное, проржавело.

– Сто лет назад отличные машины строили. Может быть, какую деталь и заменим… покупать придется… Художники и музыканты нужны – чтобы зарабатывать деньги. Будем давать концерты и картинами торговать.

Наконец я понял свою роль. Август собирал очередной велосипед, только на этот раз очень большой.

Он приглашал разных людей и свинчивал из бродяг и странников цельное сообщество. Если длить сравнение с велосипедом, то мне в этой конструкции отводилась роль левой педали или велосипедного звонка.

– Пошли в порт, – сказал Август, – посмотрим на корабль. И чемоданы захватим, там для вас каюта приготовлена.

– Каюта? – спросила моя жена. Интонацию вопроса передать затрудняюсь.

– Отличная каюта, вам понравится.

Глава третья

Порт

В порт отправились всей компанией.

На узкой лестнице возникла суета: сын чуть не упал с крутых ступенек, но Август поймал его за шиворот, порвав детское пальто. Польское пальто было куплено перед отъездом – то была ощутимая трата. Жена промолчала, но я перехватил ее отчаянный взгляд.

– Зашью, – сквозь зубы прошептала жена, – нитки у меня есть.

Мы начинали привыкать к ударам судьбы – а как иначе, если ты в походе? Как обходились со своей рваниной матросы с кораблей Васко да Гамы, как доставалось пиратам Моргана? Полагаете, у пиратов тельняшки не рвались? Еще как рвались. И что с того, что наш корабль стоял на приколе – жизнь матроса тяжела и в порту.

И я это в полной мере осознал, подхватив наши чемоданы.

Помню, Саша предложила мне не надрываться, волоча чемоданы по лестнице, а столкнуть багаж вниз по ступеням, будет проще и быстрее; но я отказался. Надо сказать, предложение я оценил: мне дали понять, что в дальнейшем будет несладко и следует беречь силы. Тем не менее я отказался и потащил баулы вниз. Принято считать, что спускаться легче, чем подниматься, – это верно, но нести чемоданы вниз и вверх по амстердамским лестницам одинаково тяжело. Там и без чемоданов непросто. Однако я их донес. Зачем, спрашивается, было до того тащить чемоданы наверх? Зачем было набивать их бессмысленной поклажей? Но терпение, терпение! – нельзя волноваться по пустякам.

На улице Август поехал вперед, а мы ковыляли за его велосипедом по лужам – но, сжалившись над нами, Август слез с седла и привязал наши чемоданы к раме. В карманах у капитана Августа было много всякой всячины – потом я в этом не раз убеждался, – он достал моток веревки и прикрутил поклажу.

– Караван беженцев, – сказал Август. – Поход через пустыню Египетскую.

Все-таки он был воспитанник иезуитов, и речь его, как и его карманы, была напичкана разными странностями и прихотливыми загогулинами.

Египетскую пустыню амстердамская слякоть не напоминала ничем – слишком мокро. Я сообщил об этом Августу.

– А может, уже эта, как ее, манна небесная полилась? – предположил капитан.

Через минуту веревки лопнули, чемоданы наши упали в лужу – я ждал теперь любого подвоха в любой момент и уже ничему не удивлялся.

– Подвели веревки, – сообщил Август. – Сгнили давно.

– Как это: веревки сгнили?

– В порту беру, на старом складе – там разное барахло еще с войны лежит. Иногда хорошие вещи находим. А вот веревки – подвели.

– А зачем же их брать? – изумился я, и мысль о корабле, болезненная мысль о дырявой посудине, на которой нам предстояло ночевать, пришла в голову и уже не уходила.

– Как – зачем брать? – не понял вопрос Август. – Это отличные веревки. Просто гнилые.

– Пойдем скорее, – сказала моя жена, – дети простудятся. – И добавила (помню, вопрос прозвучал столь дико, что на него никто не ответил, но на мгновение все словно оцепенели): – А на корабле есть отопление?

Помолчали.

– Одежду сушить, – пояснила жена тихо.

– Уже почти пришли, – ответил ей Август.

– А то в чемоданах, наверное, одежда промокла.

– Скоро уже дойдем, – успокоил ее Август. – Сейчас свернем в промзону, а потом будет порт.

Мы свернули с улиц в так называемую промзону, где, впрочем, никакой промышленности не было. Никто ничего здесь давно не производил, кранов и тягачей я не заметил; матросов и шкиперов тоже не было. То был район пустырей, луж, бетонных заборов, фанерных сараев и костров, возле которых грелись нищие. Один из таких костров горел подле заброшенного остова дома – обычного четырехэтажного амстердамского узкого кирпичного барака. Все стекла в доме были выбиты, дверей не было. В доме, судя по всему, жили бродяги – они и жгли костер.

– Может быть, остановимся, одежду посушим? – прошептала жена. Громко говорить она не решалась, а почему – непонятно. Нас ведь окружали друзья.

– Классическая купеческая архитектура семнадцатого века, – сообщил нам Август, указывая на дом. – В порту раньше все дома были такими. Практичная постройка. Видишь, там, наверху, крюк? Привязывали к нему веревки и так поднимали товары наверх. Классно придумали? Удобно.

– Веревки, значит, привязывали? – едко спросил я. – Не гнилые?

– Это давно было, – рассудительно пояснил Август. – В семнадцатом веке. Теперь склада нет. Сейчас тут сквот.

– Что здесь такое? – я не знал слова «сквот».

Должен повиниться: в отношении молодежной культуры двадцатого века я профан. В нашей семье был уклон в сторону классического образования, папа у меня был историк и философ, дед – профессор минералогии. Про движение хиппи я знал немного. Более того, я даже не знал, что такое марихуана. И не знал названий вокально-инструментальных ансамблей. У нас в семье не было телевизора и магнитофона тоже не было. Гордец и задавака, я считал, что так отстаиваю классическую культуру. Если честно, то я никогда не слышал ни ансамбля «Песняры», ни «Роллинг Стоунз». Не притворяюсь, это, увы, стыдная правда.

– Что здесь находится? – переспросил я.

– Сквот. Свободные люди тут живут. Травку курят. Размышляют. Творят. Ищут.

Свободные люди сидели полукругом у огня, передавали по кругу окурок.

Я смотрел на одутловатые физиономии, украшенные серьгами и татуировками, с лимонными и фиолетовыми пучками волос – у кого на макушке, у кого под носом. Бледные подростки с возбужденными красноватыми глазами о чем-то громко говорили на голландском, немного грубоватом для слуха языке. Голландский для русского уха интересен тем, что самые безобидные вещи звучат на нем вызывающе, в благопристойном обществе и не произнесешь. Например, фамилия знаменитого историка Хейзинги звучит как «Хуйзинка», а стандартное приветствие «с добрым утром» звучит как «хуеморден». Вот и эти свободные люди, сидя подле огня, беспрестанно желали друг другу доброго утра, поминали великого историка – и меланхолично смолили косяк марихуаны. Не похоже было, что они что-нибудь ищут – у меня была стойкая уверенность, что они уже все, что хотели, нашли.

Знаю, знаю, что вы сейчас скажете! Сам признаю, что был книжным мальчиком, мимо меня прошли искания современности: я никогда не занимался инсталляциями, не посещал дискотек, не входил ни в какие кружки… Знаю сам, что это снобизм и чистоплюйство. Уж и доброго утра ему не пожелай по-голландски, ранимый какой нашелся. Но что поделать, правда требует точного изложения событий – я не ценил все то, что представлялось несомненной ценностью для Августа.

– Вот когда наш корабль поплывет… – пробормотал Август.

И я понял, чего он хочет: чтобы вот такой караван-сарай, сквот с бродягами, притон бездельников с лиловыми патлами кочевал от города к городу.

– Скажи, – спросил я (о, я был ужасным занудой, вечно выяснял отношения и спорил), – скажи, Август, эти бродяги что здесь делают? Работают над чем? Они вообще кто?

– Люди.

– Хорошие люди? Или бездельники? Все эти ваши современные художники и хиппи – это же обыкновенные паразиты…

– Ну что ты, – мягко сказал Август. – Не суди строго. Среди них есть прекрасные товарищи.

– Нашел среди них матросов?

– Здесь – одного. Удивительный человек, современный композитор. Я вас сейчас познакомлю.

– Композитор? – Слово солидное, вызывает уважение.

– Да, суперконкретная музыка. Играет на консервных банках. Когда починим корабль, мы пойдем по рекам Голландии, и на каждом причале Йохан будет играть свой концерт. Верно, Йохан?

Молодой человек с лиловыми волосами и татуировкой на шее помахал рукой и громко пожелал нам доброго утра. Кстати, я заметил у его ног несколько консервных банок – ребята завтракали, но одновременно и запасались музыкальными инструментами. Интересно, хотел спросить я, банки из-под тушенки и из-под кильки в томате – рознятся так же, как инструменты от Амати и Страдивари? Но не спросил, решил быть вежливым.

Хоть я был молод, жизнь успела кое-чему научить. Как-то, будучи в гостях у немецкого скульптора, я поинтересовался, что это за свалка ржавого железа во дворе – помойка или инсталляция. Оказалось – инсталляция, и больше меня в ту мастерскую не звали. Так что и вопросов о консервных банках я задавать не стал.

– Поплывем по рекам с концертной программой? – спросил я.

– Конечно. Сначала пойдем по голландским рекам, а потом по Германии. Надо же собирать народ.

– Чтобы играть на консервных банках? – Я произнес фразу спокойно, но, боюсь, интонация меня выдала.

– Представляешь, какая красота? Йохан расставляет на пирсе банки, бьет по ним железной арматурой… Свечи, фонарики… Волшебная атмосфера. А потом, когда соберем достаточно людей, мы выйдем в океан.

– Ковчег? – спросил я. – Цивилизацию бездельников будем спасать?

– Не надо так грубо. – Некоторое время он шел молча, держал одной рукой велосипед, а в другой нес мой чемодан. – Не надо меня переоценивать. Пока я просто чиню корабль. Собираю хороших людей. Знаешь, это такое азартное занятие – собирать добрых людей для хорошего дела. Спасение приходит само собой, когда его уже и не ждешь.

Все-таки он был верующий, даже иезуит, – и разные словечки наподобие «спасения» в его речи возникали легко. Слово «спасение» он явно произнес с интонацией проповедника, спасающего души. Для меня такие термины были непривычны – мы в Советской России росли неверующими. И вообще, шутка ли: беседовать с живым иезуитом. Помню, не удержался и спросил, действительно ли он верит в Бога и если верит, то как может доказать бытие Божие.

Август нисколько не удивился вопросу.

– Так это же элементарно доказывается.

– Как именно?

– Ценами на обувь. Сам подумай: ботинки, даже самые дорогие и шикарные, стоят не больше сотни. А те, что мы все покупаем, по пятнадцать – тридцать гульденов.

– И что?

– А то, что никакой диктатор, ни Сталин, ни Гитлер, ни Пиночет не повышал радикально цен на обувь. Им просто в голову не приходило. Цены на водку, муку и масло, на квартиру и образование – это все ерунда. Ты легко можешь жить без хлеба и без образования; сам доберешь, где сможешь. А вот без ботинок ты не проживешь, шагу не сделаешь. Что им стоило поднять цены на обувь в сто раз? Скажем: башмак стоит тысячу, а пара – две тысячи? И покупали бы! Куда денешься? Душу бы дьяволу закладывали, в рабство бы детей продавали, а ботинки бы покупали. А вот не догадались диктаторы.

– И что это значит?

– Божий промысел. Бог не хочет погубить человечество. Дал людям шанс.

И тут мы вышли к порту.

Распахнулся серый свинцовый простор холодного моря, и ветер ударил нам в лицо. Пока шли меж пакгаузов и сараев, мы были защищены, а на набережной шальной ветер налетел со всех сторон. Ветер в амстердамском порту такой, что его отмечаешь в первую очередь, а только потом смотришь на корабли.

– Вот, смотри. Вот он, наш корабль.

И я увидел корабль.

Огромный черный корабль выглядел ровно так, как дети рисуют корабли в тетрадках – то есть все было сделано очень просто, конструкцию можно изобразить тремя линиями: ни светящихся иллюминаторов, ни мачт с парусами, ни флага, ни трубы с дымом, а просто очень большая лодка.

Красили лодку давно, краска облупилась, и выглядывала рыжая ржавчина.

По черному борту белой краской было написано слово «Азарт».

– Входи, – сказал Август.

– Как? – спросил я.

– Так вот же мостки. Не видишь? Иди на борт, не бойся.

Глава четвертая

Матросы

В те годы – первые годы перестройки – большим спросом пользовалось слово «плюрализм». Когда политика спрашивали: какая у вас программа? – политик отвечал – плюрализм, и всем нравилось. Имелось в виду разнообразие мнений и стилей. Дескать, прежде в обществе были казарма и плановое хозяйство, а нынче у нас свободное самовыражение и планов нет. И еще говорили, что «у каждого своя правда». Мол, нельзя судить другого человека, исходя из своих принципов, у твоего соседа принципы могут быть совсем иные.

Скажем, кому-то покажется, что этот корабль – ржавая посудина, а другой человек будет считать, что это судно – высшее достижение техники. И оба правы. У каждого свое мнение – свобода потому что. Кое-кто может считать, что музыкант Йохан – шарлатан, а звуки, издаваемые консервной банкой, когда по ней молотят железкой, – какофония. А иной ценитель сочтет, что это высокое искусство. Тут ведь судить трудно – прав был Аполлон, когда содрал с Марсия кожу за то, что тот выиграл музыкальное соревнование, или не прав?..

Некоторые люди полагали, что расплывчатая доктрина имеет отношение к императиву Канта: мол, человек – это цель в себе и внешним судом его судить нельзя. Дескать, у каждого свои принципы и общего принципа нет. Сейчас я знаю, что к философии Канта релятивизм отношения не имеет. Кант отнюдь не считал, что существует множество правд, совсем наоборот: Кант считал, что нравственная максима не подлежит изменению никогда, он лишь говорил, что один человек не является средством для достижения целей другого человека. Это совсем не то же самое, что наличие нескольких правд; но в ту пору я не видел разницы между двумя утверждениями – или видел не вполне ясно.

Вероятно, думал я, у лилового Йохана имеется своя правда. А то, что мне его правда не близка, – что ж с того? Не мещане, потерпим и суперконкретную музыку.

– Лишь бы Йохан на корабле не музицировал, – прошептала жена. – Ребенок не уснет.

– В конце концов, – примирительно сказал я, – он же не злодей. Просто у него такое искусство. Своя правда.

Когда мы спустились в кубрик, то увидели сразу троих обладателей уникальных взглядов – у каждого из матросов «Азарта» правда была, безусловно, своя.

Август сразу повел нас вниз, в чрево корабля, знакомиться с командой.

Корабль выглядел большим снаружи, а внутри оказался просто гигантским; мы кружили в бесконечных путаных кишках железного Левиафана: узкие коридоры с низкими потолками, железные, лязгающие под ногой полы, неожиданные повороты, лестницы, ведущие в темные отсеки, тяжелые двери, которые, скрипя, поворачивались на ржавых болтах.

Одну из дверей капитан Август толкнул плечом. Это был матросский кубрик.

Каждый из матросов занимал свой угол, а судя по тому, что в свободном, четвертом, углу были свалены пустые консервные банки, там было место музыканта Йохана.

Тот угол, что налево, сразу за дверью, был занят человеком, посвятившим себя театру. Стенка была оклеена фотографиями – то были сцены из разнообразных спектаклей. Главный герой фотографий представал то сенатором в римской тоге, то революционным матросом в кожанке и бескозырке, то персонажем ибсеновского или чеховского тягучего абсурда – тогда на нем был тесноватый пиджак и соломенная шляпа. Там было много фотографий – все и не рассмотреть. Герой фотографий присутствовал в кубрике живьем – он спал на полу, положив под голову сильную руку.

– Актер, – указал на него Август гордо. – Сто ролей сыграл. Он у нас за плотника.

Мы обратили уважительные взгляды к актеру-плотнику. Клетчатая рубаха была расстегнута на его полном животе.

Актер был совершенно лыс, и в полутьме кубрика влажный блеск лысины играл роль источника света.

– Электричество скоро проведем, – ответил мне Август, хотя я не успел спросить про электричество. – Пока обходимся керосиновой лампой.

В углу, противоположном актерскому, расположилась дама средних лет. Я не мастер угадывать женский возраст; скажем, между тридцатью и пятидесятью. Жилистая женщина сидела на табурете, качала худой ногой в рваном чулке и курила, а над головой у нее висел портрет Мао Цзэдуна кисти (нет, не кисти, конечно, а фотообъектива или что там у него было?) Энди Уорхолла. Юбка у женщины была очень короткая.

– Это Присцилла, она левая, – объяснил капитан Август.

Кто такие европейские «левые», мы в России знали нетвердо; иногда газеты описывали их демонстрации протестов – против запрета на аборты или против оккупации Чехословакии. Публиковали репортажи о европейских левых для того, чтобы советские люди осознали – они не одиноки в битве с мировым капитализмом. Особенно если борются против запрета на аборты.

Левая активистка Присцилла, прищурившись, изучала нас, и было видно по взгляду, что меня она осуждает, жену презирает, а сына не замечает.

– Присцилла – куратор современного искусства, – сказал Август. – А вот новый матрос у нас – художник.

Присцилла при этих словах приняла выразительную позу: немного откинула голову, затуманила взгляд и поджала губы. Кураторы современного искусства все так делают.

– А вы, так сказать… – В ее голосе было профессиональное презрение к насекомому, которое суетится на столе, среди коробок коллекционера, в поисках своей полочки. – Вы, так сказать, хм… тоже… хм… художник? Э-э-э?

– Живописью занимаюсь, – сказал я.

– Живописью? – Места для столь заурядного насекомого в ее коллекции не нашлось, пришлось пришпилить букашку где-то с краю, на внешней стороне коробочки с редкими видами.

– Да, красками рисую.

О, лучше бы я сказал, что ворую мелочь из пальто первоклассников в школьном гардеробе. Присцилла, культурный энтомолог, обдала меня холодом, вонзая иголку в спинку насекомого.

– Красочками?

– Да, на холсте – красками. – Я и сам знал, что дело гиблое, не делают так больше серьезные люди.

– Абстрактная живопись? – Насекомому дали последний шанс.

– Нет, фигуративная.

– Понятно.

И ни слова больше, ни звука.

Я занял место в ее классификации. Крылышки, лапки, усики – ей все было уже ясно. И цена новому насекомому среди прочих экспонатов была невысока. Живопись среди кураторов современного искусства – это нечто навсегда устаревшее и скучное; признаться в грехе живописи равносильно тому, что сознаться в моногамии при входе в гарем.

– Присцилла – наш бухгалтер, комиссар и идеолог, – сообщил Август. – Надо вести учет средств и разумно их распределять. Надо, чтобы не было лишних трат. Здесь коммуна – все общее.

– Фаланстер, – поправила Присцилла.

Сын вопросительно посмотрел на меня; я пообещал рассказать про фаланстеры вечером; но как фаланстеры сочетаются с маоизмом, я и сам не понимал.

– Вы, простите, маоист? – ничего умнее я не нашелся спросить. Надо же было вернуть ей вопрос.

Изнуренная йогой, вегетарианской пищей, черным табаком и легкими наркотиками, левая Присцилла выслушала мой вопрос устало. Сколько раз ее уже спрашивали об этой ерунде. Маоизм, марксизм – буржуа не чувствовали разницы. Но разве мещанам объяснишь, разве мещане поймут? Им, обывателям, что Мао, что Сартр, что Маркс… Она скривила губу, чуть усмехнулась.

– Я марксист последней волны, – сказала Присцилла, – что-то беру от Негри, что-то Альтюссера, что-то от Гароди.

– А Мао зачем?

– Чтобы боялись. – И Присцилла с ненавистью поглядела сквозь сигаретный дым на спящего лысого актера и третьего матроса, равнодушно созерцавшего наш приход и разговоры.

Тот, впрочем, и ее испепеляющий взгляд принял равнодушно, даже зевнул. Третий матрос был единственным, кому достался классический матросский гамак, и, судя по всему, он не собирался с ним расставаться. Вальяжно покачивался, лежа и свесив ногу в желтом ботинке.

– Я настолько боюсь вашего Мао, дорогая Присцилла, что буквально не могу заставить себя ходить в китайские рестораны. – Обитатель гамака зевнул. – Впрочем, и вам тоже не советую.

Когда сегодня я вспоминаю и пересказываю здесь корабельные диалоги, то сознательно обхожу вопрос языка. В самом деле, как же мы все понимали друг друга? Но ведь понимали, вот в чем штука! Так разговаривают меж собой пятилетние дети в интернациональном детском саду – они говорят на особом детском наречии. Мы говорили на смеси всех языков разом – а может быть, то был протоязык? Кто знает, возможно, так беседовали строители Вавилонской башни – до того, как Господь пожелал башню разрушить и разделить языки и наречия строителей. Присцилла, очевидно, была парижанкой, а сибарит в гамаке – англичанином. Однако они понимали друг друга без перевода, и, мало того, я их понимал тоже. За считаные мгновения внутри корабля складывался собственный местный язык, состоящий из смеси английского, русского, немецкого и французского – в конце концов, исторические прецеденты таких явлений имеются: на так называемом лингва франка некогда говорило полмира.

– Мао был занятный фрик, – заметил обитатель гамака. – В луна-парке, в комнате ужасов, он будет смотреться недурно. Но я предпочитаю сатаниста Алистера Кроули.

Обитатель гамака был белотел, упитан, грушевиден и обладал выдающейся нижней челюстью. При этом рот он имел аккуратный, в форме розочки. Розочка эта, впрочем, раскрывалась до необъятных размеров при поглощении пищи.

– Адриан Грегори, историк античности, Оксфордский университет, – аттестовал его Август.

Грушевидный историк античности изобразил на своем полном лице улыбку, растянул розочку. Затем историк лениво шевельнул ногой, этим приветствия и ограничил. Качался в гамаке и наблюдал за нами.

– Адриан занимается для нас хедхантингом.

– Чем?

– Адриан ищет для нас подходящего механика. Ведет переговоры в порту.

Адриан зевнул, растянув свою розочку.

– Вы как тут оказались? – спросил я уважительно. Подобно всем русским, я испытывал трепет перед Оксфордом. Казалось, вот там, в Туманном Альбионе, есть Оксфордский университет, кладезь премудрости, древняя крепость знаний.

– Путешествую, – сказал грушевидный Адриан.

– А как же университет?

– Сабатикал. – Розочка снова затрепетала лепестками – так Адриан смеялся. Словом «сабатикал» (тогда я этого, конечно, не знал) называются оплаченные годовые каникулы оксфордского преподавателя. Всякий шестой год – после пяти рабочих лет – сотрудники университета получают деньги, не делая ничего. Они отдыхают, считается, что в это время они пишут книги. Я даже встречал одного парня, который книгу написал. Так себе книжка.

Скупой, как все оксфордские профессора, Адриан решил добавить к дармовой зарплате шестого года еще и бесплатный отдых, так он принял приглашение Августа и, попав на ржавый корабль, поняв, в какой дыре оказался, решил брать от жизни все, что возможно: качался в гамаке и полдня спал.

– Стыдно лежать все время, – сказала ему Присцилла, – ты бы свой толстый зад вытащил из гамака и помог нам хоть раз. Вот вчера, когда борт красили…

Ах, вот откуда взялись эти неряшливые разводы на ржавчине – это они борт красили! Интересно, подумал я, сколько времени у них на это ушло. Судя по результату – немного.

– Прекрати вульгарное левачество, – заметил Адриан из гамака, – я терпеть не могу коллективный труд. Пока вы пачкали друг друга краской, я читал Катулла.

– Да не читал ты никакого Катулла! – взвизгнула левая активистка. – Ты спал. А когда мы ушли на палубу, слопал мою тушенку.

Я отметил про себя, что в разговоре с профессором Присцилла теряла свой надменный тон и ярилась – слишком уж неуязвимым выглядел оксфордский профессор, не поддавался пришпиливанию.

– Как это мелко, – сказал Адриан лениво. – Я видел, как вы с музыкантом ели из одной банки. И предположил, что все левые делятся своим имуществом.

– Но не с паразитами вроде тебя!

– То есть вы, марксисты-маоисты, делитесь едой избирательно? С теми, кто делает инсталляции из ржавых банок – да? А с голодными профессорами истории – нет? Тогда какая же в этом социальная справедливость? Это тот же расизм, просто классовый.

– Замолчи, демагог! Зачем с тобой делиться, если ты из богатой семьи! Сам ты сроду глотком воды не поделишься.

– Так я же не марксист, – резонно заметил грушевидный Адриан, – я либеральный мыслитель.

– Колонизатор!

– Прекратите орать, – это зашевелился на полу лысый актер. Он сел, почесал лысину. Первым делом, так уж он привык, актер обозрел свой иконостас, полюбовался на любимые кадры, вооружился сценическими воспоминаниями и принял значительный вид. – Театр снился. Вернусь – буду Отелло играть.

– Почему Отелло? – спросил я.

– Причина имеется, – сказал он значительно.

– А вы из какого театра? – робко спросила жена.

– Таганка, – сказал лысый актер. – Знаете такой театр?

– Москвичи мы, – обрадовалась жена. – Зачем вы Таганку-то бросили?

– Интриги там, – сказал лысый актер. – Любимов ушел, и меня – скажем так – попросили… Затравили, короче. Но я вернусь! Я своего Отелло сыграю!

– И Яго покараете? – спросила моя жена. Она была романтической особой.

– Придушу, – сказал лысый актер, – руки крепкие… – И он вытянул вперед свои огромные ладони.

– Матрос вы, наверное, отменный, – сказала жена, – с такой-то силищей.

– Русские работать не любят, – заметила левая Присцилла. – Русские командовать любят, хоть над одним рабом – да командовать…

– Много ты о России знаешь, маоистка. Россия – самая свободная страна. А на Родину я по-любому вернусь. Я патриот.

– Свободная была при Троцком, – сказала Присцилла горько. – А теперь продали Россию. Друг друга в рабство продаете.

– Учить только нас не надо.

– Отчего бы дураков не поучить?

– Оттого, – лысина актера побагровела, – что Россия скоро воспрянет и про вашу Францию никто не вспомнит!

– Лентяи и воры, – сказала Присцилла, – видела я, как ты к коробке подбираешься.

У ног ее действительно стояла коробка из-под печенья, перемотанная бечевкой.

– Присцилла – хранитель нашей кассы, – пояснил Август и указал на коробку: – Здесь все, что осталось от наследства после покупки корабля. Не так много осталось, но пригодится.

– В банке деньги хранить нельзя, – сказала Присцилла, – банкиры украдут. Хотя и здесь неспокойно.

– А я что, – пробормотал актер, – мне чужого не надо…

– Это не чужое, – успокоил его Август, – это – общее. И твое тоже. Тут для всех отложено. – C присущей ему простотой Август назвал общую сумму. Не помню цифры, кажется, две тысячи гульденов, а может быть, две с половиной. – Это деньги на спасательные жилеты, на ракетницу, на вещи, нужные в случае крушения.

Мне не понравился этот разговор. Когда перед отплытием говорят о крушении – добра не жди. Успокаивало, что корабль никуда не плывет.

– В порту спокойней, – прошептала жена и прижала сына к себе.

– Верно, – так же тихо сказал я, – может быть, и хорошо, что никуда не плывем.

– Спокойно поработаешь… здесь в порту тихо… – Жена сама себя уговаривала не бояться.

– Да что я, без понятия, что ли? – обиделся лысый актер, – что я – враг самому себе? Нужны спасательные жилеты, факт.

– Всем нужны, – сказал Август.

– Не беспокойся, – сжала губы француженка, – я за деньгами присмотрю. Славянам не достанутся.

– Эх ты, – с сердцем сказал лысый актер, – а еще говоришь, что пролетариев любишь…

– Нет ничего поучительнее, нежели ссора левых, – заметил грушевидный историк. – Но пока сюжет развивается вяло. Больше эмоций, господа! Больше крови!

– Я тебе сейчас… – сказал актер.

– Сценические угрозы, – лениво протянул англичанин. – Деревянные мечи, парики и румяна… Кстати, друг мой, где ваш парик?

– Я… я… – Лысый актер в Оксфорде не преподавал, и вне сцены его словарный запас был скуден.

– Продолжайте, мой друг. Не робейте! Если затруднения с монологом, обратитесь к суфлеру.

– Подожди, – сказал ему актер, – когда в открытое море выйдем. Я там без суфлера обойдусь.

– Что же вы сделаете со мной, странствующий комедиант? Подобно комедианту из третьего акта Гамлета – нальете мне в ухо яду?

– Там видно будет, – сказал актер.

– А пока разучивайте «Паломничество Чайльд Гарольда», – посоветовал грушевидный его противник, – я буду помогать. Чайльд Гарольд, как и вы, был скиталец – он простился с матушкой-родиной… Adieu, adieu! my native shore… Попробуйте повторить!

– Адье, адье… хуемое… – перешел актер на голландский и дважды пожелал англичанину доброго утра.

– Врежь ему! – крикнула Присцилла. – Дай этому жирному между глаз.

– Мадмуазель, – заметил профессор, – позиция Франции всегда – разумный коллаборационизм. Не позорьте свою культуру.

– Ах так! Ах ты, актеришка, сдрейфил! Тогда я сама!

– Мадмуазель комиссар, предупреждаю, я буду кидаться в вас отравленными зубочистками.

– Кто еще хочет попробовать комиссарского тела?! – и, угостив нас рокочущей цитатой, лысый актер захохотал. Смех у него был сценический, непонятно, как с таким смехом можно потерять работу в театре.

Дочки Августа завизжали.

«Вот если еще Йохан заиграет на консервных банках…» – подумал я. А жена прошептала на ухо:

– Думаешь, нас здесь и поселят?

– Внимание! – сказал капитан Август. – Экипаж, слушай мою команду! – Он недурно смотрелся в своей бескозырке с ленточками и в широком бушлате. – Господа матросы, подъем! Отставить разговоры. Есть работа на палубе.

– Опять борт красить? – с тоской спросил актер.

Глава пятая

Кают-компания

Тогда я был покрепче, чем сегодня. Или наивнее, что почти одно и то же. Еще был жив отец, терпеливый человек, всю жизнь писавший книгу, которая должна была изменить ход истории человечества. Изменить никак не удавалось, но папа каждый день садился к столу и писал неразборчивые каракули; когда я спрашивал, не обидно ли, что его сочинения не печатают, отвечал с улыбкой: «Гомера тоже не печатали». Я привык, что папа каждый день горбится над рукописью, и мне передалась его безмятежная уверенность.

Отец превратился в развалину; но он продолжал, подволакивая ногу, передвигать слабое тело к столу, садился на край жесткого стула, писал каракули, которые трудно разобрать даже благожелательному читателю.

– Откуда ты знаешь, что это нужно?

– Труд всегда пробивает дорогу.

И я верил.

Теперь-то я насмотрелся всякого. Терпение спасает ненадолго; те, кто ждет удара, живут немного дольше наивных, вот и все. Их рано или поздно тоже достанут. В те годы я считал, что сопротивление судьбе побеждает судьбу.

Вдруг поверил, что корабль легко построить. А что тут невозможного? Можно построить! И корабль поплывет. Ведь основа – есть! Вот, стоит на воде огромный железный остов, покачивается на волнах, не тонет – что еще нужно, чтобы поплыть? Мачты поставить, палубу постелить. Машину отремонтировать. Паруса еще нужны. Это что, большая проблема? Это даже проще, чем написать философию истории. Были бы руки, были бы мозги.

План нужен, надо сесть за стол, договориться.

– Пошли в кают-компанию, – сказал Август. – План работ составим.

Мы переместились из матросского кубрика в машинное отделение – шли гуськом, в корабельных коридорах надо ходить осторожно, пристроившись в затылок друг другу; там проходы узкие и железные полы скользкие. Дети держались за руки, их матери (Августовская жена Саша и моя жена) страховали детей, чтобы те не свалились в люки и не провалились в многочисленные дыры. Не знаю еще, как назвать эти прорехи и отверстия в палубах – что в нижней, что верхней – и щели в коридорных полах. Доски палуб были трухлявыми, а железные полы коридоров съедены ржавчиной и разрушены внешними силами; повсюду зияли какие-то непонятные отверстия, словно по корабельному телу прошлась пулеметная очередь, только пули были изрядного размера.

– Все это мы залатаем, – легкомысленно сказал Август и махнул рукой, отметая сомнения. – Завтра и начнем.

– С какого места начнем? – равнодушно спросил англичанин Адриан. Он уж точно работать не собирался.

Оксфордский историк Адриан, левая активистка Присцилла и лысый актер с Таганки потянулись за нами. Англичанин ступал по гнилым настилам корабля осмотрительно, выставлял чищеный штиблет бережно, а свободная дочь Франции топала так, что корабль дрожал. Актер же по пути заглядывал в каждую щель – искал припрятанные музыкантом Йоханом консервы.

– Он же банки тут где-то прикапывает… Запасливый, гад… Жрать очень хочется… – Пытливый взгляд служителя Мельпомены шарил по железным лестницам и переборкам морской посудины. – Сам-то небось питается хорошо…

Пришли в кают-компанию. Выяснилось, что роль гостиной, то есть той самой, хрестоматийной, воспетой в суровых морских романах кают-компании, играет на «Азарте» машинное отделение. Сломанная машина (огромный ржавый мотор, больное сердце корабля) занимала большую часть помещения и выглядела как гигантский сундук, из которого там и сям торчат рычаги и колесики. Стоял сундук посередине и использовался как большой обеденный стол.

Там за общей скудной трапезой (картофельные чипсы, две банки консервированной макрели, холодные бобы) я познакомился с прочими членами экипажа.

Их было пятеро.

Итальянец Микеле, вертлявый человек с ранней плешью на курчавой голове, в прошлом был менеджер. Он охотно поведал о своих проделках и негоциях – Микеле продавал аргентинские комбайны в Казахстан, причем стороны заключали контракты в Гонконге. Безумная эта схема представлялась Микеле абсолютно естественной – а как же иначе избежать налогов? – а вот намерение своими силами положить палубу выглядело недосягаемой утопией.

– Кто же будет доски строгать? – спрашивал удивленно Микеле, которому ничего не стоило слетать в Гонконг из Буэнос-Айреса, чтобы заключить сделку с Алма-Атой.

– Ты, Микеле, вот именно ты будешь палубу класть. Ты же крепкий парень!

– Вы сошли с ума! Я не умею!

– Значит, продавать комбайны казахам ты умеешь?

– О, си, си! Продавать аргентинские комбайны – ми пьяче! Белло! Ми пьяче продавать комбайны казахам в Гонконге!

– А гвоздь вбить ты не можешь?!

– О но, но!

– Микеле, ты лентяй!

– Как ты можешь, Август, мне это говорить?! Я работаю круглый день. Ты продавал комбайны казахам? У меня нет времени на обед. О, это ад, инферно! Конкуренция, си! Я потерял работу!

От Микеле ждали, что с его феноменальными способностями команда обретет редкие детали для машины.

– Нужна командировка в Гонконг, – говорил Микеле. – Проблему надо решать в Гонконге. Купите мне билет в Гонконг от фирмы.

– От какой фирмы?

– От фирмы «Азарт»!

– Но у нас нет фирмы, Микеле. Мы просто семья. Ты же итальянец. Ты должен понимать, что такое семья!

– Семья – си! Но в семье должен быть папа, который платит за командировки.

– Микеле, это не мафия. Это просто семья. Общее дело. Ты делаешь свою работу, а я – свою.

– А кто же платит за командировки?

Август смотрел на Микеле с досадой; итальянец же встречал взгляд капитана приветливо, он переносил непонимание окружающих стойко.

Подле Микеле сидели два брата-еврея: Янус и Яков. Имя «Янус» показалось мне несколько странным, все мы слышали про «двуликого Януса», к иудейской истории это божество вроде бы отношения не имеет. Но (так я себе сказал) может быть, я не вполне точно расслышал имя – кто их разберет, этих амстердамских ветхозаветных.

Братья торговали рыбой, что для Амстердама дело обычное, но это необычно для еврейской семьи. Сперва я решил, что «торговать рыбой» на жаргоне амстердамского порта значит нечто малопристойное. Например, император Тиберий называл «рыбками» своих юных фаворитов. Однако речь шла именно о камбале. Что заставило бойких людей, ищущих легкой и комфортной жизни, торговать рыбой? Впрочем, с рыбой дело не пошло, и братья оказались на «Азарте». Они убедили Августа, что ему требуются связи в порту. До известной степени это было правдой.

– Порт я знаю от и до, – говорил Яков снисходительно. У него была такая манера говорить, словно он делал одолжение собеседнику, сообщая очевидные вещи, от знания которых уже устал. – Растаможка, декларации, фрахт, накладные, склады – это ко мне.

– Надо знать, к кому подойти, – качал головой его брат Янус. Он был такой же, как Яков, но к тому же скорбный – не только устал от знаний, но понял их тщету.

– Надо уметь закинуть крючок, – говорил Яков устало. Он столько закинул крючков в жизни, а теперь сидел на берегу, следил за поплавками. Но клева не было.

Братья предложили стратегию деятельности в порту. Они излагали план устало, словно речь шла об очевидной истине.

– Строительство корабля – хороший ход, – сказал Яков и зевнул, прикрывая рот рукой. – Мы с Янусом ходим и говорим: мы строим корабль. Люди спрашивают: «Большой корабль?» Отвечаю: «Огромный корабль!» Это неплохое начало разговора. А дальше?

– Дальше надо корабль построить, – сказал Август.

– Важно корабль вовремя продать, – объяснил капитану Яков снисходительно. – На рынке много кораблей. Мы рискуем.

– Надо успеть, – пояснил Янус грустно.

– Не хочу продавать «Азарт», – сказал Август.

– Кому нужен дырявый «Азарт». – Яков опять зевнул. – Надо организовать подписку на строительство нового корабля; будем продавать корабль по частям.

– Но корабль еще не построен. Корабля пока нет!

– Без корабля даже удобнее – можно нарисовать любой чертеж. Хотите каюту с джакузи и мраморным полом? Пожалуйста. – И снова зевок.

– «Азарт» не продается!

– Продай другой корабль. Какая разница. Назови новый корабль – «Гешефт».

– А кто другой корабль будет строить?

– А зачем строить? Не будет никакого другого корабля.

Некоторое время все члены экипажа смотрели на братьев – кто с недоумением, кто (левая Присцилла и артист Театра на Таганке) с восхищением. Братья легко выдержали взгляды команды: в их непростой жизни они повидали тугодумов и тупиц. Выдержали и этих.

– От вас требуется одно, – сказал братьям Август. Капитан говорил терпеливо, не позволяя себе эмоций, все же колледж иезуитов учит терпению. – Вы должны обеспечить бесплатную стоянку кораблю. Пока чинимся, мы не можем платить за стоянку.

– Добра тебе хотим, капитан.

Напротив братьев-торговцев рыбой сидели два рыбака, два усталых, замученных морским трудом человека. Немцы Клаус и Штефан были родом из Гамбурга, работали прежде на сейнере в Северном море.

Немецкие парни были худы и жилисты, их тяжелые руки выглядели как рабочие инструменты – единственные орудия труда, которые я заметил на «Азарте». Штефан брал предметы – вилку, скажем, или кружку – так ухватисто, что наблюдатель понимал: этот парень справится с такелажем и парусами. Клаус был пониже ростом, но пошире в плечах.

Штефан и Клаус выслушали предложения братьев-торговцев и итальянца – мастера контрактов – с недоумением.

– Постелить палубу надо, – сказал Штефан. – Вот и все. Сегодня поднимем на корабль доски. Ты, – он указал на лысого актера, – нам с Клаусом поможешь.

– Я? – Актер даже привстал, осмотрел свое массивное тело, непригодное для тяжелой работы. По сравнению с рыбаком из Гамбурга российский актер был огромен, но смотрелся он как-то неубедительно. Бывают такие рыхлые горы – не скалы, а песчаные осыпи. Актер подумал и сказал так:

– Я не могу поднимать тяжести.

– Хорошо, мы с Клаусом вдвоем сделаем, – спокойно согласился жилистый немец. Он не обиделся, не изменился в лице. Просто перестал смотреть в сторону актера.

– Хоть один человек что-то умеет, – прошептала жена. – Десять командиров собралось и ни одного рабочего.

– Нужны программа действий, флаг корабля и взаимовыручка, – сказал капитан Август.

– Деньги нужны, – сказал Микеле.

А Яков добавил устало:

– Нужно очень много денег.

– Флаг! Флаг! Нужен флаг! – это галдели Полина с Алиной.

– Есть идеи? – спросил Август. – Что нарисовать? Давайте нарисуем такой флаг, чтобы он воплощал общую мечту.

– Курицу на тарелке, – сказал оксфордский профессор Адриан. Он даже на стуле сидел так же покойно, как лежал в гамаке, – заваливался назад, клал ногу на ногу, качал ботинком. У него были желтые кожаные остроносые ботинки с маленькими дырочками по периметру, очень претенциозные. Позже я узнал, что этот фасон называется «оксфордский». – Пусть художник нам нарисует жареную курицу. Большую такую.

– Почему жареную курицу?

– Герб такой.

– Курица?

– Люблю жареную курицу. И все любят. Курица может сплотить коллектив.

– Орла надо изобразить, – сказал рыбак Штефан. Германский герб, как известно, изображает орла. Фантазия у Штефана была ограничена его происхождением.

– Нарисуем рыбу, – сказал Август. – Это христианский символ, и к тому же логика есть: рыба – море – корабль…

– Нарисуем золотую рыбку, – сказала Саша, и ее дочки, Алина и Полина, радостно загалдели:

– Золотая рыбка, исполни мои желания!

– Нет, мои!

– Нет, мои!

– Надо изобразить двуглавого орла, – мрачно сказал лысый актер с Таганки, озираясь в поисках припрятанных консервов. Те банки, что были на столе, опустели за минуту. – Одна голова смотрит на Запад, другая на Восток! Возродим Российскую империю!

– В Северном море?

– А почему нет? Наше море! – загадочно сказал актер.

– Нет, – сказала левая Присцилла, – за империю я голос не подам.

– Еще пожалеешь, – сказал актер. – Кто ты без империи? Ноль.

– Надо нарисовать… хм… – Куратор современного искусства прищурилась, глядя на нас сквозь дым самокрутки. – Надо изобразить нечто радикальное, новое, прорывное. Э-э-э… черный квадрат.

– А на черном квадрате нарисуем череп и кости, – заметил Адриан, качая ногой в оксфордском ботинке. – Это всегда ново и безусловно радикально.

– Давайте нарисуем жареную двуглавую золотую рыбку, – сказал Яков устало, – всем понравится: тут и рыба, и двухголовая, и золотая – и покушать можно.

– Конечно, две головы всегда лучше, – заметил тихий Янус. И я подумал, что не ослышался, его действительно звали Янус, этого человека с тихим голосом. – С двумя головами у золотой рыбки количество желаний удваивается.

Глаза команды заблестели.

И тут дверь распахнулась и в кают-компании появился новый (и последний, как выяснилось, если не считать музыканта Йохана, которой пока не подошел) член экипажа.

Глава шестая

Поэт и капитан

Появился человек, которому предстояло сыграть особую роль в экспедиции – ибо каким еще словом определить наше путешествие в никуда, к Оракулу Божественной Бутылки, как не словом «экспедиция»?

Новый член экспедиции не вошел, а вплыл – я успел подумать: вот как выглядит корабль на плаву. Обширный живот протиснулся в узкую дверь кают-компании и поплыл, покачиваясь, по воздуху, огибая предметы, а следом за животом продвигался его хозяин – точно корабль шел под надутым парусом.

Представлять его не требовалось: все знали – это был сербский поэт Боян Цветкович; его знал даже я, хотя стихов не читаю и телевизор не смотрю.

В те годы знаменитости из освобожденной от социализма Восточной Европы были крайне популярны: режиссер из Польши, писатель из Чехии, актриса из Югославии, даже теннисист хорватский блистал. Югославия разваливалась, начиналась гражданская резня – но в свете общих благостных перемен эту войну как-то предпочитали не замечать; разве только таланты получили конкретную национальную прописку. Поэтическая звезда из Сербии светила и в Россию, и в Европу, от блеска ее лучей скрыться было трудно.

Увидев поэта Цветковича, я расстроился. Сегодня, когда все позади, я затрудняюсь объяснить свою реакцию. Обычная неприязнь славянских путешественников друг к другу? В Европе мы избегали соотечественников, чтобы не попасть под определение «славянские дикари». Нам нравилось думать, что мы обычные европейцы, ну, вот, например, как… разные прочие шведы. В те годы исход с Востока только начинался; славянские барышни пробовали себя на улице красных фонарей, а юноши вполглаза заглядывали на Запад и спешили обратно, спекулировать пестрой дрянью из супермаркетов. Пройдет двадцать лет, и эмигранты повалят толпой, а черствые города Европы оскалятся на неопрятных людей с вредными привычками – мол, не звали вас, нищебродов. А пока сами славяне сторонились славян, если встречали таковых на Западе: нельзя, чтобы европейцы заподозрили провинциальные пристрастия.

Вероятно, я от поэта Цветковича отшатнулся и поэтому. Раз любимец московских барышень здесь, мелькнуло в голове, значит, это мероприятие стало модной затеей – слетятся авантюристы из стран бывшего социалистического лагеря… бывшие комсомольцы, а ныне банкиры… О, бурные славянские застолья первых лет перестройки, ликер «Амаретто» и виски «Чивас Ригал»! Я ненавидел все это. И, как многие закомплексованные выходцы из СССР, славян в Европе сторонился.

Было и еще что-то, трудно выразимое, что отвращало меня от Бояна Цветковича.

Слова подходящего не подберу… было в поэте нечто чрезмерное. Напор? Нет, не напор… Энергия? Нет, не энергия… Была в поэте Цветковиче какая-то нахрапистость.

Думаю, что мой папа не впустил телевизор в дом из чувства самосохранения, чтобы не слышать стихов Бояна Цветковича – не фигурное же катание папу напугало? Когда мать робко спрашивала, не купить ли нам телевизор, отец с ужасом отмахивался и бледнел; подозреваю, что ему мерещился Боян Цветкович, читающий стихи про демократию или рекламирующий макаронные изделия.

Дело в том, что сербский гений Цветкович брался за любую работу и все делал одинаково ярко. Скажем, на плакатах в аэропорту щедрый живот Цветковича и его вздернутые усики (у поэта были закрученные на мушкетерский манер усики) рекламировали спагетти а-ля карбонара: поэт погружал в рот длинную макаронину, и надпись гласила: «Чувства безмерные, а спагетти длинные!» Ну чем мне не угодила реклама спагетти? Поделись я чувствами с женой, она бы наверняка сказала, что я завидую славе Цветковича.

Поэт Цветкович оглядел кают-компанию и заклокотал. Так он смеялся. Усики, закрученные на мушкетерский манер, дрожали, когда поэт клокотал. Поэт взрывался ребячливым клекотом, точно запускали мотор игрушечного петушка. Знаете, бывают такие игрушечные петушки, которых заводят маленьким ключиком, и тогда петушок начинает клокотать, дергаться и стучать клювом по столу.

– Присцилла, душка, когда ты мне отдашься? Хочешь свободы – приди ко мне! Зверя с двумя спинами и двумя головами поместим на флаг! А ты, – сказал Цветкович лысому актеру, – как вижу, консервы ищешь? Оголодал, родимый? Так вот же он, хлеб твой насущный.

Боян Цветкович раздул парус живота, и живот понес его по кают-компании. Поэт обогнул по окружности машинное отделение, подплыл к щелястой переборке – и указал на одну из дыр в обшивке. Актер кинулся проверять – и точно, за переборкой нашелся мешок Йохана с консервами. У Цветковича был особый дар находить еду везде.

– Дай сюда, – сказал Цветкович актеру. – Давай, давай! Нашедшему сокровища полагается выбрать первому.

Поэт придирчиво стал выискивать лучшее среди дешевых банок.

– Сардины в томате? Кто производитель? Нет, это не подходит… пусть наши враги жрут… А это что? Лосось? Дано мне тело, что мне делать с ним? Мы лосося в утробу поместим…

Я перечитал написанное и понял, что портрет Цветковича не удался. Получился Алексей Толстой из булгаковского «Театрального романа», а сербский поэт был иной. Боян Цветкович был человеком духовным, даже человеком повышенной духовности. Просто духовность в те годы выражалась через – и опять-таки теряюсь, не могу отыскать подходящее слово: грубость?.. цинизм?.. вульгарность?..

Я попробую нарисовать портрет заново, а первый набросок скомкаем и выбросим в корзину.

Допустим, входит толстый человек. Он не скрывает своей грубой жирной природы именно потому, что духовно он чист. Так понятно?

Понимаете, в те далекие года все интеллигенты подражали Иосифу Бродскому, который получил Нобелевскую премию по литературе. Лауреату подражали неосознанно, копировали интонации. Бродский писал про духовное, про античное – но писал не занудно, а слегка развязно. Говоря о Вергилии, мог вставить матерное словцо, всем это нравилось. То был особый стиль поздней советской и ранней капиталистической интеллигенции: сочетать приблатненный говорок и благородные страсти. Выпускницы филфака прослаивали разговор о Мандельштаме такими загогулинами, каких на воронежской окраине не слыхивали. Культурные юноши вставляли в тексты удалые гусарские похабства, чтобы оттенить горение духа. Голландское «доброе утро» (по-ихнему «хуйморден») было непременным украшением любого умственного дискурса.

Помимо прочего, сводили счеты с советским ханжеством – отныне вульгарное прилагалось к духовному, если духовное подлинное. И вот жирный живот поэта Цветковича был в некотором смысле как бы аскезой. Понимаете? Живот – это парус свободы в океане лицемерия. Жир дан, чтобы согреть искреннее сердце. Рекламы макаронных изделий, обжорство, клокотание и вульгарность происходили от искренности; в глубине души поэт был ранимый человек, а на поверхности – циник. А тут еще сербское неистовство. Природная необузданность западных славян. Непонятно сказал? Извините, лучше не умею.

Именно циничная искренность, вульгарная духовность меня и напугала. В нашем предприятии все держалось на энтузиазме – требовалось верить в мечту и засучить рукава. А искренность на новый манер исключала честный труд.

– Когда ж нам плыть? – Цветкович набил рот консервированной лососиной, но дикция осталась отменной, сказывалась тренировка в концертных залах.

– Вот положим палубу, починим машину, тогда поплывем, – ответил Август.

Поэт расплылся в улыбке, потрепал капитана «Азарта» по щеке.

– Тогда клади свою палубу, августейший! Считай, что мечты сбываются! Дарю тебе контейнер прокладок!

– Каких прокладок?

Оказалось, что поэт Боян Цветкович выступил по телевидению с рекламой женских прокладок, и концерн «Проктор энд Гэмбл» подарил за это поэту вагон прокладок.

– Не совсем подарили, конечно, но уступили. На взаимовыгодных условиях. У «Проктор энд Гэмбл» на редкость разумный менеджер. – И поэт заклекотал.

– Вагон прокладок? – ахнула Саша.

– Вагон, – подтвердил Цветкович. – Хочешь килограмма два дам? Тебе на всю жизнь хватит. У меня теперь три тонны прокладок.

Он сообщил, что вагон отгружают в амстердамском порту.

– Зачем? – Август растерялся. – Зачем нам на «Азарте» прокладки?

Отчего-то он не спросил, почему мятежный поэт рекламировал на телевидении прокладки, а ведь это самое интересное.

– Как – зачем? Меняем прокладки на доски. Прокладки нужнее людям, чем доски.

– Отличная мысль, – оживился Микеле и вышел вперед, – напечатаем подарочную брошюру. Я уже вижу этот буклет! – Микеле заходил по машинному отделению, жестикулируя. – Выпускаем красочный буклет, посвященный кругосветному плаванию «Азарта». Фотограф у меня есть на примете… Распространяем по всем портам и турагентствам. Внутри – реклама прокладок… Проктор и Гэмбл нам заплатят. Обмен на доски предлагаю произвести в Гонконге.

– Помилуй, Микеле, – лениво заметил Яков, – обмен можно произвести, не вставая со стула.

– Я уже договорился на обмен, – клокотал Цветкович, – прокладки отгрузят на склад плотникам. Менеджер у плотников тоже вполне адекватный человек; прокладки сбывает в местные аптеки по низкой цене. Нам он готов предоставить доски, которые на складе уже списали. А разницу в деньгах между досками и прокладками выплачивает наличными.

– Красиво! – выдохнул Микеле. – А доски что, бракованные?

– Ну, как тебе сказать, – замялся Цветкович, – сделка есть сделка: мы им даем просроченные прокладки, а они нам бракованные доски. Но не забудьте про деньги – есть большая маржа!

– Нам не деньги нужны, – сказал Август, – нам нужны хорошие доски для палубы.

– Если ты бедный – зачем привередничать? Бери, что дают!

Вот она, золотая рыбка удачи, мелькнуло в голове. Все получилось, как загадали.

– А ну, кто пойдет прокладки отгружать и доски носить? – спросил поэт Цветкович. – Парни, за работу!

Рыбаки-немцы встали и двинулись к выходу. Эти безмолвные парни готовы были к любой работе. Прочие смотрели на немцев с жалостью.

– Вы хоть знаете, какие там доски? – спросила Саша. – Двухдюймовая доска, шесть метров в длину, поднять невозможно.

– Справимся, – сказал рыбак из Гамбурга.

И тут Август сказал:

– Нам не нужны эти доски. Над нами будут смеяться.

– Кто?

– История.

Капитан вышел в центр кают-компании, встал подле машины и сказал речь. Я приведу речь так, как запомнил.

– Перед вами машина. Это идея, это содержание нашего корабля. Она жива, наша машина. Только кажется, что машина сломана. Идею нельзя истребить. Просто машина давно не работала. Если механизм почистить, смазать маслом, восстановить детали, то машина заработает. И тогда корабль поплывет. Что нужно для того, чтобы восстановить детали машины? Нужно прочесть книги. Нужно понять механику. Мы можем это сделать. Мы – команда, мы – семья. Мы – это общество людей, которые захотели быть свободными. Значит, мы можем научиться всему и все сделаем своими силами. Как Робинзон Крузо.

– У него Пятница был. Пятница на него и работал, – уточнил англичанин Адриан.

– Мы здесь все – Пятницы. Мы все равны. И мы построим корабль, мы умеем работать. Нужны материалы? Что-то найдем на пустыре, что-то изготовим своими руками. Мы не спекулянты, мы труженики.

– А торговля – это разве не труд? – спросил Микеле обиженно. – Пока комбайн в Казахстане продашь, семь потов сойдет! А конкуренция?

– А поэзия? – клокотал Цветкович. – Это, по-твоему, не труд? Я стихом пробил себе дорогу в жизни. Стихом заработал вагон прокладок.

– Просроченных, – заметила Присцилла, которая вела хозяйство корабля. – Ты получил негодные к употреблению прокладки.

– Ах, дорогая, зачем нам с тобой прокладки? – возопил поэт. – Отринь сомнения, Присцилла! И без прокладок будь моей.

– Торговля нужна, – сказал Август, – только если продукт, который продают или меняют, получен честным трудом и не продан по спекулятивной цене. Ростовщик никогда не построит корабля и не выживет на острове.

– Спорное утверждение, – лениво сказал профессор Оксфордского университета. – Вот, например, остров Англия отлично выживает, несмотря на то, что Британия – страна ростовщиков. И корабли строим в избытке. Кстати, уверен, что Робинзон по возвращении в Англию выгодно вложил деньги, полученные за мемуары.

– Англичане – природные ростовщики, – сказала левая активистка Присцилла.

– Поэт свободен от подозрений в ростовщичестве, – заявил Боян Цветкович, – дух дышит, где хочет – хоть бы и среди прокладок! Чудесный дух! И отчего бы прокладки (символ фертильности и готовности к деторождению) не променять на доски (гроба тайны роковые)? Допустим, останется от обмена немного денег. И что?

– Спекуляция, – сказал Август.

– Врачам, я знаю, коробки конфет дарят… коньячок… печенье… А поэт хуже, что ли?

Видимо, слова «коробка печенья» навели актера на мысли об общей кассе.

– Зачем искать деньги, – спросил актер, – если деньги в коробке лежат. Вон, у француженки возьми. Работать не надо: и доски купим, и на пиво хватит. Поделись, мироедка!

– Это общие деньги.

– Вот я и говорю: делиться пора!

Казалось бы, совсем недавно актер признал, что деньги, отложенные на спасательные жилеты, трогать нельзя, но то была его отличительная черта – лысый актер легко менял риторику и взгляды, просто переходил от роли к роли.

– Лентяй и паразит, – сказала Присцилла, – лишь бы на боку лежать.

– Не о себе беспокоюсь, – оскорбился актер. – Я за всех морячков переживаю… За ребятишек наших, за пацанчиков… – Возможно, то была роль революционного матроса – есть такие спектакли в репертуаре советских театров.

– Пусть морячки трудятся, – сказала левая активистка.

– Устал народ. Думаешь, легко доски носить… Пожалеть надо мужиков.

– Славянин, что с него взять. Славян в лагеря сгоняют, чтобы трудились, – заметила француженка, – иначе они работать не могут.

– Много ты о славянах знаешь, – процедил лысый актер. – А что лягушатники жадные, это тебе всякий скажет. Сиди на своей коробке с деньгами.

– На этом корабле не должно быть ничего, что вызывает презрение и насмешку. Здесь не будет ничего, что получено средствами спекуляции – а не простым трудом, – сказал капитан Август.

– А доски-то как получить?

– На северный причал пришел сухогруз из Бразилии, привезли какао-бобы. Нужны рабочие. Мы будем носить мешки с бобами и заработаем деньги. На эти деньги купим доски. Хорошие крепкие доски.

– А разве обмен на прокладки – это не то же самое?

– Нет, – сказал Август. – Здесь все честно. Здесь нет бракованного и списанного со склада товара. Здесь нет ловкости. Просто честный труд. Кто со мной – мешки с какао носить?

– И снова вы меня изумляете, капитан, – сказал английский профессор. – Вы, оказывается, отрицаете базовые ценности цивилизации – рынок и обмен? Смело, очень смело. Вам приходилось читать труды Броделя?

– Нет, не приходилось. Кто со мной мешки с какао носить? – повторил Август.

Безропотные немцы подняли руки. Август сказал:

– Значит, если считать со мной, – всего трое. Кто еще?

Я встал рядом с ними. Лысый актер (он съел тем временем две банки сардин) подошел к нам.

– Ладно, сыграю роль грузчика.

И мы пошли на северный причал. Вслед нам неслось насмешливое клокотание Цветковича.

Глава седьмая

Высокий досуг

Первые пять мешков я осилил на кураже, а потом ноги подкосились.

Кое-какой рабочий опыт у меня имелся, но его оказалось недостаточно.

В юности, когда меня исключили из школы (я рисовал антисоветские стенгазеты и клеил их на стену в классе), я несколько месяцев работал на вокзале, носил ящики. На Казанском вокзале путь от перрона до пакгауза был коротким, ящики мы наваливали на тележку, и порой мне случалось ехать на них верхом. Работа не кажется особенно тяжкой, если тебе шестнадцать лет и ты усвоил главное правило – вовремя перекурить. На работе не надрывались, а проводили время. Советская власть развивала в трудящихся исключительное жизнелюбие и даже гедонизм. Один из вокзальных грузчиков носил в кармане стакан – деталь поразительная: а) стакан легко разбить, б) пить можно из горлышка, зачем стакан? Но коллега-грузчик был эстет и водку переливал непременно в стакан, а работал неторопливо, чтобы не задеть важный карман, в котором стакан хранился. На вокзале мы перекуривали каждые десять минут, и лозунгом была армейская присловка «солдат спит, а служба идет».

В дальнейшем я не раз козырял романтическими подробностями биографии. Быть грузчиком – это пикантно, если вы понимаете, что я хочу сказать. Беседуешь, скажем, с другим художником: колорит, композиция, то, сё… и вдруг – легкий штрих в беседе – «Вы вот работали на вокзале грузчиком? А я, представьте, и такой опыт имею, да-с».

Опыт вокзального грузчика мне в порту не пригодился. Требовалось разгрузить баржу до вечера, и это было нужно нам самим – а не какому-то дяде с графиком. Курить некогда – и, кстати, когда задыхаешься и ловишь воздух ртом, уже не до дыма. Нас было шестеро сравнительно крепких мужчин – Август бодро сказал, что за три часа мы управимся. Он ошибся.

В мешке сорок килограммов. Не так уж и много, если перенести пару мешков внутри сарая. Нам надо было пройти длинный причал, занести мешок на склад – и так двести двадцать пять раз подряд. Всего на барже было около тысячи мешков с какао-бобами, это была крупная баржа. Голова моя стала жаркой, дыхание прекратилось вовсе, я булькал и хрипел; ноги при каждом шаге сводило.

Труднее всего распрямляться после того, как примешь мешок на спину. Один из нас спускал с борта баржи мешок на спину тому, кто стоял на сходнях. На барже работал музыкант Йохан, он присоединился к нам на причале, музыканту поручили спускать мешки с борта. Йохан медленно опускал мешок на плечи Августу, а длинный Август балансировал на сходнях с мешком на плечах, потом переваливал мешок на спину, склонившуюся перед ним. Это была моя спина, или спина лысого актера, или спины немецких рыбаков. Принял мешок, распрямился – и бегом по причалу. Рывок, когда распрямляешься с мешком на спине, отдается во всем организме, но надо бежать, чтобы Август не простаивал. Четверо человек бегали по причалу с мешками, а Август танцевал на шаткой жердочке. Скоро мы перестали бегать – волочились.

– Тридцать мешков, и перекур, – сказал актер.

– Сорок, – сказал Штефан.

– Пятьдесят, – сказал Клаус.

– Верно, – согласился Штефан, – лучше пятьдесят.

Я ничего не сказал, воздуха в легких не было. Про себя подумал: еще десять раз вот так пройду – а потом инфаркт. Уверен, и актер думал точно так же, работа на свежем воздухе в амстердамском порту не шла ему на пользу; лицо у парня было темно-красное, как мороженый тунец, а глаза мутные, как у тухлой камбалы.

– Вот он – азарт, – прохрипел актер. – Хорошо Август корабль назвал, с прицелом!

«Вот она – утопия», – подумал и я. Всякая утопия непременно кончается тем, что дураки таскают мешки, а умники их погоняют.

– Вот перетаскаем тысячу мешков и тогда купим десять досок, – прохрипел актер.

Мы сталкивались с ним, когда я порожняком возвращался к барже, а он ковылял навстречу под мешком. Я видел только лысину и мешок. Его лысина стала пунцовой, и на ней выступили капли пота; диковинное зрелище – мокрая лысина. В тот краткий миг, когда мы с актером встречались – он, погребенный под мешком, и я, переводящий дух, – мы и говорили. Следующий раз – все ровно наоборот: я волочусь под мешком, он плетется навстречу, переводя дыхание. Диалогом это назвать трудно, скорее мизансценками. Он хрипел свои реплики из-под мешка с какао. Я не всегда успевал ответить.

– На кой ляд мне такая свобода!

– Да я вообще рисовать приехал!

– Это ж надо: задарма таскать мешки!

– Так ведь…

И разошлись. В другой раз так поговорили:

– Десять досок за десять часов!

– Так мало?

– Самый дешевый труд – мешки таскать!

– А что потом делать?

И разошлись. В другой раз так:

– А потом нас поставят картошку чистить…

– Почему картошку?

– Или полы мыть… Еще десять досок купим…

– Так ведь…

В следующий раз:

– Это у нас такой путь к мечте?

– Зато честно…

– Тебе-то зачем тут уродоваться?

– Все пошли – и я пошел…

И правда: а зачем я пошел перетаскивать мешки? Я ведь приехал рисовать – ехал в круиз на океанской яхте, и вот одного дня не прошло, как уже таскаю мешки с какао-бобами в амстердамском порту. Я же хотел в каюте морские пейзажи рисовать… Эволюция мечты меня потрясла.

Я даже поставил мешок на бетонный причал и сел на него, прервал трудовой процесс. Ведь это же поразительно, думал я, как просто заставить человека работать – причем совершенно бессмысленно работать! Кто сказал, что нам надо перенести эти дурацкие мешки? Зачем их таскать? Чтобы купить доски? Которые положат на палубу ржавого корабля, который не плывет? А если однажды и поплывет, то пойдет по северным рекам, и дурень Йохан будет на палубе скакать козлом и играть на консервных банках? Вот ради этого безумия я сейчас тут сдохну под тяжестью какао-бобов?

Моросил мелкий дождь, дул холодный ветер, плоский пейзаж со складскими помещениями бурого цвета был отвратителен. Свинцовое море шумело, и если глядеть пристально в чехарду волн, кружилась голова.

Зачем я здесь? Какая идея стоит того, чтобы я здесь помер?

– Ты помираешь потому, что любишь труд в компании. Ты – человек коллектива. И тебе неловко увильнуть, если другим тяжело.

Это сказал Адриан, угадав ход моих мыслей. Оксфордский историк развалился под навесом на тюках с шерстью, отгруженных с аргентинского корабля. Тюки сложили в сухом месте, под крышей, и вот британец расположился там с комфортом, покачивая желтым ботинком и наблюдая, как мы корячимся.

Общество утопии стратифицировалось стремительно. В отличие от широко известной схемы Платона (поэты, стражи, философы) наша утопия предложила свои страты: пролы, идеологи и торговцы.

Пролетарии тягали мешки; с нами все было ясно.

Идеологи нас поучали – для пылкого поэта Цветковича, оксфордского балабола Адриана и активистки Присциллы пролы были предметом исследования.

Торговцы искали выгоду помимо нас; Яков, Янус и Микеле были заняты аферами.

Поведение у каждой из страт было особенным. Торговцы остались на корабле, их на дождь выманить было невозможно. Идеологи явились на причал поглядеть вблизи, как пролетариат надрывается, дать трудящимся совет. Правда, устроились идеологи в сухом месте. Присцилла столь же вальяжно, как и Адриан, возлежала на тюках под навесом и оттуда наблюдала за нами. Никто и не ждал от дамы, что она будет носить тяжести, но деликатность могла бы проявить. Впрочем, она хотя бы не отпускала циничных реплик. А вот Адриан про деликатность не ведал в принципе; он изучал нас, как тритонов, копошащихся в канаве.

Вслед носильщикам ученый отпускал обидные реплики:

– Как думаешь, Присцилла, сколько ходок немец сделает? Сто? На кого ставишь – на актера или художника? Кто раньше упадет?

Немцы не поворачивали головы, не реагировали, экономили силы. Я же пристыдил британца. Адриан ответил мне так:

– Труд ваш глуп. Впрочем, как всякий социалистический проект. Тяжелый и нерезультативный труд. Вам придется проделать нечто подобное, – историк делал пометки в блокноте, умножал, вычитал, – э-э-э… примерно двенадцать раз, чтобы собрать деньги на палубные доски. Иными словами, надо разгрузить еще двенадцать барж. Гарантирую, что в процессе труда трое из вас придут в негодность, то есть коэффициент производительности упадет вдвое. Стало быть, восемнадцать раз минимум вам надо перенести подобные мешки. Заметим, что реальный труд по ремонту палубы еще не начнется, когда вы соберете деньги на доски. А сил на работу, необходимую кораблю, уже не будет. Причем речь лишь о ремонте верхней палубы. Настил внизу абсолютно гнилой, и там требуются работы по металлу.

Историк Адриан поудобнее улегся на тюк, забрался под навес чуть поглубже, чтобы ветер с моря до него не дотянулся, не забрызгал дождем.

Сырой ветер Северного моря на ощупь похож на скользкую рыбу. Мокрый и колючий, он шлепает тебя по щеке, бьет сырые пощечины, обдирает кожу, словно по щеке хлестнули мокрой рыбиной с колючей чешуей. Сырой рыбный ветер и приторный запах какао. И выцветший серый цвет когда-то зеленой воды. Вода еще зеленая в глубине, но на поверхности – серая мутная пена, взбаламученная ветром и дождем.

Актер подошел ко мне и тоже уставился на соглядатаев, уронив мешок. Так вот и стояли под дождем мы, пролетарии, мокрые от пота и мелкой дождевой россыпи, и слушали циника-идеолога.

– И глупее всего то, – говорил нам Адриан, – что вам предлагали доски бесплатно, но бесплатно вам ничего не нужно. В этом отказе от подарка – стереотип коммунистического строительства. План Маршалла – то есть внешняя помощь – вам не нужен. Любопытный парадокс: с одной стороны, коммунисты мечтают о несбыточном, но когда с неба валится манна, они манну отвергают. Вы хотите строить коммунизм за счет рабского труда, а не за счет подачек капиталистов.

– И они правы! – заметила левая активистка. – Труд людей учит, а подачки развращают.

– Что даст напрасный труд?

– Счастье! – сказала левая активистка Присцилла. – Счастье содержится в самом акте труда. Пусть труд бездарен, пусть труд не дает результата, но это труд! Подлинный результат в самом акте труда, в его процессе. Сизиф, катящий камень в гору, – счастлив.

– И неважно, что камень неизбежно сорвется с горы вниз и камень придется катить снова?

– Совершенно неважно! Сизиф счастлив самим трудом!

Левая активистка достала кисет, свернула самокрутку, задымила. Вот у них, идеологов, был настоящий перекур. Что именно она курила – черный ли табак «Житан», как все деятели 68-го года разлива, или же марихуану, как это принято среди левых сейчас? Не ведаю, но дымок от ее самокрутки был сладковатым, он дошел и до нас сквозь рыбный дух моря и аромат какао.

– Ага, в ход пошел аргумент Камю, – заметил Адриан, качая ботинком. – Как я ждал этого банального софизма. Камю не заметил, что, переставив акцент с цели на процесс, он фактически повторил лозунг эсеров… «В борьбе обретешь ты право свое», знаем, проходили… классика демагогии. Отличное оправдание лагерям.

– При чем здесь лагеря?

– В нацистских лагерях практиковали бесполезный труд, чтобы человек был угнетен постоянно. Заключенных заставляли переносить бревна с места на место.

– Борьба за право и лагеря – несопоставимы! Вам, колонизаторам, рожденным во дворцах, не понять логику баррикад.

– Право существует помимо борьбы, а процесс труда вне личной заинтересованности делает труд рабским. Твой Камю и не предполагал, что его «Миф о Сизифе» есть оправдание Беломорканала.

– Но если личный интерес – в службе коллективу?

– Раствориться в общей чашке с коллективной цикутой?

– Почему с цикутой?

– А здесь что, амброзию наливают?

Я (представитель пролетариата) наблюдал, как беседуют идеологи, и чувство классовой ненависти охватывало меня. Ненависть была сродни той, что возникала при созерцании советского начальства, когда правительство являлось народу на парадах. Вот дармоеды, думал я, мы тут работаем, а они в это время… Любопытно, что ни в пору советской власти, когда население поголовно, включая грузчиков на Казанском вокзале, сачковало, ни сейчас, в порту Амстердама, где мы таскали мешки исключительно по своей прихоти, начальство дармоедами назвать было нельзя. Дармоедами были абсолютно все.

– А что, – протянул Адриан раздумчиво, – если квалифицировать деятельность этих безумцев как высокий досуг?

– Досуг? – И впрямь, прогулка с мешком на отдых не походила.

– Я говорю в терминах Аристотеля. – Оксфордский историк зевнул.

Парижский куратор современного искусства, подобно всем левым, читала только короткие статьи в журналах, где в трех репликах пересказывались работы властителей дум марихуанно-концептуальной молодежи. Имя Аристотеля в статьях не фигурировало. Присцилла обиделась:

– А вот Фуко писал… – но поскольку она не знала, что именно писал Фуко, реплика не сложилась. Куратор современного искусства попробовала еще раз: – Если вспомнить о Бурдье…

Профессор наслаждался ее беспомощностью.

– Поведайте нам о Бурдье, уважаемая Присцилла, прошу вас.

Когда Присцилла произносила волшебные слова «Пьер Бурдье» или «Ален Бадье», ее взор туманился, она словно вкалывала дозу наркотика, и ее существо неслось по пенным волнам интеллектуального блаженства. То был принятый стиль общения: сказать заклинание «бурдьеееее, бадьееее» – и тут же пенился прибой мысли в дискурсе современного искусства. И напротив, если из дискурса изъять знакомые слова, то дискурс, словно океан при отливе, уходил к горизонту. Если Присцилла долго не слышала магических слов, то она задыхалась, как рыба на мелководье, у нее начиналась ломка, как у наркомана, лишенного очередной порции наркотика, и жестокий профессор Оксфордского университета этим пользовался. С вопиющим садизмом он уснащал свою речь терминами, бытующими в иной среде, – называл имена Аристотеля и Декарта – от этих слов левая активистка мрачнела, как наркоман, если бы ему вместо героина вкололи кефир.

Пока идеологи беседовали, а мы им внимали, мимо нас трижды прошли немецкие рыбаки с мешками. Немцы работали без остановки, дышали тяжело, но ровно.

Штефан приговаривал: «Айн-цвай-драй» – и снова: «Айн-цвай-драй» – так он считал шаги.

– Высокий досуг, – продолжал Адриан, – не связан с производительностью труда. Высокий досуг – это нравственная потребность в деятельности: люди вкалывают потому, что не могут иначе состояться как мыслящие индивиды.

– В чем-то ты прав, – заметила Присцилла, дымя марихуаной. – Вот шагают бесправные рабочие, и обрати внимание, как тевтон нуждается в регламентации рабского труда. Они только и ждут, кто бы им скомандовал! Немцу не нужен подарок, немцу нужен порядок. Тем более не нужна свобода. Что же требуется? Братство в труде, заменяющее идею республики. Заметь, как эти братья дружно маршируют. Но тот Сизиф, о котором пишет Камю, – он одиночка.

– Сизиф – прото француз? – хохотнул Адриан.

– Вуаля! Ты понял мою мысль! А вот Калигула – прото британец!

– Император сизифов… Наводит на мысль… – зевая, заметил историк. – А нашего капитана зовут Август. Тоже император… наш Август запустил алгоритм бессмысленного труда, и – бинго! – братское общество построено… ненадолго… Сколько, кстати, ваши фаланстеры существовали?

– Что? Фаланстеры? – Даже нам, портовым грузчикам, было заметно, что активистка Присцилла не вполне владеет фактами французской истории. Про Фуко слышала, но про Фурье в ее журналах вообще не писали. Слово «фаланстер» она, несомненно, знала – давеча в кубрике его употребила, а детали левым мыслителям не нужны. Обижаясь, Присцилла крепко затягивалась сладким дымом, хмурилась, скривив рот, и становилась похожа на Симону де Бовуар. Мыслью она уносилась в шестой аррондисман, бульвар Сен-Жермен, кафе «Де Флор». Но чтобы заслужить долгие часы в кафе «Де Флор», надо однажды пройти испытания борьбы – вот она и мучилась сегодня в амстердамском порту. Курила, думала, спорила, страдала.

Адриану, оксфордскому лентяю, ее пантомимы были безразличны. Он рассуждал, покачивая желтым штиблетом:

– Фаланстеры сдулись лет за десять… Перемерли работяги. Вы, леваки, любите бессмысленный труд… для других, конечно… Но природа бессмыслицу отторгает – дураки мрут. Империя сизифов, управляемая Калигулой… В какой момент имперская власть становится сизифовым трудом?

– Сталин! – Присцилла оживилась, разговор сделался понятен. – Это ведь Сталин все испортил! Поэтому Камю и вышел из компартии!

– Любопытно, – осведомился Адриан, зевая, – какой архетип воплощает славянская культура? Мне казалось, что идеал славянства – это справедливое равномерное угнетение всего коллектива. Однако современная страсть к наживе это опровергает.

– Да вот же эта культура – цветет!

И Присцилла указала на сербского поэта Цветковича, который – нет, вы только подумайте! – давал интервью какой-то телекомпании, стоя на причале под дождем.

Глава восьмая

Народная правда

Откуда-то Цветкович раздобыл енотовую шубу, облачил необъятное свое тело в меха и таким вот боярином времен царя Иоанна стоял на причале под дождем – диковинный дикий человек в мехах. В руке поэт держал бутылку водки и постоянно прихлебывал. Его полные щеки, разгоряченные алкоголем и ветром, пылали. Его мушкетерские усики вздымались как пики. Его карие глаза сияли.

Сербского поэта обступали западные корреспонденты с микрофонами и камерами, а Цветкович, выставив вперед все свои подбородки, вещал.

Спрашивали разное:

– Будет ли война с Боснией?

– Будет. – И отхлебнул.

– Будет ли война с Хорватией?

– Уже идет.

– Правда ли, что Милошевич строит лагеря?

– Спросите хорватов, что они сами строят.

– Вы за Югославскую федерацию или за Сербскую автономию?

– Я за народ!

Война в Югославии в тот год стала реальностью – правда, никто из журналистов твердого мнения не имел: кого надо поддерживать, кто там прав и кто виноват. Балканы – это что-то такое манящее и пугающее одновременно, неопрятно-притягательное, как клошар на бульваре Сен-Жермен; близко подходить неохота, а посмотришь издалека – и залюбуешься. Война в Европе на обломках социализма будоражила и ставила вопросы. Беззастенчивые писаки спрашивали поэта об убитых и покалеченных, о лагерях смерти Омарска и Приедора, о пытках, о генерале Караджиче, о расстрелах военнопленных.

Закутанный в енотовую шубу Боян Цветкович говорил мужественно и просто. Да, стреляют. Идет война. Народ имеет свою правду. За правду мы умрем.

– А если два народа, то две правды?

– Не говорите глупости.

– Но вы лично уехали от войны?

– Я всегда на передовой.

– Но вы человек обеспеченный, великий поэт. Вы не должны рисковать.

– Мое сердце в горах Сербии.

– Зачем поселились на сломанном корабле?

– Скажите, в доме, где живете вы, все в исправности? Подвал, чердак, электропроводка? А на планете Земля – все исправно?

– Сломанный корабль – символ планеты Земля?

– Вы угадали.

– Скрываетесь от мусульман?

– Где меня искать, знает весь мир. – Боян Цветкович окинул взглядом весь порт, с кораблями и баржами, которые отправлялись в далекие моря – и даже там, в далеких странах, знали, где сейчас Боян Цветкович.

– Это культурный эксперимент?

Цветкович повелительным жестом пресек поток вопросов.

– Это не эксперимент, – сказал Цветкович. – Это ответ на вызов времени. Собираем команду. Создаем альтернативную цивилизацию – воскрешаем идею Атлантиды. Мысль о новой Атлантиде носилась в воздухе; я сумел ее сформулировать первым. Когда предложил Августу проект – мой друг занялся кораблем. Строим! Работаем! Поэтому я здесь. – Поэт развел руками, распахнулась шуба, колыхнулся живот.

– Видите новую Атлантиду как православный проект? Как спасение сербской культуры?

– Вижу в этом путешествии спасение европейской культуры в целом.

– По-вашему, Старый Свет тонет?

– А вы не видите? – И тут порыв злого голландского ветра поднял волну, швырнул охапку мутной воды на причал, окатил поэта и корреспондентов. – Не видите близкого потопа?

– Что нас спасет? Искусство? Мораль? Вера?

– Все обречено. Вы пропали. Европа погибла. – Гигант в енотовой шубе погрозил морю кулаком. – Стихия поглотила уже не одну культуру! Но мы все выстроим заново.

– Где ищете?

Цветкович махнул рукой, охватывая весь порт, забираясь в необъятные дали, туда, за дельту Амстела. Там, далеко на Севере, во льдах, в вечной мерзлоте, где еще не протухли базовые ценности Европы, лежала новая земля обетованная. Туда, к новому, звал поэт. Журналисты возбудились; ни ветер, ни дождь их эмоций не остудили.

– Скажите, вы чувствуете себя европейцем? Или вы славянин?

– Я больший европеец, чем вы, – Цветкович снисходительно осмотрел журналиста, – мои стихи переведены на двадцать два языка, я обедал в лучших европейских ресторанах и ни в чем себе не отказывал, мои портреты печатали в сотне газет…

– Мы, разумеется, в курсе…

– Я ношу одежду фирмы «Дольче и Габбана», пользуюсь одеколоном «Босс», дружу с футболистом Бекхэмом и с генеральным менеджером компании «Проктер энд Гэмбл»… Спрашиваете, европеец ли я?

– Боже мой, простите…

– Принцесса Монако ходит в футболке с моим портретом.

– Извините великодушно…

Цветкович вздохнул, махнул рукой – и простил.

– Берете хорватов в команду? Албанцев? Евреев? Турок?

– Всеотзывчивость мировой души – вот основа нашего проекта. – Цветкович сжал полные губы, нахмурился.

– Вы живете здесь инкогнито?

– Скажем так: не люблю себя афишировать.

– В Любляне открывается ваш музей, там представлены фотографии, рукописи, первые издания. Что бы вы пожелали первым зрителям?

– Хочу передать в дар музею – рулевое колесо нашего корабля!

Цветкович сделал шаг в сторону, гигантская фигура сместилась, и мы увидели внушительных размеров упаковку, стоявшую на причале.

– Вот рулевое колесо корабля «Азарт», которое я передаю в дар своему музею в Любляне!

Цветкович сорвал картон и предъявил корреспондентам гигантский штурвал, снятый им с «Азарта». Это был штурвал корабля Августа – тот самый штурвал, который робко потрогал мой сын, когда ступил на гнилую палубу «Азарта». Гигантское рулевое колесо из рубки на носу корабля – Цветкович принес это колесо на причал.

Вспышки камер, смех, аплодисменты.

– Разрешите вас сфотографировать рядом со штурвалом?

– Символ…

– А положите-ка руки на штурвал…

– Исторический момент…

– Пример для молодежи…

Цветкович принял позу рулевого – широко расставил ноги, раздул живот, подставил лицо дождю и ветру, взялся за шпаги рулевого колеса и застыл, позируя фотографам. Жирный человек в шубе стоит за штурвалом на пустом причале; корабля нет, моря нет – рулевое колесо на асфальте и барин в шубе. У Сальвадора Дали такой картины, насколько мне известно, нет.

Как поэт исхитрился снять рулевое колесо, как вытащил штурвал из рубки рулевого? Как дотащил он штурвал до этого места? Колесо было огромное и неподъемное.

Признаюсь, я растерялся. Даже флегматичный Адриан (а пробить цинизм британца было невозможно) вылез из своей теплой норки под дождь, подошел ближе. И Присцилла подошла, нравственно переживая – это было написано на ее тонком лице.

Прибежал Август. Ленты его бескозырки хлопали на ветру, капитан Август бежал издалека, тощие ноги мелькали, точно спицы велосипеда. Добежал. На Августа было страшно смотреть.

– Предатель!

– Как ты можешь мне это говорить! – Цветкович разбух от обиды.

– Как ты посмел снять рулевое колесо с «Азарта»! Как?!

– А зачем тебе рулевое колесо?

– Что???

– Зачем твоему «Азарту» рулевое колесо?

– Так ведь это корабль… – Август даже заикаться стал. – Без штурвала не поплывет.

– Скажите, какая проблема! Корабль на приколе, команды нет, некому колесо крутить. «Азарт» – это символ, понимаешь? А в музее – символическая деталь символического корабля.

Август не находил слов. Он глядел на рулевое колесо, на Цветковича, на толпу журналистов – и не находил слов. А журналисты – о бессовестные, бестактные существа – подносили ему микрофоны:

– Поделитесь эмоциями!

– У вас есть комментарии?

– Вы давно работаете с Цветковичем?

– Читали его последние стихи «Барка времен»?

Август схватил Цветковича за грудки – сгреб енотовую шубу в горсть, рванул поэта к себе.

– Ты немедленно отнесешь штурвал на место!

– Руки прочь!

– Верни штурвал, подлец!

– Куда рулить будешь, рулевой?

– Отдай штурвал, шкура!

Кстати, слово «шкура» довольно точно описывало впечатление от фигуры поэта в енотовой шубе.

– Успокойтесь, гражданин! – Журналисты призвали Августа к порядку.

Журналисты – зыбкий, неверный народец, они любят только героя дня и свое начальство, а вовсе не истину. Август для этих людей с телекамерами интереса не представлял – разве что как деталь в репортаже. Прошли времена, когда журналисты отправлялись в провинцию, чтобы защитить бабку, у которой отняли пенсию. Нет больше таких журналистов. Зато предвыборные штабы вороватых депутатов полны верных зоилов. За пристойное вознаграждение, за возможность постоять рядом с кумиром, за кресло в редколлегии, да что там – просто за возможность принадлежать к бойкому кружку они любому слабаку горло перегрызут.

Поэт Боян Цветкович был кумиром масс, а безвестный Август был в глазах журналистов нулем. Журналисты стеной надвинулись на Августа, оттесняя капитана от поэта.

– Послушайте-ка, господин как-вас-там, – рослый зоил пихнул Августа в грудь, – имейте, наконец, совесть! А ну, отойди! Что? Мало? Могу добавить! Руки, говорю, убери! Убери руки! Тебе поэт Цветкович идею подарил, сделал соавтором великого проекта, а ты что вытворяешь?

– Какую идею? Что он подарил? Он штурвал у команды украл… – Август уронил руки, беспомощно поглядел на нас.

– Отойдите от поэта! – Журналисты оттеснили Августа прочь. – Трус! (Почему Август трус – было не вполне понятно.) Сербский поэт жертвует для своего народа… А ты… Позор! Капиталист! Вор!

– Это не я вор… Это он украл…

Вокруг нас собралась толпа портовых зевак. Подходили владельцы складов и капитаны сухогрузов, моряки и грузчики и просто бродяги и наркоманы из сквотов. Голос Бояна Цветковича гремел и витал над толпой, а Август от волнения голос вовсе утратил.

– Балканы! Борьба! Штурвал! У народа есть своя правда! – Слов было сказано столько, что логика пропала вовсе.

– Братья-славяне! – витийствовал Цветкович. – Сплотимся в борьбе!

Кричали все, возбуждение мешало думать и понимать происходящее.

Среди общего гвалта раздался зычный голос лысого актера:

– Братья-славяне! Не сдадимся нехристям! Костьми ляжем! – Актер протиснулся в центр толпы, утвердился подле Цветковича и страстным жестом рванул ворот рубахи. Толпа радостно взвыла. Что побудило актера на эту выходку, какая именно роль ему вспомнилась, сказать не берусь. Видимо, некий эпизод из русско-турецких войн. Есть ли подобная пьеса в репертуаре Театра на Таганке, не ведаю – возможно, то был телевизионный фильм. Перекрывая крики партера, актер возопил:

– Братушки-сербы! Православные! Братья! Желаю живот положить за други своя!

После этой реплики Цветкович привлек актера к себе на необъятную меховую грудь и трижды, крест-накрест, по православному обычаю, облобызал.

Портовые побирушки принялись бросать шапки в воздух, а один энтузиаст пустился вприсядку с гиканьем.

Кричали все, возбуждение мешало думать и понимать происходящее. Я обратил внимание, с каким удовольствием оксфордский профессор разглядывает безумное собрание. Он упивался всеобщим маразмом.

– Скажите им что-нибудь, – попросил я Адриана.

– Что именно? – Оксфордский деятель улыбнулся. Я уже говорил, что рот британца напоминал розовый бутон. Бутон распустился в улыбке. – Что же я могу им сказать? Я нужной аргументацией не владею.

– Скажите, что Август не виноват.

– Видите ли, – сказал мне Адриан, и впоследствии я не раз вспоминал его слова, хотя в тот день эти слова показались мне глупыми. – Видите ли, когда в обществе возникает тяжелая обида, понятие «право» теряет смысл. Сама обида получает права – и формирует свои законы.

– Правда! Совесть! Нечего есть чужой хлеб!

Боже, хлеб тут при чем? Но кричали о хлебе – дискуссия уже вышла из берегов. Толпа бурлила, и каждый высказывал то, что ему казалось уместным.

– Однако. Не ожидал. – От толпы отделился сумрачный голландец, владелец баржи с какао-бобами. Подошёл вплотную к Августу.

– Знаешь, друг, проваливай с моей баржи. У меня жена из Белграда.

– Так ведь договорились… – Августу стало обидно еще и за напрасный труд.

– Вот как ты с Сербией, так и я с тобой. Ни о чем мы не договаривались. Катись к себе на посудину! Ничего я тебе не заплачу!

Подошли и немцы. Клаус со Штефаном, рыбаки из Гамбурга, бросили свои мешки – стояли в толпе, слушали.

– Мы работали, – кратко сказал Штефан. – Надо заплатить за три часа труда.

– Ворам не плачу! – Владелец баржи был возбужден до крайности. Как это часто бывает с преданными читателями лживых газет, его незнание достигло степени абсолютного прозрения.

– Я сам видел! – кричал владелец баржи, багровея. – На моих глазах вот этот длинный отнимал штурвал у поэта! Ни копейки ворам не дам!

– Правильно! – гудела толпа.

– Я не отнимал… – это Август пролепетал. – Я ворованное хочу вернуть…

Поэт Цветкович, вальяжный гигант в енотовой шубе, призвал толпу в свидетели:

– Помощь Сербии разворовывают! Отнимают последнее у страждущих… Я кровное унес с проклятой посудины! – Цветкович впал в то блаженное состояние экстатического вранья, когда вранье превращается в эпическую поэзию, в грозное идеологическое оружие. Слушатели трепетали от гнева. – Мы в кольце врагов! Помяните мое слово: они скоро разбомбят Белград! А пока рулевое колесо отнимают! У всего мира рулевое колесо украли! Куда путь держишь, Европа?! – взывал поэт.

– Убийцы! – Владелец баржи толкнул Августа в грудь.

– Заплати за работу, – сказал ему Штефан негромко.

– Гони ты этих фрицев! – кричали из толпы владельцу баржи.

– Ты слышишь меня? – спросил немец негромко. Услышать его в реве толпы было практически невозможно. Но, уверяю вас, владелец баржи отлично его расслышал.

Только сейчас я по-настоящему оценил рыбаков из Гамбурга. Ни один из них не повысил голоса и не двинул рукой, но твердость намерений была очевидна.

Защищать Августа рыбаки не стали и владельца баржи не тронули, но было нечто неприятное в той интонации, с которой Штефан говорил.

Голландец попятился.

– Меня весь порт знает! Ребят позову! Вас порвут, немчура!

– Тебе это вряд ли поможет, – сказал Штефан.

Я прежде думал: как немцы шли служить в гитлеровскую армию в сорок пятом году, когда Германия уже лежала в руинах?

Германия была агрессором и кругом виновата, но мальчишки ведь не знали про холокост. Они шли в армию, потому что вокруг беда, потому что их город бомбят, и они стояли на Зееловских высотах, когда уже все пропало.

– Плати, – сказал Штефан. – Быстро.

И голландец отсчитал купюры в ладонь Штефану.

Рыбак не сказал «спасибо», просто пересчитал деньги и отдал Августу:

– На всю палубу не хватит, но кое-что. Идем на корабль.

Глава девятая

Ночь на рейде

Уснул сразу – и безразлично было, какая кровать подо мной, шумят ли матросы в соседнем кубрике. Доковылял до каюты, которую предоставил Август, повалился на матрас и провалился в сон.

А сон снился престранный: приснился поэт Боян Цветкович на броневике, только почему-то поэт был лысым и в армейском камуфляже. Видимо, так сплелись в усталом сознании образы толстого сербского поэта и лысого актера с Таганки, а броневик – это парафраз корабля времен Первой мировой, на котором мы все находились. Будто стоит на причале толпа, а посредине толпы – броневик, а на броневике – лысый поэт с выпученными глазами. «Вперед, славяне! – кричал с броневика Цветкович. – Мы все потонем за идею!» – Поэт пучил глаза и тяжело подпрыгивал на броне. Броневик содрогался и качался из стороны в сторону.

Почему именно «потонем»? Крик поэта меня во сне напугал, и я проснулся. Корабль качала волна, было тихо.

Сел на постели, огляделся – сколько позволял мрак каюты. Внутри комнаты было совсем черно: я даже не видел, где спят жена и сын, нашел их по дыханию. Ощупал стену над своим матрасом (мы спали на матрасах, положенных на пол) и обнаружил иллюминатор – круглое оконце. Прижался носом к стеклу, силясь рассмотреть хоть что-то в ночи; рассмотрел кирпичную кладку напротив нашего круглого оконца. Стало быть, кубрик иллюминатором смотрел в причал, причем расположен кубрик был ниже уровня причала, у самой воды.

Это дело обычное на кораблях – спать на третьей палубе, у ватерлинии; публика почище, та на верхней палубе, а бедняков селят у воды. Но меня такая дислокация напугала. В голову полезли дурные воспоминания о некогда прочитанной книге про гибель «Титаника». Всем нам свойственна противоестественная тяга к сведениям о катастрофах и массовых бедствиях – дай человеку на выбор сонеты Петрарки или описание гибели Помпеи, и даже гадать не приходится, какую книгу гражданин выберет для чтения на отдыхе. Кто же станет внимать вздохам о Лауре, если можно узнать про смертоносное извержение Везувия. Так и с «Титаником». Зачем я, живший в городе, удаленном от любого из морей на тысячи километров, стал изучать историю парохода «Титаник» – неведомо. Но я крушение изучил в подробностях и теперь знал, что если корабль идет ко дну, шансы выжить на третьей палубе исчезающе малы. Шансы пассажиров третьей палубы стремительно исчезают под водой.

К тому же я вспомнил о пробоине.

Август определенно говорил о дыре в обшивке корабля, из-за которой судно и списали в утиль после Первой мировой. Совсем некстати я стал думать: а за кого сражалось это судно в 1915 году? Германия, понятно, против Антанты. В немецкий корабль, ясное дело, стреляли британцы. А Голландия на чьей стороне была? Чей снаряд проделал дыру в нашем корабле – это ведь любопытно. Август сказал – я вспомнил отчетливо эти слова – что снаряд попал выше ватерлинии. Обнадежил, нечего сказать! Если бы дыра была ниже ватерлинии – корабль пошел бы ко дну мгновенно. А выше ватерлинии – насколько? Скажем, если пробоина в обшивке судна выше уровня воды на метр – это много или мало? Вот, допустим, море волнуется, и волна два метра высотой, тогда что? На дно?

Кстати вспомнилось, что в холодной воде тонут быстрее – а море-то здесь северное.

И, несмотря на усталость, спать с такими мыслями уже я не мог.

Крик Цветковича в моем усталом сне – эти его дикие слова «Потонем за идею!» показались пророческими. А зачем поэт скакал на броневике? Почему он снился мне лысым? Что значит этот пируэт сонного сознания? Фрейд бы, конечно, сказал, что лысый литератор – это фаллический символ… Но почему фаллос – зовет на борьбу? Пробоина… снаряд… потонем… Чтобы не думать о пробоине, я стал анализировать ситуацию в целом: куда мы попали и как отсюда выбраться.

Команда никаких иллюзий не оставляла. Я и на берегу не особенно люблю шумные компании; например, в художественном мире я не сумел влиться ни в единый кружок по банальнейшей причине: мне невыносимо скучно имитировать энтузиазм. В беседах о современном искусстве я участия принимать не мог: крайне трудно выказывать интерес к шумному невежеству. Несколько раз случалось оказаться в обществе энтузиастов – фигуранты художественного процесса говорили значительные слова, а мне хотелось домой, к книжному шкафу, в котором обитали люди более осмысленные. Но какими бы дурнями ни казались богемные персонажи тех лет, они хотя бы жили на суше! Горлопаны хотя бы не строили корабль, на коем жизнь граждан зависит от их фанаберии. А впрочем, подумал я, именно корабль они и строят. И корабль этот тоже никуда не плывет. А когда их бумажный кораблик станет тонуть… а тонуть он станет, когда у хозяев художественной жизни кончатся деньги… на излишки деньги закончатся, когда не хватит и на главное… когда игрушечный корабль пойдет ко дну, станут ли спасать матросов с третьей палубы? Всем тем, кто обслуживал гламурный мир, дадут спасательные жилеты? Или предложат выплывать, кто как умеет?

От рассуждений о судьбах культуры меня отвлек странный звук, точно кто-то шумно ел суп. Знаете, бывают невоспитанные люди, которые шумно втягивают суп с ложки. Сложат губы дудочкой и засасывают суп, да еще причмокивают. Вот именно такой звук я и услышал – а суп, между прочим, на нашем судне не подавали.

И вот я лежал в темноте и слушал это страннейшее чавканье. Тишина, чернота, а потом вдруг чавк-чавк-чавк. И опять тишина на две минуты. И с неотвратимостью правды я понял, что это пробоина корабля всасывает воду. Корабль – как все корабли в подлунном мире – слегка качался с боку на бок; и когда пробитый борт наклонялся к воде – море вливалось через пробоину внутрь.

Попробовал по звуку определить, где находится дыра – вслушивался в чавканье: показалось – правее нашей каюты. Тогда я встал и пошел искать пробоину – ощупью нашел дверь, вышел в тесный и темный коридор.

Там, в черноте коридора, вспыхнул фонарь – меня осветил человек, стоявший шагах в трех.

– Ты тоже слышал? – спросила Присцилла и еще раз щелкнула зажигалкой, прикуривая. Оказывается, то был свет зажигалки, а не фонарика.

– Как вода заливает? Слышал, конечно.

– Что это – «вода заливает»?

Описать словами то, что море входит в дыру над ватерлинией, – оказалось довольно трудно. Вообще, убедить людей в грозящей им опасности практически невозможно. Можно посочувствовать прорицателям (например, Лаокоону или Кассандре), которые пытались донести до граждан предчувствия беды – как описать предчувствия, если даже очевидный факт я описать не мог.

– Вода льется внутрь корабля, – сказал я.

– Кто льет воду? Спят все.

– Море входит внутрь корабля.

– Как это?

– В корабле дыра, и море вливается сквозь дыру внутрь нашего корабля.

– Глупости. Если бы море залило внутрь, корабль бы утонул.

– В корабле маленькая дыра, эта дыра выше ватерлинии. Когда корабль наклоняется к волне, море плещет внутрь дыры.

– Откуда ты взял волны? Штиль.

– А почему корабль качается?

– Корабль привязан к кнехтам на причале. Он не может качаться.

Присцилла, равнодушная к опасностям парижанка, затягивалась сигаретой, пускала сладкий марихуанный дымок. Всякий раз, как затягивалась, огонек освещал ее скуластое лицо.

– Подожди. Но ты сама слышала тоже?

– Что?

– Как вода хлюпает.

– Нет, воду не слышала. Я слышала резкий звук, как будто железо режут. Вжик-вжик-вжик. – Она изобразила звук, несколько похожий на тот «чавк-чавк-чавк», который слышал я. – Кто-то металл пилит.

– Где?

– По-моему, там. – Присцилла затянулась еще раз, при свете сигаретного огонька показала вправо, туда, откуда и мое чавканье шло.

– Вы Микеле ищете? – из черноты коридора раздался голос Адриана; оксфордский историк был вооружен фонариком – тьма рассеялась. Флегматичное лицо англичанина меня несколько успокоило; видимо, потопа нет. Впрочем, Адриан Грегори не волновался никогда. Если бы мы реально стали тонуть, он бы тоже не возбудился.

– А кто Микеле ищет?

– Все ищут, кто не спит. Когда вернулись на корабль, его уже не было. Сначала немцы решили, что итальянец сошел на берег, но парень штаны зачем-то оставил в кубрике.

– Может быть, у него еще одни штаны имеются?

– У Микеле? – Англичанин скептически скривил бутон розовых губ.

– А странный звук ты слышал?

– Вот так: кляц-кляц-кляц? Слышал. Зубами кто-то лязгает. Сперва подумал, что нашего Микеле ест акула. Но акул здесь нет. Может быть, это Йохан на своих консервных банках репетирует?

– Точно! – Присцилла рассмеялась. – Этот дурень среди ночи «Аппассионату» на банках из-под сардин разучивает.

– Нет банок из-под сардин! – это Йохан к нам подошел, он был взволнован. – Вчера кто-то украл мой мешок с консервами. Все запасы сперли. Я мешок за переборкой припрятал…

– А, – вспомнил Андриан, – твои запасы поэт Цветкович нашел. Тебе жалко продуктов для голодающего сербского народа? Консервы для борцов пожалел? А вот что это там лязгает? И где Микеле?

– Пошли на палубу, – сказал Йохан, – я большой фонарь принес.

Мы поднялись на верхнюю палубу. Ночь Амстердама была не столь непроглядна, как черная мгла кубрика и чернота коридора корабельного нутра. Мигали фонарики на судне у соседнего причала – то был огромный четырехпалубный гигант, и он весь светился. Мерцали окна складов: в порту еще работали. Горели костры пустырей промзоны, в сырой ночи сквоттеры распивали у огня свой женевер, такое крепкое голландское пойло. Да и луна кое-как, сквозь тучи, но светила.

И вот при свете луны и отблесках далеких костров мы обошли свой «Азарт», осматривая все закоулки и выглядывая за борт.

Микеле мы отыскали довольно быстро. Итальянец висел за кормой на веревочной лестнице и пилил обшивку корабля ручной пилой. Микеле действительно был без штанов, поскольку время от времени ему приходилось спускаться по лестнице до самой воды и он погружал ступни в море – в такие минуты итальянец повизгивал от холода, но работы не прекращал. По визгу мы его и обнаружили.

Андриан осветил его тонким лучом маленького фонарика.

– Уберите свет! – завопил Микеле.

Однако Йохан установил большой фонарь на борту и направил сноп света вниз – прямо на Микеле. В желтом пятне мы увидели взъерошенного итальянца, с пилой в одной руке, цепляющегося другой рукой за лестницу.

– Цирковой номер репетируешь? – спросил Андриан флегматично. – А дрессированный тюлень у тебя есть?

– Он сошел с ума! – крикнул Йохан.

Странно устроены люди: играть на консервных банках Йохану казалось делом обычным, а висеть на веревочной лестнице за бортом корабля и пилить ржавой пилой обшивку – вот это казалось безумием.

– У кого-нибудь есть фотоаппарат? – спросила Присцилла. – Зафиксировать это надо.

– Отойдите! Погасите свет! Уберите репортеров! Я ничего говорить не буду! – Микеле был возбужден и нес околесицу. Он полез вниз по веревочной лестнице, чтобы скрыться от нас, но внизу беглеца встретило суровое Северное море; Микеле завизжал, провалившись в ледяную воду, и ринулся вверх, тут Адриан и Йохан втянули его на корабль, перевалили через борт. Микеле вырвался из их рук, отбежал в сторону.

Облачение Микеле было диковинным – куртка, доходившая почти до колен, ни намека на штаны и ботинки. Кажется, я упоминал о том, что Микеле стал лысеть, и плешь просвечивала через курчавые волосы, подобно тонзуре монаха. Уместно ли такое сравнение – не ведаю: босой, серая хламида до колен, тонзура, безумный взгляд – Микеле напоминал мученика за веру, Томмазо Кампанеллу в руках инквизиции или Томаса Беккета перед трагической кончиной.

– Что ты там делал? – спросил Йохан. Это был невинный вопрос по сравнению с безумием ситуации.

– Что делал? – Микеле оскалился. – Никогда тебе не скажу! И сам ты тоже не узнаешь!

– Он пилил обшивку корабля, – равнодушно сообщил Адриан. Впрочем, это все сами видели.

– Хочешь всех утопить? Убийца!

– Полагаю, все проще, – заметил Адриан. – Наш предприимчивый друг отпиливал кусок стали, чтобы послать образец железа торговцам металлоломом. Я угадал?

– Для общей пользы стараюсь, – затараторил Микеле. – Вы все ерундой занимаетесь, мешки с какао таскаете. Продадим металл по выгодной цене.

В этот момент на причале произошло движение. Мы увидели темную фигуру, метнувшуюся прочь от нашего судна – очевидно, соучастник заговора, сообщник Микеле, таившийся в тени пакгауза, рванул вдоль причала.

– Успел передать образец? – равнодушно спросил Адриан. – Местный деятель или китаеза из Макао?

– Ничего вам не скажу! – Микеле затравленно озирался.

– По биржевым расценкам или барыгам за полцены?

– Не скажу!

– И не надо. – Адриан равнодушно пожал плечами. – Все равно тебя обманут. Надоел цирк, иду спать.

– Ты негодяй, Микеле! – сказала с чувством Присцилла. – Предатель! – И тут же Адриану: – Уходишь, общая судьба безразлична?

– Общей судьбы не бывает. Это марксистские выдумки. – И Адриан отправился спать.

– Хорошо, что немцы тебя не видели, – сказал Йохан итальянцу. – Штефан бы тебя утопил.

Микеле ссутулился, поник головой.

– А все-таки я продам обшивку, – пробормотал он. «А все-таки она вертится», «на том стою и не могу иначе» не звучало бы более торжественно.

– Пойдем и мы спать. – Присцилла потянула меня к лестнице. – Нет сил смотреть на этого негодяя. И англичанин хорош! Им всегда наплевать на народ.

Мы спустились вниз, в темный коридор корабельного нутра. И здесь, в темноте, произошло еще одно событие, завершающее дикий день и бредовую ночь. Присцилла вдруг обхватила меня руками и прижалась ко мне всем телом. Она так плотно прижалась грудью к моей груди, что я ощутил ее острые твердые соски. Я даже не сразу понял, что это за предметы уперлись мне в грудь. Я не был опытным в амурных приключениях и прелести Присциллы не изучал с точки зрения их возможного использования. На грудь француженки вовсе не смотрел, более того, француженка мне казалась женщиной немолодой – хотя ее молодежный наряд мог бы навести на размышления. Но, повторяю, я в те годы соображал туго. И тут такое острое переживание.

– Обними же меня, обними, – зашептала Присцилла страстно. – Возьми меня прямо здесь.

– Придет Йохан… – пробормотал я. Почему я вспомнил именно про Йохана в этот момент, сказать не берусь. Искал каких-то оправданий для отказа.

– Ах, какая разница. Скорее, скорее. – Она прерывисто дышала.

Однако я отстранился.

Причем ханжеский жест этот я смог совершить, лишь сняв предварительно руки Присциллы со своих плеч. Нет, не верность супружескому долгу, а обычная брезгливость не позволила согрешить. Агрессивная активистка, курящая марихуану, не пробуждала эротических фантазий – хотя, повторюсь, прикосновение острых твердых предметов к моей груди меня взволновало. Но то был скорее шок. Я оторвал от себя цепкие пальцы парижанки и отшатнулся.

Есть особый род стыда, который испытываешь, не оправдав чьих-то ожиданий. Тебе предложили дружбу, а ты не принял; тебя звали в гости, а ты не пошел; тебе хотели отдаться, а ты не взял. Очень бывает неловко.

– Подлец! – крикнула левая активистка и дала мне пощечину.

Удар был сильным, пришелся по уху, и вдобавок страстная активистка ободрала мне чем-то кожу – то ли ногтем, то ли перстнем.

С горящим ухом, из которого шла кровь, я добрался до нашей каюты и лег спать. Проваливаясь в сон, успел подумать, что голландским художникам с ушами не везет – вот и у Ван Гога вышел казус. Подумал про коллегу и уснул.

Глава десятая

Назначение поэзии

Утро выдалось тихое и солнечное, что необычно для Амстердама. В недрах корабля оценить солнечный денек было трудно, но в кают-компании рассказали, что погода наверху отменная.

– А что в этом хорошего? – сказал Штефан. – Ветра нет, парус не поставишь.

– Зачем парус, если мачты нет, – резонно заметил Янус.

– Верно. А хорошо бы мачту.

Однако не было ни мачты, ни попутного ветра, но зато солнышко светило.

Матросы завтракали бобами и кофе – про вчерашнее не вспоминали.

Вошла в кают-компанию Присцилла, поздоровалась с моей женой, пристально поглядела на мое красное ухо. Явился Адриан, сообщил, что Август уже успел купить доски – вчера кое-что заработали, несмотря на скандал, – и сейчас доски отгружают на верхней палубе. Явился и Микеле, вошел понурый, сел с кружкой кофе в углу.

А потом и Август подошел, сияющий.

– Я был уверен, что работа пойдет! Слышите?

И впрямь доносился грохот плотницкой работы: складывали штабель досок на палубе.

И тут в кают-компанию вошел поэт Боян Цветкович.

Как у жирного поэта хватило совести вернуться на судно, не ведаю, никакой неловкости он не испытывал совершенно. Лицо его, полнощекое, с глазами навыкате, сияло самодовольством.

Цветкович явился уже без своей енотовой шубы, напротив, был одет по-летнему – в шорты военного образца. Щедрые ляжки поэта распирали пятнистую маскировочную материю. Впрочем, маскироваться поэт не смог бы – его голые ноги обращали на себя внимание издалека. Это надо же: в холодный день, в центре города – человек в шортах! Человек был крупен, но беззащитен как ребенок: всякий поэт в сердце своем – дитя, потому и ходит в шортах…

Впрочем, ляжки Цветковича беззащитными не выглядели – напротив. То были победительные, грозные ляжки, и шорты у поэта были воинственные. В таких шортах ходят английские солдаты по Африке – поэт Цветкович был так экипирован, словно военные действия из Вуковара докатились и до Амстердама. Женщины на корабле (моя жена, Саша и Присцилла) заметно испугались.

Военная амуниция не была рассчитана на объемы Цветковича – таких корпулентных солдат в природе не бывает; портупеи не сходились на животе поэта, гимнастерка не застегнулась под таким количеством подбородков. Шорты – хотя процесс проталкивания задницы внутрь прошел успешно – поэт застегнуть не смог, так и ходил с расстегнутой ширинкой, комплексами не страдал. На месте гульфика, там, где шорты не желали сходиться, Цветкович повесил блокнот и блокнотом закрывал прореху. Когда делал поэт записи и приподнимал блокнот, фиалковое нутро его (поэт носил фиалкового цвета трусы) становилось доступным для обозрения.

Несмотря на указанные неудобства, поэт выглядел подлинным «солдатом удачи», он был обильно вооружен. В правой руке у Цветковича был автомат, через плечо висела походная сумка, в которую он сложил ручные гранаты; на шее полевой бинокль, а за резинку трусов (подробности экипировки можно было изучить сквозь переднюю прореху) он засунул штык-нож десантника. На голове Цветковича была защитного цвета панама. А в панаме – гусиное перо.

– Это гусиное перо символизирует тот факт, что я – военный писатель, – объяснил Цветкович, хотя никто его о пере не спросил. Хватало других вопросов. – Враги должны издалека видеть, что я не просто солдат, но корреспондент. В корреспондентов не стреляют.

– Тогда зачем вам самому автомат? – робко поинтересовалась жена. Но Цветкович не удостоил ее ответом. Он вошел в кают-компанию широким независимым шагом, сияя всем полным лицом, радушно приглашая радоваться вместе с ним.

– Присцилла, когда ты мне отдашься? – видимо, это приветствие было стандартным; в прошлый раз поэт входил с теми же словами. – Будь моей, дочь парижских бульваров! Я подарю тебе блаженство! Привет немецким труженикам! И хватит уже на меня дуться, – это Цветкович худому Августу сказал. – Ишь как надулся, иезуит! Скоро лопнешь от обиды.

– Штурвал на корабль верни.

– Штурвал принести не могу. Штурвал находится теперь в музее сербской борьбы. Вместо штурвала я принес автомат. – Цветкович положил автомат на обеденный стол. Железо глухо звякнуло о железо.

– Оружие на борту не нужно.

– А если пираты нападут?

– Какие пираты? Один здесь грабитель – это ты. Остальные – честные люди.

– Я дам концерт, заработаю денег и все тебе верну. Три штурвала купишь.

– Какой концерт? – ввязался музыкант Йохан. – На моих банках? Ты мои инструменты куда дел?

– Какие еще инструменты?

– Ты сожрал все мои консервы, а я припас специальные банки. Знаешь, какой звук лосось дает…

– Рыбы вообще звуков не издают, – раздраженно сказал Цветкович.

– Да не сам лосось! Банка из-под лосося! Это уникальная банка – с такой акустикой! Бьешь по банке, как в колокол… У вас, у православных, таких колоколов нет, как мои банки из-под лосося.

– Что ты мелешь! – резко сказал Цветкович. И даже замахнулся на музыканта. Военизированный поэт мог бы напугать, если бы шорты застегивались. Но фиалковые трусы несколько снижали эффект.

– Все сожрал… Все слопал… – Музыкант Йохан озирался в поисках сочувствия, но никто сочувствия не выразил, а лысый актер – тот вообще ретировался из кают-компании.

– Куплю тебе другие консервы, – великодушно пообещал Цветкович. – Изволь, будет тебе лосось, подавись, обжора. Сказал бы вовремя, я бы банку от лосося сохранил… Мне твои банки без надобности. И не отвлекай меня. Я задумал концерт, буду просвещать Амстердам.

– На какую тему? – спросил Август.

– Борьба Дон Кихота за свободу. Приглашаю тебя, – сказал поэт Августу, – на главную роль.

– Я не смогу играть Дон Кихота, – сказал тощий и длинный Август. – Разве я похож?

– Ты будешь играть Санчо Пансу. Дон Кихотом буду я. Вместо копья – автомат. А ты будешь олицетворять народ.

– И как это будет происходить?

– Ты выйдешь на сцену в слезах. Упадешь на колени. Будешь кричать: доколе, доколе! И проклинать тех, кто унижает сербский народ.

– Кто может унизить народ, – сказал Август, – кроме самого народа?

– Ну, вообще, всякие. Ты, главное, плачь погромче. Ходи по сцене и плачь. А потом упади на колени. А потом я приду с автоматом и гранатами. И прочту поэму борьбы и атаки.

– Цветкович, – спросил его Август, и я поразился строгости тона, – скажи: зачем тебе все это?

– Поэзия?

– Вообще – шум. Интервью, журналисты, концерты, суета, горлопанство. Автомат и гранаты. Зачем ты мельтешишь? Если бы ты хотел что-то важное рассказать, тогда я бы понял. Но ты просто транслируешь то, что происходит вокруг тебя. Ты – как телевизор. Усиливаешь шум, происходящий помимо твоей воли. Скажи: зачем?

Цветкович обиделся.

– По-твоему, борьба не нужна?

– За что бороться?

– За свободную Сербию!

– А кто вас захватил?

Жирный поэт молчал, готовился к ответу. Потом сказал значительно:

– Поэзия несет гармонию в мир, который сошел с ума.

– Какая глупость, – сказал Август. – Разве можно гармонизировать безумие? Это по определению невозможно.

Теперь-то, когда я уже слишком взрослый и обманы юности остались позади, я знаю отлично, что не только безумие, но и самая жизнь не подвластны гармонии. Никакая метафора не может передать жизни; в любом художественном образе имеется строй и порядок, а в жизни никакого порядка нет: жизнь – это хаос, который разные мыслители пытаются упорядочить той или иной конструкцией. Причем их конструкции образованы из того же самого хаоса и оттого рассыпаются на блуждающие атомы еще при жизни творцов. Поглядите на марксистов при Марксе, на христиан при Христе. Нет, порядок и образный строй невозможны в масштабах общества в принципе, и если вы способны выстроить собственную жизнь на ограниченном пространстве и в течение короткого времени – это уже немало. Попробуйте.

Именно по этой причине все утопии и преобразования задумывают в ограниченных пространствах – лучше всего на маленьком острове. Вот Платон, например, хотел построить нечто в Сиракузах, на Сицилии.

Есть печальное соответствие между масштабами территории, на которой требуется внедрить гармонию – и возможностью таковую внедрить. На кухне прибраться еще можно. У швейцарцев, говорят, получается прибраться в Швейцарии. А о большем пространстве и подумать нелепо. Вот и у Платона не получилось, хотя Сицилия не намного больше Швейцарии.

Поэт Боян Цветкович, впрочем, придерживался иного мнения. Он раздул парус живота, наполнил его ветром и веско сказал:

– Искусство – это парус, несущий корабль!

– Искусство – это колокол! – поддержал Йохан, который думал о банке из-под лосося.

– Парус несет нас в бой, колокол зовет на борьбу! Мы будем сражаться!

– Колокол зовет на молитву, а не на войну. На войну зовет труба, – сказал Август. – Ты перепутал.

– Пусть будет труба.

– Вот я и спрашиваю: не надоело дудеть?

– В этом назначение поэзии, – веско сказал Цветкович.

– В дудении?

– В катарсисе переживания, – сказал Цветкович, подумав. – Трубный звук, зовущий на битву, собирает и мобилизует тысячу воль.

– Зачем собирает? Зачем мобилизует? – спросил Август. – Чтобы стрелять?

– Деструкция, – сказала Присцилла, – творчеству необходима.

– Придется разрушить прежний порядок! – сказал Цветкович. – А потом будем строить новую жизнь.

– Давайте пропустим этап деструкции и сразу начнем строить. Штаны застегни для начала.

– Искусство разрушает стереотипы, – сказала Присцилла веско. И произнесла речь. Я не стану эту речь передавать – читатель легко найдет сносный эквивалент в любом журнале по современному искусству.

Август прервал ее.

– Все наоборот, – сказал он.

Суждения Августа всегда поражали простотой – как в случае доказательства бытия Божьего посредством анализа цен на обувь. С той же безапелляционностью он доказал нам бытие Божие анализом современного искусства. Прервав речь Присциллы («бурдье, бадье, фуке, малевич») капитан сказал:

– Вы напрасно усматриваете в авангарде разрушительное начало. Все прямо наоборот: авангард существует к утверждению вящей славы Господней.

Присцилла, как и большинство левых активисток, была агностиком, а в качестве куратора современного искусства привыкла осквернять святыни. Слова Августа вызвали у нее приступ саркастического смеха.

Август же сказал так:

– Один художник выставил писсуар в качестве скульптуры. Йохан барабанит по консервным банкам. Авангардист бегает на четвереньках, изображая собаку. Художник рисует вместо образа человека черный квадрат. Я знавал мастера, которой приходил в музей, чтобы наложить кучу в зале, его экскременты объявлены произведением искусства. О чем это говорит?

– Самовыражение, – сказал Йохан и добавил на всякий случай: – Бурдье-бадье.

– Верно, – согласился Август, – это именно самовыражение, а вовсе не выражение образа Божьего, подобием коего является сам человек, в том числе и этот художник. Какое счастье, что самовыражением человек не исчерпывается! Если бы самовыражение выражало человека исчерпывающе, до самого конца, то всякий творец принимал бы облик того, что выражает его сущность. Один художник становился бы собакой, другой – кучкой кала, а третий превратился бы в писсуар. Однако художники, даже притворяясь хуже, чем они есть от природы, сохраняют в собственных чертах подобие Бога и остаются носителями Его образа. Современное искусство, посланное Богом как испытание, не отменяет Его несказанной щедрости и позволяет людям сохранять божественные черты.

– Неужели даже во мне, – поинтересовался Цветкович лукаво и поиграл усами, – ты усматриваешь божественные черты?

Жирный поэт был человеком остроумным и не лишенным самокритики: сказать, что он слеплен по образу и подобию Божьему, было весьма затруднительно, разве что Господь однажды болел водянкой.

– Даже в тебе, – сказал Август, – поверь, даже в тебе. Благодать Господа неизреченна.

– Если бы Господь пожелал, – сказал ехидный Цветкович, – он бы отстроил твой корабль. А я бы похудел. Но Господь, видать, не хочет – корабль-то разваливается.

– Неправда. Корабль строится.

И действительно, сверху уже доносился стук молотков – немцы клали палубу.

– Мы построим корабль. Теперь надо сделать флаг, – сказал Август. И он посмотрел на мою жену. – Ты можешь сшить флаг?

– А что изображено на флаге? – спросил я. Спор в кают-компании был еще памятен.

– Пусть на флаге будет дельфин. Пусть этот дельфин выпрыгивает из воды и летит над морем вперед. Дельфины добрые, они спасают тех, кто тонет в море. И дельфины умные. Знаете, что дельфин был на гербе Альда Мануция, который книги печатал в Венеции.

– Хорошо, – сказала жена. – Сегодня сошью флаг.

Глава одиннадцатая

Детский рай

Вот когда пригодилась тельняшка дяди Вити. Появиться в тельняшке на палубе я не рискнул – это выглядело бы исключительно глупо. Ни морского круиза, ни полноценного корабля, ни настоящих матросов здесь в помине не было, да и вообще – какой из меня моряк? Тельняшка так и осталась бы лежать на дне чемодана, но жена вспомнила про нее, сказала, что из дядивитиной тельняшки выйдет отличный флаг.

Мне было неловко перед дядей Витей; бравый морской волк не подозревал, что его героическая тельняшка пойдет на флаг для пестрой компании оборванцев в амстердамском порту. Дядя Витя тонул в этой тельняшке, он боролся с фашизмом, облаченный в эту тельняшку, и в этой тельняшке он хаживал в атаки. И вот результат – тельняшку распороли по шву, отрезали рукава.

Однако из чего-то флаг надо было сделать.

– Полоски похожи на морские волны, – сказала жена, – пусть это и будет море, а небо мы сделаем из… – Она задумалась. – Из чего бы сделать голубое небо?

– Есть у меня старый спальный мешок, – сказал Йохан. – Я в сквоте подобрал. Только мешок не синий, а желтый.

– Пусть будет желтое небо, – оживился Август, – как перед рассветом. Из чего бы нам сотворить дельфина?

– Какого цвета дельфин? – поинтересовалась Присцилла.

Выяснилось, что дельфинов никто вживую не видел, впечатления исключительно по фотографиям.

– Серый, кажется, – сказал лысый актер. – Вот как та урна.

И указал на урну, стоящую на причале подле нашего «Азарта» – возле нее бомжи устроили себе лежбище. Сравнить дельфина с урной – о, бесчувственный, вульгарный человек! А еще актер. Мы не отреагировали на эту реплику.

– Думаю, дельфин синий, – сказал сентиментальный Микеле, – или фиолетовый.

– У меня как раз бюстгальтер фиолетовый имеется, – сказала Присцилла, – И мне он абсолютно не нужен, давно этими смешными предметами не пользуюсь. – Француженка шевельнула свободным бюстом. – Лиловый, фиолетовый, вот как… – Присцилла поискала глазами объект для сравнения. – Да вот как волосы у Йохана. И форма примерно такая же…

Музыкант обиделся. Когда голову мужчины сравнивают с лифчиком, это может задеть самолюбие. Обиженный Йохан уселся прямо на палубу, выстроил перед собой ряд консервных банок и принялся меланхолично наигрывать блюз – постукивал по банкам вилкой.

– Замечательно! Давайте ваш бюстгальтер! – воскликнула моя жена. – Дельфины действительно лиловые, у дельфинов круглая спинка! Прямо как ваша грудь! – Жена была искренним и наивным человеком. – А из другой чашечки лифчика мы вырежем хвост!

Так мы получили материалы для флага. Тельняшка советского моряка, спальный мешок амстердамского сквоттера и бюстгальтер французской социалистки – и пожалуйста: готов символ свободного общества.

Но устроилось все еще проще.

– Возьмите моего дельфина. – Полина, дочка Саши, протянула взрослым старенькую игрушку – плюшевого синего дельфина с пуговицами вместо глаз. Дельфин был с проплешинами в плюше, тощий, истертый детскими ручками, измятый долгими ночами, когда он служил подушкой. Морда у дельфина была отчаянная, готовая ко всему, – и решено было пришить его к старой тельняшке.

Жена отправилась в каюту шить флаг, вместе с ней пошли дети – Полина с Алиной и наш сын.

– Я дельфина уговорю, – серьезно сказала Полина, – скажу, чтобы он не боялся. Скажу, что он будет жить на флаге корабля.

– Мы будем держать дельфина за ручки, – сказала Алина.

– И гладить по спинке! – И они ушли шить флаг.

Я хотел к ним присоединиться, но меня остановил Йохан. Он сидел на корточках подле своих музыкальных инструментов – разнокалиберных консервных банок – и вилкой постукивал по жестяным краям. Когда я проходил мимо, он меня остановил, посмотрел мне в глаза, сказал:

– Детские игрушки забрали, стыдно.

– Каждый помогает строить, и дети тоже помогают.

– Лучше бы ты нам флаг нарисовал. Вот Цветкович готовит концерт, я музыку сочиняю, а ты почему не работаешь? Дети за тебя должны работать?

Музыкант с лиловыми волосами чувствовал, что я отношусь к его творчеству с недостаточным уважением.

– Работаю, мешки вчера носил, – сказал я. – Детям с такой работой не справиться, а рисовать ребенок может. Теперь ведь как рисуют – шмякнул краской и гуляй. Тут и ребенок справится. Или по банкам стучать.

Сказал – и тут же пожалел о сказанном.

Авангардистов часто упрекают, что они рисуют как дети – неряшливо и неумело. Наверняка и Йохану кто-нибудь говорил, что он дубасит по консервным банкам, как малолетний дурачок.

– Я имею в виду, – уточнил я, – что взрослые могут рисовать с детской непосредственностью, а дети носить мешки по-взрослому не могут.

Яснее не стало. Тогда я развил мысль:

– Детская непосредственность не всегда уместна.

Йохан задумался. Постучал вилкой по банкам. Он прислушивался к банкам, склонив голову, прикрыв глаза, как пианист прислушивается к звукам рояля. Консервные банки гудели после удара вилкой, и звук сохранялся в воздухе некоторое время. Йохан опять постучал по банке, опять послушал эхо.

– Думаешь, дети так смогли бы играть на банках?

Поскольку наш сын увлекался чтением, а не собирал металлолом, я ничего не знал об игре на консервных банках. Про детские музыкальные школы слышал – но это ведь совсем другое.

– Нет, дети так не могут, – сказал я искренне. – Дети ведь учиться хотят, чтобы играть как взрослые. А ты хочешь играть как дети. Все наоборот.

– Мне одна мысль покоя не дает. Давно ее думаю, – сказал Йохан. Он еще немного постучал по банкам, собирая свою мысль по закоулкам лиловой головы. Потом сказал: – Вот говорят про ювенильные ценности. Да?

– Ну да, говорят такое.

– Это чтобы быть как дети, да?

В те годы искусствоведы часто говорили: дескать, будем как дети, освободимся от диктата культуры, от общественных клише. Я был знаком с одним куратором современного искусства, седовласым старцем, который сто статей написал про ювенильные ценности; чудной человек.

– Вот я и думаю, – сказал лиловый Йохан, – если взрослые станут как дети, то самим детям тогда куда деться?

– Прости, не понял тебя.

– Ну представь: дети занимают в нашей жизни какое-то место. Скажем – четверть населения планеты. У них игрушки, кубики, дельфины всякие плюшевые.

– Ну и что?

– У них своя еда – все такое протертое, полезное, с витаминами.

– Им нужно.

– У них все свое: магазины игрушечные, поликлиники детские, детские сады. Много всякого детского.

– Ну да.

– Но если взрослые станут как дети, то, значит, взрослые займут место детей и вытеснят самих детей с этой планеты. И куда детям деться?

– Но ведь взрослые только притворяются детьми, когда рисуют кое-как. И когда играют на консервных банках, – не удержался я, – взрослые только притворяются детьми, они же на самом деле не дети. Ты ведь большой, у тебя борода растет, и зубы уже выпали… Зарплату взрослые по-взрослому получают, и все остальное у них тоже по-взрослому.

– А я никакой зарплаты не получаю, – сказал Йохан честно. – И у детей тоже зубы выпадают.

– Ты водку пьешь, табак куришь, если бы ребенок так делал, он бы умер. И твое искусство – оно только притворяется детским, ты ведь от хитрости так делаешь, а не от того, что не знаешь, что можно на органе играть. Ты просто на органе не умеешь. И главное: тебе публика нужна – а дети просто так играют, для своего удовольствия.

– Значит, это самое «ювенильное искусство» – оно не по-настоящему?

– Конечно нет, – сказал я уверенно. – Просто мода такая на ребячество.

– А почему такая мода, а не другая?

– Потому что государству надо, чтобы люди меньше думали. Пусть лучше по банкам колотят, – не удержался я от колкости, – лишь бы с властью не спорили.

– А надо спорить?

– Искусство, – сказал я (и, кстати, с тех пор не изменил мнения), – призвано формулировать правила общежития. Поэтому государству выгодно сделать искусство декоративным, чтобы оно не мешало править.

– Так меня никто не заставлял по банкам стучать, – сказал Йохан, подумав. – Я сам догадался.

– Чем сильнее государство, тем декоративнее искусство. – О, как я гордился своими формулировками! Тем более что Август слышал – а я хотел, чтобы он оценил мои взгляды.

– Значит, искусство, по-твоему, должно людей чему-то учить?

– По-моему, должно.

– А мое искусство учит людей свободе – будьте как дети!

– Так ведь дети и без твоих советов рождаются, – сказал я.

К нам прислушивались матросы. Надо сказать, серьезные разговоры среди нас возникали постоянно – и в этом была заслуга Августа: он собрал таких разных людей, что они не могли не спорить.

– А мое искусство все равно учит свободе! – с досадой сказал Йохан. – Вот если бы все взрослые брали пример с детей! Вот тогда государство получится красивым! Детей же никто судить не может – до четырнадцати лет срок тебе не дадут. И мобилизации никакой у детей. Ни полиции тебе, ни армии. Главное, войны нет, если всем распоряжаются дети. Судов нет, тюрем нет, школу можно прогулять…

– Алкоголь тоже не продадут, и с табаком проблема, – я его вернул на землю.

– Это да… – поморщился Йохан, – есть свои минусы.

– Медицины тоже не будет, дети же сами не учатся, если их не заставить…

– На кой черт медицина, – сказал Йохан, – если войны вокруг. От холеры вылечат, а потом застрелят.

– Не всех застрелят. Кого-то вылечат от холеры и потом не застрелят. Население в мире растет.

– Тоже верно… А все-таки я бы детям поручил законы писать. Лучше выйдет, чем у взрослых.

– Ты уверен?

– Добрее законы будут.

Мысль эта меня заинтересовала.

– Послушай, Йохан, африканцы – они же для европейцев вроде как дети, разве не так? – Я сам удивился своему рассуждению, даже подумал, а не расист ли я, впрочем, мое интернациональное воспитание как будто бы исключало такую возможность. – Ведь всякие колонизированные африканские народы – они как бы заторможены в детстве… И остались для европейцев детьми. Или бедняки в Латинской Америке… Или в Азии…

– Это ты к чему? – Йохан отвлекся от своих банок, заинтересовался. – Думаешь, законодательство – оно как правила для взрослых и для детей – везде разное?

– Вопрос такой: как бы ты отнесся к тому, что африканцы издают для голландцев законы?

– Не понимаю я тебя.

Я был склонен к высокопарной болтовне, которую молодые люди принимают за философию.

– Возьмем большие империи, – сказал я самоуверенно. – Внутри империй есть метрополия и есть колонии, верно? Римляне или, скажем, англичане относились к другим народам как к детям, правильно? Малые народы в империях – как дети в школе.

– Смотрел я фильм про Оливера Твиста, – неприязненно сказал Йохан. – Ненавижу школу.

– Метрополии давали детям-колониям законы. Но ученик уходит из школы, когда подрастет. Вот как Голландия, когда ушла из Испанской империи.

– Верно, – согласился Йохан.

– Так вот, если дети вырастут – они свои законы придумают и сами станут других учить. Что, если африканцы для европейцев станут законы сочинять?

– Положим, – сказал Йохан, – один черный парень научил меня на тамтаме играть.

– А если черный парень научит тебя играть на пианино? А если он твое законодательство перепишет, что скажешь?

– Знаете, молодые люди, – заметил оксфордский профессор, следивший за нашей беседой, – я лично нахожу закономерным присутствие игрушки на флаге. И разговоры об африканцах симптоматичны. Между прочим, в этом суть любой утопии: дети учат родителей. Урок, данный обществу детьми, иногда называют революцией, – профессор распустил рот в улыбку, – бунт детей против взрослых порядков. Мир опять вошел в фазу ювенильного бунта.

Присцилла презрительно хмыкнула.

– Капиталисты – взрослые? А революционеры – дети? Я похожа на ребенка?

– Сущее дитя!

Сегодня я бы нашел, что ответить англичанину, я бы ему сказал, что картина Брейгеля «Игры детей» доказывает, что дети в своих забавах воспроизводят взрослый мир, предвосхищают взрослое бытие, только действуют неприкрыто и с большей жестокостью. Посмотрите, сказал бы я ему, чехарда, салочки, пятнашки, прятки – это ведь просто архетипы больших взрослых дел: так вот взрослые скачут через головы слабых, делая карьеру, так они гоняются за теми, кого считают добычей. Но скажи я это, англичанин парировал бы сразу: именно потому, что детям незнакомо чувство меры, они из достижений цивилизации ухитряются вычленить самое убогое и неосмысленное – и профанируют сложную систему. Что я смог бы возразить на этот аргумент? Только то, что жизнь человека коротка, смерть неизбежна, а перед смертью взрослые впадают в то же беспомощно-искреннее состояние, что и младенцы. Вечерняя зарница детства показывает, что катарсис короткого бытия вовсе не во взрослом состоянии человека. Так называемое взрослое бытие – довольно краткий эпизод биографии: это лишь период стяжательства и эгоизма. Когда взрослый человек заново становится ребенком, он видит тщету государства и производства – и заново понимает важность любви.

В тот день я ничего не сказал. Я просто этого не понимал. За меня сказала Присцилла:

– Войны и мерзость классовых привилегий. Вот и все достижения цивилизации. Знаете, что французские дети устроили в шестьдесят восьмом? Вылечили Францию! Дети рождаются, чтобы пристыдить отцов!

– О да. – Профессор зевнул. – Митингуют, стучат по консервным банкам, строят баррикады, пишут «Капитал». Цивилизации требуется послушание: гражданина – закону, ребенка – родителям, солдата – командирам.

– Вы повторяете сентенцию Лютера, – неожиданно сказал Август, молчавший до той поры, – Лютер утверждал, что крестьяне должны слушаться господ на основании заповеди «чти отца своего и мать свою».

– Разумно, – сказал оксфордский профессор.

– Курфюрсту Саксонскому тоже понравилось, – сказал Август. – Уместно было вспомнить о послушании во время Крестьянской войны.

Вот когда мы вспомнили, что Август был иезуитом. Говоря о Лютере, он не скрывал неприязни к протестантскому мыслителю. Стоял посреди кают-компании, скрестив руки на груди, и говорил о Лютере с тяжелым презрением – я и не подозревал, что наш капитан способен на такое (как бы это поточнее сказать?) концентрированное чувство. Август был легкий и летящий, как ленты его бескозырки, как амстердамский ветер. Он был неряшливый и разбросанный, точно велосипед, собранный из разных деталей. А вдруг в его речи появилась тяжелая поступь: легко можно было представить его в соборе, отлучающим Лютера от Церкви.

Адриан Грегори, профессор Оксфордского университета, снизошел до ответа Августу. Профессор никого не уважал, спором не интересовался, а репликами обменивался из спортивного интереса: британцы – спортсмены. Отбить мяч – это у них, у оксфордских, получается автоматически.

– Одновременно с Лютером работал в Германии художник Босх. Знаете ли, какую картину он написал во время Крестьянской войны? Название – «Корабль дураков». Изображена лодка под парусом, стоит лодка на лужайке и никуда не плывет; команда шумит и митингует. Один дурачок колотит по кастрюльке. Другой снял штаны и размахивает штанами. Вам хочется законов, придуманных детьми? Желаете видеть в отсталых племенах – обиженных детей?

– Люблю детей, – сказал Август. – Корабль дураков, говорите? Согласен на корабль дураков и детей.

– Подождите, придут еще в Европу толпы африканцев! Они вам порядок дадут! – зловеще сказал Яков. – Детей нашли! Как же. – Старый еврей пожевал губами. – Учить таких детей!

Яков и Янус, скорбные негоцианты, собирались в порт. Готовили бумаги, негромко переговаривались. Судя по сосредоточенным лицам, негоция намечалась серьезная.

– Вы, уважаемые ростовщики, на детей уж точно не похожи, – сказала им Присцилла, – вас-то самих в Европу пустили… а вы других отталкиваете…

Яков и Янус даже отвечать не стали. Собрали свои бумаги и ушли с корабля.

– Помнится, еще Эсхил утверждал устами Прометея прикованного, – о, он был начитан, этот оксфордский хлыщ! – что люди – это, в сущности, дети. И миссия богов детей вразумлять.

– Миссия Бога единого, – сказал Август серьезно, – дать людям свободу, сопоставимую со своей собственной свободой. Иначе Господь уподобится античному Зевсу, тирану из восточной деспотии.

– Яркая антиимперская речь! – восхитился профессор. – Можно и детскую конституцию написать. И плюшевого дельфина на флаг пришить, отчего же нет? Мешает одно.

– А именно? – спросил Август.

– Странно человеку по имени Август бороться с империей. Не замечаете парадокса? Империя и порядок живут внутри нас. Наш организм есть образец высокой организации. – И профессор раздельно проговорил: – Человек – это империя.

– Нет! – сказал Август твердо. – Человек – это республика. Он состоит из других людей, и все они равны.

Но тут вернулись дети и моя жена с флагом в руках: диалог (а многим стало интересно) прервался. Август немедленно укрепил флаг над фальшбортом – и теперь голубой плюшевый дельфин реял над нами.

– А ведь, пожалуй, поплывем… – прошептал Йохан, – жаль, что столько вещей пропало с корабля… знать бы заранее…

– Ты тоже брал? – спросил я его.

– Стыдно, конечно, – сказал Йохан, – отвинтил я кой-какие детальки. Для своих инструментов… Для искусства, короче… – Он помялся. – В общем, секстант я разобрал. Мне надо было одну банку усилить… Понимаешь, из-под фуа-гра банка, уникальная французская акустика… звук редкий.

– Секстант украл?

– Да не крал я секстант, а просто разобрал! Тьфу! – Музыкант махнул рукой, досадуя на человеческое недоверие. – Украл, украл! – Йохан распалялся, разогревал обиду. – Да ничего я не крал! Что я – Микеле, что ли? Это итальяшки вороватые все подряд тибрят! Что ни увидят – все тащат, мафиози! Ничего я не крал… Вот якорь, правда, взял… Но я не крал, не наживался на этом якоре, я просто пропил!

– Якорь пропил? С корабля? – Трудно вообразить, что человек может унести рулевое колесо с корабля, но что можно в одиночку утащить якорь – в это поверить и вовсе невозможно.

– Послушай, зачем кораблю якорь, если он никуда не плывет? Откуда я знал, что они флаг сделают… Я бы вернул якорь… Да где его теперь сыщешь!

А дети веселились.

Девочки скакали вокруг полосатого флага с дельфином посередине, и дельфин им подмигивал с флага. Они подхватили нашего сына под руки и все втроем кружились по палубе.

– Теперь у нас корабельная семья с дельфином во главе! – ликовала Полина. – Теперь мы поплывем в южные страны!

– У нас будет все общее!

– И в школу ходить не будем!

– И к врачу не пойдем!

– А ты, – это они говорили нашему сыну, – будешь нашим мужем!

– Твоим? Или твоим? – заинтересовался мальчик.

– А ты женись сразу на нас двоих. У тебя две жены будет.

– Но так же нельзя.

– Подумаешь! Если всегда делать только то, что можно, то будешь рабом.

– Это Август вас так учит? – спросила моя жена.

– Помилуйте, милая, но это же непременное условие всякого общежития на корабле и на острове! Все общее – и дети, и жены, и мужья. Это так прекрасно! – воскликнула Присцилла. – Вот вы, например, со мной мужем не хотите поделиться?

О господи, подумал я, этого еще не хватало.

Лиловый Йохан разрядил неловкость ситуации серией ударов по банкам. Трам-пам-пам! Он дубасил самозабвенно, дети скакали по палубе и кричали, плюшевый дельфин полоскался в сыром воздухе – гвалт стоял такой, что английский профессор зажал уши и прикрыл глаза.

– Для вас, Присцилла, это, наверное, рай? – спросил он мягко.

– Суперконкретная музыка Йохана отвечает вызову дня, – сказала Присцилла.

Музыкант напыжился и вздыбил лиловый кок волос. Грохот стоя адский.

– Помните бунт медных кастрюлек – домохозяйки Сантьяго лупили в медные тазы, протестуя против американского эмбарго? Тревожная политическая музыка. Браво, Йохан! Грядет мировой Пиночет! Стучи громче!

– Да, – воскликнул Йохан, – это я и хочу сказать! – Лиловый музыкант лупил по банкам страстно.

– Протестное творчество – это славно. Не следует, однако, протестовать против всего подряд, – заметил англичанин. – При чем здесь банки из-под лосося? С рыбной промышленностью в Голландии дело обстоит неплохо. Откажитесь от паштета из шпрот и банок из-под макрели. Детская болезнь левизны, как сказал бы ваш Ленин.

– Прекратите насмешки! Перформансы Йохана скоро будет знать весь мир. Стучи, Йохан! Стучи!

Вот уж кого не надо было просить дважды. Йохан барабанил по банкам как сумасшедший.

Дети веселились и прыгали. Колотить вилками по консервным банкам – что может быть лучше в прохладный сырой денек. Полина с Алиной присоединились к Йохану, дубасили в шесть рук по банкам, а лиловый музыкант еще немного подвывал.

– А мне можно к ним? – робко спросил наш сын, зачарованный свободой творчества.

– Нет, – отрезала жена, – тебе нельзя. Мы возвращаемся в каюту и будем читать.

– Читать? – поднял бровь англичанин.

А Присцилла поглядела на мою жену презрительно:

– И что же читаете?

– Мы Одиссею читаем вслух.

– Ну что ж… – Аранцуженка поджала губы.

– Трам-пам-пам! Трам-бам-пам-пам! – сказал Йохан.

– Громче! Громче, Йохан! Пусть до каждого дойдет твое высказывание!

– Трам-пам-бам-пам-бам-бам-бам! – сказал Йохан.

– Помолчите немного, – попросил Август, – я вам сейчас все объясню.

Глава двенадцатая

Урожай Августа

– Началось с того, что я увидел яхты миллиардеров, – объяснил команде капитан Август, – в журнале их увидел, на фотографии. Я был у врача. – Августу стало неловко, что он признался в походе к врачу, в этакой буржуазной слабости, и он растерянно уточнил: – У меня зуб болел, вот к дантисту и пошел.

Лысый актер махнул рукой; жест означал: «Чего там, с кем не бывает! Ну, сходил к врачу… ладно!»

Август продолжал:

– Журнал лежал на столике в приемной. Врачи всегда так делают, чтобы заманить пациентов: нарочно оставляют журналы про красивых богачей в приемной. Смотришь на фотографии довольных людей, и хочется самому быть здоровым и богатым. Вот и думаешь: надо мне чаще ходить к врачу… Хотя от процедур в клинике богатеет и здоровеет только сам врач… Помню, заплатил я за этот зуб… – Август сощурился от боли, душевной и зубной. – Большая фотография в журнале – океанская яхта в четыре этажа и ее обитатели. Нарядный миллиардер с румяной женой смотрят на картину Модильяни, которую они купили на аукционе «Сотбис». Меня фотография поразила.

– Девушка поразила или Модильяни? – спросила Присцилла насмешливо. У нее самой давно сформировалось мнение по поводу богачей и яхт. – Что же ты такое понял?

– Я увидел особый мир, параллельный нашему миру. Миры не соприкасаются, только сквозь стекло можно посмотреть. То есть сквозь журнал. Знаете, существует горний мир, и есть мир дольний – а это был иной мир, неучтенный. Нет-нет, я читал про фараонов и про императоров Рима. Но то были персоны, равные богам, они про себя думали, что они богоравные. А эти, современные, – они безбожники. И тем не менее у них вечная жизнь, или почти вечная… И в нашей реальности их жизнь не нуждается.

– Противно на них смотреть, да, – согласилась Присцилла.

– Я представил, что если будет большая война, богачи войну не заметят. Они давно живут на островах, наподобие Утопии Томаса Мора. Только у них другая утопия. У Мора не получилось организовать реальность, потому что он думал про всех, а у богачей все получилось. И ведь никакого манифеста богатых не существует. А все получилось так складно, как будто какой-то специальный Мор для них отдельную написал книгу – утопию угнетателей.

– Журналы с картинками – вот их книга, – сказал лиловый Йохан. – Библия такая.

– Пожалуй, ты прав. Мир мечты – не град Божий, а град Яхтенный. И мы, смертные сухопутные, в этом граде Яхтенном – лишние. Это недоступно пониманию, но наш мир остается миром земным – а они живут в ином мире, яхтенном.

– Продолжай, – сказала задумчиво Саша, жена Августа. Пожалуй, я прежде не видел ее такой задумчивой.

– Потом меня пригласили к врачу. Но фото я запомнил. Представляете, в журнале писали, что эти корабли могут жить вне суши по году и по два. У них все свое на корабле – топливо, электричество, еда, вино, вертолеты, подлодки. Фактически отдельные государства. Корабли как острова вне цивилизации. Нас обрекли на войны из-за своей жадности, а сами уплыли на остров Утопия – где светло и чисто.

– Ты страдал от зубной боли и классовой несправедливости, – сказала Саша.

– Я понял, что богатые пересели на яхты не случайно: когда начнется мировая война, они будут путешествовать от острова до острова, пока Европа будет гореть.

– Ты пошел к дантисту с мыслями о мировом пожаре, – подытожила Саша.

– Надо найти точные слова, надо, чтобы вы поняли. – Август стал говорить нарочито медленно. – Понимаете, так хорошо, как сейчас, в Европе еще не было. Ведь мечта осуществилась! Возникла общая Европа без диктаторов и империй. Не Шарлемань, не Наполеон и не Гитлер объединили Португалию с Ирландией – но воля и желание свободных людей. Это уникальный момент в истории. Европа без войны – она не может воевать: она стала единой. Есть уже на земле воплощенная мечта. Но кому-то ее оказалось мало. И я испугался, когда увидел эти яхты. Так пугается врач, когда видит характерную сыпь у пациента. Я видел похожие приметы и раньше – когда проходил мимо плакатов выставки богатого авангардиста или когда видел рекламу Дома мод. Но яхты меня добили. Я понял, что Европа скоро погибнет, Европа распадется на части, единство непрочно. Европу погубит жадность.

– И вот тут ты, наконец, пошел к дантисту! – Саша уже смеялась, а с ней вместе смеялись мы все.

– Да, пошел. Но думал об острове Томаса Мора и о граде Яхтенном. Именно об острове и корабле думал, а не о доме. Раньше, до того дня, я мечтал построить большой дом для бродяг – сквот размером с Вавилонскую башню. План был прост, мне казалось, план неопровержим: следовало найти брошенный дом – и пусть все нуждающиеся начнут строительство. Пусть дом растет вширь и ввысь. В чем ошибка бедняков? В том, что мы приняли отчужденный характер труда за правило. Труд – это то, за что платят деньги, но деньги платят за тот труд, который абстрактен. Таджик шьет в Индии пальто для продажи в лондонском магазине – но это ведь не прямой труд, а абстрактный. И все с этим согласились. Сквоттеры ничего для себя не строят – они находят брошенные дома и курят травку, пока их не выгонят прочь. Процесс труда в головах сквоттеров связан с оплатой и заказом – и если им ничего не заказано, то они не работают, просто спят и едят. Труд в обществе утратил адресный характер – есть только имперсональный труд, анонимный, как закручивание гайки на конвейере. Вот менеджер Микеле ведет переговоры о продаже комбайна, но менеджер не знает, что такое комбайн, и не знает, что такое хлеб и как его пекут. Он перекладывает бумажки, отвечает на телефонные звонки. Комбайны ему не нужны, и он не знает людей, которым комбайны достанутся.

При этих словах Микеле возбудился, принялся отчаянно жестикулировать, но не сказал ничего. Август продолжал:

– Я хочу возродить этику труда, хочу, чтобы бедные строили жилье самим себе и своим друзьям. Пусть дом растет, как дерево; мы будем приглашать новых и новых беженцев – и каждая пара рук будет руками ремесленников. Беженцев лишних не бывает, ведь каждый из нас – рабочий. Мы скажем тому, кто придет в наш дом: строй комнату для себя и еще одну для тех, кто немощен и стар. И так, общими усилиями, мы построим высотный дом, который будет расти и расти, пока не превратится в огромный город бедняков-мастеров, в ремесленный город.

– Повторное изобретение велосипеда – увлекательная вещь, – сказал профессор из Оксфорда. – В результате мучительных размышлений получилась еще одна фавела. Есть такой унылый проект в Латинской Америке. Город бедняков, если не становится городом богатых, – жалок.

– Нет, отнюдь не фавела, а вечно развивающийся и строящийся дом-собор. Фавела не связана с трудом, это трущоба, в которой нищие прячутся от жизни, а я мечтал о соборе в центре города, о коммуне тружеников. Фавела – не союз ремесленников, а норы бедняков. А я мечтал о том, чтобы возродить изначальное понятие города мастеров.

– Уильям Моррис номер два? – спросил профессор. Он зевнул или мне показалось?

– Нет, не Моррис, – ответил Август. – Вернуться к природе нельзя – той природы уже нет. И простой труд вместо машинного тоже не нужен. Пусть будет передовая техника. Проблема в том, чтобы труд перестал быть отчужденным от конкретной судьбы рабочего.

– Выступаете против отчуждения труда? Да вы марксист, любезный капитан! Так бы и сказали, что пригласили в новый интернационал. Социализм, демократия, колхозы? А как же рынок? Или у нас будет натуральный обмен?

– Рынок, демократия и социализм – все концепции пришли в негодность. Хочу, чтобы вы меня услышали. – Август старался говорить медленно, чтобы слушатели успевали за ним. – Идея общежития не должна быть связана с рынком и демократией.

– Что вы говорите? – Англичанин поднял брови. Розовый бутон губ расплылся в улыбке. – Вы, капитан, ревизионист марксизма?

– Ты против демократии? – Йохан ахнул. – А свобода самовыражения как же? А Энди Уорхолл? Подожди… а права человека?

– Против рынка? – Микеле пришел в ужас. – Как быть без рынка?

– Против социализма? – расстроилась Присцилла. – Не ожидала.

– А я предупреждал вас! – сказал англичанин громко. – Я говорил, что капитан по имени Август не может выступать против империи! Август обязан представлять империю и ненавидеть демократию.

– Август – время жатвы, час страшного суда, – сказал Август, и я немедленно вспомнил картину Ван Гога «Жнец», которую тот трактовал как образ освобождающей смерти. Август продолжал: – «С наступлением жатвы следует вырвать плевелы из вертограда Божьего», – говорит Томас Мюнцер, но я не хотел идти стопами Мюнцера буквально, пусть он мне и ближе прочих. Я не хотел восстания. Но империю я ненавижу еще больше. И он сказал так: – На рынке побеждает сильнейший. Разве это хорошо? Вы бы хотели, чтобы в вашей собственной семье победил самый сильный? Разве вы никогда не жили в семье, где самым хорошим был парализованный старик или маленький ребенок? Непременно хочется видеть лидером того, у кого много денег и сил? Бог Зевс сильнее Христа – но добрее ли?

– Без рынка жить нельзя, – сказал Микеле. – Вот продают в Аргентине комбайны… маржа… посредники… – и он затянул привычную песню о нелегкой доле менеджера.

– Видите, капитан, – сказал англичанин, – наш итальянский матрос нуждается в рынке – и причем в демократическом рынке. Он равный среди прочих негоциантов и живет от своих сделок.

– Живет – до тех пор, пока его не съест богатый конкурент или диктатор не объявит спекулянтом. Демократия – инструмент, который быстро портится. Разовый инструмент.

– Как прокладки? – подал голос Боян Цветкович.

Сербский поэт долго молчал и уже полчаса не шутил, к такому он был непривычен, томился. – Вот прокладки тоже разовый инструмент. Как демократия?

– Демократия – не цель общества, просто инструмент, которым регулируется общественный договор, – сказал Август. – Инструмент этот портится быстро. Сначала работает, но быстро ломается. Большинство всегда выбирает в главари бойкого и лживого. Сталина и Гитлера поддерживал народ. Сократа и Христа приговорили народным голосованием, их убила демократия. Миллионы обманутых людей хотят воевать и убивать – это и есть демократический выбор. Кому лучше оттого, что беды в мир приходят по воле большинства? Вам легче переносить смерть и голод, если воевать решило большинство? С какой стати мы должны доверять мнению народа, если народ – глуп?

– Народ – глуп? – возвысил голос лысый актер. Лицо его озарилось тем мерцающим светом вдохновенного вранья, какой возникает в физиономиях депутатов парламента, выходящих к толпе. Актер шагнул вперед, набычился, выставил вперед подбородок и прищурился взыскательно. Кого он играл в этот раз? Возможно, Ленина. Да-да, помнится, даже такая картина в музее имеется – Ленин читает матросам декреты о земле. Нужны ли матросам декреты о земле – это вопрос особый.

– Народ, стало быть, для вас, иезуитов, глуповат? Не угодили мужички? Вот как, батенька? А какой именно народ глупым считаете? Немцы глупы? Русские? Евреи? Народ вам, видите ли, плохой достался? Да знаете ли вы, интеллигенты… – И столько эмоций хлынуло в сознание оратора, что он не смог совладать с их напором, облечь чувства в слова и просто яростно замычал. Депутаты часто так поступают, им можно – зарплата все равно начисляется, а вот актер, играющий Ленина, так себя вести не должен. Текст роли оказался скомкан.

– Да, – сказал ему Август, – народ действительно дурак. Не мычи, пожалуйста. Как народу быть умным? Он в университете учился? Или народ умен органической смекалкой? Тебе помогает органическая смекалка понять, как вкладывать деньги в промышленность или как строить космические корабли? Ты даже правила математики не можешь применить к количеству досок, нужных для палубного настила. Чему поможет природная смекалка? Строительству аэропортов и дорог? Судам? Медицине? Образованию? Основная беда демократии – это именно народ. Политикам народ, вообще говоря, совсем не нужен, но принцип демократии вынуждает искать поддержки большинства. Ради этого приходится постоянно врать. И вранье становится необходимой компонентой общественной жизни – мы привыкли к тому, что все всегда врут. И это правило демократии. Но ведь что-то надо дать настоящее людям! Поскольку народ откликается на зов крови, то людей воодушевляют национальной идеей – и принцип гражданства ставят в зависимость от национальной идеи. В результате получаем национальную демократию. А национальная демократия – это фашизм.

– Фашизм? – Актер перестал мычать и оскалился. – В нашем многострадальном народе? – Есть такие депутаты, которые за свой народ готовы порвать обидчиков. И актер был таков. Возможно, и Ленин был таков, но с точностью мы этого факта не знаем. Хотя убили в те годы многих, конечно. Вопрос лишь в том, во благо народа их убили или просто так. – Ты клевещешь на мой народ! Я тебе сейчас покажу…

Август не ответил ему.

– Успокойся, брат, – сказал актеру поэт Цветкович, – успокойся, мой славянский брат! Нас с тобой унижают эти европейцы. Но время придет! Время придет!

– Скоро придет, – угрюмо сказал лысый актер. – Я еще им припомню, как они смеялись над Иваном Грозным… Я вот однажды играл царя Иоанна…

И актер опять преобразился. Образ напористого большевика исчез, лысый актер приосанился, принял царственную позу. Поразительно, что переход от Ленина к Иоанну Грозному дался ему легко – хотя, казалось бы, что общего в этих характерах?

– Прошу вас, послушайте! – сказал Август.

Речь Августа я сейчас излагаю, пропуская обильные реплики команды, но легко представить, что реакции были бурными. Просто мало кто мог возразить обоснованно на этот псевдонаучный монолог. Август, как я уже говорил, был иезуитом по образованию, и в его речах отчетливо слышались нотки проповедника – их так, вероятно, тренировали в иезуитском колледже. Ни Микеле, ни даже Присцилла с ним спорить не могли. Цветкович был горазд отпустить остроту, а лысый актер мог оппонировать мычанием, но это было неубедительно. Профессор из Оксфорда оспорить Августа мог.

Английский профессор спросил мягко:

– Допустим, нет демократии – то есть нет принципа, выявляющего волю большинства. Нет рынка – то есть нет соревнования, образующего элиту общества. Нет ни воли большинства, ни воли элиты. Скажите, кто будет представлять общество? Скажем, заключать договора, союзы и все прочее?

– Никто и никак. Договора вообще обществу не нужны. Договора постоянно нарушают, и вся политика построена на том, чтобы договора обходить. Скажите, у вас в семьях есть договора?

– Представьте, имелся договор. – Англичанин поморщился. – И у меня был повод об этом пожалеть. Итак, строим новое общество без договоров и законов?

– Я не собирался строить новое общество. Европа, на мой взгляд, слишком хороша, чтобы ее строить заново. Надо просто помешать разрушить то, что случайно, чудом, на обломках фашизма построено. Задержать великий миг единения Европы, которая – я знаю и вижу! – опять рушится в прах. Требуется дать основание единству, которое сглодала жадность. Понимаете?

– Нет, – ответил англичанин, – не понимаю. И сам ты не понимаешь, что говоришь. Если Европа и распадется, то под действием обычных центробежных сил. Тех самых, которые мешают твоей команде, Август, работать слаженно.

И верно, подумал я, это же безумие, то, что Август говорит, – какая война? Какой распад единства? Вот мы сидим на ржавой посудине – и у нас весь корабль разворован: таким образом спасаем европейское единство?

– Не понимаете… – Август смотрел на профессора, подыскивал слова. – Или понимаете, но не признаетесь… Ответьте и вы мне на простой вопрос. Рынок образует элиту – а демократия выявляет мнение большинства. Наше время соединило рынок и демократию, мы слышим из каждого телевизора про то, что рынок невозможен без демократии, а демократия без рынка. Скажите мне, как сочетается власть элиты с властью большинства? Каким договором?

– Большинство заинтересовано в том, чтобы подчиняться элите – вот и весь ответ.

– И вы убеждаете большинство в том, что элита может распоряжаться их жизнью.

– Это только логично.

– Но тогда чем сегодняшняя демократия отличается от былой монархии?

– Добровольным выбором разумной кабалы.

– И эти владельцы яхт представляют волю большинства?

– Разумеется. Они успешнее прочих.

– И кто-то – как понять, кто именно? – разрешил этим людям стать над обществом. Кто-то устроил так, что равенства им показалось мало. Сделали так, что они, лидеры рынка, стали представлять демократию на египетский манер.

– Вы драматизируете. Обычная сила вещей.

– Но зачем тогда была Первая мировая война, освободившая колонии и разрушившая монархии? Зачем была Вторая мировая, не давшая возродиться империям? Мало двух мировых войн? – сказал Август. – Нужна третья? Империя проросла сквозь утопию. Так и кончилась сегодня объединенная Европа.

– Однако далеко же тебя завело созерцание чужих яхт. – Саша вернула мужа к теме рассказа. – Все же доскажи нам, своим матросам, чем дело кончилось у дантиста.

– После того, как я увидел яхты и понял, что появились новые люмпены, люмпен-миллиардеры, выпавшие из общества не вниз, но вверх, или точнее – выплывшие из общества в Мировой океан, на острова… Они ушли в океан, я стал думать об их богатых яхтах – и о барках беженцев, идущих через проливы – туда, где этих беженцев не примут. Понимаете, существуют два несовпадающих образа Европы – и оба одновременно стояли перед моим мысленным взором. Яхты богачей и барки беженцев, пересекающие Гибралтар и Адриатику. И то и другое – это были острова-государства, воплощающие идею Европы, но остров горя и остров сытости – не совпадали, хотя были так похожи! И я понял, что должен их объединить.

– Вероятно, ваша вавилонская фавела их и объединит?

– Вавилонский сквот не годится, потому что вавилонский сквот находится на территории Голландии – или любой иной страны – и однажды в его обитателях заговорит национальное чувство. Национальное чувство – это зараза, неизбежная на любой земле, в любом государстве. Неизбежно понятие государства и гражданина укрепляется племенным и культурным сознанием – и голос нации звучит сильнее, чем голос совести. Нет, Вавилонская башня – это путь к Вавилону.

– И что же вы решили? Я понять хочу, – спросил англичанин.

– Надо было оторваться от суши и оторваться от империи. А это в Европе стало непросто. Понимаете, беда демократической объединенной Европы в том, что она проглотила Российскую империю.

– Кто это тут проглотил Россию-матушку? – угрожающе сказал лысый актер, он же император всея Руси. – Подавитесь, басурманы!

– Так и произошло, – ответил ему Август, – Европа подавилась Российской империей. И утопия умерла. Мое рассуждение построено на том, что утопия – это антиимперия. Во всем – анти, в каждом повороте жизни – против, в каждом пункте своего замысла утопия опровергает имперские принципы. Не подчинение – а равенство, не экспансия – но подарок, не закон – но заповедь. А если – по наивности и недомыслию авторов утопии – новая концепция несет зерна имперского мышления, то империя прорастет и сожрет утопию. Утопии оборачивались империями всегда. Социалистическая империя Советского Союза и национал-социалистическая империя Третьего рейха – они ведь замышлялись как утопии. Из американской республики возникла империя – а это была утопия равенства. И тогда я спросил себя, как и чем поддержать идею федерализма и республики? Что опровергло Утопию Томаса Мора, так это открытие Америки и колонизация ее прогрессивными искателями равенства. И это при том, что Америго Веспуччи – в числе знакомцев Рафаэля Гилгода, на корабле, плывущем на остров Утопия. Поборники республики открывали острова и континенты – Австралию, Тасманию, Новую Зеландию и саму Америку – но открывали не для того, чтобы уравнять себя в правах с аборигенами, а чтобы их поработить.

В Советской России, которая осознала себя как империя социализма еще до победы революции, в самой теории «мирового пожара» – утопия обозначила себя не как альтернативу имперскому мышлению, а как его инвариант. И превращение в империю шло – поперек культур, поперек развития ремесел и поверх опыта духовной жизни. Мировой пожар революции, неумолимый, как шествие Кортеса, – и даже мои друзья-иезуиты, те самые подвижники, которые ехали миссионерами в далекие земли, затем присутствовали при пытках индейцев. И вот – слушайте, слушайте! – там, в кабинете дантиста, я вдруг осознал, что именно произошло.

– Трактат о пользе посещения дантистов, – сказала Саша и улыбнулась профессору Оксфорда.

– Не удивлюсь, если это рекламная кампания клиники, – заметил тот.

Август продолжал:

– Демократическая объединенная Европа поглотила – точнее, так ей показалось! Показалось, что поглотила! – Российскую империю. Европейской республиканской культуре померещилось, что она растворила в себе имперскую идею. Помните эту наивную концепцию – еще пару лет назад столь популярную – Россия, мол, это часть Европы!

– Чушь! – веско сказал лысый актер и принял героическую позу: плечи развернуты, глаза навыкате, руки сжаты в кулаки. Я узнал: в моей юности был такой фильм «Освобождение» – про то, как советские танкисты разбили гитлеровцев на Курской дуге. Неплохой, кстати, фильм.

– Как хотели верить в это. Русскую империю хотели впустить внутрь Европы, и частично так и произошло – в Европу въехали богатые воры, сотни тысяч чиновников с награбленным добром и сотни тысяч беглых имперских рабов, неся с собой ту же психологию приживалок и трусов, – таким образом клетки имперского сознания проникли в республиканскую Европу.

Почему, почему впустили в Европу сотни тысяч имперских преступников? Только от жадности. Воров впустил тот самый град Яхтенный, который стоит сегодня выше града Божьего.

– И тогда ты сказал дантисту…

– И тогда я решил, что я тоже построю корабль. Это будет корабль-государство, корабль, объединяющий команду как семью. Не империя, но семья – в которой нет договоров и законов, но есть лишь общее дело.

– Семья?

– Да, семья – против империи.

– А свобода творчества? – придирчиво спросил Йохан. Говоря о свободе самовыражения, музыкант преображался, глаза подергивались пеленой – точно зрение ему застило пороховым дымом баррикадных боев. – Что там, в этом идеальном корабле-семье, со свободой творчества? На банках играть дадут?

– Да, – сказал Август, – разумеется. Необходима свобода творчества.

– Свобода самовыражения, – уточнил Йохан с нажимом. Он был упорным парнем, этот музыкант. – Эпатировать обывателей.

– А зачем?

– Наказать за умственную лень!

– Понимаешь, Йохан, – сказал Август, – мы сообща трудимся, чтобы у всех были еда и одежда. Мы хотим – я надеюсь, мы все хотим этого? – чтобы каждый заботился о другом и все – о каждом. У нас нет денег и нет рынка, мы не продаем свой труд. Мы просто отдаем в общество все то, что производим. Мы даем, не считая, и берем то, что нужно нам, не считая. Это общее дело. Так будет хорошо, да?

– Хорошо, – неуверенно сказал Йохан.

– Тогда скажи, зачем эпатировать тех, кто тебя любит и кого любишь ты?

– А как же авангардное искусство?

– Скажи, какой авангард может быть по отношению к любви? Сильнее любить, чем прежде?

– А вот Энди Уорхолл… – сказал Йохан, но осекся и замолчал.

– Что с ним случилось? – спросил Август.

– Ничего. – Йохан не стал делиться сведениями об Уорхолле. – Пресное у нас получится искусство, – сказал он. – Сюсюкать все время придется. – И Йохан изобразил, как именно придется сюсюкать: – «Ах, хочу вам объясниться в любви… Ах, позвольте спеть вам серенаду…» Тошно! И уже на банках не поиграешь. Фортепьяно подавай с оркестром… Пожалуй, в таком обществе моя музыка не нужна.

– Ты так играй, чтобы твоим друзьям становилось теплее и радостнее.

– Наш музыкальный друг хочет сказать, что искусству необходим катарсис, а без конфликта катарсис, видимо, невозможен, – пояснил англичанин. – И в этом его проблема. Катарсис в игре на консервных банках необходим.

– Суммируя вышесказанное, – заметила Присцилла, – должна отметить, что искусства в утопическом обществе Августа просто нет.

– Поглядите, капитан, как страдает куратор современного искусства, пусть даже и радикальный социалист, – сказал английский профессор. – Вы жестоки к социалистам, капитан! Социалистам нужны вернисажи с богатыми клиентами, не так ли? А итальянским заботливым папам нужна демократия и рынок. А имперским актерам нужен орден на грудь.

– В граде Божьем искусство действительно не нужно, – сказал Август. – Но к такой мысли должен прийти сам художник.

И он вопросительно поглядел на меня.

Неужели он за этим меня пригласил, подумал я. Неужели он меня пригласил для того, чтобы я не рисовал?

– Есть дела поважнее, чем искусство, – сказал Август, повернувшись ко мне. Пожалуй, впервые он глядел на меня так прямо, глаза в глаза. Обычно я не успевал рассмотреть его глаза – а тут увидел. Голубые, прозрачные, теплые, как вода в теплом море – совсем не похожие на холодную воду амстердамского порта.

– Какие же дела важнее искусства? – спросил лысый актер запальчиво.

– Долг республиканца, – сказал Август, – жатва Господня.

И среди шквала реплик по поводу долга, республики, империи, жатвы и веры в Бога прозвучал спокойный голос немца Штефана:

– Работать кто-нибудь собирается?

Глава тринадцатая

Присцилла и «Харибда»

Характерно, что после этакой проповеди работать никому из нас уже не хотелось. На палубу мы повлеклись, но нехотя, едва переставляя ноги. И что толку работать? Не поплывет этот корабль никогда.

Да, рассказывают, что советские солдаты прямо с парада, выслушав речь генералиссимуса, шли в бой; история также сохранила предания о том, что проповеди Томаса Мюнцера воодушевляли крестьян на безнадежный бой с ландскнехтами; у Фруассара я вычитал о проповеднике, который шесть часов кряду говорил в чумном бараке, подле рва с трупами, и его паства поверила, что чума отступает. Всякое бывает – особенно в таких экстремальных условиях: война, чума, революция.

У нас же, слава богу, никаких катаклизмов не наблюдалось, соответственно и причин для противоестественных подвигов не было. Лысый актер, он, конечно, постоянно рвался на некую абстрактную войну, отомстить басурманам и постоять за землю русскую, но это было, так сказать, его сценическое амплуа. Возможно, на поле брани он бы явил чудеса, а Присцилла оказалась бы неутомимой на баррикадах революции, – но зачем в мирное время гнуть спину на бесполезной скучной работе? И кто, скажите на милость, захочет работать на безнадежно неисправной посудине после рассказов о богачах, которые рассекают океан на своих белоснежных лайнерах и не корячатся, таская гнилые доски? Эти баловни фортуны сидят в шезлонгах, подставив загорелые лица легкому бризу, и прихлебывают прохладное белое вино (в жару как отказаться от прохладного белого?) из тонкого бокала. В Амстердамском порту жарко не было – видимо, поэтому и белого вина в наличии не было. Но кто же из нас не хотел бы очутиться на палубе роскошной яхты, плывущей по теплому морю, и с бокалом прохладного сухого белого в руке?

Сужу по себе – я неожиданно вспомнил (вот ведь предательская память!), что вообще-то я собирался именно в такой вот круиз – на океанской яхте в компании миллионера с причудами, и мы с женой так как раз и мечтали о бокале белого вина под палубным тентом.

А звали, оказывается, работать на гнилой палубе ржавой посудины – яхты миллионеров мы, видите ли, презираем.

На лестнице меня задержал все тот же Йохан, певец ювенильных ценностей.

– Не смей подходить к Присцилле.

– Ты о чем?

– У тебя жена есть. И хватит с тебя. Ну, ты меня понял, – угрожающе так сказал.

Возможно, Йохан ревновал не к женщине Присцилле, но к Присцилле – куратору современного искусства, однако какая же разница? Присцилла объединяла в своей личности как интеллектуальные, так и гендерные амбиции. Собственно, кураторство выражалось в том, что женщина говорила объекту воспитания заветное заклинание: «бурдье, бадье, фуке» – а дальше дело пускалось на самотек. Женские чары использовались сугубо в воспитательных целях – для усиления идеологического эффекта. Но чары остаются чарами: Йохан был влюблен, да и Микеле смотрел вслед француженке, забывая в этот момент о своих бамбини и родительском долге.

Присцилла провоцировала решительно всех. Так, например, мне пришлось однажды спасать Присциллу от напора Цветковича, который был уверен, что его напор желателен. Поэт и куратор флиртовали ежедневно, и однажды поэт прижал Присциллу к стене возле двери в каюту. Напирая на левую интеллектуалку пышным животом своим, Цветкович страстно бормотал:

– Будь моей, Присциллочка. Дай ввести бурдье в твою бадье!

Присцилла, привыкшая доминировать в беседах и пришпиливать собеседников, точно насекомых, в свою коллекцию, вдруг оказалась сама пришпилена к переборке корабля. Она билась, точно бабочка, а жовиальный Цветкович не намерен был свою жертву отпускать.

В тот раз, проходя мимо, я помешал Цветковичу восторжествовать и освободил куратора современного искусства. Цветкович был обескуражен.

– Однако! – сказал сербский гений и поиграл усами. – Дискурс у нас, стало быть, общий, а бадье – врозь?

Спасти даму от насилия – этот поступок уравновешивал мой собственный отказ от ее прелестей. Сцена с пощечиной была забыта, меня простили. Присцилла презирала меня за то, что я женат, но сжалилась, простила. Мы даже поговорили об искусстве, несмотря на то, что я занимался живописью. Прошлись пару раз по палубе, и куратор современного искусства благосклонно выслушала мои соображения: мол, живопись еще не умерла. Покивала, скривила губы.

Подозреваю, что Йохан ревновал больше всего именно к этим разговорам.

Уже все на корабле знали, что Йохан меня ревнует к Присцилле, что я подрался из-за Присциллы с Цветковичем, что Присцилла даже дала мне пощечину, что моя жена ночами плачет. Как все стало известно, объяснить невозможно, да и смысла выяснять это не было. Последняя реплика Йохана показывала, как далеко зашло дело.

С Присциллой следовало поговорить, положить сплетням конец.

Я выждал момент, когда левая активистка оказалась одна на палубе, и приблизился.

Присцилла выслушала, посмотрела строго и сказала:

– Понимаю трудности. И готова, кхм… э-э-э… помочь. – Как всегда, когда появлялся повод говорить надменным тоном, она таковую возможность не упускала. – Попрошу взамен ответной любезности. Надо будет потрудиться.

– Что надо сделать?

– Позировать. Для журнала «Харибда» (это наиболее продвинутый левый журнал, там Бадье печатается) делаю публикации о нашем корабле – художественная акция в Амстердамском порту. Серия статей называется «Проект Утопия». Мне надо, чтобы ты сфотографировался голым на палубе «Азарта».

– Зачем же голым?

– Такой замысел – э-э-э… радикальный. Обнаженный человек, открытый будущему.

– Я не стану, – сказал я с отвращением. – Других фотографируйте.

– Так все уже сфотографировались, кроме немцев, Августа и твоей семьи. Жена твоя придет сниматься? Надо.

– Все? И англичанин? – В Цветковиче я не сомневался, поэту снять прилюдно трусы было так же естественно, как иному надеть шляпу.

– Цветкович, Микеле, Йохан, Саша, Яков с Янусом, актер, профессор – все оказались прекрасными моделями. Вот, полюбуйся, – Присцилла продемонстрировала мне свежий номер «Харибды», глянцевого авангардного журнала, повествующего о перформансах просвещенного человечества. На первом же развороте я увидел тушу обнаженного Цветковича, раскинувшуюся поперек нашей гнилой палубы. Цветкович был столь огромен, что его живот закрывал панораму амстердамского порта. – Читатели в восторге, ждут продолжения.

Поразительно, но в издании «Харибды» наш ржавый «Азарт» смотрелся именно как яхта миллионера – ржавчины видно не было, а туша Цветковича закрывала то, что было сломано и некрасиво. Величественная картина: голый поэт загорает на океанском лайнере. Машинально я прочел первые строчки статьи Присциллы, «креативного куратора проекта «Азарт», интернационального действа, акции современного искусства в амстердамском порту» (именно так француженка была поименована в крупном заголовке, украшавшем публикацию).

Присцилла каждую неделю отсылала в журнал статью и фотографии, редакционная справка сообщала, что за международным проектом Присциллы следит художественная общественность культурного мира. Почему это так меня поразило? Разве мало видел я выставок и их кураторов? Почему можно выставить в музее кучку экскрементов – и нельзя выставить корабль и его команду? Разумеется, можно. Разве мало видел я людей, присваивавших себе достижения знакомых? Вот у моей мамы (она биолог) был директор в институте, он присваивал себе открытия подчиненных. Это не новость в подлунном мире. Но было нечто еще, помимо известного цинизма мира. Сегодня ответить легко, что именно меня поразило: то, что одинокое усилие авантюриста Августа оказалось вписано в слаженную индустрию художественного рынка – помимо его воли и совершенно неизбежно. Но тогда я так просто формулировать не смог. Меня возмутил подлог: да как она могла? Француженка живет среди нас, участвует в общем деле, хранит общую кассу, а, оказывается, исподтишка продает информацию о нашей борьбе – и продает за большие деньги, которые кладет в карман. Это ведь некрасиво. Журнал, который я держал в руках, стоил значительно дороже, нежели вся наша экспедиция в целом, – дороже, чем наша гнилая палуба и заброшенное машинное отделение. Цветные роскошные фотографии, дорогая бумага, вальяжная обложка – ах, что говорить! Один фотоаппарат Присциллы, который она извлекла из-под своей поношенной куртки, стоил значительно дороже, нежели все палубные доски, гнилые веревки, просроченная краска для бортов и консервные банки Йохана вместе взятые. Выходит так, что пока мы здесь занимаемся тяжелым трудом, пытаясь заработать гроши, именно в это время наши усилия приносят конкретную прибыль совершенно в другой индустрии и совсем другим людям. Эти другие люди не собираются строить новый мир и не хотят спасать Европу. Словом, я обиделся.

– Это дорогой фотоаппарат? – растерянно спросил я Присциллу, глядя на ее экипировку.

– Какая разница? Наверное, дорогой. – Присцилла даже не интересовалась ценой, да и моей реакцией она не интересовалась.

Я продолжил чтение статьи.

Под фотографией нагого Бояна Цветковича, на коей живот поэта застил небо, было написано буквально следующее:

«Экспозиция обнаженного Логоса перед лицом стихии – вот дискурсивный ответ на вызов, с которым столкнулась экспериментальная группа концептуалистов, обозначившая свой проект как «Азарт». Когда мы предложили молодым артистам принять участие в символической акции, то встретили понимание и энтузиазм: корабль, который никуда не плывет, и нагие тела под ледяным ветром Северного моря – вот тот дискурс, в рамках которого идет осмысление современной парадигмы бытия, согласно пророчествам Беньямина и Бурдье».

Такой словесной бурды написано очень много, миллионы страниц посвящены похожей галиматье, к этому стилю я привык. Этот, скажу осторожно, «малый королевский флеш» Присцилла легко воспроизводила в личной беседе, это проскакивало, не вызывая реакции. Но на бумаге черные буковки смотрелись убедительно, а живот Цветковича так и вовсе действовал магически.

Я смотрел на живот поэта, на его гениталии (о, объектив не утаил ни единой подробности!) и думал о том, что Август – иезуит и его, возможно, такая фотография шокирует.

Но главное же было совсем не в этом! Главное состояло в том, что следующее действие, второй, так сказать, акт перформанса намечался именно на яхте миллиардера, какого-то знаменитого прохвоста, выстроившего пятипалубный гигант, бороздящий моря. Вот туда – туда! – оказывается, и были устремлены мечты команды. Как же стыдно нам всем должно быть перед Августом. Я не мог отвести глаза от этого журнала. Думаю, что еврей в тридцать третьем году, держа в руках «Фёлькишер Беобахтер», не испытывал той горечи, какую я испытал в ту минуту. Мы все – приговорены. Нет никакой утопии. Нет – и никогда не было.

И тут меня осенило предвидение собственной судьбы. Я сказал Присцилле:

– Но если я соглашусь и ты сфотографируешь меня голым, то моя жена с еще большим основанием будет меня подозревать в измене.

– Будет, – равнодушно сказала Присцилла, – но это уже ее проблемы. Я не в состоянии следить за психологией обывателя.

– Нет, я не могу, – сказал я.

– Напрасно. Упускаешь шанс войти в современный дискурс. Журнал наш получают сотни тысяч подписчиков. Его продают в Лондоне и Нью-Йорке, Саатчи и Гагосян (то были кумиры тогдашней художественной публики) получают свежие номера. Славой Жижек пишет подписи под фотографиями… – Присцилла пожала плечами. – Впрочем, что ж я буду тебя уговаривать. Твои картины, – она сделала жест всеми чертами лица, показывая, что картины никого в мире не интересуют, но если ты в правильной компании, то некий шанс есть, – могли бы… Если желание появится – придешь. Мы капитанскую рубку переделали в фотоателье.

И действительно, ведь на корабле была капитанская рубка – просто Август ею не пользовался. Он не хотел быть командиром. Я, признаться, в первые дни задавался вопросом, отчего капитан не пользуется рубкой, а потом про это и позабыл: иных странностей хватало.

– Как же вам Август капитанскую рубку отдал? – спросил я растерянно.

– Убедить его было сущим пустяком. Я сказала, что рубка мне нужна для наблюдения за командой – и это сущая правда. Я действительно наблюдаю за командой и пишу регулярные репортажи в «Харибду».

– Неужели надо было писать про Августа в «Харибде»?

Все-таки это был очень страшный журнал. Понимаете, журналы про современное искусство действуют так же, как журнал «Коммунист»: после их прочтения кажется, что ничего другого, кроме компартии, не существует.

– Не буквально так. Август не знает о существовании «Харибды». Наших фотосессий он тоже пока не видел. Хотя я позаимствовала кое-что из антуража судна. Мы использовали старые паруса, чтобы декорировать рубку, на их фоне удобно ставить модель.

– Август отдал рубку под съемки голых матросов для журнала «Харибда»? – Все это не укладывалось у меня в голове.

– Капитан, разумеется, заинтересован в прессе. Как еще сделать свои – не вполне внятные, хм-м… идеи – популярными? Кто является потребителем нового и радикального? Конечно же, те, кого наш капитан определил в яхтсмены – современные коллекционеры, галеристы, продвинутые кураторы и директора домов моды. Фактически проект «Азарт» осуществляется ради их внимания. Уже семь номеров «Харибды» вышло.

– Надо Августу обо всем этом сообщить прямо, – сказал я, – так будет честно.

– Придет время – сообщим. Ну как, решился на фотосессию? – И Присцилла плотоядно облизнулась.

Холодная беспощадность была в этой женщине, меня пугала ее самоуверенность и безнаказанность. Впрочем, во всех кураторах современного искусства – особенно левых – эти свойства присутствуют.

– А если я не стану позировать?

– Скажу твоей жене, что мы любовники, – равнодушно сообщила Присцилла, – только и всего. Эти домашние курицы на редкость скандальны.

Как же стало тоскливо.

– Разреши подумать, – сказал я.

– Поторопись, – сказала Присцилла жестко. – Осталось выпустить два номера: нужна твоя фотография и фото наших рыбаков – хочу немцев попросить сняться в обнимку: пусть разденутся и целуются взасос перед камерой. А потом устроим флешмоб. Я собираюсь пригласить на борт «Азарта» всех портовых нищих, заставлю их раздеться, обняться с проститутками и сфотографирую голую толпу на корабле. Пусть танцуют голые. Редакция уже ждет этот снимок.

– Зачем фотографировать голую толпу?

– Потому что это точно описывает проблему иммиграции в Европу – приезжают голодные нищие толпы на кораблях и просят милостыню. Я обнажу суть проблемы.

И я представил толпы голодных людей, танцующих голыми на развороте «Харибды».

Я очень боялся Присциллы – но «Харибды» страшился еще больше. Всякий, кто попадал в водоворот страстей, кипящий под обложкой «Харибды», превращался в мусор, в щепку, кружащуюся в общем пенном процессе. Водоворот уже поглотил половину экипажа, беда неотвратима, – и я упирался всеми силами. Я вспомнил, что Одиссей предпочел опасность шестиглавого чудовища, нежели гибель в бездне.

– Присцилла, – сзади неслышно подошел Микеле, – а как же мой гонорар?

– Вот тебе, – куратор брезгливо отсчитала в ладонь Микеле несколько купюр, – и помни, что ты еще своих денег не заработал. Когда у нас будет групповая фотография, ты должен будешь голым сидеть на рулевом колесе.

– Так ведь нет же рулевого колеса…

– Придумаем, куда тебя определить. На мачту залезешь. Или еще что-нибудь придумаем.

Все это говорилось обыденным тоном, словно Присцилла сидела в кресле главного редактора журнала в городском офисе.

– Думаю, тебе подойдет, хм-м… скажем, если мы тебя обмотаем канатом… сильный образ – голый беззащитный человек, скрученный веревкой… Там, на корме, есть так называемые швартовые – такие толстые веревки. Обрежь одну. Принеси.

– Но корабль ими привязан к причалу!

– И что с того? Ты меня услышал? Исполняй.

Августа и его корабль использовали все – почему Присцилла должна отличаться?

Но фотографии! Чудовищные вульгарные фотографии! Как все они, рассуждающие об утопии, шли в капитанскую рубку, чтобы там снимать штаны и позировать голыми перед камерой? Как такое возможно? Зрелище обнаженного Бояна Цветковича, возлежащего на палубе, потрясло меня. Но яхта миллионера! Как могли они, ютящиеся в кубриках, имитирующие честный общий труд, – как могли они готовить побег под крыло к богачу, на океанскую яхту? И стыд, душный стыд охватил меня. Я ведь и сам хотел этого – хотя и не мог сам себе сознаться.

– Присцилла, душка! – к нам приближался сам огромный Боян Цветкович. – Я совершенно недоволен качеством съемки. Это совсем не фото поэта. Где мое мыслетворчество? Нет, вы потеряли мой образ. Где моя драма? Где мое горе сербского народа?

Подойдя ближе, он сказал, понизив голос:

– Строго между нами, наш капитан Август сошел с ума. Ты слышала, какую чушь он нес? Про Град яхтсменов и миссию «Азарта»?

– Сошел с ума – это очевидно давно и всем. Вопрос в том, что нам делать с сумасшедшим?

– Сдать в ближайший дурдом. Он становится опасен.

– У меня еще два номера не сданы. Ты стихи написал для новой «Харибды»?

Они даже не смотрели на меня – им уже было все равно.

– Тут на корабле у всех свои планы, – сказал Боян Цветкович, – но если захочешь присоединиться ко мне…

– Ты ведь понимаешь. У тебя свой спонсор, а у меня – свой.

Слушать это было невыносимо.

Боже, что происходит? Что это с нами?

Но с верхней палубы доносился равномерный стук молотков – работали немецкие рыбаки, они работали как машины, без устали – и мое волнение отступило.

Мы все сумеем. Суета уйдет сама собой – жернова господни мелют медленно, но размалывают все дочиста.

Правда, сказав про себя эту пословицу, я невольно добавил к ней новое окончание – жернова размалывают все дочиста при условии, что мелют зерно, а не песок.

Глава четырнадцатая

Заговор

Какой же корабль без бунта матросов? Где такая команда, что не мечтает стать пиратской? И разве бывает утопия без предательства?

Людям свойственно предавать других людей – Петр предал Христа, Брут заколол Цезаря, а пират Джордж Мерри решил сместить капитана Джона Сильвера, как мы знаем из книги «Остров сокровищ». Не мог же капитан Август править безоблачно.

То общество, что в первые дни померещилось мне единой (пусть и пестрой) семьей, на деле было раздираемо страстями – я замечал брожение команды, амбиции членов экипажа, слышал краем уха споры; деятельность Присциллы и негоции Микеле были вопиющими; можно было догадаться, что зреет заговор. Мне же казалось, что идеалами на корабле были равенство и коммуна, а споры – лишь обычными размолвками в большой семье. Как бы не так! Так вот и жителям мировых империй мнилось: мол, царит у них братство народов и союз нерушимый – ан нет, черта с два.

Был бы я опытным психологом, знай я жизнь лучше, я бы сумел догадаться сразу.

Вот, скажем, оксфордский историк Адриан Грегори, проводящий свои вакации на борту «Азарта»: по его поведению, как по барометру, можно было установить приближение бури.

Британец откровенно страдал на «Азарте», мука и презрение были написаны на его полном, мучнистого цвета лице. Мучился профессор от несоответствия своей значительности и мизерабельного окружения. Большую часть времени оксфордский ученый проводил в забытьи, лежа в гамаке, а если и поднимался на палубу (выходил в люди, так сказать), то держался так, словно он на палубе один. Он прохаживался, заложив руки за спину, брезгливо морщился, если немецкие рыбаки к нему обращались, на суетливого Микеле смотрел с отвращением, а если случалось столкнуться с музыкантом Йоханом, проходил мимо, не поздоровавшись.

Впрочем, отношения с Йоханом – не лучший пример. У меня самого отношения с Йоханом не сложились. Я бы предпочел с музыкантом вовсе не беседовать, но мы сталкивались в коридорах корабля и цеплялись колкими словами.

Йохан говорил:

– Энди Уорхолл – гений.

А я отвечал:

– Уорхолл – пустое место.

– Как это?

– Пустое место – и больше ничего.

– Его во всем мире знают!

– Брежнева тоже знают, а он не гений.

И расходились, обиженно кося глазом.

И в другой раз столкнулись.

– Все красочкой мажешь?

– А ты по консервным баночкам стучишь?

– Знаешь Ричарда Серра?

– Не знаю.

– Как не знаешь?

– А ты Мантенью знаешь?

И разошлись – он к банкам, я к краскам.

Но то я – художник, человек нервный.

Оксфордский профессор до подобных диалогов не снисходил, он ставил Йохана на место одним лишь взглядом.

Ущербность малых сих унижала его достоинство. Англичане легко мирятся с тем, что у них посуда грязна, пол не метен, а коврик в ванной гнилой, но что повергает их душу в уныние, так это неадекватность окружения: они ведь – англичане, а другие-то люди вокруг, кто они такие? Адриан Грегори удовольствие получал, лишь оскорбляя соседей по каюте, над прекраснодушным Августом он подтрунивал, Присциллу вышучивал со всем ее чванливым кураторством, и было только два человека, в отношении которых он колкостей не допускал и вел себя предупредительно.

Да, я не оговорился, пару раз я видел, как он придвинул стул и налил чашку кофе, чтобы передать ее другому.

Повторяю, я был молод, людей знал плохо, противоречие объяснить не умел. Данный стиль поведения принят в Оксфорде: в университетской среде выживают благодаря постоянному лавированию – школяр не ставит в грош внешний мир, но он должен крутиться и виться в университете, желая делать академическую карьеру. В университетской среде выбирают наиболее влиятельного и льстят ему ежедневно. Адриан Грегори (в соответствии с университетскими понятиями) выбрал наиболее перспективных и – здесь я должен был, обязан был догадаться! – властных. Ими оказались два брата-негоцианта: Яков и Янус.

Неожиданно, нелепо – но именно так все и было: британский профессор заискивал перед этими смешными человечками.

Мало этого. Анализируя события постфактум, складывая воедино разрозненный пазл реплик и взглядов, я припомнил, что не только профессор, но и лысый актер выказывал братьям-негоциантам демонстративное почтение. Это должно было мне показаться странным: лысый актер был убежденным российским патриотом, причем той белогвардейской закваски, что тяготеет к черносотенцам, – а негоцианты были очевидными евреями с местечковыми ухватками. Актер разместил портрет императора Николая Второго в своем углу каюты, подле собственных фотографий в роли каких-то героев Белого движения – в далекой сценической биографии он играл полковника Турбина и генерала Врангеля, хаживал в черкеске и папахе, махал саблей. А тут – два плюгавых, никак не военного чина персонажа, суетливых и смешных. И к тому же – явно семитского, никак не имперского типа. Однако актер к этим суетливым людям льнул. Чем это объяснить, как не сценической интуицией?

Актера не называли по имени (читатель, верно, заметил, что в моей повести он обозначен просто эпитетом «лысый»), а все потому, что имен у него было слишком много – и псевдонимы были значительные, напористые: Фрол Караулов, Емельян Державин. Тут опытный человек бы догадался, конечно, что реальное имя у актера какое-нибудь смешное и непременно еврейское – возможно, именно племенное родство тянуло его к негоциантам. Но, повторюсь, опытным человеком я ведь не был. Лишь наблюдал, что оксфордский профессор и лысый актер отчего-то преданно и почтительно относятся к амстердамским торговцам.

Суть этой преданности раскрылась для меня неожиданно.

Дело было так: ночью я провалился сквозь палубу.

Ну да, именно провалился сквозь палубу, сквозь пол корабля, который поздно вечером разобрали, а доски унесли прочь – и оставили дыры в палубном покрытии. Именно сквозь дырявую палубу я провалился вниз, в недра корабля, как грешники проваливаются в ад. Дикость ситуации заключалась в том, что палубу только вчера положили! Доски, добытые каторжным трудом по переноске мешков с какао-бобами, были прилажены и прибиты немецкими рабочими, новая палуба была отдраена и сияла. А потом, глубоким вечером, новые доски отодрали, и палуба вернулась в свое первобытное состояние, даже стала хуже, чем была до ремонта. Ну не дикость ли? Отдирали доски второпях, с энтузиазмом, с ребячливым задором – и такого напора в строительстве не наблюдалось.

Как это объяснить? А очень просто.

Оказалось, что бурный сербский поэт Цветкович убедил всю азартную команду – да-да, даже Августа он сумел убедить, – что палубные доски нужны для строительства эстрады на причале. Дескать, если сегодня снять доски с палубы, то можно соорудить сцену, на которую поэт взойдет и представит публике драму из жизни Дон Кихота. И тогда завтра будут деньги на корабль. Сегодня сломать, чтобы завтра построить – как же это знакомо. Проект Цветковича – устроить спектакль, собрать тучу зрителей, заработать неимоверное количество денег – этот проект обуял умы команды мгновенно. Поразительно, как быстро люди способны менять свои цели. Еще вчера грезили о строительстве коллективного рая: мол, отремонтируем корабль и поплывем в морские просторы. И вот сегодня вместо совместного труда и строительства ковчега члены экипажа стали бредить эстрадой, представлением, актерством. Я старался уснуть и сквозь дрему слышал крики, шум работы, но никак не мог представить, что корабль, который недавно собирали, – уже разбирают.

Я засыпал и думал про живопись – утром собирался начать рисовать. Ведь меня за этим и позвали на «Азарт», я же должен творить. Как бы все это изобразить, думал я.

Жена спала, сын посапывал (о, это мирное детское сопение, когда ребенок утыкается лицом в подушку), а я в полусне рассуждал о живописи – применимо к социальным проектам.

Творчество вообще нужно для бессмертия, так я рассуждал. Искусство нужно затем, чтобы продлить жизнь тех, кто дорог.

Я лично решил стать художником только для того, чтобы сохранить бренные черты отца, зная, что отец однажды уйдет. Отец смотрел на меня глубокими, бесконечно терпеливыми и добрыми глазами, а я с ужасом думал, что однажды он смотреть перестанет. Он смертен, эти дорогие черты истлеют, – мысль о конечности бытия не отпускала меня, я хотел остановить время. Нет, не прекрасное мгновение, отнюдь не радость бытия я хотел зафиксировать; не в пресыщенности переживаний, которую посылает Фаусту Мефистофель, было дело. Все вокруг было шатко и скверно; квартирка на первом этаже в блочном доме – окнами на трамвай и на московский окраинный социализм без рыбы и мяса. Но все это – было! И мой отец горбился за столом, сочиняя «Двойную спираль истории», философию исторического процесса, которая никому не была нужна; его не печатали, а бойкие доктора наук считались философами и вещали. О, какие значительные умственные пузыри возбухали в столичной прессе, но я не ревновал к ним своего папу, совсем нет. Я только молча молил: не уходи от меня. Пусть будут всегда несправедливость и нищета, лишь бы ты не ушел от меня! Так я и начал рисовать – решил, что оставлю отца на холсте, неуязвимым для смерти. И всякий раз, берясь за кисть, я думал: я отстою этот рубеж перед небытием.

Впрочем, у меня никогда ничего не получалось. Не получилось с отцом, и с «Азартом» я не знал что делать. Зачем им здесь искусство? Нужно ли искусство для утопии? Если проблема в том, чтобы достичь социальной справедливости и равенства, то искусство не может этот вопрос решить – оно по определению иерархично.

Здесь, на корабле, перед лицом незнакомой мне команды, я думал, как сделать так, чтобы усилия этих смелых людей остались в памяти поколений. Они ведь хотят хорошего, это же незаурядный замысел, это проект под стать Фурье и Рабле. Август, возможно, не силен в знании живописи, но что с того? А знал ли Рабле пластические искусства? Школа Фонтенбло, современная ему, какое отношение имеет к социальной утопии?

Я встал, среди ночи поднялся на палубу, думал – ночной морской воздух меня вразумит и вдохновит.

Стояла сырая амстердамская ночь. Я глотнул соленого воздуха, сделал два шага и рухнул вниз, в нутро корабля. Провалился сквозь две палубы кряду, полетел – точно Алиса в кроличью нору. Пока падал вниз, хватался руками за все подряд, за какие-то обрывки веревок (веревки были гнилыми и рвались), за какие-то кронштейны (все сплошь были ржавыми и оставались у меня в руках), за детали корабельной конструкции – удержаться не мог, но падение замедлил, а то бы точно убился. Грохнулся все равно тяжело, упал плашмя, так приложился, что сознание помутилось. В таких случаях говорят «в глазах потемнело», но темно было и прежде, и без того внутри старой посудины была непроглядная темень. Просто потерял сознание.

Я лежал в забытьи, а когда мысль забрезжила, подумал, что сломал позвоночник. Но тогда боль была бы иной, сообразил я. Дышать я мог, но не всей грудью, вдох отдавался болью в ребрах – так бывает, когда тяжело упадешь; с перепугу решил, что ребра сломаны. Бывает (эти сведения я почерпнул в книге про полярных исследователей), что сломанное ребро протыкает легкое. Вот так падает полярник с льдины (или внутрь корабля), ломает ребро, оно втыкается в легкое – и все, конец. Скверно мне было. Как выбираться наверх, уже было и неважно, не до того. Если сломаны кости, останусь внизу; хуже то, что даже на помощь не позовешь – воздух для крика не собрать в груди: больно.

Лежал и прислушивался к телу.

И тут я услышал голоса. Говорили прямо надо мной; голоса шли сверху; видимо, собеседники расположились где-то в районе нижней палубы, сквозь которую я тоже пролетел.

Голос Якова я узнал сразу, у него была характерная манера говорить, словно негоциант делал собеседнику одолжение, словно он уже устал от беседы, он все уже сто раз объяснял и ему очень скучно. Потом я опознал и голос оксфордского профессора Адриана – того тоже было легко угадать по профессорской манере излагать мысль. Третий голос определить было труднее всего: этот голос был какой-то незрелый, даже писклявый, с мальчишескими повизгиваниями. Прошло несколько минут, прежде чем я догадался, что этот голос принадлежит лысому актеру. У актера и впрямь голос не соответствовал внешности – сам Фрол Пронырин (он же Емельян Державин) был мужчиной крупным, с грубыми чертами лица, а вот голос имел писклявый – так бывает, что тело опережает в росте голос. Впрочем, возможно, актеру и полагается иметь вихляющийся тембр – так легче лицедействовать, проще приспособиться к разным персонажам.

Затем я уже не гадал, а сосредоточился на содержании разговора.

Было что послушать.

– Оставьте Августа мне, – сказал лениво Яков, – я сам с ним разберусь. Противно глядеть на эту ханжескую иезуитскую рожу.

Глава пятнадцатая

Новый порядок

– Наш милейший капитан напичкан клерикальными идеями; он закончил колледж иезуитов, кажется? Бедняга вообразил себя мессией. Фантазия, типичная для неразвитого, провинциального сознания, – заметил оксфордский профессор.

Я лежал плашмя на сыром железном полу возле самого днища корабля (где-то здесь пробоина? откуда вода?), а голоса приходили сверху – так, вероятно, воспринимает речь актеров музыкант в оркестровой яме. Там, наверху, пьеса шла полным ходом. Оксфордский профессор говорил вальяжно, наставительно и – это я легко вообразил – покачивал своим желтым ботинком.

– Социалист недорезанный, вот кто он такой! – возразил профессору лысый актер. – Мерзавцы вроде него разрушили Российскую империю.

– Не будем преувеличивать его значение, – сказал британец. – Обычный мелкий интриган.

– Россию-матушку продали! Государя императора расстреляли… – визгливый голос актера перешел в самый верхний регистр, – великих княжон убили, ироды!

– Если вы, друг мой, имеете в виду утопические социалистические идейки нашего корабельного иезуита – тут я с вами соглашусь. Демагог, это факт. Желает строить рай на земле чужими руками. Говорит о равенстве и братстве и принуждает других к бессмысленному труду.

– Не такому уж бессмысленному, – голос Якова, как скрежет железной двери. Когда я видел тщедушное тело негоцианта, то на его голос я не обращал внимания – нелепая внешность Якова отвлекала внимание от голоса. Но в кромешной тьме его медленный, цедящий слова голос – пугал. В голосе Якова я расслышал интонацию, которую прежде уловить не мог – таким оскорбительно медленным и хладнокровным голосом говорят жестокие люди. – Смысл в нашей работе имеется.

– Вот-вот, – поддакнул актер, – капитан уморить нас хочет. Вот в чем смысл! У меня хребет чуть не переломился от этих мешков с какао. А он все талдычит: носи, надрывайся! Военный коммунизм устроил. Рай на земле, как же!

– Рай тут ни при чем, – процедил Яков, – капитан не мессия и не социалист. За наш счет он сколачивает состояние.

– Что вы имеете в виду? – вежливо спросил британец.

– Дешевая рабочая сила производит ремонт; увеличивает капитализацию корабля в десять раз. Купил за гроши, продаст за сотни тысяч. Вы в доле? И ты, лысый, не в доле. И я тоже не в доле.

– Расчетливый иезуит, однако, – хохотнул британец.

– Сколько можно терпеть! – взвизгнул лысый актер. – Он доиграется!

– Говорю вам, с Августом я разберусь сам. В нашем бизнесе крыс не прощают. Тот, кто вырвал у меня кусок, сильно рискует. – Яков цедил слова, выбирая, какое именно произнести. Выбрал слово «рискует» – и, слушая его речь, я поверил, что риск велик.

– Убьете его? – спросил актер визгливо. Он, кажется, тоже поверил, что риск велик.

– Не задавай глупых вопросов. Твое дело простое – сыграть роль в завтрашней пьесе.

– Все-таки убьете? Ведь полиция кругом…

– Амстердамский порт – особое место. Здесь люди без следа пропадают. И не ищет никто.

– Мы ищем решение, – хладнокровно объяснил историк. – Объединение и союз могут существовать на взаимовыгодных условиях. Если одна из сторон решает нажиться на окружающих… Да еще под видом благотворительности… Мне жаль, но такие союзы подлежат уничтожению. Случаются войны.

– А лидеры таких союзов? – спросил актер. – Тоже подлежат уничтожению?

– Вопрос технический. Не в моей компетенции, – заметил англичанин.

– Одурачил он многих. Развел философию: лев возляжет рядом с ягненком, а кролик сядет рядом с удавом! – Я понял, что Яков цитирует пророка Исайю в вольной интерпретации. – Вещает, как раввин в синагоге. А сам откладывает барыши. Думает – не накажут.

– Справитесь? – задал вопрос актер.

– Не волнуйся.

– Сами такими вещами занимаетесь или брат ваш? – Актер говорил с Яковом как с командиром, искательно. Небось и в глаза заглядывал – впрочем, я не жалел, что не вижу их.

– Янус действительно специалист, – скрипнул Яков.

И все, ни слова больше они не сказали про Августа.

– Бумаги на корабль имеются? – Спокойный голос британца контрастировал с предметом разговора: словно речь шла не о задуманном преступлении, не о бандитах в порту, словно профессор обсуждал статью по истории Междуречья. – Капитализация корабля как минимум утроится, с этим я согласен. Инвестиция дешевого труда повышает стоимость. Но бумаги, подтверждающие собственность? Права семьи на имущество?

– Бумаги у меня. Я оформил товарищество; корабль находится в общей собственности коллектива.

– А его жена? Девочки? – Голос актера вибрировал.

– Прекратите паясничать, – заметил англичанин, – здесь никто не говорит об убийстве, тем более об убийстве детей. Речь идет о простой вещи. Существует пройдоха, который под прикрытием общего дела сколачивает капитал. Есть также наши интересы, которые мы не позволяем нарушать, вот и все.

– Есть законы бизнеса. На них стоит мир. Нарушать закон торговли и прибыли не позволено никому, – сказал Яков.

– Есть красные линии моих интересов, – добавил оксфордский профессор значительно, – пересекать которые я не разрешаю.

– Согласен! Согласен! – воскликнул актер. – Это очевидно. Мои интересы, кстати, тоже грубо нарушены. Попраны интересы.

– Есть такая вещь, – уточнил оксфордский профессор, – имеющая название: контракт. В бизнесе отношения сторон регулируются контрактом. Даже на пиратском судне бывали контрактные соглашения. В мировой политике состояние равновесия подтверждено договорами между странами, распределением зон влияния. Сейчас мы наблюдаем нарушение равновесия.

– Я поддерживаю! То же самое говорю! Зарвался парень!

– Оставьте крысу мне, – проскрипел Яков. – Поговорим о команде.

– Вы имеете в виду реакцию так называемого экипажа? – уточнил оксфордский профессор.

– Так все довольны будут! – воскликнул лысый актер. – Присциллу-то я знаю отлично! И Микеле будет рад. Получит свою долю и – обратно в Казахстан, комбайнами торговать.

– Проблему я вижу только в немцах. – Спокойный голос англичанина меня пугал так же, как скрипучий голос Якова. – С итальянцем объединиться легко. С французом договориться можно. Тем более – с француженкой…

Раздался сценический хохот актера.

– Немцы, – продолжал профессор истории из Оксфорда, – так уж исторически сложилось, это народ, трудно поддающийся влиянием извне, непокорный соображениям здравого смысла. У немцев всегда собственные идеи. Чаще всего – идеи, неудобные для окружающих.

– А русский художник вас не тревожит? – скрипнул Яков. – Что касается немцев, у меня есть одно соображение.

– Нисколько не волнует. И с какой стати считать, что этот субъект представляет Россию? Вот перед нами сидит убедительный представитель русской империи, – судя по всему, британец указал на лысого актера, – и нормальное имперское сознание меня устраивает. У партнера имеются естественные аппетиты, инстинкты здорового хищника. – и у меня они тоже присутствуют. Мы легко находим общий язык на почве взаимной выгоды. А художник – лишен всякой логики. Художник будет плыть по течению.

– Вы имеете в виду… – и тут захохотал уже Яков. – Пустим его плыть по течению? – Наверху уже смеялись все. Страшный смысл этих слов дошел и до меня. Страх, во много раз превосходящий страх перед сломанными ребрами, охватил все существо. Вот так запросто договаривались они о моей судьбе. Неужели так просто решается – жить или не жить другому человеку? Эти люди расписали все с той же легкостью, с какой решали судьбы народов в Версальском договоре, в Ялте, в Мюнхене…

И знаете, что меня испугало более всего? То, что предложение «пустить по течению» исходило от оксфордского профессора. Я был воспитан на почитании английской рыцарственной культуры. Мой отец десятки раз читал мне вслух киплинговское стихотворение «Заповедь»: «Владей собой среди толпы смятенной… Будь честен, говоря с толпой…» Нет, я знал, конечно, что пираты Флинт и Морган были англичанами, что англичане – колонизаторы, но все-таки… оскфордский профессор!

Я лежал в темных недрах корабля и слушал, как английский джентльмен делит подлунный мир.

– А серб? – продолжал британец. – О сербском поэте Цветковиче вы подумали? От сербов всегда происходят все беды. Этот румяный толстяк такой бойкий. С его славой он может стать серьезной проблемой.

– Напротив, его популярность нам обеспечит хорошую прибыль, он даст концерт, сбор будет гигантский, гарантирую. И затем – ты же все помнишь? Не советую тебя меня обманывать.

– Положитесь на меня. – Там наверху, в темноте трюма, лысый актер клялся в верности своим руководителям.

Я лежал тихо, стараясь даже не дышать, чтобы заговорщики не догадались о моем присутствии. То, что англичанин или Яков убьют меня, не задумываясь, я понимал отчетливо. И ведь как верно сказано: никто не станет искать пропавшего человека в амстердамском порту. Провалился между судов, сорвался с причала, попал под груз – мало ли способов… Как быть? Кому рассказать? И как выбраться отсюда, чтобы они меня не услышали?

Теперь, когда страх от услышанного превосходил испуг, возникший при падении, я думал лишь о том, чтобы исчезнуть вместе с семьей с этого проклятого корабля. Но как отсюда бежать, как?

– Однако пора присоединиться к остальным, – заметил англичанин, – энтузиасты сколачивают трибуну. Пойду посмотрю на общий трудовой процесс. Люблю наблюдать за толпой.

– Я с вами схожу, – сказал Яков, – а ты, – это было с повелительной интонацией сказано актеру, – должен работать со всеми, ступай трудиться в рядах коммуны. Отправляйся, любезный, на причал, и сколачивай сцену.

– Идем отсюда, наше отсутствие слишком заметно, – и я услышал характерные звуки передвигаемых предметов (возможно, то были бухты канатов), на которых сидели собеседники.

Голоса наверху стихли. Заговорщики разошлись.

Глава шестнадцатая

Порох и портвейн

Оказалось, что я провалился в угольную яму.

В бравое время европейского братоубийства «Азарт» был военным кораблем: черные от копоти кочегары швыряли в топку уголь, машина пыхтела, пушки разворачивали дула к врагу, а сейчас ржавая развалина стояла пришвартованной к причалу, точно отставной вояка к загородной даче. Уголь в бункер не загружали, подозреваю, что о существовании бункера новый владелец корабля даже не знал. Однако бункер имелся – так и у генерала-пенсионера хранится наградной пистолет рядом с пилюлями от запора: полезет старый воин за пилюлями, найдет свой «вальтер», и воспоминания охватят седоусого головореза. Воин забудет про свой запор и будет тосковать о тех бурных денечках, когда обделаться от страха не составляло труда.

Угольная яма существовала, как же иначе? В каждом солидном доме должен быть подвал с припасами, а наш «Азарт» прежде был домом солидным.

Я лежал на куче ломких камней – в темноте не видел, что камни черные, но сообразил, что это уголь. А дальше можно было догадаться обо всем остальном: что еще должно быть, если имеется угольный бункер.

Но не догадался: был оглушен страхом. Пока заговорщики находились рядом, не смел шевельнуться; ни о чем не думал, кроме их слов, таких страшных. Когда голоса надо мной стихли, пополз по куче угля, наткнулся на стену. В стене – узкая дверь, я протиснулся. Помещений, усыпанных углем, на судне оказалось три, угольные бункера располагались один за другим вдоль борта, в самом глубоком уровне корабля, ниже только вода. Помещения соединялись узкими низкими дверями; петли ржавые, но если навалиться плечом, дверь поддавалась. Я прополз на четвереньках сквозь три отсека и, находя на ощупь очередную дверь в железной стене, радовался, что есть выход, но последнюю дверь отдраить не смог. Уголь, покрывавший пол, за полвека слежался в камень, не давая двери открыться.

Выхода не было.

Я был уверен, что если закричу, крик подхватит эхо, мой крик разнесется по всему кораблю – о, как загудел бы вопль в разрушенных помещениях «Азарта»!

В молодости я был (каюсь, до сих пор остаюсь) человеком, зависимым от культурных алгоритмов – в те годы был популярен фильм Феллини «И корабль плывет»; там изображен большой океанский лайнер, символ предвоенной Европы, этакий намек на «Титаник» и иллюстрация к работе Шпенглера одновременно. Так вот, в этом огромном лайнере пассажирами были оперные певцы, и они пели в угольном бункере корабля. Так уж устроен интеллигент, что, даже находясь в опасности, в самой унизительной ситуации он думает культурными штампами – вот и я вспомнил кадры Феллини и тех оперных певцов. Если бы я заорал, получилось бы не хуже, чем у них. Но кричать я боялся – неизвестно, кто придет на мой крик первым – капитан Август или оксфордский профессор.

Деться отсюда некуда, но и звать на помощь страшно.

Прошел час, в течение которого я ощупывал стены; успокаивал себя – в темноте надо продвигаться методично, осваивать сантиметр за сантиметром. Так обнаружил лестницу. То была не обычная лестница – просто железные скобы, нашитые на стену, по скобам матросы и кочегар спускались в черную дыру. Я наткнулся на одну из этих железяк, расшиб лоб. Больно; но обрадовался – сообразил, зачем скобы приделаны, полез вверх.

Лезть вверх – не то, что падать вниз, ответственно говорю: я пролетел до самого дна корабля за две секунды, а выбирался долго. Когда перебрался на следующий уровень, стало посветлее. Теперь я оказался, по моим представлениям, там, где живут матросы и где собирались заговорщики. Вероятно (так я думал), злодеи сидели в одном из кубриков. Лунный свет лился в недра корабля через многочисленные дыры в верхней палубе, свет отражался от стальных обшивок стен. Стало быть, я на той палубе, где расположены кубрики моряков, где-то здесь находится и наша каюта – так они называли ту сырую скважину, в которую нас поселили. Сообразить бы, куда теперь идти; перемещаясь по угольным дырам, я отполз далеко от наших мест. Теперь, преодолев три угольных отсека (сколько это составляет метров? тридцать?.. сорок?..), я находился уже под иными помещениями и не узнавал нашей палубы. Наверное, надо пройти вперед – корабль подобен замку или даже собору: никогда не знаешь, что встретишь за поворотом. Я пошел вперед.

В серой туманности я разглядел бочки и ящики, оставшиеся, вероятно, с военных времен: тара была маркирована характерными военными номерами – военную принадлежность изделия опознать легко по манере писать номер. Ящики были еще не трухлявыми, хотя многие доски растрескались и содержимое ящиков высыпалось на пол. Я вдруг понял, что стою не на палубе, но на месиве из разных продуктов, порошков и материалов, что высыпались из ящиков. А что там могло храниться? Какао-бобы? Вряд ли. Тогда в первый раз я подумал про порох. Если корабль был военным – а «Азарт» был военным кораблем, то на нем стояли пушки. А пушки стреляют снарядами. И куда все это могло деться? Вот оно – у меня под ногами.

То, что корабль начинен порохом, что мы спим на пороховом складе, меня привело в такой ужас, что страх перед заговорщиками отступил на второй план. Порох, наверное, отсырел, успокаивал я себя. А вдруг не отсырел? К тому же если в ящиках снаряды, то они и вовсе отсыреть не могут – мы знаем истории про мины, взрывавшиеся через сто лет после войны.

На ящиках и бочках я разглядел надпись «Принц Савойский», накрашенную через грубый трафарет. Так вот он как назывался, наш ржавый «Азарт» – прежде это был «Принц Савойский». Вот оно как! Евгений Савойский был австрийским полководцем начала восемнадцатого века, разбил турок под Белградом и еще что-то такое смертоносно-великое совершил. Стало быть, сражался сей грозный корабль под австрийским флагом. А если под австрийским флагом, то это означает, что в тридцатые годы прошлого века… – но я не пустил фантазию дальше.

Ящики с порохом и снарядами стояли ровными штабелями, я двигался вдоль них, трепетно ощупывая трещины и щели в досках. Я старался вернуться туда, откуда, по моим предположениям, я свалился. Двигался осторожно и потому медленно – боялся толкнуть снаряд, наступить на мину. Протягивал руки, ощупывал пространство впереди, осторожно выдвигал ногу, аккуратно трогал пол – и так всякий шаг. Однако сколь долго я ни шел – ничего похожего на кубрики матросов не появилось. Это был коридор корабля, доселе мне неведомый. Это была другая палуба! Неизвестная мне палуба.

Другая палуба, грузовая палуба – вот что это такое. Даже совершенный профан, даже штатский олух может в конце концов сообразить, что он находится на складе оружия, а что оружие хранят на особой палубе – это даже ослу понятно.

Грузовые отсеки шли под трюмами, стало быть, в корабле имелось четыре уровня, а не два, как я, сухопутный простак, сперва решил. Верхняя палуба, под ней палуба кубриков и жилых помещений, ниже грузовой отсек и, наконец, угольные ямы. Почему я этого не понимал? Так ученик, глядя на контурные карты, не понимает и не может рассказать учителю, что на самом деле происходило в Европе – как шла, например, Тридцатилетняя война. А ведь это так просто, когда объяснят.

Оказывается, прямо у нас под полом – крюйт-камера! Мы спим на бочке с порохом. Ну и открытие! Значит, заговорщики спускаются вниз из помещений кубриков – а знает ли Август о наличии еще одной палубы? Хорош хозяин, который не удосужился изучить свой дом. Злодеи встречаются именно в грузовом отсеке, они, полагаю, крюйт-камеру давно обнаружили – и, подумав так, я наткнулся на то место, где заговорщики сидели и разговаривали. То было подобие комнаты, закут между тремя штабелями боеприпасов – а я уже не сомневался, что в ящиках хранились боеприпасы.

Боже мой, сколько же здесь хранилось ящиков и мешков – а с виду наш «Азарт» представлялся бедным, полуразрушенным кораблем. В точности так жалко выглядит иная небогатая зерном страна, в недрах которой лежат железные руды. Ведь наш капитан-иезуит запросто мог торговать оружием, если бы захотел! Что стоило продать на амстердамском рынке снаряды? Здесь, где легко торгуют марихуаной и кокаином, он мог бы продать торпеды задорого. Заговорщики свили свое гнездо именно среди торпед – из одного ящика даже торчали их хвостовые оперения – зрелище малоприятное.

Самый крупный ящик служил заговорщикам столом, сидели злодеи вокруг него на небольших бочонках, причем груз в этих бочках имелся – подвинуть бочки в сторону я не смог. И, если то был порох, то порох в бочках был сухим, поскольку сами бочки были абсолютно целыми.

Вот ведь анекдот! Август ищет, как бы заработать на десяток досок, мы нанимаемся грузчиками, чтобы раздобыть на хлеб насущный, а если бы он продал снаряды, то получил бы во много раз больше искомой суммы.

Но заговорщики – они ведь отлично знают про оружие. И если они не посоветовали Августу оружие продать, значит, у них есть планы, как оружие использовать.

Я боялся встретить заговорщиков, особенно опасался Адриана, оксфордского историка. Вероятно, контраст между академической наружностью и хладнокровным злодейством так на меня подействовал. Адриан был как змея, чью реакцию предугадать невозможно. Но что значит страх перед змеей в сравнении с опасностью взрыва, в котором погибнут все!

Во всяком случае, взрывать корабль заговорщики явно не собирались – ясно сказали, что корабль продадут. Оружие, скорее всего, продадут тоже. Но что, если доведенный до отчаяния Август сам взорвет корабль? Разве знаешь, что иезуиту придет в голову? Надо рассказать ему – но рассказать надо осторожно. И какую новость рассказать первой? Про заговор или про порох на корабле? Рассказать всем или только Августу? Опасность взрыва сплотит всех, а заговор всех перессорит. И тут как раз рванет. Кому рассказать?

Я не знал, сколько человек участвует в заговоре, а рассказать одному из заговорщиков о заговоре – это, пожалуй, самое глупое, что можно сделать. Кто еще участвует?

Я перебрал в уме весь список команды.

Итальянец Микеле? Вполне может предать общество ради наживы. Вряд ли его посвящают во все подробности, но он авантюрист и ловкач, годится для темного дела. Музыкант Йохан? Поскольку я скептически отношусь к современному искусству вообще и к игре на консервных банках в частности, то и личность музыканта Йохана была мне подозрительна. Они ведь неуправляемые, эти любители перформансов, всякие сквоттеры и прочие новаторы. В Москве я знавал одного новатора, который зарубил в галерее барана. Зарубил барана топором на потеху зрителей – живого барана привел в галерею искусств, достал топор и зарубил животное. Вот скажите, такой художник будет состоять в заговоре или нет? Такой пойдет на преступление просто из желания развлечься, для него это очередной перформанс. Так что Йохана я тоже записал в заговорщики.

Остаются два немецких рыбака, французская левая активистка Присцилла и сербский поэт Цветкович. Кажется, на этих можно положиться. Впрочем, нет. Левая активистка – при упоминании о деньгах, которые можно поделить поровну, продав корабль, – уйдет к бандитам сразу. Цветкович настолько непредсказуем, что надеяться на него не приходится – скорее всего, поэт просто устранится. Оставалось трое надежных, считая меня, – и четверо, если считать вместе с Августом. Вместе с Августом? И тут страшная догадка посетила меня. А что, если капитан отлично знает о том, что «Азарт» начинен боеприпасами? Ведь не может хозяин не знать своего имущества. Он только изображает рассеянного, он играет простака, но у него есть какой-то план. Заговорщики против него, но он и сам – заговорщик. Троцкий, например, плел заговор против Сталина, а Сталин что же – невинная овечка?

Нет, нас – только трое против всей команды.

Решил, что для начала поговорю с немцами, рыбак Штефан – парень надежный и молчаливый.

Я сделал еще несколько медленных шагов в том направлении, где, как мне казалось, могла быть лестница наверх – шел, вытянув руки вперед, ощупывая темноту. И вдруг моя рука наткнулась на теплого человека. Рука встретила чужую руку, сперва я скользнул пальцами по рукаву незнакомца, еще не понимая, что нашел живое существо, а когда дошел до голого запястья, то инстинктивно сжал его – и вскрикнул от удивления и испуга.

Я вскрикнул – и человек, которого я схватил, вскрикнул тоже.

Я почти не сомневался, что это Адриан: осторожный британец вернулся на место сбора, чтобы проверить, все ли чисто. Оксфордские профессора (это я узнал позже) всегда ходят бесшумно и появляются внезапно – например, когда настает время обеда в колледже. Профессора возникают в трапезной стремительно – и все поглощают; эти навыки пригодились бы и в шпионской работе. Да, это он, это британец вернулся! Сейчас оксфордский профессор полоснет меня бритвой! Но то был не Адриан.

– Не бойся меня, художник. Я тебя знаю, – произнес голос, нисколько не похожий на оксфордский циничный тягучий говорок, – ты художник, я наблюдал за тобой несколько дней. Ты хороший человек, только глупый. Не бойся меня.

Я не видел своего собеседника, но тот меня видел отлично: видимо, его глаза успели привыкнуть к темноте.

– Не видишь меня? – угадал человек в темноте. – Подожди, дай, зажгу фонарь.

И вспыхнул узкий луч фонарика; человек направил луч на свое лицо.

Это был нищий побирушка, каких в порту много; лицо бродяги было смуглым и молодым – то есть производило впечатление молодого, хотя было изрезано морщинами.

– Мне шестьдесят, совсем старик, – сказал бродяга, оценив мой взгляд, – просто выгляжу неплохо. Все оттого, что ни одного дня не работал. Отдыхаю. За меня отец поработал, а я решил никогда не работать.

Я ничего на эту фразу не ответил, просто не понимал, о чем он говорит и кто он.

– Живу здесь уже полгода, – сказал бродяга, – еще до Августа сюда перебрался, когда корабль еще продавали. Так и сплю на бочках с порохом.

Мы помолчали.

– Хорхе Рибейро, республиканец, – представился бродяга. – Точнее, мой отец был республиканцем, а потом стал каменотесом. Папа работал в каменоломнях, строил храм примирения в Долине Павших. Знаешь про Долину Павших – триста метров вырубленных в скале?

– Не знаю, – сказал я. Дико было в пороховом погребе говорить о Долине Павших. Впрочем, день уж такой выдался, сюрреалистический.

– Двадцать тысяч заключенных, кто выжил после падения Республики, направили в каменоломни, чтобы ишачили на строительстве – каудильо себе Пантеон отгрохал. Храм европейского единства! – Бродяга хохотнул, прикрывая рот рукой.

«Безумец, – подумал я, – он спятил здесь в одиночестве». А вслух я сказал:

– Вы прямо из Долины Павших сюда переехали?

– А я там не был. Это мой папа двадцать лет киркой махал – как шахтер в забое. Только зарплата шахтерам не шла. – Хорхе хрипло засмеялся и прикрыл рот рукой, чтобы смех не был громким. – А я ни одного дня не работал. Я сразу уехал.

– А сюда зачем приехали?

– Папа потрудился, а я гуляю. В портах люблю жить. В Барселоне три года прожил на кораблях. В Гамбурге год. Теперь здесь. В трюмах всегда найдется угол, где тепло и где не найдут. Еду на корабле достать легко – вот у Йохана консервы беру. – Бродяга опять засмеялся.

– Так это ты банки воруешь. А музыкант на Цветковича грешит. Говорит, что из-за Цветковича он голодает.

– Дурачок твой Йохан, здесь еды навалом. Запас галет на полгода – вон там, за торпедами. И солонина тоже есть, только уж очень она соленая, сплошная соль. Надо бренди запивать. Три бочки с бренди есть. И портвейна десять бочек. Хочешь хлебнуть? – Мне в руку ткнулась железная кружка, я отхлебнул, обжег рот. Вернул кружку.

– Что это?

– Настоящий бренди, крепкий, градусов семьдесят. С войны запас. Что, горячо стало? Портвейном запей. Те, кого ты боишься, они любят портвейн. Англичанин сразу портвейн нашел, прикатил бочки сюда. Вон ту бочку открыли и попивают потихоньку. И я прикладываюсь – проснусь, хлебну и опять дрыхну. А консервированный лосось я беру у Йохана, потому что мне такие продукты больше всего нравятся. Имею право на особые вкусы.

Он был безумен, очевидно. Я хотел уйти. Но куда же я мог деться от него? Идти было некуда.

– Хочешь, вдвоем с тобой тут жить будем, – предложил безумец. – Пусть у них там наверху дела идут как угодно. Хоть война. А мы здесь отсидимся.

– На бочке с порохом?

– Самое надежное.

– Нет уж, я наверх пойду.

– А как пойдешь-то? Лестницы нет. Может быть, тебе портвейна налить? – Он отвернул кран у бочки, струя портвейна ударила в кружку, в темноте слышно было, как хлещет вино по железному дну. – Ишь, цвет какой! – Он и в темноте видел. – Рубин, настоящий рубин. – Он протянул кружку мне. – Хлебни.

Портвейн был липким, сладким, крепким. Зачем я с ним пил? Не знаю.

– Воду вот приходится добывать. Выхожу на причал ночью. Беру со складов. А с портвейном проблем нет. Пей, пей.

Я выпил еще. Дикая ситуация – но так вот и было: в пороховом погребе военного корабля, который притворялся островом гуманизма, я пил портвейн с бродягой.

– Давай еще по одной.

– Цветкович бы здесь развернулся, – сказал я. – Дармовая выпивка.

– Поэт? Такой жирный? Все подряд ест, правда. И пьет все подряд. Но Цветковичу я бы не налил.

– Ты что про него знаешь?

– Жирным веры нет, – сказал безумец. – Но он не самый опасный.

– А другие опасные?

– Очень. Сразу про оружие поняли – хотели первыми корабль купить, но не успели.

– Ты за всеми следишь?

– Я же вор, у вора глаз острый.

– А зачем ты воруешь? – обидно спросил, сегодня я бы такого вопроса не задал. Это теперь, когда жизнь почти прошла, я уже знаю, что воруют все – просто одни люди делают это очевидно, их и называют ворами. Мы воруем друг у друга любовь, и здоровье, и веру, и будущее – и ничего не даем взамен. Фраза звучит патетически, так бы на суде адвокат сказал. Но что делать, если это правда. Вот те, кто берет у нас деньги и крадет консервы, – это люди довольно честные; вор – просто одна из грабительских профессий, не самая циничная. Но тогда я считал себя честным человеком, а бродягу в трюме держал за вора.

– Зачем ворую? Чтобы жить.

– Август сюда часто спускается? – вот этот вопрос я задал (как мне показалось) очень тонко. Надо ведь узнать, почему Август торопился купить корабль, осведомлен ли капитан о порохе и снарядах.

– Ни разу его здесь не видел. Но ваш Август – он тощий, можно в темноте за швабру принять. – Опять он захохотал, прикрыв рот ладонью. – А швабру я пару раз видел.

– Как наверх подняться?

– Никак. Задраен люк. У злодеев есть задрайка. Я-то сам через иллюминатор пролез.

– А мне что делать?

– Как влез – так и вылезай: через дыры, палуба-то дырявая. Давай я тебя подсажу.

– Со мной не хочешь наверх?

– А зачем?

Что можно было ответить. Действительно, ему лучше не подниматься наверх.

– Про тебя никому говорить не буду, – успокоил я его.

– Я ни о чем не прошу. Все равно обманешь. Художники – народ с гнильцой. Захочется похвастать – и расскажешь.

– Ты не боишься? Они тебя убьют.

– Это уж как получится. Давай подсажу. Вот, хлебни еще на дорожку.

И я сделал еще один глоток старого военного портвейна, после чего вылез на палубу, где была наша каюта. Вот и дверь, за которой ждет семья.

– Пришел, – сказала жена. – Пришел под утро. Рассвет скоро. – Жена не плакала, глаза были сухие, но голос вибрировал. – Понимаю: журналистка, модная женщина. Тебе по статусу положено иметь такую? Ты знаменитость. Как быстро ты изменился. С нами стало скучно.

– Что ты говоришь?

– К тому же француженка. Роман с французской журналисткой – вот чего не хватает в биографии. Надеюсь, ночь прошла хорошо? – Она принюхалась и губы ее задрожали от обиды. – Ты с ней пил вино? Мы сходили с ума, а ты целовался с француженкой и пил вино.

– Ты ошибаешься, – сказал я, – я не целовал француженку. Наш корабль заминирован, и скоро будет взрыв.

– Остановись! Есть же предел. Невозможно все время врать! – и рыдание, которое она до той поры сдерживала, прорвалось наружу. Жена тяжело заплакала, взахлеб, не вытирая слез. – В Европу! Нам надо в Европу! Там прогресс! Там признание… – Она рыдала и слова выкрикивала сквозь слезы, навзрыд: – Как без Европы! Приехали! Наконец! Ребенок в сырой дыре! Жулье кругом! Французская эта… – Жена не умела ругаться, и потому не договорила. – Европа ваша…

– И порох под полом.

– Молчи! Прошу тебя, замолчи, наконец! Устала я.

Глава семнадцатая

Три мачты

От бессонной ночи болела голова, от бессмыслицы ныла душа. Все на нашем «Азарте» было нелепо – но довершением общей нелепости, этакой розочкой на торте абсурда, стала ссора с женой из-за французской журналистки. Вы знаете эти тягучие семейные сцены, когда сказать друг другу нечего, причин для ссоры будто и нет вовсе, но тоска накопилась. Жена отлично понимала, что я был не в каюте у француженки – одежда моя была перепачкана угольной пылью, а руки и лоб исцарапаны так, как ни одна дама не располосует, даже в пароксизме страсти. Что я мог сказать в свое оправдание? И надо ли вообще говорить? Мы провели остаток ночи, значительно глядя друг другу в глаза, вздыхая и кривя губы. Она устала от меня, думал я, сын болеет, все скверно; почему я не повез их в Крым? Женщине здесь тяжело; она думала отдохнуть, а попала на пиратский корабль, груженный порохом – но, странное дело, никакой жалости я не испытывал.

Знаем мы эти пылкие фразы: ах, я не хотела ехать в Ниццу, я была бы счастлива и в Воронеже! Так говорят супруги, у которых жизнь в Ницце не сложилась; но отчего они не поехали в Воронеж, если Воронеж так манил, разочарованные в Ницце дамы объяснить не могут. Да, жизнь в амстердамском порту оказалась своеобразной, но ведь мы сами хотели сюда поехать, нас никто не принуждал. Но выбраться отсюда уже пора. Обратно уже очень хотелось, вот это точно.

Утром плеснул себе в лицо теплой желтоватой водой из кувшина – кувшин заменял нам рукомойник – и пошел в кают-компанию. Кают-компания, как читатель помнит, располагалась в машинном отделении: сломанная машина служила матросам в качестве обеденного стола. Капитан Август все грозился эту машину отремонтировать – будто бы не хватало какого-то пустяка. Искали механика, ковыряли приборы, щелкали по циферблату – вот еще чуть-чуть, и сердце нашего парохода забьется вновь. А покуда мотор молчал, циферблаты не светились, машина служила столом, и служила, надо сказать, исправно. Металлическая поверхность годилась для резки овощей, а музыкант Йохан приладился открывать пивные бутылки о какой-то рычаг неизвестного нам назначения. Вокруг этой чудовищной серой стальной громадины с рычагами и кнопками свободно усаживалась вся наша безумная команда. Было нечто символическое в том, что обеды мы накрывали на машине: под нашими тарелками пряталась сила корабля, его нераскрытые возможности, его история и его будущее. Однажды «Азарт» себя еще покажет! И каждый из матросов панибратски трепал машину по стальному загривку: мол, терпи, старая кляча, скоро опять встанешь в строй.

Шел в кают-компанию я неохотно: не знал, как мне теперь смотреть на оксфордского профессора, на лысого актера, на предателя Якова. И встреча с француженкой меня не воодушевляла: щека до сих пор горела. Требовалось действовать, разоблачить заговорщиков, воззвать к справедливости – времени оставалось мало, но вот как раз действовать мне не хотелось. Ночные бдения с женой свели решимость на нет: уж если жене я ничего не могу объяснить, то как рассказать малознакомым людям о том, что наш корабль скоро взорвется. Невозможно такое сказать – не поверят. Однако пошел. Говорить правду надо, даже если тебя не слушают – так меня отец учил.

Вошел в машинное отделение – и ахнул. Машина исчезла.

Когда я пишу слова «машина исчезла», осознать дикость случившегося невозможно. Понимаете, машина, приводящая в движение корабль, – неважно, работающая машина или сломанная, – это огромный агрегат весом в тонну, это гигантский стальной комод, это сооружение, в котором тысячи деталей привинчены друг к другу, приварены и закреплены стальными скобами. Вынести эту штуковину из помещения корабля наружу – задача, равная тому, чтобы вынести Кремль из Москвы или передвинуть пирамиду Хеопса. Машину и от пола-то оторвать немыслимо, ее невозможно приподнять десятку матросов. Как ее вынести с корабля? И кому, скажите, и зачем, и на кой ляд может понадобиться неработающая машина?

Однако машины в помещении не было.

В стальном полу зияла дыра – машину отодрали от стального листа, коим был покрыт пол, причем местами стальной лист был покорежен и порван, словно бумага, – будто рука великана вырвала машину из пола.

Матросы «Азарта» стояли вокруг пустого места, завороженно взирали на зияющее пространство – так стоят погорельцы возле остова дома. Из «Принца Савойского» вырвали сердце, теперь эта посудина уже не была кораблем.

Да, вы скажете, что машина и прежде не работала. Верно. Но она могла работать! Машина обещала работать! Машину можно было починить, механик вот-вот должен был появиться! Мы надеялись, у нас были планы, мы собирались дать нашему кораблю новую жизнь! Так ведь и человек с нездоровым сердцем надеется на лечение и врачей – но вырвите ему сердце, и он умрет. Мы могли отправиться на корабле «Азарт» вокруг света, мы могли на худой конец ходить по голландским каналам и рекам, мы могли плыть! И вот теперь – не можем. И даже мечтать уже не можем.

«Принц Савойский», он же «Азарт», эта ржавая посудина с ободранной обшивкой, разобранной палубой и пробоиной в борту, вдруг сделался невесомым, как будто центр тяжести у посудины был утрачен. Я почувствовал, как легкая волна, лениво бившая в причал, треплет судно и швыряет его из стороны в сторону – без машины корабль уже ничего не весил, превратился в пустую консервную банку. Йохан, музыкант-авангардист, который колотит палками по консервным банкам, теперь может играть на нашем корабле – только на это «Азарт» и годится.

Я входил в кают-компанию с намерением разоблачать, рассказать о порохе, о снарядах, о заговоре – но то, что стряслось, заставило забыть про порох и торпеды. Взрывать было уже нечего: корабля просто не стало. И это чувствовал любой – взгляды матросов потухли, в кают-компании было тихо.

Ни Августа, ни немецких рыбаков я в кают-компании не увидел. Матросы сказали, что, когда Август увидел пустую каюту, он оцепенел; долго стоял, схватившись за голову, а потом внезапно сошел на берег и взял с собой немцев. Ничего не сказал, ничего объяснять не стал, просто ушел вдаль по причалу. Кричали ему вслед – капитан не ответил.

Случившееся обсуждали уже без него. Оксфордский профессор Адриан и негоциант Яков немедленно выяснили истину. О, то были дотошные люди, и к тому же у них были виды на корабль, они уже глядели на «Азарт» как на свою собственность, воровства на судне допустить не могли. Что там ГБ или инквизиция, им до Якова и Адриана далеко! Эти ребята нашли виноватого мгновенно, быстрее любого следователя или монаха-доминиканца. Адриан Грегори и Яков обступили злосчастного ловчилу Микеле с двух сторон: англичанин цепкой рукой держал за плечо растерянного Микеле, а Яков своими узловатыми пальцами крутил итальянцу ухо. Микеле закатывал глаза, терпел боль молча, но слезы крупными голубыми каплями набухали в больших карих глазах. Яков выворачивал ухо Микеле с холодной жестокостью, ногтями раздирал кожу и крутил, крутил.

Ухо у Микеле было уже лилового цвета, раздулось вдвое против объемов, предусмотренных природой, а сам итальянец сделался пунцовым от страданий.

Оказалось, что машину с корабля вынес он.

Представить, как тщедушный человечек со смешной проплешинкой на курчавой голове вынес гигантскую машину – да просто сдвинул агрегат с места! – было невозможно. А вот поди ж ты! Унес! Страсть к легкой наживе двигает горы, а вот желание безвозмездно созидать – гор, увы, не двигает.

Неуемный Микеле своровал с судна все, что можно было унести легко, а также все, что унести было теоретически нельзя: он украл компас, барометр, секстант, отпилил ножовкой фальшборт, отодрал кое-что из обшивки с бортов, а вот теперь вынес и машину из машинного отделения. Каждый раз, вынося с корабля очередной предмет, Микеле оправдывал себя тем, что после удачной негоции он все купит и вернет сворованное в двойном размере. Он намеревался купить два секстанта и два барометра. Он вовсе не собирался разрушать корабль, он томился и страдал от того, что его деяния подтачивают общие планы. Корабль обязательно поплывет, и он, Микеле, будет способствовать возрождению корабля, а текущие проделки – это так, своим чередом, это не считается. Роковым, поворотным пунктом стала кража штурвала, учиненная Цветковичем: после кражи штурвала Микеле решил не возмещать ущерб даже в мечтах – он стал торопиться и лихорадочно крал все подряд. Безумное желание ободрать обшивку «Азарта» и загнать ее как металлолом было вызвано уже этим новым поворотом сознания. Оказывается, итальянец продал и машину корабля как металлолом тем самым дельцам, коим прежде собирался загнать корабельную обшивку, да его остановили.

В ту ночь, когда заговорщики обсуждали свои коварства, а я лежал в угольном бункере, трепеща от страха, когда Присцилла (в этом журналистка призналась сама) рыдала в углу своей каюты от злости на мою бесчувственность – в эту самую ночь Микеле разобрал машину «Принца Савойского» и вынес по частям на причал. Помогал ему в этом предприятии поэт Цветкович, точнее, многочисленная сербская родня поэта. Оказалось, что Цветковича окружает обильная диаспора западных славян, многоступенчатая родня съехалась нынче на обещанный концерт. Двоюродные дяди с бутылками ракии и не-пойми-кому-тетки с ярко напомаженными губами явились на наш корабль. Взойдя на борт, эти суетливые пылкие люди в два счета разобрали и развинтили машину, уцелевшую в двух мировых войнах.

– Зачем ты украл машину? – спрашивали у Микеле. – Зачем?

Микеле мигал глазами, полными слез, и горько отвечал:

– Так получилось.

– Неужели непонятно, что без машины корабль плыть не сможет?

– А вдруг сможет? Как-нибудь поплывет, а? – и робко смотрел, часто моргая.

Тьфу! Ну что тут сказать. Какие уж тут пираты и заговоры, если робкий трепетный итальянец отдирает от пола корабля его мотор и продает на причале. Что могут пираты против стихии воровства?..

Мы вышли из машинного отделения и поднялись на главную палубу, причем всю дорогу наверх Яков тащил Микеле за ухо. Встали на спардеке, глянули на пристань и на город, расстилавшийся следом за ней.

Стояла необычная для Амстердама душная жаркая погода. Тихо было. Даже чайки не кричали. Молочно-белый жаркий воздух облил островерхие крыши, точно на город вылили банку сгущенного молока и молоко застыло, стекая вдоль узких стен.

– Будет гроза, – сказал местный житель Йохан.

– Хорошо бы с представлением успеть, – заметил актер, – я уже настроился на спектакль.

– Успеем, – зловеще сказал Яков, продолжая крутить ухо Микеле.

– А сцену какую построили красивую, – сказала жена Августа, Саша. – Мне даже палубу не жалко! Молодцы немцы!

Саша появилась на спардеке и встала подле оксфордского профессора, причем последний обнял ее за талию. Обнимал он Сашу этаким привычным жестом, и она не сделала попытки уклониться от профессорской цепкой руки. Профессор Адриан Грегори производил впечатление ленивого и вечно сонного субъекта, но, говорю вам, впечатление было обманчивым: я не встречал человека более расторопного и расчетливого, англичанин успевал все и следил за всем.

«Вот оно что, – подумал я, – как далеко, однако, протянулись щупальца спрута наживы. Англичанин, как выясняется, и здесь подготовил плацдарм для действий. К капитанскому имуществу подобрался со всех сторон».

Пухлая рука англичанина покоилась на талии капитанской жены, и Саша прижималась к жилету Адриана.

– Доски мы еще вернем на палубу, – заметил Адриан, – вот сыграем сегодня спектакль и вернем палубный настил обратно. Но построили сцену неплохо, согласен.

Немецкие рыбаки сколотили из палубных досок что-то наподобие эшафота, на каких обычно рубят головы смутьянам. По эшафоту (его здесь называли сценой) прогуливался поэт Боян Цветкович, раздавая последние указания, а причал перед эшафотом уже был заполнен пестрой толпой. Родня Цветковича, пестро одетые персонажи из небогатых балканских селений – в те дни их в Европу приехало много, – местные бомжи, сквоттеры, побирушки, портовые рабочие и моряки клубились подле сцены.

И тут мы все увидели, как, раздвигая толпу, по пристани идет капитан Август.

Он шел, согнувшись втрое, еле переставляя ноги под непомерной тяжестью огромного бревна, лежащего у него на плече. Противоположный конец бревна несли немецкие рыбаки, но основная тяжесть приходилась на Августа.

Капитан двигался медленно, в буквальном смысле тащился сквозь строй праздных людей, и сперва у меня мелькнула дикая мысль, что он несет крест, чтобы водрузить его на новосколоченной Голгофе. Толпа гикала и свистела, совсем как тогда, а один бродяга забегал вперед, становился на пути у Августа и показывал ему язык. Август не реагировал: тяжесть, видимо, была такова, что он уже не замечал ничего вокруг – только чувствовал этот непомерный груз. Правда, нес он крест не в одиночку, ему помогали рыбаки – так ведь и Иисусу пособил Иосиф Аримафейский. Я и впрямь ждал, что капитан взойдет на эшафот с этим бревном. Однако Август прошел мимо помоста и двинулся к кораблю «Азарт». И мы все поняли, что именно он несет на плече – то была гигантская мачта.

Капитан Август и немцы (к ним на помощь прибежал музыкант Йохан, да и я в некий момент приложил руку) перевалили огромную мачту через фальшборт и общими усилиями доволокли ее до отверстия в палубе, которое именуется степс – в него входит основание мачты. Дыр в нашей палубе было довольно; строго говоря, мачту можно было воткнуть куда угодно, но здесь все делали по морской науке: мачту погрузили в степс, растянули крепежные ванты, привязали реи.

– Под парусом пойдешь? – процедил профессор Адриан.

– Под парусом, – ответил Август.

– У тебя и парус, что ли, имеется?

– Имеется.

– Небось дырявый?

– Уж какой есть.

– Без штурвала ты все равно никуда идти не можешь, – заметил Адриан.

– Румпель, – коротко ответил Август.

И англичанин понял. Все же он был англичанином, потомком мореходов, и корабельную науку обязан был знать на генетическом уровне, лучше всякой латыни. Румпелем можно управлять похлеще любого штурвала, румпель появился на судах задолго до рулевого колеса.

– Стало быть, будет у тебя этакий тендер, да? – Тендером называли здесь одномачтовые суда.

– Фрегат будет, – сказал Август.

– А фок с бизанью где?

– Сейчас.

И они спустились по сходням, прошли сквозь раздавшуюся в стороны толпу и через некоторое время вернулись уже с другой мачтой. Шли теперь еще медленнее, тяжесть это была непомерная, и они очень устали.

Семья! Август лелеял мысль создать единую семью – чтобы все помогали друг другу, но мы просто стояли и смотрели, как он несет мачту. Он влачился с мачтой сквозь толпу, а я вспоминал его речь о семье и демократии, слова, которые надолго остались у меня в памяти.

Среди прочих суждений Августа запомнились парадоксальные доказательства бытия Божьего. Из таковых доказательств выделяю три:

а) экономическое – на примере цен на обувь, б) эстетическое – методом анализа авангардного искусства, в) социологическое – путем сравнения демократии и монархии.

Будь Август профессиональным философом, он мог бы написать трактат «Критика свободного выбора». По мысли Августа, возможность выбора не имеет никакого значения, если выбирать не из чего; эта критика концепции национальной демократии может оскорбить патриотический ум. Но, здраво рассуждая, не все ли равно – монархия или демократия, если культурные алгоритмы таковы, что из демократии делают такое же своеволие, как самодурство монарха? Что, если желание тысяч возбужденных голов воспроизводит настроение одного тирана?

Можно утешаться тем, что ты не жертва деспота, а жертва на алтарь свободы общества. Утешение сомнительное, хотя многим такого достаточно.

Приведу весь разговор полностью.

Дело было так: мы сидели на шкафуте с Йоханом и лысым актером, и, как обычно, Йохан славил демократию и ее свободы; лысый актер, по обыкновению, обличал кухарок, которые лезут управлять государством, призывал возродить империю. Йохан извлек джокер любой беседы о демократии – рассуждение о свободе выбора.

– Посмотри на меня, – говорил Йохан, – я выбрал свободу и супер конкретную музыку. Люди, которые лишены возможности выбора, – рабы. Вы берете то, что вам велят! А у нас многопартийность! Антонио Негри написал книгу «Множества» – ты читал эту книгу?

Про книгу левого философа Негри музыканту рассказала Присцилла, которая сама этой книги тоже не читала, но заглядывала под переплет и увидела, что понятие «множество» соткано из «сингулярий». С тех пор ее словарь обогатился новым словом, а словарь Йохана пришел в неистовство.

– Мы свободные сингулярии! Хочу – на консервной банке играю, хочу – Баха слушаю! И многопартийность! Вот так.

Актер осознал, что не знает главного, но храбрился. Спросил Августа:

– Скажи, капитан, Богу угодны демократии или империи?

Август ответил мгновенно:

– Богу безразлично, из какой консервной банки достать твою душу. Важно, чтобы душа не оказалась гнилой. Йохан, если можешь свободно выбирать, почему выбираешь консервную банку, а не церковный орган?

– Мне банка созвучнее.

– А почему все твои друзья выбирают игру на банках, а не на органе?

– Ну, есть такие, что и на органе учатся…

– Сам знаешь, таких сингулярий единицы. А вот сингулярий, играющих на консервных банках, – миллионы. Почему?

– Время такое, – объяснил Йохан, – динамичное время. Movida! Движуха.

– Интересно, – сказал Август, – движуха – популярное понятие, хотя народ жаждет стабильности. Хотят гарантий, страховки, крыши над головой. Хочется тишины, а выбирают игру на консервных банках.

– Правда, почему? – спросил Йохан. – Вообще-то я покой люблю. Но спокойнее, когда на банках играю.

– Мы все – эгоисты, понимаем: главным условием комфорта является сходство с соседом. Не отличаться от другого есть наиболее эгоистическое желание из всех возможных. Законы демократии направлены на то, чтобы твой дом, готовое платье и стандартный размер овощей в огороде не оскорбляли отличием соседа. И политические взгляды должны соответствовать соседским. Можно иметь две или три партии; минимальное отличие будет создавать иллюзию динамики, партии различны в той же степени, как сорта яблок в супермаркете. Тысячи воль – из самосохранения – слипаются в коллективного монарха. Коллективный монарх хочет признания как субъект воли, но желает, чтобы его рассматривали как множество. Это пациент дурдома, у него раздвоение личности: как субъект он жаждет свершений, а в качестве множества он хочет покоя.

– И что дальше?

– Решением внутреннего противоречия является террор – коллективный монарх пожирает себя сам. Большевистские чистки, гильотина во Франции. Но есть промежуточные этапы: война с соседями, игра на банках, выборы в парламент. Шум отвлекает. Множество любит шум, потому что желает покоя.

– Я же говорю, что империя лучше! – воскликнул лысый актер. – Хотя бы не бренчат на банках.

– Если летальный исход лучше болезни, то империя лучше демократии. Империи начинают войну быстрее. Любопытно, что демократии повторяют те самые империи, что существовали на их месте. Люди по собственному желанию совершают то, к чему их принудили бы монархи. Йохан не попал бы в музыкальную школу, он бы играл на этнических инструментах – ложках, губных гармошках. Но поневоле. А сейчас сам выбрал консервную банку.

– И что делать? – нетерпеливо крикнул Йохан.

– Бог, несомненно, хотел показать, что из национальной идеи нельзя строить универсальное общежитие. Империя, церковь, демократия воспроизводят ту же эгоистическую модель поведения. Лучшим доказательством бытия Божьего является тщета перемен. Так родители могут дать ребенку покурить, чтобы тот закашлялся и отказался от соблазна.

– Но если отказаться от демократии, церкви, империи, то что останется? – спросил Йохан удивленно.

– Главное останется, – сказал Август. – Семья и любовь.

– А как голосовать? – спросил Йохан.

– Ты за маму с папой тоже голосуешь?

Так он говорил в тот день – и мы все запомнили слова о семье, а сегодня шел, согнувшись под тяжестью мачты, и мы все следили за ним и за двумя немецкими рыбаками, но с мест не трогались.

Август сделал еще несколько шагов и застонал от тяжести – я подумал, что он сейчас упадет.

И тут на пристань спрыгнул Йохан, безумный музыкант-авангардист, подбежала журналистка Присцилла, я подставил плечо, и даже моя жена пришла на пристань и взялась за дело рядом с Присциллой. Вместе мы кое-как донесли бизань до корабля.

С третьей мачтой мы уже вовсе упарились. Воспоминание о мешках с какао, которые мы давеча таскали, казалось теперь нам детской сказкой, – ну разве это работа? Вот пронесите мачту по причалу, да поднимите ее на борт корабля, да растяните шпангоуты, да закрепите ванты в клюзах. Постепенно мы стали говорить друг с другом на этом – неведомом нам прежде – языке.

Краем глаза я видел, как смотрят на нас английский профессор, лысый актер и коварный Яков. Брат Якова, преступный Янус, тот шнырял где-то в толпе, я помнил, что он готовит какую-то каверзу, но теперь было не до него – мы волочились под тяжестью фок-мачты под взглядами зевак и побирушек, а с верхней палубы «Азарта» нас буквально прожигали взглядами заговорщики. Внезапно Микеле (он все еще стоял подле Якова, который время от времени покручивал ему ухо) вырвался и, спрыгнув на причал, подбежал к нам.

– Позволь тебе помочь, – обратился он к Августу, и тот кивнул.

– Берись рядом с Присциллой, женщинам тяжело.

И Микеле встал рядом с Присциллой.

Но перевалить третью мачту через борт сил уже не было никаких.

– Еще бы нам человека наверху, – сказал рыбак Штефан. Немецкий рыбак вообще редко открывал рот и уж никогда не жаловался, но, видать, и впрямь устал.

Те трое, что стояли наверху – Яков, Адриан и лысый актер, – они не шевельнули и пальцем, чтобы помочь. И даже супруга Августа Саша (хотя, строго говоря, какая с нее помощь?) и та не сделала ни одного движения в нашу сторону – так и стояла, прижавшись к оксфордскому профессору. Я успел подумать – краем сознания, поскольку думать полноценно в тот момент не мог, – что Август словно не замечает ничего, ему было безразлично, как ведет себя его жена.

– Да, человек наверху нам нужен. Пойдешь? – это мне Август сказал.

– Есть человек наверху, – раздался голос с палубы.

Это говорил Хорхе, он возник на палубе внезапно и принял конец мачты.

И только когда мы перевалили фок-мачту через борт, Август спросил его:

– А где ты раньше был?

– В грузовом отсеке прятался, – сказал Хорхе.

– А. Ну ладно.

И больше ничего сказано не было.

Но как посмотрели на бродягу Хорхе заговорщики – Яков сощурил глаза и сверлил испанского бродягу взглядом.

Мы поставили фок-мачту и привязали реи – а толпа внизу с пристани смотрела, как мы устанавливаем эти три креста, как натягиваем ванты. Голландцы с ганзейскими немцами – они прирожденные моряки, да и испанцу не привыкать к морским работам. Не зря их Армада покоряла водные пространства.

«А вот теперь и команда есть», – подумал я.

И еще подумал: не поздно ли?

– А спектакль как же? – поинтересовался Адриан у окружающих. – Столько готовились, и где же спектакль?

– Неужели зря помост строили? – спросила Саша.

– Даешь представление! – рявкнул лысый актер. – Бегу на сцену!

– Самое время начинать, – процедил Яков.

И Цветкович со сцены нам помахал рукой. Мол, пора!

Толпа, отдавшая было свое внимание нашим корабельным подвигам, отвернулась от «Азарта» и глазела теперь на помост.

Хорхе подошел ко мне и сжал руку.

– Приготовься, – прошептал он.

Мы стояли плечом к плечу и ждали.

В тихом, молочном и жарком воздухе прозвенел петушиный тенорок поэта Цветковича:

– Представление начинается!

Глава восемнадцатая

Концерт

Многое я хотел сказать Августу, о многом хотел спросить его, но когда оказался рядом с капитаном на палубе, не нашел нужных слов.

Капитан стоял подле меня, дышал тяжело, и пот стекал вдоль его костлявого лица. Немцы возились с реями грот-мачты, подвязывали скатанный грот-марсель; парус сыскался все в той же бездонной кладовке, где лежали гнилые веревки – наверняка такой же ветхий, как и все прочее на судне. Немецкие рыбаки крепили парус, Август следил за работой со странным выражением лица – капитан выглядел отнюдь не гордым, но (точнее определения не подберу) обреченным. Свою бескозырку Август держал в руке, ленты устало свисали вниз.

Я заглянул ему в лицо, тронул капитана за рукав.

– Тебе очень больно?

Хотел спросить про корабль – ведь, помимо прочего, это еще и имущество, которое растащили: неужели не больно? Хотел спросить про жену – не слепой же он, в самом деле? Человек терял на наших глазах все дорогое, что имел и любил, – ведь любопытно же, что человек чувствует? Хотел спросить у капитана про страх перед будущим, про его утопию, разрушенную у нас на глазах, про мины в трюме корабля «Азарт». Но спросил только:

– Тебе очень больно?

Капитан ответил не сразу, долго думал.

– Нет, – ответил Август, подумав. Потом добавил: – Иногда мне кажется, что меня нет. И, значит, нет того места, которое болит.

– Ты существуешь, – уверил я капитана. – Ты живой, стоишь рядом со мной.

– Конечно, – живо согласился он, – я стою на палубе корабля. Вижу порт. Вижу тебя. Мы можем потрогать друг друга. Но этого недостаточно. Ты будешь присутствовать в мире, только когда в мире растворишься.

– Мы все когда-нибудь растворимся в природе, – сказал я; мы обычно говорим банальности, когда сказать нечего.

– Верно, – он опять согласился. – Времени осталось мало.

– Не будем торопиться, – весело сказал я. – Не получилось с кораблем – получится с самолетом. А еще можно на воздушном шаре полететь.

– Все получится, – сказал капитан Август. – И на воздушном шаре кто-то полетит, не сомневайся. Каждый поступает по своему разумению и вере.

Шум на пристани прервал наш разговор.

Они все-таки поставили спектакль, современную версию «Дон Кихота Ламанчского» – и главную роль играл поэт, бурный лирик Боян Цветкович.

Зачем Цветкович пожелал предстать перед публикой Дон Кихотом, объяснить непросто. Поэт не был похож на Рыцаря печального образа. Пишу эти строки, а перед глазами стоит жирная физиономия поэта со вздернутыми усиками, тремя подбородками и консервной банкой на темени. Поэт напялил на себя картонные латы, а на голову водрузил жестяную банку. Шлемом служил не тазик для бритья, как описано в оригинале Сервантеса, – тазиков у цирюльников нынче нет, – но крупная консервная банка. Банку поэт подвязал алой лентой под всеми своими подбородками. Этикетка банки была столь яркой, что читалась издалека – Йохан немедленно опознал в этой банке свои запасы, раскраденные на корабле.

– Так вот же он, мой копченый лосось! – запричитал Йохан. – А я ищу, с ног сбился! Отличная была банка, и рыба качественная. Вот прохвост! Держи Дон Кихота!

Но обиженный крик музыканта потонул в восторженном реве толпы.

Новоявленный Дон Кихот вышел на середину помоста и поднял жирную длань с копьем (копьем служила швабра с корабля, оказывается, и швабру тоже украли), призывая народ к молчанию.

Погоду словно специально заказали для представления: стояла удушающая жара, как в Севилье, именно по такому пеклу и скитался Рыцарь печального образа. Сырое, хмурое небо Амстердама точно прогладили утюгом – оно стало гладким, волглым и бесцветным. Над амстердамским портом повисло мутное марево – говорят, в южных странах именно так и бывает, но в северных широтах это было необычно. Ни дуновения, ни тучки на горизонте – страннейшая душная испанская погода.

– Истинно говорю тебе, друг Санчо, – возгласил рыцарь Цветкович, обращаясь к лысому актеру (актер стоял перед рыцарем в согбенной позе слуги), – истинно говорю тебе, что я тот, кто рожден в наш железный век, чтобы сделать его золотым!

То была моя любимая фраза из книги Сервантеса – еще с детства. Отец читал «Дон Кихота» вслух, и фраза эта в отцовских устах звучала пророческой, звала на подвиг. В тексте Сервантеса говорится о том, что рыцарь продолжит славные деяния героев древности – всякий человек, по мысли Сервантеса, может, если сам того захочет, избрать для себя путь пророка и героя, надо лишь открыть сердце состраданию и мужеству; никто не может запретить нам стать теми, кем мы желаем стать. Жирный лирик Цветкович так именно и сказал:

– Еще раз повторяю: я тот, кто призван воскресить рыцарей Круглого стола и Двенадцать пэров Франции! Ибо в том веке, в каком суждено жить мне, я совершу столь великие и необыкновенные подвиги, перед коими померкнет все самое блистательное, что было совершено ими!

Когда я слушал эти слова из уст отца, мое сердце трепетало. Сегодня я понял, в чем дело, почему всякий отец должен прочесть своему сыну «Дон Кихота». Фактически Сервантес вложил в уста Дон Кихота доктрину Нового Завета. То были слова Спасителя, берущего на себя миссию исполнить на деле указания своего Отца и Его пророков; Христос говорит, что решил следовать воле Творца Небесного буквально, а не формально. То были слова Христа, переиначенные Сервантесом на манер рыцарских романов, переведенные в стилистику куртуазной поэзии.

В исполнении Цветковича эта фраза показалась пародией, а кривлянье на помосте – кощунством.

– Я совершу великие подвиги и освобожу страждущих! – сказав это, Цветкович зачем-то хихикнул.

Рыцарь печального образа, как известно, был аскетичен и суров; Сервантес начисто лишил Дон Кихота чувства юмора (замечу, кстати, что в Писании тоже мало смешного). В отличие от идальго Алонсо Кихано поэт Цветкович имел привычку причмокивать и хихикать, даже эти страстные слова о своей освободительной миссии поэт произнес игриво, словно зазывал барышню на ужин. Жирный лирик катился вперевалку по сцене, брюхо его колыхалось, полные щеки тряслись – и лирик, хихикая, сообщал, что он готов принести жертву ради обездоленных. Слушать Цветковича было смешно, но странное дело – море голов на пристани (а люди все прибывали и прибывали) колыхалось в такт словам поэта, дышало страстью и верой. Людям нужен пророк, пусть даже и такой жирный. Лютер тоже, как говорят, был довольно упитанным, что не мешало ему призывать к воздержанию, и весьма успешно.

– Молю тебя, о мой господин, – завывал актер, – подари нам надежду! Дай свободу малым сим!

Мне показался примечательным костюм актера – для оруженосца средневекового рыцаря он был одет слишком современно. Лысый актер был облачен в камуфляжный, в бурых и зеленых пятнах, военный китель с такими же пятнистыми штанами. «Впрочем, – подумал я, – разве это первый случай осовременивания сюжета? Оруженосец в камуфляже – в сущности, естественно».

Зрители выползали из всех портовых щелей, толпа ширилась, расползалась. Уже и соседние причалы были полны народа. Сперва больше было белых лиц, но постепенно толпа потемнела и пожелтела: прибыло ямайцев, филиппинцев, африканцев, арабов, индусов. То были эмигранты, в большинстве своем нелегалы, бродяги без документов, что пробираются в Европу на товарняках и в корабельных трюмах, прячутся по пакгаузам, живут при складах. Падкие до бесплатных зрелищ, особенно до эстрадных номеров, обездоленные люди слушали внимательно. Текст Сервантеса, как оказалось, не устарел. Слова о сострадании и защите угнетенных, будьте уверены, отыщут преданных слушателей всегда, покуда есть побирушки в портах.

– Я дам им свободу! – Цветкович потряс щеками, животом и шваброй.

Море голов колыхалось, и движение толпы было тем заметнее, что настоящее море у причала словно окаменело: ни ветерка, ни волны, ни даже легкой ряби на поверхности воды – море стояло неподвижное, как кусок зеленого малахита.

А люди прибывали и шумели.

– И ты покараешь несправедливость, о рыцарь? – вопил актер и тянул руки к жирному поэту.

– Я строго взыщу с тиранов! – заявил Цветкович и хихикнул.

– Никто не имеет права отбирать у людей хлеб! – воскликнул Санчо Панса с гневом; это было вовсе не по тексту, ибо в испанском романе Санчо выведен рассудительным и трусоватым. Однако реплика лысого актера в амстердамском порту имела успех.

– Точно! Каждому надо дать хлеб! – кричали в толпе. – А жирные коты пусть делятся!

– Как же! Держи карман шире! – с хитрецой сказал Санчо Панса, адресуясь прямо к зрителям. – Так они с тобой и поделятся. Отобрать надо!

– Ага, отберешь у них. Полиция на каждом шагу.

– Мой господин поможет! Ты поможешь нам, рыцарь?

– Я справлюсь с великанами и драконами, – заявил поэт Цветкович и хихикнул.

– А с полицией? – спросили из толпы.

Где-то там, среди пестрых голов в тюрбанах, кепках и банданах, в портовой толпе сновал брат Якова, пронырливый Янус. Мне даже показалось, что я разглядел его, а потом Янус исчез. Вот опять вынырнул из толпы – и опять скрылся. Зачем он там? Вербует пиратскую команду?

– Мой господин и с полицией справится! – уверил зрителей верный оруженосец. – Помнишь, рыцарь, как ты освободил каторжников в Сьерра-Морена?

– Освободил каторжников? – Толпа беспризорных обитателей Европы загудела. – Каторжников освободил?

– Рыцарь отбил заключенных у полиции – и дал им волю! Увидел заключенных, обнажил меч и всех стражников разогнал! Все равны под солнцем! – орал лысый актер.

– Всем – поровну! – неожиданно завопил третий участник спектакля.

На сцене, помимо поэта Цветковича (новоявленного Дон Кихота) и лысого актера (нового Санчо Пансы), находился коварный Яков – этот последний никакой очевидной роли в спектакле не играл, однако одет был театрально: задрапирован в ярко-красный балахон, словно жрец какого-то языческого культа. Яков временами поднимал руки, как если бы дирижировал оркестром. Жрецы и диктаторы (если верить описаниям антропологов и свидетельствам граждан тоталитарных государств) именно так и жестикулируют. Яков посылал сигналы Янусу – может быть, он и его брат Янус исполняли некий обряд – я старался следить за жестами, но ничего не понимал. Янус порой высовывал из толпы свое унылое лицо, подмигивал, махал руками в ответ. Они что-то готовили, несомненно.

Жрец отверз уста и возопил:

– Всем поровну!

И толпа портовых лишенцев словно с цепи сорвалась, точь-в-точь как те каторжники в Сьерра-Морена, которым Дон Кихот помог освободиться и разбил цепи. Я помнил, что там дело кончилось плохо.

– У-у-у! Поровну! – орала цветная толпа.

Мне стало страшно. Я старался не показывать виду – все-таки и жена, и сын рядом, им нужен твердый мужчина. Сегодня, спустя годы, я не стыжусь сознаться: я боюсь толпы. Толпа – такая же дикая стихия, как море, странно толпы не бояться. Но вот стихия моря в тот час замерла, море застыло. А толпа бесновалась.

Хорхе, что стоял бок о бок со мной, сунул мне в руку тяжелый предмет: гладкое холодное железо, деревянная рукоять. Машинально я сжал рукоять – и понял, что держу гарпун.

– Зачем? – прошептал я.

– Ружей у нас нет.

– Какие ружья? Все-таки не война, – неуверенно сказал я.

– Ты разве не слышишь, что они говорят? – спросил Хорхе. Он тоже держал гарпун – я успел подумать о том, что, помимо снарядов, в крюйт-камере хранились и гарпуны. Однако думать о крюйт-камере было некогда.

– Поля готовы к жатве! Серпы наточены! – кричал лысый Санчо Панса.

Это было явное отступление от текста. Санчо у Сервантеса миролюбив, а этот тип заговорил агрессивно и с эдаким юродивым подвыванием. В сочетании с хихиканьем Дон Кихота портовый спектакль представал сценой из дурдома. Жирный человек с консервной банкой на голове постоянно хихикал, а лысый, одетый в камуфляжную форму, выл и лаял.

– Поля готовы к жатве, рыцарь! И освобожденные каторжники ждут тебя! Идите, люди, – напоите поля кровью!

И лысый актер завыл, точно волк. А толпа подвывала.

Цветкович-Ламанчский растерялся не менее, чем я, жирный поэт не ожидал такого поворота сюжета – у них там, думаю, был написан некий сценарий, который Яков с Адрианом начисто переписали.

– Я встречусь с великанами, – своим петушиным тенорком заявил поэт, – и брошу вызов злым волшебникам! Сражусь с Мерлином и с великаном, который превратился в ветряную мельницу! Да, я это сделаю! – добавил поэт и опять хихикнул.

Но толпе зрителей было уже не до ветряных мельниц.

– К черту великанов! К черту мельницы! Даешь хлеб! – орал лысый актер.

– Хлеба! – кричали безработные.

– Вина давай! – крикнул кто-то более требовательный.

– Ницше сказал, что без войны жизни нет! Даешь войну! – голосил лысый актер. – На войне дадут вдоволь вина!

– Войну! – кричали побирушки.

– Бессмысленно поколение, не видевшее войны! – выл лысый актер.

Если отнестись к этим словам трезво, то в них не содержится глубокой мысли, напротив, призывать к войне непонятно за что – это крайне глупо. Однако толпа восприняла призыв с ликованием.

– Даешь войну! – крикнул портовый бродяга со смятым, словно заспанным лицом, воздвигнувшись над прочими зрителями. Я догадался, что бродягу держат на руках, чтобы он был заметнее.

– Передышка окончена! – надсаживался лысый актер. – Слишком долго нами командовали!

– Дави их! – орал человек со смятым лицом.

– А те, кто остался в стороне от войны, – они обречены! Этих трусов ветер истории сметет, точно гнилые осенние листья! – Актер зашелся в зловещем хохоте. Как этот волчий лай был не похож на хихиканье жирного поэта! Думаю, в тот момент Цветкович догадался, что сценарий переписан. От игривого представления с Дон Кихотом не осталось и следа. Очевидно, авторы нового сценария переосмыслили образ Санчо Пансы, бывшего, как известно, пацифистом. Актер вошел в раж, пританцовывал. Все-таки не зря он провел годы на сцене; он вкладывал в свои слова столько страсти, что толпа пришла в воинственное бешенство буквально за несколько минут.

– А вы знаете, что наши братья, беженцы из Сербии, плывут сегодня к берегам Голландии? – выл актер. – Знаете, что на борту дети и женщины? Что они голодают? Рыцарь, спаси нас!

Дон Кихот Ламанчский, он же Боян Цветкович, и сам был сербом, и призыв спасать сербских беженцев не мог не найти в нем поддержки – однако поэт не был готов к такому напору.

– Какие сербы? – удивленно спросил Дон Кихот. – Почему морем плывут?

И в самом деле, как из Сербии доплыть до Голландии? Это и мне показалось странным.

– Они плывут из Африки! – поправил себя Санчо Панса. – Я перепутал, рыцарь! Это чернокожие невольники!

– Друг мой Санчо, – поэт Цветкович все еще пытался вернуть сценарий в сказочное, театральное русло, – друг мой Санчо, корабль с беглецами заколдован злым волшебником Пикофрибасом! Ха-ха! Я разрушу чары и приведу корабль в гавань!

– Надеемся на тебя, о рыцарь! – выл камуфляжный Санчо Панса. – Нам нужна великая битва, чтобы наказать угнетателей бедных людей!

– Так соберем средства для помощи тем, кто находится во власти злых чар, – Цветкович захихикал, – пусть каждый внесет посильную лепту…

– Нам нужен корабль, рыцарь, – заявил Санчо, – чтобы выйти навстречу беглецам! Нам нужен прочный корабль, чтобы спасти сирот и вдов! И вот я вижу большой корабль, – лысый актер указал на «Азарт».

– Даешь корабль! – закричали из толпы – то был голос Януса.

– А на этом корабле есть портвейн! – закричал Яков и взмахнул красными рукавами. – Много бочек портвейна.

– Идем и заберем у них корабль! – крикнул лысый актер.

– Заберем! – крикнул Яков.

– Заберем, – отозвался Янус из толпы, и те побирушки, которых он уже успел обработать, заорали истошно: – Даешь корабль! Даешь портвейн!

– На корабле хлеб! – крикнул Янус. Слово «хлеб» всегда действует на толпу.

– Они хлеб африканцам раздадут!

Какой хлеб? Каким еще африканцам? Бредовость фразы усугубилась тем, что толпа голодранцев на причале взорвалась криками:

– Африканцам??? – Не позволим! – Права не имеют! – А мы? Мы как же? – Предатели! – Африканцев в Европу напустили, сволочи! – Хлеб наш отняли!

– Они уже раздают! Наш хлеб! – завопил Янус. – Наш хлеб – отдали – африканцам!

– Африкааанцаааам??? Нееет!!!

Возбудить ненависть толпы просто; теперь-то я ученый – а вот тогда этого приема не знал. Толпа нищих – безотказное орудие убийства; надо только сказать им, что есть другие нищие, которые тоже претендуют на сострадание. Страдание – это своего рода последняя привилегия в обществе; право на страдание – этой индульгенцией нищие делиться не хотят. Для раба подаяние и милость богача – это заслуженная мзда за страдание. Раб страдает, и общество признало за ним это право, узаконило его состояние. Но что, если и эту последнюю привилегию отберет еще более нищий?..

Бедняки неохотно идут на штурм господского замка, нарушать законы инстинктивно боятся. Но убивать еще более нищих – на это идут легко. Бедные слободские мужички организуют погром нищих евреев; армия голодных русских идет в атаку на армию голодных финнов; гладиаторы убивают гладиаторов – в сущности, это еще римский обычай. Нищие – те же гладиаторы.

Важное свойство бедняков – ревность к другим беднякам. Нет больших ненавистников у сирийских беженцев, приехавших в Германию, нежели еврейские эмигранты из Советского Союза.

Не пускать беженцев из Африки – убеждение еврейской диаспоры в Европе. Почему евреи должны отказать беженцам из Африки спрятаться в тех же странах, где они сами нашли приют, это непонятно. Однако отпихивают от ковчега руками и ногами: прочь, отребье! Прочь, нищеброды! Это нас, голодранцев элитных, сюда по праву пустили – а вы уже лишние!

– Даешь корабль! – крикнул Янус пронзительно.

– А кто трусит – пусть идет вон! – выл лысый актер. – Проваливай, трус! Кто трусит, тот не мужик!

– Кто тут трус? – залихватски гаркнул плюгавый Яков. – Может, ты, рыцарь?

– Я не трус, – робко сказал Цветкович-Ламанчский.

– Тогда на корабль, рыцарь! Веди нас!

– Вперед, – сказал Дон Кихот, – вперед, граждане.

Миром правят даже не деньги. И даже не идея неравенства. Это тоже правит, но не это главное.

Чем дольше живу, тем виднее: миром правит трусость.

Боятся все. Боятся все время.

Некоторые называют свой страх лояльностью, осторожностью, взвешенным поведением. Но это обычный страх.

Боятся отбиться от стада, нарушить конвенцию кружка, сказать поперек групповой морали. А что это за групповая мораль – государства, церкви, колледжа, борделя, опг, редакции, кухни и т. п. – значения не имеет. Самая сильная скрепа – аморальная мораль толпы; ее боятся нарушить все.

И пока миром правит трусость, с миром можно делать что угодно.

– Бей! – гаркнул Яков.

Толпа, сначала нехотя, едва перебирая ножками, тряся головками, пришла в движение.

– Приготовься, – сказал Хорхе. – Сейчас.

Стояли на палубе и ждали толпу; стоглавая вошь, перебирая ножками, ползла к кораблю. Вошь была потная и терпко пахла. Запах толпы повис в мутном мареве порта.

– Когда будут на сходнях, бросай гарпун, – сказал мне Хорхе.

Хорхе поднял свой гарпун. Он действительно был готов убивать. Поднял гарпун и я.

Краем глаза я видел немцев. Штефан не шевелился, не произнес ни одного слова; огромные руки со вздувшимися жилами лежали на фальшборте. Глаз его я не видел, немецкий рыбак прикрыл веки.

– Мы не можем драться! – Крикнула Присцилла. – Здесь дети!

Почему она про детей вспомнила – не ведаю. Своих детей у нее не было.

– Уведите детей, – сказал я жене и Саше. Саша не отходила от оксфордского профессора и на своих дочерей даже не смотрела.

– Не можем драться, – рассудительно утвердил оксфордский профессор Адриан, – нас растопчут. Погибнут все – не только дети. Предлагаю покинуть судно. Пусть забирают. Жизнь дороже.

Я хотел рассказать о заговоре, о том, что они все заодно, что их цель – «Азарт». Все это – спектакль! Но времени на рассказ не было.

Толпа катилась к сходням.

Мы все ждали слова Августа.

– Поднять паруса, – сказал Август.

Я подумал, что капитан спятил.

– Выходим в море. У причала оставаться нельзя. Идет смерч.

Мы увидели два черных столба на горизонте.

И ветер пришел в гавань.

Глава девятнадцатая

Буря

Сперва никто ничего не понял. Какой смерч? Нет никакого смерча – тихая жаркая погода.

Только увидели: что-то не так стало на пристани. Изменился воздух – закрутился ветер, сухие листья вдруг завертелись в жарком воздухе.

Смятая газета вылетела из урны, поплыла над головами людей.

Все следили за полетом газеты.

А потом подпрыгнула скамья. Скамья была тяжелая, из гнутого чугуна; казалось, что ее нипочем не сдвинуть с места – я полагал, что она привинчена к причалу подле «Азарта». На скамье ночью спали бродяги, а днем на ней любил отдохнуть музыкант Йохан, попивая пиво и покуривая самокрутки. Скамья была неотъемлемой частью неподвижного пейзажа – и вот эта скамья подскочила и перевернулась в воздухе.

Было тихо; воздух был бледно-молочный и тягостно жаркий. Ветра не хватало, хотелось прохлады. Пришел ветер, но облегчения не принес, был странным, шел словно понизу, не обдувая предметы, крутясь около ног. Этот чудной крутящийся ветер вдруг взыграл, поднял скамью, перевернул ее в воздухе, раскачал и бросил об причал. Скамья тяжко грохнулась и раскололась пополам.

И все испугались.

Толпа качнулась назад.

Теперь смерч увидели все.

Смерч – это спираль ветра. Смерч раскручивается, как детский волчок, только смерч, в отличие от детской игрушки, по мере вращения увеличивается в размерах, смерч растет вширь и ввысь. Те черные столбы, что мы все увидели вдали, – это были смерчи; от горизонта до нас они дошли за одно мгновение. Спирали вихря стояли вертикально над гладью воды, казалось, они не шевелятся; их движение по направлению к гавани было необъяснимо – словно рука урагана передвигала фигурки смерчей по гладкой водной поверхности. Когда смерчи приблизились, вода под ними уже не казалась гладью – море бурлило и пенилось, точно в него опустили гигантский кипятильник. Спирали смерча издалека казались черными, хотя наполнены были прозрачным ветром, крутящимся воздухом. Черными воздушные потоки казались от того, что внутри них, внутри столбов ветра вертелись предметы – лодки, камни, деревья: все то, что захватывал ветер в свои объятия, начинало вертеться внутри этих спиралей. Это напоминало детский калейдоскоп – маленькую трубочку, которую вращаешь у глаза, а внутри цилиндра перемещаются стеклышки, меняя узоры. Но то был чудовищный, непомерный калейдоскоп. Спирали шли вперед по-над морем и, подходя к берегу, разрастались, словно распахивали свои объятия все шире и шире. Орбита вращения вихря расширялась, забирая все вокруг себя: машины, людей, деревья, дома.

И вдруг стало темно.

Все стало единой крутящейся воронкой.

Это произошло в мгновение ока.

Вот еще минуту назад мы стояли на палубе, ожидая вторжения, а толпа катилась к сходням. Вот уже первые буяны взошли на сходни, а Цветкович и лысый актер даже ступили на палубу «Азарта». И тут же все завертелось, закружилось, и свет в природе померк.

Человека с мятым лицом – он был одним из первых на сходнях и уже готов был спрыгнуть на нашу палубу – ветер подхватил, перевернул и отшвырнул далеко за «Азарт» прямо в море. Рот несчастного открывался в беззвучном крике – порывы ветра относили крик в сторону. Не знаю, что с ним сталось, мы уже не глядели в его сторону.

Людей смело со сходней и расшвыряло по причалу. Сходни оторвало ветром от борта корабля, Йохан попытался сходни удержать, едва сам не вылетел за борт. Фонарь – на пристани было несколько фонарей – вырвало из асфальта, и он заплясал в небе. Тяжелый трактор, стоявший у склада с какао-бобами, смерч принес в нашу сторону и бросил на толпу. Было уже темно, мы не видели, кого раздавило. Но рев толпы даже сквозь свист ветра услышали все – разом вскричала тысяча глоток.

Столкновение толпы с ураганом было тем страшнее, что толпа была такой же стихией, как и ураган, – и выбраться из водоворота толпы люди не могли, как не могли выбраться из карусели смерча. Теперь уже никто из них не мог убежать – индивидуальной судьбы не стало. Толпу швыряло по причалу из стороны в сторону, люди сталкивались лбами, ломали друг другу руки, рвали на соседях одежду. В сгустившемся мраке уже нельзя было различить границ причала, море и суша смешались. И тут поднялась волна.

Я успел увидеть, как море набухло, словно закипающее молоко, но еще прежде, чем до меня дошло, что поднимается волна, еще прежде, чем волна поднялась, раздалась негромкая команда Августа:

– Поднять паруса.

«Азарт» взлетел на пришедшей волне, но его не швырнуло о причал, как соседние суденышки, а развернуло прочь от берега, в открытое море – и корабль откатился вместе с волной.

– Поднять грот-марсель!

– Есть, капитан!

И мы нырнули вниз с волны, взлетели вверх на новую волну – и отошли еще на десяток метров от опасного причала.

Море вспенилось так же внезапно, как внезапно взыграл ветер. Поднялась огромная волна, подхватила рыбацкие лодки у причала, вынесла суденышки прямо в порт – грохнула о стены складов, разбила в щепу.

Рыбацкий баркас, пришвартованный рядом с «Азартом», раскололся пополам. Были на борту матросы или нет – не знаю; баркас, кажется, был под бельгийским флагом – в амстердамском порту много иностранных рыбаков. Я видел – в темноте, но все же увидел, – как огромный французский траулер (он стоял в ста метрах от нас, помню даже его название – «Версаль») завалился на бок. Будь траулер в открытом море – он бы справился. Но возле причала у судна не было шансов для маневра – волны накатывали одна за другой, и судно билось о бетонные столбы; сквозь рев ветра мы слышали глухие удары. И деться с «Версаля» было некуда. Я видел людей, цеплявшихся за снасти; волны накрывали траулер, сносили все с палубы, матросы хватались за ванты, за любой конец такелажа, но удержаться было нельзя.

– Вперед, вперед, – хрипел Август. Он стоял у руля, поворачивая румпель так, чтобы вывернуть наш корабль парусом под ветер, а немецкие рыбаки и Хорхе управлялись со снастями. – Вот так держи руль, – сказал Август тому, кто был ближе, Йохану, передал румпель и пошел по палубе к мачтам.

Корабль швыряло с волны на волну, стоять и то было невозможно, но Август шел морской походкой, враскачку, – так, словно всю жизнь провел на палубе в шторм.

– Ставим все паруса, – сказал Август.

– Есть, капитан! – сказали рыбаки.

– Кого обмануть думаешь? – с издевкой сказал профессор Оксфорда. – На драных парусах пойдешь? Ты нас всех утопишь.

Англичанин (надо отдать должное его флегматичному характеру) оставался внешне спокоен. Он стоял, как прежде, на квартердеке, придерживая Сашу за талию, и флегматично глядел на усилия команды. Волна окатила его так же, как и прочих, но не сдвинула с места. Английский (или специфически оксфордский) характер научил этого человека никогда не суетиться – ни обдумывая свои злодейства, ни спасаясь от беды, профессор Андриан Грегори не выказывал волнения. Губки бантиком, полусонные глазки прикрыты.

– Думаешь, справишься? Шансов у тебя мало, капитан.

К этому времени мы уже были в открытом море, в километре от берега – за линией тяжелых волн. Море бурлило, и «Азарт» то проваливался в кипящую воду, то взмывал на волне – но мы были уже далеко от гавани.

Август не ответил профессору Адриану, он даже не глядел в его сторону.

– Полный бакштаг левого галса, – сказал капитан.

Костлявое лицо Августа ничего не выражало, серые глаза следили за волной, и так мне показалось, сам он словно слился в этот момент с морем. Бывает у людей призвание – вот и Август, судя по всему, был рожден капитаном.

– Флотоводец, – презрительно сказал британец. – Тебя ветер назад развернет.

– Мы утонем? – спросил Микеле. – О мои бамбини! Ваш бедный папочка утонет! О нет, только не это! Спасите меня ради моих бамбини! Верните меня на берег!

– Спасательные жилеты раздай, капитан, – сказал Хорхе. Испанец был хорошим моряком – цепкий, быстрый.

Верно, спасательные жилеты! Как же мы про них забыли.

– Жилетов нет, – сказал Август.

Капитан посмотрел поверх наших голов в ревущий черный простор, сказал:

– Хотел купить. И деньги были. Заглянул в коробку – пусто. Не судьба. Обойдемся.

– Как – пусто? – ахнула команда.

Можно воровать все подряд: рулевое колесо, корабельные канаты, обшивку с бортов, – но есть же святые, неприкосновенные вещи. Деньги для этих людей являлись священным символом. Символом чего? – на такой вопрос никто бы не ответил. Не символом труда – это уж точно.

Ветер не выл и не свистел, эти эпитеты уже не годились; ветер грохотал вместе с морем – но сквозь грохот донесся вопль команды:

– Деньги пропали?!

Взоры обратились к лысому актеру. Есть предвзятое мнение на нашей планете, будто русские эмигранты на руку нечисты – но скажите, а кто не ворует? Однако посмотрели именно на актера.

Он, он! У лысого актера на лице было написано, что взял он!

– Что смотрите? – воскликнул актер, и надрывная нота появилась в его голосе. Безнадежная искренность – с такой интонацией говорят герои русских пьес, когда их клеймит бездушный свет. Что можно объяснить светской черни, если хулители заранее составили мнение?..

– А… все едино! – взвыл актер. – Мучителей толпа! Крутите руки! Все гонят, все клянут… Европейцы… Да, брал. Но брал немного! Нечего возводить напраслину! Как самим брать, так пожалуйста! А русскому человеку на опохмел пять копеек взять зазорно. Всегда вы русских людей обвиняете! Русофобы вы, вот вы кто!

Переход от роли Иоанна Грозного к роли Чацкого дался актеру просто – он и двигаться стал иначе, и лицо преобразилось. Прежде актер пучил глаза и раздувал ноздри, как то делают цари и патриоты, а сейчас откинул голову назад и скорбно прищурился. Ветер помог – вздыбил воротник рубахи; актер застыл в этой скорбной позе, подставив лицо урагану.

Никто его, впрочем, не обвинял. Крали все, не он один. Разве что денег никто не присваивал.

Актер обиделся не на шутку.

– Вечно у вас, у европейцев, русский мужик виноват! Пять гульденов в день на пиво – что, разорил? Пять гульденов пожалели! Крохоборы! – Надрывная нота достигла крещендо. – Пятак в день! Что, на пятачок не наработал? Кружку пива не заслужил? – И он тянул к команде свои честные большие руки.

– А остальное где? – спросил Хорхе, быстро посчитав в уме. – Каждый день по пять гульденов… а там больше двух тысяч было.

– Остальное она взяла, – актер указал на левую активистку Присциллу. – Все подчистую выгребла – сам видел. Ну, думаю, пропал я: засудят русского мужика. Всех собак повесят на бедного Ивана… Кто ж француженку-то осудит…

Француженка, нисколько не смутившись, скрестила руки на груди.

– От меня, видимо, ждут объяснений? – сказала она. – Так вот, сообщаю: объяснений не будет.

Как отрезала.

Впрочем, и времени объясняться у нас не было. Какие тут объяснения.

Мы уже и лица друг друга различали с трудом, хотя стояли близко.

Не было уже ни моря, ни неба, ни города – только ревущая тьма, только клокочущая бездна вокруг.

Присцилла, возможно, и сказала бы что-нибудь в свое оправдание, но сейчас была слишком увлечена бурей и своей ролью в ней.

Вообще, каждый в эти страшные минуты вел себя сообразно своему подлинному характеру, доселе, может быть, не столь явно обнаруженному. Буря срывает все покровы – если кто и прятался, старался предстать не самим собой, то сегодня мы видели любого таким, каким его устроила природа. Я уже знал, что Присцилла – существо порывистое и эксцентричное, но чтобы настолько! Француженка распустила волосы, преобразившись в этакую героиню романтических полотен времен Французской революции, знаете, из тех дам, что требовали казни Капета, – и в этом романтическом обличье металась по палубе, декламируя стихи.

Между тем как несло меня вниз по теченью,

Краснокожие кинулись к бечевщикам! —

выкрикивала француженка, и буря завывала в такт Рембо.

– О мои бамбини! О мой Неаполь! – причитал Микеле. – Неаполь, где ты?

В благодетельной буре, теряя рассудок,

То как пробка скача, то танцуя волчком… —

голосила француженка.

– О горе! Горе! Зачем я уехал на север?!

Я узнал, как гниет непомерная туша,

Содрогается в неводе Левиафан…

Возможно, лысому актеру французская социалистка напомнила эринию или валькирию – должен же был актер по своей сценической биографии знать об этих вестницах смерти, а может быть, ему стих Рембо показался неуместным. Как бы то ни было, русский актер разъярился и заставил Присциллу замолчать.

– Умолкни, кикимора! – завопил лысый актер и отвел даже руку для удара.

Штефан, немецкий рыбак, перехватил его руку, отшвырнул актера прочь. Актер отлетел в сторону, столкнулся с Цветковичем, растерянно стоящим посреди палубы; они оба, актер и поэт, с маху сели на палубу, не удержавшись на ногах.

Ну, а если Европа, то пусть она будет,

Как озябшая лужа, грязна и мелка, —

продолжала завывать Присцилла.

Право же, удивительные характеры подобрались в нашей команде. Француженка оказалась подлинно поэтической натурой. Цветкович же был не похож на себя привычного; как это и следовало предполагать – его натура в действительности была значительно более прозаической, нежели тот героический образ, коим поэт щеголял в мирное время. В минуту опасности поэт не декламировал стихов, не скандировал манифестов. Цветкович был склонен к декламации лишь в безоблачные дни. Жирный эстрадный поэт понуро сидел на мокрой палубе, там, где и шлепнулся, не делая даже попытки встать. Он обхватил голову пухлыми руками и покачивался из стороны в сторону, в такт ударам волн. Усики его, закрученные на мушкетерский манер, повисли.

– Что расселся, жирдяй? – крикнул ему Хорхе. – Гузно подними, толстый! Есть работа! А ну, жирный, марш в трюм, становись на помпу! – И он пнул поэта сапогом в филейные части.

– Права не имеете…

– Я тебе покажу право! Иди, качай! – И новый пинок под зад.

И впрямь, воды было много на палубе, и вода шла снизу – не только та, что захлестывала через борт. В трюмах, наверное, совсем много воды. «У нас же пробоина старая, – подумал я, – да и обшивка ободрана. Помпа нужна, это уж точно».

– Мы тонем? О, почему, почему это случилось со мной? О, скажи! Умереть таким молодым! – даже и голос у Цветковича изменился: вместо бодрого тенора – ломкий фальцет.

– Пошел в трюм, на помпу! Катись, жирдяй! Девочки, проводите поэта! – И новый пинок.

Цветкович покатился к трюму, а волна, окатив его с головы до ног, придала поэту скорости. Женщины – моя жена и Присцилла – побежали за ним.

– Приглядите за ним. Если помпу сломает, убейте гада! Там, в ящиках, инструменты! – кричал Хорхе вдогонку. – Возьми стамеску, слышишь, Присцилла? Возьми стамеску и держи у его шеи, чтоб не рыпался!

Однако до трюма Цветкович не дошел. Новая волна сбила его с ног; поэт растекся по палубе подобно медузе, и поднять его не было никакой возможности.

– Приготовиться к повороту. Ослабить марселя! – сказал Август.

– На грот-марсель! – заревел Хорхе. – К повороту готовьсь!

Август не кричал, говорил твердо, но негромко, а Хорхе, стоявший подле капитана, – тот повторял команды во весь голос, орал бешено, как боцман на корабле.

«Вот и боцман у нас появился, – некстати подумал я. – Дожили мы и до боцмана».

Он и был настоящим боцманом, наш испанец. Он и команду держал в кулаке, и корабельному хозяйству вел учет. За долгое время, проведенное в трюме, Хорхе изучил нутро корабля, знал, что имеется в наличии и что можно с этим скарбом делать.

– Что рот открыл, итальяшка? – рявкнул он Микеле. – Закрой пасть, не ной, вода натечет – кишки промокнут. Ну-ка, бегом на бизань! Не видишь, стеньга сломалась? Бегом!

И Микеле побежал. Он спотыкался, скользил по мокрому настилу, но бежал. Глотал слезы, но работал.

– Ступай вниз, будешь помпу качать, – сказал Хорхе англичанину. – На палубе от тебя проку нет. Видишь, толстяк надорвался.

Профессор Оксфордского университета взглянул на испанца удивленно; это был такой особый оксфордский взгляд, которым доны одаривают нерадивых студентов, не умеющих показать знания. Как? Вы, оказывается, несмотря на свое ничтожество, умеете разговаривать? – вот что выражал этот презрительный профессорский взгляд сверху вниз. Хорхе встретил взгляд британца своим, не менее презрительным, взглядом. Испанец глядел надменно, как, вероятно, умели смотреть идальго и конкистадоры на слабосильных противников. Что-то древнее было в этой вражде взглядов, нечто такое, что и словами не выразить; что-то еще со времен Армады и морского соперничества.

– Не пойдешь на помпу, британская свинья, я тебе брюхо распорю, – сказал Хорхе профессору. – Имей в виду, я про тебя все знаю. Видишь нож, англичанин? Вот отсюда, – испанец показал ножом на горло англичанина, потом на его живот, – и вот досюда. Распорю, как матрас. Иди, работай.

Но оксфордский ученый не шевельнулся. Он был по-своему бесстрашным человеком.

– Пойдем, прошу тебя, пойдем в трюм, я боюсь! – Саша потянула англичанина к трапу.

Англичанин величественно проследовал за ней.

Я вцепился в фальшборт одной рукой, прижал к себе сына другой. Хотелось, конечно, спрятаться в трюм, даже если там стоит вода – все-таки стены защищают. Но когда вокруг ревет море, понимаешь сразу, что прятаться негде: снизу, сверху, со всех сторон хлещет соленая пена. Есть такое выражение «в огне брода нет»; поверьте: в море брода нет тем более.

Море вздыбилось и накрыло корабль так же внезапно и неумолимо, как война накрывает Европу, как это было в 1914-м и 1939-м. Море было везде – кипящая ледяная пена.

Уберечься от бури одному – вне команды – так же невозможно, как спрятаться от войны Латвии или Финляндии. Накрыло всех, и выбираться надо было всем сразу.

И тут стали звонко лопаться снасти, и освободившиеся концы парусов хлопали по ветру и по нашим лицам.

– Гнилые веревки! – крикнул Штефан. – Утильное собираешь, крохобор!

– Руки тебе на что даны, – ответил Август. И крикнул рыбаку: – Руками держи парус!

Капитан кричал внутрь ветра – ветер дул ему прямо в лицо и заталкивал слова обратно в открытый рот – но мы услышали.

– Сам держи, святоша! – орал в ответ Штефан.

– Приказ капитана выполнять! – проорал Хорхе.

– Командир нашелся…

Но мы видели, сквозь ветер и пену мы видели, как рыбак схватил двумя руками парус и натянул его снова, подставил парус под ураганный ветер. Парус, надувшийся пузырем, рвался из рук, но переспорить Штефана было невозможно. Силы в этом рыбаке было немерено; он стоял на мокрой палубе, натягивая руками парус, и волны и ветер не могли сдвинуть его ни на метр.

– Гнилой такелаж, все снасти ни к черту. Веревок не мог купить!

– Где я тебе другие веревки возьму, – огрызнулся Август.

– Сколько они лежали в трюме? С войны?

– Ты не разговаривай, силы береги, – сказал ему Август. – Есть еще работа на палубе.

Снасти рвались в руках, оторванные ванты вылетали из клюзов и молотили, как плети, по нашим плечам.

– Держи бизань-марсель!

Парус с бизани сорвало и накрыло им двух людей – прихлопнуло, точно мух мокрой газетой. Там, под бизань-марселем, барахтались лысый актер и Микеле – и мы бросились на корму к бизань-мачте. Хорхе успел поймать ванты, он рванул на себя всю снасть, но снасти лопнули в его руках.

– Вырвался марсель! – крикнул мне Хорхе. – Их утащит за борт! Держи конец! – Он сам пытался удержать обрывки веревок, но не поймал, поскользнулся, свалился ничком на палубу, его накрыло волной.

– Держи! – кричал он мне бешено, пока волна волокла его по палубе.

Я поймал конец веревки, но конец вырвался, хлестнул меня по лицу, я потерял равновесие. Почти упал, но успел схватить сам парус, уцепил жесткий угол, обшитый тросом.

«Азарт» накренился, завалился набок, зарылся в волны, палуба стала косо, и я сползал вниз, но парус не отпускал. Корабль был на боку, но он все-таки шел вперед, сквозь шторм, сквозь волну, и парус, который я не отпускал, был нам нужен. Пальцев я не чувствовал, их свело холодом, поэтому не сразу понял, что поверх моей руки лежит рука Хорхе – испанец тоже исхитрился ухватить парус и теперь мы держали вместе – он чуть выше, я чуть ниже.

Мокрая парусина рвалась из рук, но заиндевевшие пальцы держали мертво – и парус тащил нас по палубе, верткий, шершавый, скользкий и тяжелый одновременно, – как морское чудовище. Так мы катились по деке до фальшборта, пока не уперлись в него ногами.

– Теперь вставай, – сказал мне Хорхе. Он повернул ко мне мокрое лицо и приказал это так спокойно, словно я мог встать, словно мы с ним отдыхали на пляже.

– Я не могу встать! – крикнул я в ответ. Волна перекатывалась через меня, во рту стояла соленая морская вода, и слова выплескивались брызгами.

– Вставай! Приказываю: вставай! – И тогда мы оба встали, поднимая парус и растягивая парус против ветра. Ветер наполнил его одним рывком, раздул щеки у нашего Борея, и так мы стояли с марселем от бизани в руках, а немецкие рыбаки держали растянутый грот-марсель – и наш корабль шел.

Он шел вперед, наш полусгнивший «Азарт» с дырявыми парусами, с рваным такелажем, с пробоиной в борту, груженный порохом и динамитом. Корабль шел вперед с безумной командой, сумасшедшим капитаном, предателями в трюме – он шел вперед без мотора и без всякой навигации, но он шел!

– Так держать! – сказал Август, и мы держали паруса руками, пока ураган нес нас в открытое море.

– Поднять флаг! – крикнул Август.

Кому был отдан приказ – непонятно. Кто из нас мог сейчас заниматься флагом? – Не было таких матросов. Йохан лежал ничком на палубе; Боян Цветкович огромной медузой растекся по палубным доскам, раздавленный страхом, клокотал и булькал, обхватив полные щеки руками; актер полз на четвереньках к фальшборту, а волны упрямо сносили его в сторону. Лысая голова актера то выныривала из пелены дождя и брызг, когда он хватался за поручень и пытался встать, то пропадала вновь, когда актер откатывался вниз. Нет, они не смогли бы поднять флаг, нечего и надеяться. Остальные были заняты такелажем – парусами, мачтами. Август обращался не к нам.

– Поднять флаг! – крикнул капитан Август.

– Я боюсь! – ответил звонкий голос Полины.

– Не смей бояться!

И снова – резко, грозно:

– Поднять флаг!

Капитан отдал приказ детям – теперь я понял: детям!

И девочки бросились к флагу – наш синий дельфин жалко болтался под ветром, подвязанный к рее. Флаг «Азарта» был сшит детьми из разных разностей: в дело пошли тельняшка моряка дяди Вити, спальный мешок сквоттера Йохана, лифчик Присциллы – лоскуты были сшиты вместе, а поверх дети пришили дельфина. Все это смотрелось беспомощно: разве таким должен быть флаг корабля, идущего сквозь бурю?..

Но это был наш флаг, другого не было.

Дойти до флага-дельфина сквозь штормовой ветер и моряку было бы непросто. Дети шли, шатались, падали, вставали, скользили по доскам, а волна накрывала их с головой и мела по палубе, как метла метет мусор. Сквозь пелену дождя я видел, как девчонки взялись за руки, чтобы встретить ветер вместе.

Ветер все равно сбил их с ног. Проволок по палубе, ударил о борт, оттащил в сторону – тут их опять накрыла волна. Заряд был такой силы, что девочек буквально подбросило в воздух.

– Боюсь! – звенело сквозь ветер.

– Не бойся!

– Не могу! Мне страшно! Не могу идти!

– Танцуй! – кричал капитан Август. – Если страшно – пляши!

– Как – плясать?

– Пляши!

И бесшабашные девчонки пустились в дикий пляс под ураганным ветром.

Никогда не забуду этих безумных детей, пляшущих на корабле в бурю.

Рот мой был полон соленой пеной – иначе я бы что-то им крикнул, как-то им помешал бы. Казалось, это самоубийство – плясать под ураганной волной. Казалось, это преступление – заставить детей танцевать в шторм.

Но помешать я не мог.

Девочки кружились и прыгали, сплетались и разбегались, визжали дикую песню – детскую эпиталаму ветру и морю – и так, в танце, дошли до флага.

Капитан не боялся за детей, Август не сделал и движения, чтобы им помочь. Был уверен – думаю, теперь я знаю, почему он был уверен, – что ураган не справится с детьми.

Дети привязали флаг – пальцы не слушались, детские ручки коченеют на холоде быстро, но они все-таки привязали его к свободному концу рваного такелажа. Грот-ванты были гнилыми и рвались в любом месте – капитан Август собирал такелаж по клочкам и обрывкам на забытых складах, но чтобы удержать дельфина, и гнилые ванты сгодились. Ветер взвыл, волна вскипела, веревка взлетела вверх, и наш дельфин взмыл над кораблем. Рваные ванты вились и закручивались в урагане – и дельфин парил, кувыркался, он нырял и плыл в грозовом ветре и ураганной волне.

– Плыви, дельфин!

– Лети, дельфин!

Дети плясали на пьяной штормовой палубе, дельфин полоскался в ураганном ветре, и «Азарт» летел вперед, навстречу ревущему морю.

– Вставайте, дядя Йохан, пляшите с нами! – крикнула Алина певцу ювенильных ценностей, распластанному на палубе.

Авангардист Йохан сделал усилие, сел; выпучив глаза, музыкант взирал на пляшущих детей.

– Вставайте, дядя Йохан, здесь весело! Пляшите!

Йохан встать не смог, попытался, но не смог; куда там плясать, певец ювенильных ценностей и голос-то подать не мог. Хрипел, плевался соленой желтой пеной.

Голос подал Боян Цветкович, поэт.

– Бе-бе-бе! Бу-бу-бу! – возопил Цветкович. Клекотанье его доносилось сквозь рев шторма подобно тому, как доносятся крики чаек. Возможно, его реплика была несколько иной, но губы не слушались поэта, ветер свирепствовал и срывал слова с губ; слова были мятыми, мокрыми, невнятными. – Бе-бе-бе! Уууууу! Помогите мне! Бу-бу-бу! К берегу! Бу-бу-бу! На берег хочу! О, земля! Где ты? Отправьте меня на сушу!

– А ну, веселей! – гаркнул Хорхе. – Как там поэт сказал? Бе-бе-бе! Отлично сказано! Держи мачту, ребята, трещит, собака. Веселей, веселей! Канаты гнилые, бу-бу-бу! Сейчас все к черту развалится, братва! Бу-бу-бу! – подхватил боцман мотив Цветковича. – Хорошо сказано, жирдяй! Поэт, сука, прав! Бу-бу-бу вокруг! А ну-ка, дружно, вместе с жирдяем, за работу! Веселей, матросики!

– Кто-нибудь! – голосил поэт Цветкович. – Помогите, защитите, закройте! Бе-бе-бе! Демократия! На берег хочу!

– Веселей, веселей! – кричал Хорхе. – А ну-ка, немчура, навались! Давайте, фрицы, голубчики! Не подведите, окаянные гансы! Отлично, братва! Бу-бу-бу!

– Богородица Троеручица! Вверяю себя в руки твои, бе-бе-бе…

– Давайте, фрицы, давайте, родненькие! Давайте, псы-рыцари, давайте, убивцы!

– Уууу! Спасите! Сжалься, Пресвятая Матерь! Бе-бе-бе!..

Клаус и Штефан не издали ни звука, работали молча. Немцы сделались частью корабля, стояли тверже, чем мачты. Канаты жил – покрепче вантов и выбленок – вздулись на шее Штефана, рыбак расперся ногами на мокрой палубе, одеревеневшими – тверже реи – руками вязал грот-марсель. Такелаж рвался, рыбак начинал снова, без крика отчаяния, без протеста, без ругательства, снова и снова, а ветер рвал парус, и веревки лопались. Рыбак продолжал работать.

– Плохо сейчас беженцам, – сказал я сквозь пену Хорхе. – Додумались бедолаги плыть в Амстердам!

– Балда, – ответил мне Хорхе, – с чего ты взял, что вельбот с беженцами идет в Амстердам? Ты поверил этим клоунам на спектакле? Плывут из Африки в Амстердам? Как это они из Средиземного и Адриатики, по-твоему, придут в Северное море? Географ нашелся.

Он рассмеялся. Горько так рассмеялся.

– Их высылают из Европы, – сказал Хорхе. – Все наоборот. Беженцы плывут из Африки в Италию на плотах и гребных лодках. Потом едут сюда из Южной Европы, прячутся на складах и в товарняках. Спят в парках. Им кажется, что здесь сытно. А их отлавливают. Детей. Старух. Сажают на баркасы и выпроваживают – морем.

– Они сейчас в море на баркасе?

– Конечно. Их же выгнали. Зачем Европе лишние рты. Своих дармоедов хватает.

– Погибнут, – сказал я.

– Нет, – сказал Август.

Глава двадцатая

Закат Европы

– Так вот что ты задумал! – Лысый актер возник из пелены брызг и пены. – Беженцев теперь спасать будем? Вот зачем нас мариновал в своей консервной банке! Азарт! Утопия! Утопить всех решил?

– Почему утопить?

– Ты спасать негритосов будешь?

– И ты тоже будешь, – Август ему сказал.

– Я? – и актер зашелся в истерическом смехе.

– Ты.

– Да я с дорогой душой! – Актер даже руки распахнул в карикатурном объятии и чуть ли не вприсядку по палубе пошел. – Я свою пайку им отдам. И штаны сниму последние. Берите, милые! И жизнь за черных отдам! Да с удовольствием! – Лысый актер постепенно входил в роль обличителя и насмешника; кстати сказать, его недавняя роль Санчо Пансы пригодилась. – Как славно все устроилось! Свою жизнь собственную прозяпили, корабль свой растащили по гвоздику, мотор с корабля спилили и продали, у самих будущего – ноль! Но черномазых спасать – это мы с дорогой душой, на это у нас силы и деньги есть!

– Денег нет, – уточнил Август.

– Ах, неужели нет? – Актер продолжал юродствовать, даже глаза закатил. – Совсем ни копеечки на наших темненьких друзей? А куда же они делись, кровненькие наши? Я вот ишачил, мешки таскал в порту – это для чего? – Актер обратил недоуменные взоры к прочим морякам, призывая их в свидетели. – Денег у него нет… А ты наймись грузчиком, мешки с какао потаскай денька три, авось наберешь – своим новым друзьям на их маленький завтрак! Пти дежанер! Даешь французский пти дежанер для африканских голодранцев! С круассаном! Непременно с круассанчиком!

– Надо будет – так наймусь грузчиком. А пока людей спасти требуется, – сказал Август.

– Людей?

– Между прочим, сербов. Православных, как и ты. Я думал, все славяне – братья.

– Сербы? – Актер прищурился недоверчиво. – Ой, сочиняешь. Какие ж сербы из своей страны побегут. Это небось мусульмане боснийские.

– Черные это, из Африки, – сказал Хорхе. – Но они тоже люди.

– А я вот – не человек, по-твоему? Я – не человек? Скажи мне, скажи! – воззвал актер.

– Верно, – ответил ему капитан Август. – Ты тоже человек. Я надеюсь.

– Тогда ты мне объясни. Не торопись. Спасешь всех, успеешь. Я, может, погибну, спасая этих темненьких. Так мне хоть узнать напоследок. Ты умный, языков кучу знаешь. Ты мне растолкуй.

– Пожалуйста.

– Вот как так получается у нас в Европе? Каждый раз та же самая гангрена. Задумываешь рай на земле. Собираешь под это дело народ. Коммуну строишь! Утопию! А потом все у тебя разворуют, прямо из-под носа уведут! И те, кто хотел утопию для друзей строить, им уже все равно – раз все сперли, так они готовы жизнь отдать за черномазых. Это как понять?

– А никак, – сказал Август. – Если не можешь понять, то не старайся. Просто так надо сделать, вот и все.

– Надо?!

– Обязательно.

– Видать, Европе утопии ни к чему, – сказал актер (он же Санчо Панса). – И строить эти утопии – только свою шею в петлю совать. Не требуется нам никаких утопий! Мечтать вредно. Жить надо, как деды жили.

– Если как деды, – сказал ему Август, – то тебя вообще в Европе быть не должно. Какое ты отношение к Европе имеешь? Вот ты лично?

– Я – русский европеец, – горделиво сказал актер. – Россия, если уж на то пошло, – это часть Европы.

– Часть Европы?

– Причем большая ее часть! – заметил Хорхе и захохотал. – Россия не просто часть Европы, но – девять десятых Европы! А все остальные европейцы – это только довесок к вашей тайге и мордве.

– Не надо передергивать! – вспенился актер. – Мы, если хочешь знать, носители ваших духовных ценностей, да! У вас там давно это, как его… папизм и непотизм. Да! Упадок у вас! А у нас соборность!

– Интересно получается! Соборы у нас, а соборность у вас! – Хохот Хорхе напоминал хриплый колючий крик чайки. – Соборрры! Соборрность! – Он хрипло хохотал.

– У вас эта… политкорректность и половые извращения! А у нас соборность! – сказал актер.

– Так какого лешего ты сюда приперся? Сидел бы в своем болоте со своей соборностью!

– Так вот оно – болото! Ваше, европейское! Кругом одно болото!

Болото вокруг, море или океан – тут уже было не до точности в оценках. Кругом бушевала стихия, и корабль мотало в мутной и темной воде. Почему, почему – когда вокруг ураган и шквал, когда волны накрывают судно и когда надо собраться всем вместе, почему именно в этот момент начинаются споры?!

Мы с трудом держали равновесие на мокрой и скользкой палубе, мы стояли под ледяным дождем и колючим ветром, мы были покрыты пеной и водорослями – и мы неслись в пелене бури неведомо куда, – и, несмотря на то, что мы были окружены бедой, мы теряли время и силы в этом диком споре.

– Ну какой же ты европеец, – сказал рыбак Штефан, – если ты работать не умеешь. Проку с тебя нет. Я видел, как ты мешки носишь. Паршивый ты работник. Бездельник и дармоед.

– Я – не умею работать? Я – великий актер! Ты с кем говоришь? Нашел себе ровню! Я, если хочешь знать, сто ролей сыграл.

– Вот именно. Притворяться кем другим ты еще сумеешь. А сам по себе ты – пустое место.

– Я – пустое место?!

– Конечно. Как там у вас называется? Степь.

И Штефан плюнул на палубу. Надо сказать, в условиях шторма этот жест приобретает особый, сугубо символический характер – на палубе было и без того мокро.

– Мы Европу от татар спасли!

– Ты лично спасал?

– Да я… Да мы… Толстой и Достоевский, если уж на то пошло… Мусоргский… – Актер, как и большинство русских интеллигентов, дабы утвердить свое значение, прибег к помощи классики. – У нас, если хочешь знать, Чайковский был! «Лебединое озеро»! «Дядя Ваня»!

– Ты, что ли, дядя Ваня? Не дядя Ваня? Ну и молчи тогда.

– Где ты беженцев найдешь? – Хорхе спросил.

– Их скалы найдут раньше. Они на моторном вельботе. Сейчас от мотора толка нет, а выгребать не смогут. Они давно в Ла-Манше. Бельгийский берег прошли за час. Их принесет на дуврские скалы, – сказал Август.

– Какой еще Дувр? – сказал актер. – Это же в Англии.

– В Европе все близко, – сказал Август. – Даже слишком близко.

– Да, между Кале и Дувром им не пройти, – сказал Штефан.

– Отнесет на скалы без вариантов, – сказал Хорхе. – Да если бы и паруса у них были, что толку? Маяка они в такой погоде не увидят. Сильная погода.

– А, кстати, дядя Ваня прав. Почему я должен про чужих думать? – это Йохан от руля сказал. – И про африканцев и про разных там арабов? Почему мы их должны кормить? У них своя жизнь, у нас своя.

– Потому хотя бы, – ответил ему Август, – что ты, голландец Йохан, кормился с африканских колоний триста лет подряд.

– Когда это я с колоний кормился? Какие у нас колонии были… У Британии – это да, имелись.

– Невольничий Берег, – сказал ему Август. – Не слышал про такой? Того, Бенин, Нигерия. Еще Анголу сюда добавь. И Гвинея еще. И про Америку не забудь. Вот плати теперь, если ты европеец.

– Почему европеец должен платить?

– Потому что европеец – это тот, кто долги платит. У нас римское право. Брал – верни.

– Не согласен я!

– Дикарем быть проще, – сказал Август. – Только ты уж тогда африканцев не брани.

– Мы даже не знаем, кто там плывет – на вельботе, – сказал Хорхе рассудительно. – Африканцы там, боснийцы или сербы.

– Есть разница, кого спасать? – спросил Август.

– Имеется разница – и большая! – Актер снова взорвался, резкий он был человек, на дядю Ваню чеховского не похож. – Нация имеет первостепенное значение! Наступает пора национальных государств! Я лично поинтересуюсь, за кого эти страны выступали, когда Америка…

– Это как понять? – спросил Август.

– А так, что нечего другим чужие рецепты подсовывать. Кому-то кто-то должен… Сами нагадили – сами разбирайтесь! У нас своя история! И демократия у нас своя!

– Особенная?

– Не вашей чета!

– Что-то я запутался, – сказал Штефан, – то говоришь, что ты европеец, то говоришь, что у тебя другая история. Как понять?

– А вот так! Своя у нас история! И суверенная демократия! А Европа у нас общая!

– Держи карман шире, – сказал Хорхе, – нужен ты, азиат, в Европе, как в бане – лыжи.

– А сам-то ты нужен? – немецкий рыбак спросил у испанца. – Мы вашу испанскую баню своими немецкими лыжами который год топим. Вам бы только апельсины кушать.

– О мой Неаполь, о мои апельсины! – это Микеле заныл, подошел к нам и заныл. – Зачем я поехал на север?! Это совсем не Италия!

– Ты только сейчас заметил?

– О, си! Си! Я заметил! Большая разница!

– А зачем ты вообще приехал? – спросил лысый актер.

– Я думал, общий бизнес намечается… Мы в Италии по-семейному бизнес делаем… А помирать не согласен.

– Знаем мы ваш семейный бизнес в Италии, – сказал немецкий рыбак, – мафиози проклятые…

– Мафиози быть лучше, чем нацистом! – завизжал Микеле.

– Ваш дуче был не лучше нашего фюрера. Просто трус и тряпка.

– А! Вашего фюрера! Вашего! Проговорился!

– Заткнитесь вы оба! Пропадать так пропадать! Достали вы меня со свой Италией и Германией! Идем черномазых спасать! – Лысый актер стукнул кулаком по фальшборту.

– Вы погубите нас, как Сербию погубили! – раздался тенорок Цветковича. – Свобода моей несчастной страны растоптана – а теперь топчут персонально меня!

Жирный поэт распрямиться под ветром не решался и стоял на скользкой палубе на четвереньках, на него было страшно смотреть. Бушующая стихия измучила поэта, исказила его благостные жовиальные черты. Мне даже померещилось (впрочем, тому виной сумерки, должно быть), что щеки у поэта ввалились.

– Мы твоим сербам хвост прищемим, и поделом! – жестко сказал немецкий рыбак. – А ты жизнь отдай за братьев-славян, спаси беженцев. Тут все сараи в порту набиты нищими. Ты нищим сербам на причале и пенса не дал.

– Я сам и есть Сербия! – Боян Цветкович сказал это с таким выстраданным чувством, что все поглядели на поэта с уважением. – Я сам – женщины и дети этой несчастной страны… Я – растоптанная свобода… я – горе матерей… я – поруганная свобода…

– Так что, идем спасть матерей?

– К берегу, умоляю, держите к берегу! – Поэт поднял полное лицо к свирепым небесам и заголосил: – Домой! В Европу! В Европу!

И все это под равномерный рев моря.

– Считаю, надо идти к Дувру, – сказал Хорхе, – тем более ветер нас туда отнесет все равно.

– При таком ветре, – сказал рыбак Штефан, – мы часов за пять дойдем, будем раньше вельбота.

– За восемь, – сказал второй рыбак, Клаус, обычно молчаливый. – Я прикинул. Восемь часов при полном ветре.

– С ума сошли, – сказал Йохан. – Но если уж решили…

– Боишься?

– А чего бояться? Раз все идут. Раз уж мы европейцы.

– Я отказываюсь! Безоговорочно отказываюсь! – крикнул Цветкович, но лысый актер схватил его за шиворот и поставил не ноги.

– Все идут, – сказал актер, – и ты, стервец, пойдешь.

Англичанин Адриан вышел из трюма и стоял, смотрел на нас, скрестив руки на груди. Губы оксфордского профессора сложились в презрительный розовый бутон.

– Любопытно. Общий энтузиазм перед кораблекрушением. Все романтично – вплоть до встречи со скалами. Интересно, а могло быть иначе? Как ты себе представлял течение событий? Вообразим, что корабль построен, что есть машина, нет пробоины – и дальше что? Как жить?

– Общей семьей, – сказал Август.

– Равное распределение, вероятно? – Профессор говорил устало, презрительно ронял слова.

– Равное распределение, – Август ответил.

– Единая Европа? – саркастически сказал англичанин.

– Именно так.

– Испанец пусть пьет, голландец пусть курит марихуану, долдон-немец пусть доски приколачивает, а француженка пусть песни поет?

– Мы все вместе – общество. Каждый трудится как умеет.

– Так ведь половина не умеет.

– Научатся. Когда научатся уважать соседа. Тогда и вина не надо.

– Но простые удовольствия должны быть, согласись.

– Удовольствие в равном труде. Других удовольствий нет.

– Например, игра в карты? Нет, нельзя? Вино? А любовные утехи? Вовсе отказаться? Это ханжество, гражданин иезуит. Вот и ваша жена так тоже считает. Вы, наверное, светскую культуру не жалуете?

– Не жалую, – сказал Август.

– А зачем тогда общая семья, если культуры нет и удовольствий нет?

– Я хочу сделать невозможными войны, – сказал Август.

– Так ведь от такой ханжеской жизни люди горло друг другу перегрызут. О, какая тоскливая намечалась перспектива. Значит, ты намерен был лишить нас человеческих радостей?

– Болезни и беды происходят от удовольствий. Потому так получается, что главное удовольствие человека – это унижение другого и власть. Рядом с этим удовольствием меркнут все прочие радости. Поглядите на тиранов – у них самые острые удовольствия на свете. Люди стремятся к богатству любой ценой, потому что золото дает власть, то есть возможность удовольствия через неравенство.

– Верно подмечено, такова природа. Мужчина не равен женщине, как это ни досадно для суфражисток. Но мы живем с этим – природу регулирует закон.

– Нет, закон не регулирует. Потому что богатые используют закон против бедных, получая от этого дополнительное удовольствие. Значит, надо научиться получать удовольствие только от труда и забыть о праздных удовольствиях.

– Полагаешь, это понравится людям? Отказаться от радости?

– Отказаться от радости власти можно. Не понравится это только жадным. Но жадных мне не жалко.

А ветер ревел. Август говорил с англичанином, мы слушали их беседу – а ветер нес корабль в темноту. То был уже не ураган, волны уже не вставали горами, но ветер был сильным; удержаться на ногах непросто.

– Не жаль богатых и властных? То есть не жаль элиту. Тех, кто стимулирует развитие, не берем в расчет. И кто же сформулирует эстетику и этику, заложит основы логики и риторики? Кто направит науку и производство? Кто создаст искусство? Давай спросим у нашего художника, – и профессор указал на меня, – интересна ли ему такая утопия? Вы, кажется, рисовать здесь собирались? Творческая командировка, не так ли? Довольны результатом поездки?

Что же я мог ответить? Что картин не нарисовал – это было очевидно. Впрочем, кто же теперь рисует картины. Картина – давно анахронизм. Красками по холсту мазать люди разучились. Теперь инсталляции делают и перформансы. Пописал в баночку – уже, считай, совершил акт творчества.

– Я принял участие в утопии общего труда, – сказал я. – это и есть цель искусства.

– Что за утопия труда без направления работ? Вот как наш корабль «Азарт» – плывет посудина никуда и ни к чему. Надобно знать, какая у рабочего процесса цель

– Цель – справедливое общежитие.

– Справедливо – это когда поровну? Или справедливо – не поровну?

– Тот, кто направляет работу, не должен быть богаче труженика.

– А как стимулировать первенство? Уравнять людей нельзя – они не равны от природы. Англичане, – тут оксфордский профессор пожал плечами, удостоверяя факт, – более развитая нация, нежели, допустим, конголезцы. Отменить неравенство никакой Томас Мор не сможет.

– Отменить неравенство может мораль. Цель искусства – нравственный урок. Значит, художник первым обязан отказаться от привилегий.

– Пустая фраза. Цель искусства – прекрасное. Если мораль построена на отсутствии удовольствий, то мораль – уродлива. Была такая секта – скопцов. Худший вид протестантизма. Кстати, свои общины скопцы называли кораблями. – И профессор засмеялся. – Корабль скопцов плывет? – И добавил совсем грубо: – Полагаете, вашей жене такая секта нравится?

– Это уже несущественно, – страстно возразил Август, – когда жадное, беременное войной общество хвастается своей свободой – это хуже.

– Свободой не надо хвастаться, – заметил англичанин, – свободой надо обладать. Как женщиной. Как капиталом. Как домом. И уже потом – если ты воспитанный человек, разумеется, – ты можешь собственной свободой поделиться с другим.

– Нет, – повторил Август, – свободой нельзя делиться и свободой нельзя обладать. Свобода – общая или ничья.

– Да, Платон так тоже думал, – заметил англичанин, – но в его республике имелись рабы. Кто-то должен на прочих работать. И большевики так думали, но построили концлагерь.

– У нас каждый будет отвечать за всех.

– Если есть больные, с ними как? Старые? Дети? Женщины? Природные идиоты? Им тоже полагается равная доля европейских благ?

– Такая же, как и всем.

– А вот мы, европейцы, между прочим, живем так неплохо потому, что есть Африка. И есть африканцы. Это необходимое в эволюции свободы звено. Прикажешь изменить порядок?

– Если у Европы и есть преимущество, – сказал Август, – то только одно: раньше других понять, что надо отдать привилегии.

Англичанин задумчиво посмотрел на капитана:

– Вот и отдай привилегии. Начнем с тебя. Отдай мне корабль.

– Он взорвет нас! – крикнула моя жена. Она появилась из-за спины английского профессора, кинулась к нам. – Они там заперлись в порохом погребе!

– Все верно, – хладнокровно сказал англичанин. – Яков и Янус сейчас в пороховом погребе.

– Они взорвут все! Взорвут!

Я смотрел на жену, слышал ее слова, понимал смысл сказанного – и ничего не мог ни сказать, ни сделать. Что можно сделать против взрыва? Силы и воля вышли разом. Спасать, строить, мечтать – все это может свободный человек. Но превратить человека в раба и слугу так легко – даже проще, чем лишить его жизни. Достаточно пригрозить. И уже нет человека.

– Все правильно – взрыв предотвратить можно лишь одним путем, – англичанин говорил совершенно спокойно, – корабль нам нужен. Существует ряд причин, по которым я хочу обладать «Принцем Савойским», вам эти причины не интересны.

Верно, мы забыли про Якова и Януса… Я отчего-то решил, что они остались в толпе на берегу. А они пробрались в трюм.

– Тебе придется совершить простой выбор, – сказал профессор Августу, – либо ты уйдешь с корабля – и мы готовы высадить тебя и всех прочих на берег в удобном месте – либо корабль будет взорван вместе с женщинами и детьми.

– Ты сам погибнешь, – сказал рыбак Штефан.

– Что ж, в игре имеются ставки. Таковы правила игры. Я их принимаю. Я выступаю за неравенство и за рынок. Имеются риски, но перспективы интересны.

– Ты шутишь, – сказал бледный Цветкович, – ты не можешь взорвать корабль.

– Отчего же. Отлично могу.

– Дети… – простонала моя жена.

– Согласен, трагедия. Уговорите капитана. Зачем вы ко мне обращаетесь?

– Бандиты… Яков с Янусом… они же евреи… чадолюбие должно быть.

– Вот пример того, как мало люди знают об окружающем их мире и о себе подобных. А туда же – общую семью народов желаете организовать. Яков и Янус – действительно семиты, но почему обязательно евреи? Организация освобождения Палестины. Средств не выбирают, хотя чадолюбие свойственно им тоже. Советую принять верное решение.

«Азарт» несся в темной воде, и все на палубе молчали.

Глава двадцать первая

Летучий голландец

– Я обдумал ваше предложение, – сказал Август, помолчав, – и готов передать корабль «Азарт» в полное ваше распоряжение. Приключение подошло к концу. Понимаю, что все утопии имеют конец.

– Лучше б не начинались, – заметил профессор истории.

– Надеюсь, для участников экспедиции вы предоставите шлюпки.

– Наконец слышу разумную речь, – сказал английский ученый. – Вы социалист, иезуит и фанатик, но все-таки не дурак. На случай эвакуации команды мы запаслись надувными шлюпками.

– Благодарю, – сказал капитан Август, – похоже, вы давно обдумывали взрыв.

– Рассматривал этот вариант, – подтвердил профессор. – Но как самый нежелательный.

– Мы воспользуемся шлюпками, когда уляжется волна. Я не рискну предлагать детям и женщинам шлюпку в штормовом море.

– В мои планы не входит благотворительность, – сказал англичанин вежливо, – но потерплю вас на своем борту еще пару часов. Как видите, цивилизация и рынок избегают неоправданной жестокости.

Как церемонно, как изысканно они говорили. И разговор происходил под аккомпанемент бури.

– Кстати, мы не меняем курс, – заметил оксфордский профессор, – направление на Английский канал вполне устраивает. За ночь погода, надеюсь, уляжется. В любом случае у Дувра я с вами прощусь.

– Благодарю, – сказал Август столь же церемонно. – Если море останется бурным, узость канала в районе Дувра облегчит высадку.

– Пока вы на борту, уладим формальности, – сказал оксфордский профессор. – Мне нужны бумаги, удостоверяющие передачу корабля в мою собственность.

– В отсутствие юриста затруднительно… – начал Август.

– Пусть это вас не тревожит. Янус имеет диплом юриста. Необходимые бумаги готовы. Ваша подпись – простая формальность.

– Буду рад помочь, – ответил на это Август. Они просто соревновались в любезности. Наступила та фаза отношений, когда угрозы уже не требуются, в ход идет дипломатия. – Вы со своей стороны, конечно же, понимаете, что подпись на дарственной я поставлю тогда, когда команда пересядет в шлюпки. В противном случае акт дарения не имеет смысла.

– Разумно, – согласился оксфордский профессор. – Отложим процедуру до утра. Впереди ночь, мы скоротаем ее за беседой. Одного я вас по понятным причинам не оставлю, а обсудить несколько вопросов мне как ученому хотелось бы. Чистая теория, сугубо социальные науки.

– Извольте, – сказал Август, – не пройти ли в кают-компанию?

– А, в ту самую каюту, где стояла злополучная машина – в бывшее машинное отделение? Отчего же. Оставим немецких рыбаков и испанского анархиста на парусных работах, они отлично справляются.

– Вы позволите дать указания команде?

– Помилуйте, вы – капитан, как я могу препятствовать? Надеюсь, указания касаются навигации, а не чего-либо еще.

– Исключительно навигации. Хорхе, – сказал Август боцману, – в течение ночи ветер не уляжется?

– Нет, – ответил Хорхе и указал на барометр. Оказалось, он со склада в трюме притащил барометр. – Будет сильная погода.

– В таком случае пройдем бельгийский берег к вечеру и ночью выйдем к Дувру. Держи на скалы и не пропусти вельбот.

– Есть, капитан, – сказал Хорхе. – Мы их нагоним до скал.

Оксфордский профессор слушал диалог с легкой улыбкой.

– Уточню на всякий случай: спасение беженцев не входит в мои планы.

– Я бы удивился, будь иначе, – заметил Август. – На борт никого взять не сможем, это очевидно. Да и не пришвартуешься к другому кораблю при такой волне. Встреча будет носить символический характер, уж поверьте. А сейчас прошу в кают-компанию. – Август жестом пропустил англичанина вперед, к трапу, но тот твердо сказал:

– Только после вас.

И Август прошел первым. Оксфордский профессор двинулся за ним, а следом и я – шел, повинуясь безотчетному желанию знать все до конца. Развязка близилась, а какая, угадать было невозможно. В церемонной вежливости капитана и профессора было нечто зловещее.

Но как все смотрели нам вслед! Как моряки глядели на капитана Августа! Цветкович, лысый актер, музыкант Йохан, немецкие рыбаки, а также Хорхе и Микеле – они все смотрели на Августа как на предателя. Прежде посмеивались над Августом, бранились с ним, поэт Цветкович – тот вообще вел себя беспардонно, но, видимо, все на что-то надеялись… А может быть, просто привыкли к нашей – нелепой, согласен – семье. И вот история кончилась. Вот так бесславно кончилась. Занавес.

Август не оглянулся, никому не кивнул, никакого знака команде не подал – он просто повернулся спиной и ушел. И все смотрели вслед – и кривили губы.

Мы в молчании спустились на одну палубу ниже и расположились в кают-компании. В каюте оказалась и социалистка Присцилла – я-то думал, что француженка трудится, откачивая воду, не тут-то было. Присцилла пребывала в задумчивости, в легком опьянении. Впрочем, опьянение не помешало француженке принять участие в беседе, которую я перескажу ниже. Саша, жена Августа, подала нам чаю. Август вовсе не обращал на нее внимания – странная деталь.

– Саша, милая, – сказал оксфордский ученый, – полагаю, мы должны поставить капитана Августа в известность…

– Не надо, – сказал Август. – Саша взрослый человек, поступает, как хочет. Когда мы вступили в брак, я сказал Саше, что хочу посвятить себя делу спасения Европы и это не сулит богатства.

А ведь он умалишенный, подумал я. Мне нравился Август, я сочувствовал его горю и краху надежд, но он вел себя как совершенный безумец – куда до него Дон Кихоту. Спасение Европы! Это же надо такое брякнуть!

– Вы на корабле «Азарт» собирались построить общество, которое спасет Европу?.. – осторожно спросил профессор.

Август кивнул.

– Итак, вы утопист, а я – ученый. Вы сторонник теорий общего характера, а я предпочитаю сухой факт, – сказал англичанин. – Сорбонна против Оксфорда, реалисты против номиналистов.

– Спор давний, – подтвердил капитан Август. – Уточним для наших слушателей, что под реалистами имеются в виду те, кто верит в реальность Бога, то есть единого замысла бытия.

– А вы верите в единый замысел?

– Безусловно, – сказал Август.

– Удивлен. Обобщению ваши взгляды не поддаются. Социализм и католицизм – страннейшее сочетание.

– Глупейшее сочетание, – встряла в разговор Присцилла. – Не утопия, а комедия.

– Вот вам и оценка, – заметил профессор. – Присцилла не удивится, узнав, что капитан передал корабль мне.

– Так вот чем все кончилось, – сказала Присцилла. – Зачем я только приехала?!

– Да, – сказал Август. – Плохо старались.

– Продал? – криво улыбнулась Присцилла. – Много взял? А ты, – и смерила меня взглядом, – тоже отхватил свою часть? Погрел ручки?

Капитан Август ничего на это обвинение не ответил.

– Проблема, встающая перед автором утопии, – сказал англичанин, – та же самая, какая встает перед повелителем империи. Требуется склеить целое из фрагментов. – При этих словах я невольно вспомнил велосипед Августа, собранный из пестрых деталей. Но та кривая и косая машина все же ехала! – Объединить разных людей общей целью. Заметьте, империя справляется с задачей, а утопия – нет.

– Разве так? – спросил Август. – Разве христианство, ислам и марксизм – не утопии?

– Религии никогда бы не объединили толпу, если бы не стали империями. В качестве утопий – религии бессильны. В качестве имперского проекта – перестали быть утопиями.

– Поэтому нужен корабль, – сказал капитан Август, – или такой остров, как Утопия. Чтобы не было соблазна империи. Чтобы ограничить пространство семьей.

– Однако не помогло. Вы не понимаете, что людям надо. Даже друзьям. Вот, русский актер. Он не нашел привлекательного в социализме, а империю желает вернуть. Почему? А он в большой империи станет значительнее… а на маленьком корабле он – никто. А вот Микеле на общественный договор плевать… Итальянец к воровству склонен: деточек кормить любой ценой. А вы ему – социализм… Вот очаровательная Присцилла, – легкий поклон в сторону Присциллы, – детей иметь не хочет, ответственности не имеет, но считает себя социалисткой. Почему? А потому что жаждет приключений… Вы приключения обеспечить не смогли. Голландец Йохан любит барабанить по консервным банкам… почему? Выражает нехитрый внутренний мир, где царит хаос – в его понимании это свобода. А вам такая свобода неинтересна. Рыбак Штефан любит, чтобы все по полкам: так немец видит гармонию. Но порядок обеспечит только империя. Художник, сидящий с нами за столом, хочет славы. А испанский анархист ищет, где спрятаться, лишь бы не трогали. Чем их объединить? Что предложите?

– Принцип милосердного общежития.

– Какой? Зачем? Кому нужно? Социализм и католицизм не уживаются вместе.

– Если не брать в расчет Томаса Мора и Кампанеллу, – сказал Август.

– Фантазии Мора не жизненны, – спокойно возразил англичанин. – Социокультурное развитие мира протестует.

– Зато для воровства условия созданы, – не удержался я. Самоуверенность румяного оксфордского борова сводила с ума. Понимаете, как это выглядело? Мы выдержали шторм, мы построили корабль из обломков и обрывков – а он взял и все отобрал. А теперь он сидел и наслаждался беседой.

– Условия для воровства? – Английский профессор посмотрел на меня удивленно. – Вы про мои негоции? Это не воровство – просто использование слабых сторон конкурента. Оправдано эволюцией. Соревнованием. Вы сами хотели попасть на рынок, не так ли?

Я растерялся. Оксфордский профессор снисходительно скривил бутон розовых губ.

– Смутился молодой человек. Принял ваш «Азарт» – то есть мой «Азарт» – за прогулочную яхту миллиардера… приехал… ошибся! Мечтает попасть в модные галереи, продавать картины задорого. Оплата мазни будет превышать зарплату рыбака в тысячи раз. Юноша желает торжествовать над тружениками. Объединить вора, карьериста, люмпена, рыбака и мытаря – чем?

Август слушал, не перебивая. Потом ответил:

– Простым трудом, распределенным между членами семьи, – надо, чтобы увидели, что так можно. Вы скажете, что один – плотник, другой поэт. Верно. Но пусть плотник работает на поэта, а поэт – на плотника. Когда трудимся на государство, мы не знаем, кому достается продукт труда. Возможно, нашим любимым не будет лучше от того, что мы работаем на государство, воюем за него, обслуживаем начальство. Возможно, нашим детям и женам от этого будет лишь хуже. Чаще всего наш труд внутри государства обслуживает принцип неравенства. Государство – это всегда заговор богатых против бедняков. Надо было показать, что простая коммуна может выжить и сохранить ответственность каждого перед каждым.

– Не напомните, – любезно сказал англичанин, – как долго просуществовали фаланстеры Фурье? Десять лет или двенадцать? Запамятовал… Может быть, три года? Присцилла, вы – французская социалистка, знакомы с вопросом; напомните нам про опыт Фурье.

– Двенадцать лет, – сказала Присцилла и стала скручивать папироску с марихуаной. – Причем только один из фаланстеров уцелел; прочие не прожили и года. Ни к чему опыт не привел, только усугубил бедность.

– Верно, – профессор снисходительно покивал; он говорил с нами как со студентами, – фаланстеры не производили того, что пригодилось бы всему обществу, а создавали ненужный обменный фонд. В чем слабое место в теории нашего капитана? В том, что поэту труд плотника пригодится, а вот плотнику – труд поэта ни к чему. – Англичанин развел руками. – Вы, Присцилла, зачем стали социалисткой? Вам от кого-то простой продукт нужен? Можно узнать, какой именно? – и англичанин хихикнул.

Тем временем наступила ночь – серый свет в окошке иллюминатора померк. Буря продолжалась, ее прерывистое хриплое дыхание доносилось в нашу каюту.

– Кстати, милая Присцилла, мы с вами встречались и прежде. Когда вы на палубе давеча читали Рембо, я вспомнил дивный вечер в особняке ваших родителей на рю де Гренель. Вы были ребенком и тоже читали Рембо, помните? Ваш папа здоров? Все еще торгует лесом? Он ведь в совете директоров «Креди Лионне»? Французские социалисты, как правило, связаны с банками, и это разумно. Так уж повелось во Франции – республика перетекает в империю, а империя в республику; помните Луи-Наполеона, императора-президента? Социализм сам собой вытекает из банковской маржи, n’est-ce pas?

Присцилла вспыхнула; вот уж не думал, что она чего-то может стесняться. Профессор Адриан, посмеиваясь, смотрел на нее.

– Вот видите, как просто доискаться до подлинной природы социализма. Чтобы влиться в утопические ряды, капитан, Присцилле потребовалось скрыть богатство, а мне – образование; Якову и Янусу – криминальное прошлое… А все это – история, ее не отменишь.

Присцилла закрыла лицо руками. И вообразить не мог, что она способна на такой жест отчаяния.

– Не стесняйтесь богатства, Присцилла, прошу вас, – тихо сказал Август. – Все мы имеем какое-то преимущество перед соседом, не будем стесняться этого преимущества. Важно понять его относительность. Деньги, здоровье и даже знания – это относительное преимущество, которое мало что значит: всегда найдется субъект более ученый, более богатый и более здоровый – а смерть равняет всех. Единственное, что остается, – милосердие. Первое, что должен сделать социалист и христианин, – отказаться от гордости. Не стесняйтесь же денег, потому что это стеснение – разновидность гордыни.

– И криминальные наклонности не препятствуют социализму? – поинтересовался англичанин. – В семью принимаете преступников? Взрывать вас будут люди с криминальным прошлым. Как их собираетесь перевоспитать? Если есть тюрьмы – то должен быть закон. А если есть закон, то кто будет прокурором? А когда выберут прокурора – то ведь потребуется и судья.

– Я разделяю мысль блаженного Августина, – сказал Август терпеливо. – Семья – прообраз государства, но отнюдь не всякого. Государство земное – это всегда насилие. И законы в таком злом государстве обслуживают интересы злых. Семья – прообраз града Божьего, то есть христианского государства.

– Стало быть, мы град Божий строили? – неожиданно громко рассмеялась Саша. – Вот чем мы, оказывается, занимались! А я, дура, голову сломала. Мы град Божий строили! Проклятая посудина, без мотора и с дырявыми парусами, которую ты нам купил вместо дома, это – град Божий? Пьяная свора бродяг, которую мне дали вместо семьи, это все – град Божий?

– Может таковым стать, – сказал Август, а Саша с профессором смеялись. Насмеявшись вволю, английский ученый поднял указательный палец и назидательно сказал:

– Как всякий пират, – тут он сделал примирительный жест, долженствующий показать относительность слов: мол, не пират, конечно, а просто мечтатель на корабле, но все же беззаконный, все же бунтарь… – вы игнорируете то, что государственная идея воплощается в самые разные формы, в зависимости от характера исторической общности людей. Ссылаетесь на абстракции Августина, а я вам предложу конкретику Аристотеля и Цицерона, напомню о естественной неизбежности организации. Вы не с абстракциями имеете дело, а с судьбами определенных людей.

– Человек – это не абстракция – сказал Камю! – Присцилла оживилась. Как большинство французских левых, она читала литературу выборочно и радовалась, когда в разговоре встречался знакомый предмет.

– Именно так, – сказал Август. – Не абстракция. И вот сейчас я боюсь за африканских беженцев.

– Воображаю картину, – сказал англичанин. – Вы подходите на своей дырявой посудине с боеприпасами к баркасу с африканцами. Вы берете голодранцев на борт, организуете общими усилиями коммуну и скитаетесь по волнам Мирового океана. Команда нищих африканцев с голландским капитаном. Вот утопия! Только это не град Божий, это по-другому называется.

– Как же?

– Летучий голландец.

– Я часто думал над этим названием, – сказал Август, – хорошее название. Предполагаю, что капитан того судна хотел построить нечто вроде коммуны в Европе и вечно скитаться по морям.

– Сколь заманчиво жить рыбной ловлей и молитвами; у команды одна жена на всех – маленький корабельный рай! – Тут профессор неожиданно подмигнул Саше, игривое выражение появилось на его пухлом лице. – Считаю своим долгом положить раю конец.

В этот самый момент в кают-компанию вплыл Боян Цветкович. Поэт уже совершенно успокоился и вернул себе воинственный вид. Поразительно, как легко этот человек восстанавливал силы и самоуважение. Еще недавно ползал по палубе, и усики его висели крысиными хвостиками. Сейчас он вплыл в кают-компанию победительно, живот вперед, усики топорщатся, как у мушкетера.

– Природа свирепствует, – бодро сообщил Цветкович. – Шуми, стихия! Бушуй, ураган! Люди втянулись в работу. Поэтическая атмосфера!

Поэт прошелся по кают-компании, подкрутил усики и заявил профессору Адриану:

– Наверху говорят о передаче корабля в ваши руки. Считаю решение разумным. И намерен участвовать.

– Как это? – Англичанин поднял брови.

– Креативная разработка контактов с прессой, публичные выступления, брифинги. Надо показать право преемственности, доказать людям, что ваша выручка имеет моральное основание. И что же поможет, кроме поэзии?

– Поэзии? – Даже у оксфордского профессора воображение было не столь развито.

– Поймите, реклама может быть направлена и в другую сторону. Могу ославить вас как человека, связавшегося с террористами.

Англичанин ошалел от наглости, сразу не нашелся что возразить. А тут еще и лысый актер появился.

– Наверху рук хватает, – сказал актер. – Немцы – упрямый народец, любят боши вкалывать, иначе им жить скучно. А у меня интерес другой. Вместе планы вынашивали, а сейчас меня побоку? Россия – одна шестая часть суши, между прочим. С нами считаться надо. Достоевский и Мусоргский. «Лебединое озеро»! Делиться надо, мистер.

Английский профессор аж рот открыл.

– С кем делиться?

– А вот со мной.

– Почему я с тобой делиться должен?

– Да потому, что если не поделишься, так я себе вообще все заберу. Россия – щедрая душа, но это, знаешь, до поры до времени.

Характерно, что Августа они уже не замечали, словно капитана в каюте и не было.

– Видите ли… – начал было профессор, но тут вошел Микеле.

Микеле еще и рта не открыл, как Присцилла громко заявила:

– Прежде чем начнется итальянский плач по бамбини, заявляю: при продаже оружия арабским террористам – я правильно поняла, вы собираетесь реализовать арсенал для нужд арабов? – так вот, при продаже оружия я претендую на свою часть доходов. Я здесь полгода живу – имею право на долю!

– И я!

– И я!

– И я!

И музыкант Йохан подоспел, как без него.

– Тебе-то деньги зачем? – в сердцах сказал англичанин.

– А на музыкальные инструменты!

– Какие еще музыкальные инструменты?! Банки из-под кильки?

– А я, может быть, виолончелью интересуюсь!

Не буду подробно пересказывать, как они стали делить воображаемые барыши. Энтузиазм был высок. Несколько часов члены команды «Азарта» провели над листиком бумаги, на котором вычерчивали кривые выплат – наличными и по процентам.

Кто-то хотел деньги непосредственно от продажи, кто-то предпочитал вложить в следующую арабскую акцию, которая обещала принести еще большие барыши, кто-то готов был уступить свою долю, если ему передадут определенное количество акций определенных банков.

Так прошло несколько часов. За это время я трижды выходил на палубу.

Немецкие рыбаки и Хорхе работали – их монотонный, исступленный труд успокаивал. Корабль продолжал идти ровно – паруса матросы крепили мастерски, наладили такелаж, и наш «Азарт» шел в ураганном ветре стремительно.

– А беженцев нагнали? – спросил я Хорхе.

– Час назад нагнали, – ответил он. – Там не один вельбот, три барки. Человек триста, думаю. Хотя в темноте не определишь.

– Августу сказал?

– Зачем? На борт не возьмем. Буксировать не можем. Их несет на скалы Дувра – и нас тоже.

– Нас?

– «Азарт» несет на скалы.

– Не может быть! – Простота, с какой сообщили о гибели, ошеломила. Ведь следует что-то сделать! Нельзя же вот так всем вместе ждать смерти! – Как это – на скалы?

– А ты что думал?

– Но ведь можно уклониться, сменить галс, – как всякий пассажир, я имел свое мнение по поводу навигации, – когда мы увидим маяк, то сразу свернем.

– Не увидим мы маяк, – сказал Хорхе. – Снесло здесь маяки. Так я думаю. Ты видел, какой был смерч. И волна какая. Уже два часа в темноте идем.

Я бросился к себе в каюту.

Жена сидела в углу кровати, прижав к себе всех троих детей, нашего сына и двух дочек Саши. Она дрожала – в первый и, надеюсь, в последний раз я увидел, как человека бьет дрожь – она тряслась от страха. Пальцы дрожали, руки дрожали, лицо съехало на сторону.

– Детей надо спасти, детей, – повторяла она, и губы у нее тряслись.

Я побежал в кают-компанию.

– Шлюпки! – крикнул я. – Где ваши шлюпки?

– Потише нельзя? – сказал лысый актер. – Какие еще шлюпки? Разорался тут, мореплаватель. Что-то тут у вас не сходится. Допустим, мы отдаем торпеды по двадцать тысяч; допустим… хотя рыночная цена выше, я уточнял… а мины тогда почем? Почем мины, я спрашиваю? Вообще дарить будем?

– Маяков нет, – сказал я, – Хорхе говорит, что мы уже два часа идем в темноте, и нас несет на скалы. И африканцев тоже на скалы несет, – добавил я на всякий случай.

Они меня не слышали.

– Я же просил: помолчи! – сказал лысый актер. – Мухлевать тут многие любят! Я тебя сразу раскусил, Присцилла. Тихоня такая, а мины на сторону толкнешь, и никто не заметит!

– На скалы идем, – сказал я.

Когда услышали и поняли, то всполошились.

– Спускайте шлюпки! – А оружие? – К черту оружие, надо к берегу! – А где ты видишь берег? – Мы возле Дувра, тут в любую сторону не больше пяти миль! – А беженцы? – Какие, к черту, беженцы! – Нам бы кто помог, а он про беженцев! – Надо забрать самое ценное! – Детей берите, детей! – Это у вас, милочка, дети самое ценное, а мне хотелось бы получить свою долю! – Пропустите к выходу! – Отойди, я тебя предупредил!

– Якорь отдать надо! Якорь! – пришла кому-то здравая мысль.

И верно: чтобы остановить корабль, обычно бросают якорь – даже дети это знают.

– Капитан! Якорь есть? – спросил Штефан; немец редко говорил, никогда не давал советов, а тут раздвинул губы, сказал: – Якорь отдай.

Где взять якорь?

– Отдать якоря! – Микеле завизжал, и оттого что приказ отдал перепуганный итальянец, а не сам капитан, несуразность команды стала всем очевидна: приказ-то есть, а вот якоря как раз и не было.

Кинулись смотреть, где якорь; каждый принял участие в поисках – жить всем хочется. Причитали: якорь же большой… его не потеряешь… такую махину не спрячешь… где-то вот тут всегда… я его обычно видел вот здесь… да нет, вы вон там посмотрите…

– Где-то же был якорь. – Боцман Хорхе озирался, бешеным глазом обшаривал «Азарт». – Был якорь, помню якорь…

– Пропил я ваш якорь, – взвыл Йохан, – виноват я! Пропил! И на опохмел даже не хватило… – Он горестно замычал. Лиловый кок волос свесился набок в раскаянии. – Пропил! Водки накупил… И банок лососевых…

– Пропил? – Микеле, разворовавший половину корабельной утвари, пришел в неистовство. – Пропил якорь?!

– Так ты сам… машину!

– Но ведь не якорь! Якорь – это же… – итальянец подыскивал определение, – якорь – это же якорь…

– Пропил, – уныло подтвердил Йохан. – И что обидно – за один день пропил.

– Убить тебя мало, – сказал Хорхе. – Что за тухлый народ эти музыканты!

Англичанин, как всегда спокойный, общей панике не поддался.

– Как видно, – заметил он Августу, – наше соглашение может не состояться. Но я, впрочем, думаю, что расторгать соглашение пока рано – Януса с Яковом из крюйт-камеры отзывать не намерен. Полагаю, мы проскочим скалы. Думаю, суета преждевременна.

– Шлюпки все же спустите, – ответил ему Август. – Экипаж должен пересесть на шлюпки. Я собираюсь заняться беженцами.

– Простите?

– Я намерен предотвратить крушение корабля с африканцами, – сказал Август. – Эвакуируйте команду. А я займусь делом.

– В одиночку? – спросил англичанин.

Август помолчал и ответил:

– То, что могут сделать десять человек, может сделать и один.

Глава двадцать вторая

Маяк

Много лет спустя я спрашиваю себя: в какой момент он это уже решил?

Тогда, когда Хорхе сказал нам, что маяков нет и что крушение неизбежно? Или раньше? Я вспомнил, как он иронически ответил английскому профессору на предостережение против встречи с беженцами. Он криво улыбнулся и сказал: «Встреча с беженцами будет носить символический характер». Получается, что он уже тогда все придумал. А может быть, еще раньше – еще во время концерта Цветковича. Теперь я вспоминаю каждое его слово в тот день, когда жирный поэт изображал Дон Кихота, и сегодня мне кажется, что он уже тогда себя готовил к чему-то подобному.

А может быть, говорю я себе, он сделал это внезапно, от нестерпимой душевной боли, что вдруг вырвалась из-под контроля и стала диктовать поступки. Бывает, что разъедает сердце, когда тоска подкатывает толчками, и вдруг однажды делается непереносимой. Может быть, все, что копилось в нем месяцами, вдруг прорвалось. Так может быть. Особенно если память души рассказывает, что ты потерял, тогда сопротивляться небытию почти невозможно.

Но ведь он был иезуитом, верующим, он не мог подчиниться простому – пусть даже и поглощающему – чувству. Для него любое чувственное восприятие жизни было неполным, он старался понимать явления в их божественной связи, а разве тоска может тронуть первопричину бытия? У меня нет на все это ответа.

Я повторяю про себя последние слова Ван Гога, тоже человека глубоко верующего, который тщился построить в Арле коммуну художников, а потом выстрелил себе в сердце. Художник умирал медленно, а когда его стали утешать – мол, есть шанс поправиться, – Ван Гог сказал: «Бесполезно, тоска останется навсегда». Что он имел в виду? Если бы я мог это понять, я бы понял и последние минуты Августа.

В ту ночь, когда он сказал англичанину свою гордую фразу «То, что могут сделать десять человек, может сделать и один», оксфордский профессор понял, что потерял власть над кораблем. Еще минуту назад англичанин был хозяином ситуации, но вот Август произнес эти слова, встал и пошел прочь из каюты – и англичанин опешил. Столько было уверенности в движениях Августа – а испуга не было вовсе, – что англичанин растерялся. Все же он многого ожидал от этой истории – и сдавать позиции ему не хотелось. Грозить взрывом уже не имело смысла: что толку угрожать взрывом, если корабль все равно идет на скалы? – но тем не менее английский профессор произнес строго:

– Имей в виду, если ты не подчинишься, я взорву корабль.

Август даже не повернул головы. Он лишь замедлил шаг.

– Нет, ты не взорвешь, – сказал Август, – это я взорву.

И пошел вверх по трапу, прямой, сухой и длинный, как мачта.

Мы бросились за ним.

Август вышел на палубу – прошел на корму, поднял бочонок, который стоял там, кажется, всегда, – я думал, что в бочонке соль, нужная, чтобы посыпать палубу.

– Здесь порох, – сказал Август. Свободной рукой он достал мятую пачку сигарет, сунул кривую сигарету в угол рта, потом пачку спрятал, из того же кармана достал зажигалку, прикурил.

А мы смотрели на капитана – в одной руке у него бочонок с порохом, в другой зажженная сигарета.

– Бочонка хватило бы. Но взорвется разом весь пороховой погреб. Будет больший взрыв. Очень большой. Света хватит надолго.

Он поднес сигарету к бочонку.

– Зачем? Август, зачем? – крикнул рыбак Штефан. А мы стояли неподвижно, пошевелиться не могли, и слов никаких не было. Только вот это «зачем».

– Зачем? – тихо сказала Саша, мертвенно-бледная. – Здесь дети. А он бы не стал взрывать, – сказала Саша про англичанина. – Он просто шантажировал тебя, но я бы никогда не дала.

– Уходите все, – сказал Август, – спускайте шлюпки, уходите с корабля сейчас же.

– Зачем? – спросил Микеле.

– Там на барках много бамбини, – сказал ему Август, – дадим им немного света. Их жалко, правда?

– Правда, – сказал Микеле и заплакал. Он плакал навзрыд, тяжело, искренне.

– Я обещаю, Август, я не буду больше воровать, я стану учиться и работать, я ведь университет заканчивал, философское отделение… Я найду как помогать людям, как заботиться о чужих бамбини… Только не взрывай нас, пожалуйста.

– Уходи с корабля, – ответил Август, – и забери с собой всех. У вас пять минут. Когда войдем в пролив и подойдем к скалам – тогда уже поздно.

– Вы сошли с ума, – сказал англичанин.

Август ничего не ответил.

Он затягивался сигаретой, и красный огонек вспыхивал во тьме, как маленький маяк.

Англичанин, Йохан и Хорхе вытащили резиновые шлюпки, немецкие рыбаки надули их – на это ушло не более пяти минут. Поразительно, как слаженно люди работали перед лицом смерти. Из крюйт-камеры пришли Яков и Янус – помогать.

Странно: во время бури, от угроз англичанина и перед лицом скал – все боялись смерти, разумеется, но не так боялись. В том, что Август взорвет «Азарт», сомнений не было.

– Это же твой корабль, – сказала ему Саша. – И ты его почти починил.

– Видимо, это лучшее, что можно сделать с кораблем дураков, – сказал Август. – Республики не получилось, град Божий разворовали. Остается взорвать, но так, чтобы смысл был во взрыве. Надо осветить проход африканцам.

– Ради черных попрошаек? Умереть ради черных жуликов? – сказал актер.

– Видимо, это лучшее, что я могу, – сказал Август.

Мы спустили трап к шлюпкам. Один за другим члены экипажа «Азарта» подходили к Августу, чтобы проститься, но близко не приближались, а кивали издалека и спешили перелезть через фальшборт.

– Вот так все закончится? – спросила Присцилла. – Это и есть твоя Утопия?

– Видимо, это самое важное, что может сделать Европа – осветить путь другим. Европа уже не раз так делала, – сказал Август. – Разными способами. Ренессанс, Просвещение, это понятно. Но даже в свете большой войны начинались великие стройки. И революции. И тогда люди понимали что-то.

– И что, нельзя иначе? Только войной или взрывом?

– Это просто маяк, – сказал Август.

Рыбак Штефан сказал:

– А как же наши планы? Наша общая семья?

Он говорил голосом потерявшегося ребенка – он, сильный высокий мужчина.

– Наша семья остается. Я ухожу, но семья остается.

– Без тебя уже не будет никакой семьи.

Август ответил ему так:

– Я строил общую семью и продолжаю ее строить. Мы с вами встретились случайно – кого-то я пригласил к себе на корабль, кто-то пришел без приглашения – помнишь? Но это была неслучайная случайность. Я принимал всех, потому что знал: вы все неслучайные. Образованный или неуч, законник или вор – мне было все равно. Разве плохо, что мы все – разные? Что такое общая семья?

– Равенство, – сказал анархист.

– Братство, – сказал рыбак.

– Единство, – сказал актер.

– Свобода, – сказал музыкант.

– Послушайте, что я скажу, это важно. – Август прикурил новую сигарету от старой, которую уже докурил до фильтра, – он закурил новую, чтобы огонь всегда был рядом с порохом. – Послушайте, – Август говорил сбивчиво, но мы слушали внимательно, – семья – это и единство, и равенство, и братство. Все вы верно сказали. Но наши отношения меняются каждую минуту – как же сделать, чтобы единство было постоянным? Единство внутри семьи – это долгий путь совместной жизни, а совсем не окончательная форма отношений. Я не хотел перевоспитать никого из вас. Я бы не смог ничему научить, слишком мало знаю. Я хотел, чтобы мы учили друг друга. Семейная жизнь включает в себя споры. И даже ссоры. И даже расставания. Мы можем расстаться, вот как расстаемся сейчас, но мы пребудем единой семьей. Вы не забудете меня, а я буду с вами всегда. Семья – это долгий путь к взаимному пониманию, а не единообразие. Окончательная форма общности пусть будет в казарме, у военных – у них устав; а единство христианское учит нас совсем иному. Единство христианское – это совсем не закон; законы сделаны злыми для злых. Заповеди – не законы; семья – это не поглощение одним многих. А империя – это не путь к единству. Единство – это союз противоречий, пусть так и будет. Поэтому африканец мне так же дорог в семье, как европеец. И европеец вовсе не учит африканца, но принимает его – в то время как африканец принимает европейца.

Он замолчал, затянулся и, выдохнув дым, сказал:

– Идите скорей, времени уже нет.

– Я останусь с тобой, – сказал ему Штефан.

– Нет, ступай. Честное слово, ты на берегу будешь нужнее.

– Мне надо что-нибудь сделать? – спросила Присцилла. – Деньги есть, я могу, если надо…

– Их не примет Англия, – сказал Август, – но когда они высадятся на французский берег, сделай так, чтобы их там хорошо встретили.

И Присцилла сказала:

– Хорошо.

Один за другим мы перелезли через фальшборт, я осторожно спускал в шлюпку детей, а Хорхе их принимал.

Слов для прощания я не нашел. Надо было сказать нечто самое важное, но никаких слов не было.

Перелез через борт, махнул Августу рукой. Вот и все.

Шлюпки отошли от борта «Азарта». В нашей шлюпке на веслах были немцы, гребцы они были опытные, и шлюпка шла уверенно и легко. В соседней – гребли Хорхе и Йохан, они тоже справлялись.

Мы отошли на изрядное расстояние, когда раздался взрыв.

Это был тяжкий удар, гулкий, как голос Бога.

Было страшно – но это было так величественно, что страх отступил.

Огромный белый столб света озарил все пространство.

Так Маттиас Грюневальд рисует Воскрешение – как своего рода светящийся эллипс, точнее, эллипсоид – трехмерную фигуру, полученную от вращения эллипса. Полагаю, что Аристотель представлял себе эйдос именно воплощенным в такой вот эллипсоид – это у Платона или Гуссерля эйдос есть лишь умопостигаемая сущность, но для Стагирита эйдос – зримое воплощение идеи. Христианская мандорла, как я полагаю, подтверждает феноменологию Аристотеля. Мандорла, эллипсоид с нестерпимо ярким эпицентром, не имеет никакой внешней зависимости – она не связана с нашей перспективой и центром тяжести, но парит сама по себе; для платоника это прямая иллюстрация сущности, вынесенной вне предметной среды. Можно представить, что если бы Плотин мог, находясь в Египте, созерцать мандорлы первых иконописцев (впрочем, мандорлы, как говорят, появились на два века позже), – то он соотнес бы их с тем эйдосом, в котором, как он утверждал, обязана присутствовать материя, дабы придать ему форму. Этот овеществленный эйдос, по неоплатонику Плотину, предшествует возникновению внутреннего эйдоса, каковой формы уже не имеет, а соответствует христианской любви. И что есть этот зримый эйдос, как не испепеляющее свечение?

И не только неоплатонизм говорит нам о светящемся эллипсе, в иконологии науки мандорла присутствует также – немецкий ученый XIX века соотнес бы ее с новым для того времени определением геоид, то есть с формой планеты. И последнее утверждение убедительно. Христианские художники изображали мандорлы как своего рода небесные тела, летающие объекты, наподобие звездолетов. Эти мандорлы на иконах дают основание обывателям XX века полагать, что иконописцы наблюдали пришельцев с далеких звезд, помещенных в летающие тарелки.

Но мандорла есть просто изображение концентрации энергии, изображение светозарности столь интенсивной, духовной мощи столь плотной, что дух сам по себе, своей субстанцией формирует образ, находит, как ему воплотиться. Фактически концентрация духовной энергии образует тот же эффект, что и концентрация энергии физической. А именно – является нам через взрыв, оформленный в зримый образ. Небесная эманация, согласно художнику Грюневальду, это гигантская светящаяся мандорла, напоминающая взрыв. Иисус воскрес благодаря невиданной смертными концентрации духовной энергии, которая явила себя через светящуюся мандорлу. При свете этого взрыва стало видно далеко, вспышка оказалась столь яркая, что ее увидели не только стражники гробницы Иисуса, но вздрогнули, ослепленные сиянием, окрестные племена, и весь мир увидел это святящееся ядро воскрешения.

Не так ли толкуют богословы Фаворский свет, когда цитируют Евангелие: «и просияло лице Его, как солнце, одежды же Его сделались белыми, как свет»?

Впрочем, это лишь сегодня, спустя много лет, я могу так анализировать явление – тогда я ничего этого не знал; в ту ночь я лишь увидел ослепительную вспышку и поразительно яркое сияние, которое надолго осталось в небе.

При ярком белом свете мы увидели дуврский берег, который был очень близко от нас, мы увидели далеко вперед весь протяженный пролив и гладь воды, мы отчетливо видели проход между скал, и мы видели три барки с беженцами, которые изменили курс – и шли теперь прямо и ровно.

Content

Максим Кантор
Азарт

Глава первая Приглашение

Глава вторая Август

Глава третья Порт

Глава четвертая Матросы

Глава пятая Кают-компания

Глава шестая Поэт и капитан

Глава седьмая Высокий досуг

Глава восьмая Народная правда

Глава девятая Ночь на рейде

Глава десятая Назначение поэзии

Глава одиннадцатая Детский рай

Глава двенадцатая Урожай Августа

Глава тринадцатая Присцилла и «Харибда»

Глава четырнадцатая Заговор

Глава пятнадцатая Новый порядок

Глава шестнадцатая Порох и портвейн

Глава семнадцатая Три мачты

Глава восемнадцатая Концерт

Глава девятнадцатая Буря

Глава двадцатая Закат Европы

Глава двадцать первая Летучий голландец

Глава двадцать вторая Маяк