Новая книга ужасов

К двадцатилетию серии Best New Horror: [антология]

ред. – сост. Стивен Джонс

THE VERY BEST OF BEST NEW HORROR: A TWENTY-EAR CELEBRATION

Editor by Stephen Jones

Печатается с разрешения правообладателя при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

Collection and editorial material copyright

© Stephen Jones 2009, 2010.

© ООО «Издательство АСТ», 2017

***

Best New Horror – это тусклый маяк надежды в мире без воображения.

Нил Гейман

Если вас интересует современное состояние жанра «хоррор» – купите эту книгу, и вы не сможете от нее оторваться.

The Times

Лучший составитель сборников в жанре «хоррор» – это, конечно, Стивен Джонс.

Time Out

Книга первой необходимости для любителей хоррора.

Locus

***

Это издание посвящается

НИКУ РОБИНСОНУ,

КЕНТУ КЭРРОЛЛУ

и

ГЕРМАНУ ГРЭФУ

за их доверие и прозорливость двадцать лет назад.

А также

РЭМСИ КЭМПБЕЛЛУ

за постоянные рекомендации

и вдохновение в течение этих лет.

Благодарности

Я хотел бы поблагодарить Рэмси Кэмпбелла, Пола Миллера, Хью Лэмба, Вэл и Леса Эдвардсов, Дункана Праудфута, Пита Дункана, Дороти Ламли, а также всех авторов, редакторов и издателей, которые внесли свой вклад в нашу серию за последние двадцать лет, – за их помощь и поддержку.

Стивен Джонс

От редактора

Итак, давайте определимся совершенно четко с самого начала: несмотря на то, что сказано в заголовке этой книги, том не обязательно содержит двадцать лучших рассказов, которые появлялись в Best New Horror[1] за последние два десятка лет. Для начала, в этих двадцати томах было более 450 историй от более чем двухсот авторов, и, как и полагается любому циклу в духе «Лучшее за год», абсолютно все рассказы в тех книгах могут считаться «лучшими» в том или ином смысле – по крайней мере, по оценке тех, кто их подбирал.

В 1992 году, в третьем томе мы с моим соредактором Рэмси Кэмпбеллом указывали следующее: «Идея Best New Horror не в том, чтобы создать собрание лучших рассказов года в жанре ужасов. Вместо этого мы надеялись предоставить разнообразную выборку фантастических историй – связанных различными представлениями об ужасах, – которая проиллюстрирует спектр тем и идей, что в настоящее время исследуют в рамках жанра маститые писатели и перспективные новички».

Эту декларацию принципов легко можно применить и к текущему сборнику. Мы еще в самом начале приняли решение, что было бы слишком самонадеянно утверждать, что Best New Horror – это именно собрание лучших «ужастиков» за год. В конце концов, подобные определения полностью субъективны и сильно разнятся в зависимости от точки зрения. Так что вместо этого, как мы с Рэмси и объяснили много лет назад, эти антологии представляли собой попытку продемонстрировать ежегодный слепок из нескольких лучших работ – на базе увиденного материала, – изданных в определенный год.

При условии выбора из такого количества великолепных рассказов и одаренных авторов и при необходимости неизбежного ограничения в виде количества слов на одну книгу я решил ограничить выборку для этого юбилейного издания одним рассказом из каждого тома – рассказом, который я считал одним из лучших.

Если говорить о моем понимании «лучшего», то я оценивал, является ли конкретный рассказ самым впечатляющим, стильным или просто определяющим в каждом отдельно взятом томе. Как следствие, я жонглировал названиями и именами, пока не почувствовал, что добился репрезентативной выборки из двадцати самых качественных рассказов-ужастиков. И не стоит рассчитывать на то, что я дам определение своим «различным представлениям» о том, что здесь понимается под «ужастиком» – эта книга говорит сама за себя.

К несчастью, из-за решения брать только один рассказ из каждого тома, некоторые замечательные истории и их создатели по необходимости не вошли в эту антологию. В результате многие превосходные писатели, которые регулярно предоставляли материал для серии – включая, например, если вспомнить хотя бы некоторых, такие имена, как Поппи Брайт, Дэннис Этчисон, Стивен Галлахер, Чарльз Грант, Брайан Ходж, Грэм Джойс, Джоэл Лейн, Танит Ли, Томас Лиготти, Келли Линк, Николас Ройл, Дэвид Дж. Шоу, Стив Резник Тем, Карл Эдвард Вагнер, Черри Уайлдер и Джин Вульф, – в этом томе не представлены.

Не стоит и говорить, что этих и остальных равно талантливых авторов могли бы выбрать для другого сборника в другое время – используя те же самые критерии. Без сомнения, талантливые и невероятно сильные произведения в изобилии представлены во всех частях этой антологии.

Но пока этот конкретный том – как и всю серию в целом – следует считать репрезентативной выборкой наилучших работ, которые входили в Best New Horror на протяжении последних двадцати лет.

Являются ли они в действительности самыми лучшими? Я не слишком уверен… но я знаю, что эти истории и создавшие их авторы представляют собой вершину жанра ужасов за прошедшие двадцать лет. И это определенно недурно для любого собрания из серии «Лучшее»…

Стивен Джонс

Коста Дорада, Испания

17 мая 2009 г.

Предисловие

Лучшее из лучшего

Двадцать лет! За это время жанр пережил многое – от почти полного забвения, шаткой ситуации с восстановлением интереса к ужасам, до возрождения и нынешнего их расцвета. Я вспоминаю пятидесятые годы, когда только открыл для себя хоррор. Великие массовые издания уже вымерли или находились в стадии агонии. В результате никаких жанровых произведений не публиковалось. Все комиксы в жанре ужасов были запрещены британским парламентом[2], но тем не менее через два года после того, как запрет вступил в силу, видное издательство Faber & Faber опубликовало антологию Best Horror Stories с яркой и пугающей обложкой. Долгое время жанр выживал, находясь в оппозиции к обычной литературе, благодаря публикациям в малых издательствах и недолговечных журналах. Постепенно жанр возрождался, и к середине семидесятых он оживился в достаточной степени, чтобы огрызаться. Его можно сравнить с монстром, который долгое время был просто оглушен, но мы-то знали, что монстры на самом деле никогда не умирают. Мы были свидетелями его неторопливого созревания, когда я узнал о нем, – в момент между бессмертной спячкой и неопределенным будущим.

Все менялось… Одним из таких изменений стало появление интернета. Когда мы начинали серию наших антологий Best New Horror, читатель был защищен от огромного потока текстов, если только он не работал в издательстве. А сейчас большое количество неотредактированных материалов можно прочитать в сети. Причем знание языка абсолютно не гарантирует, что его носитель в состоянии написать сносное литературное произведение. Если уж тексты из интернета и несут в себе какую-то пользу, то она лишь в демонстрации того, как самоотверженно редакторы защищают читателя от подобной «литературы».

Однако ближе к делу: мы начинаем эту антологию с неожиданного ракурса. Рассказ «Откуда на Средиземноморье акулы?» Брайана Ламли – редкая история, в которой нет ни фантастического, ни сверхъестественного элемента. Возможно, в нем есть намек на месть из могилы, но главная сила воздействия здесь скорее скрыта в контрасте между яркими туристическими видами Греции и классически постепенным разоблачением тьмы, что скрывается за ними. Все события происходят под средиземноморским солнцем, которое, казалось бы, должно быть враждебно тьме. Первоначально рассказ был опубликован в журнале Weird Tales в 1989 году. Восстановленный в 1988 году, он одним из первых нарушил запрет на публикацию «странных» историй, перепечатав рассказ из одного из последних номеров пятидесятых годов – The Skull of Barnaby Shattuck Мерле Костинера (первоначально текст был опубликован в 1945 году в журнале Short stories). Будучи молодим читателем, я все ждал, что ужасный череп из рассказа закричит, или станцует джигу, или выкинет что-либо еще, однако – не случилось. Тем не менее, что касается атмосферы ужаса, история меня не разочаровала.

1990 год был отмечен для меня приятным событием – знакомством с Майклом Маршаллом Смитом. Другие рассказы жанра могут вам напоминать чужие интонации, например, лиризм малых городков из рассказов Брэдбери или выразительную прозу Стивена Кинга, но голос Майка вы узнаете безошибочно. Он не так много написал, но его тексты всегда сильны, подобно откормленным тиграм в его историях. Что касается меня, я был очень рад вновь открыть для себя рассказ, который стал его первой – и притом отличной – публикацией. Возможно, причина тому в знании о легкости, с которой написан текст, – он был создан всего за один день. Иногда уже в дебюте чувствуется очевидный талант, как в данном случае.

О собственном рассказе, который Стив любезно включил в эту антологию, я скажу немного. При его создании я совсем забыл, что Джон Вейр уже написал один текст с названием «Спиналонга»[3] для тринадцатого тома серии Pan Book of Horror Stories. Главным украшением этого сборника стал рассказ «Тупик» Дэвида Кейза, но и он не смог обойтись без гнили, которая была отличительной чертой серии. На фоне парада обгоревших детей, расчлененки и увечий, которыми радовала книга своих читателей, история Вейра о прокаженных была сделана со вкусом и изящна настолько, что смогла глубоко засесть в моей памяти до тех пор, пока я сам не оказался на Крите, путешествуя с семьей десять лет спустя. Со времени готической прозы авторы ужасов вдохновлялись зловещими пейзажами, и полустров рядом с греческой Элундой явно был одним из таких привлекательных мест. К тому же, листая сборник, я нашел сувенир из далекого прошлого, доставшийся мне от предыдущего владельца – корешок почтового заказа, оплаченного 13 декабря 1977 года и отправленного в Перфлит[4]. На задней стороне обложки владелец отметил короткие наблюдения по поводу каждого рассказа антологии. Среди них попадались такие: «Ржачно», «Нудятина!!» и «Блевотно?!!». Удивительно, что единственный рассказ, не упомянутый в списке – «Спиналонга»: возле него стоит комментарий «Макс.!», что переводится как «Отменная гниль!!».

Но что-то я отвлекся. Возможно, это случилось из-за того, что я, как могу, оттягиваю рассказ о Нормане Уиздоме из произведения Кристофера Фаулера. В 2007 году сэр Норм был помещен под присмотр на острове Мэн. Я уверен, что его соседи не могли и предположить, что их последние дни будут наполнены воспоминаниями о его повседневной жизни – и последние мгновения некоторых жизней, возможно, только из них и будут состоять. Подобная судьба постигает нескольких персонажей в великолепной истории Кристофера, которая является одновременно ужасно смешной и угнетающе тревожной. Его портрет безысходной ностальгии слишком верен, и рассказчик вносит свой незабываемый вклад в фантастическую галерею образов психических расстройств. Чувствуется, что с подобным можно легко столкнуться в жизни.

Теперь несколько слов о неукротимом Харлане, человеке, чьи таланты столь огромны, что, возможно, после смерти его именем назовут одно из графств Англии. Он с неприязнью относится к слову «ужасы» применительно к художественной литературе, но некоторые из его рассказов являют собой великолепные образчики жанра: «Разбит, как стеклянный гоблин», «Визг побитой собаки», «У меня нет рта, а я хочу кричать», а также, в равной степени, повесть, включенная в эту антологию. Его истории редко достигают подобного объема, но в этом случае произведение написано настолько замечательно, что читается на одном дыхании. Когда-то Харлан был столь любезен, что поделился своими воспоминаниями о Сан-Квентине[5] для книги, которую я писал. Это добавило главе моего романа живости и связности, но это ничто по сравнению с тем, как он сам использовал антураж. Прочитайте эту историю, которая (в лучшем смысле этого слова) читается как написанная одержимым.

Еще реже с жанром ужасов связывают имя фантаста Пола Дж. Макоули. Однако эта пропасть не столь широка, как кажется. Брайан Олдисс упоминает «Франкенштейна» в качестве первой работы в рамках современной научной фантастики, другие комментаторы – Лавкрафт, например, – утверждают, что это первая работа в жанре ужасов, так что вполне уместным кажется, что этот роман Мэри Шелли смог вдохновить Пола. В предисловии он вспоминает о нездоровых отношениях в фильме Джеймса Уэйла (в котором, на мой взгляд, доктор Преториус прямо-таки совратил Франкенштейна, разорвав его помолвку только для того, чтобы тот сумел создать новое существо). В рассказе Пол уделяет все внимание деталям, что и делает его научную фантастику столь яркой и убедительной. Созданные им в произведении страх и, одновременно, трогательность достойны оригинального «Франкенштейна». Я был бы рад помочь Полу, чтобы включить его рассказ в ежегодную антологию Best New Horror, но к 1994 году я покинул редакторский пост, оставив отважного Стива разгребать горы мусора, которыми тогда было усеяно жанровое поле. В те годы было много первоклассных работ, но работа, связанная с чтением худшего за год, просто удручала. Какое надгробие украсит ежегодную обложку? Чья скелетная рука будет вырываться из земли?

В 1995 году в нашу жанровую нишу заглянул великолепный Нил Гейман – место, куда он периодически возвращался, перед тем как упорхнуть в другие чудесные края. Немного воспоминаний, позволите? За десять лет до этого Нил, бывший тогда молодым журналистом, брал у меня интервью в еще пустом доме, в который мы планировали переехать. Однако его стихотворение «Королева Ножей» основано на предшествующем жизненном опыте. Как и в случае с его превосходными работами в комиксах, поэзия позволяет сказать многое в нескольких словах. Понимание того, что хотел сказать Нил, постоянно меняется и расширяется при каждом новом прочтении. Обратите внимание на появление в произведении британского комика из прошлого, как и в рассказе Фаулера. Комедия и ужасы могут пересекаться на разных дорогах.

В случае с Терри Лэмсли я могу поздравить себя, во всяком случае, сказать пару слов об этом. В 1993 году, на конвенте в Честере, где собираются любители историй о призраках и привидениях, я заполучил его первый сборник рассказов Under the Crust. И уже через пару дней я с восторгом рассказывал Стиву Джонсу о новом талантливом жанровом писателе. Впоследствии я писал вступительную статью к следующей книге Терри – Conference with the Dead, из которой и взят рассказ «Отдых». Как и произведение Нила, эта история рассказывает о чем-то странном на семейном празднике. И зачастую не надо далеко ходить, чтобы найти эту странность. Одним из самых странных мест для большинства из нас, в конечном итоге, является наше собственное детство. Часто точка зрения ребенка в истории приводится не только для усиления ужаса, но и чтобы напомнить нам, на что это было похоже. «Отдых» является прекрасным примером традиции, которую начал Мейчен в рассказе «Белые люди».

В своем известном (и трижды экранизированном) романе «Я – легенда» Ричард Матесон показал нам мир, который захватили вампиры, и в чем-то его пророчество сбылось, по крайней мере, если верить количеству книг о них на полках. Сюжеты книг распространяются на различные области: эротика (Muffy the Vampire Layer и Duffy the Vampire Gayer), рассказы о собаках (Wuffy the Vampire Bayer), история ослика (Gruffy the Vampire Brayer), футбольная сага (Cloughie the Vampire Player), рассказы о духовенстве (Stuffy the Vampire Prayer), книги о диетах (Puffy the Vampire Weigher), мемуары ворчливых стариков (Toughie the Vampire Greyer)…[6] Продолжения «Дракулы» стоит рассматривать как отдельный поджанр, начиная с уморительного «Кармеля», который написан епископом и в котором вы можете найти информацию, что вампиры не заикаются или такую цитату: «Вообразите мой ужас, когда он вытащил голову из мешка, который держал в руках, и спросил: «“Узнаете ли вы его?”», и заканчивая историей Кейтлин Р. Кирнан, представленной в этой антологии. В сжатой форме она представляет собой сюжет романа всего на двадцати страницах. Как и ее коллега Поппи З. Брайт, Кейтлин привносит лиризм в жанр ужасов и историй о вампирах.

1998 год. Год Питера Страуба. Мне особенно приятно, что я был связан с подготовкой антологии, в которую вошел его рассказ. Еще в семидесятые годы я старался протолкнуть его произведения в серию New Terrors, но, как и истории Эллисона и Бёрджесса, они не показались привлекательными для редакторов. В основу своего рассказа «Мистер Треск и мистер Тумак» Страуб положил сюжет повести Германа Мелвилла «Бартлби». В 1957 году это произведение было напечатано в антологии издательства Faber & Faber, о которой я уже упоминал. Этому предшествовало редакторское пояснение, что этот текст вряд ли можно отнести к жанровым. Я бы согласился с этим определением, но это не отменяет важности прочтения «Бартлби» для понимания произведения Страуба. Когда Питер писал свой роман «Парящий дракон», он попытался охватить все многочисленные грани ужасов, но, прочитав этот рассказ, вы поймете, что он не исчерпал своих творческих способностей. Этот рассказ – наиболее страшная вещь, которую написал Страуб.

1999 год. Тим Леббон разрушает основы нашего мира, в лучшем смысле этого слова. Наилучшие произведения жанра внушают благоговейный страх, и произведение «Белый» определенно из таких. Объединение психологической заостренности и самых сильных страхов современности является значительным достижением и не в последнюю очередь складывается из сбалансированности прозы и верной интонации. Это работа писателя в расцвете сил (но позвольте мне добавить, что Тим и сейчас все еще находится в этом состоянии). Кроме того, этот текст демонстрирует, что формат небольшой повести идеально подходит для жанровых произведений.

Следующий год. До этого года мы знали, что «Обратная сторона полуночи» – унылая мелодрама, снятая Чарльзом Джэроттом по одноименному роману Сидни Шелдона. Где же был Дуглас Сирк[7], когда мы так в нем нуждались? 2000 год принес нам имя Кима Ньюмана, который разрушил наши представления об этом. Несмотря на мои прошлые жалобы, связанные с вампирскими мотивами, я с большим удовольствием прочитал произведение Кима на эту тему. Не только в этом произведении он показывает, что модернизм и ужасы не являются взаимоисключающими явлениями. У него много изобретательной и веселой работы с текстом, но, несмотря на остроумную альтернативную версию нашего мира, ему удается передать реальное ощущение зла. Он также создает фильм-на-бумаге, который читатель хотел бы видеть почти так же, как восстановленных «Великих Эмберсонов». Возможно, что сохранившиеся кадры вы можете найти на одном из изданий фильмов Уэллса от Criterion[8].

2001 год – год Кларка, Кубрика и Элизабет Хэнд. Несмотря на название, вызывающее аллюзии, «Желтокрылая Клеопатра Бримстоун» не кажется таким уж фантастическим произведением поначалу, но оно хранит в запасе магию. Постепенно эта магия прорастает из куколки реализма, чтобы показать свою чудесную природу в россыпи богатых образов, которыми наполнены ее поздние работы (фантастические во всех смыслах). Они одновременно реалистичны и волшебны, но таков уж этот автор.

2002 год подарил нам знакомство с Джо Хиллом. «Призрак двадцатого века» комбинирует в себе вещи одновременно ужасающие и пронзительные, и это сочетание слишком редко встречается в нашем жанре. Его призрак наполнен любовью к кино, но в равной степени является воплощением потери и тоски. Финал, где сводятся все линии рассказа, искусный и трогательный. Краткость и набор приемов совершенно типичны для автора. Именно этот рассказ дал название первому авторскому сборнику Джо. Книга была справедливо расценена как значимый дебют и важный вклад в область жанра ужасов, хотя некоторые комментаторы отмечали, что успех был больше, чем автор того заслужил.

В 2003 году увидел свет авторский сборник Марка Сэмюэльса – впрочем, это давно должно было произойти. Заглавное произведение книги – рассказ «Белые руки». Во вступлении к его следующему сборнику «Глипотех» я сделал все возможное, чтобы отметить мастерство автора в жанре городских странных историй (форма, которую я бы предложил отличать от других видов городского сверхъестественного ужаса). Его можно назвать британским Лиготи, что абсолютно не подразумевает никакой имитации. Как и у этого автора, чувство страха в работах Марка уходит корнями в его философию и эстетику ужасов – в итоге эти три элемента образуют единое, необычайно тревожное целое. В произведении можно найти отдаленные отголоски творчества Лавкрафта и более явные (в именах персонажей) – произведений М. Р. Джеймса; кажется, они слышны в собственном кошмаре автора.

Следующий, 2004, год прошел под знаком превосходной повести Лизы Таттл «Моя смерть» (или, так как она появляется внутри самого повествования, можно не ставить кавычки – Моя Смерть). Я не одинок в игре с фразой, которая означает гораздо больше в самой истории. Насколько это повествование является обескураживающе личным? Хотя здесь есть слабый флер «Писем Асперна» (нет, не «Письма с кормы», как хочет исправить автоматическая проверка орфографии[9]), история совершенно авторская. Она олицетворяет собой тот вид тонкого беспокойства, который мы редко встречаем в художественной литературе со времен Роберта Эйкмана и Уолтера де ла Мара, но этот текст не мог бы быть написан ни одним из них. Это история неловкости – для которой еще следует изобрести определение – сохраняет свою глубокую двусмысленность до самого конца. Как и Лиза, оставлю загадку вместо каких-либо объяснений.

В 2005 году мы отмечали возвращение Клайва Баркера к жанру «хоррор». Но эта история не так проста, как кажется. Задолго до выхода «Книги крови», принесшей ему славу, он писал весьма интересные рассказы. Многие из рассказов «Книги крови» по сути фантастические, но в равной мере можно сказать, что часть его поздних вымыслов – «Сотканный мир», «Каньон Холодных Сердец» – уходит корнями в хоррор. «История Геккеля» соединяет в себе две формы уникальным авторским образом: остроумная, пугающая эротика и сложная философия рождают богатую пищу для воображения. Стоит отметить, что, несмотря на живость его образов, Клайв гораздо более сдержан, чем многие из его подражателей. Чему им и следует поучиться!

2006 год. Глен Хиршберг. В некотором смысле рассказ является типичным для него: непосредственность и живость деталей, психологическая острота. В предисловии к его первому сборнику «Два Сэма: истории о призраках» я писал: «В свою работу он привносит завидные навыки: стилистическую точность, которая подходит для языка любви, верное видение персонажа и моменты, которые определяют его мотивы или точно рассказывают о нем, глубокое понимание не только антуража, но и того, как свет и времена суток меняют его настрой. Это и есть смысл той «призрачности», что ставит его в ряд с лучшими современными авторами». Все это в полной мере относится к рассказу «Улыбка дьявола». Совершенно ничего в его первых строках не готовит нас к явному ужасу, он накапливается постепенно и коварно. Это ощущение морской тайны и кошмара достойно Ходжсона, и обладает силой настоящего мифа. Забудьте о Дейви Джонсе, существа Хиршберга более реальны и незабываемы.

2007 подарил мне возможность вновь подтвердить мой старый афоризм (не следует путать с «Пилой»[10]), что многие из величайших историй ужасов заставляют читателя благоговеть или ощущать интенсивное переживание таинственного и устрашающего божественного присутствия: таковы шедевры Мейчена, Блэквуда, Лавкрафта – среди многих прочих, чьи имена приходят на ум. «Церковь на острове» Саймона Курта Ансворта продолжает эту почетную традицию. На протяжении многих десятилетий Стив поддерживал много новых авторов. Я предсказываю, Ансворт не такой, как многие, и я желаю ему успешной карьеры.

2008 наступает, и мы называем человека, ответственного в значительной степени за тот вал литературы, из которого мы в итоге выловили так много сокровищ. Я вспоминаю моего агента Кирби Макколи, убеждавшего меня ознакомиться с романом нового писателя, на Хэллоуин в Нью-Йорке, в 1976 году. Я до сих пор помню книгу издательства «Сигнет» с загадочной обложкой – глянцево-черная, без названия и автора, просто оттиск лица и маленькая капля крови в углу рта, она до сих пор стоит на моей полке[11]. С тех пор и до сегодняшнего дня со мной Стивен Кинг, уже не молодой бунтарь, а пожилой человек (я с полным правом могу это говорить, будучи более чем на год старше). Этот рассказ отражает в себе одну из его черт, которую слишком редко отмечают: готовность затрагивать темы, которые трудны или неудобны для читателя (и, я подозреваю, что и для автора тоже). «КлаТбище домашних жЫвотных» первым приходит на ум, название же некоторых из его книг – «Мизери», «Безнадега» – это вызов, брошенный аудитории, чтобы столкнуть ее с трудностями, с которыми столкнулся сам автор. В рассказе, вошедшем в антологию, он переносит вездесущий современный страх из глубин нашего сознания в антураж загробной жизни с типичной неподражаемой мрачностью (хотя многие пытались скопировать эту манеру). На все это ему понадобилось менее 4000 слов. А что за название! Он по-прежнему на пике своего таланта и еще долго будет находиться там.

Да сохранит серия Best New Horror литературные богатства для будущих поколений! Ибо нет лучше сокровищницы историй, чем эта, которая была посвящена литературе ужасов последних двадцати лет.

Рэмси Кэмпбелл

Уолласи, Мерсисайд

4 мая 2009 года

[1989]

Брайан Ламли

Откуда на Средиземноморье акулы?

[12]

В 1989 году издатель Ник Робинсон надумал выпустить дополнение к великолепной серии Гарднера Доуза The Year’s Best Science Fiction, переименованной для британского рынка в Best New SF.

Он поинтересовался, не хочу ли я стать редактором ежегодной антологии ужасов Year’s Best, представляющей собой выборку произведений, опубликованных в предыдущем году. Я немедленно согласился, однако – с некоторыми оговорками.

Во-первых, я попросил Рэмси Кэмпбелла стать моим соредактором. На мой взгляд, он – один из умнейших и опытнейших авторов, работающих в этом жанре. Во-вторых, заручился согласием своего старинного друга Карла Эдварда Вагнера (вот почему первый том посвящен именно ему). Дело в том, что Вагнер уже занимался ежегодной антологией The Year’s Best Horror Stories для DAW Books. (Эллен Дартлоу и Терри Уиндлинг начали издавать свою ежегодную серию The Year’s Best Fantasy and Horror для St. Martin’s Press года на два раньше, но я не считал ее нашим прямым конкурентом, поскольку их сборники наполовину состояли из новелл в жанре «фэнтези».) И только после этого мы с Рэмси принялись собирать все, что только ни попадало в наши загребущие руки.

Первый том содержал двадцать рассказов[13]. Он примечателен тем, что в нем мы в первый и единственный раз опубликовали новеллы Роберта Уэстолла и Ричарда Лаймона, слишком рано покинувших наш бренный мир. «Предисловие», представлявшее собой обзор того, что произошло в жанре ужасов за год, занимало там всего семь страниц. Раздел «Некрологи», оказавшийся на страницу длиннее, мы с Кимом Ньюмэном позаимствовали из почившего в бозе журнала Shock Xpress.

В заключении мы с Рэмси выразили опасение, что бум популярности хоррора, пришедшийся на восьмидесятые годы, долго не продлится, и если жанр хочет как-то выжить, ему придется покинуть разряд книг, которые приносят прибыль, не нуждаясь в рекламе. Теперь, оглядываясь назад, я могу сказать, что наши пророчества, увы, сбылись.

В качестве обложки издатель выбрал типичную для Леса Эдвардса иллюстрацию «Вампир с мызы Гроглин». (Если вы хотите узнать, где создатели «Баффи – истребительница вампиров» черпали свое вдохновение, придумывая Джентльменов для серии «Тишина», этого будет достаточно.) Единственное, чего не хватало Робинсону, был логотип, и я быстренько наваял эскиз с помощью летрасетовского набора шрифтов и маркеров. К немалому моему изумлению, его в дальнейшем использовали до последнего тома.

В Великобритании Robinson Publishing выпустило первый том Best New Horror в мягкой обложке с «золотым» тиснением, тогда как в США Carroll & Graf решили дать твердую обложку (безо всякого золота), дизайн которой использовали на следующий год для переиздания книги уже в мягкой обложке.

Когда дело дошло до отбора рассказов, я ни минуты не колебался. История «Откуда на Средиземноморье акулы?», принадлежащая бойкому перу Брайна Ламли, является для меня одним из ярчайших примеров психологического (в противовес «сверхъестественному») хоррора, написанного в обожаемом мною поджанре «не в своей тарелке». Она повествует о туристах, угодивших в ситуацию, которая внезапно выходит из-под контроля…

Таможенной проверки, считай, не было: народ загружался в магазинчиках «дьюти-фри» только при отлете из Греции. Так же спустя рукава проходил и паспортный контроль, которым занималась скучающая парочка загорелых волосатых типов в сдвинутых набекрень фуражках и тесных, грязноватых мундирах. Один брал паспорт, находил нужную страницу, сличал фотографию с вашей физиономией, причем взгляд его оставался пустым и равнодушным, если только вы не оказывались фигуристой женщиной (в таком случае вас рассматривали куда пристальнее, если не сказать больше), затем паспорт передавался дальше. «Пас-порт. Пасовать из порта в порт… Как-то так», – подумал Джефф Хэммонд. Приняв маленькую черную книжечку, второй таможенник грохнул печатью, продавив сразу несколько страниц, и как-то неохотно вернул важный документ владельцу, словно сомневаясь, достоин ли тот доверия.

У типа с печатью обнаружился брат-близнец – такой же широкоплечий, среднего роста узкобедрый парень лет двадцати восьми. Набриолиненные кудри цвета воронова крыла вились тугими, будто накрученными на бигуди, колечками, а карие глаза смотрели одинаково безучастно. Отличить одного от другого можно было лишь по униформе. Точнее, у того, который стоял уже на греческой территории, ее не было вовсе. Привалившись к барьеру, он вертел между пальцами дешевые очки в желтой оправе, отчего их темные стекла казались блестящим пропеллером, и довольно бесцеремонно осматривал прибывающих. Его мускулистые ляжки обтягивали потертые шорты, такие тугие и короткие, что еще немного – и это выглядело бы непристойным. «Похотливый козел!» – подумал Джефф чуть ли не со стыдом. Наверняка парень вырядился так в надежде подцепить одинокую туристку, могущую взять его на заметку. И у него были бы шансы, будь он чуть повыше и понахальнее. Другое дело, что лицо его оставалось пустым и бездумным, как и его глаза.

Вдруг до Джеффа дошло, что не так с этими глазами: у парня в вызывающе топорщащихся шортах имелось бельмо. Как и у его близнеца, штамповавшего паспорта, кстати. У обоих правые зрачки были белесыми, словно у дохлой рыбы. «Паспортист» носил очки с дымчатыми стеклами, так что заметить дефект можно было, лишь когда он поднимал на тебя глаза. Джефф же его не слишком заинтересовал, в отличие от Гвен, естественно. Переведя взгляд на терпеливо дожидавшегося Джеффа, грек спросил:

– Вы двое? Вместе? – голос прозвучал излишне резко, будто обвиняюще.

Ну, конечно же! Разные фамилии в паспортах! Однако Джефф не собирался распинаться, объясняя, что они только-только поженились, и Гвен еще не успела поменять документы. Вот это уже точно было бы недостойным и стыдным. Вообще-то, если вдуматься, они, возможно, действительно нарушали закон. Скорее всего, Гвен следовало еще в Лондоне срочно заняться выправкой паспорта, или что там требовалось сделать, прежде чем отправляться в свадебное путешествие, но… Им подвернулся этот «горящий» тур – за полцены в последнюю минуту, лишь бы кто-то заполнил место, эдакий «дареный конь», а время поджимало, ну, и… Какого черта?! На дворе 1987 год, разве нет?

– Да, – наконец выдал Джефф. – Мы вместе.

– Ясненько, – с ухмылкой кивнул таможенник. Приподняв бровь, он вновь оценивающе оглядел Гвен, прежде чем поставить печать и вернуть ей паспорт.

«Ублюдок бельмастый!» – решил Джефф.

Когда они в итоге миновали барьер, второго бельмастого ублюдка уже не было.

Раздвинулись автоматические стеклянные двери, выпустив их из тенистой прохлады аэропорта на нагретую солнцем автобусную стоянку, – словно заслонка печи распахнулась. Точно так же, чуть ранее, они вывалились из кондиционированного салона самолета и в толпе других пассажиров побрели по бетонке к автобусам, ждущим, чтобы отвезти их на паспортный контроль: сперва ты молодцевато шагаешь под горячими солнечными лучами, но к тому времени, пока докатишь тележку с багажом до стойки регистрации, – подмышки уже мокрые. Был час дня, и температура, по всей видимости, уже несколько часов держалась около 85 градусов[14]. Сверху давил полуденный зной, а снизу ему жарким эхом вторил бетон. Короче, жарища жуткая.

К ним подлетела девушка в мини-юбке, румяная, словно английская роза, и взмыленная, будто скаковая лошадь, – ее белая блузка промокла от пота, но бело-голубая шляпка все еще кокетливо сидела на голове. В руках девушка держала планшет с зажимом и тонкую пачку листочков.

– Мистер Хэммонд и мисс… – она сверилась со своими записями. – Мисс Пинтер?

– Мистер и миссис Хэммонд, – сообщил Джефф и, немного понизив голос, доверительно добавил: – Мы добропорядочные, законные и официальные супруги, просто наши личности были законспирированы для защиты паспортов.

– Что-что? – спросила девица.

«Видно, шутка для нее сложновата», – подумал, вздохнув про себя, Джефф.

– Мы оба – Хэммонды, – любезно произнесла Гвен.

– Ага, – девушка выглядела немного сбитой с толку. – Но как же…

– Я не успела поменять паспорт, – весело пояснила Гвен.

– А! – осенило сотрудницу турбюро, она нервно улыбнулась Джеффу и перевела взгляд на Гвен. – То есть это значит, что вас можно поздравить?

– Уже четыре дня как, – ответила Гвен.

– В таком случае примите мои запоздавшие поздравления.

– Где наш автобус? – поинтересовался Джеффа, которому не терпелось поскорее убраться с солнцепека. – И нельзя ли, чтобы он был с кондиционером?

Неподалеку, у обочины, торчали беспорядочно припаркованные автобусы.

Агент снова как-то замялась, и в ее ярко-голубых глазах мелькнуло смущение.

– Вы направляетесь в… э-э-э… Ахлади?

Джефф опять вздохнул, на сей раз довольно отчетливо. Ей самой полагалось знать, куда именно они направляются. Хорошенькое начало, нечего сказать.

– Да-да, – затараторила девушка, прежде чем кто-нибудь из них успел вставить слово. – В Ахлади, но не на автобусе! Видите ли, ваш самолет опоздал на целый час, мы не могли задержать автобус из-за двух человек, но вы, пожалуйста, не волнуйтесь, мы отправим вас туда на такси. Расходы, разумеется, возьмет на себя «Скай-Тур».

И она побежала за такси. Джефф и Гвен переглянулись, пожали плечами и опустились на чемоданы. Однако девица сразу же вернулась. За ней, ткнувшись в бордюр, подкатило такси. Оттуда выскочил молодой грек, заметался, распахивая дверцы, и принялся заталкивать чемоданы в багажник, пока Джефф и Гвен устраивались на заднем сиденье. Парень забрался на водительское место, кинув рядом соломенную шляпу, захлопнул дверцу, оглянулся на пассажиров и осклабился. В ровном белом ряду блеснул золотой зуб. Улыбка вышла какой-то нечеловеческой, словно оскал акулы перед укусом. Голос тоже был странно тусклым, напоминая глухой стук медленно перекатывающихся в грязи булыжников:

– Ахлади, да?

– Да, Ахл… – Джефф запнулся было, но взял себя в руки. – Да, верно, Ахлади.

Таксистом оказался бельмастый брат бельмастого паспортиста.

– Я – Спирос, – объявил тот, отъезжая от аэропорта. – А вас как?

Все в душе Джеффа противилось тому, чтобы фамильярничать с этим субчиком. Будто по вспотевшему затылку внезапно потянуло сквозняком.

– Хэммонд, – произнес он. – А это – моя жена.

Гвен слегка повернулась к нему и нахмурилась.

– Жена! – с нажимом повторил Джефф.

Она определенно удивилась, но сочла за лучшее промолчать.

Спирос не отрывал глаз от дороги, которая становилась все у́же и извилистей. Они обогнули главный городок острова и помчались к предгорьям, перетекающим в скалистый хребет, понизу покрытый какой-то растительностью. Ахлади находилась где-то в получасе езды, по другую сторону гряды. Вскоре шоссе превратилось чуть ли не в проселок: рытвины и бугристые асфальтовые лоскуты, покрытые толстым слоем пыли. В общем – нормальная греческая дорога. Они въехали в небольшую деревню, и таксист сбавил ход. По сторонам выстроились беленькие домики, окруженные лимонными садами. Яркие мазки цветущих бугенвиллей, оплетавших террасы, рдели словно остаточные пятна на сетчатке глаза. Затем Спирос вновь поддал газу.

Все позади скрылось в густом облаке пыли, вздымавшемся из-под колес. Джефф посмотрел в засиженное мухами заднее стекло. Бурое облако гналось за ними, хороня под собой недавнее прошлое. Повернувшись, он заметил, что на дорогу смотрит, преимущественно, больной глаз Спироса, тогда как второй, здоровый, – косит в зеркальце заднего вида. Что он там мог высматривать? Пыль? Да нет, какое там…

Гвен! Зеркальце было отрегулировано так, чтобы показывать ложбинку между ее грудей.

Джефф и Гвен только что поженились. День, когда Джеффу будут льстить блудливые взгляды других мужчин на его жену, наступит еще очень и очень нескоро. Но даже и тогда на повестке дня будет стоять: «Смотреть – смотри, а рук не распускай». Сейчас же дело обстояло следующим образом: «Эй, не пяль зенки, что мое – то мое! По крайней мере, – на девяносто девять и девять десятых процента». Что же до оставшейся микроскопической доли… Ну, с мыслями всяких похотливых козлов ничего уж не поделаешь.

Джефф взял Гвен за локоть, притянул к себе и прошептал ей на ухо:

– Заметила, как резко он берет повороты? Нарочно, чтобы мы дергались на сиденье. А сам при этом таращится на твои подпрыгивающие сиськи.

Гвен, очарованная окружающими пейзажами, не обращала внимания ни на Спироса, ни на его глаза. Для эффектной двадцатитрехлетней девушки она была на редкость наивна, причем совершенно не притворялась. Эта черта ее характера особенно нравилась Джеффу, который был старше жены всего на полтора года и, положа руку на сердце, не мог считать себя бывалым парнем. Однако на то, чтобы распознать крысу, чутья ему доставало. А от Спироса воняло целой стаей опасных, злобных крыс.

– Он… Что ты сказал?.. – звонко переспросила Гвен, поглядев на вырез своей блузки.

Одна из многочисленных пуговок расстегнулась, приоткрывая краешек бюстгальтера. Гвен подняла взгляд, и ее распахнувшиеся зеленые глаза встретилась в зеркале заднего вида с глазом Спироса. Таксист ухмыльнулся отражению девушки и непроизвольно облизнулся. По-своему он тоже был наивен. В определенном смысле.

– Пересядь-ка, – громко сказал Джефф, пока Гвен застегивала предательскую пуговку, а заодно и следующую. – С этой стороны вид лучше.

Он привстал, и Гвен протиснулась на его место. Теперь оба глаза Спироса смотрели только на дорогу.

Десять минут спустя они въехали в ущелье между поросшими сосновым лесом склонами, такими замечательно крутыми, что они казались отвесными. Там и сям сквозь хвою проступали каменистые осыпи или голая скала.

– Горы, – хрипло сообщил Спирос, не глядя на своих пассажиров.

– Надо же, у тебя глаз – алмаз, – похвалил Джефф.

Гвен легонько ущипнула его за руку. Он знал, что она полагает сарказм примитивнейшей формой остроумия, и понял намек: «Джефф, уймись! Тебе это не к лицу». Опять же, – жестокость. Хотя говоря о «глазе», Джефф ничего такого в виду не имел, вот только Спирос оказался слишком обидчивым. Таксист нашарил в «бардачке» свои темные очки в желтой оправе и нацепил на нос. Теперь он вел машину, храня гробовое молчание, – похоже, решил до самого конца не проронить больше ни слова.

Они перемахнули через хребет, и перед ними, словно на гигантском постере, предстало западное побережье острова. Горы спускались к самому морю, растворяясь в невероятно пронзительной голубизне. Там, по обеим сторонам отлого уходящего в океан склона, словно воплощение ослепительной мечты, гнездилась деревушка Ахлади.

– Красотища какая! – выдохнула Гвен.

– Ага, – охотно кивнул Спирос, – красотис-са.

Как и положено греку, он плохо выговаривал щипящие и изъяснялся по-английски с несколько «птичьим» акцентом:

– Рыбалка, купание, солнце – красотис-са!

Теперь дорога вела строго вниз. Извилистая, временами – волнующе-крутая. И отовсюду открывался одинаково ошеломительный вид. Джеффу вспомнился Кипр. В основном – хорошее, однако было и одно гадкое воспоминание, от которого вечно перехватывало дыхание, а кулаки сжимались. Из-за него, собственно, Джеффу и не хотелось еще раз ехать на Средиземноморье. Прикрыв веки, он попытался отогнать видение, но стало только хуже: картинка сделалась отчетливее.

Он как будто вновь превратился в ребенка, – летом шестьдесят седьмого ему исполнилось пять лет. Джефф родился в семье военных медиков: отец был штаб-сержантом, мать работала в Службе медицинских сестер имени королевы Александры. Они жили в Декелии, в семейном общежитии на территории британской военной базы, располагавшейся на побережье неподалеку от Ларнаки. Родители встретились и поженились в Берлине, где провели три года, прежде чем их перевели на Кипр. После двух лет на Кипре, отцу оставалось всего двенадцать месяцев до окончания его двадцатидвухлетнего контракта. По завершении этого последнего года под ласковым кипрским солнышком, его ожидало место в «неотложке» одной из крупных лондонских больниц. Мать Джеффа тоже надеялась получить там место. Но прежде, чем…

В школу Джефф пошел в Декелии. В те редкие выходные, когда и мать, и отец, оба находились в увольнении, они всей семьей отправлялись на море. Море Джефф любил больше всего на свете: золотой пляж, кристально-чистое безопасное мелководье. Случалось, в поисках уединения, они, прихватив корзинку для пикников, уезжали дальше по побережью, туда, где шоссе превращалось в проселок. Находили удобный спуск со скал и плавали между утесов мыса Греко. Там-то все и произошло.

– Джефф! – Гвен дернула его за рукав, прогнав наваждение.

Он был рад вернуться к реальности.

– Ты, часом, не уснул?

– Замечтался немного.

– Ой, и я тоже! Ведь такое лишь в мечтах и увидишь. В смысле, ты только посмотри вокруг!

Они ехали по узкому серпантину, врезанному в крутой бок горы. Прямо под ними, внизу, простиралась Ахлади. Чуть не задев их высоким бортом, мимо проехал туристический автобус, из его окон глядели загоревшие лица, перегоревшие глаза: отдыхающие возвращались в аэропорт, а оттуда – домой, домой… Их каникулы закончились, в то время как у Джеффа с Гвен все только начиналось, и деревенька, где они собирались провести время, была действительно чудесна. Лучшим в ней было то, что она находилась вдали от основных туристических маршрутов: для Ахлади это был всего лишь второй турсезон. Прежде, до того, как построили аэропорт, на остров можно было попасть лишь на лодке. Мало кто заморачивался подобной возней.

Кипрский морок стремительно рассеивался. Хотя Джефф не считал себя романтиком вроде Гвен, волшебство Ахлади подействовало и на него. Он вынужден был признать, что они правильно сделали, приехав сюда.

Укромные садики за белеными стенами, красная черепица, окошки с зелеными ставнями, плоские крыши и крыши с невысокими скатами. Бугенвиллея, водопадами спускающаяся с белых, арочных террас. Сахарная часовенка на самом краю осыпающегося в море скалистого мыса. На каждом перекрестке – кряжистые древние оливы, огороженные заборчиками. Патио в пятнах тени от виноградных лоз, оплетающих шпалеры. Вот как выглядела Ахлади на первый взгляд.

Берег прикрывала высокая дамба. Не то чтобы деревеньке требовалась подобная защита, – прибрежная ее часть пряталась за изогнутыми клешнями молов гавани. По многочисленным лестницам можно было спуститься с дамбы прямо к воде. На всех сколько-нибудь ровных поверхностях были расстелены полотенца, а из волн торчало с полдюжины голов в масках с патрубками. Здесь явно было глубоко, но за дамбой, на четверть мили к югу, виднелся галечный пляж, подобный перепонке между пальцами какого-то гигантского зверя. Он тянулся на добрую сотню ярдов, туда, где в море вонзался следующий, напоминающий коготь, скальный мыс. Что же до остального побережья, там, насколько хватало глаз, Джефф видел лишь небо, горы и море – к югу и к северу… Как бесконечная цепочка отражений мыса Греко. Не успел он вновь вернуться к своим воспоминаниям, как голос Спироса прокурлыкал:

– Вилла «Элени», да? Туда нет дорога. Нельзя проехать. Я отнести вас-с багаж.

Дорога спускалась по отрогу, прямо к белой часовенке. Посередине ее под прямым углом пересекала другая, вдоль которой располагался пяток магазинчиков. Прочие улочки были очень узки или слишком круты, чтобы по ним мог проехать автомобиль. Вверх-вниз тарахтели древние мотороллеры да изредка цокали копытами ослики, – и это все. Спирос припарковался в тени необъятной оливы у главного (а по сути, – единственно достойного этого имени) перекрестка. Достал из багажника чемоданы: два больших и пару поменьше. Джефф намеревался разделить ношу пополам, но был решительно отодвинут в сторону: Спирос взял на себя основную тяжесть, оставив на долю англичанина мелочь. Джефф не стал настаивать, хотя понял, конечно, что грек выпендривается, кичась своей силой.

Спирос зашагал по круто уходящей вверх мостовой. Его мускулистые ягодицы норовили разорвать поношенные шорты, сделанные из обрезанных джинсов. Джефф и Гвен, входя в роль праздных отдыхающих, потопали следом. Джефф не сомневался, что она не сводит глаз с загорелых, гладких ног Спироса. А куда еще ей было смотреть?

– Он – Тарзан, ты – Джейн, – улыбнулся он, но получилось натянуто.

– А ты тогда кто? – начала заводиться она. – Чита?

– Уф-уф! – заухал Джефф.

– Кстати, твои ягодицы все равно лучше, – смилостивилась Гвен. – Потверже.

Джефф решил поберечь дыхание и промолчал. Даже маленькие чемоданчики оказались ужасно тяжелыми. Если он – Чита, то Спирос, должно быть, – Кинг-Конг. Грек обернулся, ухмыльнулся в свой странной манере и попер дальше. Шумно сопя, Джефф и Гвен поднажали, попытавшись не отстать, но куда там!

На верхнем конце улицы Спирос свернул направо, под какую-то арку, поднялся по трем ступенькам, поставил чемоданы у лакированной сосновой двери. Дернул за шнурок, открывая щеколду, и вновь поднял чемоданы. Подождал, пока англичане его догонят, толкнул дверь и вошел внутрь.

– Вилла «Элени», – объявил он Джеффу и Гвен, последовавшим за ним.

За дверью оказался окруженный высокой стеной двор, мощенный черными и белыми камешками, выложенными в виде мозаичной картинки: дельфин и осьминог. За двухуровневым патио стояла так называемая «вилла», – квадратная коробка, чьим единственным достоинством был выдвижной тент, затенявший окна и большую часть дворика, даря глазам вожделенный отдых от ослепительной белизны вокруг.

По внешней стене дома на второй этаж вела беленая лестница, завершавшаяся площадкой, откуда можно было попасть на балкон с деревянными перилами, прикрытый еще одним полосатым тентом. На перилах сушились пляжные полотенца и вместительный дамский купальник. Все окна были нараспашку – наверное, там кто-то был. А может быть, их будущие соседи сидели теперь где-нибудь в темной таверне, потягивая напитки со льдом. Из замочной скважины решетчатой, затянутой противомоскитной сеткой двери первого этажа торчал ключ с биркой, на которой было без затей выведено: «Мистер Хэммонд». Комнаты были забронированы на имя Джеффа.

– Нам сюда, – сказал он Гвен, поворачивая ключ.

Они вошли, за ними проследовал Спирос с поклажей. Внутри ждала благословенная прохлада. Им хотелось самим все тут как следует осмотреть, но грек, судя по всему, собрался провести ознакомительную экскурсию. Он явно уже здесь бывал. Поставив чемоданы на пол, Спирос гостеприимным жестом обвел помещение:

– Посидеть, поговорить, отдохнуть, – изрек он, после чего ткнул пальцем в облицованный плиткой угол с холодильником, мойкой и двухконфорочной электроплитой. – Кофе варить, хлеб жарить, рыбу, картос-ску, да?

Он распахнул дверь в небольшую комнатку, выложенную до потолка кафелем. Там были душ, раковина и унитаз.

– Вот, – лаконично сообщил он, не вдаваясь в подробности.

Преодолев в пять широченных шагов гостиную, грек перешел в другую комнату, с низким потолком, ребрящимся сосновыми балками. У закрытого жалюзи окна стояла деревянная двуспальная кровать с тумбами.

– Кровать, – изрек Спирос, склонив голову на бок. – Одна…

– Это все, что нам требуется, – буркнул Джефф, чувствуя, что начинает злиться.

– Да-да, – быстро проговорила Гвен, – спасибо вам… э-э-э… Спирос, вы были очень любезны. Теперь мы сами.

Грек поскреб подбородок, вернулся в гостиную и плюхнулся в шезлонг.

– Снаружи жарко, – произнес он, – внутри… крио… прохладно, да?

Джефф подошел к нему.

– Ужасно жарко, – согласился он. – И мы мокрые от пота. Нам нужно принять душ, разложить вещи и осмотреться. Спасибо тебе за помощь, можешь идти.

Спирос встал с увядшим лицом, выражение которого сделалось еще более пустым, чем обычно. Белесый глаз за темным стеклом очков выглядел странно.

– Идти? – неуверенно переспросил он.

Джефф вздохнул.

– Да! Идти!

Уголок Спиросова рта дрогнул, блеснул золотой зуб.

– Я быстро ехать из аэропорта, нести вас-сы вес-си.

– А! – дошло наконец до Джеффа, и он вытащил бумажник. – Сколько?

Драхмы он приобрел еще в Лондоне.

Спирос шмыгнул носом, пренебрежительно глянул и отвернулся.

– Тысячу, – без околичностей ответил он.

– Это примерно четыре с половиной фунта, – заметила Гвен из спальни. – Вполне разумно.

– Если не считать того, что по идее платить должен «Скай-Тур», – скривился Джефф, но все-таки отдал запрошенную сумму и проводил Спироса до дверей.

Выйдя, грек неторопливо пересек двор, задержался у арочного проема и оглянулся. Гвен стояла рядом с Джеффом в дверях под навесом. Таксист в упор посмотрел на нее и облизнул мясистые губы. Бессмысленная ухмылка вернулась на его лицо.

– Увидимся, – медленно проговорил он, словно занятый какой-то мыслью.

Когда дверь за ним закрылась, Гвен пробормотала:

– Что до меня, то ни за что на свете. Фу, пакость какая!

– Точно, – согласился Джефф. – Не лучший из здешних типажей.

– «Спирос», – протянула она. – А ты знаешь, что по-гречески это означает «дух»? Что ж, это имечко ему подходит. Самый настоящий злой дух.

Приняв душ, они бессильно рухнули на кровать. Впрочем, сил на то, чтобы заняться любовью, им хватило.

Потом, опустошив чемоданы, припрятав ценные мелочи, разложив или развесив по местам вещи, они переоделись, выбрав одежду полегче и посвободнее, обулись в сандалии, нацепили темные очки и отправились исследовать местность.

– А потом – на море, обязательно! – потребовала Гвен, сунув в пластиковую пляжную сумку свой купальник и полотенца.

Она обожала плавать, Джефф тоже, наверное, обожал бы, только…

Едва они вышли во дворик, как лакированная дверь распахнулась и появились их соседи. Прогулку и купание в море пришлось отложить. Выбора не было: пожилая пара, представившаяся как Джордж и Петула, чуть ли не захлебывалась от восторга, иначе и не скажешь.

– Дорогая моя, – произнес Джордж, куртуазно целуя ручку Гвен, – какая жалость, что наслаждаться обществом столь очаровательной юной леди мне остается всего два денька!

Этому Джорджу было лет шестьдесят пять или около того. На несколько увядшем лице еще заметны были остатки былой привлекательности. Высокий, немного сутулый, загорелый как настоящий грек. Седыми усиками и блеклыми голубыми глазами он напоминал летчика Второй мировой (а возможно, и являлся им в действительности). Но, к сожалению, на Джордже были самые цветастые шорты и рубашка из всех, когда-либо виденных Гвен.

Петула была ростом с мужа, но вдвое превосходила его в ширину. Не менее загорелая (так что вряд ли ее волновали объемы) и едва ли не более энергичная. Про таких как она говорят: «За словом в карман не лезет». Довольно странная, если не курьезная пара: «сливки общества», но эдакие простые и демократичные. В общем, если Петула и говорила по-аристократически невнятно, так сказать – с «кашей во рту», то эта каша была щедро приправлена перцем.

– Он затрахает тебя своими дифирамбами, дорогуша, – гудела толстуха, провожая новых соседей по лестнице на балкон второго этажа. – Но хорошенько следи за его руками. Профессиональные фокусники могут брать у Джорджа уроки. Сорок лет назад он таинственным образом материализовался в моей спальне, да так там и застрял.

– Неправда! Она сама меня соблазнила, – пожаловался Джордж откуда-то из глубины комнаты.

– Я? Гнусный поклеп! – театрально возмутилась Петула. – Он не кто иной, как волк, прикидывающийся невинным… Иосифом!

– Иосифом? – переспросил Джордж, выходя на балкон с подносом, на котором стояли матовый графин с лимонным бренди, емкость с постукивающими кубиками льда, блюдце с дольками лимона, посыпанными сахаром, и подставкой для яйца, в которую была насыпана крупная соль для коктейля. – Ах, ты! Стаканы же! – воскликнул он и резво метнулся обратно в темную комнату.

– Вот именно, Иосифом, – сказала Петула, когда муж вернулся, и кивком указала на его бермуды и гавайскую рубаху. – «И сделал ему разноцветную одежду».

Короче, наступило веселье, Джефф и Гвен прекрасно проводили время. Они сидели за столом на пластиковых стульях, а Джордж с Петулой их развлекали. В общем, деревня Ахлади оказала им весьма радушный прием.

– Что до нас, – рассказывал чуть погодя Джордж, когда компания немного успокоились, – мы впервые приехали сюда восемь лет назад. Никаких самолетов тогда и в помине не было, только лодчонки. Теперь же все эти летающие туристы… – он огорченно пожал плечами. – Еще пара сезонов, и здесь, как везде, объявятся девицы, отплясывающие танец живота, и ларьки с хот-догами. Но пока… Пока это местечко просто идеально. Нет, вы только взгляните!

И действительно, с балкона открывался великолепный вид.

– Отсюда видно всю деревню, – сказала Гвен. – Вы непременно должны показать нам самое важное: приличные магазины, банк или обменник, в общем, все в таком роде.

Джордж и Петула понимающе переглянулись и прыснули.

– В чем дело? – удивилась Гвен.

– Видимо, здесь нет никаких важных мест, – ответил Джефф, попытавшись интерпретировать выражения лиц соседей.

– Ну, почему? Пара-тройка найдется, – возразила Петула. – Даже четверка, если считать таверну Дими. Нет, поесть можно много где, но именно эта таверна – безусловно важное место. К сожалению, у меня такое чувство, что рассказав о ней, я лишила вас развлечения. Вам бы следовало самим ее отыскать. Ведь найти местечко, где отменно кормят, – уже половина удовольствия.

– А как насчет других мест? – настаивала Гвен. – Или информация о них тоже испортит нам все удовольствие? В смысле, много мы потеряем, если узнаем заранее?

– Боже упаси! Нет, конечно! – замотал головой Джордж. – Тут речь пойдет о насущных заботах, юная леди.

– Там – пекарня, – Петула указала на голубой дымок, вьющийся над частоколом труб. – Свежие булочки каждый день. А во-он там винный погребок, отличная выпивка…

– И тоже ежедневно, – закончил за жену Джордж. – Видите, стекло витрины поблескивает на углу? У них имеется выдержанная «Метакса», причем по такой смешной цене, что вы и…

– А тут… – перебила его Петула, – дорога к морю. Впрочем, оно здесь… повсюду.

– Кстати, – сказал Джордж, меняя тему разговора, – вы ведь женаты, не так ли? Или вопрос слишком интимный?

– Разумеется, они женаты! – возмутилась Петула. – Но очень и очень недавно. Погляди на них, Джордж! Словно два голубка.

– Жаль-жаль, значит еще одного побега не предвидится.

– Знаешь, что я тебе скажу, дорогой? Ты – старый осел, – вздохнула Петула. – Побеги происходят тогда, когда влюбленные не могут быть вместе. А эти двое – уже неразлучны.

Джефф и Гвен переглянулись.

– Побег? – спросила Гвен. – Здесь? И когда же это произошло?

– То-то и оно, что здесь, дорогуша, – закивала Петула. – А произошло все десять дней тому. Когда мы только-только сюда заселились, нашим соседом снизу был молодой мужчина, некто Гордон. Жил там один-одинешенек. Вроде должен был приехать со своей невестой, но та в последний момент его бросила. Однажды вечером мы все отправились в кабачок Дими, Гордон там перебрал и выложил нам свою историю. И была здесь одна молодая шведка, прелестная блондиночка. Она помогла нам оттащить его на виллу и, как я понимаю, уложила в постель. Но, заметьте, ночевать ушла к себе.

– Зато на следующую ночь – не ушла! – восторженно вскричал Джордж.

– А потом они взяли и сбежали, – закончила Петула. – Смылись! Вот так – р-раз и нету! Мы еще разок заметили их утром на пляже, но затем они…

– Исчезли! – завопил Джордж.

– Может, у них отпуск закончился, и ребята просто разъехались по домам? – рассудительно предположила Гвен.

– Не сходится, – вновь замотал головой Джордж. – Гордон прилетел одним рейсом с нами, его каникулы едва начались. Шведка провела здесь от силы неделю-полторы и собиралась улететь только через пару дней.

– То есть, они заплатили за номера, а потом все бросили? – нахмурился Джефф. – Какая глупость!

– Отнюдь, когда ты влюблен, – возразила Петула.

– Наверное, они влюбились друг в друга, а заодно – в Грецию, и отправились в романтическое путешествие, – сказал Джордж. – Вот как мне представляется эта история.

– И Гордон влюбился? Вот так с ходу завел новый роман после разрыва с невестой? – с сомнением протянула Гвен.

– Если бы та шведка была какой-нибудь серой мышкой, я бы с тобой согласилась, дорогая, – заметила Петула. – Но девочка была просто очаровательна.

– Да и сам Гордон тоже ничего, – добавил Джордж. – Немного рассеянный, но опрятный, симпатичный паренек.

– В общем, те двое были здорово похожи на вас, – заключила Петула. – Не внешне, а вообще.

– С чем я нас и поздравляю, – кисло усмехнулся Джефф. – Нет, конечно, до мистера Вселенная мне далеко, зато у меня…

– Крепкая зад… в смысле – основательный фундамент, – закончила Петула. – Это именно то, на что особенно падки девчонки в наши дни. Так что все у тебя в порядке.

– Слышишь? – пихнула его локтем Гвен. – А я что тебе говорила?

Но Джефф словно бы ее не услышал.

– Кто-нибудь пытался их разыскать? – спросил он. – Вдруг с ними что-то случилось? Авария, к примеру?

– Нет-нет, – ответила Петула. – Их видели, когда они садились на паром. Кстати, в город их отвозил один из местных таксистов, некий Спирос.

Гвен с Джеффом обменялись взглядами.

– Странный он типус, этот Спирос, – проговорил Джефф.

– Ничего не могу сказать, – пожал плечами Джордж. – Вы с ним встречались, да? Думаю, он может показаться странным из-за своего глаза…

И Джефф решил, что Джордж, наверное, прав.

Вскоре после того, как графин опустел, они попрощались и отправились на разведку.

Деревня оказалась лабиринтом мощеных улочек с побеленными оградами. Какой бы крошечной она ни была, тут легко можно было заблудиться, хотя ваши блуждания были бы не длиннее, чем местные улицы. Если спускаться с холма, то куда ни направишься, обязательно выйдешь к морю. А если идти вверх – то либо сразу выйдешь на главную дорогу, либо, свернув на каком-нибудь перекрестке, все равно на нее набредешь, разве что чуть погодя. Судя по блеску истертых булыжников мостовой, чаще всего здесь пользовались улицей, ведущей к утоптанной тропинке на пляж. Пару раз пройдя мимо «погребка», вы твердо запоминали к нему дорогу. Стекло витрины было сплошь заклеено этикетками, знакомыми и совершенно неизвестными. Внутри, до самого потолка, тянулись стальные стеллажи со всевозможной выпивкой, даже весьма экзотичных и дорогущих (для Англии) марок. Другое дело, что здесь вся эта роскошь помещалась в трехлитровых бутылях без акцизных наклеек и с подозрительными металлическими пробками, не говоря уже о невнятных этикетках.

– «Курвуазье», – тоном завзятого сомелье объявила Гвен.

– Ты что? Это же «Гран Марнье»! – запротестовал Джефф. – Нет, ты только погляди! Пять пинт «Гран Марнье» за такие деньги? Глазам своим не верю! Возьмем потом домой, ладно? А что бы купить сейчас?

– Кокосовый ликер, – предложила Гвен. – Или нет, лучше шоколадный с мятой, будем в кофе по утрам добавлять.

Они обнаружили несколько крошечных таверн, где посетители сидели в основном на улице за столиками под вьющимися виноградными лозами. Шипели, стреляя жиром, ломти ягнятины и цыплята на вертелах, на углях поджаривались анчоусы, в длинных противнях дышала ароматным паром мусака…

Заведение Дими располагалось внизу, в гавани, там где широкая, приземистая стена защищала прохожих от падения в море. Они заказали порцию греческого салата, разделив ее пополам, ломтики ягнятины на гриле и полбутылки местного вина, стоившего сущие гроши. От еды и выпивки молодоженов немного разморило. Хотя жара уже отступала под едва уловимым напором морского бриза.

– Ты точно в состоянии идти теперь на море? – спросил Джефф. – Я, черт возьми, нет.

Гвен, в принципе, тоже расхотелось, но сдаваться просто так, без борьбы?

– То есть мы будем сидеть здесь и любоваться на мокрые рыбачьи сети, я тебя правильно поняла? – спросила она.

– Расслабься, куда нам торопиться-то? – вяло отбивался Джефф. – Мы же в отпуске, не забыла?

– «Расслабься» в твоем понимании означает «превратись в тюленя», да? Нетушки, сейчас пойдем искупнемся, потом, на время сиесты, вернемся на виллу, займемся там сам знаешь чем, затем…

– А нельзя ли заняться «сам знаю чем» до сиесты? – с невинным лицом поинтересовался Джефф.

– …устроившись на новом месте и отдохнув с дороги, будем во всеоружии к сегодняшнему вечеру… Что ты сказал? Ах, ты ненасытный сатир!

– Ладно, проехали, – пожал плечами Джефф. – Как скажешь. Но с условием: пойдем на пляж, а не к скалам.

– Что-то ты слишком легко согласился, – Гвен с подозрением посмотрела на него.

– Ну, мое дело было предложить, – ухмыльнулся он.

Потом, когда они лежали на пляже, еще тяжело дыша после моря, подставив солнцу свои бледные тела, Гвен сказала:

– Слушай, я вот чего не могу понять…

– М-м-м?..

– Ты отлично плаваешь, я же вижу. Откуда у тебя этот страх перед водой, на который ты вечно ссылаешься?

– Во-первых, плаваю я далеко не отлично. Может, когда речь о сотне ярдов, то да, я плаваю как рыба, но если на большеее расстояние, – то уже как топор. В общем, я не умею плавать. Если я прекращаю двигать руками-ногами, сразу иду ко дну.

– Так не прекращай.

– Ну, знаешь ли, не все от меня зависит, я могу устать.

– И все-таки ответь, почему ты боишься воды?

– Из-за одной истории на Кипре, когда я был ребенком. Совсем маленьким. Плавать меня учил отец. Однажды я наблюдал, как он ныряет со скал, высотой где-то двадцать-тридцать футов, и вообразил, что тоже так смогу. И вот, когда родители чем-то отвлеклись, я попытался. Наверное, долбанулся обо что-то головой или просто неудачно вошел в воду. Они заметили мое тело, дрейфовавшее по волнам. Отец меня выловил. Он был военным медиком, сразу сделал мне искусственное дыхание, и все такое прочее. Вот так и вышло, что я плаваю паршиво, а про ныряние вообще умолчим. Могу поплескаться на мелководье, вроде как сегодня, но это все. И только на пляже. Никаких утесов и прыжков. Такие дела. Увы, ты вышла замуж за труса, моя дорогая.

– Ничего подобного! Я вышла замуж за парня с обалденной задницей. Почему ты мне раньше ничего не рассказывал?

– А ты не спрашивала. Я никому не рассказываю, не люблю об этом вспоминать. Пусть я и был маленьким, но все равно прекрасно понял, что чуть не погиб. И решил, что ничего хорошего в этом нет. Меня это воспоминание мучает до сих пор, так что чем меньше я об этом говорю, тем лучше.

Большой пляжный мяч приземлился рядом, подпрыгнул и подкатился к бедру Гвен. Они одновременно подняли головы. К ним вразвалочку приближалась смуглая фигура. Потом они узнали потертые и слишком тесные шорты Спироса.

– Приветик, – сказал грек, присаживаясь рядом на корточки. – Пляж. Мяч. Я плаваю и играю. Ты плаваешь? – поинтересовался он, обращаясь к Джеффу. – Ты прис-сол поплавать и побросать мяч?

Джефф рывком сел. На пляже загорало с полдюжины других пар, почему этот придурок прилип к ним с Гвен? «Похоже, – вздохнул он про себя, – сейчас меня начнут втаптывать в грязь. Точнее, в песок».

– Нет, я не особенный любитель плавать, – ответил он вслух.

– Не плавать? Испугаться болс-сой рыба? Акулы?

– Где акулы? – Гвен тоже села. Даже сквозь черное стекло Спиросовых очков, она чувствовала на себе его шарящий взгляд.

– Брось, откуда на Средиземноморье акулы? – покачал головой Джефф.

– Его прав, – Спирос зашелся неприятным, высоким, каким-то женским смехом, без своего обычного клекота. – Нету акул. Я пос-сутил!

Оборвав смех, он в упор посмотрел на Гвен. Причем она никак не могла понять, куда именно он смотрит, – в лицо или на грудь. Треклятые очки!

– А вы, леди, поплавать со Спиросом? Поиграть в воде?

– Да что же это такое?! – Гвен сердито глянула на него исподлобья, натянула платье на еще влажный купальник, раздраженно побросала в сумку полотенца и подняла сандалии. Когда Гвен решала, что с нее хватит, это сразу становилось заметно всем.

Джефф тоже поднялся, повернулся к греку.

– Слушай, ты… – начал он.

– А! Вы уже уходить? Окей-окей, увидимся, – Спирос подхватил свой мяч, пробежал по пляжу и швырнул его в море.

Прежде чем мяч коснулся воды, Спирос подпрыгнул и изящно, словно клинок, вошел в воду. В отличие от Джеффа, плавал он действительно как рыба.

Джефф нагнал уходящую жену. Та была словно натянутая струна от гнева. Причем злилась, похоже, на себя.

– Сама не понимаю, что на меня нашло, – пожаловалась она ему.

– Да ничего на тебя не нашло, – ответил он. – Я почувствовал то же самое, что и ты.

– Он такой… такой неотвязный! Ведь знает же, что мы – муж и жена. «Кровать… одна», – передразнила Гвен. – Ну и чего тогда лезет?

– Тебе показалось, – нарочито легкомысленно отмахнулся Джефф.

– Да ну? А тебе он разве на нервы не действует?

– Наверное я тоже всякого навоображал. Сама посуди: вот он – грек, но, скажем так, не красавец. Посмотри на все с его точки зрения. У них в деревне объявляется целая толпа куколок, чьи туалеты более откровенны, чем исподнее его сестры. Ну, он и пытается подобраться поближе, чтоб, так сказать, рассмотреть получше, – у него ж бельмо. По сути, он ничем не отличается от остальных местных, просто менее смазлив, и все.

– Смазлив! – фыркнула Гвен. – Он такой же смазливый, как барсучья…

– Задница, – с удовольствием закончил Джефф. – Понимаю. Знай я, что ты у нас такая фанатка мужских задниц, может, и не женился бы на тебе вовсе.

Она наконец-то рассмеялась, хотя как-то неуверенно.

По пути они заскочили в винный магазинчик, купили бренди и колу. Ну, и шоколадный ликер, куда ж без него.

Вечером Гвен надела бело-голубое платье, почти что греческое (если бы вырез был немного больше) и серебристые сандалии. «До чего ж она красива», – подумал Джефф, засовывая платок в нагрудный карман белого пиджака. Утонченным лицом с высокими скулами, стрижкой «под пажа», замечательно шедшей к ее блестящим черным волосам и зеленым глазам, Гвен обычно напоминала ему француженку. Однако сегодня она выглядела настоящей гречанкой. Но Джефф был счастлив, что она, безусловно, англичанка и его жена.

В таверне Дими кипела вечерняя жизнь. Джордж и Петула сидели в углу за столиком с видом на море, постаравшись занять все четыре места. Увидев Джеффа и Гвен, они замахали руками, подзывая их.

– Мы так и думали, что вы сюда заявитесь, – сказал Джордж, когда они уселись. – Юная леди, вы – само очарование, – прибавил он, обращаясь к Гвен.

– Наконец-то я почувствовала, что нахожусь на курорте, – улыбнулась та.

– И не на каком-то там «курорте», а в разгаре «медового месяца», – заметила Петула.

– Т-с-с! – предостерег ее Джефф. – Это в Англии бросают конфетти, а в Греции – тарелки.

– Мы свято сохраним ваш секрет, – важно кивнул Джордж.

– Курорт, медовый месяц… Какая, в сущности, разница? – отмахнулась Гвен. – Комплименты симпатичного джентльмена, звезды, отражающиеся в море, над которым восходит полная луна, бренчанье бузуки[15], плывущее по воздуху… А еще…

– …аппетитные запахи отменной греческой жратвы, – поддержал ее Джефф. – Вы уже что-нибудь заказали? – он вопросительно взглянул на Джорджа с супругой.

– Только что, – ответила Петула. – Сходи на кухню, во-он туда, и попроси Дими продемонстрировать тебе свое меню, так сказать, – в натуре. Скажи ему, что вы – с нами, тогда он, возможно, поднатужится и обслужит нас всех одновременно. Закуски, основное блюдо, десерты – все, что душеньке угодно.

– Отлично! – сказал Джефф, вставая. – Сейчас я готов сжевать даже от дохлого осла уши.

– Зачем же размениваться по мелочам? – усмехнулся Джордж. – Сожрем осла целиком. Желательно того самого, который разбудит вас своим ревом в полседьмого утра.

– Плохо вы знаете Джеффа, – возразила Гвен. – Он способен сладко сопеть даже под запись концерта «Роллингов».

– А вы плохо знаете ослов Ахлади, – парировала Петула.

На кухне дородный бородатый хозяин строго надзирал за измотанными поварятами. Заслышав приближение Джеффа, он обернулся.

– Добрый вечер, сэр, – поздоровался Димитриос. – Вы новенькие у нас в Ахлади, да?

– Сегодня приехали, – улыбнулся Джефф. – Мы уже заходили сюда в обед, но вас не застали.

– Ай-ай! – патетически возопил грек. – Я был спать! Я каждый день спать днем пара часиков. Где вы остановиться?

– Вилла «Элени».

– «Элени»? Это моя! – просиял Димитриос. – Вилла «Элени» – это я. То есть, я ею владеть. Мою драгоценную женус-ску звать Элени.

– Красивое имя, – ответил Джефф, не зная, как перевести разговор на нужные материи. – А мы тут… э-э-э… с Джорджем и Петулой…

– Ужинать будете? Это хорос-со. Сейчас я все показать.

Хозяин провел для Джеффа обзорную экскурсию по своим печам, не забыв и про тележки со сладостями. Джефф сделал заказ, стараясь угодить вкусам Гвен.

– А это для леди! – Димитриос протянул ему изящную серебряную брошку в форме бабочки, на тельце которой было выгравировано: «ДИМИ». Гвен такая штука вряд ли понравились бы, но из вежливости пришлось принять подарок. Джефф уже обратил внимание, что многие посетительницы таверны, включая Петулу, носят эти брошки.

– Спасибо, очень мило с вашей стороны, – поблагодарил он.

Возвращаясь к столику, он увидел Спироса.

А этот что здесь делает, черт побери? Что за игру затеял паршивый грек?

Спирос, на сей раз в обтягивающих джинсах (видимо, его фирменный стиль) и белой футболке, испачканной чем-то на животе, стоял у их столика, одной рукой облокотившись о стену, а другой – опираясь о столешницу. Грека явственно пошатывало. Он так и навис над Гвен. Изумленные Джордж и Петула сидели с застывшими улыбками на лицах. Что там было с Гвен, Джефф не видел, ее заслоняла туша Спироса.

Зрелище, увиденное им, когда он подошел поближе, помутило ему рассудок. Адреналин забурлил в жилах, дыхание участилось. Джефф даже не заметил, что Джордж куда-то исчез. Бузуки внезапно стихли, негромкая болтовня, до тех пор наполнявшая таверну, сделалась громче, а потом сквозь нее прорезался возмущенный крик Гвен:

– Убери от меня свои… грязные лапы!

Джефф уже был рядом. Петула отшатнулась, прижимая руки к горлу, словно не веря собственным глазам, она больше не улыбалась. Спиросова левая рука шарила за вырезом платья Гвен: четыре пальца – внутри, большой – снаружи. В правой руке он сжимал брошь-иголку, типа той, которую Димитриос вручил Джеффу.

– Я только делать подарок! – протестующе завопил Спирос. – Приколоть к платью! Очень красивая брос-ска. Мы ведь друзья. Зачем так кричать? Разве ты не любить Спирос?

Булькающий, гортанный голос звучал как-то невнятно. От грека явственно разило узо[16] – словно воняла дохлая рыба. Джефф с ходу ударил Спироса по локтю, которым тот опирался о стену. Чтобы не упасть, тому пришлось отпустить Гвен, однако сохранить равновесие все равно не удалось: таксист повалился на парапет. На мгновенье Джеффу показалось, что грек свалится в море, но, повисев немного и помотав башкой, тот сумел кое-как развернуться и уставился на Джеффа. Попроси Джеффа кто-нибудь описать этот взгляд, он бы не сумел. Вроде бы пьяная дурь, которая медленно уступала место животной ярости. Спирос с трудом выпрямился, покачнулся и вновь привалился к стене, сжимая и разжимая кулаки. На его руках забугрились мускулы.

«Двинь ему прямо сейчас, – посоветовал Джеффу внутренний голос. – И он рухнет в море. Здесь невысоко, каких-нибудь семь-восемь футов. Купание отрезвит подонка, и он от нас отстанет».

Но что если Спирос утонет? «Да он плавает как рыба, как дерьмовая акула!»

– Думать, ты круче Спироса, да? – грек опасно пошатнулся, но сумел удержаться на ногах и шагнул к Джеффу.

– Не только он! – оглушительно прогремел бас бородатого Дими.

Хозяин встал между ними, сграбастал Спироса за космы и потащил к выходу.

– Тут все думать, что он – круче! – орал кабатчик. – Потому что любой круче тебя! Вон! – и с этими словами Дими вытолкал визжащего Спироса в окрестную тьму. – Я сколько раз тебе говорить, Спирос! Выхлебай хоть весь узо в Ахлади, дело твое, но ко мне потом не суйся! – кричал он вслед буяну. – Иначе я тебе задать трепку!

Гвен заметно расстроилась – выходка Спироса испортила ей вечер. Однако к концу ужина все вроде бы вернулось в колею. Никто из посетителей, кроме Джорджа и Петулы, особого интереса к инциденту не проявил.

К одиннадцати, когда народу в таверне поубавилось, туда вошла знакомая девушка из «Скай-Тура» и направилась прямо к их столику.

– Привет, Джули, – сказал Джордж, придвигая еще один стул, и добавил, тоном завзятого дамского угодника: – Этим вечером, вы выглядите очаровательно, мисс, впрочем, как и всегда.

– Джордж, Джордж, – попеняла мужу Петула, – не встреть ты в свое время меня, клянусь, быть бы тебе жиголо.

– Мистер Хэммонд, – сказала Джули, – мне ужасно жаль! Мне следовало более внятно объяснить Спиросу, что за вашу поездку плачу я. То есть, я ему, конечно, это говорила, думая, что он все понял, а оказалось – нет. Я сейчас встретила его в баре и спросила, сколько ему должна. Он немного удивился, денег не взял, сказав, чтобы я поговорила об этом с вами.

– Он, что, уже протрезвел? – кисло поинтересовался Джефф.

– Боюсь, не совсем. Он доставил вам неприятности, да?

– Есть немного, – фыркнул Джефф.

– Мы заплатили ему тысячу драхм, – сказала Гвен.

– Правда? – оторопело произнесла Джули. – Но поездка должна стоить только семьсот!

– Он еще донес наш багаж, – пожал плечами Джефф.

– Ну, разве что. В любом случае, меня уполномочили заплатить вам семьсот драхм.

– Любая сумма будет принята с благодарностью, – Гвен достала кошелек и взяла деньги. – Но на вашем месте я бы предпочла пользоваться услугами какого-нибудь другого таксиста. Этот ваш Спирос крайне неприятный тип.

– Да, боюсь, у него проблемы с узо, – согласилась Джули. – С другой стороны…

– У него целая куча проблем! – вставил Джефф чуть более резко, чем следовало. В конце концов, девушка была ни при чем.

– …у него самый лучший пляж, – закончила Джули.

– Пляж? – вскинул бровь Джефф. – У него есть пляж?

– А разве мы вам не говорили? – подала голос Петула. – У двоих-троих местных в гавани стоят наготове лодки. За несколько сотен драхм они отвезут вас на какой-нибудь из дюжины «частных» пляжиков. Частными они называются потому, что там никто не живет, и кроме как по морю туда не доберешься. У каждого лодочника имеются излюбленные местечки, которые они считают «своими» и ревностно охраняют друг от друга. Вас отвозят туда утром, а вечером – забирают. Абсолютно уединенные пляжи, идеальные для… романтических пикников, – вздохнула она.

– Ой, как здорово! – воскликнула Гвен. – Целый пляж только для нас!

– Что до меня, – буркнул Джефф, – в гробу я видал Спиросов пляж.

– Эге, – произнес вдруг Джордж, – а вот и он, легок на помине.

Спирос вернулся. Стараясь ни на кого не смотреть, он направился к кухне. Таксист держался на ногах много увереннее, чем прежде. Ему навстречу выплыл Димитриос. Греки обменялись несколькими негромкими фразами. Слово за слово, и беседа переросла в громогласную свару, оба уже тараторили с пулеметной скоростью. Похоже, Спирос о чем-то просил. В конце концов Димитриос пожал плечами и направился к их столику. Позади плелся Спирос.

– Спирос просить его извинить, – сказал кабатчик. – За тот случай. Слис-ском много узо. Он просто хотеть проявить греческое гостеприимство.

– Правда, – свесив голову, Спирос беспомощно развел руками. – Это все узо.

– Ладно, проехали, – холодно кивнул Джефф.

– Все окей? – Спирос нерешительно приподнял лицо и искоса взглянул на Гвен.

– Да-да, все окей, – принужденно кивнула та.

Спирос просиял или, по крайней мере, попытался в меру своих сил. Однако Джефф не мог отделаться от ощущения, что за его поступком кроется какой-то холодный расчет.

– Я все исправить! – провозгласил Спирос, мелко кивая. – Я отвезти вас на самый лучс-сий в мире пляж! Пикник! Только для вас двоих. Бесплатно, совсем бесплатно. Хорос-со?

– Прекрасно, – ответил Джефф. – Это будет прекрасно.

– Окей, – Спирос растянул губы в своей особенной улыбке, не слишком похожей на улыбку, еще раз кивнул и пошел к выходу, но у двери обернулся: – Я просить прос-сения, – повторил он, опять пожимая плечами. – Слис-ском много узо…

– Не очень-то красноречиво, – сказала Петула, когда Спирос наконец ушел.

– Все же лучше, чем ничего, – заметил Джордж.

– Короче, жизнь-то налаживается, – заключила заметно повеселевшая Гвен.

Джефф, чувствуя себя все еще сконфуженным, промолчал…

– С нас причитается завтрак, – улыбаясь объявил Джордж следующим утром заспанным и взъерошенным Джеффу с Гвен, когда они в халатах пили кофе за садовым столиком в патио, наслаждаясь ласковым утренним солнышком.

Джефф, щурясь на ярко-голубое небо, сказал:

– Насчет того гадского осла вы были правы. Кстати, который теперь час?

– Четверть девятого, – бодро ответил Джордж. – Считайте, вам еще повезло. Обычно он начинает часом раньше.

Словно в ответ на его слова, откуда-то снизу, из хитросплетения узких улочек, раздался гнусный рев, потом еще раз и еще. Деревня просыпалась.

В девять они, под предводительством Джорджа и Петулы, отправились в некое заведеньице под коряво намалеванной вывеской: «Завтрак-бар». Молодожены поднялись по ступенькам на огороженное сосновыми перилами патио. Под навесом из расщепленного бамбука, поддерживаемым рамой из лакированных сосновых досок, стояли сосновые же столы и стулья. Обслуживание было отличным, якобы «английский» завтрак – горяч, вкусен и безумно дешев. Зато кофе оказался просто ужасным.

– Фу, гадость какая! – произнесла Гвен, поняв, почему Джордж и Петула заказали чай. – Запишите-ка, мистер Хэммонд: завтра – никакого кофе, только фруктовый сок.

– Я думала, что это только мы с Джорджем такие разборчивые, иначе бы обязательно вас предупредила, – смутилась Петула.

– Как бы там ни было, – вздохнул Джордж, – мы вас покидаем. Улетаем в самом буквальном смысле: завтра наш рейс. Так что сегодня нам придется пробежаться по магазинам, хорошенько упаковать покупки, подарки и открытки, которые так и не были посланы, а также энное количество греческого курева.

– Но если вы не против, вечером мы могли бы еще встретиться, – добавила Петула.

– С удовольствием! – согласился Джефф. – Зорба, мусака и парочка, а то и троечка, бутылок метаксы от Дими. Кто ж добровольно откажется?

– Да еще в такой приятной компании, – поддакнула Гвен.

– Тогда, ждем вас в половине девятого, – кивнула Петула, и чета удалилась.

– Я буду по ним скучать, – сказала Гвен.

– Тем не менее побыть наконец наедине – классно, – Джефф чмокнул ее в щеку.

– Приве-ет! – снизу донесся знакомый булькающий голос.

На улице стоял Спирос и, задрав голову, смотрел на них. В темных стеклах очков ярко сверкало солнце. Наверное, их лица непроизвольно вытянулись, потому что грек сразу замахал руками:

– Все окей, – закричал он. – Я сейчас уходить. Много дела. Сначала такси, потом – лодка.

Гвен нервно перевела дыхание, сжав ладонь Джеффа.

– Частный пляж, вот, что я называю «побыть наедине», – прошептала она и сказала Спиросу: – А вы не могли бы отвезти нас сегодня на свой пляж? Где-то в час дня?

– Конечно! – обрадовался Спирос. – В час дня, хорос-со. Я ждать рядом с таверной Дими. Лодку звать «Спирос», как меня. Вы ее сразу заметить.

– Ладно, тогда до встречи, – кивнула Гвен.

– Ладно, – в свою очередь кивнул Спирос.

Еще несколько секунд грек пристально глядел на них, и Джеффу ужасно хотелось понять, куда же пялится этот гад – наверняка на Гвен, – но таксист уже отвернулся и пошел своей дорогой.

– А теперь – шопинг! – решительно заявила Гвен.

И они отправились закупать все, что требовалось для пикника. Ничего лишнего, только необходимое: нарезанную ломтиками салями, выдержанный сыр, два мясистых помидора, свежий хлеб, легкое белое вино, немного феты, яйца и литровую бутылку родниковой воды. Подумав, присовокупили несколько кубиков сливочного масла, баночку меда, острый нож и упаковку салфеток. Плетеную корзинку покупать не стали, решив, что их собственная сумка-холодильник вполне подойдет, а коврики, полотенца и купальные принадлежности они понесут в другой, наплечной, сумке. Вдаваться в бытовые подробности Джефф терпеть не мог, а Гвен была здесь в своей стихии. Так что он позволил ей выбирать нужное, а на себя взял роль вьючного животного. Хотя, по совести, ноша оказалась не слишком тяжела. Пока Гвен занималась покупками, он, воспользовавшись случаем, изучал ассортимент местных лавочек на предмет сравнения цен на те или иные марки спиртного, примеченные еще в винном погребке. Таким образом прошло утро.

В половине двенадцатого они вернулись на виллу и занялись там сами знаете чем, после чего приняли душ. Потом Гвен принялась готовить припасы для пикника, а Джефф – бездельничать во дворе под навесом. Ни Джорджа, ни Петулы видно не было. Наконец, в разгар восьмидесятичетырехградусной жары, они с Гвен поплелись вниз, в гавань. В это самое жаркое время дня деревня как будто вымерла. По дороге им не попалось ни одного знакомого лица. Лодка Спироса, словно зеркальное пятно, едва покачивалась на спокойной глади воды. Джефф подумал, что в этакую жару, наверное, даже рыбы вспотели. А потом: «Надеюсь, что на этом клятом пляже найдется какая-нибудь тень».

Из-под паутины развешенных сетей вынырнул Спирос, зевнул, поправил на голове соломенную шляпу с широченными, словно зонтик, полями.

– Моя с-слюпка, – гордо объявил он, привычно обращая внимание окружающих на очевидные обстоятельства, а затем помог англичанам взойти на борт.

Джефф сразу понял, что хваленая Спиросова «слюпка» – не слишком надежное плавсредство. В любом другом море она была бы обречена. Но, к счастью, они находились на Средиземноморье, причем в июле.

В лодке трое взрослых едва могли поместиться. Она опасно накренилась, когда Спирос бестолково дернул за тросик стартера. Вода сочилась сквозь гнилые, пружинящие под ногами, плохо законопаченные черные доски. Спирос, увидев какими глазами Джефф смотрит на воду, хлюпающую по сандалиями, пожал плечами и произнес:

– Все нормальный.

Наконец, мотор кашлянул, зафырчал, оживая, и они отвалили. Спирос правил, держась за румпель, Джефф и Гвен сидели лицом к нему на носу, который теперь немного приподнялся. Лодка покинула гавань. Именно тогда Джефф и заметил, как Спирос опасливо глянул в сторону удаляющегося берега, словно боясь, что их заметят. Ерунда, конечно, – Ахлади выглядела настоящим сонным царством. А может быть, грек высматривал на берегу вешки, расставленные, чтобы указать на подводные скалы или рифы, или что-нибудь еще в подобном роде. Джефф посмотрел за борт. Нет, похоже тут было глубоко. Даже очень. Ну, хоть акул не водилось…

Выйдя в открытое море, Спирос повернул к югу. Две с половиной – три мили они шли вдоль береговой линии. К тому времени, когда лодка направилась к суше, последние крыши Ахлади давно уже скрылись из виду. Среди сплошных, на первый взгляд, скал пряталась небольшая бухточка. Спирос отыскал ее по особому ориентиру: между выветрившимся скальным «клыком», торчавшим наособицу, и остальными утесами открылся узкий пролив. Второй подобный «клык» когда-то в стародавние времена рухнул в море, сделавшись подводным рифом и отгородив маленькую заводь. Теперь тут, по сути, образовалась лагуна: песчаный пляж, прозрачная вода и камни, поросшие спутанными, мягкими водорослями, шевелившимися от ласковых волн.

Проникнуть в лагуну можно было единственным путем: аккуратно проплыть между кривым выступом и нависшим утесом. Пройдя этим глубоким узким каналом, лодка ткнулась носом в берег. Спирос заглушил мотор. Едва киль зашуршал по песку, грек проворно метнулся между пассажирами, выпрыгнул за борт и подтащил лодку еще немного. Джефф передал ему вещи, удерживая равновесие. Гвен, сняв сандалии, собиралась уже прыгнуть туда, где начинался сухой песок, но Спирос не стал дожидаться.

Шагнув вперед, он проворно подхватил и перенес девушку на берег. Левой рукой поддерживал ей бедра, а правой – крепко обнимал за плечи. Причем когда он опускал ее на землю, то на миг прикоснулся к груди. Движение было определенно не случайным.

Гвен так и застыла с открытым ртом, задохнувшись от возмущения, не в силах произнести ни словечка.

Джефф как раз выбрался из лодки и собирал вещи, чтобы перенести их подальше от воды. Спирос, хлопнув его по плечу, толкнул лодку и, прошлепав по мелководью, ловко запрыгнул на борт. Гвен взяла себя в руки и сочла за благо промолчать. Щеки у нее горели, но она надеялась, что Джефф ничего не заметил. Не хотелось нарушать волшебство этого уединенного места. Нет-нет, только не сейчас.

Она вдруг остро почувствовала пустынность этого пляжа: девственно-чистая идиллия для влюбленных, бесконечно далекая от остального мира…

– Любимая, у тебя все в порядке? – спросил Джефф, трогая ее за локоть.

Она уставилась на Спироса, молча стоявшего в лодке. Казалось, эти двое не могут оторвать друг от друга глаз, словно Гвен погрузилась в его душу, скрытую за странными, бесстрастным глазами, прячущимися под темными стеклами. Как будто они безмолвно обменивались посланиями. Джеффу даже померещилось, что Спирос спросил: «Да?», а Гвен ответила: «Нет».

– Гвен! – окликнул ее Джефф.

– Увидимся, – проговорил Спирос, осклабившись.

И наваждение спало. Гвен отвернулась, а Джефф произнес:

– В шесть тридцать, точно?

– В с-сэсть, с-сэсть тридцать, примерно так, да, – как-то неопределенно махнул рукой грек и дернул плечом.

Завел мотор, еще раз помахал им, и его лодка, тарахтя, выползла из лагуны, протиснувшись между дозорной скалой и утесами. Спирос исчез из виду, еще какое-то время до них доносился надсадный, хриплый рокот мотора, но вот наконец стих и он…

Гвен так ничего и не сказала Джеффу. Была уверена, что сделай она это, и муж наверняка что-нибудь выкинет, испортив весь «медовый месяц». Хватало и того, что для нее самой этот день был безнадежно загублен. Она держалась бесстрастно, может быть даже чересчур. Когда Джефф поинтересовался, в чем дело, Гвен ответила, что у нее разболелась голова. Чувствуя себя запачканной, она скинула всю одежду и полезла в воду, а Джефф отправился инспектировать окрестности.

По правде говоря, инспектировать там было нечего. По влажному песку у самой кромки воды он дошел до южной оконечности пляжа и уперся в утес, круто обрывавшийся в море. Окрестные скалы выглядели совершенно неприступными, их иззубренные вершины виднелись где-то на высоте восьмидесяти-девяноста футов. Повернув назад, Джефф еще подумал, что если Спирос за ними не вернется, предположим, с ним что-нибудь случится, то им с Гвен придется торчать тут до тех пор, пока их не разыщут. А на это, учитывая, что их местонахождение известно одному только Спиросу, может уйти уйма времени. Джефф попытался выкинуть из головы подобные мысли, но не тут-то было. Теперь лагуна до чертиков напоминала мышеловку. Даже отличный пловец хорошенько подумал бы, прежде чем пускаться отсюда вплавь.

Угнездившись в его голове, мысль принялась быстро обрастать самыми неприятными деталями. До прихода этой жуткой мысли он восхищенно любовался этими утесами цвета слоновой кости на фоне невероятно голубых небес. Пляж был воплощенной мечтой о покое и уединении, раем, в котором была теперь Ева. Тихо плещущее море выглядело теплой ванной, простирающейся до горизонта. Теперь же окружающее напоминало мыс Греко, с той разницей, что оттуда-то легко можно было выбраться по суше. А вот отсюда…

Северная оконечность пляжика ничем не отличалась от южной. Разве что заканчивалась она высоким скальным «клыком», уходящим в воду. Джефф сбросил одежду и поплыл к нему. Тут было довольно глубоко, но преодолеть нужно было всего каких-нибудь тридцать футов. В основании вздымающегося «клыка» обнаружились многочисленные выступы, по которым можно было взобраться повыше. Джефф подтянулся, встал на маленький «козырек», перебрался на следующий (впрочем, без особенного геройства), сел на выступ, болтая ногами, и позвал Гвен. Собственный голос показался ему до странности тонким и жалобным. Скалы подхватили его зов, усилили и по эстафете передали туда, где плескалась жена. Та встала, пытаясь понять, откуда донесся крик, потом помахала Джеффу рукой. Он залюбовался ее острыми грудками, естественностью нагого тела прекрасной греческой нимфы. Афродита, рожденная из белоснежной пены морской. Впрочем, пенных волн в лагуне отнюдь не наблюдалось, так, в лучшем случае – невнятная рябь.

Он посмотрел вниз на воду, и голова сразу же закружилась. Вода плавно накатывала на скалы, медленно струилась по каменным промоинам, словно воплощение идеи движения, – сверкающее и переливчатое. Желудок сжался и тоже подозрительно забулькал. Проклятый страх! Он залез всего на восемь, максимум девять футов, а его уже замутило. Эдак его скоро будет тошнить на толстом ковре.

Рассердившись, Джефф поднялся на ноги, закричал и прыгнул вниз.

Он погрузился в прохладную текучую голубизну, вынырнул и резво поплыл к пляжу. Лег там на мелководье. Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось, разгоняя кровь по венам. Такой прыжок был по силам любому десятилетнему мальчишке, но для Джеффа это было настощим подвигом. И он его совершил!

Вскочил, окрыленный, пробежал по пляжу и ухнул в теплую ласковую водицу, туда, где находилась Гвен. Подхватил ее на руки и потащил на берег. Она смеялась, брызгалась, затем покорилась его объятиям. Они барахтались у самой полосы прибоя, их ноги переплелись. Там, где вода соединялась с землей, они ласкали друг друга, нежно, потом неистово. Когда все закончилось, море остудило их жар и принялось убаюкивать, медленно размывая их страсть…

Около четырех часов пополудни немного перекусили. Из-за жары есть не хотелось. Тишина, сперва завораживающая, казалась теперь монотонным, прокаленным на солнце звоном, бьющим по ушам хлеще городского шума. А потом они учуяли вонь. Морской ветерок изменил направление и принес с собой какой-то мерзкий запашок.

Для защиты от солнца Джефф соорудил примитивный шалаш. Положил выброшенные морем стебли тростника на ломкие, отполированные временем ветки древнего дерева, наполовину занесенного песком. Натянул поверх свою рубшку, слаксы и большое пляжное полотенце. На крохотном клочке тени расстелили коврик. Новое дуновение ветерка опять принесло вонь. Джефф неохотно выполз из-под навеса и, прикрыв глаза ладонью, попытался определить, откуда идет смрад.

– Откуда-то оттуда, – указал он на стену высящихся утесов.

– А я думала, ты там все осмотрел, – сказала Гвен, присоединившись к нему.

– Ну, да, – неуверенно кивнул Джефф. – Но я только прошелся по пляжу, а к утесам не приближался. Выглядят они как-то ненадежно, того и гляди обвалятся. Посмотри вон туда. Видишь? Там что-то блестит! Вода, что ли?

– Может, пресный источник? – предположила Гвен. – Или водопад.

– Вряд ли. Скорее, что-то капает сверху. Но не может же источник так вонять?

– А если сточная труба? – Гвен наморщила носик.

– Фу, мерзость какая! Впрочем, тогда понятно, почему здесь никого нет. Пойду-ка проверю.

Гвен сопровождала его до расщелины в утесах. Солнце сюда не доставало, и их уже немного огрубевшая от морской воды кожа покрылась мурашками. На всякий случай они надели купальные костюмы (вдруг проплывет какая-нибудь лодка?), но холодный камень стремительно вытягивал накопленное тепло. Стало зябко. В галечнике под нависающей скалой им открылся прудик стоячей воды, который, без сомнения, и являлся источником зловония. Рассмотреть что-либо в темной мутной жиже было невозможно.

Обнаружился и вожделенный водопадик. Раздвоившись высоко на утесе, он стекал двумя тонкими струйками, одну из которых можно было даже назвать ручейком. Наклонившись над прудом, Джефф дотянулся до падающих капель, подставил ладонь, понюхал.

– Обычная вода, – помотал он головой. – Воняет сам пруд.

– Или что-то на его дне, – Гвен всмотрелась в темноту видневшегося за прудом грота, образованного расщелиной и скальным выступом.

Джефф поднял камень и швырнул его в темноту. Звук удара эхом отразился от скал, а затем…

Мухи! Из грота вылетела огромная туча мух, до этого, очевидно, спокойно ползавших по прохладным влажным уступам. Джефф и Гвен завопили и бросились назад. Джеффа дважды ужалили, Гвен удалось сбежать целой и невредимой. Море стало их спасением, заслоняя, словно щитом, пока насекомые не вернулись в свое зловонное обиталище.

После мерзкого пруда море казалось особенно теплым и приятным. Бормоча проклятья, Джефф стоял на мелководье, а Гвен осматривала его укусы и промывала их соленой водой. Когда она закончила, они вылезли на песок и досуха вытерлись.

– Я уже по уши сыт этим местом, чем скорее объявится чертов грек, тем лучше, – в сердцах произнес Джефф.

Будто в ответ на его слова, послышалось тарахтенье моторки. Спирос сбросил обороты, и несколько секунд спустя его лодка протиснулась в пролив между скалой и утесами. Однако вместо того, чтобы подойти к берегу, осталась покачиваться на мелководье.

– Эй! – окликнул их Спирос, как всегда совершив лишнее действие.

– Ты вернулся раньше! – крикнул Джефф. «И слава богу», – подумал он про себя.

– Раньс-се, да. Но у меня проблемы, – развел руками грек.

Гвен, уже натянувшая платье, кое-как покидала в сумки их вещи и по кромке воды подошла к Джеффу.

– Какие еще проблемы? – нервно спросила она.

– Моя с-слюпка, – Спирос указал куда-то на дно лодки. – Я задеть камень, когда покидать Ахлади. Все окей, но…

Грек опять неопределенно развел руками. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным. Джефф перевел взгляд с Гвен на Спироса и спросил:

– Но плыть-то на ней можно?

– Втроем нет, наверное, – грек дернул плечом. – Я могу взять одну леди. Если все окей, тогда вернуться. Если нет, находить другой лодка.

– То есть ты не можешь забрать нас двоих? – зачем-то уточнил Джефф.

– Нет, – энергично замотал башкой Спирос, – это может быть опасность.

– Ладно, – кивнул Джефф. – Гвен, тогда отправляйся. Бросай весь этот хлам, не надо перегружать лодку. Слушай, а ты не мог бы подплыть поближе? – обратился он к Спиросу.

Но тот лишь сокрушенно поцокал языком.

– С-слюпка поломался. Я не хотеть, чтобы она совсем испортился. Ты уметь плавать? – поинтересовался он у Гвен, наклоняясь и протягивая ей руку.

Она, не раздеваясь, подошла к лодке. Вода доходила ей до подмышек, превратив платье в прозрачную, липнущую к телу пленку. Ухватившись за борт, Гвен попыталась залезть самостоятельно, но Спирос наклонился и потащил ее за руку.

Джефф увидел, как она, уже наполовину забравшись, вдруг застыла и, громко охнув, выдернув мокрую ладонь из клешни Спироса, плюхнулась обратно в воду и быстро-быстро поплыла к берегу, а грек едва не потерял равновесие.

– Что случилось? – рявкнул Джефф, помогая ей подняться.

Спирос дернул за тросик, заводя мотор, потом сделал нарочито медленный круг по лагуне.

– Гвен! Что с тобой? – вновь спросил Джефф.

Та была бледной и дрожала.

– Он… – наконец выдавила она. – У него… эрекция, Джефф! Я увидела, как оттопырились его шорты! У него встал на меня! А лодка…

– Что с лодкой? – Джефф почувствовал, как в нем растет злость.

– Она совершенно целая! По крайней мере, я никакой пробоины не увидела. Он просто… хотел заманить меня в свою лодчонку, меня одну!

Спирос, видя, как они переговариваются, подрулил поближе к берегу и выкрикнул:

– Я привести другой лодка! Через полчаса. Хорос-сий лодка. Увидимся!

И с этими словами он покинул лагуну.

– Знаешь, Джефф, мы в беде, – сказала Гвен, как только грек скрылся из виду. – В большой беде.

– Знаю, – отозвался он. – Наверное, я чувствовал это с того самого момента, как мы сюда приплыли. Уж больно страшо́н этот парень.

– У него явно проблемы не только с глазом, но и с головой. Он больной.

И она рассказала о том, как именно Спирос переносил ее на берег.

– Так вот в чем было дело, – проворчал Джефф. – Ну, что же, этому пора положить конец. Мы сообщим о нем куда следует.

– Джефф, – Гвен взяла его за руку, – для этого нам сначала нужно вернуться в Ахлади. По-моему, Спирос не собирается нас забирать.

Он сам думал о том же, только не хотел подавать виду. Внезапно Джефф почувствовал себя беспомощным. Мышеловка захлопнулась, заперев двух мышат. Он понятия не имел, каковы были истинные намерения Спироса, и что теперь со всем этим делать, что бы ни подразумевалось под «всем этим». Голос Гвен проник в поток его мыслей:

– Кроме Спироса, никто не знает, где мы.

– Верно. Интересно, а та сбежавшая парочка… – он прикусил язык, но было уже поздно. Он сам не заметил, как произнес это вслух.

– Думаешь, я про них не подумала? – выдохнула Гвен, стискивая его пальцы. – Спирос был последним, кто их видел, якобы отвез к парому. Но что если?..

Она принялась стаскивать платье.

– Ты чего? – почти беззвучно прошептал он.

– Мы приплыли с севера, так? – Гвен вошла в воду. – А что на юге? Никаких пляжей по пути мы не видели, но знаем, что они есть. Может, до следующего полмили, а то и меньше. Вдруг я найду там пляж, с которого можно взобраться на утесы?

– Гвен! – заорал Джефф. – Гвен, пожалуйста, не надо!

От сознания собственного бессилия паника в его душе переросла в ужас.

Гвен повернулась и взглянула ему в лицо. Она выглядела маленькой и слабой, но ужасно решительной. А он-то считал ее наивной! То есть, может быть, она прежде действительно была таковой, но не теперь. Слабо улыбнувшись, Гвен сказала:

– Я тебя люблю.

– Что если ты устанешь? – в голове у Джеффа звенела полная пустота.

– Тогда поверну назад, – беззаботным тоном ответила она.

Несмотря на жаркое солнце, ему сделалось холодно, ей, должно быть, тоже. Он шагнул было вперед, но она уже плыла уверенным кролем, огибая выступавшие в море утесы. Провожая ее взглядом, Джефф машинально сжимал и разжимал кулаки, пока она не скрылась за камнями…

Он еще долго простоял на жарком песке, внутренне дрожа от холода. Затем дрожь перекинулась с души на тело. Джефф физически чувствовал, как время утекает сквозь пальцы. Стиснул зубы, не в силах справиться с охватившим его отчаянием. Хотелось закричать, но он испугался, что Гвен услышит крик. Что-то нужно было делать! Но что можно сделать голыми руками? Оружие! Ему требуется оружие!

Тут он вспомнил, что они прихватили с собой нож. Джефф бросился к вещам и отыскал его. Лезвие было всего три дюйма длиной, зато острым! Значит, в рукопашной драке у Джеффа будет какое-то преимущество. А что если у Спироса тоже найдется нож? Побольше этого? Видимо, стоило придумать что-то получше.

У торчащего из песка дерева был длинный, крепкий и прямой сук. Словно издеваясь, этот деревянный, отполированный морем палец указывал на непреодолимые утесы. Джефф наступил на ствол, поднажал. Сук обломился, и Джефф, потеряв равновесие, шлепнулся на землю. Теперь требовалась веревка. Прихватив свою заготовку для копья, Джефф метнулся к утесам, куда штормами прибило всякий хлам. Среди пластиковых бутылок из-под колы, кусков плавника и коры, обнаружился… обрывок рыболовной сети, опутавший разломанный бочонок!

Джефф отрезал длинную нейлоновую бечеву и примотал нож к концу сука, сразу почувствовав себя гораздо уверенней. Неторопливо огляделся. Солнце медленно тонуло в море, тени явно удлинились. Сколько времени прошло, с тех пор как уплыл Спирос? Когда он вернется? Джефф бросил взгляд на зловещий дозорный утес. Утес-сторож. Да нет же! Настоящая сторожевая башня!

Оставив на песке свое копье, он бросился к северному мысу, выдававшемуся в море. Несколько секунд спустя он уже выбирался из воды на скалу и начал карабкаться вверх, почти забыв об опасных скалах и глубоком море под ними. На высоте тридцати футов утес сужался, и можно было, подавшись вправо или влево, выглянуть из-за него на море, в ту сторону, где осталась деревня. Море было пустынно. Его синеву нарушали лишь далекие белые пятнышки парусов, сверкающие в косых лучах солнца, да дымок, курящийся на горизонте.

На краткий миг накатила дурнота. Джефф зажмурился и прижался к скале, вцепившись изо всех сил в ее трещины. Камень под правой рукой дрогнул. Теряя равновесие, Джефф вспомнил о Гвен… Тошнота тут же отступила, а вместе с ней и страх. Спустившись немного ниже, он ощупал сомнительный выступ. В его голову пришла идея.

И тут он услышал крик Гвен. Тонкий, словно свист ветра, крик, ранивший его в самую душу. Он рывком обернулся. Гвен уже подплывала к берегу. Выглядела она измотанной до предела. Его сердце екнуло, и, ни секунды не раздумывая, Джефф бесстрашно прыгнул вниз. Вошел в воду ногами вперед, погрузился в глубину, вынырнул и поплыл к берегу. Выбравшись на песок, он, с бешено колотящимся сердцем, помчался по пляжу, туда, где всего несколько часов назад они беззаботно занимались любовью. Теперь там, закрыв лицо ладонями, в пенной полосе стояла на коленях и всхлипывала Гвен.

– Что случилось, любимая? С тобой все в порядке? Что произошло? Я так и знал, что ты себя вконец загонишь!

Она попыталась встать, но, обессилев, осела в его руках, дрожа и всхлипывая. Он крепко прижал ее к себе. Наконец, она смогла говорить.

– Я… Я старалась держаться поближе к берегу, – начала она. – То есть к утесам. Плыла и высматривала… тропинку наверх. Проплыла уже треть мили, наверное. Там было одно глубокое место, совсем рядом со скалами. Вдруг что-то коснулось моей ноги, словно током ударило. В смысле, очень неожиданно, ведь море там глубокое. Что-то очень скользкое. Фу! – Гвен порывисто вздохнула. – Сперва я подумала – акула, но потом вспомнила, как ты говорил: «Откуда на Средиземноморье акулы?». Однако на всякий случай захотела убедиться… Нырнула, а там… Там…

Она зашлась в рыданиях. Джеффу оставалось только покрепче ее обнимать.

– Ты ошибся, Джефф. В Средиземном море водятся акулы, еще как водятся! По крайней мере одна. И зовут ее – Спирос! Злой дух? Нет, самая настоящая акула! Там, под водой, я увидела голую девушку с веревкой на щиколотке, к которой был привязан камень.

– Господи! – только и смог выдохнуть Джефф.

– На ее бедрах и животе копошились маленькие зеленые крабы. Она была вся раздутая, словно кошмарная резиновая кукла. Вокруг сновали рыбки, объедая кожу. А ее соски… Их, можно сказать, не было.

– Наверное, рыбы… – в ужасе прошептал Джефф, но Гвен покачала головой.

– Нет, не рыбы, – хрипло произнесла она. – Руки и грудь черны были от кровоподтеков, а соски… Они были отгрызены, Джефф! Прокушены насквозь! – Гвен дрожала так, что ее дрожь передалась Джеффу. – Я знаю, что с ней случилось. Это он, Спирос.

Она замолчала, пытаясь взять себя в руки, но озноб, вызванный отнюдь не пребыванием в воде, не унимался. Наконец, она пробормотала:

– Силы вдруг покинули меня, сама не понимаю, как добралась обратно.

– Одевайся, – сказал ей Джефф каким-то незнакомым, неживым голосом. – Скорей! Да нет же, не в платье! Надевай мои штаны и рубаху. Слаксы тебе будут длинноваты, придется подвернуть штанины, но это ничего, главное – ты согреешься.

Она сделала все, как он сказал. Приближался закат, похолодало. Вскоре Гвен и правда согрелась и даже немного успокоилась. Джефф вручил ей «копье» и поведал о своем плане…

Когда он заметил лодку, все встало на свои места. Их там было двое, похожих, как две капли воды. Спирос и его братец. Законы морали на острове отличались суровостью, так что этой парочке приходилось выискивать «порочных» женщин. Порочных – в их специфическом понимании, конечно. По паспортам Джеффа и Гвен получалось, что никакие они не молодожены, а это превратило ее в их глазах в шлюху. Как и ту шведку, переспавшую с мужчиной чуть ли не в первую же ночь после знакомства. Куда уж развратнее, да? Вот Спирос и принялся подбивать клинья к Гвен. Сперва – намеками, затем, когда не сработало, перешел к «тяжелой артиллерии».

Увидев приближающуюся лодку, Джефф прекратил раскачивать скальный осколок. Из-под обломанных ногтей сочилась кровь, но он добился того, чего хотел. Став так, чтобы греки его не заметили, Джефф прильнул к «сторожевому» утесу и думал лишь о Гвен. У него имелся один-единственный шанс, и он не должен был его упустить.

Посмотрел через плечо. Гвен тоже услышала рокот моторки. Она стояла на полпути от берега до водопада с его вонючим прудом, крепко сжимая в руках копье. «Юная амазонка», – подумал Джефф. Тут мотор лодки сбавил обороты, и Джеффу пришлось всецело сосредоточиться на своей задаче.

Тарахтенье мотора приближалось. Джефф осторожно выглянул из-за скалы. Они уже входили в канал, ведущий к лагуне. На брате Спироса были легкие брюки, оба – голые по пояс. Спирос стоял на румпеле, его близнец держал в руках дробовик. Один шанс. Единственный.

Под ним показался нос проплывающей мимо лодки. С надсадным рычанием Джефф надавил на неверный кусок скалы. На какой-то миг ему показалось, что все пропало, и он вновь навалился всем телом, но камень сдвинулся и полетел вниз.

Туда, откуда смотрели две пары вытаращенных глаз, черневших на одинаково смуглых лицах. Тот, что был с дробовиком, успел вскочить на ноги, но обломок скалы рухнул ему на голову, пробив днище лодки. Дробовик выстрелил сразу из обоих стволов, в воздухе загудело, словно кто-то потревожил осиное гнездо. Не дожидаясь, когда Спирос очухается, Джефф прыгнул.

Грек, повалившийся на корму, уже собирался сползти с тонущей моторки, когда Джефф, залезший на борт, саданул его ногой. Спирос полетел в воду, Джефф последовал за ним, едва не ударившись животом. Оба рванули к берегу, бешено загребая руками и ногами.

Спирос, разумеется, успел первым. Дико крича от ужаса, он выбрался на песок, оглянулся и увидел догоняющего Джеффа. Круги на воде отмечали место, где только что была моторка. От его близнеца не осталось ни следа. Грек огромными прыжками понесся по пляжу. Прямо туда, где стояла Гвен. Джефф поднажал и вот уже почувствовал под ногами дно.

Гвен бросилась к водопаду. Спирос нагонял ее. А за ним мчался Джефф, шумно дыша и чувствуя колотье в боку. Он уже пролил кровь одного врага и со злобной радостью понял, что это пришлось ему по вкусу. Вдруг он споткнулся, упал, а когда поднялся, Спирос уже настиг свою жертву. Стоя по щиколотку в пруду, Гвен прижималась спиной к утесу. Грек, как-то по-обезьяньи растопырив руки, прыгнул на нее, и она ткнула его копьем.

Нож полоснул Спироса по лицу, но он сумел схватить ее за воротник. Непрочная ткань треснула и разорвалась, открыв одну грудь. Гвен ударила копьем вторично, на сей раз попав в шею. Рука Спироса метнулась к ране, он отшатнулся, поскользнулся и по пояс погрузился в вонючую воду. Тут подоспел запыхавшийся Джефф, и Гвен бросилась к нему. Отняв у нее копье, он направил его на Спироса.

Но с тем, похоже, было уже покончено. Грек визжал, барахтаясь в пруду, словно безумец, которым, впрочем, и являлся. Он никак не мог встать на ноги, и, хотя раны его были несерьезными, весь перемазался в крови. Страшнее всего было не это, а то, в чем он увяз: на поверхность всплыл уже разлагающийся труп молодого мужчины, чьи гуттаперчевые конечности переплелись с ногами Спироса. Бледное лицо с раззявленным ртом то всплывало, то тонуло, на груди зияла черная дыра – след от выстрела.

Какое-то время грек боролся, пытаясь освободиться. Вопил, широко раскрыв рот, и, будто безмолвно обвиняя, ему вторил разинутый рот трупа. Наконец, Спирос сдался и шлепнулся в воду. Рука трупа легла поперек его судорожно вздымающейся груди. Грек так и остался лежать в воде, закрыв окровавленное лицо ладонями, и плакал. Над ним черным жужжащим облаком роились мухи.

Крепко обняв Гвен, Джефф повлек ее подальше от ужасной сцены, на пляж. Прозрачная вода уже потемнела.

– Все, все, все закончилось, – шептал он, то ли ей, то ли самому себе, – теперь все будет хорошо, нас будут искать и, рано или поздно, найдут…

На их счастье, их нашли скорее рано.

[1990]

Майкл Маршалл Смит

Человек, который рисовал кошек

[17]

Первый же том Best New Horror получил сразу и Британскую, и Всемирную премии фэнтези. Это помогло запустить серию, которая нашла своих читателей и издателей по обе стороны Атлантики. Впрочем, завоевывать их внимание и убеждать ознакомиться с той или иной работой приходилось и раньше.

В те ранние годы мы с Рэмси Кэмпбеллом тратили немало денег на приобретение книг и журналов лишь затем, чтобы ознакомиться с выходившими в них рассказами, которые могли подойти для антологий. Да и сейчас, спустя двадцать лет, я продолжаю это делать.

«Предисловие» в том сборнике растянулось на девять страниц, а «Некрологи» – на тринадцать. Мы с Рэмси были обеспокоены широко обсуждаемым спадом в кино– и издательской индустрии (похоже, есть вещи, которые никогда не меняются) и заметили, что книги средней популярности находятся под угрозой. И наши слова в очередной раз оказались пугающе пророческими.

Издатели снова использовали мой логотип, сделав его теперь рельефным и добавив число «2». Для обложки в этот раз взяли работу испанско-мексиканского иллюстратора Луиса Рэя, который жил в Лондоне. Как и в случае с первой книгой, Робинсон выпустил антологию коммерческим изданием в бумажной обложке, а Carroll & Graf – в твердом переплете[18]. Однако спустя пару лет я обнаружил американское издание, о котором не знали ни я, ни Робинсон. Carroll & Graf заявляло, что это не переиздание, а переплетение их более раннего издания, пока я не указал, что у него формат был больше, чем у вышедшего в твердом переплете первоначального издания!..

Работая над этим вторым сборником, мы сами не заметили, как стали сотрудничать с рядом именитых авторов, и в числе двадцати восьми рассказов, попавших в нашу книгу, оказались работы таких состоявшихся уже писателей, как Питер Страуб, Джонатан Кэрролл, Харлан Эллисон, Ф. Пол Вилсон, Джин Вулф и Гэйхен Уилсон.

Однако рассказ, который я выбрал для нынешнего тома, принадлежит, можно сказать, новичку. По сути, он стал первой опубликованной работой Майкла Маршалла Смита.

Должен сказать, одна из приятнейших сторон работы редактором – это находить и взращивать новые таланты. Составляя Best New Horror и другие свои антологии, я всегда старался выделять места новым или подающим надежды писателям. Поэтому мы с Дэвидом Саттоном с большим трепетом выуживали из массы претендентов в Dark Voices 2: The Pan Book of Horror этот рассказ – «Человек, который рисовал кошек».

Нечасто мне попадался такой уверенный голос, такой легкий авторский стиль уже в первом авторском произведении. И что удивительно, Майк написал рассказ за день. Сильнее, чем кто-либо другой, он напомнил мне Стивена Кинга, и, принимая во внимание те похвалы, что рассказ и автор получили впоследствии, могу предположить, что это сходство заметил не я один…

Том был таким высоким, что ему даже не давали за это прозвища. Нед Блэк, едва достававший ему до шеи, стал Каланчой еще в шестом классе, так что Джек повесил над дверью табличку со словами: «Нед, не ударься головой». Но Том оставался просто Томом. Казалось, он был до того долговязым, что об этом и шутить было нечего – как никто не стал бы дразнить человека за то, что тот дышит.

Конечно, имелись и другие причины не дразнить Тома из-за роста или чего бы ни было еще. Парни, которые сидели у Джека в баре, смотря спортивные каналы и потягивая пиво, были знакомы целую вечность. Вместе учились в школе мисс Стэдлер, путались под ногами у матерей и ходили на двойные свидания – вплоть до того, что произносили речи шафера друг у друга на свадьбах. Видите ли, Кингстаун – городок маленький, и те выпускники, что регулярно посещают бар Джека, провели свое детство в одном и том же домике на дереве. Конечно, с тех пор их пути разошлись, в той или иной степени: Пит стал бухгалтером и теперь занимал небольшой офис на Юнион-стрит, возле площади, и дела его шли хорошо, а Нед по-прежнему заливал бензин и менял масло, но и у него, уже разменявшего пятый десяток, все было хорошо. И рано или поздно наступает момент, когда люди, знающие друг друга так давно, забывают, кто чем зарабатывает на жизнь – просто потому, что это неважно. Когда вы общаетесь, то чувствуете себя примерно так же, как когда бросали камешки в шахту во втором классе, наряжались перед первым походом на танцы, отмечали новоселье десяток лет назад. Все это так привычно, что нельзя передать словами, и ничто из этого не имеет особого значения – важно лишь то, что это просто было.

Так что остановимся, закажем пару бокалов пива и поговорим о городке, подшутим друг над другом. Нам приятно просто поболтать – все равно о чем. Главное, мы по-прежнему рядом и можем говорить.

Но Том был не таким. Мы все помним день, когда впервые его увидели. Тогда тянулось жаркое лето, какого не случалось потом еще лет десять, и мы нежились под вентиляторами у Джека и жаловались на туристов. Летом Кингстаун довольно популярен, хотя отсюда далеко до моря и у нас нет «Макдоналдса» – так что будь я проклят, если понимаю, что народ находит в этом тихом городке вблизи гор. В тот день было жарко, как в аду, и оставалось лишь сидеть и пить самое холодное пиво, которое удавалось найти, а бар Джека был лучшим для этого местом. И полагаю, всегда таковым будет.

Затем вошел Том. Его волосы уже тогда были довольно седыми и длинными, а лицо – смуглым и грубым, с серыми глазами, блестевшими, как бриллианты. Он был одет в длинное черное пальто, на которое было даже смотреть жарко. Но ему, казалось, было комфортно, словно он носил свою погоду с собой.

Он заказал пива и, сев за столик, принялся спокойно читать городской «Горн».

Это выглядело странным потому, что тут не было ничего странного. Бар Джека не считался заведением только для своих, и мы не пялились на каждого вошедшего новичка, но это место служило памятником совместному времяпрепровождению. Если парочка туристов зайдет, чтобы укрыться от зноя, никто и слова не скажет – и, может, даже почти не заметит, – словно посреди воды появляется островок, который общее течение начинает обходить стороной, если вы понимаете, что я имею в виду. Вот и Том просто вошел и сел. И это нормально, потому что он был таким же, как мы, и мог бы делать это хоть тридцать лет кряду. Он сидел и читал газету, словно был частью одной с нами реки и плыл по тому же течению.

Недолгое время спустя он взял еще бокал, и кто-то из наших с ним заговорил. Мы узнали его имя, узнали, чем он занимается («Рисую», – сказал он), и после этого перешли к пустому трепу. Вот так быстро. Он пришел тем летним днем и влился в разговор, будто провел здесь всю жизнь. Было даже трудно представить, что могло быть как-то иначе. Никто не знал, откуда он родом и где раньше жил. И почему-то он казался удивительно спокойным – будто явился из другого мира. Но он рассказывал достаточно, чтобы хорошо поладить с нами, пусть компании старых друзей и нечасто допускают кого-либо в свой круг.

В общем, он остался на все лето. Снял себе жилье за углом от площади – по крайней мере, так сказал: сам-то я у него не бывал. Да и остальные, наверное, тоже. Он был закрытым человеком – все равно что стальная дверь с четырьмя засовами и парочкой шестидюймовых висячих замков. И в тот вечер, когда он покинул площадь, он, может быть, просто растворился в воздухе, едва свернув за угол. Но по утрам он всегда приходил с той же стороны – с мольбертом на плече и набором красок под мышкой, обязательно в том черном пальто, точно оно было частью его тела. И от него постоянно веяло прохладой, а, что самое забавное, если ты стоял рядом с ним, то непременно сам ее ощущал. Помню, Пит за пивом говорил, что не удивился бы, если бы даже пошел дождь, а над Томом осталась бы сухая зона. Он, конечно, шутил, но Том вызывал именно такие мысли.

Бар Джека выходил прямо на площадь. Таких площадей в городах больше не было – большая и пыльная, со старыми дорогами, ответвляющимися с каждого ее угла, с высокими магазинами и домами по всем сторонам. Посередине, где она была вымощена камнем, стоял фонтан, который на нашей памяти ни разу не работал. Летом ее заполняли приезжие в розовых махровых куртках и дурацких пиджаках – они восторженно вопили и фотографировались на фоне нашей старой причудливой мэрии, старых причудливых лавок и даже старых причудливых нас, если мы достаточно долго стояли на месте. Том сидел у фонтана и рисовал, а все эти люди подходили и смотрели, как он это делает, часами напролет.

Но он не рисовал ни дома, ни площадь, ни старинный кинотеатр. Он рисовал животных, причем так, как вы нигде больше не увидите. Птицы с огромными синими в крапинку крыльями, кошки с поразительными зелеными глазами… И что бы он ни рисовал, это выглядело так, будто готово было вот-вот сорваться с холста и улететь. И хотя он рисовал их непривычными цветами – красным, фиолетовым, темно-синим и зеленым, – они казались наполненными жизнью. Наблюдать за этим было удивительно: он брал свежий лист, садился, ни на что особо не глядя, а затем макал кисть в краску и проводил линию – может, красную, может, синюю. А потом добавлял еще одну – может, того же цвета, может, другого. Взмах за взмахом – и у вас прямо на глазах появлялся зверь. И когда работа была закончена, вы точно знали, что он был там всегда. В конце он чем-то брызгал на картины, чтобы застыли краски, и ставил на них ценник. И уж поверьте мне, они расходились прежде, чем он успевал поставить их на землю. Рассеявшиеся по стране бизнесмены из Нью-Джерси или около того и их скучающие жены, может быть, впервые за многие годы снова чувствовали себя живыми и уходили с его картинами, обнимая друг друга. Казалось, они находили что-то, о чем давно позабыли.

Часов в шесть Том заканчивал работу и шел к Джеку – он выглядел парусником посреди весельных лодок. При этом то и дело говорил: «Да, завтра я вернусь» и «Да, я с удовольствием порисую для вас». Он заказывал пиво, садился с нами и смотрел игру. И у него не было красок ни на пальцах, ни на одежде – ни единого пятнышка. Полагаю, он умел так хорошо обращаться с красками, что те попадали лишь туда, куда он им указывал, и никуда более.

Однажды я спросил его, не жалко ли ему продавать свои картины. Умей я сам делать что-нибудь настолько прекрасное, я бы в жизни этого не отдал, а захотел бы оставить себе, чтобы иногда любоваться. Он ненадолго задумался, а потом сказал, что это, пожалуй, зависит от того, насколько большую частичку себя ты вкладываешь в то, что делаешь. Если заберешься слишком глубоко и вынешь что-то оттуда, то тебе не захочется это отдавать – ты захочешь это оставить, чтобы иногда проверять, надежно ли оно привязано. А иногда картина получается такой правильной и хорошей, что становится слишком личной и никто не способен ее понять, кроме того, кто ее создал. Лишь он один будет знать, о чем она. Но повседневные картины были так хороши лишь потому, что ему нравилось рисовать животных и нравилось, что другие их покупали. Хотя он и мог вложить в то, что продавал, частичку себя, но этими картинами он зарабатывал себе на пиво, и я думаю, он был похож на всех остальных в баре Джека: если любишь просто поболтать, то тебе не обязательно все время говорить о чем-то важном.

Почему животные? Ну, видели бы вы его рядом с ними – спрашивать бы не стали. Он любил их, вот и все. А они любили его в ответ. И самыми любимыми у него всегда были кошки. Мой батя говаривал, что кошки – это не что иное, как машины для сна, которые ниспосланы на землю, чтобы спать за людей. И всякий раз, когда Том работал на площади, у его ног, свернувшись калачиком, обязательно лежала парочка кошек. А когда он решал порисовать мелками, то всегда рисовал именно этих животных.

Время от времени он будто бы уставал рисовать на бумаге: доставал мелки, садился на раскаленную плитку и рисовал прямо поверх ее пыли. Я рассказал вам о его картинах, но эти рисунки были чем-то совершенно иным. Их нельзя было продать, их всегда смывало дождем – но он вкладывал в них гораздо больше себя, это был не пустой треп. Это был всего лишь мел на пыльной плитке, но таких странных цветов, что дети даже не решались к ним подходить: такими настоящими они казались! И не только дети, скажу я вам. Люди оставались стоять в нескольких футах и смотреть – а в их глазах отражалось изумление. Если бы эти рисунки можно было продать, нашлись бы люди, готовые отдать за них свои дома. Точно вам говорю. И что забавно, пару раз по утрам, когда я проходил по площади, чтобы открыть магазин, то видел мертвых птиц, валявшихся поверх рисунков – как будто они садились на плитку, и когда понимали, что оказывались на этих кошках, то так пугались, что падали замертво от страха. Но на самом деле, их, должно быть, бросали там какие-нибудь настоящие кошки, потому что птицы эти выглядели растерзанными. Когда я выбрасывал их в кусты, то замечал на них характерные раны.

Для многих мамочек тем летом старина Том стал неожиданной удачей: они могли оставлять у него своих чад и спокойно заниматься покупками, пить содовую с подругами и, возвращаясь, находить детей мирно сидящими, следящими за работой Тома. Сам он ничуть не возражал и даже общался с детьми и веселил их – а смех ребят такого возраста был чуть ли не лучшим, что можно было услышать на свете. Именно благодаря такому смеху, наверное, даже росли деревья. Мир вращается вокруг них, юных, любознательных, а от их смеха мир кажется ярче – он уносит в прошлое, туда, где еще не знаешь зла и где все прекрасно, а если и нет, то уже завтра все наладится.

И вот, наконец, мы подошли к сути. Был там один мальчик, который не очень-то смеялся, а просто сидел тихо и смотрел. Думаю, он знал больше, чем кто-либо, о том, что произошло тем летом. Хотя объяснить этого словами, наверное, он бы не сумел.

Звали его Билл МакНилл, он был сыном Джима Валентайна. Тот когда-то работал механиком, потом с Недом на заправке, а по вечерам иногда гонял на битых машинах. А МакНиллом его сына теперь называли вот почему: в одно воскресенье Джим вошел в поворот на слишком большой скорости, машина перевернулась, взорвался бензобак и в итоге даже не смогли найти всех колес. Через год его Мэри снова вышла замуж. Одному богу известно, зачем – ведь ее предостерегали и родители, и друзья, но мне кажется, это все оттого, что любовь слепа. Распорядок дня Сэма МакНилла был в лучшем случае свободным от работы, а в основном он выпивал и зависал с дружками, которые, случалось, оказывались по ту сторону закона. Полагаю, Мэри считала, что нашла свою любовь, но очень скоро зрение к ней вернулось: прошло немного времени, до того как вечера стали длиннее и Сэм, набравшись больше обычного, пустил в ход кулаки. С тех пор Мэри на улице почти не появлялась. В таких случаях люди обычно просто разглядывают синяки у женщин под глазами, и даже глухой может расслышать шепот: «Мы же ей говорили!».

Однажды утром Том сидел и, как всегда, рисовал, а маленький Билли рядом следил за ним. Обычно он сам уходил спустя какое-то время, но в этот раз Мэри ходила к врачу и пришла за сыном, низко опустив голову. Но недостаточно низко. Я наблюдал за ними из магазина – утро было сонное. По лицу Тома никогда нельзя было сказать, что он чувствует. Обычно он лишь слабо улыбался и приподнимал брови, но в то утро он выглядел пораженным. Глаза у Мэри были опухшие, окруженные фиолетовыми кругами, на щеке виднелся дюймовый порез. Мы, пожалуй, уже привыкли видеть ее такой, а наши жены, сказать по правде, просто считали, что она слишком быстро вышла замуж второй раз. Вообще же мы все, думаю, относились к ней слегка прохладно, потому что Джима Валентайна многие любили и все такое.

Том перевел взгляд с мальчика, который редко смеялся, на его мать с усталыми, несчастными глазами и побитым лицом. Тогда его лицо из потрясенного стало таким холодным, что даже мне показалось, будто этот холод пронесся через всю площадь и кольнул мое сердце. Не знаю, как иначе это описать.

Но затем он улыбнулся и взъерошил Билли волосы. Мэри взяла сына за руку, и они ушли. Лишь раз они обернулись, и Том, все еще не сводивший с них глаз, помахал Билли рукой. Мальчик ответил тем же, и они с матерью улыбнулись.

Вечером в тот день Том, сидя у Джека, тихо спросил о Мэри, и мы рассказали ему всю ее историю. Пока он слушал, его лицо будто становилось жестче, взгляд – все более стеклянным и холодным. Мы сказали ему, что старик Лу Лашанс, сосед МакНиллов, говорил, что слышал, бывало, как муж кричал, а жена до трех ночи умоляла его успокоиться; в тихие же ночи доносился плач Билли – он мог продолжаться и того дольше. Мы сказали ему, что нам жаль их, – но что тут поделаешь? У нас принято не лезть в чужие дела, и, думаю, Сэм со своими дружками-пьянчугами не очень-то опасался старичков вроде нас. Мы сказали ему, что это ужасно, что нам это не нравится, но такое тоже бывает и чем тут поможешь?

Том слушал молча. Просто сидел в своем черном пальто и слушал, как мы выкладываем ему все эти проблемы. Через некоторое время беседа иссякла, и мы просто сидели, разглядывая пузырьки в пиве. Думаю, самым важным здесь было то, что все мы думали об этом лишь как о какой-нибудь городской сплетне, и, честное слово, к моменту, когда мы закончили рассказ, мне стало стыдно. Сидеть рядом с Томом было совсем невесело. Он явно точил зуб на МакНилла и казался нам в тот вечер каким-то незнакомцем. Он долго разглядывал свои скрещенные пальцы, а потом, очень медленно, заговорил.

Когда-то давно он был женат и жил со своей Рэйчел в местечке под названием Стивенсберг. Когда он говорил о ней, то воздух будто смягчался и мы все затихали и потягивали свое пиво, вспоминая, каково это было, когда мы только начинали жить со своими женами. А он говорил о ее улыбке, о ее взгляде… И когда мы вернулись в тот вечер домой, думаю, наши жены удивились необычно крепким объятиям, а те, кто уснул с мужьями, чувствовали себя такими любимыми и умиротворенными, как не чувствовали уже давно.

Он любил свою Рэйчел, а она его, и несколько лет они были счастливейшими людьми на земле. А потом появился третий. Том не называл его имени и говорил о нем довольно нейтрально, но эта его мягкость была шелком, облекающим клинок. В общем, его жена влюбилась в того мужчину – или ей так показалось. Во всяком случае, она Тому с ним изменила. В их кровати – в той самой, где они провели первую брачную ночь. Когда Том произносил эти слова, некоторые из нас подняли на него взгляд – изумленно, словно получив пощечину.

Рэйчел сделала то, что делают многие, из-за чего потом жалеют до самой смерти. Она запуталась, а тот мужчина так насел на нее, что она решила превратить свою ошибку в страшнейшую в своей жизни.

Она бросила Тома. Он уговаривал ее, даже умолял. Его было почти невозможно таким представить, но, полагаю, Том, которого мы знали, был не тем, о ком он сейчас вспоминал. Так или иначе, мольбы не дали ему результата.

И Том стал дальше жить в Стивенсберге, гулять по тем же дорожкам, видеть их вместе. И размышлять, так ли ей хорошо сейчас, как было с ним, светятся ли сейчас ее глаза так, как светились раньше, когда она смотрела на него. И всякий раз, когда тот мужчина видел Тома, он глядел прямо на него и чуть заметно ухмылялся. И эта ухмылка словно говорила, что он знал о его мольбах и что его дружки здорово посмеялись над его брачным ложем. Мол, да, я буду сегодня с твоей женой, и ей это нравится, не хочешь обменяться впечатлениями?

А потом он отворачивался и целовал Рэйчел в губы, не сводя с Тома глаз и продолжая улыбаться. А она позволяла ему это делать.

Потом их историю несколько недель обсуждали глупые старухи, пока Том терял вес, а вместе с ним – самообладание и волю к жизни. Он выдержал три месяца такой жизни и уехал, даже не продав дом. В Стивенсберге он рос, ждал и любил, а теперь, куда бы он ни поехал, – все хорошее сгинуло. Будто заветные для него места заполнили облепленные мухами трупы. И он никогда туда не возвращался.

Он рассказывал об этом около часа, а потом замолчал и зажег, наверное, сотую сигарету. Пит решил заказать всем еще по пиву. Мы сидели грустные, погруженные в свои мысли и такие утомленные, словно сами через все это прошли. Да, думаю, для большинства из нас так и было. По крайней мере, отчасти. Но любил ли кто из нас кого-нибудь так, как он любил Рэйчел? Сомневаюсь – даже все мы вместе взятые так не любили. Пит поставил пиво, и Нед спросил Тома, почему тот просто не выбил дерьмо из того мужика. Никто больше не осмелился этого спросить, но Нед был хорошим парнем, а нам всем, наверное, было знакомо чувство страшнейшей на свете ненависти – той, которую испытывает мужчина, чья женщина ушла к другому. И мы все понимали, что Нед имел в виду. Я не говорю, что это хорошо, и я знаю, что это неправильное чувство, но покажите мне мужчину, который скажет, что он такого не испытывал. Если он так скажет, то он просто лжет. Любовь – единственное чувство, которое хоть чего-то стоит, но тут нужно понимать, что она имеет две стороны и чем глубже проникает, тем более темные воды потом поднимаются к поверхности.

Я считаю, он ненавидел того мужика так сильно, что просто не мог его ударить. Иногда бывает, что этого недостаточно, что вообще ничего недостаточно и что ты оказываешься совершенно бессилен. Когда Том говорил, боль словно текла из него рекой, которую было не остановить, – рекой, прорезавшей канал через каждый уголок его души. В тот вечер мне открылось кое-что, чего я прежде не осознавал, – что существуют вещи, настолько ранящие человека, что их попросту нельзя допускать, и что существует боль настолько нестерпимая, что ей нет места в этом мире.

Наконец, Том закончил рассказ и, изобразив улыбку, добавил, что так ничего ему и не сделал – только нарисовал его. Я не понял, к чему это было, но Том ничего не стал уточнять.

Мы выпили еще немного пива и, прежде чем разойтись по домам, тихонько поиграли в бильярд. Но думаю, мы все понимали, что хотел нам сказать Том.

Билли МакНилл был всего лишь ребенком. Ему бы танцевать в мире солнечного света и звуков, но вместо этого он вечерами приходил домой и видел мать побитой человеком без мозгов, который избивал хорошую женщину лишь потому, что был слишком глуп для этого мира. Все дети засыпают с мыслями о том, как будут кататься на велосипедах, лазать по яблоням, бросать камни, – но Билли лежал, слушая, как его мать получает удары в живот, а потом ее выворачивает наизнанку над раковиной. Том не сказал ничего из этого, но все это прозвучало без слов. И мы понимали, что он прав.

Лето оставалось все таким же солнечным и жарким, и мы все занимались своими делами. Джек продал много пива, я – много мороженого («Простите, мэм, осталось только три вида, но фисташкового, увы, среди них нет!»), а Нед починил кучу сломавшихся холодильников. Том сидел все там же, на площади, с парочкой кошек в ногах и в окружении толпы, и магическим образом создавал одного зверька за другим.

После того вечера, мне кажется, Мэри еще пару раз улыбнулась, выходя за покупками, и еще пара женщин останавливались, чтобы заговорить с ней. Кроме того, она стала лучше выглядеть: Сэм нашел работу, и ее лицо довольно быстро зажило. Она часто бывала на площади: стояла, держа Билли за руку, и смотрела за работой Тома, прежде чем уходить домой. По-моему, она поняла, что художник был их другом. Случалось, Билли проводил там по полдня и чувствовал себя счастливым, сидя у ног Тома, а иногда даже брал мелок и царапал что-то на брусчатке. Несколько раз я видел, как Том наклонялся к нему и что-то говорил, а мальчик улыбался простой детской улыбкой, которая становилась по-настоящему лучезарной в солнечном свете. Туристы все приходили и приходили, а солнце все сияло – это лето было из тех, что длятся вечно и навсегда откладываются в детской памяти, а потом ты всю оставшуюся жизнь думаешь, что лето всегда должно быть именно таким. И я точно уверен, что оно отложилось в памяти Билли, как случалось у любого из нас.

Однажды утром Мэри не явилась в магазин – хотя это стало для всех уже привычным делом, – а Билли не пришел на площадь. И судя по тому, как все складывалось в последние недели, причиной могло быть только что-то плохое. Поэтому я оставил юного Джона на хозяйстве и вышел поговорить с Томом. Я тревожился за них.

Не успел я пройти к нему и половину пути, как увидел, что Билли выбежал с противоположного угла площади. Он направлялся прямо к Тому. Он плакал навзрыд и, достигнув Тома, буквально прыгнул на него, крепко обхватив шею. Затем с той же стороны появилась его мать – она тоже бежала со всех ног. Когда она оказалась рядом с Томом, они молча посмотрели друг на друга. Мэри была вполне себе миловидной, но тогда в это было трудно поверить. В этот раз муж, похоже, сломал ей нос, и из губы тоже сочилась кровь. Всхлипывая, она рассказала, что Сэм снова запил и потерял работу, а она не знает, что делать. Затем вдруг раздался рев, и меня отпихнули в сторону: на площади появился Сэм, в домашних тапках. Покачиваясь взад-вперед, он излучал ту ауру насилия, что позволяла мужчинам вроде него чувствовать себя в безопасности. Он закричал на Мэри, чтобы та уводила пацана домой, а она лишь вздрогнула и, съежившись, приблизилась к Тому, словно желая спастись от холода возле костра. Это разозлило Сэма еще сильнее, и он, шатаясь, двинулся вперед. Пылая яростью, он приказал Тому убираться к чертям подобру-поздорову и, схватив Мэри за руку, попытался притянуть ее к себе.

И тут Том встал. Роста ему было не занимать, но он был уже не молодым и довольно тощим. Сэм же в свои тридцать напоминал телосложением здание мэрии, и если ему выпадала работа, то она обычно заключалась в том, чтобы переносить всякие тяжести с места на место. К тому же ему придавал сил алкоголь в крови.

Но толпа в тот момент отступила, и я внезапно почувствовал, что боюсь за Сэма МакНилла. Том выглядел так, будто об него сейчас можно было стукнуть чем угодно и оно об него расколется. Он казался гранитным шипом, обернутым кожей, лишь с парой отверстий на лице, сквозь которые проглядывал камень. Он был сам не свой. Не горячился и не сопел, как Сэм, но от него, взбешенного, веяло холодом.

Последовала долгая пауза. Затем Сэм отступил на шаг и крикнул:

– Шла бы ты домой, слышишь? Не то у тебя будут проблемы. Большие проблемы, Мэри, – и умчался туда, откуда пришел, расталкивая туристов, которые, как стервятники падалью, наслаждались буйным местным колоритом.

Мэри повернулась к Тому – она выглядела такой напуганной, что на нее было больно смотреть, – и сказала, что ей, пожалуй, лучше уйти. Том какое-то время смотрел на нее, а потом впервые заговорил:

– Ты его любишь?

Смотря в такие глаза, как у него, нельзя было соврать даже при всем желании. Если такому соврать, то, казалось, сломается что-то внутри тебя.

Она тихо-тихо ответила:

– Нет, – и, так же тихо заплакав, взяла Билли за руку и медленно двинулась через площадь.

Том собрал вещи и отправился в бар Джека. Я пошел следом и выпил с ним пива, но мне нужно было возвращаться в магазин, а Том так и остался сидеть, будто взведенный курок, – молчаливый и натянутый, как струна. Где-то на глубине, под спокойной поверхностью, что-то бушевало. Что-то, чего я был бы рад никогда не видеть.

Примерно через час начался обеденный перерыв, и, как только я вышел из магазина, в меня кто-то врезался сзади, чуть не сбив с ног. Это оказался Билли. На лице у него виднелся огромный синяк, а сам глаз явно заплывал.

Тогда я сделал единственное, что оставалось сделать в этом случае. Я взял мальчика за руку и отвел в бар, чувствуя, как злость подступает к самому горлу. Когда Билли увидел Тома, то подбежал к нему, и тот взял его на руки. Затем Том посмотрел на меня через его плечо, и я ощутил, как мой гнев полностью меркнет перед такой яростью, какой во мне просто не могло возникнуть физически. Я пытался подобрать слова, чтобы описать эту ярость, но, казалось, это можно было сделать лишь средствами какого-то другого языка. Могу сказать лишь, что мне хотелось оказаться где-нибудь в другом месте, и я, стоя перед этим незнакомцем в черном пальто, ощутил настоящий холод.

Спустя несколько мгновений Том уже прижимал мальчонку к себе и тихо бормотал ему слова, которые, как я думал, были известны одним только матерям. Он вытер ему слезы и осмотрел глаз, а затем поднялся со стула, улыбнулся и сказал:

– Думаю, нам пора немного порисовать, что скажешь? – и, взяв Билли за руку, подхватил свою коробку с мелками и вышел на площадь.

Не знаю, сколько раз в тот день я выглядывал на них в окно. Они сидели бок о бок прямо на брусчатке, и ручонка Билли обхватывала палец Тома, а тот рисовал свои меловые рисунки. Время от времени мальчик тянул руку и добавлял что-нибудь свое, и Том улыбался и что-то говорил, отчего журчащий смех Билли разливался по всей площади. В магазине в тот день был такой наплыв, что я оказался буквально прикован к прилавку, но по количеству столпившихся на площади могу сказать, что Том вкладывал в свой рисунок значительную частичку себя и Билли, наверное, тоже.

Устроить перерыв мне удалось только часа в четыре. Пройдя под палящим солнцем по забитой людьми площади, я протолкнулся туда, где эти двое сидели с банками колы. А когда я увидел их рисунок, у меня отвисла челюсть и понадобилось минут пять, прежде чем я сумел вернуть ее на место.

Да, это была кошка, но не совсем обычная. Это был тигр в натуральную величину. Не помню, чтобы Том до этого рисовал что-нибудь такое крупное, и пока я стоял там под солнцем, пытаясь совладать со своими мыслями, мне почти показалось, что он был трехмерным – совсем как настоящий зверь, с впалым животом и будто бы переливающимся цветами хвостом. А Том, вырисовывая глаза тигра, выглядел таким сосредоточенным, что был сам на себя не похож – обычно он работал с самым спокойным выражением лица. Так прямо на моих глазах появилась оскаленная тигриная морда. И я видел, что он не просто вкладывал в свое дело частичку себя. Он работал в полную силу, отдавая себя всего и погружаясь еще глубже, чтобы набрать кровавые горсти и вынести их наружу. Тигр источал всю ту ярость, что я видел в глазах его создателя – и даже больше. И, как и его любовь к Рэйчел, эта ярость, казалось, была так велика, что ее не мог постичь кто-либо другой. Он изливал ее, облекая в форму стройного и кровожадного зверя, в котором начинала биться жизнь прямо перед нами, на этих камнях. А окрашиваясь в странные фиолетовые, голубые и красные цвета, он казался еще более живым.

Я наблюдал, с какой остервенелостью он творил и как мальчик время от времени ему помогал, добавляя штрих то там, то сям, и начинал понимать, что Том имел в виду в тот вечер, пару недель назад. Тогда он сказал, что просто нарисовал того мужчину, который доставил ему такую нестерпимую боль. Тогда, как и сейчас, он, должно быть, достиг того, что вы, наверное, назвали бы каким-нибудь «катарсисом». И помогло ему в этом его умение обращаться с мелками: он вытащил боль, что мучила его изнутри, и пригвоздил ее к чему-то твердому, к тому, от чего он мог уйти. Теперь он помогал мальчику сделать то же самое, и тот уже выглядел лучше: подбитый глаз был едва заметен при широкой улыбке, которая появлялась на его лице, когда Билли смотрел, как огромная кошка оживала прямо перед ним.

Мы все стояли и смотрели, как в какой-нибудь старой истории, где простому люду встречался незнакомый волшебник. Когда хвалишь чужую работу, всегда кажется, будто отдаешь частичку себя. Поэтому это часто делается с некоторой неохотой, но в тот день наше восхищение больше напоминало теплый ветерок. Бывает, что понимаешь: происходит что-то особенное, что-то, чего никогда не увидишь снова, что-то, на что никак не можешь повлиять – и остается просто смотреть.

Через некоторое время мне, правда, пришлось вернуться в магазин, хоть мне этого жутко не хотелось, да и Джон был хорошим парнишкой. Сейчас он, конечно, женат, но в то время думал только о девицах, и надолго оставлять его одного в часы такой суеты я не мог.

Тем временем этот долгий жаркий день подходил к концу. Я не закрывал магазин до восьми, пока не стало темнеть и площадь не опустела – туристы разошлись подписывать открытки и проверять, не запрятали ли мы где-нибудь хоть один, пусть даже крошечный «Макдоналдс». Мэри, наверное, уже достаточно натерпелась дома и сейчас догадалась, куда делся Билли и что здесь ему было безопаснее, чем где бы то ни было. И в этом она, пожалуй, была права.

Том и Билли закончили рисовать и уже некоторое время просто сидели. Том о чем-то рассказывал. Затем они поднялись, и мальчик медленно пошел к углу площади, пару раз оглянувшись, чтобы помахать Тому рукой. Тот смотрел ему вслед, а когда Билли скрылся, художник постоял еще немного, опустив голову, точно огромная черная статуя в сгущающейся тьме. Вид у него был довольно пугающий, и, скажу честно, я очень обрадовался, когда он наконец сдвинулся с места и зашагал в сторону бара. Я выбежал, чтобы догнать его, и поравнялся с Томом, как раз когда он проходил мимо рисунка. И тогда мне пришлось остановиться. Я просто не мог одновременно двигаться и смотреть на то, что предстало передо мной.

Рисунок, полностью законченный, выглядел каким-то неземным и, думаю, именно таким он и был. Даже не надеюсь, что сумею описать его словами, пусть за последние десять лет и видел его много раз во сне. Его нужно было видеть самому, присутствовать там в тот летний вечер, знать, что там происходило. Иначе вам покажется, будто это просто рисунок.

Тигр получился жутко страшным. Таким злым и голодным, что, ей-богу, не знаю, что и сказать: он выглядел так, словно вышел из темнейших уголков людского сознания. Боль, ярость и жаждущая мести ненависть были пригвождены к этим камням и выставлены напоказ – а я просто стоял и содрогался в сыром вечернем воздухе.

– Мы нарисовали ему рисунок, – тихо проговорил Том.

– Ага, – признал я и кивнул. Как я уже говорил, мне известно слово «катарсис», и я думал, что понимал, о чем говорил Том. Но смотреть на это еще хоть минуту мне совсем не хотелось. – Может, по пиву, а?

Буря внутри Тома продолжала бушевать. Я это видел: в нем бурлили эмоции, рвущиеся наружу, но тучи, как мне казалось, готовились разойтись, и сам я был этому только рад.

Мы медленно пошли в бар, где выпили по паре бокалов и посмотрели, как другие играют в бильярд. Том выглядел довольно усталым, хоть и все еще встревоженным, и я немного расслабился. Ближе к одиннадцати большинство посетителей стало расходиться, и я удивился, увидев, что Том заказал еще пива. Мы с Питом и Недом оставались в баре, и Джек, конечно, тоже, хотя мы и понимали, что наши любимые жены этого не одобряли. Нам просто казалось, что еще не время уходить. Снаружи стало уже достаточно темно, и лишь благодаря луне создавалось ощущение, что площадь была погружена в сумерки, а из окон бара на улицу лился теплый свет.

Позднее, около полуночи, случилось то, после чего, наверное, ни для кого из нас мир не останется прежним. Я говорю это так, будто был один, хотя на самом деле там находились мы все и все это запомнили.

Внезапно снаружи послышалось завывание, а затем приглушенный плач – он приближался. Том тут же вскочил на ноги и выглянул в окно, будто ждал, что это случится. Мы увидели, как через площадь бежал маленький Билли – по его лицу текла кровь. Некоторые из нас бросились к двери, но Том крикнул, чтобы все оставались в баре, и нас словно пригвоздило к нашим местам. Сам же он вышел наружу. Мальчик, увидев его, подбежал, и Том укрыл его плащом, крепко прижав к себе. Но внутрь он не возвращался. Просто стоял и словно бы чего-то ждал.

Теперь, когда рассказывают о тишине, часто несут всякую чушь. Я, если выпадает время, читаю романы – в них, бывает, натыкаешься на фразочки типа «время замерло» и думаешь: ну и бред! Поэтому скажу только, что в ту минуту мне показалось, будто все, что есть в этом мире, затаило дыхание. Не было ни ветра, ни движения. Спокойствие и тишина казались не просто осязаемыми – они словно были всем, что когда-либо было и когда-либо будет.

Мы ощутили слабую красноватую пульсацию, будто источавшую насилие, которая исходила с дальнего конца площади – и только затем увидели там человека. Это был Сэм – он брел, размахивая бутылкой, словно флагом, и ругался на чем свет стоит. Сначала он не заметил Тома и Билли, стоявших с противоположной стороны фонтана, и, пошатываясь, остановился, но затем принялся кричать. Грубые звуки его голоса, казалось, врезались в тишину, но вместо того, чтобы разрушить ее, разбивались сами. Затем он рванул поперек площади – и если разум человека мог быть всецело поглощен мыслями об убийстве, то именно таким человеком был в ту минуту Сэм МакНилл. Он выглядел так, будто вышел в тот вечер без души. Мне хотелось крикнуть Тому, чтобы он убирался оттуда, зашел внутрь, но слова застряли в горле и мы просто стояли как вкопанные, вцепившись в барную стойку так, что побелели костяшки пальцев. Мы смотрели, широко разинув рты. Том оставался на месте и наблюдал, как Сэм подходил к нему, все приближаясь, уже достигнув того места, где художник обычно рисовал. А мы словно смотрели из окна на что-то произошедшее давным-давно и в другом месте, и чем ближе подходил Сэм, тем больше мне становилось за него страшно.

Тогда-то Сэм и замер на месте – и заскользил вперед, как в каком-нибудь детском мультике, а крик его затих в надорванном горле. Широко распахнув глаза и нелепо округлив рот, он уставился на землю перед собой. А потом завопил.

Он кричал высоко и пронзительно, как женщина, и я, видя, как эти звуки исходят из горла такого здорового мужика, ощутил, как меня пробирает страх. Сэм задергался и попытался пятиться назад, но не сдвинулся с места.

Его движения стали ясны примерно в тот же момент, когда крики ужаса сменились воплями агонии: он пытался высвободить ногу, которой что-то мешало.

Вдруг он словно припал на одно колено, тогда как вторая нога осталась торчать сзади. Затем запрокинул голову и завопил в темное небо. Тогда-то мы увидели его лицо – я не забуду его до самой смерти. Это было лицо из первобытных времен, – лицо, отражавшее самые древние страхи и кошмары. Лицо, которое никто не хотел бы примерить на себя – особенно оставшись ночью в темноте, где нет никого вокруг, лишь что-то, таящееся под кроватью…

Затем Сэм упал лицом вниз, выкрутив ногу – и продолжая дергаться, кричать и цепляться руками за землю, срывая с пальцев ногти и истекая кровью. Может, это была игра света или у меня заискрилось в глазах – ведь страх сковал меня так, что я не мог и моргнуть, – но по мере того, как ослабевали его дерганья, его было все труднее разглядеть. А чем крепче задувал ветер, тем сильнее с ним сливались его крики. Но он продолжал извиваться и стонать, пока вдруг не раздался отвратительный треск, с которым все стихло – и движения, и звуки.

Наши головы, будто привязанные к одной нити, разом повернулись в сторону Тома, и мы увидели, что он стоял все там же в своем развевающемся плаще. Он держал руку на плече Билли, и еще рядом откуда-то появилась Мэри. Она рыдала, уткнувшись ему в плащ, а он приобнимал ее второй рукой.

Не знаю, сколько мы их так разглядывали, но затем все повскакивали с мест и высыпали наружу. Пит и Нед побежали к Тому, а мы с Джеком направились к месту, куда упал Сэм. Мы смотрели туда и, честно вам скажу, теперь вся моя жизнь с того момента кажется мне наклонной линией, тянущейся от него, как от пика.

Перед нами был нарисованный мелками тигр. Даже сейчас, когда вспоминаю об этом, у меня мурашки по коже ползают и такое ощущение, будто кто-то пробил в груди дыру и засыпал в нее целый галлон ледяной воды. Но я вот что скажу: Джек тоже там был, и он знает, что мы там видели, а чего не видели.

Но кого мы не увидели, так это Сэма МакНилла. Его там просто не было. Зато был рисунок тигра, сделанный фиолетовыми и зелеными мелками, уже немного истершийся. А красная пасть зверя теперь стала намного больше, чем была днем, и я уверен, что если бы кто-то из нас осмелился протянуть к ней руку и дотронуться, она оказалась бы теплой.

Но вот что рассказывать труднее всего: днем, когда мы с Джеком видели этого тигра, он был худым и жилистым, а ночью, я готов поклясться, он выглядел вовсе не таким. Зверь, на которого мы с Джеком смотрели в тот момент, был пузатым.

Через некоторое время я поднял взгляд и посмотрел на Тома. Он по-прежнему стоял рядом с Мэри и Билли, но они уже перестали плакать. Мэри прижимала к себе Билли так крепко, что тот покряхтывал, а лицо Тома, спокойное и живое, кривилось в улыбке. И в тот момент небо раскрылось впервые за несколько месяцев, и по площади застучал прохладный дождь. Цвета у меня под ногами начали линять, а линии стали терять четкость. Мы с Джеком стояли и смотрели, пока перед нами не остались лишь цветные лужицы, лишившиеся теперь всякого смысла. Тогда мы медленно двинулись к остальным, даже не взглянув на валяющуюся на земле бутылку. Мы еще долго простояли там, под дождем – лицом другу к другу и не говоря ни слова.

С тех пор прошло десять лет или около того. Мэри спустя какое-то время забрала Билли домой, и они еще обернулись, чтобы помахать нам на прощание, прежде чем свернуть за угол. Порезы на лице Билли очень скоро зажили, и теперь он вполне хорош собой – сильно похож на отца и уже грезит о машинах. Время от времени помогает мне в магазине. Его мать с тех пор не постарела ни на день и выглядит просто чудесно. Замуж больше не выходила, но, похоже, она вполне счастлива и без этого.

Мы с друзьями просто пожелали друг другу спокойной ночи. Больше ничего сказать мы не могли, да, может, и говорить уже было нечего. После этого разошлись по домам, к своим женам. Том коротко мне улыбнулся, а потом свернул на свою дорогу. Мне хотелось увязаться за ним, что-то ему сказать, но в итоге я остался на месте смотреть ему вслед. Таким я и буду помнить его всю свою жизнь – именно в тот момент у него в глазах мелькнула искра, по которой я понял, что старая боль поднялась откуда-то из глубины его души и растворилась без следа.

Он ушел и с тех пор никто его не видел, а прошло, как я уже сказал, около десяти лет. На следующее утро он не вышел рисовать на площади, не заглянул выпить пива в баре – словно художника никогда и не существовало. Его просто не было. Осталась только пустота в наших сердцах – даже забавно, какой сильной могла оказаться тоска по столь тихому человеку.

Мы, конечно, все остались здесь. Джек, Нед, Пит и ребята, все такие же, как всегда, только немного старше и седее. У Пита умерла жена, Нед бросил работу, но в целом все идет по-прежнему. Каждое лето приезжают туристы, а мы сидим за стойкой, пьем холодное пиво и треплемся о спорте, семье и о том, как мир катится к чертям. Иногда мы сдвигаемся поближе и вспоминаем ту ночь, рисунки и кошек, и самого тихого человека, которого мы знали в своей жизни, гадали, где он теперь, чем занимается. А в глубине холодильника у нас уже десять лет стоял блок из шести бутылок – это для Тома, если он вдруг зайдет сюда и сядет с нами за стойку.

[1991]

Рэмси Кэмпбелл

Схоже во всех языках…

[19]

Антология Best New Horror 2 оказалась единственной моей книгой, которая подверглась цензуре со стороны издателя. Рэмси и я выбрали будоражащий рассказ Роберты Лэннес о серийном убийце Apostate in Denim, который был опубликован в первом номере журнала Iniquities, и договорились о его включении в антологию. Однако когда мы принесли Робинсону рукопись рассказа, то кое-кто в компании был решительно против включения этого произведения в книгу. Несмотря на все наши протесты (как может жанровый рассказ быть «слишком пугающим»?), рассказ не включили в книгу. Но, по крайней мере, Роберта с пониманием отнеслась к ситуации и впоследствии она включила этот рассказ в свой сборник The Mirror of Night.

Для третьего тома серии в издательстве вновь использовали работу Луиса Рея (монстр, напоминающий оборотня, вламывается через окно) для обложки книги и добавили цифру 3 к тиснению на обложке. В издательстве Carroll & Graf подошли к этому более интересным способом: они полностью переработали оформление для издания в твердой обложке и последующих изданий в мягкой. В этот раз в «Предисловии» еле набралось одиннадцать страниц, в то время как «Некрологи» «расцвели» до пятнадцати. Кроме того, в редакторское послесловие мы пригласили обозревателя из журнала «Локус», который, дурно разбираясь в жанре, заявил, что «значение ужасов крайне мало».

В антологию вошли 29 рассказов. Мы вновь напечатали, в том числе, произведения Роберта Маккамона, Томаса Лиготи, Карла Эдварда Вагнера и Кима Ньюмана. Восходящая звезда Майкл Маршалл Смит представлен своим вторым рассказом «Темная земля», который принес автору Британскую премию фэнтези. Также мы включили в антологию рассказ «Энциклопедия Брайля» сценариста комиксов Гранта Моррисона, имеющего на своем счету немало престижных премий. Кроме того, я выбрал из того сборника 1992 года историю моего соавтора – Рэмси Кэмпбелла. За те двадцать лет, на протяжении которых издается серия антологий, его рассказы печатались чаще, чем чьи-либо еще. Его произведения печатались в шестнадцати антологиях из двадцати, в том числе в семнадцатый том вошли сразу два его рассказа. Те, кто знаком с моими предисловиями для антологий, знают, что я не одобряю практику включения редакторами своих рассказов в книги. Однако в случае совместной работы это неплохо, когда есть другой редактор, которому также можно доверить выбор рассказов. Во всех пяти антологиях, которые я составлял с Рэмси, он всегда оставлял последнее решение за мной, когда дело доходило до его рассказов. «Схоже во всех языках…» – это пример истории о путешествии, когда герой оказывается «не в своей тарелке» – я очень люблю подобные сюжеты. Эту историю Рэмси написал после посещения греческого острова Спиналонга, где находится заброшенный лепрозорий. Последний абзац этого рассказа можно рассматривать как дань уважения Стивену Кингу…

День, когда отец решил взять меня в место, где раньше жили прокаженные, выдался ужасно жарким. Даже старые женщины с черными, обмотанными вокруг головы шарфами сидят в здании автобусной станции, а не на улице возле уютной таверны. Кейт обмахивается соломенной шляпкой – та похожа на корзину, на которой кто-то посидел – и одаривает моего отца одной из тех улыбок, что приняты между ними. Она наклоняется вперед, чтобы разглядеть, не наш ли это автобус едет, когда отец говорит:

– Почему их прокаженными называют, как думаешь, Хью?

Я знаю, что последует дальше, но должен подыграть его юмору:

– Нет, не знаю.

– Их называют так потому, что они никогда не перестают проказничать!

Первые четыре слова он медленно и четко выговаривает – а финал фразы выходит скомканным. Я издаю стон, как он того и ждет, а Кейт льстиво хихикает. Я каждый раз слышу подобные смешки, когда Кейт и отец уединяются в его или моей комнате в отеле и отправляют меня вниз поплавать.

– Если ты не можешь осклабиться, то хотя бы издай стон, – он говорит это раз эдак в миллионный, а она толкает отца в ответ веснушчатым локтем, как будто эти шутки кажутся ей действительно смешными. Она меня так раздражает, что я говорю:

– Пап, проказы не рифмуются с проказой.

– Сынок, а я этого и не говорил. Я просто хотел посмеяться. Если бы мы не могли посмеяться, мы были бы мертвецами. Верно, Кейт?

Он подмигивает, глядя на ее бедро, и шлепает по ляжке… себя. Потом спрашивает:

– Если уж ты стал таким умником, почему бы тебе не выяснить, когда прибудет наш автобус, а?

– Он должен приехать сейчас.

– Тогда я сейчас превращусь в Геркулеса, – он задирает руки вверх, чтобы показать Кейт горы мышц. – Говоришь, название этой дряни произносится как Флаундер?

– Элунда, пап. Да. В этом письме буква Y в перевернутом положении означает букву L.

– Наконец-то они научились правильно писать! – восклицает он, показательно пялясь по сторонам, как будто ему плевать на окружающих. – Видимо, да, раз вы действительно хотите тащиться на развалины вместо того, чтобы плавать!

– Думаю, он успеет и то и другое, когда мы доберемся до деревни, – говорит Кейт. Но я более чем уверен: она надеется на то, что я буду только купаться. – Уважаемые джентльмены! Не будете ли вы так любезны перевести меня через дорогу?

У моей мамы была привычка стоять или ходить под руки одновременно со мной и отцом, когда он еще жил с нами.

– Я лучше пройду проверю, наш ли это автобус, – говорю я и убегаю так быстро, что мог бы прикинуться, будто не слышу, как отец зовет меня обратно.

Мужчина с лицом, темным, как кожаный ботинок, шагает сквозь столбы пыли позади автобуса и кричит вовсю: «Элунда!» Он размахивает руками так, будто пытается запихнуть транспорт внутрь какой-то прямой. Я сажусь напротив двух немцев, которые загораживают весь проход рюкзаками, пока не находят, куда их спрятать. Но тут отец находит три свободных места в ряд и орет:

– Ты сядешь с нами, Хью?

Он вопит так громко, что весь автобус поворачивается к нему.

Когда я вижу, что он снова собирает заорать, встаю и иду по проходу – в надежде, что никто не обратит на меня внимания. Однако Кейт громко высказывается:

– Как жаль, что ты вот так вот убежал, Хью. А я собиралась тебя спросить, не хочешь ли мороженого.

– Нет, спасибо, – я отвечаю, стараясь передать интонацию матери, когда она подчеркнуто говорила только с отцом, и переступаю через ноги Кейт. Когда автобус, громыхая, начинает подниматься в гору, я поворачиваюсь к ней спиной – насколько это возможно – и разглядываю виды за окном.

Агиос Николаос выглядит так, будто его не достроили до конца. Некоторые таверны располагаются на настилах из перекрытий, над которыми нет крыши, а иногда на тротуарах рядом с ними больше столиков, чем внутри. Автобус теперь катится вниз по склону, его мотор будто икает. И когда он достигает низменности, застроенной отелями (так называемый «бездонный бассейн»), где бездетные молодые туристы отдыхают под звуки диско, дорога выводит нас на край берега. Я разглядываю белые корабли на синих волнах, но на самом деле слежу за кондуктором, который приближается по проходу, и чувствую, что у меня сводит кишки – в предчувствии того, что мой отец ляпнет ему.

Автобус продолжает карабкаться по морскому берегу, когда кондуктор подходит к нам.

– Три билета в «край прокаженных», – говорит отец.

Кондуктор изумленно смотрит на него и пожимает плечами.

– Если вы конечно туда едете, – добавляет Кейт и прижимается к отцу. – До пункта назначения.

Когда вместо ответа кондуктор молча топорщит губы из-под усов и бороды, отец приходит в ярость – или делает вид, что злится.

– Где вы держите этих ваших прокаженных? Спелый Лобстер или как там называется это проклятое место?

– Этот остров называется Спиналонга, пап. И с сушей он не связан.

– Я знаю. И ему следовало бы это тоже знать, – теперь он действительно злится. – Теперь вы поняли? – снова обращается к кондуктору. – Даже мой десятилетний сын может говорить на вашем языке, так что не говорите, что не понимаете нашего.

Кондуктор смотрит на меня, и я прихожу в ужас от мысли, что он заговорит со мной по-гречески. Мама дала мне с собой карманный переводчик – печатаешь слово на английском и получаешь греческий вариант – но его пришлось оставить в отеле. Из-за того, что отец сказал, будто тот пищит как птица, которая знает всего одну ноту.

– Будьте добры, нам нужна Элунда, – бормочу я.

– Элунда, шеф, – отвечает кондуктор. Он берет деньги у отца, даже не взглянув на него, и отдает мне билеты и сдачу.

– В гавани вечером хорошо рыбачить, – говорит он и уходит на сиденье рядом с водителем. Автобус петляет зигзагами по склону холма.

Отец ржет на весь автобус.

– Они думают, что ты очень важная птица, Хью! Так что тебе уже не должно хотеться вернуться домой, к мамочке.

Кейт гладит его по голове, как домашнее животное, и поворачивается ко мне:

– А что тебе больше всего нравится в Греции?

Она всячески пытается подружиться со мной, даже говорит, что я могу называть ее просто Кейт. И только сейчас я понимаю, что это только ради отца. Но все, чего ей пока удалось достичь, – это сделать так, чтобы все волшебные места вокруг утратили свою магию – из-за того, что рядом нет мамы. Даже Кносс, где Тесей убил Минотавра. Там было всего несколько коридоров, которые, должно быть, и представляли собой лабиринт, из которого Тесей искал выход. И отец позволил мне чуток постоять в этом лабиринте, но потом разозлился – из-за того, что все экскурсии были на иностранных языках и никто не мог толком сказать ему, как выйти обратно к автобусу.

Накануне мы чуть не завязли в Гераклионе, но отец пообещал сводить Кейт на ужин рядом с «бездонным бассейном».

– Даже не знаю, – бормочу я в ответ, уставившись в окно.

– Мне здесь нравится солнце. А тебе? Еще люди, когда они мило себя ведут, и чистое море.

Это звучит так, как будто она снова хочет отослать меня купаться. Они познакомились как раз в тот момент, когда я плавал, на второй день нашего пребывания в отеле. Когда я выбрался из моря, отец уже пододвинул полотенце к ней поближе, и она хихикала. Я смотрю на то, как остров Спиналонга выплывает из-за горизонта, будто корабль с мачтами из скал и крепостных башен, и надеюсь, что Кейт решит, будто я с ней согласен. И это будет значить, что она отстанет от меня. Но она продолжает:

– Полагаю, многие мальчишки в твоем возрасте слишком мрачные. Давай надеяться, что, повзрослев, ты станешь похож на отца.

Она говорит это таким тоном, будто колония прокаженных была вообще единственной точкой на карте, которую мне хотелось посетить. На самом деле это просто еще одно старое местечко, о котором я потом смогу рассказать маме. Кейт не хочется туда ехать, потому что ей не нравятся старые места: про Кносс она сказала, что если это такой дворец, то ей совсем бы не понравилось быть в нем королевой. Я снова не отвечаю ей, пока автобус не приезжает в гавань.

Там совсем не много туристов, даже в магазинчиках и тавернах, прилепившихся к извилистому тротуару. Греки – выглядящие так, будто они были рождены на солнце – сидят и пьют за столиками под навесами, словно в магазинных лотках. Мимо проходят несколько священников (сначала мне кажется, будто на головы у них надеты шляпные коробки), и рыбаки поднимаются по берегу от своих лодок, неся пойманных осьминогов на остриях палок, будто гигантские кебабы. Автобус разворачивается в облаках пыли и выхлопных газов, в то время как Кейт виснет на отце, вцепившись в него одной рукой, а другой придерживает подол цветастого платья. Лодочник пялится на ее большую грудь, которая из-за веснушек в декольте напоминает мне пятнистую рыбу, и кричит: «Спиналонга!», сложив ладони рупором вокруг рта.

– У нас еще столько времени… – говорит Кейт. – Давайте выпьем. А Хью, если будет хорошим мальчиком, сможет съесть вон то мороженое.

Если она собирается разговаривать так, будто меня здесь нет, то я сделаю все возможное, чтобы подтвердить ее слова. Они с отцом сидят под навесом, а я пинаю пыль на тротуаре, пока она не спохватывается:

– Иди сюда, Хью. Мы не хотим, чтобы ты получил солнечный удар.

А я не хочу, чтобы она притворялась моей мамочкой, но если я скажу об этом, то просто испорчу день – сильнее, чем она уже сделала это. Поэтому я молча тащусь к столику рядом с ними и плюхаюсь на стул.

– Так что, Хью, какое тебе мороженое?

– Никакое, спасибо, – отвечаю я, несмотря на то, что рот наполняется слюной при мысли о мороженом или напитке.

– Можешь отхлебнуть из моего стакана с пивом. Конечно, если его когда-нибудь принесут, – отец повышает голос, уставившись на греков за столиком. – Тут вообще есть официант? – продолжает он, поднося руку ко рту таким жестом, будто пьет из стакана.

Когда люди за столиками в ответ начинают улыбаться, салютовать бокалами и что-то одобрительно кричать, Кейт говорит:

– Я найду официанта, потом зайду в комнату для девочек. А вы побеседуйте тут без меня по-мужски.

Отец не отрывает от нее взгляд, пока она переходит дорогу, а потом глазеет на дверь таверны – когда Кейт заходит внутрь. Он молчит некоторое время, а потом выдает:

– Ну что, собираешься сказать, что хорошо провел время?

Я знаю, он хочет, чтобы я наслаждался происходящим вместе с ним. Но также я знаю другое – мама удержалась и не рассказала мне этого, но я-то знаю: он забронировал тур в Грецию и взял меня с собой лишь для того, чтобы опередить ее и отвезти меня туда, куда ей всегда хотелось поехать самой. Он сидит, уставившись на таверну, как будто не в силах двинуться, пока я не разрешу, и я говорю:

– Собираюсь, если мы поедем на остров.

– Вот это мой мальчик, никогда так просто не сдается! – он улыбается мне уголком рта. – Не возражаешь, если я тоже немного повеселюсь, а?

Он произносит это таким тоном, будто совсем не веселился до настоящего момента, а я думаю – именно так и было, пока мы были тут вдвоем и он не познакомился с Кейт.

– Это же твой отпуск, – говорю я.

Он открывает рот после еще одной длинной паузы, когда Кейт выходит из таверны вместе с мужчиной, который несет на подносе две бутылки пива и лимонад.

– Видишь, ты должен поблагодарить ее, – наставляет он меня.

Только вот я не заказывал лимонад. Он сказал, что поделится со мной пивом. Но я говорю:

– Спасибо большое!

И чувствую, как горло сжимается во время глотка, потому что ее глаза говорят «я победила».

– Не стоит благодарности, – отвечает она, когда я ставлю пустой стакан на стол. – Хочешь еще? Нужно найти тебе какое-то занятие. Мы с твоим отцом еще посидим здесь.

– Иди, искупайся, – предлагает отец.

– Я не взял с собой плавки.

– Вон те парни их тоже не взяли, – отвечает Кейт, указывая на залив. – Не дрейфь. В своей жизни я повидала раздетых мальчиков.

Отец ухмыляется, прикрывая рот рукой, и я больше не могу этого выносить. Бегу к молу, с которого прыгают мальчишки, снимаю футболку и шорты, сверху на одежду кидаю сандалии и ныряю.

Сначала вода кажется холодной, но это длится недолго. В ней полно маленьких рыбок, которые начинают тебя теребить, стоит «зависнуть» на поверхности. И она чище водопроводной воды, поэтому видна галька на дне и рыбки, притворяющиеся камушками. Я дразню рыбу, и ныряю, и почти ловлю осьминога – прежде чем он скрывается в глубине. Потом три греческих парня моего возраста проплывают надо мной, мы знакомимся – показываем друг на друга и называем имена – когда я вижу, что отец и Кейт целуются.

Я знаю, что их языки сплелись во рту – они «совокупились языками», как называют это ребята у нас в школе. В тот момент мне хочется уплыть далеко-далеко и никогда больше не возвращаться.

Но Ставрос, и Статис, и Костас размахивают руками, предлагая поплавать наперегонки. И вместо того, чтобы уплывать далеко-далеко, я соглашаюсь с ними посостязаться. Вскоре я напрочь забываю про отца и Кейт. Не вспоминаю о них даже в те минуты, когда мы отдыхаем на причале перед новыми заплывами. Наверное, проходит не один час, прежде чем я понимаю – Кейт зовет меня:

– Подойди сюда на минутку.

Солнце уже не такое жаркое. Косые лучи проникают под навес, но отец и Кейт не сдвинулись в тень. Лодочник кричит: «Спиналонга!» и указывает на то, как солнце низко над горизонтом. Я уже не против того, чтобы продолжать купаться с новыми друзьями вместо поездки на остров, и я готов сообщить об этом отцу, когда Кейт говорит:

– Я сказала твоему отцу, что он должен тобой гордиться. Гляди, что я припасла для тебя.

Они оба порядочно напились. Когда я иду к ним, вижу, что Кейт почти лежит на столе. Только подойдя совсем близко, я понимаю, что она хочет мне «вручить», но слишком поздно. Она хватает меня за голову обеими руками и впивается в мои губы.

На вкус она как старое пиво. У нее мокрый рот, он больше моего, и когда губы шевелятся, они кажутся мне похожими на осьминожьи щупальца. «Мва-х», – доносится из ее рта, когда я ухитряюсь вывернуться. Она смотрит на меня, часто моргая, как будто не может сфокусировать взгляд.

– Нич-чего предосудительного нет в проявлениях любви, – бормочет она. – Поймешь, когда подрастешь.

Отец знает, что я терпеть не могу, когда меня целуют. Но смотрит неодобрительно, будто я должен был позволить Кейт сделать это. Неожиданно мне хочется отомстить им тем единственным способом, который я сейчас могу придумать.

– Сейчас нам нужно ехать на остров.

– Сначала лучше сходить в сортир, – отвечает отец. – На острове его небось нет, потому что у его обитателей члены давно поотваливались.

Кейт присвистывает, глядя, как я одеваюсь, и я чувствую, что ее веселят мои ребра, которые выступают наружу вне зависимости от того, насколько хорошо я ем. Я подавляю дрожь, чтобы она или отец не решили, что нам стоит вернуться в отель из-за того, что ребенок замерз. И уже по дороге в туалет слышу отцовское наставление:

– Смотри, не подхвати там какую-нибудь заразу, иначе придется оставить тебя на острове!

Я знаю, что родители развелись из-за множества причин, но сейчас я могу думать об одной-единственной: моя мама не смогла выносить его шутки. Чем больше она просила его прекратить, тем больше он шутил, будто не мог остановиться. Я забегаю в туалет, стараясь не глядеть на ведро для использованной бумаги, и, прицелившись в писсуар, закрываю глаза.

Неужели сегодняшний день станет моим главным воспоминанием о Греции? Мама воспитала во мне веру в то, что даже солнечный свет в этой стране несет в себе магию, и я ожидал почувствовать присутствие призраков из легенд во всех этих древних местах. А если в солнечном свете магии не нашлось, я бы хотел найти ее хотя бы в темноте. Эта мысль, кажется, делает темноту под сомкнутыми веками еще чернее, и я чувствую запах канализации. Я спускаю воду и застегиваю ширинку, и вдруг пугаюсь – что, если отец отослал меня сюда, чтобы мы опоздали на лодку? В попытках как можно быстрее выбраться наружу я чуть было не ломаю задвижку на двери.

Лодка все еще пришвартована к причалу, но я не вижу лодочника. Кейт и отец держатся за руки, и отец вертит головой по сторонам, будто собирается заказать еще выпивки. Я зажмуриваюсь так крепко, что, открыв глаза, вижу все вокруг в черном цвете. Мрак начинает развеиваться – как и мои желания, – но тут я вижу лодочника, который разговаривает со Ставросом на моле, опустившись на колени. Я кричу ему:

– Спиналонга!

Он смотрит на меня, и я боюсь ответа, что уже слишком поздно. Я чувствую, как глаза наполняются слезами. Потом он поднимается на ноги и указывает рукой на отца и Кейт:

– Один час, – говорит он.

Кейт глазеет на автобус, который только что начал карабкаться на холм, удаляясь.

– Вполне можно съездить, вместо того, чтобы ждать тут следующего, – говорит отец. – А потом вернемся в отель как раз к ужину.

Кейт искоса смотрит на меня.

– И после ужина он будет готов отправиться в кровать, – она произносит это с интонацией вопроса, насчет ответа на который не до конца уверена.

– Заснет без задних ног, зуб даю.

– Вопрос снимается, – отвечает она и тянет его за руку, чтобы подняться.

Лодочника зовут Яннис, и он не слишком хорошо говорит по-английски. Кажется, отец думает, что тот запросил слишком много за поездку – до тех пор, пока не понимает, что это плата за всех троих. Тогда он ухмыляется, будто думает о том, что Яннис сам себя надул.

– Раз, два, взялись, Джанис! – выкрикивает он и подмигивает нам с Кейт.

Наше судно по размеру как большая весельная лодка. На носу у него кабинка, по бокам – длинные скамейки, а в середине – вытянутая коробка, которая трясется и пахнет бензином. Я гляжу, как нос лодки разрезает воду, и чувствую себя так, будто мы еще только едем в ту самую Грецию, о которой я мечтал. Белые домики Элунды уменьшаются вдали, пока не начинают выглядеть, будто зубы на холмах, а затем перед нами выныривает Спиналонга.

Она кажется мне похожей на огромный заброшенный корабль, – корабль, больший, чем лайнер, и мертвый до такой степени, что застыл в воде без помощи якоря. Лучи вечернего солнца создают иллюзию, будто крутые берега цвета ржавчины, и костистые башенки, и стены светятся над морем. Я знаю, что сначала здесь была крепость, но думаю – может, ее сразу построили для прокаженных?

Я представляю, как они пытались доплыть до Элунды и тонули, потому что у них остались не все конечности, а без этого сложно грести. Если, конечно, они до того еще не сбросились со стен, потому что просто не могли выносить вида того, во что превратились. Если я скажу все это Кейт, клянусь, ее губы изогнутся в гримасе отвращения, но отец успевает первым:

– Глядите, а вот и группа приветствия!

Кейт вздрагивает, и я вспоминаю, что пытаюсь не мерзнуть.

– Не говори так. Они просто люди, такие же, как мы. Возможно, они вообще не рады, что пришли в этот мир.

Не думаю, что она видит их более четко, чем я. Их головы высовываются из-за стены на вершине скалы над маленьким галечным пляжем – единственным местом, куда может причалить лодка. Их то ли пять, то ли шесть, правда… я не до конца уверен, что это головы, возможно, это просто камни, которые кто-то сложил на стену – по цвету очень похоже. Я думаю, как здорово было бы посмотреть на них в бинокль, когда Кейт так крепко вцепляется в отца, что лодка начинает раскачиваться. Яннис грозит ей пальцем, и это не нравится отцу:

– Лучше гляди вперед по курсу, Джанис, – говорит он.

Яннис уже вытаскивает лодку на берег. Кажется, он не заметил головы на стене, и когда я поднимаю глаза, их там уже нет. Возможно, это были туристы, которые приехали на судне побольше нашего. Лодка пыхтит с таким звуком, будто бьется об мол.

– У вас один час, – говорит Яннис. – Через час на этом же месте.

– Вы что же, не останетесь? – умоляющим голосом спрашивает Кейт.

Он качает головой и указывает на пляж:

– Вернусь сюда, ровно через час.

Кажется, Кейт готова броситься в воду и забраться обратно в лодку, но тут отец крепко обнимает ее за талию:

– Не стоит беспокоиться! Тут есть два приятеля, которые не дадут тебя в обиду, причем ни один из них не носит женское имя!

Единственный способ подняться в форт – пройти по тоннелю, который изгибается посередине, так что выхода наружу не видно, пока ты не преодолел половину пути. Интересно, как скоро на остров опустится такая же темнота, что царит сейчас в этом коридоре? Когда Кейт видит выход, она срывается с места и бежит до тех пор, пока не оказывается на открытом месте. Там она глядит на солнце, которое сейчас цепляется за острия башен.

– Хочешь забраться сверху? – интересуется отец.

В ответ она корчит ему гримасу – наверно, потому что я подошел. После тоннеля мы оказались на улице между рядами каменных хижин – почти все из них обвалились. Должно быть, именно тут жили прокаженные, но теперь внутри остались только тени. Даже птиц здесь нет.

– Не уходи слишком далеко, Хью, – говорит Кейт.

– Я хочу обойти весь остров, иначе и приезжать не стоило.

– А я не собираюсь, и уверена, что твой отец поддержит меня.

– Тише, тише, детишки, – приговаривает отец. – Хью может идти, куда захочет, до тех пор, пока он не зайдет слишком далеко… То же касается и нас, верно, Кейт?

Пожалуй, он удивлен, когда она не смеется в ответ. Он выглядит неуверенным и злым – так же, как он выглядел в тот день, когда они с матерью сообщили мне, что собираются разводиться. Я бегу вдоль ряда лачуг и подумываю, не спрятаться ли в одну из них, чтобы выпрыгнуть перед Кейт и напугать ее. К тому же, может, они не совсем пусты… Из одной слышится глухое постукивание, будто там, в темноте, ползут по полу кости. Хотя это может быть змея под обвалившимся куском крыши. Я продолжаю бежать, пока не нахожу лестницу, ведущую с улицы на вершину холма, где пока еще светло. Я уже начинаю взбираться наверх, когда Кейт кричит:

– Оставайся там, чтобы мы тебя видели! Мы не хотим, чтобы ты ушибся!

– Да все в порядке, Кейт, оставь его в покое, – отвечает отец. – Он вполне благоразумен.

– Если мне нельзя говорить с ним, то зачем ты вообще позвал меня ехать с вами?

Я не могу сдержать ухмылки, взбираясь на последнюю ступеньку и скрываясь от их взглядов за травянистым курганом, похожим на чью-то могилу. Отсюда мне виден весь остров, и мы здесь не одни. Путь, по которому я бежал, ведет вокруг всего форта, мимо большинства лачуг и башен, и минует несколько больших зданий, а потом ныряет в тоннель. Перед уходом под землю он идет вдоль стены над пляжем, и как раз между ней и дорожкой располагается дворик с каменными плитами. Некоторые из них вынуты из пазов, будто кто-то открыл продолговатые коробки, наполненные темнотой и грязью. Они как раз возле той стены, над которой я видел головы, следящие за нами. Теперь их там уже нет, но мне кажется, я вижу фигуры, крадущиеся по направлению к тоннелю. Совсем скоро они окажутся позади Кейт и отца.

Яннис уже на середине пути к Элунде. Его лодка встречается с другой, которая плывет к острову. Край солнца скоро коснется моря. Если бы я спустился к лачугам, то проследил бы за тем, как оно тонет и гаснет – вместе со мной. Вместо этого я лежу на кургане, осматриваю остров и вижу большинство прямоугольных отверстий, что прячутся позади некоторых хижин. Если бы я подошел к ним поближе, я бы смог выяснить, насколько они глубоки, но я предпочту этого не знать… Пожалуй, если бы я был греком, то считал бы, что они ведут в подземный мир, где живут мертвецы. К тому же мне нравится наблюдать за отцом и Кейт, которые безуспешно пытаются меня найти.

Я остаюсь на своем наблюдательном посту, пока Яннис не возвращается в Элунду, пока чужая лодка не достигает Спиналонги и пока солнце не начинает выглядеть так, будто оно коснулось моря, чтобы его выпить. Кейт и отец спорят. Подозреваю, что из-за меня, хотя слов отсюда не слышно. Чем темнее становится между лачугами, тем сильнее Кейт размахивает руками. Я уже почти готов показаться отцу на глаза, когда она начинает визжать.

– Давай, Хью, покажись, я знаю, что это ты! – кричит она, отпрыгнув от лачуги, позади которой зияет темная дыра.

Я знаю, что ей ответит отец, и съеживаюсь.

– Это ты, Хью, ууу-хуу-хуу? – воет он.

После такой шутки просто невозможно показаться на глаза.

Тем временем отец прислоняется к окну, подоконник которого покрыт острыми камешками, потом оборачивается к Кейт:

– Это был не Хью. Там никого нет.

Его я слышу с трудом, зато никакого труда не составляет расслышать, что кричит Кейт:

– Не смей мне говорить такое! Вы оба слишком любите дурацкие шутки!

Кто-то выбегает из тоннеля, и она снова начинает визжать.

– Все в порядке? – кричит ей мужчина. – Там как раз лодка собирается отчаливать, если с вас уже хватит острова.

– Не знаю, что будете делать вы оба, – Кейт говорит это тоном герцогини, – но я ухожу с этим джентльменом.

Отец дважды зовет меня. Но подойти к нему сейчас – это позволить Кейт одержать победу.

– Не думаю, что наш лодочник будет ждать, – говорит мужчина.

– Это не важно, – отвечает отец так яростно, что я понимаю – это весьма важно. – За нами придет наша лодка.

– Если автобус подойдет до того, как вы вернетесь, я не буду там болтаться и ждать вас, – предупреждает Кейт.

– Ну, и на здоровье! – отвечает отец так громко, что его голос будит эхо в тоннеле.

Он смотрит ей в спину и, должно быть, надеется, что Кейт передумает. Но я вижу, как она спускается с пристани в лодку, и та сразу отходит от берега, словно морская зыбь подталкивает ее в сторону Элунды.

Когда звук двигателя становится совсем не слышен, мой отец прикладывает ладонь к уху.

– Ну так что, все твари отстали от меня, не так ли? – он будто кричит сам на себя. – Что ж, и отлично, что все убрались!

Он размахивает кулаками так, будто хочет кому-то навалять, и голос его звучит так, будто он внезапно сильно напился. Должно быть, он держал себя в руках, пока Кейт была рядом. Никогда раньше не видел его таким. Он пугает меня, поэтому я остаюсь в своем убежище.

Но не только отец меня страшит. Над водой остался только маленький огрызок солнца, и я боюсь представить, какая темнота опустится на остров, когда свет исчезнет совсем. Солнечные блики дрожат на дорожке света между горизонтом и берегом, и в их мерцании мне кажется, что над стеной в том самом дворике, полном каменных плит, торчит несколько голов. С какой стороны стены они находятся? Отблески солнца слепят меня и будто сплющивают края голов – те кажутся более узкими, чем я когда-либо видел в этой жизни. А потом я замечаю отплывающую от Элунды лодку и щурюсь на нее до тех пор, пока не становлюсь полностью уверенным в том, что это Яннис.

Он возвращается раньше, чтобы забрать нас. Даже это пугает меня, потому что с чего бы ему спешить? Неужели он не хочет, чтобы мы оставались на острове с наступлением темноты? Я гляжу на стену и вижу, что головы исчезли. А затем солнце исчезает, и я чувствую, будто остров похоронен во тьме.

Мне до сих пор видна лестница, ведущая вниз – ступени сереют в темноте, – и теперь мне совсем, до дрожи не хочется оставаться в одиночестве. Я отшатываюсь от кургана, потому что не хочу прикасаться к нему, и чуть было не наталкиваюсь на фигуру с обрезанной головой и руками, словно обрубленными в районе локтей… Это всего лишь кактус. Я поднимаюсь на ноги, когда мой отец говорит:

– Вот ты где, Хью.

Но он еще не видит меня. Должно быть, он слышал, как я охнул при встрече с кактусом. Я иду на верхнюю ступень лестницы, но не вижу его в темноте. Затем его голос удаляется:

– Не вздумай снова прятаться! Кажется, Кейт мы больше не увидим, но ведь мы же есть друг у друга, верно?

Он все еще пьян. И кажется, будто он разговаривает не со мной, а с кем-то, кто находится ближе к нему, чем я.

– Хорошо, мы подождем на берегу, – говорит он, и голос дробится эхом. Отец зашел в тоннель, и, кажется, он думает, что идет за мной следом.

– Я здесь, пап! – кричу я так громко, что срываюсь на визг.

– Я понял, Хью. Подожди немного. Я уже иду, – он заходит все глубже в тоннель. Пока он внутри, должно быть, мой голос кажется ему звучащим с противоположной стороны. Я втягиваю пыльный воздух, чтобы прокричать ему, где я на самом деле, когда он вскрикивает:

– Кто это? – со смешком, который будто раскалывает его слова на кусочки.

Кого бы он ни встретил… Когда он входил в тоннель, он думал, что это я. А я… сдерживаю дыхание, не в силах ни втянуть воздух, ни сглотнуть, и дрожу – то ли от холода, то ли от жара.

– Дайте пройти, – он говорит так громко, будто пытается наполнить голосом весь тоннель. – Мой сын ждет на пляже.

В тоннеле такое сильное эхо, что я не уверен, что слышу кого-то помимо отца. Кажется, я различаю шарканье и какие-то другие звуки, должно быть, голоса, потому что отец говорит:

– На каком языке вы говорите? Судя по голосу, вы напились еще сильнее, чем я. Я же сказал, что меня ждет сын.

Он говорит как можно громче, будто это способствует лучшему пониманию. Происходящее сбивает меня с толку, но сильнее замешательства ощущаемый мною страх – за него.

– Па-а-ап! – я почти что кричу и бегу вниз по ступенькам так быстро, как только могу – стараясь только не упасть.

– Видите, я же говорил. Это мой сын, – он говорит так, будто общается с толпой идиотов. Шарканье и шорох возобновляется, как будто кто-то медленно марширует по тоннелю. Тогда он говорит:

– Ну, ладно, мы можем вместе пойти на пляж. Что с вами такое, друзья, слишком напились, чтобы идти нормально?

Я добегаю до низа лестницы с ноющими от напряжения лодыжками и бегу вдоль улицы с разрушенными лачугами, просто потому что не могу затормозить. Шаркающие звуки становятся глуше, будто те люди с моим отцом удаляются… оставляя позади части себя. И голоса их тоже меняются, они рассыпаются и становятся рыхлыми, как будто рты говорящих увеличиваются. Но отец смеется так громко, словно пытается вымучивать очередную шутку:

– Вот это я н-называю объятия! Эй, полегче, любовь моя, иначе у меня весь запал сойдет на нет, – говорит он кому-то. – Иди-ка сюда, подари нам поцелуй. Поцелуи звучат схоже во всех языках.

Голоса затихают, но шорох продолжается. Я слышу, как они выходят из тоннеля и шуршат галькой, а потом – как мой отец пытается кричать, но не может, как будто проглотил что-то, что залепило ему горло. Я зову его и врываюсь в тоннель, поскальзываюсь на чем-то, чего не было на полу, когда мы проходили здесь раньше, и буквально вываливаюсь на пляж.

Мой отец в воде. Он зашел уже так глубоко, что она достает до подбородка. Шесть человек, которые словно срослись между собой, держат его – и увлекают его все дальше, будто им не нужно дышать даже в тот момент, когда их головы скрываются под водой. Части их тел качаются на волнах вокруг отца, который размахивает руками и захлебывается попавшей в рот водой. Я пытаюсь бежать к нему, но не успеваю зайти достаточно глубоко – его голова скрывается под водой. Море выталкивает меня обратно на пляж, и я бегаю с рыданиями туда-сюда, пока не приплывает Яннис.

После того, как ему удается разобрать, о чем я твержу, он быстро находит тело отца. Яннис закутывает меня в шерстяное одеяло и обнимает всю дорогу до Элунды, а потом полиция отвозит меня обратно в отель. Кейт берет у меня телефон матери и звонит ей. Говорит, что она присматривает за мной в отеле, потому что отец утонул… и мне все равно, что она там болтает, я чувствую лишь оцепенение. И начинаю визжать, только оставшись один – в самолете по пути обратно в Англию. Потому что мне снится отец, который вернулся, чтобы пошутить:

– Вот что я называю совокупиться языками, – говорит он, прижимаясь своим лицом к моему и демонстрируя то, что теперь у него во рту.

[1992]

Кристофер Фаулер

Норман Уиздом и ангел смерти

[20]

К четвертой редакции бумажного издания в Великобритании Robinson Publishing приделали теперь уже привычную эмблему. К счастью, для стильного издания в твердом переплете в США Carroll & Graf выбрали другой, малоизвестный рисунок.

Как ни странно, в тот раз в Америке не вышел вариант в бумажной обложке – насколько мне известно, – зато Best New Horror 4 стал первой книгой серии, пошедшей на переиздание за границей, несмотря на то, что права на перевод более ранних томов за прошедшие годы продавались в Россию и Японию. Horror: Il Meglio – фраза, которую я всегда хотел увидеть на футболке – издали в Италии в следующем году в варианте для массового рынка с суперобложкой с рисунком моего старого друга Леса Эдвардса.

«Предисловие», разросшееся до семнадцати страниц, впервые оказалось больше одиннадцати страниц «Некрологов». Вынужденные возразить рецензенту «Локуса» прошлого года, мы с Рэмси жестко оспорили замечания Пола Брезье в британском научно-фантастическом журнале Nexus. Он утверждал, что «мясной аспект фантастики ужасов доминирует в жанре. Кажется, мы дождемся, что со страниц закапает кровь».

Роберта Лэннес запоздало присоединилась к серии с рассказом Dancing on a Blade of Dreams, и среди двадцати четырех рассказов впервые в цикле присутствовали выпускники «Восставшего из ада» Клайв Баркер с Питером Эткинсом. М. Джон Харрисон был представлен двумя рассказами, включая соавторский с Саймоном Ингсом.

Мы всегда соглашались с Рэмси в том, что юмор может быть очень важной составляющей фантастики ужасов, и при удачном применении способен усилить эффект самой страшной истории. Как редактор, я так же всегда считал, что сборник следует составлять из произведений разного стиля: не только для того, чтобы читатель не расслаблялся, но и чтобы предложить разные настрои и стили, которые, предположительно, дополнят друг друга на протяжении книги.

Имя Нормана Уиздома может быть не слишком знакомо американским читателям – в Британии к нему тоже в некотором роде не сразу привыкли, – но в своей дебютной для Best New Horror работе о маниакальной одержимости Кристофер Фаулер вдохновлялся именно британским комиком.

До того как приступить к написанию рассказа, автор не только посмотрел все до одного фильмы с Норманом Уиздомом, но и признал – что смущает, наверное, куда сильнее – что ему случалось найти комика действительно смешным. Маловероятно, что вы найдете много людей, которые готовы признаться в таком!..

Дневник, запись № 1, 2 июля

Прошлое безопасно.

Будущее неизвестно.

Настоящее – та еще сука.

Позвольте мне объяснить. Я всегда считал прошлое прибежищем приятных воспоминаний. Давным-давно я довел до совершенства способ высосать плохие воспоминания, оставив только те образы, которые меня устраивают. В моем разуме остается плотная мозаика лиц и мест, которые при рассмотрении вызывают теплые чувства. Конечно, она так же несовершенна, как те подправленные фотографии сталинской эпохи, с которых вырезали неугодных товарищей, забыв в углу ботинок или руку. Но этот метод позволяет мне возвращать к жизни времена, проведенные с дорогими друзьями в счастливой Англии пятидесятых. Последняя эпоха невинности и достоинства, когда женщины еще не высказывались о сексе, а мужчины осознавали подлинную ценность добротного зимнего пальто. Это время завершилось с приходом Битлз, когда молодость пришла на смену опыту в качестве желанной национальной черты.

Я не фантазер – напротив, этот метод имеет практическую ценность. Помнить только то, что когда-то приносило мне счастье, позволяет сохранить рассудок.

Во всех смыслах.

Будущее, однако, – птица совершенно иного окраса. Разве не ждет нас там то, что еще хуже настоящего? Ускорение уродливого, безвкусного, невежественного времени, в котором мы живем. Американцы уже создали жизненный стиль, моральную философию, основанные всецело на идее потребления. Что же осталось кроме изготовления еще большего количества вещей, которые нам не нужны, рухляди на выброс, волнующих переживаний для эгоистичного поглощения? Национальное сознание встрепенулось было на краткий миг, когда показалось, что зеленая политика – это единственное средство избежать превращения планеты в огромную кучу забетонированного дерьма. И что? Рекламный бизнес увел все разговоры о действительно важных вещах в сторону и превратил в крайне подозрительный концепт продажников.

Нет уж, исцеляет прошлое, не будущее.

А что с настоящим? Я хочу сказать, прямо сейчас.

В эту секунду я стою перед ростовым зеркалом, поправляя узел на галстуке и созерцая собственную хилую и довольно усталую личность. Меня зовут Стэнли Моррисон, я родился в марте 1950-го в Восточном Финчли Северного Лондона. Я – старший служащий в отделе продаж в большой обувной компании – так они пишут в тестах. Живу один, и всегда жил один: не встретилось пока подходящей девушки. У меня есть жирная кошка по кличке Хэтти – назвал так в честь Хэтти Жак, к которой я питаю особую нежность за роль Гризельды Пью в сериале «Полчаса Хэнкока» (пятый сезон, серии с первой по седьмую), – а также просторная, но слегка захламленная квартира примерно в ста пятидесяти ярдах от того здания, где я родился. В мои увлечения входит собирание старых радиопередач и британских фильмов. В коллекции их огромное количество, а кроме того есть еще практически неисчерпаемый запас занятных и подробных баек об иностранных и британских звездах прошлого. Больше всего на свете я обожаю пересказывать эти многословные истории моим хворым одиноким пациентам и медленно уничтожать в них волю к жизни.

Я называю их пациентами, но, разумеется, это не так. Я всего лишь по мере способностей приношу этим бедным неудачникам утешение в качестве официального представителя ГД – это значит, Госпитальные Друзья. Я полностью уполномочен на подобное Советом Харинги, организацией, заполненной людьми такого уровня тупизны, что они не способны увидеть дальше своих программ по поддержке лесбиянок и убрать собачье дерьмо с улиц.

Но вернемся к настоящему.

В текущий момент я чувствую себя весьма уставшим, поскольку провел половину ночи, подчищая последние прекрасные кусочки жизни семнадцатилетнего парня по имени Дэвид Бэнбюри, попавшего в тяжелую аварию на своем мотоцикле. Очевидно, он проскочил на красный на вершине Пастушьего холма и попал под грузовик, который вез уцененные стереопроигрыватели для азиатских магазинов на Тоттенхэм-Корт-роуд. Его ноги были полностью раздавлены – врач сказал мне, что они не смогли отделить остатки его кожаных мотоциклетных штанов от костей, – позвоночник сломан, но лицо осталось почти целым, а шлем на голове спас череп при ударе.

Как ни крути, особой жизни у него не было. Последние восемь лет парень провел на лечении, и у него не было родственников, которые могли бы его навещать. Сестра Кларк говорила, что он еще вполне может восстановиться и вести частично нормальную жизнь, но только при условии минимального количества мучительно медленных движений. По крайней мере, последнее поможет ему устроиться работать на почту.

Сейчас он, разумеется, не мог говорить, но мог слушать и чувствовать, а также меня заверили, что он понимает каждое сказанное слово. Это стало огромным преимуществом, поскольку я смог рассказать ему до мельчайших подробностей весь сюжет шедевра Нормана Уиздома «Ранняя пташка», первого его цветного фильма для «Ранк организейшн». Должен сказать, это один из прекраснейших образчиков послевоенной британской комедии, какой только можно отыскать на вертящейся планете, которую мы гордо называем домом.

Во время второго посещения этого мальчика мой насыщенный деталями отчет о закулисных сложностях во время съемок ранней работы Уиздома под названием «Неприятности в лавке» (там Маленький Комик, Завоевавший Сердце Нации, впервые снимался вместе со своим прежним компаньоном и комик-партнером) грубо прервала медсестра. Она выбрала ключевой момент повествования, чтобы опустошить пакет для мочи, который, как казалось, заполнялся кровью. К счастью, я сумел отомстить. При описании лучших моментов фильма, в котором снимались Мойра Листер и Маргарет Рутерфорд, я подчеркивал свои слова, слегка сгибая трубку капельницы, чтобы убедиться, что мальчик уделяет мне все внимание.

Вчера в половину восьмого вечера меня навестил координатор, не слишком связанный психически с реальностью, который занимался назначением посетителей. Мисс Крисхольм относится к типу женщин, которые носят карандаши в волосах и наклейки «ЯДЕРНАЯ ВОЙНА? СПАСИБО, НЕТ» на портфеле. К своим обязанностям она подходит с мрачной целеустремленностью, как моряк, пытающийся заделать дыры в быстро идущем на дно корабле.

– Мистер Моррисон, – сказала она, пытаясь бросить взгляд за дверь, вероятно, в тщетной надежде, что ее пригласят на чашку чая, – вы у нас один из самых опытных Больничных Помощников, – эту часть ей пришлось проверить в пухлой от бумаг папке. – Поэтому я подумала, что мы могли бы на вас положиться в случае внеочередного посещения с уведомлением за довольно короткий срок.

Она рылась в записях, уткнув край папки в подбородок и балансируя портфелем на поднятом колене. Помощи я не предложил. – Мальчик-мотоциклист…

Она попыталась найти имя и не преуспела.

– Дэвид Бэнбюри, – услужливо выдал я информацию.

– По-видимому, он говорил врачу, что больше не хочет жить. Это обычная проблема, но они думают, что этот случай особенно серьезен. У него нет родственников.

Мисс Крисхольм – если у нее и было имя, данное при крещении, я в это посвящен не был – перенесла вес на другую ногу. Несколько незакрепленных листов выскользнули из папки на пол.

– Я совершенно точно знаю, что нужно делать, – сказал я, глядя, как она с трудом собирает записи. – Требуется немедленный визит.

По дороге в госпиталь, чтобы утешить бедного паренька, я размышлял о способах, которыми мог бы избавить мальца от нездоровых мыслей. Для начала я собирался в подробностях изложить весь сюжет до мелочей, все технические детали и пустяки, какие только смогу собрать – все, окружавшее карьеру на большом экране и все закадровые терзания этого Маленького Человека, Который Завоевал Все Наши Сердца, Чарли Дрейка. Пиковой точкой станет детальное описание величайшего шедевра 1966 года, комедии «Взломщик», в которой он снимался рядом с великолепным эрудитом Джорджем Сэндерсом, человеком, которому хватило здравого смысла убить себя, когда мир ему наскучил. А после этого я внушу юноше желание сдаться, совершить достойный поступок и умереть во сне.

Как оказалось, вечер вышел удачным.

К одиннадцати тридцати я завершил описание фильма и засек определенную нехватку внимания со стороны мальчика, чей единственный отклик на мой пересказ просто до истерики смешной сцены с канализационными трубами заключался в выдувании пузырей слюны уголком рта. Отчаявшись привлечь его внимание, я надавил на швы на его ногах сильнее, чем намеревался, заставив распуститься кровавые цветы на покрывалах, укрывавших его прискорбно искалеченные конечности.

Я излагал общее описание сюжета классической работы Нормана Уиздома 1962 года «В ногу», не отводя взгляда от неистово вращающихся на восковом сером лице глаз мальчика – до тех пор, пока состояние изломанных остатков его ног уже очевидно нельзя было игнорировать. Тогда я позвал ночную сестру. Дэвид Бэнбюри скончался спустя несколько минут после ее прихода.

Он стал одиннадцатым за четыре года.

Некоторым не требовалось тихого вмешательства с моей стороны, они просто переставали карабкаться, теряя волю к жизни. Я отправился домой и сделал себе кружку Хорликса[21], тихо празднуя тот факт, что еще один молодой человек ушел повидаться с Создателем, узнав во всей полноте поздние фильмы Нормана Уиздома – исключая «Что хорошо для гуся», похотливой комедии, снятой Менахемом Голаном. Я считаю этот фильм оскорбительной и постыдной пародией, недостойной такого великолепного актера семейных фильмов.

Теперь, стоя перед зеркалом и пытаясь расчесать последние упрямые пучки волос на преждевременно лысеющей башке, я готовлюсь покинуть дом и сесть на автобус до работы. Еще я делаю то, чем, как я предполагаю, время от времени занимается большинство людей, стоя перед своим отражением. Я привожу себя в спокойное состояние духа для предстоящего дня, вспоминая звезд из Выступлений Королевского варьете 1952 года. Пока я набираюсь решимости встать лицом к лицу с эгоцентричными юными подонками, с которыми вынужден работать, мой разум полнится знакомыми лицами дуэта Нотан-и-Голд, Вика Оливера, Джуэлла и Варрисса, Тэда Рэя, Винифред Этвелл, Рега Диксона и Девочек Тиллера.

Не секрет, что меня несколько раз обходили повышением в должности, но самый ужасный удар по моему самолюбию наша новая – заграничная – администрация нанесла на прошлой неделе, назначив моим начальником мальчишку всего лишь двадцати четырех лет! Он любит, чтобы к нему обращались «Мик», ходит, улыбаясь как идиот, по дороге на работу слушает плеер, в котором под бессмысленную долбежку орут друг на друга черные мужики, и носит черные джинсы в обтяжку, которые, кажется, специально сшиты так, чтобы обрисовать форму его гениталий. Он демонстрирует крайне невеликое чутье в работе и не имеет буквально никакого представления о британских комедийных радиопостановках до шестидесятых.

Удивительно, но он всем нравится.

Разумеется, ему придется уйти.

Дневник, запись № 2, 23 августа

Мик мне больше не угроза.

Я просто дождался, пока появилась подходящая возможность – знал, что рано или поздно она подвернется. Я смотрел и слушал, терпеливо снося ох-какие-тонкие замечания, которые он выдавал на мой счет офисным девушкам – большинство которых напоминают проституток из чрезмерно вульгарного и неуместного фильма Майкла Пауэлла 1960 года «Подглядывающий». И утешал себя воспоминаниями из счастливого солнечного детства, представляя ряды домов с террасами, меж которыми бродят улыбчивые полисмены, молочники в форме и девушки, помогающие детям переходить через дорогу. Место из прошлого, когда Изобель Барнетт все еще угадывала профессии конкурсантов в шоу «Чем я занимаюсь?», Альма Коган пела на радио «Fly me to the moon», в пакетах кукурузных хлопьев попадались красные пластиковые гвардейцы, а люди знали свое место и, черт их подери, на нем и оставались. Даже сейчас, если я слышу веселый перезвон «Зеленых рукавов», возвещающий о прибытии осаждаемого орущими детьми фургончика с мороженым, у меня наступает болезненная, до дрожи сильная эрекция.

Но я ухожу от темы.

В последний вторник, перекладывая в подвальной мастерской обмотанный сеткой ящик, Мик вывихнул и довольно неприятно порезал мизинец. Естественно, я предложил проводить его в травматологию. Моя квартира удобно расположена по дороге к больнице, и я смог придумать какой-то банальный нелепый предлог для небольшой задержки. Наконец, после больше чем часа ожидания, моего заклятого врага осмотрел доктор МакГрегор, медик почтенного возраста и случайный мой знакомый, имя которого я помню только потому, что оно заодно принадлежит персонажу Джона Ле Мезюрье в серии Хэнкока «Переигрывание на радио». Опыт в ГД позволил мне ознакомиться с процедурами при простых несчастных случаях, и я знал, что доктор, вероятнее всего, сделает пареньку в руку укол антибиотика – чтобы предотвратить заражение.

Иглы для шприцов поставляются в бумажных пакетиках, запечатанными внутри маленьких пластиковых трубочек, которые должен вскрывать только медик при исполнении. Это для того чтобы предотвратить инфекции, передающиеся с кровью.

Обойти это было непросто; действительно, на протяжении последних месяцев на это ушли десятки попыток. Пакетики сами по себе было достаточно легко вскрыть и запечатать заново, проблемой стали трубки. Приложив множество стараний, я обнаружил, что могу расплавить кончик закрытой трубочки, не оставив никаких следов вмешательства. Для верности я подготовил таким образом три иглы (вы должны помнить, что кроме доступа к медицинским запасам – эти штуки на самом деле никто и не запирает, – я также обладаю неограниченным запасом терпения и готов при необходимости ждать достижения цели годами).

Пока мы ждали явления доктора МакГрегора, парень трепал языком о работе, рассказывая, как он «искренне ценит мой вклад». Пока он был этим занят, мне не составило труда подменить свободно валявшиеся на докторском поддоне иглы на свои – особым образом подготовленные.

Какое-то время назад я выдавил жизнь из очень больного молодого человека, чья привычка колоть себе наркотики в туалете моей станции подземки довела его до разрушительной смертельной болезни. Я хотел бы заметить, что его смерть должна была сделать мир более безопасным, чистым местом, но, если честно, мы отправились вместе выпить и я убил его во внезапном приступе ярости по причине того, что он не слышал о Джойс Гринфел. Я все еще гадаю, как он мог пропустить Женщину, Которая Завоевала Сердце Нации своим тройным исполнением роли в фильмах о Сант-Триниан.

Как бы там ни было, я удавил омерзительного уличного мальчишку его собственным шарфом и выжал из его руки полную чашку крови. В нее я бросил несколько игл, заполнив их капилляры ядовитой жидкостью. После этого я аккуратно вытер иглы насухо, вложил в трубочки и тщательно запечатал пластик.

Треща со скоростью тысяча слов в минуту, доктор МакГрегор ввел то, что он считал чистой иголкой, в вену на внутренней стороне руки Мика. Он сделал это практически не глядя. День остался за переработкой и силой привычки. Хвала Господу за нашу загнивающую государственную систему здравоохранения, потому что если бы у парня оказалась частная медицинская страховка, мне бы такое никогда не удалось. Пока ему штопали палец, мой ничего не подозревающий соперник сохранял на лице выражение веселого бесстрашия, а я смеялся всю дорогу до дома. К настоящему моменту Мик уже несколько недель плохо себя чувствует. Несколько дней назад он не смог явиться на работу.

Как оказалось, он заполучил сложную и крайне опасную форму гепатита Б. Как говорится, возраст и коварство всегда одержат верх над юностью и энтузиазмом.

Дневник, запись № 3, 17 октября

Ни к чему не пригодный координатор вернулась с новой просьбой.

Вчера вечером я открыл дверь квартиры и обнаружил ее топчущейся по площадке, словно она даже неспособна была решить, где удобнее встать.

– Чем могу помочь? – неожиданно спросил я, зная, что звук моего голоса заставит ее подпрыгнуть.

Она застала меня в не слишком хорошем настроении. Месяц назад Мика вынудили уйти в отставку по состоянию здоровья, но мое повышение официально все еще не рассматривали.

– Ой, мистер Моррисон, я не знала, что вы внутри, – ответила координатор, вскинув руку к плоской груди.

– Лучший способ это выяснить – позвонить в дверной звонок, мисс Крисхольм, – я открыл дверь шире. – Не зайдете?

– Спасибо, – она осторожно пролезла мимо меня вместе с портфелем и папками и начала осматриваться.

Хэтти бросила на нее один взгляд и умчалась в свою корзинку.

– Ой, какая необычная комната, – женщина изучала ореховый буфет с креслами и одинаковые масляно-желтые лампы по обе стороны небольшого дивана. – Вы собираете ар-деко?

– Нет, – коротко отозвался я. – Это моя мебель. Полагаю, вы не откажетесь от чашки чая.

Я отошел, чтобы поставить чайник, оставив ее неловко переминаться с ноги на ногу в гостиной. Вернувшись, я обнаружил, что она все еще стоит, склонив голову набок, и изучает корешки моей коллекции послевоенных «Радио Таймс».

– Прошу вас, сядьте, мисс Крисхольм, – мой голос звучал настойчиво. – Я не кусаюсь.

Я и в самом деле не кусаюсь: следы зубов легко сличить. После такого побуждения она устроилась на краю кресла и воззрилась на бурбон. Последовавшая за этим речь явно была отрепетирована.

– Мистер Моррисон, я уверена, вы читали в газетах, что из-за урезания расходов на здравоохранение местные больницы испытывают острую нехватку мест.

– Боюсь, что не читаю газет с того момента, как в «Дэйли Миррор» перестали печатать «Трепыхания» на страничке комиксов, – признался я, – но слышал что-то в этом духе.

– Ну, это значит, что некоторые из тех, кто приходят в больницу на обследование, больше не могут остаться там на ночь. Поскольку в прошлом вы были всегда готовы оказать помощь, мы хотели бы поинтересоваться, не могли бы вы взять к себе одного из таких пациентов.

– Как надолго? – уточнил я. – И что за пациент?

– Самое долгое – две недели, а пациент, которого я вам подобрала… – она закопалась в содержимое своего отвратительного портфеля, чтобы найти папку своей несчастной жертвы. – Это очень милая юная леди. У нее тяжелая форма диабета, и передвигается она в коляске. Не считая этого, она ничем не отличается от вас или от меня.

Женщина одарила меня теплой улыбкой, потом быстро отвела взгляд. Возможно, почувствовала, что я не похож на других людей. И протянула мне фотографию, которая крепилась к медицинской истории толще, чем обычный еженедельный сценарий «Паренька Клитеро» – популярной радиопостановки BBC, по неизвестной причине так и не выпущенной потом на аудиокассетах.

– Ее зовут Саския, – сказала мисс Крисхольм. – Не имеет достойных упоминания родственников и живет далеко от Лондона. Наша больница одна из немногих, где есть необходимое оборудование для сложного экспериментального лечения и испытаний препаратов, которые требуются таким людям. Ей отчаянно нужно место, где можно остановиться. Мы можем организовать для нее транспорт на каждый день. И будем крайне признательны, если вы решите помочь. Ей в самом деле некуда больше обратиться.

Я внимательно изучал фотографию. Девушка оказалась прискорбно узкой в кости, с желтоватой, почти прозрачной кожей. Но у нее были красивые светлые волосы и строгие черты лица, напоминавшие молодую Сьюзи Кендалл в комедийной гармошке Роберта Хартфорд-Дэниса 1966 года «Человек-бутерброд», где Наш Норман играл – не наилучшим образом – ирландского священника. Более того, она идеально соответствовала моим планам. Женщина.

Это определенно будет иначе.

Я с улыбкой вернул фотографию:

– Уверен, мы что-нибудь придумаем.

Дневник, запись № 4, 23 октября

Саския здесь, и я должен заметить, что для настолько больного человека она просто живчик. В ночь прибытия я наблюдал, как она с трудом пытается управлять креслом в квартире, не портя краску на плинтусах. Несмотря на много неудачных попыток, она справилась без единого слова протеста. Кстати, она тут уже два дня и, кажется, ни разу ни на что и ни на кого не пожаловалась. По-видимому, всю свою жизнь она была очень болезненной, и немногие врачи предполагали, что у нее будет шанс повзрослеть, так что она просто счастлива тому, что живет.

Я разместил ее в свободной комнате, и девушка настояла на том, чтобы заполнить ее купленными в киоске у госпиталя цветами. Ее приняла даже Хэтти, которую никогда нельзя было назвать самой сговорчивой кошкой в мире.

Поскольку моя квартира находится на втором этаже большого викторианского дома, Саския буквально заключена в четырех стенах – исключая проведенные в больнице часы. На визиты и обратно ее и кресло-каталку носят вверх и вниз санитары. В самую первую ночь я зашел в гостиную и обнаружил, что она просматривает мои размеченные и занесенные в каталог коробки с архивами комедий BBC. Только я начал раздражаться, как она повернулась ко мне и спросила, нельзя ли ей прослушать некоторые из них. Прежде никто и никогда не выказывал интереса к моей коллекции. Чтобы проверить Саскию, я спросил, какие передачи ей бы больше всего хотелось послушать.

– Мне нравится Лесли Филлипс в «Военно-морской потехе», а еще Четверо Фрейзера и Хейеса, когда они играли для «Вокруг Горна», – она провела тонким пальцем по коробочкам с пленками. – И, разумеется, «Полчаса Хэнкока», хотя мне больше нравятся серии после того, как Андре Мелли заменили на Хэтти Жак.

Внезапно я ощутил прилив подозрительности.

Крошечной девушке не могло быть больше двадцати двух лет. Каким образом она могла быть настолько хорошо знакома с радиопрограммами, о которых тридцать лет было почти не слышно?

– Мой отец был великим коллекционером, – пояснила она, словно подслушала мои мысли. – У него была привычка ставить старые передачи почти каждый вечер после обеда. Это одно из немногих постоянных воспоминаний, оставшихся у меня о родителях.

Что ж, как и следовало ожидать, во мне зародилось сочувствие к бедному ребенку.

– Я полностью понимаю твои чувства, – сказал я. – Стоит мне услышать, как Кеннет Вильямс говорит «Добрый вечер», и я сразу же вспоминаю о доме и камине. Это были такие счастливые дни.

На протяжении следующего часа или около того я расспрашивал ее о других любимых воспоминаниях, связанных с фильмами и радиопрограммами. Несмотря на то, что больше общего между нами не нашлось, она по-прежнему с готовностью слушала мои веселые истории и училась. В одиннадцать она зевнула и сказала, что хочет лечь спать, так что я выпустил ее из гостиной.

Прошлой ночью Саскию задержали в госпитале допоздна, и я уже лежал в постели, когда на лестнице раздалась тяжелая поступь санитара. Утром Саския спросила, не хочу ли я, чтобы она приготовила ужин. После первоначальных сомнений, связанных с проблемой гигиены – возникающих, когда твою еду готовит кто-то другой, – я согласился (в ресторанах я без устали расспрашиваю официантов о санитарных мерах).

Более того, я предложил купить продукты для планируемого пира, но она настояла на том, чтобы зайти в магазин по пути из больницы. Несмотря на хрупкость, она требует независимости. Я куплю бутылку вина. После того как я столько времени оставался наедине с моими воспоминаниями, жить в квартире еще с кем-то очень непривычно.

И все же это весьма замечательно.

Дневник, запись № 5, 24 октября

Какой захватывающий вечер!

Я словно впервые по-настоящему живу. Сегодня вечером Саския вернулась рано. Она выглядела истощенной и бледной, но все равно трогательно прекрасной с ее увязанными в прихотливую косу светлыми волосами – и тут же отправилась на кухню, где провела несколько часов. Я организовал там рампу из досок, чтобы ей не пришлось подниматься из кресла, чтобы дотянуться до конфорок.

Хэтти, которая чуяла, что готовился что-то вкусное, терлась у двери, пофыркивая и облизывая щеки. Чтобы развлечь Саскию во время готовки, я ставил на проигрывание диалоги из постановок «Паспорт в Пимлико» и «Банда с Лавердер Хилл», которые ребенком записал в местном кинотеатре. Правда, качество пленок было таким плохим – запись шла на катушечный магнитофон, который я тайком пронес в зал, – что тонкости кинофильмов, вероятно, по большей части остались ею незамеченными, особенно если учесть, что кухонная дверь была закрыта, а Саския гремела кастрюлями.

Ужин оказался совершенно изумительным. Сначала мы ели вкуснейший суп с томатами и базиликом, а в роли основного блюда выступил замечательный лосось en croute[22], за которым последовали сыр и печенье.

Саския рассказала мне о себе, пояснив, что ее родители разбились насмерть на машине, когда она была маленькой. Из-за этой трагедии она вынуждена была переезжать от одних дальних и престарелых родственников к другим. Когда тот, с кем она оставалась, умер, ее швырнули в детский дом ожидать удочерения. Но поскольку проистекающие из диабета сложности обещали стать огромной нагрузкой для любого приемного родителя, ее никто не желал брать.

Пока Саския говорила, она почти ничего не ела, скорее гоняла еду по тарелке. Диабет мешал ей наслаждаться многими вещами, но была надежда на то, что исследования, которые она проходит, откроют новые возможности в ее полной ограничений жизни.

Обеденный стол был слишком низким для инвалидной коляски Саскии, так что мне пришлось пообещать сделать его повыше к завтрашнему обеду – который я, по собственному настоянию, собирался приготовить. Перспектива меня смущала, но потом я подумал: если с этим справилась калека, то и у меня получится.

Саския настолько добрая и внимательная, такая отличная слушательница. Возможно, настало время ввести в обеденную беседу мою любимую тему.

Дневник, запись № 6, 25 октября

Произошла катастрофа!

Все пошло не так с первой секунды – и это когда мы начали так хорошо ладить. Позвольте мне объяснить с самого начала.

Еда. Еда, приготовленная мною этим вечером, была не так тщательно продуманна и далеко не так вкусна как то, что творила Саския. Частично это произошло потому, что я вынужден был задержаться на работе допоздна – все еще никаких признаков моего повышения, – так что большая часть магазинов оказалась закрыта, к тому же мне никогда не приходилось готовить для женщины. Результатом стал обед из микроволновки, который в середине оставался ледяным, но если Саскии это и не понравилось, она определенно не стала жаловаться. Вместо этого она одарила меня очаровательной широкой улыбкой – той, что она все чаще улыбается в моем обществе – и начала неторопливо жевать, слушая подробное описание оскорблений, ежедневно сыплющихся на меня в конторе.

Я купил еще одну бутылку вина и, возможно, выпил слишком много – Саскии нельзя было пить до конца недели, – поскольку поймал себя на том, что начал излагать предмет беседы, Нашего Нормана, Маленького Человека, Завоевавшего Все Наши Сердца, еще до того, как мы покончили с главным блюдом. Желая представить тему в нужных рамках, я решил сперва затронуть основную хронологию съемок Нормана в кино, начиная с тринадцати с половиной секунд в «Свидании с мечтой» 1948 года. Из опасений утомить Саскию, я заблаговременно принял решение пренебречь всем, кроме наиболее существенных появлений Маленького Человека на сцене и в телевизоре, и в своих описаниях в основном придерживался классических вещей, обратив особое внимание на чудесный выход «Учась ходить» из фильма «В ногу» и десятиминутную серию «Чаеделание» из «Ранней пташки».

Собираясь упомянуть появление Нормана с Руби Мюррей в 1956 в «Палладиуме»[23] на постановке «Раскрашивая город», я ясно понял, что интерес Саскии угасает. Она беспокойно ерзала в кресле, словно страстно желая выйти из-за стола.

– Кто-то мог бы сказать, что тебе не нравится Норман Уиздом, – шутливо сказал я.

– На самом деле, я не слишком большая его поклонница, это так, – неожиданно ответила она и добавила: – Простите, Стэнли, но у меня внезапно разболелась голова.

С этими словами она удалилась в свою комнату, даже не предложив помыть посуду. Прежде чем лечь, я постоял у ее двери, прислушиваясь, но так ничего и не услышал.

Дурные у меня предчувствия на этот счет.

Дневник, запись № 7, 27 октября

Она меня избегает.

Я понимаю, в это трудно поверить, но другого объяснения быть не может. Прошлой ночью она вернулась поздно и отправилась прямиком в свою комнату. Когда я сунул голову в дверь, чтобы поинтересоваться, не желает ли она ночную чашку какао – признаю, на часах было три часа ночи, но я не мог заснуть, потому что беспокоился о Саскии, – она, кажется, едва могла удержаться в границах вежливости. Стоило мне войти в комнату, как ее глаза расширились, и Саския, словно защищаясь, подтянула одеяло, как будто мое присутствие вызывало у нее страх. Должен признать, я не в состоянии ее понять.

Могла ли она меня обманывать, всего лишь притворяясь, что разделяет мои интересы, для какой-то тайной цели?

Дневник, запись № 8, 1 ноября

На работе сегодня сообщили о смерти Мика. Осложнения после гепатита; деталей, к своему раздражению, я не узнал, но получил отчетливое впечатление, что они были неприятны. Когда одна из секретарш начала плакать, я отпустил легкомысленное замечание, которое, боюсь, неверно истолковали; девушка посмотрела на меня с выражением крайнего ужаса на лице. Эта неряшливая маленькая проститутка запала на Мика и втайне строила с ним заговоры против меня. Мне захотелось дать ей какой-нибудь повод поужасаться, и я мимоходом задумался, как бы она выглядела связанной упаковочной веревкой и подвешенной в ливневом коллекторе. О чем только мы не думаем, чтобы скоротать день.

Дома положение стало хуже. Сегодня Саския вернулась с приятелем, доктором, которого пригласила на чай. Пока она была на кухне, мы остались в гостиной вдвоем, и я заметил, что он вроде как изучал меня краем глаза. Вероятно, это была лишь профессиональная привычка, но все же взгляд заставил меня задуматься, не озвучила ли Саския каким-то образом подозрения в мой адрес – если предположить, что они у нее были, но это я считал маловероятным.

После его ухода я объяснил Саскии, что приводить в дом мужчин, неважно, насколько хорошо ей знакомых – совершенно непозволительно. И ей хватило наглости развернуть кресло и обозвать меня старомодным!

– Что, черт побери, ты имеешь в виду? – спросил я.

– Стэнли, это нездорово – окружать себя вот этим всем, – пояснила Саския, жестом указав на расставленные в алфавитном порядке аудио– и видеокассеты и катушки, заполнявшие полки позади нас. – Большинство этих людей давно умерли.

– Шекспир давно умер, – ответил я. – А люди его все еще ценят.

– Но он писал пьесы и сонеты бесконечной красоты, – настаивала она. – А люди, которых ты слушаешь, просто работали комиками. Стэнли, это мило – коллекционировать вещи, но эти вещи никогда не предназначались для того, чтобы их воспринимали всерьез. Нельзя строить на них свою жизнь.

Тембр ее голоса меня раздражал, чего я не замечал прежде. Она самодовольно откинулась в кресле, и на секунду мне захотелось ее придушить. Думая об этом, я чувствовал, как мое лицо неуклонно краснеет.

– Почему нельзя ценить этих людей? – крикнул я, подбежал к полкам и достал несколько любимых лент. – Большинство из них вели грустную жизнь, наполненную трудностями и болью, но они вызывали у людей смех – во время войны и последовавших за ней лет суровой экономии. Они прошли через бедность, болезни и муки. Все включали радио, чтобы их услышать. Они помогали людям выжить. Они дарили стране счастливые воспоминания. Почему бы не помнить их за то, что они сделали?

– Хорошо, Стэнли. Извини – я не хотела тебя расстраивать.

Она протянула руку, но я ее оттолкнул. Только тогда я заметил, что мои щеки мокры, и отвернулся, стыдясь. Только подумать, меня довели до такого состояния, заставили защищаться в моем собственном доме – и сделала это женщина, да еще прикованная к инвалидной коляске.

– Наверное, сейчас не лучшее время об этом говорить, – сказала Саския. – Но я покину Лондон раньше, чем предполагалось поначалу. Точнее, я уеду домой завтра. Обследования не заняли столько времени, как думали доктора.

– Но каковы результаты? – спросил я.

– Они уже составили список рекомендаций и отправят его моему семейному врачу. Он примет решение, какое лечение необходимо.

Я поспешно взял себя в руки и издал ряд подобающих вежливых звуков, выражавших разочарование ее скорым отбытием. Но внутри частичка меня ликовала. Понимаете, я наблюдал за ее руками, лежавшими на подлокотниках кресла. Они дрожали.

И она лгала.

Дневник, запись № 9, 2 ноября

Мне нужно многое рассказать.

После вечерней ссоры мы оба понимали, что достигли нового уровня в наших отношениях. Игра началась. Саския отвергла примирительную чашку чая и укатилась прямиком в спальню, неслышно заперев за собой дверь. Я знаю это потому, что пытался открыть ее в два часа ночи и слышал в темноте, как у Саскии перехватило дыхание в тот момент, когда я повертел ручку.

Я вернулся в спальню и принудил себя там и оставаться. Мы лежали в кроватях, не сомкнув глаз от тревоги, и ночь тянулась медленно. Утром я ушел рано, чтобы мне не пришлось обмениваться с Саскией лицемерными любезностями за завтраком. Я знал, что к тому времени, как вернусь домой, ее уже не будет. И это, думаю, устраивало нас обоих. Я не обманывал себя: она была опасной женщиной; слишком независимой, слишком свободомыслящей, чтобы стать моим другом. Мы могли быть только врагами. И я для нее был опасен. Я наслаждался ее обществом, но теперь она окажется в безопасности только вдали от меня. К счастью, я никогда больше ее не увижу. Или так мне казалось – поскольку тем вечером все изменилось со скоростью наступающего будущего.

О, как все изменилось.

Утром по прибытии на работу я обнаружил короткую записку, призывавшую меня в кабинет начальника. Естественно я предположил, что мне – наконец-то – собираются объявить о повышении. Представьте себе мое потрясение, когда в ходе пятиминутной беседы выяснилось, что я вовсе не получу должности – меня увольняли! У меня «не складывалось» с новыми сотрудниками, и, поскольку отдел «оптимизировался», они меня «отпускали». В зависимости от моей реакции на новости, они готовы были выдать мне щедрое выходное пособие – при условии, что я уйду сразу, чтобы они могли тут же приняться за «производственные изменения».

Я не стал жаловаться. Подобное происходило много раз в прошлом. Я «не вписываюсь». Это просто факт, я говорю это не с целью добиться сочувствия. Интеллект – всегда помеха популярности. Я принял деньги. Расстроившись, но одновременно радуясь избавлению от подлых коллег, я отправился домой.

К тому времени, как я добрался до парадной, пошел сильный дождь. Подняв взгляд, я с удивлением увидел сквозь ветви темных платанов свет в окнах. Потом я понял, что Саския полагалась на организованный советом транспорт, и, поскольку совет никогда не был в состоянии назначить конкретное время, все еще находилась дома.

Я знал, что придется выжать самоконтроль досуха, чтобы и дальше вести себя как полагается вежливому и цивилизованному человеку.

Поворачивая в замке ключ, я внезапно услышал внутри звуки ударов.

Резко распахнув дверь, я прошел в гостиную и обнаружил, что там никого нет. Звуки исходили из моей спальни. Чувствуя, как в груди поднимается волна оцепенения, я на цыпочках прошел по коридору, старательно избегая скрипучих досок.

Я медленно встал на пороге. Саския в своей коляске оказалась на противоположном конце комнаты, спиной ко мне. Дверцы гардероба были широко раскрыты, и она смогла вытащить на пол один из тяжелых массивных ящиков. Каким-то образом почуяв, что я стою позади, она развернула кресло. На ее лице застыло выражение глубокой тревоги.

– Что ты сделал с остальными? – тихо спросила она дрожащим голосом.

Она вытащила из мешков несколько освежителей воздуха, и в комнате воняло лавандой.

– Тебе нельзя сюда заходить, – объяснил я так спокойно, как только мог. – Это моя личная комната.

Я вошел и закрыл за собой дверь. Саския подняла глаза на картинки, пришпиленные к стенам вокруг. Блеклая монохромность фотографий тысяч знаменитостей, казалось, вбирает свет.

– Саския, ты же умная девушка. Современная девушка. Но в тебе нет почтения к прошлому.

– Прошлому?

Она смахнула упавшие на глаза тонкие волосы, и я увидел, что Саския вот-вот разрыдается.

– Какое отношение прошлое имеет к этому? – она пнула пластиковый мешок и тот упал на бок, вывалив на ковер гниющие человеческие останки.

– Абсолютное, – ответил я, сделав шаг вперед. Я не нападал, мне просто нужно было добраться до шкафчика у кровати. – В прошлом все было на своем законном месте.

– Я знаю о твоем прошлом, Стэнли! – крикнула Саския и крутанула колеса коляски, прижавшись спиной к гардеробу и отвернувшись от вонючей массы. – Сестра Кларк мне все рассказала.

– Что рассказала? – искренне удивившись, я остановился. Сестра Кларк едва со мной разговаривала.

– Я знаю, что с тобой случилось. Вот почему я здесь.

Она расплакалась и вытерла нос тыльной стороной руки. Мешок осел, и из него что-то выпало, непристойно булькнув.

– Она говорит, у тебя было просто ужасное детство. Сексуальное насилие, жестокость. Каждый день ты жил в страхе. Прежде чем власти вмешались, отец тебя почти убил. Не понимаешь? Вот почему ты так одержим такими вещами, этой ерундой. Это как болезнь. Ты просто пытаешься снова привести все в порядок.

– Это чертово вранье! – закричал я. – Мое детство было идеальным. Ты придумываешь!

– Нет, – она потрясла головой, роняя сопли. – Тогда, в первую ночь на кухне, я видела знаки. Сигаретные ожоги на твоих руках. Порезы, такие глубокие, что шрамы никогда не зарастут. Я подумала, что знаю, что ты чувствовал. Что это похоже на меня. Постоянно отпихивают, всегда все выше тебя, постоянно боишься. Я не ожидала ничего подобного. О чем ты думал?

– Ты уверена, что не понимаешь? – я снова двинулся к шкафу. – Я такой человек, которого никто не замечает. Я невидим, пока на меня не укажут. Я живу в своем мире. Я даже не ординарный, я ниже этого.

Добравшись до шкафа, я медленно выдвинул ящик и начал на ощупь копаться внутри. Саския пыталась скрыть панику, пыталась найти выход.

– Но я не один, – объяснил я. – Таких как я много. Я вижу их просящими милостыню на улицах, выпрашивающими еду в пабах, колющимися в подворотнях. Для них детство – это шрам, который никогда не заживет, и все же они пытаются ковылять дальше. Я прекращаю это ковыляние, Саския. Мисс Крисхольм говорит, что я – ангел.

Мои пальцы обхватили рукоять ножа для разделки мяса, но его кончик застрял в дальней стенке ящика. Приложив усилие, я его высвободил и опускал руку, пока лезвие не прижалось к бедру. Услышав звук за спиной, я обернулся. Эта способная довести до белого каления девица с поразительной скоростью открыла дверь и выкатилась наружу. Я выбежал в гостиную и обнаружил ее кресло у полок с архивами. Саския, наполовину вывалившись из кресла, сжимала в пальцах пачку невосстановимых пленок семьдесят восьмого года с талантами из шоу Фланагана и Аллена.

– Оставь их! – заорал я. – Ты не понимаешь!

Она повернулась ко мне с выражением расчетливой злобы на лице и подняла записи над головой. Если я нападу на нее сейчас, она наверняка их уронит.

– Почему ты убил этих людей? – просто спросила она.

На миг я растерялся. Она заслуживала объяснения. Я провел по острию ножа большим пальцем левой руки и вздохнул, когда плоть медленно расступилась, открывая дорогу боли.

– Я хотел исправить их прошлое. Дать им то, что может утешить. Тони Хэнкока. Воскресные обеды. «Семейных любимцев»[24]. Улыбчивых полицейских. Нормана Уиздома. Дать им свободу воспоминаний.

Должно быть, я был небрежен, и Саския заметила нож. Кассеты выскользнули из ее пальцев на пол. Не думаю, что хоть одна разбилась, но Саския прокатилась вперед, и несколько кассет хрустнули под колесами.

– Я не могу вернуть тебе прошлое, Саския, – сказал я и направился к ней, размазывая по лезвию кровь из пульсирующего болью пальца. – Сожалею, потому что мне бы этого хотелось.

Она закричала, вываливая на себя с полок кассеты и катушки, раскидывая их по ветхому ковру. Потом ухватилась за металлическую раму всего шкафа, словно пытаясь оторвать его от стены. Я стоял и смотрел, завороженный ее ужасом.

Услышав знакомый стук тяжелых ботинок, торопливо поднимавшихся по лестнице, я повернул нож и резко вонзил его в свою грудь. Это было рефлекторное действие, словно я все время собирался так поступить. Как я и предполагал, боли не было. Те из нас, кто страдал так долго, больше не испытывали боли.

Дневник, запись № 10, 16 ноября

И вот я сижу на скамье с чистой гибкой повязкой на животе. Щетинятся камеры с микрофонами. Передо мной двадцать испытующих лиц, и уже начали задавать по-настоящему глубокие вопросы.

Глупая полисменша, которая, не проявив и капли воображения, допрашивала меня в начале срока заключения, невероятно напоминала Ширли Абикар, австралийскую цитристку, роскошно сыгравшую роль возлюбленной Нормана в модной комедии 1954 года «К лучшему» – хотя критик «Вечерних новостей» счел их совместные сентиментальные сцены неловкими.

Думаю, мне понравится новая роль. Газеты дерутся за мою историю. Они уже сравнивают меня с Нильсеном и Сатклиффом, хотя я бы предпочел сравнение с Кристи или Криппеном[25]. Забавно, что все помнят имена убийц, и никто – жертв.

Если они хотят знать, я скажу все – пока они позволяют заодно рассказывать о прочих моих любимых вещах.

Мое прошлое безопасно.

Мое будущее известно.

Мое настоящее принадлежит Норману.

[1993]

Харлан Эллисон

Мефистофель в Ониксе

[26]

Редакторская работа тяжела, но кто-то должен ее делать. К несчастью, Рэмси, который является профессиональным писателем, пришел к выводу, что больше не может отдавать столько сил раскопкам в грудах присылаемых работ. Поэтому он пришел к неохотному выводу, что пятый том Best New Horror станет последним, в создании которого он примет участие в качестве соредактора.

Наше пятилетнее сотрудничество меня, без сомнения, радовало, и Рэмси великодушно остался неофициальным советником и хорошим слушателем в рамках серии на протяжении последующих лет.

На пятом томе в Robinson решили сделать полное переоформление книги. И слава богу. Новый, улучшенный логотип, раздельная обложка и великолепная графика Луиса Рея, которую подчеркивало частичное лакирование, – и книга, наконец, производила то впечатление, какого заслуживала. Также это привело к тому, что Carroll & Graf отказались от альтернативного издания в твердом переплете в пользу переоформленного массового издания в мягкой обложке. Это, наконец, вернуло циклу ощущение единства.

Общий объем книги составлял теперь больше пяти сотен страниц, «Предисловие» вышло на обычные двадцать пять, а «Некрологи» выросли до четырнадцати. В нашей последней совместной редакторской статье мы с Рэмси пустились в рассуждения о текущем состоянии цензуры по обе стороны Атлантики.

Заключение было таким: «До тех пор пока такие дискуссии могут раздуваться циничными средствами массовой информации, политиками-гипокритами[27] и плохо информированным общественным мнением, нам следует оставаться настороже. Слишком легко использовать книги и фильмы жанра ужасов в качестве козла отпущения для экономических и социальных провалов. Большинство разумных людей осознает, что фантастика есть только отражение жизни. Настоящие проблемы находятся где-то еще…».

За прошедшие пятнадцать лет не произошло ничего, что могло бы изменить это мнение.

Среди двадцати девяти отобранных для серии работ впервые оказался рассказ невероятно талантливого автора Терри Лэмсли, а также завоевавшая Британскую премию фэнтези работа Денниса Этчисона «Собачий парк». Собственно, мы с Рэмси посвятили книгу Деннису в связи с нашей с ним первой поездкой в Мексику несколькими годами ранее, в ходе которой Деннис играл роль неустрашимого проводника.

Выбрать историю, достойную представлять этот том, было просто.

Харлан Эллисон известен тем, что с ним порой сложно работать. И тем не менее, сталкиваясь с этим человеком по работе на протяжении нескольких лет, каждый раз я находил его исключительно приятным и доброжелательным. Собственно, когда речь заходит о публикации его работ, он – совершенный профессионал, а это качество редакторы всегда ценят.

В то время завоевавшая премию Брэма Стокера повесть «Мефистофель в ониксе» была одной из самых объемных работ, написанных Харланом в последние годы. Кроме того, она, безо всяких сомнений, была и самой сильной…

Один раз. Я переспал с ней только один раз. Мы были друзьями одиннадцать лет – и до того, и после, – но это было одной из таких странных штук, одним из этих безумных порывов: два человека, наедине, в канун Нового года смотрят взятую напрокат кассету «Братьев Маркс». Просто чтобы не пришлось выбираться с толпой идиотов, гудеть, притворяться, что хорошо проводим время, хотя на деле мы всего лишь напивались бы, улюлюкали, блевали на слишком медленных прохожих и тратили больше денег, чем могли себе позволить. И мы выпили слишком много дешевого шампанского, и слишком часто падали с дивана, смеясь над Харпо. Слишком часто оказывались на полу одновременно. И вот уже наши лица оказались слишком близко, моя рука у нее под юбкой, а ее – у меня в штанах…

Но это случилось всего лишь один раз, ради всего святого! Превращать случайный, ни к чему не обязывающий секс во что-то грандиозное! Она знала, что я вмешиваюсь в чужие сознания, только когда нет никакого иного способа добыть бакс. Или я забывался и делал это в момент человеческой слабости.

После такого всегда чувствуешь себя грязным.

Войдите в мысли лучшего из живших людей, даже святого Фомы Аквинского – это для примера, просто чтобы выбрать совершенно колоссального человека, у которого, как можно подумать, сознание настолько чистое, что его можно есть (перефразируя мою мать), – и когда вы выберетесь, то поверьте на слово, вам захочется принять долгий душ из дезинфектанта.

Поверьте: в чужой пейзаж я отправляюсь, только когда делать больше ничего не остается, нет никакого другого решения… или если забываюсь и все равно делаю это в минуту слабости. Например, когда налоговики пихают меня ногами в огонь, или если меня хотят обворовать, ограбить или, может, убить. Или если мне требуется выяснить, не пользовалась ли конкретная «она», с которой я нынче встречаюсь, чужой грязной иглой или не занималась ли сексом, не принимая достаточно серьезных мер предосторожности против СПИДа. Или если коллега забрал себе в голову меня подставить, чтобы я совершил ошибку и произвел на босса плохое впечатление, а потом снова оказался в очереди безработных. Или…

Это на несколько недель превращает меня в развалину.

Отправляюсь прогуляться по пейзажу, пытаясь подобрать маленькую инсайдерскую безделицу на тему сделки с ценными бумагами, а выхожу с такими же пустыми карманами, зато весь в грязи от похождений того парня. Я потом несколько дней приличной женщине в глаза смотреть не могу. Администратор в мотеле говорит мне, что все комнаты заняты, и что он чертовски сожалеет, но мне придется проехать еще тридцать миль, чтобы найти свободное местечко? Я вкатываюсь в его пейзаж и обнаруживаю, что он полон неоновых знаков со словом «ниггер», и тогда я завожусь и бью этого сучьего сына так крепко, что у его бабушки кровь носом идет. Потом обычно приходится прятаться три или четыре недели. Автобус вот-вот уходит, я впрыгиваю в голову водителя и нахожу его имя, чтобы заорать: «Придержи минутку, Том» – или Джордж, или Вилли, – и получаю удар по обонянию всем тем чесноком, который он ел последний месяц, потому что доктор ему сказал, что чеснок полезен для его организма. И у меня начинается рвота, я выламываюсь из пейзажа и не только упускаю автобус, но еще и желудок так крутит, что приходится сесть на грязный бордюр и ждать, пока желчь успокоится. Заглядываю в голову потенциальному работодателю, чтобы выяснить, не собирается ли он меня обдурить, и выясняю, что он – часть огромной ширмы над производственными преступлениями, из-за которых погибли сотни людей, когда та или эта по дешевке сделанная муфта, втулка или шарнир не выдерживают и разламываются, а несчастные люди с криками падают на тысячи футов к своей гибели. Попробуй потом попытаться принять такое предложение, даже если уже месяц не платил за аренду. Ни за что.

Именно так: я прислушиваюсь к пейзажу, только когда мне поджаривают ноги. Когда какая-то тень без устали следует за мной из переулка в переулок. Когда работающий с гипсокартоном парень, которого я нанял, чтобы исправить то, что натворил протекающий душ, одаряет меня вялой улыбкой и счетом на три сотни и шестьдесят баксов выше оценочной стоимости. Или в момент простой человеческой слабости.

Но это на несколько недель превращает меня в развалину. На несколько недель.

Потому что вы не можете, просто не можете, абсолютно не можете знать, каковы в действительности, по-настоящему люди, пока не прогуляетесь по их пейзажу. Если бы Аквинский обладал моими способностями, он бы быстро стал отшельником, временами посещая лишь разум овцы или ежа. В момент простой человеческой слабости.

Вот почему за всю мою жизнь – а насколько я могу припомнить, занимаюсь я таким начиная с пяти или шести лет, может даже раньше, – из всех встреченных людей было только одиннадцать или двенадцать таких, кто знали, что я умею «читать мысли», с кем я позволил себе сблизиться. Трое из них никогда не применяли это знание против меня и не пытались меня использовать или убить, когда я отвернусь. Двое из этих троих были моими матерью и отцом, парой милых пожилых чернокожих, которые подобрали меня на старости лет и которые уже мертвы – хотя, вероятно, все еще обо мне беспокоятся, даже в лучшем мире. По ним я очень, очень скучаю, особенно в такие минуты. Остальные восемь или девять так завелись от этого знания, что позаботились о том, чтобы я не приближался к ним и на милю – одна даже переехала в другой штат просто на всякий случай, хотя ее мысли были чертовски более скучными и невинными, чем ей хотелось бы думать, – либо пытались размозжить мне голову чем-нибудь тяжелым, когда я отвернусь. Я до сих пор чувствую разрыв ключичного сочленения: он убийственно ноет за пару дней до дождя. Или же они пользовались мной, чтобы заработать баксов.

Им не хватало разума, чтобы осознать простую вещь: если я мог зарабатывать крупные суммы своими способностями, какого дьявола я жил, еле сводя концы с концами, как какой-то студент-переросток, который боится оставить университет и повзрослеть?

Вот эти были тупыми мудилами.

Из тех троих, кто никогда не использовал знание против меня, третьей была Эллисон Рош. Которая в середине мая, в середине среды, посреди Клантона, что в штате Алабама, сидела на табурете рядом со мной, выдавливала кетчуп на гамбургер от «Ол-Американ»[28] и давила на воспоминание о том проклятом кануне Нового года с сексуальной интерлюдией, Харпо и его братьями. Мы были только вдвоем, не считая повара, и она ждала моего ответа.

– Я охотнее позволю скунсу сбрызнуть мне штанину, – ответил я.

Она вытянула из хромированного держателя салфетку и вытерла красные капли, которые украсили столешницу, перелетев через покрытую семенами кунжута булочку. Посмотрела на меня из-под густых блестящих ресниц. Должно быть, такое вот нетерпение, такой взгляд фиалковых глаз безотказно работали, когда она направляла их на какого-нибудь грубого свидетеля защиты. Эллисон Рош работала главным заместителем окружного прокурора в округе Джефферсон, а кабинет ее располагался в Бирмингеме, Алабама. Недалеко от места, где мы тайно встретились за бургерами от «Ол-Американ». Спустя три года после того, как мы выпили многовато шампанского, посмотрели взятую напрокат черно-белую комедию из тридцатых годов и занялись черно-белым сексом. На редкость дурацкий канун Нового года.

Друзья на протяжении одиннадцати лет. И один раз, всего один. Превосходный пример, что случается в момент человеческой слабости. И я не говорю, что оно не было потрясающе, потому что было. Совершенно потрясающе. Но мы никогда этого не повторяли. И мы никогда не вспоминали об этом с того утра, когда открыли глаза, посмотрели друг на друга так, как смотрят на взорвавшуюся банку сардин, и одновременно сказали: «О, господи». Никогда – до этого незабвенного дня в этой забегаловке, где я встретился с Элли. Объехал Монтгомери, чтобы подхватить ее с полдороги – после своеобразного приглашения по телефону. Не могу сказать, чтобы повар Мистер Ол-Американ был особенно счастлив видеть шкуру моего цвета у своей стойки, но я не стал лезть ему в голову и позволил думать, чего ему хочется. Снаружи времена меняются, но внутренний пейзаж остается грязным.

– Все, чего я прошу – это чтобы ты с ним поговорил, – сказала Эллисон.

И одарила меня тем самым взглядом. Сложный взгляд. Он не совсем честен, но и не вполне лицемерен. Он играет на моих воспоминаниях о той единственной ночи, которую мы провели в постели. И он нечестен ровно настолько, чтобы упирать на ту часть ночи, которую мы провели на полу, на диване, на кофейной стойке между столовой и кухонькой, в ванной; на те примерно девятнадцать минут, проведенных в завалах ее бесконечных пар туфель в шкафу в прихожей, где пахло кедром и новизной. Она одарила меня взглядом – и не упустила ничего из тех воспоминаний.

– Я не хочу с ним разговаривать. Мало того, что этот человек – кусок дерьма, а у меня есть дела поважнее, чем отправляться в Атмор и гулять по больному разуму этого психованного сукина сына. Могу я напомнить, что из ста шестидесяти или ста семидесяти человек, которые умерли там на электрическом стуле – начиная с самой первой «Желтой Мамы»[29], которую они пустили на слом в 1990, – примерно сто тридцать были цветными? И не стоит предполагать, что цвета были хоть на тон светлее этой вот чашки кофе слева от тебя. То есть: будучи слишком хорошо образованным афроамериканцем, который ценит всю полноту негритянства в своей крови, я недостаточно безумен, чтобы испытывать желание посетить расистское «исправительное учреждение» вроде тюрьмы Холмана, благодарю покорно.

– Ты закончил? – спросила она, вытирая губы.

– Да, я все сказал. Дело закрыто. Найди еще кого-нибудь.

Это ей не понравилось.

– Нету больше никого.

– Должны быть. Где-то. Проверь исследования в Дюкском Университете. Позвони в «Фортеанское общество»[30]. В «Менсу»[31]. В «Рискуй!».[32] На какую-нибудь горячую линию мистиков-астрологов. Разве нет какого-нибудь наполовину выжившего из ума сенатора с помощником на полную ставку, который пытался бы в последние лет пять протащить через правительство штата закон по финансированию бредового исследования вроде этого? Что насчет русских… теперь, когда Империя Зла пала, вы должны бы получить весточку про их успехи с кирлиановыми аурами[33], или над чем там эти кретины работали. Или ты могла бы…

– Руди, хватит! – заорала она во всю глотку.

Повар уронил лопатку, которой отскребал гриль. Глядя на нас, он поднял инструмент, и на его лице – в разум я не лез – было написано: «Если эта белая сука издаст еще звук, я вызываю копов».

Мой ответный взгляд ему не понравился, и повар вернулся к своему занятию, готовясь к наплыву посетителей после завершения рабочего дня. Но по напряженной спине и углу, под которым он склонил голову, я понял, что он этого не забудет.

Я наклонился к Эллисон, посерьезнел, насколько смог, и очень тихо, очень мягко сказал:

– Элли, подруга, послушай меня. Ты – одна из немногих, на которых я могу положиться, причем уже долгое время. Мы давно знакомы, и ты никогда, ни разу не заставила меня ощутить себя фриком. Так что ладно, я тебе доверяю. Я доверяю тебе кое-что, что причиняет мне невероятную, дьявольскую боль – знание, которое может привести меня к смерти. Ты никогда меня не предавала и никогда не пыталась использовать. До сих пор. Это впервые. И тебе придется признать, что это даже менее логично, чем если бы ты сказала: «я проигралась до последнего цента и должна куче народу миллион баксов, так что не мог бы ты отправиться в Вегас или Атлантик-сити, прогуляться по разумам каких-нибудь опытных игроков в покер и выиграть достаточно денег, чтобы меня не пристрелили наемные головорезы». Даже такое – как бы жутко это ни звучало – даже такое было бы проще понять!

Эллисон приняла несчастный вид.

– Больше никого нет, Руди. Прошу тебя.

– Проклятье, в чем тут дело? Давай, скажи мне. Ты что-то скрываешь, или не говоришь всего, или лжешь про…

– Я не лгу!

Во второй раз она внезапно разозлилась на меня до такой степени. Ее крик разбрызгался по белым плиткам стен. Повар крутнулся на пятках, сделал шаг в нашу сторону, и я прыгнул в его пейзаж, пригладил искусственный газон, осушил грозовые облака и предложил ему пойти перекурить у задней двери. К счастью, в этот час в «Ол-Американ Бургер» не было других посетителей, и он послушался.

– Успокойся, ладно? Ради всего святого.

Она скомкала салфетку в шарик.

Эллисон лгала, скрывала, придерживала информацию. Чтобы это понять, не нужно было быть телепатом. Я ждал, глядя на нее с тихим, осторожным недоверием, и, наконец, она вздохнула, и я подумал: «Сейчас будет».

– Ты читаешь мои мысли?

– Не оскорбляй меня. Мы слишком давно друг друга знаем.

Она выглядела расстроенной. Фиалковый цвет глаз стал глубже.

– Прости.

Но она не продолжила. Я не собирался позволять обойти себя с фланга. Я ждал. Через некоторое время она тихо, очень тихо проговорила:

– Думаю, я в него влюбилась. Я знаю, что верю ему, когда он говорит, что невиновен.

Такого я никак не ждал. Я даже не нашелся, что ответить.

Это было невероятно. Просто, мать его, невероятно. Эллисон была заместителем окружного прокурора, она выступала против Генри Лейка Спаннинга по обвинению в убийстве. И речь не просто об одном случайном убийстве, что случаются в пылу ссоры субботней ночью, о которых глубоко сожалеют утром воскресенья, и за которые в независимом штате Алабама казнят посредством электрического стула – вне зависимости от сожалений. Нет, тут была серия из самых отвратительных, самых тошнотворных убийств за историю Алабамы, историю Великолепного Юга, историю Соединенных Штатов. Может, даже за историю всего несчастного человеческого мира, которая по бедра в бессмысленно пролитой крови невинных мужчин, женщин и детей.

Генри Лейк Спаннинг был монстром, ходячей заразой, машиной-убийцей без совести и без единого намека на сходство с тем, что можно было бы счесть приличным человеком. Он прорубил путь через полдюжины штатов. Поймали Генри в Хантсвилле, в мусорном контейнере позади супермаркета, где он творил что-то настолько мерзкое и бесчеловечное с останками шестидесятипятилетней уборщицы, что даже таблоиды не вдавались в подробности, остановившись на слове «невыразимо». И он как-то ушел от полиции. И как-то он выскользнул из их сети. И он как-то узнал, где живет лейтенант, ответственный за операцию по его поимке. И как-то он пробрался в тот район, пока лейтенант занимался установкой дорожных заграждений, и выпотрошил его жену и двух детей. И кошку. А потом было еще несколько убийств в Бирмингеме и Декейтере, и к тому времени он настолько капитально свихнулся, что его снова поймали – и второй раз уже не выпустили и довели до суда. И Элли обвиняла это придонное чудовище.

И – ох, что это был за цирк. Во второй раз Генри поймали – и задержали – в округе Джефферсон, который стал сценой для трех самых тошнотворных его убийств. Несмотря на это, поскольку он совершал убийства (с настолько схожим modus operandi[34], что не было сомнений, кто преступник) в двадцати двух из шестидесяти семи округов, все они до одного хотели провести суд на своей территории. А еще он совершал убийства в пяти других штатах, что доводило число жертв до пятидесяти шести человек. Каждый из этих штатов хотел выдачи Генри.

И вот насколько умным, быстрым и умелым прокурором была Элли: каким-то образом она ухитрилась дружески побеседовать с главным прокурором штата, как-то напустила на него свой фиалковый взгляд и как-то проболтала с ним достаточно долго, чтобы убедить создать законный прецедент. Главный прокурор штата Алабама разрешил Эллисон Рош объединить иски, много официальных обвинений в одно, чтобы заставить Спаннинга отвечать в суде за двадцать девять убийств, совершенных на территории Алабамы, одновременно. Она методично обосновала высшим судам штата, что Генри Лейк Спаннинг представляет в настоящем времени такую явную угрозу для общества, что обвинение готово пойти на риск – большой риск! – и попробовать объединенное рассмотрение в духе «все или ничего». Потом она ухитрилась пригладить перышки всем остальным жаждущим назначения прокурорам в двадцати одном округе и собрала такое ослепительное дело, что оно лишило зрения всех, включая защитника Спаннинга, который орал о законности составных исков с той самой секунды, когда Эллисон это предложила.

И она получила быстрый вердикт жюри по всем двадцати девяти случаям. А потом она разошлась по-настоящему на стадии определении наказания и обосновала остальные двадцать семь убийств из пяти других штатов по их идентичному жуткому почерку. В результате не осталось ничего иного, как приговорить Спаннинга – по всем пятидесяти шести убийствам – к тому, что пришло на смену «Желтой Маме».

И пока политики и бонзы по всему штату шептались, примеряя имя Элли к посту повыше, Спаннингу предстояло усесться на новый электрический стул в тюрьме Холмана, построенный бостонской компанией Фреда А. Лейхтера. 2640 вольт чистой искристой смерти за двухсотсороковую долю секунды, в шесть раз быстрее одной сороковой секунды, которая требуется мозгу, чтобы ощутить происходящее. Как по мне, это уж слишком гуманный исход – более чем трехкратное превышение летальной дозы в 700 вольт, которая уничтожает мозг – для урода вроде Генри Лейка Спаннинга.

Но если нам повезет – а назначенный для казни день уже почти настал, – если нам повезет, если существуют Бог и Справедливость, и Естественный Ход Вещей, и все эти приятные штуки, тогда Генри Лейк Спаннинг, эта грязь, эта гниль, это нечто, созданное, только чтобы разрушать… тогда он превратится в кучку гребаного пепла, которую кто-нибудь мог бы разбросать в цветочном саду, предоставляя этому упырю единственный шанс принести какую-то пользу человеческой расе.

Вот что это был за парень, с которым мне предлагалось «поговорить» в тюрьме Холмана в Атморе, штат Алабама, по желанию моей приятельницы Эллисон Рош. Там, где он сидел, в блоке смертников, ожидая, когда его больную голову обреют, штанины разрежут, а язык зажарят до черноты, какая царит в желудке овцы… там, в Холмане, по желанию моей приятельницы Эллисон, мне требовалось «поговорить» с одним из самых кошмарных существ, созданных для убийства, считая от акулы-молот – которая обладала неизмеримо большим запасом пристойности, чем когда-либо проявлял Генри Лейк Спаннинг. Отправляйся, Мистер Телепат, мило поболтай, войди в его пейзаж и прочитай мысли, и воспользуйся своей изумительной, легендарной силой экстрасенсорного восприятия, этой классной, шикарной способностью, которая всю жизнь делала из тебя бродягу. Ну, не совсем бродягу: у меня есть пристойная квартира, и есть пристойный, пусть и не постоянный, заработок. И я стараюсь следовать предупреждению Нельсона Олгрена[35] – никогда не связываться с женщинами, чьи проблемы больше моих собственных. Иногда у меня даже появляется машина. Правда, не сейчас, потому что «Камаро» вернули владельцу из-за того, что я не выплачивал взносы – и это был не Гарри Дин Стентон или Эмилио Эставес. Но бродягу в том смысле – как там говорит Элли? – а, точно: я не «реализовываю свой полный – и огромный – потенциал». Бродягу в том смысле, что я не могу удержаться на работе; увольняют к хренам собачьим – и это несмотря на полученное в Родосе образование уровнем настолько выше того, на что мог бы рассчитывать бедный нигга вроде меня, что самолично Родос раздулся бы от чертовской гордости. Бродягу, по большей части, несмотря на выдающееся образование Родоса, несмотря на наличие двух добрых, умных, любящих родителей – даже приемных родителей. Дьявол, особенно приемных родителей, которые умерли с печальным осознанием, что их единственный ребенок проведет жизнь странствующим неудачником, неспособным обеспечить себе комфортную жизнь или создать нормальную семью и вырастить детей без страха передать им этот особенный личный кошмар… эту мою изумительную способность, воспетую в песнях и рассказах… и которой, кажется, больше никто не обладает, хотя я знаю, что другие должны быть, где-то, когда-то, как-то!

Давай, мистер Чудо-Чудесное, сияющий черный Калиостро современности, давай, используй эту суперклассную, прикольную способность, наличие которой легковерные идиоты и кретины, верящие в существование летающих блюдец, пытаются доказать как минимум пятьдесят лет, которую никто кроме меня не смог получить в таком виде, меня, который выделился вот таким образом. И позвольте мне рассказать вам о том, что значит – так выделяться, братья мои. Вот я, вот он я, Руди Пэйрис, просто парень, который порой делал бакс-другой при помощи своей прикольной классной невозможной экстрасенсорики, проживал за свои тридцать лет путешествия по пейзажам в тринадцати штатах и вдвое большем количестве городов. Вот он я, Руди Пэйрис, Мистер Я-могу-читать-ваши-мысли, которого попросили пойти прогуляться по разуму убийцы, запугавшего половину планеты. Попросил, вероятно, единственный живой человек, которому я не мог отказать. Но, черт, поверьте мне на слово: я хотел отказаться. Отказывался по правде, с каждым выдохом. Что? Соглашусь ли я? Ага. Да, конечно. Я отправлюсь в Холман и прокачусь по пейзажу этого больного ублюдка. Разумеется, я соглашусь. Два выбора: паршивый и никакого.

Все это происходило за время, достаточное, чтобы уничтожить один жирный двойной чизбургер и две чашки кофе.

Самым худшим в этом было то, что Элли каким-то образом к нему привязалась. Элли! Не какая-то там глупая сучка, а Элли. Я не мог в это поверить.

Не то чтобы это было необычно, когда женщины спутывались с парнями из тюрьмы, попадали под их «волшебное очарование», начинали писать им письма, навещать, таскать конфеты и сигареты, ходить на свидания, работать курьерами, пронося наркоту в местах, чаще занятых тампонами, писать письма, которые постепенно становятся все более причудливыми, все более личными и пылкими. Все больше зависеть от них эмоционально. Ничего особенного в этом не было. Про этот феномен написаны целые психиатрические трактаты – наравне с трудами о женщинах, по уши влюбляющихся в копов. В самом деле, ничего такого: каждый год сотни женщин пишут таким парням, посещают их, строят воздушные замки, трахаются. Представляют, как даже наихудшие из них: насильники, те, кто избивали женщин или приставали к детям, педофилы-рецидивисты худшего толка, убийцы и уличные грабители, которые разбивают головы пожилым женщинам ради талонов на еду, террористы и аферисты… как в один сияющий потенциально-возможный – наверняка реальный – день эти больные подонки выплывут из-за стен, поймают ветер и превратятся в рыцарей «Брукс Бразерс»[36], рабочий день с девяти до пяти. Каждый год сотни женщин выходят замуж за этих парней, обманываясь в пылу страсти привлекательным поведением этих скользких, двуличных и лживых сукиных сынов, которые проводят отведенное им на свободе время, занимаясь вызыванием к себе доверия: заманивают людей, обдирают, пускают кровь, превращают в дураков, лишают последнего цента, счастливого дома, рассудка, способности доверять и любить снова.

Но здесь сидела не какая-то несчастная неграмотная и наивная девочка. Это была Элли. Проклятье, она почти вытянула юридическую невозможность, чуть-чуть не дошла до юриспруденции Бизарро[37], ввергнув прокуроров пяти штатов в сомнения, использовав которые, она сумела бы собрать множественный иск, официальное обвинение в границах сразу нескольких штатов! Такого не делали никогда прежде – а теперь, наверное, и не сделают. Но в теории она могла такое вытянуть. Если вы не сидите в зале суда со времен птеродактилей, вам не понять, насколько этот пик высок!

И вот, Элли говорит мне эту чушь. Элли, моя лучшая подруга, которая заступалась за меня сотню раз. Не какая-то слабачка, а шериф из Ущелья Самоубийц, со сталью во взоре, лишившийся за сорок лет юношеской невинности. Деловая женщина, многое повидавшая, ставшая жесткой – но не циничной, суровой – но не подлой.

«Думаю, я в него влюбилась», – сказала она.

«Я знаю, что верю ему, когда он говорит, что невиновен», – сказала она.

Я посмотрел на Элли. Время не сдвинулось. Это все еще был тот самый миг, когда вселенная решила лечь и помереть. И я сказал:

– Так, если ты уверена, что этот образчик добродетели невиновен в пятидесяти шести убийствах – лишь тех, о которых нам известно, и только дьявол знает, сколько их было еще, поскольку он, очевидно, занимался этим лет с двенадцати. Помнишь те ночи, когда мы сидели, а ты рассказывала мне все это дерьмо на его счет, когда у тебя мурашки ползали по коже, помнишь? Если ты настолько, черт побери, уверена, что парень, которого ты одиннадцать недель в суде загоняла на электрический стул, невиновен в разделке половины населения планеты, то зачем тебе нужно, чтобы я отправился в Холман, проделал весь этот путь до Атмора? Чтобы просто заглянуть в голову этого сладенького персика в мужском облике? Твоя «женская интуиция» не говорит тебе, что он чист до скрипа? Твоя «истинная любовь» недостаточно уверенно ведет твою сладкую юную задницу по дороге, усыпанной розовыми лепестками?

– Не умничай!

– Что? – ответил я, не веря своим долбаным ушам.

– Я сказала: «Не будь такой болтливой высокоумной жопой!»

Теперь завелся уже я.

– Да, не стоит мне быть высокоумной жопой. Мне нужно быть твоим пони, твоей призовой собачкой, читающим мысли уродцем из шляпы фокусника! Прокатись в Холман, Пэйрис, вступи в ряды реднеков из ада, устройся в блоке смертников с прочими ниггерами и поболтай с одним белым парнем, который сидит в тамошней камере уже три года или около того. Посиди с королем гребаных вампиров, покопайся в помойке его мозга – о, какое это будет удовольствие, не могу поверить, что ты меня об этом попросила, – считай содержимое вареного куска дерьма, которое он называет разумом, и погляди, водит ли он меня за нос. Вот что мне требуется сделать, верно? Вместо того чтобы умничать. Я верно понял? Правильно ли я ухватил смысл, подруга?

Она поднялась. Даже не стала говорить: «Да пошел ты, Пэйрис!».

Она просто изо всех сил дала мне пощечину.

Хорошую, крепкую, прямо по губам.

Я почувствовал, как верхний зуб порезал губу. Почувствовал вкус крови. Голова гудела как церковный колокол. Мне казалось, что я сейчас свалюсь с проклятого стула. Когда мир вернулся в фокус, она все еще стояла рядом и выглядела пристыженной, разочарованной и злой как черт. И явно переживала, что разбила мне голову. Все это одновременно. А еще она выглядела так, словно я сломал ее игрушечный паровозик.

– Окей, – устало сказал я и вздохнул так, что воздух дошел до кармана штанов. – Окей, успокойся. Я с ним повидаюсь. Я это сделаю. Не волнуйся.

Она продолжала стоять.

– Тебе больно?

– Нет, конечно, – сказал я, не в силах сложить губы в улыбку. – Нельзя же причинить боль, вытряхнув мозги человека ему на колени.

Она стояла надо мной, а я неуверенно придерживался за стойку, наполовину развернувшись после удара. Стояла надо мной, сжимая в кулаке скомканную салфетку, а выражение лица говорило, что ее не проведешь, что мы давно знаем друг друга, что она никогда прежде не просила о такой услуге, что если бы мы были друзьями, и я ее любил, то увидел бы, насколько ей больно, что ее раздирают противоречия, что ей нужно знать, на самом деле нужно знать, без доли сомнения, и, во имя Господа – в которого она верила, а я нет, но бес с ним, – что я сделаю это для нее, просто сделаю, безо всякого этого дерьма.

Поэтому я пожал плечами, развел руками, как человек, которому некуда идти, и сказал:

– Как ты в это вляпалась?

Первые пятнадцать минут трагической, трогательной и не подлежащей насмешкам истории она рассказывала стоя. Спустя пятнадцать минут я сказал:

– Бога ради, Элли, хотя бы сядь! Ты выглядишь чертовски глупо, стоя там с жирной салфеткой в руке.

Вошли несколько подростков. Четырехзвездный повар закончил перекур и вернулся на место, бродя по дощатому полу и сервируя артериальные засоры «Ол-Американ». Элли взяла свой щегольской портфель, и, не проронив ни слова, просто с кивком, который говорил: «Давай уберемся от них как можно дальше», мы пересели за парный столик у окна, чтобы продолжить разговор о многообразии вариантов социальных самоубийств, доступных излишне доверчивому и безрассудно храброму джентльмену цветных убеждений, если он позволит опытной, убедительной, умной и чувственной женщине совершенно другого цвета вывести себя из равновесия.

Понимаете, дело тут вот в чем. Посмотрите на этот портфель. Вы хотите знать, что за Элли эта Эллисон Рош? Тогда слушайте внимательно.

В Нью-Йорке, если какой-нибудь парень, жаждущий поста младшего менеджера по работе с клиентами в рекламе, облизал достаточно задниц, и ему кинули достаточно мясной счет, и хочется ему выглядеть на свою породу, обозначиться, показать всем, что у него есть капитал, то первым делом он спешно тащит свою задницу к «Барниз»[38] на углу Западной-17 и Седьмой. Покупает себе «Бюрбери», небрежно продевает пояс в петли сзади и курсирует по офису в распахнутом как крыло плаще.

В Далласе, если к жене какого-нибудь гендира приходят на intime[39], faux[40] – неофициальный обед – sans[41] карточки с именами на столе, sans entrée[42] вилки, sans cérémonie[43] – шесть-семь руководителей высшего звена с женами… если мы говорим о женщине, которая летает «Вёрджин Эйр», а не «Конкордом», то она так важна, что не станет пользоваться «Оррефорс»[44], она выставит на стол «Коста Бода»[45] и ей насрать.

Люди, которые давно сжились с властью, настолько в гармонии сами с собой, что им нет нужды смеяться над вашим несчастным горделиво-дурацким костюмом от «Армани» или над вашей спальней от «Лаура Эшли» или над тем, что вы пишете статьи для «ТВ-гайд»[46]. Понимаете, о чем я? Вот такова эта женщина, Элли Рош: просто бросьте взгляд на ее портфель, и он расскажет вам все, что нужно знать о том, насколько Элли сильный человек, потому что это – «Атлас». Не «Хартманн». Поймите, она может себе позволить «Хартманн», из этой великолепной, импортированной из Канады кожи, высший сорт, может, где-то в районе девяти с половиной сотен баксов. Может позволить и «Оррефорс», и «Бёрберри», и грудку цесарки с Мутон-Ротшильд 1492 или 1066 – или какой там самый дорогой год, может водить «роллс» вместо «бентли» – вся разница в решетке радиатора… но ей не нужно выставляться напоказ, нет нужды пыжиться, поэтому она взяла «Атлас». Не какое-нибудь птичье дерьмо вроде «Луи Вюиттон» или «Марк Кросс», которые носят разведенные леди, занимающиеся недвижимостью, а «Атлас». Ирландская кожа ручной работы. Выдубленная на заказ коровья шкура. Выдубленная вручную отставными бомбистами ИРА. Очень высокой пробы. Утверждение без утверждения. Видите этот портфель? Он объясняет, почему я сказал: «согласен»?

Элли взяла портфель, который стоял прислоненным к стойке у ее ноги, и мы перебрались за парный столик к окну, подальше от повара и подростков. Она смотрела на меня до тех пор, пока не убедилась, что я в правильном состоянии духа, и продолжила с того места, на котором остановилась.

Следующие двадцать три минуты согласно большим грязным часам на стене она вела рассказ сидя. Правда, сидя по-разному. Она беспрестанно ерзала на стуле словно человек, которого не устраивает взгляд на мир из этого окна, человек, который хотел бы увидеть горизонт поприятнее. История началась с группового изнасилования в возрасте тринадцати лет и продолжилась без задержек: две развалившиеся приемные семьи, немножко случайных ласк со стороны суррогатных папаш, усердная учеба ради лучших оценок как заменитель счастья, юридический колледж Джон Джей, оборвавшаяся попытка достичь семейного счастья в возрасте под тридцать и долгая безрадостная тропа юридических успехов, которые довели ее до Алабамы. Могло достаться место и похуже.

Я знал Элли долгое время, и мы провели в обществе друг друга недели и месяцы. Без учета кануна Нового года и «Братьев Маркс». Но об этом я слышал немногое. Совсем немногое.

Забавно, как так получается. Одиннадцать лет. Подумать, так мне стоило бы что-нибудь подозревать, догадываться хоть о чем-то. Кой черт мы думаем, что являемся друзьями с человеком, когда не знаем о нем самого главного?

Что мы, во сне бродим? То есть о чем мы, на хрен, думаем?!

Может, прежде у нее никогда не возникало повода рассказать хоть что-то про Элли, настоящую Элли. Но сейчас она просила меня отправиться туда, куда я не хотел ехать, сделать то, что до смерти меня пугало. И хотела, чтобы я представлял ситуацию как можно лучше.

Меня осенило, что за эти же одиннадцать лет знакомства я и сам никогда по-настоящему не выдавал ей кристально-чистой картинки из серии «зачем и почему от Руди Пэйриса». Я почувствовал отвращение к себе. Я скрывал правду, придерживал, выдавал только куски, злоупотреблял обаянием, когда честность могла причинить боль. Я был приветливым и очень сообразительным. И я утаил все подобия страданий и мук Элли. А ведь я мог бы легко сравниться с ней по пиковой масти. Или по черноте. Или по простой негритянскости. Но я боялся потерять ее дружбу.

Я никогда не был в силах поверить в концепцию абсолютной дружбы. Слишком похоже на стояние по пояс в быстрой ледяной речке. На скользких камнях.

История приблизилась к моменту, в котором она обвинила Спаннинга. Собрала, просеяла и разложила по полочкам доказательства настолько основательно, настолько взвешенно и безупречно, что жюри вынесло вердикт «виновен» по всем двадцати девяти, а вскоре – в стадии определения наказания – пятидесяти шести случаям. Убийство первой степени. Предумышленное убийство первой. Предумышленное убийство первой степени с особой жестокостью. По каждому из двадцати девяти. У жюри решение заняло меньше часа. Даже не было перерыва на обед. Пятьдесят одна минута, после чего они вышли с вердиктом: «Виновен по всем пунктам». Меньше минуты на убийство. И это совершила Элли.

Защитник заявил, что не было установлено прямой связи между всеми пятьюдесятью шестью убийствами – на деле только двадцатью девятью в Алабаме – и Генри Лейком Спаннингом. Верно, не видели, как он стоял на коленях и потрошил искромсанное тело последней жертвы, десятилетней Гуниллы Эшер, ученицы приходской школы, которая опоздала на автобус и которую Спаннинг подобрал всего в миле от ее дома в Декейтере. Не видели, как он стоял на коленях с консервным ножом в липких красных руках, но модус операнди был тем же самым, и Спаннинг находился в Декейтере, куда сбежал после того, что совершил в Хантсвилле, где его застали на месте преступления, в том мусорном баке, с той старой женщиной. Да, они не могли доказать, что он запускал гладкие тонкие руки во все еще дымящееся тело Гуниллы Эшер. И что с того? Они были полностью уверены, что перед ними – серийный убийца, монстр, выпущенный на волю ужас, чьи методы были настолько дикими, что газеты даже не пытались прилепить ему какое-нибудь гениальное прозвище вроде «Душегуб» или «Мясник с заднего двора». Члены жюри вернулись в зал спустя пятьдесят одну минуту и выглядели так, словно их тошнило, словно они снова и снова пытались вычистить из памяти все то, что увидели и услышали, – но знали, что этого никогда не случится. Словно молили Бога о шансе отказаться на этот раз от исполнения гражданского долга. Они вернулись нестройной толпой и сказали погруженному в тишину суду: «Так, посадите эту гнусную подделку под опарыша на стул и жарьте, пока то, что останется, можно будет положить к завтраку на тост с корицей». Вот в этого парня и влюбилась, по ее словам, моя подруга Элли. В невиновность этого парня она теперь верила.

Это и впрямь было сумасшествие.

– Так как ты… э… ну… как ты?..

– Как я в него влюбилась?

– Да. Именно.

Она на секунду прикрыла глаза и скривила губы, словно потеряла стадо своенравных слов и теперь не знала, где их искать. Я всегда знал, что она была не слишком открытым человеком, держала по-настоящему важные вещи при себе. Дьявол, я прежде не знал об изнасиловании, о ледяной горе между ее отцом и матерью, о деталях длившегося семь месяцев брака – я знал, что когда-то у нее был муж, но не знал, что между ними произошло. Я знал о приемных семьях, но, опять же, не о том, насколько там было паршиво. И узнавание этого дымящегося безумия походило на вытаскивание гвоздей из рук Христа зубами.

Наконец, она заговорила.

– Я получила это дело, когда с Чарли Вилборгом случился удар…

– Помню.

– Он был лучшим юристом в конторе, и если бы не слег за два дня до того, как они поймали… – она замялась на имени, потом продолжила: – Поймали Спаннинга в Декейтере, если бы в округе Морган не были так обеспокоены перспективой настолько крупного дела и не передали Спаннинга нам в Бирмингем… все это происходило так быстро, ни у кого не было возможности с ним поговорить… я оказалась первой, кто хотя бы смог подойти к нему, все остальные так сильно боялись его, того, чем, как они думали, он являлся…

– Они заблуждались, верно? – решил я поумничать.

– Заткнись. Большую часть рутинной работы после моей первой беседы с ним сделала контора. Для меня это был большой прорыв, и дело превратилось в навязчивую идею. Так что после первой беседы я никогда не проводила со Спанки много времени, никогда не присматривалась, чтобы понять, что он на самом деле за человек…

– Спанки? Что, к дьяволу, за «Спанки»?

Она покраснела. От крыльев носа к ушам, а затем к линии волос. За одиннадцать лет я видел, как такое происходит, только несколько раз; однажды это случилось, когда она пукнула в опере при демонстрации «Lucia di Lammermoor»[47].

Я повторил:

– Спанки? Ты меня разыгрываешь, да? Ты называешь его Спанки?

Она покраснела еще больше.

– Как того толстого паренька в «Маленьких негодяях»… да ну на хрен, поверить не могу!

Она бросила на меня свирепый взгляд.

Я почувствовал, как накатывает смех. Лицо начало подергиваться. Элли снова встала.

– Забудь. Просто забудь, хорошо? – она сделала два шага по направлению к выходу на улицу.

Я поймал ее за руку и потянул обратно, стараясь не разразиться хохотом.

– Ладно-ладно-ладно… прости. Я на самом деле, искренне, во имя всего святого, да разразит меня упавшая орбитальная станция, без шуток, на сто процентов сожалею… но ты должна признать… вот так, без предупреждения… я хочу сказать, да ладно, Элли… Спанки?! Ты называешь человека, который убил как минимум пятьдесят шесть человек, Спанки? Почему не Микки, или Лягушка, или Люцерна?.. Я могу понять, почему ты не называешь его Гречкой – это прозвище остается для меня, – но Спанки?![48]

Через секунду уже ее лицо дернулось, и почти сразу Элли заулыбалась – хотя и отдавала каждый микрон с боем. А потом она начала смеяться и колотить меня свободной рукой. Высвободив руку, она стояла и от всей души смеялась, а спустя минуту снова села за столик. И швырнула в меня скомканной салфеткой.

– Это из его детства, – сказала она. – Он был толстым мальчиком, и над ним смеялись. Ты знаешь, каким бывают дети… они сократили Спаннинга в Спанки, потому что «Маленькие негодяи» как раз шли по телевидению, и… ох, Руди, перестань!

Я, наконец, успокоился и сделал примирительный жест. Элли наблюдала за мной с сердитой настороженностью, пока не убедилась, что я не собираюсь больше отпускать тупых шуток, а потом продолжила:

– После того как судья Фэй огласил приговор, я передала дело Спа… Генри к апелляции. Я требовала не проявлять снисхождения, когда адвокаты Генри представили апелляцию в Одиннадцатый Округ Атланты[49]. Когда ему отказали в апелляционном, тремя против нуля, я помогла подготовить короткую сводку – когда адвокаты Генри отправились в Верховный Суд Алабамы. И когда Верховный Суд отказался рассматривать апелляцию, мне показалось, что все закончилось. Я знала, что у них не осталось вариантов – ну, может, только прошение губернатору штата. Но это бы ни за что не сработало. Так что я подумала: «Ну вот и все». Три недели назад, после отказа Верховного Суда, я получила письмо от Генри. Казнь должна состояться в следующую субботу, и я не могла понять, зачем бы ему встречаться со мной.

– Письмо… как оно до тебя добралось? – спросил я.

– Через одного из его поверенных.

– Я думал, они опустили руки.

– Я тоже. Доказательства были такими весомыми. Полдюжины адвокатов нашли способы отказаться. Такие дела не приносят юристам доброй славы. Одно только количество свидетелей на парковке у того «Винн-Дикси» в Хантсвилле… Руди, их там было добрых полсотни. И все видели одно и то же, и все опознали Генри, раз за разом, двадцать, тридцать, могли быть и пятьдесят, если бы нам требовался такой длинный парад. И все остальное…

Я поднял руку. «Я знаю», – говорила эта открытая ладонь, поднятая в воздух. Она все это мне уже рассказывала. Каждую жуткую деталь, пока меня не начинало тошнить. Казалось, словно я сам все совершил, настолько живо и ярко она вела рассказ. Морская болезнь после прогулки по чужому разуму в сравнении с этим казалась приятной. Мне становилось так плохо, что я даже думать об этом не мог. Даже в момент человеческой слабости.

– Итак, письмо принес адвокат…

– Думаю, ты его знаешь. Ларри Борлан, работал с ALCU[50]. До того был главным советником при законодательном собрании Алабамы в Монтгомери. Выступал в Верховном Суде – сколько, два, три раза? Отличный парень. И его не так легко обмануть.

– И что он обо всем этом думает?

– Он думает, что Генри абсолютно невиновен.

– Ни в чем?

– Ни в чем.

– Но там было пятьдесят незаинтересованных случайных свидетелей при одном из убийств. Пятьдесят, ты сама это только что сказала. Пятьдесят – можно парады устраивать. И все спокойно его пригвоздили, без тени сомнения. Такое же убийство, как и остальные пятьдесят пять, включая ту школьницу в Декейтере, когда они его, наконец, поймали. И Ларри Борлан думает, что это не он, так?

Элли кивнула. Почти комично надула губы, пожала плечами и кивнула.

– Не он.

– Значит, убийца все еще где-то там?

– Так думает Борлан.

– А как думаешь ты?

– Я с ним согласна.

– Иисусе, Элли, колючку мне под седло! Вы, должно быть, вроде как в свободное время поработали! Убийца все еще там, в толпе, но за три года, пока Спаннинг сидел в тюрьме, не было подобных убийств. Что ты на это скажешь?

– Скажу, что кем бы ни был парень, который убил всех этих людей, он сильно умнее нас всех. И подставил идеального козла отпущения. А сам он или давно перебрался в другой штат и делает там карьеру, или тихо сидит прямо здесь, в Алабаме, ждет и наблюдает. И улыбается, – Элли горестно поморщилась, и со слезами на глазах добавила: – Через четыре дня он может перестать улыбаться.

Суббота.

– Ладно, спокойно. Давай, расскажи мне остальное. Борлан пришел к тебе, просил прочитать письмо Спаннинга, и?..

– Он не просил. Просто дал мне письмо, сказал, что не имеет ни малейшего представления, что в нем написано, но он знает меня уже давно, считает достойным, непредубежденным человеком и будет признателен, если я его прочитаю – во имя нашей дружбы.

– И ты его прочитала.

– Я его прочитала.

– Дружба. Звучит, словно вы с ним хорошие друзья. Может, такие же хорошие, какими были и мы с тобой?

Она посмотрела на меня с изумлением.

Думаю, я сам посмотрел на себя с изумлением.

– Это еще откуда взялось, черт побери? – спросил я.

– Да, в самом деле, – вернула она мне вопрос. – И откуда же это, черт побери, взялось?

У меня запылали уши, и я почти начал говорить что-то вроде того, что если ей можно использовать наш опрометчивый поступок, свидетелями которого были лишь братья Маркс, в качестве рычага давления, то почему это мне нельзя пройтись на тот же счет? Но я захлопнул рот и для разнообразия решил не продолжать, а вернуться к теме.

– Должно быть, то еще письмецо было.

Тишина тянулась, пока Элли взвешивала количество дерьма, в котором собиралась искупать меня за это глупое замечание, когда все уляжется. Найдя баланс, она рассказала мне о письме.

Оно было идеальным. Единственный вариант мошеннической заманухи, который мог привлечь внимание мстителя, усадившего тебя на электрический стул. В письме говорилось, что пятьдесят шесть смертей – число неверное. Что есть больше, гораздо больше нераскрытых дел во многих, очень многих штатах. Потерявшиеся дети, сбежавшие из дома подростки, непонятные исчезновения, старики, школьники, студенты-автостопщики, ехавшие до Сарасоты в весенние каникулы, владельцы магазинов, которые вечерами несли дневной заработок в банк и так и не вернулись домой к ужину. Проститутки, найденные по частям в мусорных мешках по всему городу. Смерть, смерть, смерть, несчитанная и безымянная.

«Пятьдесят шесть, – говорилось в письме, – это только начало». И если она – именно она, Эллисон Рош и никто иной, моя приятельница, приедет в Холман и поговорит с ним, то Генри Лейк Спаннинг поможет ей закрыть все эти открытые дела. Народная слава. Мститель нераскрытых дел. Решение громких тайн.

– Значит, ты прочитала письмо и поехала…

– Сначала нет. Не сразу. Я была уверена, что он виновен. И в тот момент, после трех лет ведения этого дела, я была уверена, что если он говорит, будто может объяснить все эти неизвестные происшествия, – то так оно и есть. Мне просто не нравилась сама идея. В суде, когда я подходила к столу защиты, к нему, я начинала нервничать. Он никогда не сводил с меня глаз. Они голубые, Руди, я тебе говорила?..

– Может быть. Я не помню. Продолжай.

– Настолько голубые, как только можно представить… ну, по правде говоря, он просто меня пугал. Руди, я так хотела выиграть это дело, ты и представить не можешь… не просто ради своей карьеры, справедливости или мести за всех людей, кого он убил. Сама мысль о том, что он где-то там, на улице, с этими голубыми, такими голубыми глазами, которые следили за мной с момента начала суда… мысль о том, что он выйдет на свободу, заставляла меня гнать это дело как бешеную собаку. Я должна была его посадить!

– Но ты пересилила страх.

Толика насмешки в этом замечании ей не понравилась.

– Верно. Наконец, я «пересилила страх» и согласилась с ним встретиться.

– И встретилась.

– Да.

– И он ни хрена не знал ни о каких других убийствах, верно?

– Да.

– Но он красиво говорил. И его глаза были голубыми, такими голубыми.

– Да, придурок.

Я усмехнулся про себя. Даже гениям свойственно ошибаться.

– А теперь позволь спросить – очень осторожно, чтобы ты меня снова не ударила: когда ты обнаружила, что он врал-завирался, что не было у него никакого дополнительного списка нераскрытых преступлений, почему ты не встала, не собрала свой портфель и не потопала оттуда?

Ее ответ был прост.

– Он умолял меня задержаться.

– И все? Он тебя умолял?

– Руди, у него никого нет. У него никогда никого не было, – она посмотрела на меня так, словно я был сделан из камня. Такая штука из базальта, статуя из оникса, изваяние, вырезанное из меланита, копоть и сажа, сплавленные в монолит. Она боялась, что не сможет, никак не сможет, какие бы жалостливые или смелые слова ни подобрала, пробить мою каменную поверхность.

И тогда она сказала то, что я ни за что не хотел бы слышать.

– Руди…

И тогда она сказала то, что я никогда бы и подумать не мог, что она скажет. Ни за что на свете.

– Руди…

И тогда она сказала самую ужасную вещь, которую только могла мне сказать, даже более ужасную, чем то, что она влюблена в серийного убийцу.

– Руди… зайди… прочитай мои мысли… мне нужно, чтобы ты знал, мне нужно, чтобы ты понял… Руди…

Выражение ее лица разбило мне сердце.

Я пытался сказать: «Нет, о, боже, нет, только не это, прошу, не надо, не проси меня этого делать, прошу, пожалуйста, я не хочу внутрь, мы так много друг для друга значим, я не хочу знать твой пейзаж. Не вынуждай меня чувствовать себя грязным, я не заглядываю в окна, я никогда не шпионил за тобой, никогда не смотрел, когда ты выходила из душа, или раздевалась, или была сексапильной… я никогда не нарушал твоего уединения, я никогда бы такого не сделал… мы друзья, мне нет нужды все это знать, я не хочу туда идти. Я могу оказаться внутри кого угодно, и это всегда ужасно… пожалуйста, не заставляй меня видеть там вещи, которые мне могут не понравиться, ты мой друг, пожалуйста, не отнимай у меня этого…»

– Руди, пожалуйста. Сделай это.

О божебожебоже, снова, она снова это сказала!

Мы сидели за столом. И мы сидели за столом. И мы сидели еще. И я сказал, хриплым от страха голосом:

– А ты не можешь просто… просто рассказать?

Ее глаза смотрели на камень. Мужчину из камня. И она искушала меня сделать то, что я мог бы сделать ненароком, искушала так же, как Мефисто, Мефистофель, Мефистофелес, Мефистофилис искушал Фауста. Доктора Фауста из черного камня, профессора волшебного чтения мыслей, искушали густые блестящие ресницы и фиалковые глаза, и надлом в голосе, и умоляющий жест поднятой к лицу руки, и вызывающий жалость наклон головы, и просьба «пожалуйста», и вся вина между нами, что принадлежала мне одному. Семь верховных демонов. Из которых Мефисто был тем, кто «не любил свет».

Я знал, что это было концом нашей дружбы. Но она не оставила мне путей к спасению. Мефистофель в ониксе.

Так что я вошел в ее пейзаж.

Я оставался внутри меньше десяти секунд. Я не хотел знать все, что возможно было узнать. И я совершенно точно не желал знать, что она на самом деле обо мне думала. Я бы не вынес зрелища карикатурного большеглазого толстогубого черномазого.

Человек народности мандинго. Обезьяна с крыльца Руди Пэйрис[51]…

Боже, о чем я только думал!

Ничего такого там не было. Ничего! В Элли не могло быть ничего подобного. Я погружался в безумие, совершенно сходил с ума в этом пейзаже и вернулся менее чем через десять секунд. Я хотел закрыть все, убить, обнулить, уничтожить, опустошить, отвергнуть, сжать, зачернить, скрыть, вымести, сделать так, словно ничего этого не было. Как в ту секунду, когда вы застаете маму с папой, занимающихся сексом, и хотите повернуть время вспять.

Но по крайней мере я понял.

Там, в пейзаже Эллисон Рош, я увидел, как ее сердце ответило этому человеку, которого она называла Спанки вместо Генри Лейка Спаннинга. Там, внутри, она звала его не именем монстра, а дорогим прозвищем. Я не знал, был он невиновен или нет, но она знала, что был. Поначалу она просто говорила с ним о том, как оказалась в приюте. И она могла понять рассказы, в которых с ним обращались как с имуществом, как его лишили достоинства и заставили жить в постоянном страхе. Она знала, как это бывает. И как он всегда был один. Побеги. То, что его ловили как дикого зверя и запирали в доме или приютском карцере «для его же блага». Мытье каменных ступеней водой из серого жестяного ведра, щеткой из конского волоса и бруском щелочного мыла, пока нежные складки кожи меж пальцев не становились ярко-красными и не начинали так сильно болеть, что невозможно было сжать кулак.

Она пыталась рассказать мне про реакцию своего сердца языком, который никогда для такого не предназначался. В этом потайном пейзаже я видел то, что мне было нужно. Что Спаннинг вел жалкую жизнь, но как-то ухитрился стать достойным человеком. И это было заметно в достаточной мере, когда Элли говорила с ним лицом к лицу, без препятствия в виде свидетельской скамьи, без состязательности, без напряжения судебного зала с галеркой и без этих ползучих паразитов из таблоидов, которые шмыгали вокруг и делали фотографии, которые она объединила с его болью. Ее боль была иной, но схожей. И схожей по силе – если не такой же.

Она немножко его узнала.

И вернулась, чтобы увидеть снова. Человеческое сострадание. В момент человеческой слабости.

И, наконец, она начала анализировать все доказательства, над которыми работала, пытаясь посмотреть на них с его точки зрения, пользуясь его объяснениями этих обстоятельств. И в доказательствах обнаружились нестыковки. Теперь она их видела. Теперь ее разум обвинителя не отворачивался от них, не переплавлял их так, чтобы засадить Спаннинга. Теперь она допускала маленькую, едва заметную вероятность, что он говорил правду. И дело не выглядело неопровержимым. К этому времени она уже вынуждена была признать, что влюбилась в него. Мягкость невозможно было подделать – фальшивой доброты она в свое время навидалась.

Я с облегчением оставил ее разум. Но по крайней мере, я понял.

– А теперь? – спросила она.

Да, теперь. Теперь я понимал. И ее надтреснутый точно стекло голос давал мне ответ. Ее лицо давало мне ответ. То, как разомкнулись ее губы в ожидании моего рассказа о том, что привезло мое волшебное путешествие по пути истины. Ее рука у щеки. Все это дало мне ответ. И я сказал:

– Да.

И между нами воцарилось молчание. Через некоторое время она заговорила:

– Я ничего не почувствовала.

Я пожал плечами.

– Нечего чувствовать. Я там был всего несколько секунд, и все.

– Ты не видел всего?

– Нет.

– Потому что не хотел?

– Потому что…

Она улыбнулась.

– Я понимаю, Руди.

Ах, понимаешь? По-настоящему? Просто прекрасно. И я услышал, как говорю:

– Вы этим уже занимались?

Если бы я оторвал ей руку, это бы болело меньше.

– Сегодня это уже второй раз ты задаешь мне такой вопрос. Мне не слишком понравилось в первый, а сейчас нравится еще меньше.

– Ты сама захотела, чтобы я залез тебе в голову. Я на этот маршрут билета не покупал, нет.

– Ну, ты там был. Недостаточно внимательно осматривался, чтобы выяснить?

– Я этого не искал.

– Что за цыплячье дерьмо, льстивое, вшивое, трусливое…

– Я не расслышал ответа, советник. Будьте любезны ограничиться простым «да» или «нет».

– Не будь смешным! Он в блоке смертников!

– Есть способы.

– Откуда тебе знать?

– У меня есть друг. В Сан-Рафаэль. В том, что называют Томал. Через мост от Ричмонда, чуть к северу от Сан-Франциско.

– Это Сан-Квентин.

– Да, оно и есть, верно.

– Я думала, этот твой друг был в Пеликан-Бэй?

– Другой друг.

– Кажется, у тебя полно приятелей в тюрьмах Калифорнии.

– Это расистская страна.

– Я это уже слышала.

– Но Кью – это не Пеликан-Бэй. Разные состояния дел. Как бы они ни закручивали гайки в Томале, в Новом Орлеане хуже. В Туфле.

– Ты никогда не упоминал о друге в Сан-Квентин.

– Я много какое дерьмо не упоминал. Это не значит, что я его не знаю. Я велик, во мне сокрыты толпы.

Мы сидели в тишине, втроем: я, она и Уолт Уитмен[52].

«Мы ссоримся», – подумал я.

Не понарошку, обсуждая какой-нибудь фильм, насчет которого мы разошлись во мнениях. Это было скверно. До костного мозга скверно и незабываемо. Никто никогда не забывает таких ссор. Можно развести грязь в секунду. Скажешь какую-то ерунду, которую не взять назад, которую не простить. Посадишь навсегда язву на розу дружбы, и она никогда не станет прежней.

Я ждал. Она больше ничего не добавила, а у меня не было точного ответа, но я был весьма уверен, что Генри Лейк Спаннинг дошел с ней до конца. Я почувствовал укол душевной боли, в который даже не хотел всматриваться, не говоря о том чтобы его анализировать, препарировать и давать ему имя.

«Пусть так, – подумал я. Одиннадцать лет. Один раз, всего один. – Пусть оно останется там, состарится, истончится и умрет, как подобает всем уродливым мыслям».

– Ладно. Значит, я еду в Атмор. Полагаю, очень скоро, поскольку его собираются испечь через четыре дня. Совсем скоро; например, сегодня.

Она кивнула.

– А как я попаду внутрь? Студент юридического? Журналист? Притащусь с Ларри Борланом в роли нового служащего? Или с тобой? Кем я буду – другом семьи, представителем управления исправительных учреждений штата? Может, ты меня представишь как работающего на этого парня из «Проекта Надежда»?

– Я способна на большее, – ответила она. – Гораздо большее.

– Ага, бьюсь об заклад, так и есть. Почему это вызывает во мне беспокойство?

Все еще без улыбки она положила свой «Атлас» на колени. Открыла портфель, вытащила небольшую картонную папку – незапечатанную, но с защелкой – и толкнула ее ко мне по столешнице. Я с любопытством откинул защелку и вытряс содержимое.

Умно. Очень умно. И уже подготовлено, с моими фотографиями там, где требовалось, допуск проштемпелеван завтрашним утром, в четверг. Абсолютно подлинный и надежный.

– Дай угадаю, – сказал я. – Утром четверга заключенным в блоке смертников позволяется встреча с поверенными?

– Блок смертников, семейные визиты по понедельникам и пятницам. У Генри семьи нет. Поверенные по средам и четвергам, но я не могла рассчитывать на сегодня. Мне потребовалось несколько дней, чтобы до тебя достучаться…

– Был занят.

– …но заключенные совещаются со своими адвокатами по утрам в среду и в четверг.

Я постучал пальцем по бумагам и пластиковым карточкам.

– Это очень умно. Я вижу, что мое имя и симпатичная физиономия уже на месте, уже запечатаны в пластик. Как давно ты это подготовила?

– Несколько дней назад.

– А что, если бы я продолжил отказываться?

Она не ответила. Просто снова приняла тот самый вид.

– Напоследок, – сказал я и наклонился очень близко, так, чтобы у нее не возникло и тени сомнения, что я был убийственно серьезен. – Времени остается мало. Сегодня среда. Завтра четверг. Они щелкнут двойными управляемыми компьютером переключателями в полночь субботы. Что, если я прогуляюсь в нем и выясню, что ты права, что он абсолютно чист? Тогда что? Они меня послушают? Такого сильно болтливого черного парня, который обладает магической способностью читать мысли? Не думаю. И что тогда, Элли?

– Предоставь это мне, – ее лицо затвердело. – Как ты говоришь, есть способы. Есть дороги и тропы и даже молнии, если ты знаешь, куда ходить за покупками. Сила судебной власти. Подходит год выборов. Время сбора услуг.

– И время подкинуть секретов под чувствительные носы?

– Ты просто вернись и скажи мне, что Спанки говорит правду.

Я засмеялся, и она улыбнулась.

– А проблемами мира я займусь после полуночи в воскресенье.

Я встал, затолкал бумаги обратно в папку, а папку накрыл рукой. Посмотрел на Элли и улыбнулся так ласково, как только смог.

– Скажи мне, что ты не подтасовала колоду и не сказала Спаннингу, что я могу читать мысли.

– Я бы так не поступила.

– Скажи.

– Я не рассказала ему, что ты можешь читать мысли.

– Врешь.

– Ты?..

– Не было нужды. По твоему лицу все вижу, Элли.

– Это знание играло бы роль?

– Ни капельки. Я могу считать сукина сына хоть горячим, хоть холодным, так или эдак. Три секунды – и я узнаю, совершил ли он что-то вообще, или только часть, или ничего не делал вовсе.

– Думаю, я его люблю, Руди.

– Ты уже говорила.

– Но я бы тебя не подставила. Мне нужно знать… вот почему я прошу тебя это сделать.

Я не ответил, просто улыбнулся ей. Она ему рассказала. Он будет знать, что я иду. Но это было просто отлично. Если бы она его не предупредила, я бы сам попросил Элли позвонить ему и все рассказать.

Чем больше он настороже, тем легче гнать по его пейзажу.

Я быстро учусь, я король всех скоростных студентов. Общепринятая латынь за неделю. Стандартная фармакопея аптекаря – за три дня. Бас-гитара «Фендер» за выходные. Инструкции «Атланта Фэлконс»[53] за час. И информация о том, каково это, когда у тебя очень тяжелая, болезненная обильная менструация – в момент человеческой слабости – две минуты максимум.

На деле, скорость такова, что чем больше кто-то пытается скрыть кипящий котелок вины и распятый на крестах стыд, тем быстрее я приспосабливаюсь к пейзажу. Подобно тому как человек, подвергнутый тесту на полиграфе, начиная нервничать и потеть, улучшает этим электрические отклики кожи. Пытается уклониться и нырнуть, ведет себя подозрительно и еще подозрительнее, и еще подозрительнее, и вот уже с его верхней губы можно поливать раскидистый сад. Чем больше человек пытается от меня скрыть, тем больше от открывает. Тем глубже я могу пройти.

Есть африканская поговорка: смерть не приходит под бой барабанов.

Не имею ни малейшего представления, почему я ее сейчас вспомнил.

Последнее, чего ожидаешь от тюремной администрации, – это хорошее чувство юмора. Но в тюрьме Холмана оно было.

У них этот чертов монстр был наряжен как невинный ангел.

Белые парусиновые штаны, белая рубашка с коротким рукавом, застегнутая под подбородок, белые носки. Пара грубых коричневых башмаков с матерчатыми подошвами – вероятно, неопрен, – но они не вносили никаких противоречий в облик белого непорочного явления, вошедшего через дверь вместе с большим черным братом, одетым в форму тюремной службы штата Алабама. Охранник придерживал видение за правый локоть.

Не шли вразрез с его обликом эти рабочие башмаки, и к тому же не стучали по полу. Было похоже, что он парит.

«О, да, – сказал я мысленно. – О, да, именно так».

Я понял, что эта мессианская фигура могла расколоть даже такой крепкий орешек, каким была Элли.

«О, да».

К счастью, снаружи шел дождь.

Иначе у него наверняка был бы нимб от струящегося сквозь окна солнечного света. И я бы не сдержался. Смеху не было бы конца. К счастью, лило как из чертова ведра.

Это, кстати, не способствовало занесению поездки из Клантона в список «Самых Потрясающих Моментов моей Жизни, Которые Хочется Вспомнить на Смертном Ложе». Потоки тускло-металлической воды были густыми, как нищета, как бесконечная завеса из дождя, сквозь которую можно было ехать целую вечность – и так и не пробить. Я полдюжины раз съезжал на откосы И-65. Никогда мне не понять, как я ухитрился так и не пропахать землю, зарывшись по самые оси в вязкую жижу, переполнявшую канавы.

Но каждый раз, соскальзывая с шоссе, даже дважды прокрутившись на триста шестьдесят градусов и едва не перевернув старый «Форд Фэарлейн», который я позаимствовал у Джона Си Хепуорта, даже тогда я просто жал на газ, и машина дергалась, как эпилептик, и карабкалась вверх, по скользкой траве и вездесущей вязкой красной алабамский глине, выползала обратно на длинную черную наковальню, избитую дождем так, словно текущей с неба водой вколачивали кровельные гвозди. Тогда – да и сейчас мое мнение не изменилось – я счел это знаком, что судьба решительно намеревалась не позволить каким-то там небу и земле помешать мне. У меня было назначено свидание, и судьба была превыше всего.

И даже так, даже с этой волшебной защитой – наличие которой было для меня очевидно, – я, отъехав примерно пять миль к северу от Атмора, ушел с И-65 на 57, а потом влево на 21 и подкатил к «Бест Вестерн»[54]. Я не планировал останавливаться на ночь так далеко к югу – хотя я и знал молодую женщину с отличными зубами в Мобиле, – но барабанил дождь, и мне хотелось только покончить с делами и лечь спать. Долгая дорога в увечной тарахтелке вроде этого «Фэарлейна», сгорбившись и вглядываясь в дождь… и перспектива встречи со Спаннингом… я страстно желал сделать паузу. Ощутить немного забвения.

Я зарегистрировался, провел полчаса под душем, переоделся в костюм-тройку, который захватил с собой, и позвонил администратору узнать, как добраться до учреждения Холмана. По дороге туда со мной произошла прекрасная вещь. Последняя прекрасная вещь на долгое время после, и я помню ее так, словно это все еще происходит. Я цепляюсь за это воспоминание.

В мае и до раннего июня цветет венерин башмачок. В лесах и лесистых болотах, а еще частенько на каком-нибудь склоне холма, который ничем больше и не примечателен, внезапно появляются желтые и пурпурные орхидеи.

Я вел машину. Дождь на время прекратился, как в глазе урагана. Мгновение назад – водяные полосы, и сразу после – полная тишина перед тем, как начали возмущаться сверчки, лягушки и птицы. И тьма, куда ни посмотри, если не считать дурацких фар моей машины, которые уставились в пустоту. И покой, как в колодце между каплями дождя. И я вел машину. Окно было опущено, чтобы я не уснул, чтобы мог выставить голову наружу, когда глаза начинали закрываться. И внезапно я почувствовал нежный аромат расцветавших в мае венериных башмачков. Слева от меня, где-то в темноте, в холмах или среди невидимых деревьев Cypripedium calceolus своим благоуханием делали ночной мир прекрасным.

Я не стал ни останавливаться, ни пытаться сдержать слезы.

Я просто поехал дальше, чувствуя жалость к себе, для которой не знал причин.

Внизу, далеко внизу, почти на углу флоридской «ручки сковороды», примерно на три часа южнее последнего по-настоящему великолепного барбекю в этой части мира – в Бирмингеме – я добрался до Холмана. Если вы никогда не были внутри тюрьмы, то сказанное мной будет примерно так же понятно, как Чосер для кого-нибудь из милых людей народности тасадай.

Камни зовут.

У церкви есть свое название для этих учреждений по улучшению человеческой расы. У этих прекрасных людей в католицизме, лютеранстве, баптизме, иудаизме, исламизме, друидизме… исмизме… у этих людей, которые дали нам Торквемаду, несколько жгучих разновидностей инквизиции, первородный грех, священные войны, раскольничьи конфликты и что-то называемое «пролайферством», у этих людей, которые взрывают, калечат и убивают, есть броское выражение: «проклятые земли». Скатывается с языка так же, как «с нами Бог», правда же?

Проклятые земли.

Как мы выражаемся на латыни, situs[55] злобного дерьма. Местность, где творится зло. Территории, над которыми вечно висит черное облако. Это как меблированные комнаты под управлением Джесси Хелмса[56] или Строма Термонда[57]. Большие тюряги именно таковы. «Джолиет», «Даннемор», «Аттика», Равейская тюрьма штата в Джерси, то адово учреждение под названием «Ангола» в Луизиане, старый «Фолсом» – не новый, именно старый «Фолсом-Ку» – и «Оссининг». Только люди, которые читают про последнюю в книгах, называют ее «Синг-Синг». Изнутри она – «Оссининг». «Загон штата Огайо» в Колумбусе. «Левенуэрт» в Канзасе. Те места, которые заключенные поминают между собой, когда говорят о суровых условиях. Ботинок тюрьмы «Пеликан-Бэй». Там, в этих древних зданиях, скрепленных виной и порочностью, равнодушием к человеческой жизни, одинаковой злобой с обеих сторон – что заключенных, что тюремщиков, – там, где стены и полы на протяжении десятилетий впитывали всю боль, все одиночество огромного количества мужчин и женщин, там камни зовут.

Проклятые места. Это ощущаешь, когда проходишь в ворота, через рамку металлодетектора, выкладываешь все из карманов и открываешь портфель, чтобы толстые пальцы разворошили бумаги. Это чувствуешь. Стоны и судороги, то, как люди прокусывают запястья, чтобы истечь кровью.

И я чувствовал это сильнее всех прочих.

Я отстранился насколько смог. Пытался держать в сознании запах орхидей в ночи. Меньше всего я хотел случайно прокатиться тут по чьему-то пейзажу. Войти – и узнать, что этот человек делал, что на самом деле его сюда привело, а не за что его закрыли. И я говорю не о Спаннинге. Я говорю о каждом из них. О каждом парне, который запинал насмерть свою девушку, потому что она принесла ему братвурст вместо острой каджунской сосиски. О каждом бледном червеобразном цитирующем Библию психе, который похитил, изнасиловал в задницу и зарезал алтарного мальчика во имя тайных голосов, что «г’рили пайти да так и сделать!». О каждом наркомане без толики морали, который пристрелил старушку ради талонов на еду.

Если я на секунду расслаблюсь, если опущу этот щит, у меня может возникнуть искушение высунуть самый кончик и тронуть кого-нибудь из них. В миг человеческой слабости.

И вот, я проследовал за трасти[58] в кабинет управляющего, где секретарша проверила мои бумаги. И маленькие пластиковые карточки с моим лицом под пленкой. И она все смотрела то на карточки, то на меня, то на фотографии, то на мое лицо, опускала взгляд и снова поднимала, пока, наконец, не смогла больше сдерживаться.

– Мы вас ожидали, мистер Пэйрис. Эм… вы в самом деле работаете на президента Соединенных Штатов?

Я улыбнулся секретарше.

– Мы вместе играем в боулинг.

Она восприняла это крайне благосклонно и предложила проводить меня в комнату для совещаний, где я должен был встретиться с Генри Лейком Спаннингом. Я поблагодарил ее так, как подобает хорошо воспитанному цветному джентльмену благодарить государственного служащего, в чьих силах сделать жизнь джентльмена легче или сложнее. Потом отправился следом за ней по коридорам, через охраняемые, клепанные сталью двери, сквозь кабинеты администрации и мимо изоляторов, по главному коридору в комнату для совещаний. Там, среди покрытых пятнами ореховых панелей стен, на белой плитке поверх бетонного пола, под белым шелушащимся подвесным потолком из двухдюймового звукопоглощающего материала, нас ждал охранник. Секретарша тепло попрощалась, так и не переварив явления с утра такого человека, как я, на Борту Номер Один, прямо после сплита 7–10[59] в игре с президентом Соединенных Штатов.

Комната оказалась большой.

Я сел за стол переговоров, который был почти двенадцать футов в длину и четыре – в ширину. Хорошо отполированный орех или, может, дуб. Кресла с прямыми спинками из металлических трубок со светло-желтыми подушками. Было тихо, не считая звука – будто разбрасывали в брачной церемонии рис по жестяной крыше. Дождь не ослаб. Где-то там, на И-65, какого-нибудь неудачливого ублюдка засасывало в красную смерть.

– Его приведут, – сказал охранник.

– Хорошо, – ответил я.

У меня не было ни малейшего представления, зачем он мне это сказал, учитывая, что именно за этим я сюда и пришел. Мне показалось, что этот парень из тех, перед которыми вы до ужаса боитесь сесть в кинотеатре, потому что он всегда объясняет все своей девушке. Как bracero[60] с легальной зеленой картой, который переводит построчно фильм Вуди Аллена своему кузену Умберто, нелегальному мигранту, который только три недели как пролез под колючей проволокой у Матамороса[61]. Как разменявшая восьмой десяток пара с «Белтонами»[62] в ушах, удравшая из дома престарелых ради забега по супермаркету субботним вечером и оказавшаяся в кинотеатре, когда старушка описывает, чью задницу Клинт Иствуд сейчас надерет и почему. Во весь голос.

– Ходили на какие-нибудь интересные фильмы в последнее время? – спросил я.

У него не было времени ответить, а я не прокатился в его голове, чтобы это выяснить, потому что в этот момент стальная дверь в дальнем конце комнаты открылась. Еще один охранник просунул голову внутрь и прокричал собрату Дай-Я-Скажу-Очевидность:

– Мертвец идет!

Охранник Очевидность кивнул; его коллега убрал голову и захлопнул дверь.

– Когда мы ведет кого-то из блока смертников, то дорога проходит мимо администрации, изолятора, по главному коридору. Так что все перекрывается. Все люди внутри. Это занимает время, знаете ли.

Я поблагодарил.

– Это правда, что вы работаете на президента, да?

Он спросил это настолько вежливо, что я решил ответить прямо. И дьявол со всеми этими фальшивыми документами, которые раздобыла Элли.

– Ага, – сказал я, – мы в одной команде по bocce-болу[63].

– Серьезно? – отсылка к спорту его заворожила.

Я уже почти приготовился выдать объяснение, что президент на самом деле имеет итальянские корни, когда раздался звук ключа, проворачивающегося в замке. Дверь открылась наружу, и в комнату зашло мессианское явление в белом, ведомое охранником, который был семи футов что в высоту, что в ширину.

Генри Лейк Спаннинг, руки и ноги которого были скованы – цепь от них тянулась к широкому анодированному стальному поясу – sans нимб, прошаркал в мою сторону. И его неопреновые подошвы касались белых плиток, не вызывая неблагозвучного диссонанса.

Я наблюдал, как Спаннинг идет через всю комнату, а он смотрел на меня в ответ. Я подумал: «Ага, она рассказала ему, что я могу читать мысли. Что ж, поглядим, как именно ты попытаешься не впустить меня в свой пейзаж».

Снаружи, только по тому, как он ковылял и выглядел, я не мог понять, трахнул ли Спаннинг Элли. Но я знал, что такое должно было произойти. Как-то. Даже в огромной клетке. Даже здесь.

Он остановился строго напротив меня, положив руки на спинку стула. И ничего не сказал, только одарил меня милейшей улыбкой из всех, что мне доставались в жизни, даже от мамы.

«О, да, – подумал я. – О, боже, именно так».

Или Генри Лейк Спаннинг был самым гениально-харизматичным человеком из всех, что я видел, или был настолько хорош в деле надувательства, что мог заставить незнакомца купить перерезанную глотку.

– Можете его здесь оставить, – сказал я огромному черному брату-громадине.

– Никак нет, сэр.

– Я беру на себя всю ответственность.

– Простите, сэр. Мне сказали, что кто-то должен все время находиться прямо здесь, в этой комнате, вместе с ним и вами.

Я посмотрел на того, кто ждал вместе со мной.

– Это значит, ты тоже остаешься?

Он покачал головой.

– Вероятно, только один из нас.

Я нахмурился.

– Мне нужна абсолютная приватность. А если бы я был здесь в качестве адвоката этого человека, который должен выступать перед судом? Разве тогда вы не должны были бы оставить нас наедине? Разговоры, не подлежащие разглашению в суде, так?

Охранники переглянулись, потом посмотрели на меня и ничего не ответили. Внезапно мистеру Плоский-Как-Нос-На-Вашем-Лице нечего стало сказать, а мускулистой секвойе «приказали».

– Вам сказали, на кого я работаю? Вам сказали, кто послал меня сюда, чтобы я поговорил с этим человеком?

Отсылка к власти часто срабатывает. Они несколько раз пробурчали «дас-сэр-дас-сэр», но лица по-прежнему выражали виноватое: «Простите, сэр, но нам не положено оставлять никого наедине с этим человеком». Для них ничего не изменило бы и то, прилети я на борту «Иеговы-1».

Так что я мысленно сказал: «А по хрен», сказал – и скользнул в их мысли. Не потребовалось много перестановок, чтобы переподключить телефонные провода, перенаправить подземные кабеля, и повысить давление на их мочевые пузыри.

– С другой стороны… – начал первый.

– Думаю, мы могли бы… – сказал великан.

Спустя, может, минуты полторы один из них ушел совсем, а второй стоял за стальной дверью, закрывая спиной двойное окошко, забранное мелкой сеткой. Это эффективно преграждало доступ внутрь комнаты для совещаний и выход из нее. Он стоял там, словно триста спартанцев, противостоящие десяткам тысяч армии Ксеркса при Теплых Воротах[64].

Генри Лейк Спаннинг молча наблюдал за мной.

– Садись, – сказал я. – Устраивайся поудобнее.

Он отодвинул стул, обошел его и уселся.

– Придвинься ближе к столу.

У него возникли с этим некоторые сложности, учитывая, как были скованы руки. Но он ухватился за край сиденья и тащил стул вперед, пока не уперся животом в стол. Это был привлекательный мужчина, даже для белого. Красивый нос, сильные скулы, глаза цвета воды в туалете, когда бросаешь в него «2000 Флашс»[65]. Очень привлекательный мужчина. У меня от него мурашки по коже бегали.

Если бы Дракула выглядел как Ширли Темпл, никто бы не проткнул его сердце колом. Если бы Гарри Трумэн выглядел как Фредди Крюгер, он никогда бы не выиграл выборы у Тома Дьюи. Джо Сталин и Саддам Хуссейн выглядели как добрые дядюшки, действительно милые, приятные парни – которым просто ненароком случилось вырезать миллионы мужчин, женщин и детей. Эйб Линкольн выглядел как палач с топором, но его сердце было размером с Гватемалу.

Генри Лейк Спаннинг обладал лицом, которое немедленно вызывает доверие, если засветится в телерекламе. Мужчины с удовольствием отправились бы с ним на рыбалку, женщины бы с радостью потискали его булочки. Бабушки обняли бы – стоило только увидеть. Дети пошли бы за ним прямо в открытую печь. Если бы он умел играть на пикколо, крысы танцевали бы гавот вокруг его ботинок. Что же мы за дурни. Красота не идет дальше кожи. Нельзя судить о книге по обложке.

Опрятность – почти набожность. Костюм принимаем за успешность. Что же мы за дурни.

И что тогда сказать о моей подруге Эллисон Рош?

И какого беса я просто не скользнул в его мысли, чтобы оценить пейзаж?

Почему я медлил?

Потому что он меня пугал.

Пятьдесят шесть доказанных, отвратительных, мерзких убийств с мягкими светлыми волосами сидели в сорока восьми дюймах и смотрели на меня своими голубыми глазами. Ни Гарри, ни Дьюи не имели бы ни шанса.

Так почему я его боялся? Потому что. Вот почему.

Это было чертовски глупо. У меня был целый арсенал, а он был закован. Я ни на миг не верил в то, что думала Элли, – будто он был невиновен. Дьявол, его поймали буквально с руками по локоть, по подмышки в крови, во имя всего святого. Хрен там, невиновен!

«Ладно, Руди, – подумал я, – лезь туда и оглядись».

Но я этого не сделал. Я ждал, пока он что-нибудь скажет.

Он неуверенно улыбнулся мягкой и нервной улыбкой. И сказал:

– Элли просила меня с вами увидеться. Спасибо, что пришли.

Я посмотрел на него – не в него.

Казалось, его тревожит, что он причиняет мне неудобство.

– Но я сомневаюсь, что вы можете что-либо для меня сделать – за оставшиеся три дня.

– Боишься, Спаннинг?

Его губы дрогнули.

– Да, боюсь, мистер Пэйрис. Так боюсь, что дальше и некуда, – его глаза повлажнели.

– Наверное, это помогает тебе понять, что чувствовали твои жертвы, как думаешь?

Он не ответил. И его глаза блестели от влаги.

Спустя секунду, он отодвинул стул и поднялся.

– Спасибо, что пришли, сэр. Мне жаль, что Элли заставила вас потратить время, – он повернулся и пошел к двери. Я впрыгнул в его пейзаж.

«О, боже», – подумал я.

Он был невиновен.

Он не совершил ничего. Совершенно ничего. Абсолютно, без сомнений, без тени сомнения. Элли была права. Я видел там каждый кусочек его пейзажа, каждую складку, каждый изгиб. Все шахты и крысиные лазы. Все овраги и речки. Все прошлое, назад, назад, назад, вплоть до рождения тридцать шесть лет назад в Льюистауне, штат Монтана, что недалеко от Грейт-Фоллс. Каждый день его жизни до минуты, когда его арестовали над выпотрошенной уборщицей, которую настоящий убийца бросил в мусорный контейнер.

Я видел каждую секунду пейзажа. Видел, как он вышел из «Винн-Дикси» в Хантсвилле, толкая тележку с пакетами продуктов на выходные. Видел, как он тащил ее вокруг парковки к мусорной зоне, заваленной смятыми картонными коробками и ящиками от фруктов. Слышал призыв о помощи из одного из контейнеров. И я видел, как Генри Лейк Спаннинг останавливается и оглядывается вокруг, пытаясь понять, не ослышался ли он. Потом я увидел, как он двинулся к машине, оставленной прямо там, на краю парковки, у самой стены, потому что это был вечер пятницы, и все делали покупки перед выходными, так что впереди мест не было. Снова раздался призыв о помощи, в этот раз слабее, жалостливый, как плач покалеченного котенка, и Генри Лейк Спаннинг застыл как вкопанный и огляделся по сторонам. И мы оба увидели, как над грязной зеленой сталью стенки контейнера поднимается окровавленная рука. И я увидел, как он бросил покупки, не думая об их стоимости или о том, что кто-то может стащить оставленные без присмотра вещи. Или о том, что у него осталось на счету только одиннадцать долларов, так что, если кто-то подхватит покупки, то ему нечего будет есть несколько дней… и я видел, как он кинулся к контейнеру и уставился на заполнявший его мусор… и при виде бедной старой женщины, при виде того, что от нее осталось, у меня подступила к горлу тошнота… и я был с ним, когда он вскарабкался на контейнер и спрыгнул вниз, чтобы сделать все, что было в его силах, для этого изрезанного, измятого тела.

И я кричал вместе с ним, когда с ее вздохом из вскрытого исковерканного горла вырвался кровавый пузырь, и женщина умерла. И Спаннинг, в отличие от меня, не слышал крика какого-то человека, завернувшего за угол. Так что когда полиция под визг шин вкатилась на парковку, он все еще был там, держа на руках ком нарезанной полосами кожи и окровавленной черной одежды. И лишь тогда Генри Лейк Спаннинг, не лишенный только достоинства и редкого по силе человеческого сострадания, начал осознавать, как это должно было выглядеть со стороны для hausfraus[66] средних лет, которые бродили вокруг в поисках картонных коробок и увидели, как им казалось, мужчину, убивавшего пожилую женщину.

Я был с ним, в пейзаже внутри его разума, когда он бежал и бежал, и прятался, и скрывался. Пока его не схватили в Декейтере, в семи милях от тела Гуниллы Эшер. Они его взяли, и у них были достоверные свидетели с мусорки в Хантсвилле. А все прочее было лишь стечением обстоятельств, приукрашенных старым выздоравливающим после удара Чарли Вилборгом и клерками в конторе Элли. На бумаге все выглядело хорошо – настолько хорошо, что Элли завалила его двадцатью девятью – а в сумме пятьюдесятью шестью – случаями убийств с особой жестокостью.

Но это все было хренью.

Генри Лейк Спаннинг, который выглядел милым, приличным парнем, таким и был. Милый, приличный, добросердечный, но прежде всего невиновный парень.

Можно обдурить присяжных, полиграф, судей и социальных работников, психиатров, мамочку с папочкой, но нельзя обмануть Руди Пэйриса, который регулярно отправляется во тьму, откуда не возвращаются.

Они собирались сжечь невиновного человека через три дня.

Я должен был что-то предпринять.

Не только ради Элли, хотя и этого бы хватило. Но ради этого человека, который думал, что обречен, боялся, но не собирался выслушивать от умника вроде меня всякий бред.

– Мистер Спаннинг, – позвал я.

Он шел дальше.

– Прошу вас.

Он остановился, издав тихий браслетный звон, но не повернулся.

– Думаю, Элли права, сэр, – сказал я. – Думаю, они поймали не того человека. И думаю, вы не должны умирать.

Вот теперь он медленно повернулся и уставился на меня с выражением собаки, которую поманили косточкой.

– И почему это, мистер Пэйрис? Почему вы мне верите, когда никто больше не верит – кроме Элли и моего адвоката? – он почти шептал.

Я не сказал ему, что думал. А думал я о том, что побывал внутри и точно знал, что он невиновен. И более того, я знал, что он искренне любит мою подругу Эллисон Рош. И что мало найдется такого, чего я бы не сделал для Элли.

Поэтому я сказал так:

– Я знаю, что вы невиновны потому, что знаю, кто виновен.

Его губы разомкнулись. Это не было как в большом кино, когда у кого-то распахивается рот в изумлении. Просто губы приоткрылись. Но он был удивлен. Я знал это, как знал и то, что несчастный сукин сын мучается уже слишком долго.

Он прошаркал обратно ко мне и сел за стол.

– Не издевайтесь, мистер Пэйрис. Прошу вас. Я, как вы и сказали, боюсь. Я не хочу умирать, и я точно не хочу умирать, оставляя мир думать, что я совершил эти… эти вещи.

– Не издеваюсь, капитан. Я знаю, кто должен поджариться за все эти убийства. Не шесть штатов, а одиннадцать. Не пятьдесят шесть жертв, а почти семьдесят. Три из них – маленькие девочки в яслях, и женщины, которые за ними присматривали, тоже в числе жертв.

Он уставился на меня. Его лицо выражало ужас. Я очень хорошо знаю это выражение. Я видел его по меньшей мере семьдесят раз.

– Я знаю, что ты невиновен, Кэп, потому что им нужен я. Я – тот человек, который тебя сюда засадил.

В момент человеческой слабости. Я видел все. Все то, что сложил в том темном месте, куда ты можешь пойти, но не можешь вернуться. Настенный сейф в моей гостиной. Гробница со стенами в четыре фута толщиной, заключенная в оболочку из бетона и на милю утопленная в монолитном граните. Убежище, чьи многослойные стены благоразумия вздымались толстыми полосами стали и пластика (эквивалент шести-семи сотен миллиметров гомогенной брони), приближаясь к максимальной прочности и твердости кристалло-железа – материала, обладающего идеальной кристаллической структурой и тщательно рассчитанным количеством примесей, в результате чего современный танк может стряхнуть кумулятивный снаряд, как спаниель воду. Китайская головоломка. Тайная комната. Лабиринт. Переплетение дорог в разуме, куда я отправил все семьдесят смертей, снова и снова, и снова, чтобы не слышать их криков, не видеть нитей окровавленных сухожилий, не смотреть на превратившиеся в месиво впадины, где уже не было умоляющих глаз.

Когда я вошел в эту тюрьму, я закрылся на все пуговицы. Я был в полной безопасности. Я ничего не знал, ничего не помнил, ничего не подозревал.

Но когда я прогулялся по пейзажу Генри Лейка Спаннинга и не смог убедить себя, что он виновен, я ощутил, как трескается под ногами земля. Я почувствовал дрожь, смещение пластов, и расселины от моих ног ушли в горизонт. Стальные стены расплавились, бетон обратился в пыль, заграждения исчезли – и я посмотрел в лицо монстра.

Неудивительно, что меня так тошнило, когда Элли рассказывала мне о том или ином убийстве, якобы совершенным Генри Лейком Спаннингом, человеком, которого осудили за двадцать девять убийств, за которые я был в ответе. Неудивительно, что я мог представить себе все эти подробности в картинках, когда она едва упоминала какие-то детали о месте преступления. Неудивительно, что я так сопротивлялся визиту в Холман.

Там, в его разуме, в его открытом пейзаже, я увидел любовь к Эллисон Рош, моей подруге и приятельнице, с которой я однажды, всего однажды…

Не говорите мне, что сила любви способна расколоть землю. Не хочу слышать этого дерьма. Я вам говорю, то, что меня вскрыло, – это было сочетание нескольких вещей одновременно. И, может, одной из этих вещей было то, что происходило между ними.

Этого я не знаю. Я быстро учусь, но это было лишь мгновение. Усмешка судьбы. Момент человеческой слабости. Вот что я говорил себе в той части меня, которая путешествовала во тьму: я сделал то, что сделал, в момент человеческой слабости.

Именно эти моменты, а не мой «дар», не моя темная кожа превратили меня в неудачника, монстра, лжеца, каким я являюсь.

В первый миг осознания я не мог в это поверить. Только не я, не старый добрый Руди. Не приятный Руди, который никогда не делал зла никому кроме себя за всю свою жизнь.

В следующую секунду я озверел от злости, от ярости на омерзительную тварь, которая жила на темной стороне моего раздвоенного рассудка. Хотел проделать дыру в голове и вырвать этого убийцу, размозжить эту влажную, гниющую массу.

В следующую секунду я ощутил тошноту. Хотел упасть на колени и чтобы меня вырвало – видя каждый миг того, что я совершил, открывшегося теперь и для этого Руди Пэйриса, который был достойным, разумным и законопослушным человеком. Даже если такой Руди был немногим лучше хорошо образованного дурака. Но не убийцей… меня тошнило.

Потом я, наконец, принял то, чего больше не мог отрицать.

Никогда больше не придется мне скользить в ночи, пахнущей цветущими венериными башмачками. Теперь я узнал этот аромат.

Такой запах поднимается от раскрытого, как рот в широком зевке, человеческого тела.

Наконец, второй Руди Пэйрис вернулся домой.

Им вовсе не стоило переживать. Я сел за деревянный письменный стол в комнате для допросов округа Джефферсон и составил список имен, дат и мест. Имена тех из семидесяти, которые я знал. Многие просто попадались по дороге или в мужском туалете, или принимали ванну, или расслаблялись в заднем ряду кинозала, или забирали деньги в банкомате, или просто сидели, ничего не делая, просто ждали, пока я приду и вскрою их, и, может, выпью их тоже, и, может, закушу… по дороге. С датами было просто, потому что у меня на них хорошая память. И места, где они обнаружат тех, о ком не знали. Четырнадцать убийств, с тем же модус операнди, что и в случае остальных пятидесяти шести, не говоря о старомодном консервном ноже, который я использовал на той маленькой воспитаннице католической школы Гунилле Как-ее-там. Все время, пока я ее вскрывал, она пищала – Аве Мария то, Всеблагой Иисус се. Даже в самом конце, когда я поднял ее внутренности, чтобы она посмотрела. Пытался заставить ее их лизнуть, но она умерла раньше. Никаких забот для штата Алабама.

Столько всего за раз: они исправили трагическую ошибку правосудия, поймали серийного убийцу, раскрыли еще четырнадцать убийств сверх плана – в пяти дополнительных штатах, чем невероятно порадовали полицию этих пяти дополнительных штатов тем, как работают правоохранительные учреждения независимого штата Алабама… и получили приоритет в вечерних новостях всех трех основных каналов, не считая СНН, на большую часть недели. Выбили из ящиков Ближний Восток. У Гарри Трумэна и Тома Дьюи не было бы ни шанса.

Элли, конечно, скрылась. Сорвалась куда-то на южное побережье Флориды, насколько я слышал. Но уже после суда и приговора, и после того, как Спаннинга освободили, а меня посадили, и все такое прочее. Что ж, о-о-паппадо, как говорится[67], все было переделано правильно. Sat cito si sat bene на латыни: «сделано достаточно быстро, если сделано правильно». Любимая поговорка Катона. Катона-старшего.

И все, о чем я просил, все, о чем я умолял, – это чтобы Элли и Генри Лейк Спаннинг, которые любили друг друга и заслуживали друг друга, и которых я так по-царски почти подставил… так вот, я просил только о том, чтобы они вдвоем были там, когда мою усталую черную задницу втиснут в этот новый электрический стул Холмана.

«Прошу вас, придите», – просил я их.

Не дайте мне умереть одному. Даже такому дерьму, как я. Не позволяйте мне отправиться в ту тьму, куда можно войти, но откуда нельзя выйти, не видя дружеского лица. Пусть даже бывшего друга. А что до тебя, Кэп, ну, черт, разве я не спас тебе жизнь, чтобы ты мог наслаждаться обществом любимой женщины? Хотя бы это ты можешь для меня сделать. Ну, давай. Не придешь – сам дурак!

Я не знаю, Спаннинг ли уговорил Элли принять приглашение, или наоборот. Но однажды, примерно за неделю до процесса обжарки Руди Пэйриса, управляющий приостановился у моих просторных апартаментов в блоке смертников и дал понять, что на барбекю будут зрители. Это означало, что моя подруга Элли и ее бойфренд, бывший житель блока, в котором нынче пребывал в заточении я.

На что только не пойдет парень ради любви.

Да уж, в этом было все дело. Зачем бы очень умному манипулятору, который вышел из дела чистеньким, зачем настолько умному манипулятору внезапно заводить эту сладенькую судебную пластинку: «я виновен, я виновен!», сажая себя на электрический стул?

Один раз. Я переспал с ней только один раз.

На что только не пойдет парень ради любви.

Когда меня привели в камеру смертников из помещения, где я провел прошлые день и ночь, где в последний раз пообедал (сандвичем с ростбифом, с двойной порцией мяса на белой булке, очень хрусткой картошкой фри и горячей деревенской подливой поверх всего блюда, яблочным соусом и миской винограда сорта «Конкорд») и где представитель Священной Римской Империи пытался загладить вину за уничтожение большей части богов, верований и культуры моих черных предков, меня сопровождали два охранника. Ни один из них не присутствовал, когда я навещал Генри Лейка Спаннинга в этом самом исправительном учреждении чуть больше года назад.

Это был неплохой год. Много отдыха. Я вернулся к чтению; наконец-то дошли руки до Пруста и Ленгстона Хьюза – поздновато, как я признаю со стыдом. Похудел. Регулярно тренировался. Отказался от сыра и понизил уровень холестерина. Без определенной цели, просто так.

Даже глянул пейзаж-другой, или десяток, тут и там. Это уже не играло роли. Я отсюда не выйду, и они тоже. Я творил вещи хуже, чем худшие из них, – разве я этого не признал? Так что немногое могло меня потрясти после того, как я принял все семьдесят жертв и выпустил их из подсознания, где они годами гнили в неглубоких могилах. Ничего особенного. Потому что.

Меня привели, посадили, подключили.

Я посмотрел через стекло на свидетелей.

Там, в первом ряду посередине сидели Элли и Спаннинг. Лучшие места в зале. Элли смотрела и плакала, не в силах поверить, что все вылилось в такие события, пытаясь понять, когда, как и почему именно так все обернулось – и при этом она ничего об этом не знала. А Генри Лейк Спаннинг сидел вплотную к ней, и их стиснутые руки лежали у Элли на коленях.

Истинная любовь.

Я посмотрел Спаннингу в глаза.

Я вошел в его пейзаж.

Нет. Не вошел.

Я пытался, но не мог пробраться внутрь. Я делал это на протяжении тридцати лет или чуть меньше, с тех пор как мне стукнуло пять или шесть. Без помех, будучи единственным человеком в мире, который был способен на этот пейзажный трюк. И впервые меня остановили. Абсолютно, черт подери, наглухо. Я взбесился. Я попытался наскочить со всей силы и врезался во что-то цвета хаки, как в песок на пляже. Помеха, оказавшаяся скорее пружинистой, чем жесткой, поддалась, но только едва. Все равно что очутиться внутри бумажного пакета высотой в десять футов и диаметром в пятьдесят, большого пакета из супермаркета, из жесткой бумаги, какую используют в мясном отделе, и такого же цвета. Все равно что оказаться внутри пакета такого размера, разбежаться, думать, что сейчас пробьешь дыру… и вместо этого тебя отбрасывает назад. Не резко, не как при прыжке на батуте, просто относит в сторону, словно одуванчиковый пух, ударившийся о стеклянную дверь. Безделица. Препятствие было цвета хаки, и я его не тревожил.

Я пытался ударить в него голубой молнией из ментальной силы, как кто-то из комиксов Марвел, но вмешательство в разум других людей так не работает. Ты не закидываешь себя внутрь с помощью психического тарана. Это форменная ерунда, которую извергают несимпатичные люди на общественных кабельных каналах, говоря о Силе Любви и Силе Разума, о вечно популярной и вызывающей желание наступить на ногу Силе Позитивного Мышления. Дерьмо. Этим глупостям я верить не собирался!

Я попытался представить себя внутри, но это тоже не сработало. Я попробовал очистить свой разум и проплыть насквозь, но все без толку. И в этот миг я осознал, что я на самом деле не знал, как захожу в пейзажи. Я просто… заходил. Вот я уютно устроился в уединении собственной головы, а в следующий миг я уже там, в чьем-то еще пейзаже. Действие было мгновенным, подобно телепортации – которая так же невозможна, как и телепатия.

Но сейчас, будучи привязанным к креслу, когда мне уже готовились надеть на лицо кожаную маску – чтобы зрителям не пришлось видеть дым, выходящий из моих глазниц, и маленькие искорки от горящих волос в носу, – когда мне срочно нужно было войти в пейзаж Генри Лейка Спаннинга, меня полностью выключило. И вот тогда, в этот миг, я испугался!

Быстро, не дожидаясь, пока я ему откроюсь, он был внутри моей головы.

Он впрыгнул в мой пейзаж.

– Я смотрю, у тебя на обед был отличный сандвич с ростбифом.

Его голос был сильнее, чем тогда – когда я пришел к нему на свидание год назад. Гораздо сильнее он звучал внутри моей головы.

– Верно, Руди. Я – то, что, как ты подозревал, должно где-то существовать. Еще один. Сорокопут, – он помедлил. – Я вижу, ты это называешь «прогуляться по пейзажу». А я просто назвал себя сорокопут. Птица-палач. Одно не хуже другого. Странно, не правда ли? За все эти годы мы не встретили больше никого. Должны быть и другие, но я думаю – хотя и не могу доказать, у меня нет никакой статистики, просто безумная мысль, которая появилась годы и годы назад, – что они не умеют этого делать.

Он смотрел на меня с другого конца пейзажа своими прекрасными голубыми глазами, в которые влюбилась Элли.

– Почему ты не сказал мне раньше?

Он печально улыбнулся.

– Ах, Руди-Руди-Руди-Руди, несчастный ты невежественный негритенок. Потому что мне надо было тебя обмануть, парень. Мне нужно было наладить медвежий капкан, позволить ему захлопнуться на твоей тощей ноге и сдать тебя. Вот, позволь мне очистить воздух…

И он смахнул все махинации, которые проделал со мной год назад, когда он с такой легкостью прикрыл свои истинные мысли, свое прошлое, свою жизнь, настоящий вид пейзажа – словно обманул камеру наблюдения, подсунув закольцованную пленку, которая показывает, что все спокойно, тогда как на деле местечко грабят. В тот момент он не только убедил меня в собственной невиновности, но и в том, что настоящий убийца скрыл свои отвратительные деяния от рассудка и жил образцовой жизнью. Он прошелся по моему пейзажу – все это за секунду или две, потому что в пейзаже время не движется, подобно тому как проведенные во сне часы оборачиваются тридцатью секундами в реальности – и вычистил все фальшивые воспоминания и предположения, логическую структуру последовательных событий, которую он туда поместил, чтобы она соединилась с моей настоящей жизнью. Истинные воспоминания, которые он изменил, обернул во что-то еще и перетасовал, чтобы я сам поверил, что совершил все семьдесят жутких убийств… Чтобы я поверил в миг ужасающего осознания, что я – чокнутый психопат, который пересекал штат за штатом, оставляя груды изрезанной плоти на каждой остановке. Что заблокировал, затопил, подделал – все это я. Старый добрый Руди Пэйрис, который никого не убивал. Я был простофилей, которого он поджидал.

– Ну вот, паренек. Понимаешь теперь, как оно по-настоящему? Ты ничего не совершил. Чист как свежий снег, ниггер. Вот тебе истина. И ты оказался прямо находкой. Я никогда даже не подозревал, что есть еще такие, как я, пока Элли не пришла меня допрашивать после Декейтера. И вот там, прямо в ее разуме ты и был, большой и черный, как Великая Белая Надежда. Не прекрасна ли она, Пэйрис? Не похожа ли она на женщину, к которой нужно выбрать нож? На то, что вскрываешь как отменный фрукт, вызревший на солнечном летнем поле, из чего выпускаешь весь пар… может быть, на пикнике…

Он замолчал.

– Я хотел ее с момента, когда увидел. Теперь ты все знаешь. Я мог бы сделать все грязно, закогтить Элли, как сорокопут, в миг, когда она вошла в камеру для допроса. Просто прыгнуть в нее – таков был мой план. Но этот Спаннинг поднял бы в камере такой шум, орал бы, что он не мужчина, а женщина, не Спаннинг, а заместитель прокурора Эллисон Рош… слишком шумно, слишком много сложностей. Но я мог бы это сделать, прыгнуть в нее. Или в охранника, а потом разделать ее в свое удовольствие, следить за ней, найти ее, заставить дымиться… Кажется, вам плохо, мистер Руди Пэйрис? Почему так? Потому что вы умрете вместо меня? Потому что я мог в любой момент перехватить ваш разум, и не сделал этого? Потому что после всей вашей жалкой, бессмысленной, паршивой жизни вы, наконец, нашли кого-то похожего на вас, а мы даже поговорить нормально не можем? Ну, это грустно, это по-настоящему печально, паренек. Но у тебя не было ни шанса.

– Ты сильнее меня. Ты меня не впустил, – сказал я.

Он тихо рассмеялся.

– Сильнее? Ты думаешь, в этом все дело? В силе? Ты все еще не понимаешь, да? – его лицо теперь внушало страх. – Ты не понимаешь даже сейчас, сейчас, когда я все вычистил, когда ты можешь видеть, что я с тобой сделал, да? Ты думаешь, я оставался в этой камере, прошел через суд, все это потому, что я ничего не мог сделать? Несчастный ты черномазый растяпа. Я мог бы закогтить кого-нибудь в любой момент, когда бы пожелал. Но впервые повстречав твою Элли, я увидел тебя.

Я сжался.

– И ты ждал?.. меня? Ты провел все это время в тюрьме, просто чтобы добраться до меня?..

– В момент, когда ты ничего не мог бы сделать, в момент, когда ты не смог бы заорать: «Мой разум захвачен, я – Руди Пэйрис в теле этого Генри Лейка Спаннинга, помогите мне, помогите!». Зачем поднимать шум, когда требовалось просто дождаться благоприятного случая, подождать немного, подождать Элли и позволить ей тебя найти.

Я чувствовал себя индейкой, которая в силу идиотизма стоит под дождем, задрав голову и открыв клюв, и захлебывается.

– Ты можешь… оставить разум… оставить тело… выйти… прогуливаться и прыгать, постоянно…

Спаннинг захихикал как хулиган со школьного двора.

– Ты оставался в тюрьме три года, просто чтобы заполучить меня?

Он ухмыльнулся. Умнее тебя.

– Три года? Думаешь, это для меня что-то значит? Ты же не думаешь, что я мог позволить кому-то вроде тебя бегать вокруг? Кому-то, кто умеет «прогуливаться» как я? Единственный другой сорокопут, которого я нашел за всю жизнь. Ты думаешь, я не стал бы сидеть тут и ждать, пока ты придешь?

– Но три года…

– Руди, тебе сколько… тридцать один, так? Да, вижу. Тридцать один. Ты никогда не прыгал как сорокопут. Ты только входил, бродил, странствовал по пейзажам и никогда не понимал, что это больше чем просто чтение мыслей. Ты можешь сменить место проживания, черный парень. Ты можешь выехать из дома, который находится в плохом районе – ну вроде как привязан к электрическому стулу, – и въехать в новехонький фирменный комплекс квартир на миллион да полбакса сверху, вроде Элли.

– Но тебе нужно место, куда надо отправить этого другого, верно? – мой голос звучал совершенно блекло, без обертонов. Я даже не думал о темном месте, куда можно отправиться…

– За кого ты меня принимаешь, Руди? Кем я был по-твоему, черт тебя дери, когда только начал, когда учился когтить, прогуливаться? Что я тебе сейчас рассказываю о смене дома? Тебе никогда не угадать моего первого адреса. Долог путь до начала. Но я могу назвать тебе несколько моих более знаменитых домов. Жиль де Ре, Франция, тысяча четыреста сороковой. Влад Цепеш, Румыния, тысяча четыреста шестьдесят второй. Элизабет Батори, Венгрия, тысяча шестьсот одиннадцатый. Катерина ДеШайе, Франция, тысяча шестьсот восьмидесятый. Джек Потрошитель, Лондон, тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Анри Дезире Ландрю, Франция, тысяча девятьсот пятнадцатый. Альберт Фиш, Нью-Йорк, тысяча девятьсот тридцать четвертый. Эд Гейн, Плэйнфилд, Висконсин, тысяча девятьсот пятьдесят четвертый. Майра Хиндли, Манчестер, тысяча девятьсот шестьдесят третий. Альберт Де Сальво, Бостон, тысяча девятьсот шестьдесят четвертый. Чарльз Мэнсон, Лос-Анджелес, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Джон Уэйн Гейси, Норвуд-Парк тауншип, Иллинойс, тысяча девятьсот семьдесят седьмой[68]. Ах, но как я продолжаю. И продолжаю, и продолжаю, и продолжаю, Руди, моя маленькая обезьяна с крыльца. Все дальше и дальше. Сорокопут вьет гнездо там, где ему захочется. Если не в твоей любимой Эллисон Рош, то в убогом конченном черномазом парне, Руди Пэйрисе. Но тебе не кажется, что это было бы просто расточительством, паренек? Вынужденно проводить время в твоем социально-неприемлемом теле, когда Генри Лейк Спаннинг – просто дьявольски хорош? Зачем бы меняться с тобой местами, когда Элли тебя ко мне заманила? Ты просто начал бы орать и выть, что ты не Спаннинг, а этот ниггер, у которого украли голову… а там ты мог бы повлиять на охранников или управляющего… ну, видишь, к чему я веду? Ну а теперь, когда маска уже на лице, а электроды подсоединили к твоим голове и левой ноге, когда рука управляющего лежит на переключателе, что ж, лучше бы тебе приготовиться обильно пускать слюни.

Он обернулся, чтобы выйти из меня, и я закрыл границу. Он пытался выйти, пытался выпрыгнуть в собственный разум, но я держал его в кулаке. Именно так, легко. Материализовал кулак и развернул Генри лицом к себе.

– Хер тебе, Джек Потрошитель. И два – тебе, Синяя Борода. И так далее, и так далее, хер вам, Мэнсон и бостонский душитель, и все прочие дерьмовые искореженные больные херовины, какими ты был за эти годы. Да уж, наследил ты грязными подошвами, мальчик.

Что думаю я обо всех этих именах, Спанки, брат мой? Ты в самом деле думаешь, я их не знаю? Я образованный пацан, мистев-убивец, мистев Безумный Бомбист. Ты нескольких пропустил. Был ли ты так же в других, населял ли еще кого-нибудь, вселялся ли, например, в Уинни Рут Джадд и Чарли Старквезера, Бешеного Пса Колла и Ричарда Спека, Серхана Серхана и Джеффри Дамера? Ты – та сила, которая в ответе за все неверные ставки, которые делала человеческая раса? Ты разрушил Содом и Гоморру, сжег Александрийскую библиотеку, организовал Эпоху Террора dans Paree[69], поднял Инквизицию, побивал камнями и топил салемских ведьм, резал безоружных женщин и детей на ручье Вундед-Ни, укокошил Кеннеди?

Не думаю.

Не думаю даже, чтобы ты хоть пил пиво рядом с Джеком Потрошителем. А даже если и так, если ты был всеми этими маньяками, ты все равно был ничтожеством, Спанки. Мельчайший из нас, людей, побьет тебя трижды на дню. Сколько вы затянули петель Линча, мсье Ландрю?

Какой невероятный эгоизм. Он тебя слепит, заставляет думать, что ты единственный, и даже когда обнаруживаешь, что это не так, ты не можешь этого перенести. Почему ты не думаешь, что я знал, что ты сделал? Почему ты не думаешь, что я позволил тебе это совершить и стал ждать – так же, как ждал ты, – момента, когда ты уже ни черта не сможешь сделать?

Ты настолько самовлюблен, дурья твоя башка, что даже на капельку не допускал, что кто-то может спустить курок быстрее тебя.

Знаешь, в чем твоя проблема, Кэп? Ты стар, ты по-настоящему стар, тебе, может, сотни – по хрен, сколько там – лет. Это ни черта не значит, старик. Ты стар, но ты так и не поумнел. Ты в этом деле просто посредственность.

Ты переезжал из дома в дом. Ты не обязан был становиться Сыном Сэма[70], или Каином, или каким хером ты еще был… ты мог бы стать Моисеем или Галилеем, или Джорджем Вашингтоном Карвером[71], или Гарриет Табмен[72], или Соджорнер Трут[73], или Марком Твеном, или Джо Луисом[74]. Ты мог бы стать Александром Гамильтоном и помочь основать Нью-Йоркское Общество Освобождения. Ты мог бы открыть радий, высечь барельеф на горе Рашмор, спасти ребенка из горящего дома. Но ты очень быстро постарел, а поумнеть не успел. Тебе это было не нужно, верно, Спанки? У тебя была твоя игрушка, этот твой дерьмовый сорокопут. Гуляешь тут, гуляешь там, откусываешь чью-то руку или лицо, как старое, уставшее, скучное, повторяющееся, не обладающее воображением тупое дерьмо, каким ты и являешься.

Да, ты хорошо меня подловил, когда я пошел глянуть твой пейзаж. Хорошо подготовил Элли. И она втянула меня, вероятно, даже не подозревая, что делает… ты, видимо, глянул в ее разум и нашел там идеальный способ добиться того, чтобы она заставила меня подойти поближе. Хорошо, братишка, ты был великолепен. Но у меня был год на то, чтобы себя помучить. Год на то, чтобы посидеть и подумать. О том, скольких людей я убил, и как мне от этого было паршиво. И потихоньку я во всем разобрался.

Потому что… вот в чем разница между нами, тупица: я распутал, что случилось. Это заняло время, но я научился. Понимаешь, кретин? Я учусь! А ты – нет. Есть старая японская поговорка – у меня таких полно, Генри, братишка, – вот такая: «Не совершай ошибки ремесленника, который хвастается двадцатью годами опыта, когда на самом деле у него всего лишь один год, который повторяется двадцать раз».

Я осклабился на Генри и сказал:

– Хер тебе, сосунок.

Управляющий повернул переключатель, и я вышел из своей головы в пейзаж и сознание Генри Лейка Спаннинга. Секунду я сидел, приходя в себя. В первый раз я сделал что-то кроме прогулки. Это было… как закогтить. Но потом Элли тихо заплакала по своему старому другу Руди Пэйрису, который жарился, как омар из Мэна. Из-под черной маски, закрывавшей мое – его – лицо поднимался дым, и я слышал исчезающий вопль того, что было Генри Лейком Спаннингом и тысячами других монстров. Все они горели там, на горизонте моего нового пейзажа. И я обнял Элли, прижал ее к себе и уткнулся лицом в ее плечо. Я слышал, как вопль продолжался и продолжался, казалось, это было невероятно долго – мне казалось, что прошло много времени, а потом остался просто ветер… а потом он исчез… и я поднял лицо от плеча Элли, едва в силах говорить.

– Ш-ш, милая, все хорошо, – пробормотал я. – Он ушел туда, где сможет исправить свои ошибки. Без боли. В тихое, действительно тихое место, где он всегда будет один. Там прохладно. И темно.

Я был готов перестать быть неудачником, который винит во всем мир. Приняв любовь, решив, что настало время повзрослеть и научиться ответственности – не слишком-то я с этим спешил для человека, который быстро, невероятно быстро учится, гораздо быстрее, чем можно было бы ожидать от сироты вроде меня, – я обнял Элли и решил, что Генри Лейк Спаннинг будет любить Эллисон Рош сильнее и ответственнее, чем когда-либо один человек любил другого – за всю историю этого мира. Я наконец готов перестать быть неудачником.

И в облике белого парня с большими прекрасными голубыми глазами это будет гораздо проще. Потому что – поймите – все мои растраченные попусту годы не имели отношения к черной коже или расизму, или чрезмерной квалификации, или невезению, или болтливости, или даже к моему проклятому дару прогулок. Дело было в одной простой истине, которую я осознал, пока ждал там, внутри своего пейзажа, ждал, когда Спаннинг явится позлорадствовать: я всегда был одним из тех жалких парней, которые не в силах сойти со своей колеи.

Это значило, что я мог, наконец, перестать испытывать жалость к этому несчастному ниггеру Руди Пэйрису.

Разве что, может, иногда – в миг человеческой слабости.

Этот рассказ – для Боба Блоха, потому что обещал.

[1994]

Пол Дж. Макоули

Искушение доктора Штайна

[75]

В качестве признания неоценимого вклада Рэмси в издание серии, в 1995 году я предложил Льюису Рею внести небольшое шутливое дополнение в атмосферную картинку на обложке сборника.

На вечеринке (эх, и славные были деньки!) в честь открытия ежегодного Британского фэнтези-кона издатель нечаянно улучшил обложку, добавив к ней (в самом буквальном смысле) вишенку с торта.

Шестой том The Best New Horror выиграл премию Международной гильдии ужаса, и стал первым из двух томов, изданных впоследствии Raven Books в Великобритании.

Это был целый набор новых жанров, который я составлял и редактировал для Robinson в течение двух лет, пока не пришел к выводу, что овчинка не стоит выделки.

В моем первом единолично отредактированном томе «Предисловие» разрослось до тридцати одной страницы, а «Некрологи» – до восемнадцати. В редакционной статье я предостерегал от слепого следования принципу убывающей доходности, грозившему жанру сиквелами, жалкими подражаниями, заимствованными мирами, псевдо-романчиками, сляпанными по следам популярных фильмов и произвольной перетасовкой персонажей различных произведений, причем большую часть подобных поделок напишут и издадут, не задумываясь о том, имеют ли они хоть какую-нибудь ценность и пройдут ли минимальную проверку временем.

К тому моему совету и сейчас неплохо было бы прислушаться авторам и издателям многочисленных «паранормальных романов»…

Среди двадцати двух авторов сборника можно с радостью отметить вернувшихся в его лоно Эллисона и Ламси, а также наших постоянных авторов, таких как Чарльз Л. Грант, Джоэл Лейн, Рэмси Кэмпбелл, Николас Ройл, Майкл Маршалл Смит и Ким Ньюман (чье изумительное переосмысление истории Зорро было номинировано на Всемирную премию фэнтези). Эстер М. Фриснер предоставила нам свое единственное стихотворение. Вообще же шестой сборник пронизан особенной печалью. В этом издании опубликованы новеллы, рассказанные двумя старыми друзьями: Карлом Эдвардом Вагнером (завораживающая In the Middle of a Snow Dream) и Робертом Блохом (чей рассказ The Scent of Vinegar получил премию Брэма Стокера). Оба автора скончались в прошлом году один за другим в течение месяца, и данная книга посвящена их светлой памяти.

Пол Дж. Макоули – также наш старый приятель и один из наиболее уважаемых британских фантастов. Его рассказ «Искушение доктора Штайна», заслуживший Британскую премию фэнтези, написан, как и роман «Ангел Паскуале», в жанре альтернативной истории, однако с привлечением образа сумасшедшего ученого, того самого, которого гениально сыграл эксцентричный английский актер Эрнест Тесайджер в знаменитейшем фильме Джеймса Уэйла «Невеста Франкенштейна».

Впоследствии, Пол вернется к этому персонажу в истории The True History of Doctor Pretorius, отобранной мною для следующего сборника Best New Horror, а также в рассказе Doctor Pretorius and the Lost Temple, который появится в четырнадцатом сборнике.

Доктор Штайн всегда считал себя человеком рациональным. Через несколько месяцев по приезде в Венецию он приобрел стойкую привычку проводить все свободное время в прогулках по городу, но не решался признаться себе, что продолжает верить, будто его дочь все еще жива, и он может неожиданно встретить ее среди этой многоязыкой толчеи. Его питала маленькая, тайная надежда, что когда ландскнехты грабили дома евреев в Лодзи, они увели дочь не для того, чтобы обесчестить и убить, а с расчетом сделать прислугой в какой-нибудь добропорядочной прусской семье. Это выглядело не более невероятным, чем шанс встретить ее здесь, ибо венецианский Совет десяти нанял немало прусских ландскнехтов для охраны города и terraferma своих владений. Жена доктора Штайна никогда не говорила с ним на эту тему. Впрочем, в последнее время они вообще мало о чем говорили. Перед тем она умоляла его объявить семидневный траур в память об их дочери, как если бы та действительно была похоронена.

Они поселились у ее двоюродного брата, банкира Авраама Сончино, и Штайн был убежден, что на эту идею ее натолкнули женщины из семьи Сончино. Кто знает, о чем они шушукаются, запираясь на ночь в микве и очищаясь в ее водах от своих регул? О чем-нибудь пустом, в этом доктор Штайн был совершенно уверен. Мягкий, души не чаящий в жене Сончино начал убеждать доктора Штайна как положено оплакать дочь. Обещал, что его семья позаботится о потребной для траура пище, а в Субботу, по прошествии семи дней, вся община стоя выкажет им слова утешения. Тогда с божьей помощью эта ужасная рана затянется. Штайну потребовалось собрать все силы, чтобы отвергнуть столь щедрое предложение. Сончино, конечно, был добрым человеком, но на сей раз он вмешивался не в свое дело.

Приближалась зима, словно подстегиваемая безмолвными упреками жены. По крайней мере, так казалось доктору Штайну, когда он отправлялся на ежедневную прогулку по людным улочкам. Временами компанию ему составлял один англичанин, капитан ночной стражи Генри Горралл, чьим добровольным помощником сделался Штайн, помогая капитану определять причины смерти разнообразных трупов, выловленных в каналах.

Этим летом убийств случилось больше, нежели обычно, вдобавок бесследно исчезло несколько девушек из добропорядочных семей. По городу, разумеется, поползли слухи, что это евреи убивают христианских девственниц, чтобы используя их кровь оживить своего Голема, и старейшины Бет-дина отрядили доктора Штайна в помощь Горраллу. Было бы очень полезно, если бы еврей, к тому же работающий в городском госпитале и преподающий во врачебной школе новейшие приемы хирургии, поспособствовал разрешению загадки.

Горралл пришелся доктору Штайну по душе. Они оба вполне разделяли убеждения, что в основе всего, даже самого невероятного, лежит рациональное зерно. Горралл был гуманистом и не гнушался показываться в обществе человека, принужденного ходить с нашитой на одежду желтой звездой. Во время прогулок по городу они нередко беседовали о новой натурфилософии, воплотившейся в универсальном гении великого флорентийского механика Леонардо да Винчи, и не обращали внимания на злобное шипение вокруг.

У причала, в длинной тени Кампанилы, теснились корабли со всех концов света, их матросы бродили по улицам города. На волнах, поднимаемых проплывающими барками и галеонами, покачивалась флотилия мелких суденышек, с которых наперебой расхваливали свои товары торговцы. Гондольеры цветисто ругались вслед их лодчонкам, когда те пересекали Гранд-канал под носом их длинных, стремительных гондол. Иногда заплывал флорентийский корабль, движимый гребным винтом, и все замирали от благоговения при виде подобного чуда, провожая глазами черные клубы дыма, испускаемые паровым двигателем Герона. На площади перед Сан-Джиакометто банкиры в меховых шубах и высоких фетровых шляпах приглушенно бормотали, заключая, как водится, свои сделки под стук новомодных заводных абаков.

Горралл, грубоватый мускулистый человек с лохматой черной бородой и привычкой плеваться жеваным табаком, поименно знал чуть ли не всех банкиров, купцов, торгующих шелком и золотой парчой, галантерейщиков, предлагающих бумазею и бархат, аптекарей, золотых и серебряных дел мастеров, воскобойников, сбывающих белый воск, бондарей, владельцев скобяных лавок и парфюмеров, расположившихся на многолюдных улочках Риальто. Он был знаком со множеством проституток в желтых шарфах, хотя как раз последнее обстоятельство не удивляло доктора Штайна: впервые они с Горраллом встретились в госпитале, куда англичанин явился за ртутной мазью от сифилиса. Кроме того, Горралл знал (или прикидывался, что знал) все имена истинных властительниц Венеции – кошек, шныряющих под ногами прохожих или лениво греющихся на камнях под зябким зимним солнцем.

Именно там, то есть в районе Мерчерий, у лавки одного парфюмера, доктору Штайну показалось на мгновенье, что он увидел свою дочь. Седовласый мужчина в дверном проеме распекал парня, который пятился и причитал, что на нем нет никакой вины.

– Но ты же его друг!

– Сударь, я ведать не ведаю, что он там написал! Не знаю и не знать не хочу, отчего плачет ваша дочь!

Парень не спускал руку с рукоятки ножа, и Горралл, протолкавшись через толпу зевак, уже начавших собираться, приказал обоим спорщикам уняться. Оскорбленный отец скрылся внутрь и вскоре вновь появился, таща за руку юную девушку лет четырнадцати. С такими же длинными черными волосами и высоким белым лбом, как у дочери Штайна.

– Ханна… – бессильно прошептал доктор Штайн, но когда девушка обернулась, он понял, что обознался.

Это была не его дочь. Девушка рыдала, прижимая к груди листочек бумаги, наверняка – письмо от сбежавшего воздыхателя, заключил доктор Штайн, и Горралл подтвердил его мысли. Оказалось, молодой человек поступил во флот. Обычная история в наши дни. Гребцов отчаянно не хватало, Совету десяти пришлось даже постановить, чтобы на галеры отправляли осужденных преступников. В ближайшем будущем растущий город должен был занять все пространство между Корфу и Критом, если не дальше, особенно теперь, когда флорентийцы разгромили флот Кортеса и открыли Америку.

* * *

Доктор Штайн ничего не стал говорить жене. Вечером он засиделся на кухне, греясь у затухающего камина, и в подслеповатом свете сальной свечи читал трактат Леонардо «Репликация движения». Вдруг в дверь постучали. Уже миновала полночь. Взяв свечу, доктор Штайн вышел в коридор. На пороге спальни стояла жена.

– Не отпирай, – прошелестела она, прижав одну руку к горлу, а другой – судорожно сжимая свечку. Ее длинные черные волосы с седыми нитями свободно ниспадали на плечи.

– Мы теперь не в Лодзи, Белита, – ответил ей доктор Штайн, несколько более резко, чем требовалось. – Возвращайся в постель, я сам со всем разберусь.

– Так-то оно так, но пруссаков и здесь полно. На днях один такой плюнул в меня на улице. Авраам говорит, что евреев подозревают в похищении трупов, так что врачи станут первыми, за кем они придут.

Нетерпеливый стук повторился. Супруги одновременно посмотрели на дверь.

– Скорее всего, страждущий, которому нужен доктор, – сказал Штайн и отодвинул засов.

Их комнаты размещались на первом этаже просторного бесформенного дома, выходящего фасадом на узкий канал. Едва Штайн отворил тяжелую дверь, как ледяной ветер задул свечу. На пороге стоял капитан Генри Горралл в сопровождении двух городских стражников.

– Мы нашли труп, – с ходу объявил Горралл в своей неподражаемой манере. – Та самая девушка, которую мы сегодня видели. Я хочу, чтобы вы определили, убийство это или нет.

Тело заметили в канале Рио-де-Ноале.

– Еще какой-нибудь час, – заметил Горралл, когда они плыли по ночному городу, – и отлив унес бы ее в море, а нам не пришлось бы мерзнуть тут как бездомным собакам.

Ночь накануне Дня святой Агнии выдалась студеной. Докучный береговой бриз сдувал хлопья снега с крыш и колючих шпилей Венеции. Под днищем гондолы хрустел свежий лед, льдинки стукались о борт. Лишь изредка в каком-нибудь палаццо, из выстроившихся вдоль Гранд-канала, мелькал огонек, силуэты домов казались угрюмыми и неясными.

– Вы предполагаете, ее убили? – спросил доктор Штайн, зябко кутаясь в свой поношенный плащ из лодена[76].

– Нет, она умерла от любви, – Горралл сплюнул в черную ледяную воду. – Это точно. Мы с вами были тому свидетелями. В воде пробыла недолго, и от нее до сих пор попахивает вином. Напилась для храбрости и-и-и – бултых! Но для порядка нужно удостовериться. В конце концов, это может быть и неумелая попытка похищения, и плохо закончившаяся жестокая забава. Здесь теперь слишком много бездельно слоняющейся солдатни, ожидающей отправки на Кипр.

Утопленница лежала на мостовой у канала, прикрытая одеялом. Несмотря на поздний час, рядом уже топталось несколько зевак. Когда стражник по просьбе Штайна откинул покров, кто-то ахнул.

Да, это была та самая девушка, которую они видели, дочка парфюмера. На темных камнях белело прилипшее к телу мокрое платье. Длинные черные пряди волос пристали к лицу. Между посиневших губ виднелась пена. Мертвой она ничем не напоминала Штайну его дочь.

Он ощупал кожу на ее руках, надавил на ноготь, потом большим и указательным пальцами смежил ей веки и бережно накрыл одеялом.

– Она умерла меньше часа назад, – сказал он Горраллу. – Признаков насилия нет, а судя по наличию пены во рту я заключаю, что она захлебнулась.

– Значит, самоубийство, если только кто-то не столкнул ее в воду. Полагаю, причина, по которой удрал женишок, самая что ни на есть банальная. Хотите пари, доктор?

– Мы оба знаем ее историю. Я могу определить, носила ли она под сердцем дитя, но не здесь.

– Совсем из головы вон, что ваш народ не заключает пари, – улыбнулся Горралл.

– Напротив. Но, боюсь, в данном случае вы совершенно правы.

Горралл приказал своим людям доставить тело в госпиталь. Те перенесли труп в гондолу, а капитан сказал Штайну:

– Предположим, она выпила для смелости, после чего бросилась в воду. Но не в этом же мелком каналишке? Самоубийцы предпочитают более впечатляющие места, чаще всего те, где они встречались со своими любимыми. Надо будет обыскать мост Риальто. Во-первых, это единственный мост через Гранд-канал, а во-вторых, отлив идет с той стороны. Но там бродят толпы народу, и если мы не поторопимся, какой-нибудь бродяга утащит и бутылку, и записку, которую она могла оставить. Пойдемте, доктор. Надо выснить, как именно она умерла прежде, чем явится ее папаша и примется задавать вопросы. Мне требуется что-нибудь, что я смогу ему предъявить, пока он не надумает мстить.

Если девушка и прыгнула с моста Риальто, записки она не оставила. Или же бумажку украли, как и предсказывал капитан. Они со Штайном поспешили в городской госпиталь, однако тело еще не доставили. Не привезли его туда и позже. Час спустя, городской патруль обнаружил затопленную гондолу. У одного стражника шея была разрублена мечом, другого свалили ударом дубинки по голове, и он ничего не помнил. Утопленница исчезла.

Горралл рвал и метал. Подчиненные, все до единого, были отправлены на поиски похитителей трупов, обнаглевших настолько, что отважились напасть на ночную стражу. Капитан клялся, что когда он их изловит, они дружно отправятся на галеры, до конца жизни петь фистулой под кнутом надсмотрщика. Однако его поиски успехом не увенчались. Похолодало еще сильнее, и эпидемия плевритов прочно привязала доктора Штайна к стенам госпиталя. О девушке он не вспоминал до тех пор, пока неделю спустя к нему не явился капитан.

– Она жива, – сообщил Горралл. – Я ее видел.

– Скорее, другую, очень на нее похожую, – на мгновенье доктор Штайн подумал о своей дочери, бегущей ему навстречу с раскрытыми объятиями. – Я не мог ошибиться. Пульс отсутствовал, в легких была вода, а тело – холодно как камни, на которых оно лежало.

– Ну, значит, она разгуливает по городу мертвой, – сплюнул Горралл. – Вы хорошо помните, как она выглядит?

– Как сейчас вижу.

– Она была дочерью парфюмера, некоего Филиппо Ромпиязи, члена Большого совета. Хотя там имеют честь состоять аж две тысячи пятьсот человек, Ромпиязи, по моему мнению, наименее значительная фигура. Отпрыск благородной фамилии, так низко павшей в трудные времена, что им пришлось научиться торговать.

Англичанин ни в грош не ставил многочисленную венецианскую аристократию, которая, по его мнению, слишком увлекалась интригами для получения преференций от республики, вместо того, чтобы играть свою роль в управлении.

– И все же, – Горралл задумчиво поскреб бороду и искоса глянул на доктора Штайна, – мне не по душе, что дочь венецианского патриция бродит по округе после того, как была официально признана мертвой осмотревшим ее врачом.

– Мне ведь за это не платят, – напомнил Штайн.

– А зачем платить тому, кто не в состоянии отличить живого от мертвого? – Горралл вновь сплюнул. – Докажите, что я ошибаюсь, и я заплачу вам из собственного кармана. Имея в качестве свидетеля такого уважаемого хирурга, я смогу наконец распутать это проклятое дело.

Девушка находилась в доме у одного шарлатана, именовавшего себя доктором Преториусом, хотя Горралл не сомневался, что это не настоящее его имя.

– В прошлом году его изгнали из Падуи за занятия лечебной практикой без лицензии. Перед тем данный персонаж успел посидеть в миланской тюрьме. Я положил на него глаз этим летом, когда он прибыл в порт на прусском угольном балкере. Месяц назад Преториус исчез из виду, я уж было понадеялся, что он стал головной болью капитана стражи какого-нибудь другого города, однако чертов мошенник опять всплыл на поверхность. И теперь нагло заявляет, что девушка – чудесный пример эффективности его нового метода излечения.

Шарлатанов в Венеции хватало. Каждое утро и вечер на площади Сан-Марко собирались пять или шесть этих типов, туманно расхваливающих невероятные достоинства своих странных аппаратов, порошков, эликсиров, декоктов и тому подобной чепухи. По мнению доктора Штайна, Венеция привечала подобных безумцев по причине гнилостных миазмов с близлежащих болот, одурманивающих разум горожан. Которые, ко всему прочему, были самыми тщеславными людьми из всех, коих ему доводилось встречать, поэтому они с готовностью клевали на обещания продления жизни, молодости и красоты.

В отличие от мошенников с Сан-Марко, доктор Преториус предпочитал тайно принимать поклонников своего таланта. Он снял пустующий винный склад у прусского фондако – гостиного двора в той части Венеции, где корабли теснятся в узких каналах, а каждое второе здание – купеческий склад. Даже проходя здесь рядом с капитаном городской стражи, доктор Штайн тревожился, чувствуя множество глаз, шарящих по желтой звезде, которую он носил на своем сюрко по местному закону. Как раз на днях напали на синагогу, а мезузу[77] на дверном косяке одного почтенного банкира измазали поросячьим дерьмом. Рано или поздно, если похитителей трупов так и не поймают, толпа примется громить дома состоятельных евреев под предлогом поисков и уничтожения мифического Голема, существовавшего, разумеется, лишь в их воспаленных мозгах.

В сопровождении по крайней мере пяти десятков человек, в основном – богатых старух со слугами, Горралл и Штайн перешли через высокий арочный мост, под которым тихо текла темная вода. Заплатили негодяю в будке по сольдо с каждого за оказанную им высокую честь и, миновав ворота, оказались во дворике, освещенном чадящими факелами. Будочник запер за ними ворота на ключ, и в высоком дверном проеме, украшенном красными лентами, появились две фигуры.

Первая принадлежала высокому мужчине во всем черном, зато с пышными белой шевелюрой. Позади него находилась женщина в светлой одежде, полупогруженная в некое подобие ванны, заполненной колотым льдом. Ее голова была склонена, лицо совершенно скрывали свесившиеся пряди. Горралл толкнул доктора Штайна в бок и шепнул, что это и есть та самая девушка.

– По-моему, она мертвее мертвого – раз может не трястись от холода, сидя в полной льда ванне.

– Не торопитесь, – сказал Горралл, закуривая вонючую сигариллу. – Понаблюдаем еще.

Поприветствовав собравшихся, седовласый доктор Преториус разразился сумбурной речью, к которой Штайн не особенно прислушивался, уделив основное внимание самому оратору. Преториус был тощим, смахивающим на птицу человеком с умным морщинистым лицом и темными глазами, прячущимися под кустистыми бровями. Эти брови сходились на переносице, когда их обладатель старался особо подчеркнуть какую-то мысль. Он то и дело пожимал плечами, похохатывал над собственной беззастенчивой похвальбой и имел привычку тыкать в аудиторию длинным указательным пальцем. Доктор Штайн заключил, что этот Преториус сам не верит своим словам. Странная черта для шарлатана.

Если вкратце, речь Преториуса гласила, что он имеет честь представить собравшимся истинную Невесту моря, недавно скончавшуюся женщину, которую ему удалось вернуть к жизни благодаря древней египетской мудрости. Путь к овладению тайным знанием был долог и опасен, но он, Преториус, его преодолел, чтобы принести людям плоды науки. Оратор заверил, что усовершенствованная им метода способна победить не только смерть, но и старость, ибо что есть старость, как не медленная победа смерти над жизнью? На этом месте Преториус щелкнул пальцами и предложил публике собственными глазами убедиться, что в данный момент Невеста моря мертва. Ванна, будто послушно подчиняясь его приказу, двинулась вперед, под свет факелов.

В черные волосы утопленницы были вплетены бурые ленты водорослей, на шее висело ожерелье из ракушек, каких любой может без труда насобирать на пляже в лагуне.

– Я вижу, среди нас есть лекарь, – Преториус нагло ткнул пальцем в Штайна. – Я вас узнал, сударь. Много наслышан о вашей самоотверженной работе в госпитале Ла Пьета́, а также об удивительных новых хирургических приемах, с которыми вы познакомили этот город. Будучи человеком ученым, не окажете ли вы мне любезность освидетельствовать эту бедняжку и сообщить нам, мертва она или жива?

– Действуйте, доктор, – шепнул Горралл, и Штайн вынужден был выйти вперед, одновременно смущенный абсурдностью ситуации и охваченный азартом.

– Итак, каково ваше мнение, коллега? – Преториус льстиво поклонился, вполголоса добавив: – Это настоящее чудо, вы уж мне поверьте, доктор.

Он поднес к розовым губкам девушки маленькое зеркальце, а затем спросил Штайна, видит ли тот признаки дыхания. Штайн почувствовал сильный приторный запах: смесь бренди и розового масла.

– Нет, не вижу, – признал он.

– Громче, доктор, чтобы все эти добрые люди вас услышали.

Штайн повторил.

– Прекрасно, а теперь возьмите ее за запястье. Бьется ли сердце?

Рука девушки была холодна как лед, в котором она лежала. Если пульс и имелся, то настолько слабый и медленный, что за отведенное ему время доктор Штайн не мог его обнаружить. Отстранив Штайна, Преториус сам взял запястье девушки и с тщательно демонстрируемым усилием проткнул ее кисть длинным гвоздем.

– Смотрите! – возопил он с неуместным воодушевлением, потрясая пронзенной рукой. – Все смотрите! Крови нет! Нет! Ну, что вы на это скажите? Может ли живой человек бесстрастно вынести подобные мучения?

Судя по всему, сам Преториус пришел в сильное возбуждение от опыта. Нырнув в дом, он вынес оттуда странное устройство: перевернутый стеклянный тигель, закрепленный на длинном, почти в человеческий рост, стеклянном же «стебле». Внутри тигля извивалась алая шелковая лента, чей конец спускался по «стеблю» к шпинделю в его основании. Преториус принялся нажимать на педаль ножного привода, и алая лента завертелась как юла.

– Один момент, – бросил доктор Преториус, глянув из-под насупленных бровей на зашумевшую толпу и продолжая яростно работать ногой. – Терпение, дамы и господа, еще чуточку терпения. Аппарат следует хорошенько зарядить.

Его голос прерывался, в том числе от волнения. «Любой уважающий себя шарлатан обзавелся бы мальчиком, одетым лишь в крылья херувима, чтобы жать на эту педаль, – подумал доктор Штайн. – И непременно чтоб под барабанную дробь». И все же комический дилетантизм этого представления выглядел более убедительным, нежели отрепетированные спектакли шарлатанов с площади Сан-Марко.

С верхушки тигля были протянуты золотые нити к большой стеклянной банке, заткнутой пробкой и наполовину заполненной водой. Вспотевший от усердия Преториус в последний раз надавил на педаль, затем, небрежно поклонившись публике, с помощью деревянной палочки направил золотые нити прямо в лицо девушки. Раздался треск, с каким на свадьбах лопаются старые бокалы под каблуками гостей. Вдруг глаза девушки распахнулись, и она растерянно огляделась вокруг.

– Теперь она ожила, но у нас в запасе всего несколько драгоценных минут, – пояснил Преториус. – Поговори со мной, милочка. По доброй ли воле ты сделалась Невестой моря?

– Ведь это та самая утопленница, верно? – прошептал Горралл, и доктор Штайн принужденно кивнул.

Достав серебряный свисток, капитан три раза коротко подул в него. Тут же через стены запрыгали стражники, некоторые старухи завизжали. Негодяй, стоявший у ворот, кинулся на Горралла, но тот стремительно выхватил многозарядный пистоль с зубчатым колесиком, укрепленным над рукоятью, и, раз, другой, третий нажав на спусковой крючок, принялся стрелять в привратника. Каждый раз колесико поворачивалось, доставляя в патронник новую пулю и порцию пороха. Бандит повалился на спину, скончавшись раньше, чем во дворе отзвучало эхо выстрелов. Горралл быстро повернулся и направил свое оружие в сторону дверного проема с красными портьерами, но там все уже было объято пламенем. Преториус и мертвая девушка в ледяной ванне исчезли.

Подчиненные Горралла потушили пожар и обыскали винный склад. Единственную улику нашел доктор Штайн: раздавленную ракушку рядом с неприметным люком. Крышку подняли, под ней на глубине нескольких локтей чернела вода. Как определил Горралл, там был проход, ведущий к каналу.

Мертвая девушка не выходила из головы доктора Штайна: ее ледяная кожа, внезапное пробуждение к жизни и замешательство в глазах. Горралл полагал, что это была лишь видимость жизни: мол, тело наверняка сохраняли от тления дубильными веществами, блеск глаз – следствие капли глицерина, а розовый цвет губ – пигмент, вроде пудры, изготовляемой венецианскими аптекарями из толченых жуков.

– Публика уже готова была поверить, что увидит ожившую девушку, и в колеблющемся свете факелов всем начало казаться, что она действительно движется. Надеюсь, вы выступите свидетелем обвинения?

– Я же дотрагивался до нее, – возразил Штайн. – Она отнюдь не была забальзамирована, кожа оставалась мягкой.

– Зимой мясо прекрасно сохраняется в снегу, – парировал Горралл. – А еще говорят, что в далеких индийских странах существуют факиры, умеющие впадать в такой глубокий транс, что не подают никаких признаков жизни.

– Она не из Индий, капитан, и мы оба это знаем. Меня больше интересует, зачем ему понадобился тот аппарат, столь грубо сработанный, что выглядел настоящим.

– Я этого Преториуса из-под земли достану, – пообещал Горралл, – и у нас будут ответы на все вопросы.

Однако когда пару дней спустя они встретились, и доктор Штайн поинтересовался ходом расследования, англичанин только покачал головой:

– Меня отстранили от этого дела. Отец девочки завалил жалобами Большой совет, но друзей у него там не оказалось. Больше я ничего не могу вам сообщить, – Горралл сплюнул и с горечью прибавил: – Вот так-то, любезный Штайн. Служишь им двадцать пять лет верой и правдой, может быть, тебя даже когда-нибудь сделают полноправным гражданином, но они никогда не подпустят чужаков к своим секретам.

– Видимо, кто-то из сильных мира сего поверил утверждениям Преториуса.

– Хотел бы я сказать то же самое и о себе. А вы-то верите ему, доктор?

– Разумеется, нет! – воскликнул доктор Штайн, однако покривил душой.

Он решил во чтобы то ни стало сам докопаться до истины. Ему нужно было знать правду. Вовсе не потому, что когда-то перепутал ту девушку со своей дочерью, говорил он себе. Интерес был чисто профессиональным: если смерть – явление обратимое, тогда Преториус сделал бесценное для врачебной практики открытие. А дочь тут совершенно ни при чем.

Сначала он осторожно расспрашивал коллег по городскому госпиталю, затем – в гильдии врачей и в недавно открывшемся госпитале Арсенала. Именно глава последнего, единственный из всех, не отказался поговорить на эту скользкую тему, приватно предупредив Штайна, что у человека, которого тот разыскивает, имеются могущественные покровители.

– Я об этом слышал, – ответил доктор Штайн и безрассудно добавил: – Мне бы только узнать, кто они!

Глава госпиталя был напыщенным выскочкой, занявшим должность благодаря интригам, а не собственным научным заслугам. Штайн хорошо видел, что его так и распирает от желания похвастать своими связями, но в итоге глава сказал только:

– Знание – опасная штука. Если вы, тем не менее, хотите что-нибудь разузнать, начните с низов, а не с верхов. И не переоценивайте себя, доктор.

Штайн вскипел, но сдержался.

Всю ночь он обдумывал эту сложную задачу. Венеция была городом тайн, а он – бесправным иностранцем, да еще и прусским евреем в придачу. Начни он розыски, его легко могут принять за шпиона, и тогда даже Горралл не сможет его выручить. К тому же провал с арестом Преториуса вряд ли расположил начальство в пользу бравого капитана.

Но лицо утопленницы постоянно стояло у него перед глазами. Он вспоминал, как под действием клубка золотых нитей она начала шевелиться и открыла глаза. Мучимый нескончаемыми видениями, в которых он находил могилу Ханны и воскрешал дочь, доктор Штайн ходил из угла в угол по кухне, пока, уже под утро, не понял, что глава госпиталя дал ему дельный совет, пусть даже невольно.

Утром Штайн продолжил розыски, так и не сказав жене, чем теперь занимается. Он сообразил, что Преториусу для его ремесла понадобятся травы и тому подобные вещи. Доктор Штайн, одного за другим, обошел всех аптекарей, описывая им приметы шарлатана. К вечеру, в скромной лавочке на calle[78] близ площади с расписной, недавно возведенной церковью Санта Мария деи Мираколи, он нашел свидетеля.

Аптекарь был молод и хорош собой, впечатление портили только маленькие жадные глазки. Взглянув на доктора из-под свисавших на лоб немытых черных прядей, он с таким жаром принялся отрицать свое знакомство с Преториусом, что Штайн сразу понял: врет.

Одно сольдо развязало юнцу язык. Он признал, что у него действительно имеется клиент, похожий на человека, описываемого доктором Штайном.

– Не покупал ли он у вас квасцы и масло? – поинтересовался доктор.

– Он ведь врач, а не кожевник! – удивился аптекарь.

– Да-да, конечно, – поспешно согласился Штайн, чувствуя, как в душе разгорается надежда.

Отдав еще одно сольдо, Штайн получил возможность лично доставить заказ Преториусу: бутыль серной кислоты, оплетенную соломой.

Следуя указаниям аптекаря, Штайн, преодолев лабиринт calli и площадей, оказался во дворике размером с чулан, образованном высокими зданиями. Никакого другого выхода, кроме той крысиной норы, через которую доктор туда попал, не было. Он было решил, что окончательно заблудился, но не успел повернуть назад, как за его спиной раздался шум, и чьи-то грубые руки сжали ему горло. Штайн попытался вырваться, уронил бутыль, но, благодаря удаче и соломенной оплетке, та не разбилась. Доктор вдруг обнаружил себя лежащим на спине под лоскутом серого неба, который внезапно с огромной скоростью начал удалятся, пока не сжался в микроскопическую звездочку…

Доктор пришел в себя от торжественного звона колоколов, возвещающих о наступлении комендатского часа. Он лежал на колченогой кровати, в каморке, увешанной пыльными гобеленами и освещаемой высокой сальной свечой. Горло нещадно саднило, голова болела. Под правым ухом вздулся желвак, однако в глазах не двоилось и дурноты не было. Кто бы его ни ударил, дело свое негодяй знал.

Дверь оказалась заперта на ключ, окна забраны толстыми деревянными ставнями, для верности приколоченными гвоздями. Доктор Штайн возился как раз со ставнем, когда дверь распахнулась, и в комнату вошел старикашка, – сморщенный карлик в бархатной тунике и дублете, скорее приличествовавшими юному щеголю. Его морщинистая физиономия была густо напудрена, ввалившиеся щеки – нарумянены.

– Мой хозяин будет говорить с тобой, – объявила эта смехотворная креатура.

Доктор Штайн осведомился, где он находится, и старик ответил, что в доме его хозяина.

– Когда-то это был мой собственный дом, но я отдал его хозяину в качестве гонорара.

– А-а-а, так вы были больны, и он вас вылечил?

– Я был болен жизнью. Он убил меня и воскресил, я теперь буду вечно жить этой другой жизнью, лежащей за порогом смерти. Мой хозяин – великий человек.

– Как ваше имя?

Карлик захихикал. Во рту у него виднелся единственный зуб, да и от того остался лишь почерневший пенек.

– В этой новой жизни меня еще не окрестили. Иди за мной.

Вслед за стариком Штайн поднялся по широкой мраморной лестнице, которая, судя по всему, вилась в центре величественного палаццо. Двумя этажами ниже виднелась черно-белая плитка пола, напоминающая шахматную доску. Поднявшись на два этажа, они, наконец, достигли верхнего.

Длинная комната, по-видимому, служила когда-то библиотекой, теперь же полки потемневших стеллажей вдоль главного прохода пустовали, остались лишь цепочки, некогда удерживавшие книги от падения. Комната освещалась редкими, беспорядочно расставленными свечами, беспокойное пламя которых порождало паутину мерцающего света, скорее прячущую предметы, чем открывающую.

В одной нише была загородка, за которой в тени возился поросенок. Доктор Штайн успел заметить что-то на спине животного, но что именно – было не разглядеть. Нечто размером с мышь прошмыгнуло под его ногами, и Штайн с ужасом увидел, что это существо, неуклюже переваливаясь, бежит на задних лапках.

– Одна из моих деток, – произнес голос доктора Преториуса.

Тот сидел у простого стола, заваленного книгами и бумагами. На полках за его спиной громоздилась лабораторная посуда и бутыли с кислотами и солями. Рядом, в кресле с высокой резной спинкой, сидела утонувшая девушка. Ее голову удерживал кожаный ремень. Запавшие глаза были закрыты посиневшими веками. Позади кресла высился тот самый аппарат, который Штайн уже видел во дворе винного склада. Сильно пахло розовым маслом.

– Но это была всего лишь мышь, – возразил Штайн. – Ну, или крысенок.

– Как вам будет угодно, доктор, – хмыкнул Преториус. – Однако я все же надеюсь открыть вам глаза на сотворенное мною чудо. Неси сюда еду, – приказал он старикашке.

Тот было заныл, что тоже хочет остаться, но Преториус в неожиданном порыве гнева вскочил и запустил в своего слугу чернильницей. Карлик залопотал, брызгая слюной и размазывая чернила по напудренному личику, а Преториус расхохотался.

– Ах, ты никчемная прочитанная книжонка! – пробормотал он сквозь смех. – Быстро тащи еду и вино моему дорогому гостю. Это самое малое, что я могу для вас сделать, – обратился он к Штайну. Между прочим, вы ведь пришли сюда по доброй воле, не правда ли?

– Полагаю, аптекарь сообщил вам, что я вас разыскиваю. Если, конечно, он на самом деле аптекарь.

– Вы желали еще раз увидеть девицу, я угадал? – лукаво улыбнулся Преториус. – Что же, она перед вами. Я еще в прошлый раз заприметил, как нежно вы на нее поглядывали, прежде чем нас бесцеремонно прервали. И теперь я вновь замечаю те же взгляды.

– Поверьте, я ничего не знал о планах моего товарища.

Доктор Преториус сложил ладони домиком и коснулся кончиками длинных бледных пальцев, которые, казалось, имели по одному лишнему суставу, своих бескровных губ.

– Не надейтесь, что он отыщет вас здесь, – произнес Преториус.

– Я не боюсь. Вы привели меня сюда потому, что хотели, чтобы я здесь оказался.

– Не боитесь, говорите? А следовало бы. Здесь я единственный господин над жизнью и смертью.

– Старик хвалился, что вы подарили ему вечную жизнь.

– Ну, он в это верит, – осторожно ответил Преториус. – Видимо, этого достаточно.

– Но он действительно умер, а вы вернули его к жизни?

– Зависит от того, что именно считать жизнью. Хитрость не в том, чтобы оживить тело, а в том, чтобы смерть не забрала его вновь.

На второй день своего пребывания в Венеции доктор Штайн видел пантеру, доставленную вместе с огромной партией попугаев с Дружелюбных островов. Зверь так оголодал, что из-под черной шкуры выпирали кости, и совершенно обезумел от долгого пути. Пантера металась по тесной клетке, ее глаза горели зеленым пламенем. Штайн подумал, что Преториус так же безумен, как та пантера: он утратил человечность во время своего долгого путешествия в неведомые края, покоренные им по его утверждению. На самом же деле это неведомое покорило его.

– Большую часть времени я держу ее во льду, – продолжал лекцию Преториус, – но тело все равно уже начало разлагаться, – он приподнял подол юбки девушки, и Штайн увидел черное пятно размером с ладонь, напоминавшее безобразный синяк. Вонь гангрены вдруг прорвалась сквозь аромат розового масла.

– Девушка мертва, – сказал доктор Штайн. – Я сам в этом убедился, когда ее вытащили из канала. Ничего удивительного, что ее плоть гниет.

– Опять же, в зависимости от того, что считать смертью, доктор. Видели ли вы когда-нибудь рыбу подо льдом замерзшего пруда? Она становится настолько неподвижной, что кажется, будто ей пришел конец. Тем не менее рыба жива, и стоит ее согреть, снова начинает плавать. Как-то раз я посетил Готланд. Зимой там не восходит солнце, а от дыхания индевеет борода. Там я встретил мужчину, оставшегося живым после того, как двое суток он пролежал в сугробе. Напился и свалился замертво. Алкоголь спас его от переохлаждения, пусть он и потерял уши и пальцы на конечностях. Эта девица была мертва, когда ее вытащили из ледяной воды, но она тоже выпила слишком много вина, так что смерть не успела заявить на нее свои права. И я могу вернуть ее к жизни. Хотите посмотреть, как это делается?

– Хозяин…

Старик с почтительным поклоном подал поднос, на котором стояли потускневший серебряный графин с вином, тарелка солонины, уже немного позеленевшей по краям, и ломоть ржаного хлеба. Вдруг Преториус рванулся с места, еда и вино полетели в разные стороны. Схватив карлика за шкирку, он отшвырнул его прочь.

– Мы заняты, – спокойно произнес Преториус после всего этого.

Доктор Штайн принялся было помогать старику собирать рассыпавшиеся предметы, но Преториус ловко пнул карлика под зад, и тот на четвереньках улепетнул в тень.

– Оставьте это, доктор, – нетерпеливо сказал он. – Лучше давайте я покажу вам, что на самом деле она жива.

Стеклянный тигель так и запел в его длинных пальцах. Преториус заботливо расправил потертую алую ленту, покосился на Штайна и продолжил:

– На самом юге Египта издревле обитает племя, уже три тысячелетия занимающееся обработкой металлов. Они покрывают тонким слоем серебра украшения из недрагоценных материалов, погружая их в нитрат серебра и подключая проводками к емкости с соленым раствором, куда опущены пластины свинца и цинка. Расщепленные действием двух различных металлов, противоположные сущности соленой воды движутся в разных направлениях, и когда они соединяются, обрабатываемые украшения вытягивают серебро из раствора. Я уже провел целый ряд экспериментов и буду экспериментировать дальше, но даже когда я заменил соленый раствор насыщенной кислотой, поток сущностей оказался все еще слишком слаб для моих целей. Это… – постучал он по стеклянному тиглю, зазвеневшему словно колокольчик, – основано на игрушке, с которой забавляются их дети, обуздывая таинственную субстанцию и пугая ею друг друга. Я лишь увеличил размер аппаратуса и изобрел способ накапливать субстанцию, которую он производит. Данная субстанция свойственна и нашему телу, поэтому она входит в симпатическую связь с субстанцией, генерируемой аппаратом. Вращаясь в стеклянной емкости, шелк производит искомую субстанцию, накапливающуюся вот в этом сосуде. Подойдите поближе, если хотите. Всего-навсего обыкновенное стекло, банальная вода да пробка из коры дуба, но внутри содержится субстанция самой жизни.

– А я зачем вам понадобился?

– В одиночку я уже многого добился, но вместе, доктор, – вместе мы сможем достичь куда большего! Я ведь наслышан о ваших талантах.

– Мне всего лишь посчастливилось быть принятым этим городом, дабы обучить здешних врачей некоторым неизвестным им приемам, которым сам я научился в Пруссии. Но трупам хирург не требуется.

– Вы чрезмерно скромны. Я слышал истории о человеке из глины, которого способен создавать ваш народ для самозащиты. И уверен, что в этих россказнях есть доля правды. Конечно, глина не оживет, сколько крови на нее не лей, однако защитник, похороненный в глинистой почве, может восстать из мертвых, почему бы нет?

Штайн понял, что шарлатан уверовал в собственные фокусы.

– Я вижу, вам позарез требуются деньги, доктор Преториус. Человек науки будет продавать книги лишь в случае крайней нужды. Вероятно, ваши меценаты разочаровались в вас и не платят обещанного вознаграждения. Впрочем, эти материи меня не касаются.

– Вымыслы, содержавшиеся в тех книгах, устарели тысячу лет назад, – резко ответил Преториус. – Мне не было в них нужды. Кстати, вы и сами, можно сказать, кое-что мне задолжали, прервав мою демонстрацию и лишив по крайней мере двадцати дукатов, ведь в той толпе было немало почтенных матрон, жаждуших испробовать на себе омолаживающую силу субстанции. Теперь вы просто обязаны помочь мне. Смотрите и восхищайтесь!

С этими словами Преториус принялся давить на педаль своего аппарата. Комнату наполнили его сопение и тонкое поскрипывание вращающейся ленты. Наконец, Преториус остановился и направил золотые нити, свисавшие с верхушки стеклянного тигля, так, чтобы они коснулись лица девушки. В тусклом свете свечей, Штайн увидел вспышку голубой молнии, проскочившей между концами нитей. Тело девушки содрогнулось. Она открыла глаза.

– Чудо свершилось! – воскликнул запыхавшийся Преториус. – Каждое утро она умирает, и каждый вечер я вновь воскрешаю ее.

Девушка повернула голову на звук его голоса. Зрачки у нее были разного размера. Преториус принялся шлепать ее по щекам, пока на них не проступил слабый румянец.

– Видите? Она живет! Спросите ее о чем-нибудь. Задайте какой хотите вопрос. Она вернулась с того света, и знает больше нас с вами вместе взятых. Ну, же! Спрашивайте!

– Мне не о чем ее спрашивать, – ответил доктор Штайн.

– Но она знает будущее! Расскажи нам о будущем, – прошипел безумный врач прямо в ухо девушке.

Ее рот искривился, грудь приподнялась, будто она мучительно пыталась раздуть мехи внутри себя, потом низким шепотом девушка произнесла:

– Во всем обвинят евреев.

– Ну, это-то угадать было нетрудно, – хмыкнул Штайн.

– Но ведь именно потому вы здесь, не правда ли?

Штайн заглянул в черные глаза Преториуса.

– Скольких людей вы лишили жизни во время своих штудий?

– О, большая часть моих подопытных была уже мертва! Прочие были принесены в жертву науке, подобно тому, как в прежние времена юные девушки добровольно возлагали себя на алтарь языческих богов.

– Те дни давно миновали.

– Зато грядут дни величия! И вы мне поможете их приблизить. Я же вижу, что вам самому хочется. Позвольте показать, как мы ее спасем. Ведь вы же хотите спасти ее, верно?

Преториус встал так, что его лицо оказалось совсем близко от лица девушки. И оба они смотрели на доктора Штайна. Губы девушки шевельнулись, она невнятно пробормотала два каких-то слова. Штайна прошиб ледяной пот. Помогая старику, он поднял с пола нож, и теперь знал, как его использовать.

Преториус провел его к загону, где на соломенной подстилке хрюкал поросенок, и приподнял свечу. Штайн ясно увидел, что к спине животного пришита человеческая рука. Потом кошмарная тварь скрылась в темном углу.

Человеческая рука была отрезана на уровне запястья, она высовывалась из поросячьей кожи, как из рукава. И, похоже, оставалась живой: ногти и кожа были розовыми, как и кожа поросенка.

– Тем не менее их дни сочтены, – сказал Преториус, очевидно польщенный ужасом, отразившимся на лице Штайна. – Или свинья сдохнет, или конечность начнет разлагаться. Я думаю, между различными типами крови имеется некоторое несоответствие. Я пытался заранее накачать свиней человеческой кровью, но от этого они подыхали еще скорее. Может быть, с вашей помощью, мне удастся усовершенствовать процесс. Я сделаю девушке операцию и заменю гангренозную ногу здоровой. Хочется, чтобы она стала совершенным существом. Буду улучшать ее, часть за частью. Я смогу сделать ее настоящей Невестой моря, чудом, которому будет поклоняться весь мир. Поможете ли вы мне, доктор? Добывать тела стало чрезвычайно затруднительно. Ваш товарищ доставил мне множество неприятностей, но вы сможете поставлять мне свежие трупы хоть каждый день. Зимой многие умирают. Ножку – оттуда, ручку – отсюда… Мне даже не требуются трупы целиком. Что может быть проще?

Преториус попытался отпрянуть, когда Штайн схватил его за руку, но доктор оказался проворнее: выхватив у безумца свечу, он швырнул ее в поросячий загон. Солома тут же занялась, и поросенок выскочил наружу, едва доктор Штайн открыл загородку. Словно вспомнив своего мучителя, поросенок кинулся на Преториуса и сбил его с ног. Болтающаяся ладонь хлопала животное по спинке.

Девушка, казалось, уснула, но едва Штайн дотронулся до ее холодного лба, она открыла глаза и вновь попыталась что-то произнести. Штайн прижался ухом к ее ледяной груди, и услышал те же слова, которые она одними губами шепнула ему прежде:

– Убейте меня.

Позади них огонь уже перекинулся на стеллажи, побежал по полу, разбрасывая по комнате зловещие отсветы. Преториус, преследуемый обезумевшим поросенком, метался взад-вперед. При этом он попытался схватить одну из мышеподобных креатур, выгнанную из своей норы огнем, но та, даже противоестественно ковыляя на задних лапках, оказалась быстрее. В комнату вбежал старик, и Преториус заорал ему:

– Помоги, мне, болван!

Но карлик, не обратив внимания на хозяина, шмыгнул сквозь стену огня, разделившую комнату пополам, и прыгнул на доктора Штайна, склонившегося над несчастной утопленницей. Старик был слаб, как дитя, но когда Штайн попытался оттолкнуть его от себя, извернулся, – и его зуб впился доктору в запястье. Нож выпал. Борясь, они опрокинули банку с кислотой. Вверх взметнулся едкий белый дым, когда кислота потекла по паркету. Старик покатился по полу, хлопая себя по дымящейся, пропитанной кислотой одежде.

Штайн подобрал нож и провел его острым кончиком по голубой вене на руке девушки. Кровь полилась удивительно быстро. Штайн погладил утопленницу по голове, и их глаза встретились. На миг ему показалось, что она вот-вот что-то скажет, но волна жара ударила ему в спину. Медлить было нельзя.

Выбив скамейкой ставни, Штайн взобрался на подоконник. Внизу, как он и рассчитывал, чернела вода. Как и все прочие палаццо, это стояло на берегу Гранд-канала. Из окна наружу тут же повалил дым. Штайн услышал позади истошный вопль Преториуса и прыгнул, вверив себя сперва воздуху, а затем – воде.

Преториуса схватили на рассвете. Он пытался покинуть город в нанятом ялике. От пожара, разожженного доктором Штайном, выгорел только верхний этаж палаццо, но злополучный старик погиб. Это был последний отпрыск древнего, но захиревшего патрицианского рода. Палаццо да еще запись в Libro d’Oro[79] – вот и все, что осталось от их богатства и былой славы.

Генри Горралл заметил Штайну, что не стоит упоминать имя старика и рассказывать о его роли в трагедии.

– Пусть мертвые покоятся с миром. Нет нужды тревожить их всякими досужими байками.

– Пожалуй, – согласился Штайн. – Мертвые должны оставаться мертвыми.

Он лежал в кровати, еще не оправившись от ревматической лихорадки, вызванной купанием в ледяной воде. Зимнее солнце, пробившись сквозь жалюзи его белой спальни, рассыпало по полу радужные зайчики.

– Похоже, у Преториуса имеются влиятельные друзья, – продолжал Горралл. – Не будет ни суда, ни казни, хотя он вполне заслужил и то, и другое. Его отправят на галеры, но не сомневаюсь, что вскорости он сбежит оттуда с чей-либо помощью. Так уж тут ведутся дела. Само собой, Преториус – не настоящее его имя. Сомневаюсь даже, что нам удастся узнать, где его родина. Разве что он с вами поделился информацией?

За дверями спальни раздались голоса: жена Штайна встречала Авраама Сончино со многими домочадцами, принесшими омлеты и иные блюда из яиц: начиналась неделя траура.

– Преториус упомянул, что прежде, чем приехать в Европу, он наведался в Египет.

– Так-то оно так, но после того, как флорентийцы покорили египетские земли, каких только искателей приключений там не побывало. К тому же, насколько я понимаю, свой аппарат он украл не у мифических дикарей, а у величайшего механика Флоренции. Что же еще ему оставалось говорить? Как бы мне хотелось все выяснить до конца. Не для официального доклада, конечно, а для собственного спокойствия.

– Не у всякой загадки имеется разгадка, капитан, – улыбнулся Штайн товарищу.

Мертвое должно оставаться мертвым. Да будет так. Теперь он совершенно точно знал, что его дочь умерла. Он освободился от мучительных воспоминаний о ней, когда избавил от страданий бедняжку, силой вырванную из мира мертвых Преториусом. Слезы потекли из глаз доктора Штайна, и Горралл, приняв их за слезы горя, неуклюже попытался его успокоить.

[1995]

Нил Гейман

Королева ножей

[80]

Для седьмого тома The Best New Horror Луис Рей создал лучшую по моему мнению обложку в серии, великолепный дизайн к которой умело сделали в Robinson.

Это была одна из самых объемных книг, какие мы издавали в серии – почти 600 страниц. Она снова вышла со штампом вскоре исчезнувшего Raven Books, и «Предисловие» заняло сорок три страницы, а «Некрологи» расползлись до девятнадцати.

На предварительные исследования и на составление обеих этих частей у меня каждый год уходила уйма времени. Заодно я добавил раздел «Полезные адреса», который, как я думал, может пригодиться как читателям, так и авторам.

В тот раз я жаловался на охватившее меня раздражение в адрес жадных авторов и прочих, кто активно требовал наград в нашем жанре. Потому что это не только унижает их самих и обесценивает их работы, но и уменьшает ценность любой премии, которую цинично обсуждают подобным образом.

К сожалению, сегодня многие награды в этой области постоянно принижаются активными кампаниями и манипуляциями со стороны тех, кто жаждет их выиграть любыми средствами.

Седьмой том содержал двадцать шесть историй, включая работу великого писателя-фантаста Мэнли Уэйда Уэллмана, опубликованную посмертно (он умер в 1986-м), и запоздалый вклад от Джейн Райс, которая регулярно появлялась в журнале ужастиков Джона У. Кэмпбелла Unknown в сороковых годах.

Новелла Брайана Стэблфорда The Hunger and Ecstasy of Vampires, которой тесно в рамках жанра, определенно была самой длинной в сборнике. Но на этот раз я выбрал одну из самых коротких – «Королеву ножей» Нила Геймана.

Нил никогда не боялся экспериментировать, и эта зловещая поэма, написанная прозой, – еще один пример того, как один из наших самых творческих писателей снова раздвигает границы жанра. Взгляд на мир взрослых глазами ребенка – подобно истории Кристофера Фоулера, появившейся в этой книге раньше, так же можно назвать данью памяти другому почти позабытому британскому комику – Харри Уорту.

Последующее появление дамы – дело личного вкуса.

Уилл Голдстон. Трюки и иллюзии

Когда был маленьким, время от времени

Я жил у бабушки с дедушкой.

(У стариков подолгу лежал шоколад,

до моего приезда; вот какова она, старость.)

Дедушка на рассвете завтрак всегда готовил:

По чашке чаю, и тосты, и мармелад

(в фольге золотой и серебряной). А обед и ужин

готовила бабушка. Кухня

вновь становилась ее наделом; сковороды все

и кастрюли,

ложки, ножи и мутовки – челядью были ее.

Готовя, песенки пела обычно:

Дейзи, Дейзи, ответь мне, —

или, порой:

Ты заставил меня полюбить, а я того не хотела,

я не хотела.

Петь не умея вовсе. Да и готовка ей трудно давалась.

Дедушка дни проводил наверху,

В крохотной темной каморке, куда мне не было хода,

переводя на бумагу чужие улыбки.

С бабушкой мы ходили на скучные променады.

Обычно я изучал поросший травой пустырь

сразу за домом, заросли ежевики и садовый сарай.

Трудно было им управляться с наивным мальчишкой,

ему развлеченья придумать. И вот однажды

взяли они меня в королевский театр,

в варьете!

Огни погасли, занавес красный поднялся.

Известный в то время комик

вышел, побормотал свое имя (в обычной своей манере),

выставил зеркало, встал с ним вровень,

поднял руку и ногу, и в отраженьи

видели мы, он как будто летел;

то был коронный номер, и хлопали все и смеялись.

Потом он шутил, неудачно

и несмешно. Его неловкость и странность,

вот на что мы пришли смотреть.

Бестолковый лысый очкарик

немного похож был на деда. Но наконец он ушел.

Танцовщиц ряд длинноногих сменил исполнитель песни,

которую я не знал. В зале сидели

все старики, как мои, усталые пенсионеры,

и все они были довольны. Дедушка в перерыве

очередь отстоял за шоколадным мороженым. Съели

мы свои порции, когда уже гасли огни.

Поднялся пожарный занавес, а потом настоящий.

Вновь танцовщицы вышли на сцену,

а затем прокатился гром, и дым заклубился;

из дыма возник человек и кланялся. Мы захлопали.

Вышла дама, сама улыбка, переливаются крылья,

мерцают. А пока мы следим за улыбкой,

у фокусника на кончиках пальцев вырастают цветы,

и шелка, и флажки.

Флаги всех стран, локтем толкнув, сказал дед.

Все в рукаве уместилось.

С юности (я с трудом представлял

дедушку юношей или ребенком) он был одним из тех,

кто в точности знал, как делают вещи.

Сам собрал телеприемник, сказал он, когда женился;

тот был огромным, с крошечным экраном.

И не было тогда телепрограмм;

но все равно они его смотрели,

не зная точно, люди ль то иль тени.

Он что-то изобрел, патентовал,

но в производство это не внедрили.

На выборах в совет он третьим был.

И починить мог бритву и приемник,

и пленки проявлял, печатал фото, построил куклам дом.

(Для мамы: чудом сохранился – потрепанный,

стоял в саду, мок под дождем и снегом.)

Тут выкатился черный ящик,

на нем сидела женщина, вся в блестках.

Тот ящик был высоким и объемным —

вполне мог поместиться человек. Открыв,

они его вертели

и так и сяк, стучали по нему. И ассистентка

в него зашла, сияя. А фокусник закрыл за нею дверцу,

и когда открыл – там было пусто. Поклон,

аплодисменты.

Зеркала, мне дедушка шептал. На самом деле

в ящике она.

По мановенью ящик вдруг сложился как домик

карточный.

Есть потайная дверца, мне дедушка сказал;

Бабуля шикнула, мол, молчите.

А фокусник в улыбке показал

нам мелких полный рот зубов

и медленно приблизясь, вдруг указал на бабушку

с поклоном

и пригласил подняться с ним на сцену.

Все хлопали и веселились. Смутилась,

растерялась моя бабуля. Ну а я, сидевший

так близко, что чуял запах его лосьона,

шептал: «Меня, меня возьмите…»

Он ждал. «Перл, что же ты? – ей дедушка сказал. —

Иди…»

Так сколько же ей было? Шестьдесят? Недавно

бросила курить. Еще худела. Гордилась,

что у ней все зубы целы, прокуренные, желтые, – свои.

У дедушки зубов как не бывало: он в юности еще,

катаясь

на велике, удумал прицепиться

к автобусу, чтоб ехать побыстрей.

Автобус повернул, дедуля

поцеловал асфальт на мостовой.

А она жевала лакричник,

глядя в телевизор; сосала леденцы, его дразня.

Но вот она встает; стаканчик

с мороженым и палочкой оставив,

и по проходу к лестнице идет.

Уже на сцене фокусник ей хлопал. Молодчина.

Вот кто она была.

А из кулис выходит ассистентка в сверкающей одежде,

и ящик выкатывает, красный в этот раз.

Она, ты видишь? Дедушка шептал,

Та самая, которая пропала. Она.

Возможно, что она. Все, что я видел —

сверкающая женщина, а рядом – моя бабуля

(смутившись, жемчуг теребя).

Та женщина нам улыбнулась и замерла,

Как каменная или из пластмассы.

А фокусник тут ящик подкатил,

туда, где бабушка ждала, поставил.

Тут он заговорил с ней: где живет, откуда, как зовут,

и все такое.

И: мы случайно раньше не встречались? Бабуля покачала

головой.

Открыл он ящик, и она зашла.

Нет, кажется, не та, тут дедушка продолжил,

размышляя, у той, кажись, темнее волос.

Я ничего в ответ сказать не мог.

Гордился бабушкой и был смущен,

надеясь, не сделает та ничего такого, за что краснеть

придется;

песен петь не станет. Тут дверцу

за ней захлопнули, а наверху, где голова, открыли

оконце. Перл! С тобой там все в порядке? С улыбкой

она кивнула, фокусник прикрыл оконце. Ассистентка

дала ему футляр, и из него достал он меч, и тем мечом

разрезал

тот ящик, а потом еще, еще,

и дедушка, смеясь, мне пояснял:

Лезвие там не закреплено, вместо него другое,

фальшивое, его-то мы и видим.

Тут фокусник достал лист из металла

и им разрезал ящик пополам.

И верхнюю взяв половину,

где половина бабушки была,

поставили ее на сцену.

Вот эту половинку.

Открыл он вновь окошко на минутку,

оттуда бабушка на нас смотрела

доверчиво. Когда закрыл окошко в прошлый раз,

она спустилась вниз по лесенке,

теперь стоит там,

мой дедушка мне тихо сообщил.

Она потом расскажет, как это делается.

Лучше б помолчал он: мне так хотелось волшебства

тогда.

Теперь в тот ящик воткнули два ножа, туда, где шея.

Вы там еще, скажите, Перл? А может,

хотите песню нам исполнить?

Она запела «Дейзи, Дейзи». Он поднял ящик,

стал ходить по сцене, и голос доносился

то с одного конца, а то с другого.

Но это он поет, сказал дедуля, ведь голос-то его.

Похож на бабушкин, я возразил.

Конечно же похож, конечно! Он умеет.

Он в этом дока. Он собаку съел.

Тут фокусник открыл вновь ящик,

теперь размером с шляпную коробку.

Бабуля песенку свою допела и затянула новую:

Э-эй, а вот и мы, возничий пьян, лошади еле плетутся,

и мы возвращаемся, мы возвращаемся

назад, назад, обратно в город Лондон. Бабуля

там родилась, бывало, вспоминала

вдруг что-то страшное из детства. Как однажды дети

ворвались в магазин ее отца, крича: Жид, жид порхатый!

Еще не разрешала она носить мне черную рубаху,

ей были памятны те марши через Ист-энд:

чернорубашечники Мозли

сестре под глаз поставили фингал.

А фокусник неспешно, взяв нож,

разрезал поперек коробку. И пение в тот миг оборвалось.

Потом, соединив все части, достал из них свои ножи

и меч,

открыл окошко сверху; там бабушка моя нам улыбалась

смущенно, приоткрыв в улыбке

прокуренные зубы. Вновь закрыв окошко,

достал он нож последний, а потом

открыл и дверцу, но там было пусто.

Он сделал жест – и красный ящик тоже

исчез. Там, в рукаве, услышал шепот деда,

но что хотел сказать, он сам не знал.

Два голубя через кольцо огня летали, по его веленью,

а после

сам фокусник в дыму вновь растворился.

Она под сценой или за кулисой,

сказал мне дед, пьет чай теперь,

с цветами к нам вернется иль коробкой

конфет. Я б предпочел второе.

На сцене танцовщицы отплясали, в последний раз

к нам вышел грустный комик.

А на поклон в финале вышли все.

Отличная работа, сказал мне дедушка. Твои глаза вострее,

смотри внимательно, сейчас, наверно, выйдет.

Но нет. Не вышла. А на сцене пели:

Тебя несет волна на гребне,

все выше и вперед,

и солнце светит.

Занавес упал, мы протолкались в холл и там слонялись.

Потом спустились к входу в закулисье

и ждали там, пока бабуля выйдет.

Но вышел фокусник, одетый по-простому,

и ассистентка – не узнать ее без грима.

Мой дедушка его остановил, но тот пожал плечами:

по-английски

не говорю, достал

из-за уха моего полкроны, а дальше

во тьму и дождь он вышел.

И бабушку я больше не увидел. Мы домой вернулись

и стали жить как прежде.

И дедушка готовил нам еду. А это значит,

что на завтрак, обед и ужин и на файв-оклок мы ели

тосты и мармелад в серебряной фольге

и пили чай. Пока я не вернулся

к родителям.

Мой дедушка так резко постарел, как будто годы

над ним возобладали в одну ночь.

О Дейзи, Дейзи, пел он, дай мне ответ.

Если б одна ты была на свете и я один,

Отец сказал бы, не робей, мой сын.

В нашей семьей голос был лишь у дедушки,

его прочили в канторы,

но ему приходилось печатать снимки,

починять приемники и электробритвы…

Братьев – известный дуэт «Соловьи» —

по телевизору мы раньше смотрели.

Дед свыкся с одиночеством как будто. Но однажды,

когда за леденцами, вниз, на кухню,

по лестнице спустился ночью, я увидел

дедулю. Он там стоял босой,

метал в коробку нож и пел:

Ты заставил меня полюбить, а я того не хотела.

Я не хотела.

[1996]

Терри Лэмсли

Отдых

[81]

Может, картина Луиса Рея «Глазные яблоки» и не была такой эффектной, как три его предыдущих вклада в проект, но она завершила его связь с серией, подытожила линию из четырех обложек – которые, с моей точки зрения, представляют собой бесспорную вершину оформления и обрамления Best New Horror.

Поскольку «Предисловие» достигло сорока восьми страниц, а «Некрологи» – двадцати одной, редакторская часть книги, наконец, стала не менее существенной, чем художественная. В тот раз я обратил внимание на снижение количества публикаций в жанре ужасов во второй половине девяностых и предсказал возрождение жанра с приходом нового тысячелетия.

Если оглянуться назад, ужасы так и не вернулись к головокружительным вершинам популярности восьмидесятых, но после нескольких лет американских горок жанр, наконец, снова доказал свою издательскую жизнеспособность – пока не начался следующий цикл падения.

В число двадцати четырех рассказов входил последний вклад Карла Эдварда Вагнера в серию (одна из поздних работ под названием Final Cut). Так же состоялось первое из двух появлений в цикле литератора Йена Синклера с рассказом Hardball. Восьмой том являлся одним из редких случаев, когда я не взял в сборник рассказ Рэмси Кэмпбелла, поэтому ему я – с опозданием – посвятил книгу.

Вплоть до того момента я успешно ограничивал участие авторов – за исключением соавторских работ – одним рассказом на том. Однако публикация второго замечательного сборника Терри Лэмсли под названием Conference with the Dead: Tales of Supernatural Terror вынудила меня нарушить собственное правило и, наконец, включить в сборник два рассказа одного автора. Его полная мрачного юмора история «Гуляя с собакой» открывала том, а представленный ниже и еще более треплющий нервы рассказ обеспечил восьмому сборнику The Best New Horror незабываемое завершение.

Вместо того чтобы, как сказала бабушка, сразу раздеться, Дэнни оттянул одну из плотно закрытых занавесок и снова посмотрел направо, на пристань, стоявшую на краю порта. Ему было интересно, что делают люди в лодке. Небольшая посудина, рыбацкий смэк, пристала к берегу пятью минутами раньше, и мальчик с восторгом наблюдал за тем, как легко команда маневрировала лодкой – словно парковала машину. Небо темнело, и море было гладким, черным и блестящим, не считая белого кружева крошечных волн, окаймлявших пляж.

Мальчик уже не различал корпуса корабля, но пристань выстроили из бледного, чуть желтоватого камня, на фоне которого был виден силуэт верхней части лодки и угадывались движения двух моряков.

С помощью лебедки, которой с пристани управлял третий мужчина, они подняли с палубы громоздкий предмет, какую-то коробку. Прежде чем показалась лодка, этот третий какое-то время ждал их, глядя в море. Дэнни упросил бабушку открыть верхнее окно, потому что вечер стоял угнетающе жаркий и в комнате отеля царил ровный земляной запах, словно в теплице зимой. И теперь мальчик слышал грохот лебедочной цепи, поднимавшей накренившуюся коробку в воздух, и лающие команды человека, стоявшего за рычагами. Это был очень крупный мужчина, одетый в не по сезону тяжелую одежду, в которой походил на медведя. Дэнни подумал, что он и двигается как медведь – переваливаясь, косолапо. Казалось, ему сложно сохранять равновесие.

Когда груз поднялся на высоту его плеч, мужчина резко развернул стрелу веревкой, конец которой был привязан к верхней части подъемника, потом медленно опустил коробку на пристань. Должно быть, она выскользнула из цепи, потому что Дэнни увидел, как коробка внезапно упала с последних нескольких дюймов. Звук, с которым она рухнула на пристань, навел его на мысли, что ящик очень тяжелый и сделан из дерева.

Медведеподобный мужчина быстро обошел вокруг груза, осматривая ящик, потом что-то резко крикнул тем, кто оставались в лодке. В рубке в передней части лодки немедленно зажегся свет. Раздался стук двигателя, мужчина отдал концы, и судно по дуге направилось в глубину залива, оставляя за собой расширяющуюся дугу пены, похожей на мятую фольгу.

– Дэнни, пожалуйста. Уже так поздно, а ты еще даже не надел пижаму!

Бабушка не казалась сердитой – а мама бы разозлилась, – но в ее голосе слышались напряжение и разочарование. Дэнни не слышал, как она вошла, но бабушка всегда так ходила, тихо и аккуратно, как призрак. Он выпустил край занавески и, чувствуя легкий стыд, принял поднос с кружкой шоколада и гренками, которые бабушка принесла ему на ужин. Потом поставил это все на стол рядом с кроватью.

– Я не устал, ба, – соврал он, потом сделал широченный зевок, выдав себя. – Я смотрел на море, – последовало слегка неточное объяснение.

– Для этого у тебя целая неделя, – ответила бабушка и загнула угол простеганного одеяла, демонстрируя, насколько искусительно удобной выглядела кровать под ним.

– Мне нравятся лодки. В порту их сотни. Мы покатаемся на какой-нибудь?

– Я не могу взять с собой дедушку и не должна оставлять его одного. Но, возможно, ты сможешь покататься и сам, если я решу, что это не опасно.

– Дедушка болеет? – спросил Дэнни, закупорив слив раковины и выкручивая краны, чтобы набрать воду для вечернего умывания. Когда бабушка не ответила, он повернулся к ней и добавил: – Он выглядит здоровым. Я не заметил, что с ним что-то не так.

– Он не совсем болеет, не так как ты прошлой зимой с грудью маялся. Просто в последнее время он немного… забывчив.

– Ага, – согласился Дэнни. – Это я заметил, – он увидел, как лицо бабушки омрачилось. – Я хочу сказать, иногда он смотрит на меня так, словно не знает, кто я. Когда я встретил вас на вокзале, и ты меня с ним оставила и пошла купить журнал, он спросил, как меня зовут.

– О боже, – бабушка нервно поправила седую прядь, свисавшую над правым глазом. – В самом деле?

– А потом, когда я ему сказал, он просто покачал головой, словно никогда обо мне не слышал.

– Извини.

– Это не твоя вина, – великодушно ответил Дэнни. – Потом он уже запомнил мое имя.

Он начал чистить зубы.

Бабушка была рада такому вынужденному перерыву в разговоре: она как раз думала о том, как бы изменить тему без того, чтобы пробудить в Дэнни тревожное подозрение, что дела с ее мужем обстоят хуже, чем думает внук. И она решила завершить эту беседу.

– Завтрак накроют в восемь тридцать, – сказала она и поцеловала Дэнни в макушку, желая доброй ночи.

– Я могу спуститься сам, или должен вас подождать?

– Не нужно. Я думаю, ты уже достаточно большой и справишься с лестницей.

– Конечно, я большой, – согласился Дэнни. – Я был большой уже в прошлом году, когда мы ездили в Брайтон, но ты мне не верила.

Бабушка улыбнулась, но, кажется, не согласилась.

– А теперь – в кровать, Дэнни, – настойчиво сказала она. – Я вскоре загляну, чтобы проверить, спишь ты или нет.

Когда она ушла, Дэнни отпил шоколада и скорчил рожицу. Вкус был совершенно не таким, как дома, когда его делала мама. Он вылил напиток в раковину, быстро съел тост, надел пижаму, а потом, не в силах противиться искушению, решил бросить еще один взгляд в окно, прежде чем лечь в кровать.

Мужчина все еще был на пристани и с огромным трудом толкал большой тяжелый ящик к берегу. Он сгибался за ним, почти опускаясь на четвереньки, и еще больше походил так на жирного черного медведя. Хотя он явно толкал, напрягая все силы, ящик сдвигался только на несколько дюймов за раз. После двух или трех толчков мужчина остановился и прислонился к ящику, словно в изнеможении, потом нашел в себе силы сдвинуть его еще несколько раз. Ящик при движении издавал резкий хруст, словно катился по поверхности, усыпанной битым стеклом. И все еще находился всего лишь в нескольких шагах от того места, где его сгрузили.

«С такой скоростью, – подумал Дэнни, – мужчина будет его толкать до конца причала целую ночь!»

Лежа в кровати, он порой слышал шуршание и хруст, с которыми ящик терся о причал, но звук, казалось, не приближался. Ему стало жаль того человека. Почему он не позвал никого на помощь? Он выглядел каким-то очень одиноким на причале, а его разговор с людьми в рыбацкой лодке и их ответы звучали совсем не по-дружески. Дэнни пришло на ум, что, возможно, человек не был приятным и у него не было друзей.

Когда спустя двадцать минут в комнату заглянула бабушка, Дэнни, судя по дыханию, уже спал. Она уже готовилась закрыть дверь, но услышала, как снаружи двигают огромный ящик, и подошла к окну. По ошибке она взяла с собой на отдых только очки для чтения, но все-таки смогла разглядеть то же, что и Дэнни. И, как и он, стала наблюдать за мужчиной и строить догадки на его счет. В эту секунду он облокотился на дальний край ящика, обратив белое пятно лица к отелю – или ей так показалось. Мужчина только на несколько мгновений замер в этой позе, а потом резко нагнулся, чуть отставил ноги и начал толкать. Когда он увеличил нажим, его тело словно уплотнилось, а потом, хотя бабушка со своим плохим зрением не могла различить движения, снова вытянулось, и ящик проскреб поверхность причала, проехав на несколько дюймов дальше. Это повторилось трижды, а потом мужчина выпрямился, потянулся, выгнув спину и закинув руки за голову, и снова посмотрел в сторону отеля.

Бабушка отступила от окна и на секунду закрыла глаза от ударившего в них яркого холодного света. Это оказались фары машины, поворачивавшей с променада в город. Внезапно, колыхнув занавески, откуда-то налетел неожиданный вечерний ветерок, заставив пожилую женщину задрожать и стиснуть зубы.

Из-за этого – и потому, что она не хотела, чтобы Дэнни проснулся от шума, – перед уходом бабушка закрыла окно.

Раздался стук в дверь. Дэнни открыл глаза, увидел за шторами тусклый свет дня и стал ждать. Бабушке никогда не нужно было приглашения. Когда после момента полной тишины постучали снова, Дэнни сел в кровати:

– Войдите.

Молодая женщина в бледно-голубой униформе одним боком ступила в комнату и после быстрого намека на улыбку произнесла:

– Доброутро. Чай или кофе?

Такого Дэнни не ожидал. Отели, в которых он останавливался раньше, предоставляли постояльцам средства готовить напитки самим. Он попросил чай и, пока девушка отвлеклась на оставленную в коридоре тележку, стряхнул с себя последние клочки сна, чувствуя непонятную сконфуженность и легкое раздражение.

Девушка поставила чай рядом с кроватью и помешала его еще раз.

– Хорошо спали? – ее голос звучал отстраненно.

– М-м, да. Очень, спасибо.

– Хорошо, – приняла ответ девушка и, перегнувшись через Дэнни, начала возиться с его подушкой.

Дэнни попытался сесть. Девушка, кажется, подумала, что у него с этим сложности, поэтому просунула правую руку ему за голову, чтобы поддержать спину. Движение было мягким и любезным, но Дэнни оно не понравилось.

Пальцы девушки на его позвоночнике казались тонкими и жесткими, а в том, как она его касалась, было что-то исследовательское, что-то заставившее мальчика чувствовать себя неловко; словно девушка буквально оценивала его, проверяла качество мяса под пижамой.

Он выпрямился, уходя от ее руки, и передернул плечами. На секунду пальцы девушки охватили его предплечье, чуть ли не стискивая, а потом она отвернулась и размашистым движением отдернула занавески, открыв испятнанные дождем окна и чумазое серое небо дня, который обещал сплошные разочарования.

– Говорят, позже прояснится, – заверила Дэнни девушка, и по ее лицу снова скользнула нервная улыбка.

Дэнни не мог понять, почему девушка ему не нравится. В ее внешности не было ничего такого, что могло бы вывести из себя. Лицо, пусть с острыми чертами, было почти хорошеньким, и девушка определенно старалась быть милой. Не ее вина в том, что пальцы у нее жесткие и костлявые.

После того как она ушла, Дэнни снова уютно устроился в постели – пока не вспомнил о мужчине на пристани прошлой ночью. Он начал играть сам с собой, делая ставки на то, как далеко тот утащил ящик. В итоге он решил, что ящика уже не увидит. Наверное, кто-нибудь его забрал и унес.

Мальчик выпрыгнул из кровати, чтобы проверить, и увидел, что ящик по-прежнему стоит на пристани, недалеко от того места, где он видел его в последний раз. Поверх был наброшен большой кусок темно-зеленого брезента, прихваченного веревкой. Мужчины видно не было. За исключением ящика пристань была пуста.

Дэнни обнаружил, что если встать на цыпочки, то поверх крыш ниже по улице можно разглядеть пляж слева от пристани. Сейчас пляж тоже был всеми покинут и пуст, исключая груду лежаков и одинокую собаку, которая прыгала и крутилась в прибрежной пене. Она яростно что-то трепала, возможно, нить черных водорослей, отблескивающих подобно мокрым и намыленным волосам. Время от времени собака бросала водоросль, поднимала голову и широко разевала и закрывала пасть.

Поняв, что он не слышит лая из-за закрытого окна, Дэнни вскарабкался на подоконник и распахнул створку. Комнату тут же залил холодный сырой воздух прямо с моря. Теперь мальчик слышал гул прилива, чуть приглушенный гонимыми ветром полосами дождя, и нетерпеливое, тревожное тявканье пса. Казалось, что оно доносится откуда-то из гораздо более далекого места.

Дэнни умылся, быстро надел свежую футболку и джинсы и отправился на поиски столовой. Запах завтрака разносился по всему отелю, и мальчик надеялся, что нос поможет ему найти путь к еде. Однако вскоре он ошибся поворотом и забрел в полуосвещенную комнату с серыми стенами, забитую инвалидными колясками и неудобной по виду бледно-голубой мебелью.

На стене была нарисована простыми выцветшими красками большая картина. Мальчик решил, что она изображает небеса: обнаженные бесполые ангелы куда-то вели сутулых пожилых людей в белых тогах, и все это было вписано в сельский английский пейзаж, призванный изображать обширную перспективу.

В верхней части картины по небу на крошечных золотистых крыльях летели другие ангелы и тянули за собой ленты улыбающихся старых людей. И еще больше обитателей небес возлежали на мягких пушистых облаках под добрым, глупо улыбавшимся солнцем и играли на музыкальных инструментах к явному одобрению и благодарности множества дряхлых смертных, которые реяли вокруг.

Сначала Дэнни показалось, что он один в комнате, но потом он заметил у стен несколько пожилых людей, которые, казалось, спали в креслах и инвалидных колясках. Они кренились то в стороны, то назад или вперед, как марионетки с перерезанными веревочками. Один старик лежал, вытянувшись на столе; его лысую макушку в шоколадно-коричневых пятнышках обрамляло облачко жемчужных завитков непричесанных волос, которые начинались на задней части шеи и торчали над ушами, как кораллы или грибы.

Напуганный обстановкой, Дэнни на несколько секунд застыл.

Никто не двигался и не подавал знака, что заметил его присутствие, но потом слева от мальчика раздался голос:

– Сиделка! Это вы? Вы можете мне помочь? Подушка выскользнула. Я ее упустила.

Повернувшись на звук, Дэнни увидел невероятно тонкую старую леди, сильно наклонившуюся вперед в кресле-каталке. Она опиралась на колено рукой и так вытянулась, словно не подчинялась гравитации. Ее вторая рука безвольно болталась рядом, как веревка от колокола. Чтобы посмотреть на мальчика, женщине пришлось поднять голову. Ее широко открытый рот был черен, как железнодорожный туннель. На носу слегка косо сидели очки в красной оправе, а видневшиеся за стеклами глаза, казалось, были закрыты.

При звуке ее голоса начали шевелиться и некоторые другие старые люди.

– Я голоден, – настойчиво проговорил какой-то мужчина дрожащим голосом.

Кто-то начал кашлять и плеваться, другой застонал, словно внезапно почувствовал боль.

– Миссис Грендж снова обмочилась. Когда уже вы с ней что-нибудь сделаете? – устало и недовольно проговорила еще одна женщина.

Дэнни уставился на пол под ближайшей к этой пожилой леди женщиной и увидел на ковре под креслом темное пятно.

Женщина, которая жаловалась на потерю подушки, повторила просьбу, и теперь ее голос звучал сердито. Дэнни подошел ближе к ней и, видимо, попал в поле зрения, потому что она зло сказала:

– Кто ты? Ты же просто ребенок! Они теперь посылают детей за нами ухаживать?

Дэнни подхватил подушку и сунул ее женщине.

– Это не поможет, если ты меня не поднимешь и не усадишь обратно, – жалобно сказала та. – Ты разве не видишь, что если бы не ремень, я бы упала лицом вниз? Ты не можешь так меня оставить… я едва могу дышать… – ее голос стих, словно она действительно готова была испустить последний вздох.

Дэнни увидел, что ее удерживал в кресле толстый белый ремень, идущий вокруг талии и за спинкой кресла. Женщина была такой тоненькой, что пряжку ремня на ее животе отделяли от кресла считаные дюймы.

Дэнни положил руку ей на грудь – которая под пальцами ощущалась словно птичья клетка – и постарался усадить женщину прямо. Но он был недостаточно высок и, должно быть, сделал что-то не так, потому что женщина пронзительно взвизгнула и закричала:

– Что ты делаешь, мальчик? Что ты делаешь? Отпусти, ради Бога… мне больно.

На этом некоторые другие старики начали выкрикивать оскорбления в его адрес. Мальчик почувствовал, как к глазам подступает влага, а горло сжимается, и понял, что сейчас заплачет.

– В чем дело, Бетти? – спросил мужской голос прямо из-за спины Дэнни. – Ты поднимаешь переполох. Молодой джентльмен просто пытался помочь.

– Где ты был, Келвин? – спросила тощая женщина. – Где наш завтрак? Ты сильно опоздал.

– Не опоздал, – возразил мужчина. – Я точно вовремя.

– Лжец проклятый, – сказала женщина сварливым голосом. – О чем вы думаете, посылая присматривать за нами маленьких детей?

– Он не из служащих, Бетти, он – гость, – объяснил мужчина, легко поднял женщину в сидячее положение и устроил руки так, чтобы ей было удобно сидеть.

– Тогда почему он здесь? Это не место для детей.

– Я не знаю, – мужчина, одетый в белую куртку, как работавшие в магазине рядом с домом Дэнни китайцы, окинул его любопытным и чуть сердитым взглядом, который был только чуточку прикрыт вымученной тенью улыбки.

На его костистой узкой голове росли зачесанные назад, прилизанные темные волосы, а под большим носом виднелись словно нарисованные карандашом усы. А эта улыбка напомнила Дэнни девушку, принесшую ему чай полтора часа назад – той, кажется, тоже сложно было сложить и удержать на лице доброе вежливое выражение более чем на секунду.

– Думаю, он потерялся, – продолжал мужчина. – Это так, молодой человек?

Дэнни, еле сдерживая слезы, вытер пальцами под носом и кивнул.

– Думаю, ты искал обеденный зал?

Дэнни кивал не переставая.

– Здесь – Сумеречная Гостиная. Комната, которая тебе нужна, этажом ниже. Тебе нужно было пройти дальше, еще на один лестничный пролет.

Мужчина с излишней силой сжал плечо Дэнни и вывел его за дверь.

Двое или трое стариков закричали: «Сиделка, сиделка!», протестуя против того, что их снова оставили одних.

– Вернусь в мгновение ока! – крикнул мужчина с толикой раздражения в голосе. Он кричал так громко, что Дэнни испуганно поднял на него глаза. Заметив это, мужчина объяснил более умеренным тоном:

– Они глухие, сынок. По большей части.

После этого он довел Дэнни до лестницы и указал дорогу к столовой.

Уже не плача, Дэнни, которого теперь раздирало любопытство, спросил:

– Эти старые люди в комнате… они думали, что вы сиделка, правильно?

– Таков я и есть.

– Но это отель, не госпиталь!

– Немного и того, и другого, – ответил мужчина после небольшой паузы.

– О, – Дэнни был совершенно сбит с толку.

Позади, в гостиной, старые люди болтали без умолку и звали Келвина. Тот одарил Дэнни жутковатым подмигиванием, от которого половина лица гостиничного служащего совершенно перекосилась, и вернулся в комнату.

Дородная женщина вытолкнула из лифта воняющую беконом тележку с подогревом и завела ее через коридор в Сумеречную Гостиную. Ее появление обитатели встретили небольшой издевательской овацией.

Дэнни сбежал по лестнице в столовую, которая оказалась почти пуста. Он вышел из комнаты ровно в восемь тридцать, а происшествие в гостиной заняло всего две или три минуты. Мальчик сел за столик у залитого дождем окна, выходившего на море. Он разглядел ящик на пристани, а также кусочек променада и пляж за ним через щель между двумя зданиями. Снизу ящик выглядел больше и как-то тяжелее. Ветер задувал под закрывавший его брезент, отчего свисавшие края ткани печально хлопали. Казалось, кто-то изнутри коробки высовывает руки сквозь дыры, пытаясь выбраться.

Когда спустя пятнадцать минут к Дэнни присоединились бабушка и дедушка, он уже почти закончил завтрак. Мальчик задумался о том, не стоило ли ему подождать и поесть вместе с ними, но бабушка ничего об этом не сказала. Может, даже не заметила. Ее лицо выражало беспокойство и озабоченность, к чему Дэнни начинал привыкать. Она постоянно краем глаза следила за дедушкой, за каждым его движением, поворачивалась к нему, когда он заговаривал, и слушала с полным вниманием. Что-то в том, как она обращалась с мужем, заставило Дэнни почувствовать себя вполне взрослым, словно они с дедушкой поменялись местами.

Комната наполнялась пожилыми людьми. Дэнни искал кого-то своего возраста, но нашлась только одна девочка, старше его на несколько лет и выше на несколько дюймов. Дэнни улыбнулся ей, но напряженное выражение лица девочки не изменилось, а после этого она не поднимала взгляда от тарелки.

Закончив есть, дедушка спросил жену, какой сегодня день. Бабушка ответила, что сегодня воскресенье, но немного погодя он снова задал тот же вопрос. Когда бабушка попыталась заставить его вспомнить полученный ранее ответ, дедушка сказал, что ничего у нее не спрашивал, и что если она не знает, какой нынче день, то почему бы так и не сказать?

Бабушка положила ладонь на его руку и очень тихо сказала, что уже отвечала, и недавно. Дедушка настаивал, что такого не было. Его голос звучал резко и странно, и Дэнни подумал, что дедушка выглядит встревоженным, даже испуганным.

Подошла официантка, чтобы убрать со стола, и дедушка обратился к ней:

– Моя жена забыла, какой сегодня день. Может, вы сможете прояснить для нее этот момент?

Девушка подняла брови, перевела взгляд с дедушки на бабушку и обратно и попыталась улыбнуться.

«Почему в этом месте никто не может улыбаться дольше секунды?» – подумал Дэнни и впервые засомневался в том, что каникулы его порадуют.

Девушка выглядела так, словно не была уверена, как отвечать на вопрос о таких простых вещах, и надеялась – хотя и сомневалась, – что это шутка. Чтобы не видеть ее замешательства, Дэнни посмотрел в окно, на ящик.

На нем сидела большая птица. Пока Дэнни смотрел, она начала кланяться вперед и назад, полураскрывая и складывая снова длинные узкие крылья. Дэнни догадался, что это какой-то вид чайки. Вроде, похожа, хотя мальчик не знал, что они могут вырастать такими большими, и никогда не видел такую темную чайку. Может, она попала в нефтяное пятно? Внезапно птица сорвалась с края ящика и взмыла в небо.

Заговорила официантка, и Дэнни снова повернулся к столу.

– Конечно же, сегодня воскресенье. Весь день.

– Большое спасибо, – ответил дедушка и глупо, издевательски кивнул жене.

На лице бабушки видны были злость, стыд и какая-то не поддающаяся определению боль. Она поднялась на ноги. Дедушка тут же автоматически встал с кресла, только медленнее, менее ловко.

Дэнни подпрыгнул, чтобы ему помочь.

– Чем мы сегодня займемся? – спросил он. – Дождь идет. Мы должны оставаться внутри?

– Мы – да, – ответила бабушка. – Пока что. Но ты, если хочешь, можешь пойти прогуляться, посмотреть округу.

– Конечно, хочу, – сказал Дэнни. – Здесь скука смертная.

Бабушка улыбнулась ему первой за день настоящей улыбкой.

– Только не простудись и не испорти себе отдых.

– Без проблем. Со мной все будет в порядке.

Обходя стол вслед за дедушкой и бабушкой, он заметил движение: что-то выпало из серых облаков и снижалось в его сторону. Та же чайка-переросток села на балкон в ярде от окна. Неторопливо сложила крылья и выгнула шею. Осторожно и неловко повернулась вбок, склонила голову и скосила на Дэнни глаза поверх грязно-желтого клюва, похожего по цвету на зубы заядлого курильщика. Птица потянулась вперед, крикнула, словно возвещая о своем прибытии, а потом застыла, глядя на мальчика. Она была по меньшей мере вчетверо больше любой виденной Дэнни чайки, и он подумал, что угадал насчет нефтяного пятна, потому что чернильное оперение глянцево блестело и напоминало мокрый брезент, на котором птица сидела, когда мальчик увидел ее впервые.

– Дэнни! – раздался голос бабушки. Вместе с мужем она ждала у двери. Все, кто был в комнате, повернулись к нему.

«Они все такие старые», – подумал Дэнни.

Мальчик знал, что Тодли-Бэй пользовался популярностью среди пожилых людей и своей известностью был обязан обслуживанию, которое мог предложить людям в возрасте. Мама рассказала ему это еще несколько недель назад и объяснила, что в эти каникулы бабушка с дедушкой должны отдохнуть, поэтому ему нужно вести себя как можно лучше, слушаться и не доставлять им никаких хлопот.

Так что он знал, что курорт окажется местом в их вкусе и, вероятно, там будет мало занятий для детей, но не ожидал увидеть столько стариков. Большинство выглядели по-настоящему древними. Едва ли в комнате был кто-то моложе… скольки? Он попробовал прикинуть наобум… семидесяти? Восьмидесяти?

Не считая официанток и замеченной девочки, он был здесь единственным молодым человеком. Дэнни снова бросил взгляд на девочку и увидел, что та, как и все остальные, смотрит на него. Ее испепеляющий взгляд заставил мальчика вздрогнуть. Он решил, что в этой девочке есть что-то, роднившее ее со стариками. Она выглядела выжатой, разбитой, изношенной. Потом Дэнни понял, что девочка, наверное, очень больна, и тут же ей посочувствовал.

Он поспешил к двери, но прежде чем выйти в коридор, обернулся. Чайка не сдвинулась. Она стояла все там же и смотрела в окно.

Дэнни страстно желал сорить деньгами. Неделями он собирал карманные деньги и не мог дождаться возможности покидать монетки в игровые автоматы, купить любимые длинные ананасные леденцы и игрушки для пляжа.

Но магазины его разочаровали. Тусклые и темные, с кучами старого товара, который никто никогда не купит, а владельцы постоянно за ним наблюдали, словно считая вором. В одном магазине у берега леденцы и другие сладости были покрыты серой пылью и под оберткой выглядели негодными. Дэнни купил одну палочку – потому что должен был что-то купить, – но на вкус она оказалась хуже карандашей, которые он имел привычку грызть в школе, и мальчик выбросил конфету в мусорный ящик.

В поисках чего-нибудь интересного он углубился в город, уходивший почти строго вверх по холму, но вскоре устал от бесконечных рядов светло-желтых домов с рекламой «Постели и завтрака» или предлагающих себя в качестве «Жилых домов для людей в возрасте». Дэнни прошел мимо церкви. Та была открыта, звонил колокол, но никто не входил и не выходил. Сухопарый мрачный викарий со свинцово-серым лицом стоял у дверей, неподвижный, как восковая фигура, ожидая возможности кого-нибудь поприветствовать.

Подъем по крутым улицам утомлял, так что Дэнни повернул обратно. Ноги хотели сбежать по резкому спуску к пляжу, и он не стал их удерживать. Подошвы кроссовок хлопали по мокрым пустым улицам, словно кто-то аплодировал, и мальчик почувствовал, как поднимается настроение: так, как и положено на каникулах.

Было время отлива, и Дэнни без задержки сбежал прямо на пляж к кромке воды. Здесь, внизу, было холодно, и летевший с моря ветер нес тонкую, почти невидимую морось, но Дэнни старался не обращать на это внимания. Он покидал голыши в медуз, поиграл с волнами в салки, потом потрусил вдоль моря, пока внезапно не уперся в причал, еще наполовину остававшийся в воде. Пристань была примерно десять футов высотой, но сбоку нашлись ступени, по которым Дэнни, не раздумывая, взобрался. Когда он достиг вершины и бросил взгляд на порт за причалом, справа, со стороны города, раздался голос. Словно безумная женщина провизжала его имя. Дэнни повернулся и увидел в пяти ярдах от себя ящик и зависшую над ним, готовую приземлиться огромную чайку с вытянутыми лапами. Она крикнула снова, едва не танцуя над брезентом на кончиках когтей и взрезая воздух крыльями, чтобы не упасть, а потом села и замерла как чучело в музее. Чайка смотрела прямо на Дэнни. В позе птицы было что-то угрожающее: она выглядела напряженной, как будто готова была в любой миг взорваться в неистовом движении. Дэнни осторожно сделал несколько шагов в направлении птицы. Под ударом ветра чайка один раз сдвинулась вбок, чуть изменив положение, но не выказывала страха или желания улететь. Стоя на коробке, она оказалась чуть выше головы Дэнни, и клюв находился выше его глаз. Этот клюв напоминал уменьшенный меч из фэнтезийного фильма. В нем было по меньшей мере восемь дюймов длины, и верхняя часть резко искривлялась вниз, сводясь к жестокому твердому крючку. Дэнни подумалось, что с таким природным оружием птице не составит труда вскрыть его череп.

Подойдя на несколько футов и все еще оставаясь вне досягаемости чайки, Дэнни остановился, опасаясь за свои глаза, которые внезапно показались очень уязвимыми. Во взгляде птицы он видел холодное и безумное выражение, напомнившее ему о змеях и аллигаторах.

Дэнни выдохнул сквозь сжатые губы и покачал головой. Он понял, что боится – и не только чайку. Дело было не только в ней. Воздух вокруг казался наэлектризованным и опасным. Сам город за причалом, казалось, наблюдает за ним, покачиваясь, готовый обрушиться на него лавиной, если мальчик сделает что-то не так. Он чувствовал, что что-то висит на волоске.

Впервые он посмотрел на ящик вблизи. Тот был сделан из дерева, обтянутого полосами зеленоватого металла, может быть, меди, а некрашенную поверхность покрывали пятна влажной темно-изумрудной зелени. Вероятно, это был какой-то вид морских водорослей. Ящик стоял в набежавшей с него луже. Дерево было пропитано водой, что частично объясняло, почему толкавший ящик мужчина нашел задачу такой тяжелой. Крышка, если она была, оставалась под хлопающим брезентом, но что-то в том, как выглядел ящик, создало у Дэнни впечатление, что он очень крепко закрыт. Он выглядел непроницаемым! Мельком он подумал о том, что же было внутри – если что-то было, – и тут же поспешно прогнал уродливые образы, которые пытались выползли из глубин воображения.

Внезапно Дэнни захотелось вернуться в город. Причал был узким, но коробка занимала едва половину его ширины. Он легко мог проскользнуть мимо, но в процессе мальчик бы оказался в пределах досягаемости чайки. Если бы она напала, он мог бы свалиться с пристани. Пляж был далеко внизу, и из песка выступали гранитные валуны. Дэнни снова посмотрел на клюв создания. Чайка вернула взгляд и резко кивнула, словно подтверждая его опасения.

– Послушай, – начал Дэнни, сам не зная, зачем. – Мне ничего такого не надо. Я тут просто на каникулах. Извини, – в последнем слове прозвучало скорее замешательство, а не извинение. Договорив, он повернулся и сбежал по лестнице вниз.

Почувствовав под ногами песок, он не остановился, а продолжил бежать. Когда он уже почти добрался до отеля и бежал по подъездной дороге, из-за туч выглянуло солнце, высветив весь город будто лазерным лучом.

Остаток дня дождило, поэтому все трое не отходили далеко от телевизора в холле. Когда Дэнни поднялся наверх, собираясь лечь спать, ему показалось, что он снова слышит, как толкают по причалу коробку, но мальчик слишком устал – несмотря на то, что почти весь день ничего не делал – и заснул почти сразу.

На следующее утро, когда девушка вошла в комнату, откинула занавески, открыв чистое синее небо, и подошла к Дэнни с чашкой чая, он тут же подскочил в кровати, чтобы у нее не было никакого повода его трогать. Однако, пока он прихлебывал напиток, девушка положила руку ему на голову и начала перебирать волосы, словно ненавязчиво искала колтуны.

Дэнни показалось, что кончики ее пальцев похожи на холодные каменные шарики, катающиеся по его голове. Он предположил, что девушка таким образом проявляет симпатию – придумать других причин ему не удалось, – и подавил порыв вывернуться. Но когда девушка села рядом, он выпрыгнул из постели, убежал к раковине и начал умываться.

Один час утром он провел вместе с бабушкой и дедушкой в скучном маленьком кафе на набережной, где пил банановые молочные коктейли. После обеда они втроем отправились на пляж. Вел их дед, на которого нашло ребячливое настроение. Из-за того, что за последний год дедушка потерял так много веса, он выглядел так, словно нарядился в чужую одежду, но Дэнни узнал желтовато-коричневые брюки, которые пожилой мужчина носил последние три раза, когда они отдыхали вместе. Дэнни заметил, что бабушка больше всего волновалась за мужа, когда тот возбуждался, словно боялась, что его поведение может стать неуправляемым. Как только дедушка поворачивал кепку козырьком назад, а губы расплывались в теперь уже такой знакомой мальчику глупой клоунской улыбке, на лице бабушки проявлялось страдальческое выражение. Она выглядела так, словно у нее болела голова.

Дедушка куда-то девался дважды, и во второй раз бабушке потребовалось полчаса, чтобы его отыскать. Он нашелся в компании двух мужчин, которые вели его куда-то прочь – или так казалось. Когда она потребовала вернуть мужа, мужчины не проронили ни слова, но они ей не понравились. Бабушка сказала, что они выглядели как грабители.

Дэнни, который сочувствовал им обоим, старался вести себя как можно лучше, хотя и хотел, чтобы бабушка и дедушка немного расслабились. Теперь он уже неоднократно задавался вопросом, что же это окажутся за каникулы!

Бабушка решила, что на пляже слишком ветрено, поэтому завела деда под навес на променаде, откуда они могли видеть, как Дэнни занимается вещами, которыми дети занимаются в таких случаях. Он построил похожий на пирог замок из песка – без особенного энтузиазма, потому что ему начало казаться, что он уже слишком взрослый для таких дел, – потом разделся до трусов и устремился к морю, которое было довольно близко.

Кое-где отлив образовал на песке жесткие гребни, которые тянулись по всей длине пляжа. Бежать по ним было больно для голых ступней, так что Дэнни вынужденно притормозил и пошел осторожнее. Мальчику казалось, что эти гребни похожи на сотни бесконечных жирных червей, которых парализовало под поверхностью.

«У старины Песка появились морщинки», – подумал он и рассмеялся несмотря на то, что в этом образе было что-то не-слишком-приятное и тревожное, что он постарался спрятать поглубже.

Поплескавшись на мелководье у берега – море уже начало нагреваться под солнцем, – и немного лениво поплавав, Дэнни обратил внимание, что чувствует себя скованно и неловко. Чего-то не хватало! Не считая звука разбивающихся о берег волн и редких криков чаек – обычного размера, – на пляже было до странности тихо.

Он понял, что не хватает шума, столпотворения. Мальчику не хватало голосов детей, восторженно орущих друг другу или во всю глотку оповещавших родителей, чем они собираются заняться. Весь пляж, даже весь залив казался приглушенным, тихим и почему-то застывшим, несмотря на то, что теперь на нем было больше людей.

Пляж выглядел как картина. Дэнни поискал взглядов собратьев-купальщиков.

Их нашлось немного. На двадцать ярдов от него полдюжины пожилых людей в закатанных брюках и поддернутых юбках прогуливались по щиколотку в воде. Здоровенный мужчина с выпученными глазами и красной, словно его так избили, что все тело превратилось в огромный кровоподтек, кожей время от времени бросался на глубину и делал несколько резких, яростных гребков.

Женщина в лаймово-зеленом костюме, стоявшая недалеко от Дэнни, неожиданно резко опустилась на колени, села на пятки и склонила голову в молитвенной позе. Когда женщина двигалась, ее плоть выпирала через края костюма подобно вязкой жидкости. Кожа была покрыта морщинами, как помещенный в бутылку мозг мартышки из школьного кабинета биологии. Казалось, женщине было неудобно в этой позе, и она повернулась так, чтобы лечь на песок.

Накатившая волна создала иллюзию, что женщина скользит в море ногами вперед. Через несколько секунд, когда вода схлынула, Дэнни показалось, что он увидел, как что-то ухватило ее за лодыжки и потащило в море.

Захваченный этим зрелищем, он подошел ближе, чтобы присмотреться получше. Но следующая волна оказалась больше, и совершенно скрыла женщину под собой. Вопреки ожиданиям Дэнни, она не подскочила, когда вода залила ей лицо, но тело чуть сместилось, подчиняясь отливу. Глаза женщины были закрыты, а рот широко раскрыт, словно она кричала, смеялась или даже зевала.

Сбитый с толку и встревоженный, Дэнни подумал, что ей следует помочь, хотя женщина никак не давала понять, что нуждается в помощи. Он задумался, не стоит ли попросить помощи в этой ситуации у кого-то из других пожилых людей, а потом заметил, что еще двое из купальщиков опустились на колени. Пловец с красной кожей исчез, но Дэнни был уверен, что тот не проходил мимо него по дороге к берегу. В последний раз, когда мальчик его видел, мужчина неуклюже нырял головой вперед. Там, где он стоял, Дэнни впервые заметил нечто, похожее на темные тени под волнами. Казалось, они движутся. Он подумал, что это, наверное, покрытые водорослями камни на дне, едва различимые в серо-зеленой воде.

Один или два стоявших на коленях человека легли в воде на спину.

Дэнни внезапно посмотрел на свои ноги. Ему показалось, будто что-то коснулось правой лодыжки. Песок рядом с ногой выглядел потревоженным, словно в него поспешно закопалось что-то быстрое. Дэнни развернулся, отбежал от воды на несколько ярдов, остановившись на почти сухом песке, и оглянулся.

Он подумал, что прилив, должно быть, надвигается быстро, потому что в море не было следа женщины в зеленом костюме. Он не видел больше некоторых людей, которые недавно плескались в воде, но еще несколько ковыляли от берега в море. Мальчик осознал, что никто из них ему не кивнул и даже не посмотрел в его сторону.

Он пожал плечами и потрусил туда, где под навесом сидели бабушка с дедушкой. Бабушка выглядела спокойнее, может быть потому, что ее муж заснул. Она прижала палец к губам, призывая Дэнни не говорить слишком громко, и спросила, хорошо ли он провел время. Дэнни не хотелось ее расстраивать, рассказывая правду о том, как себя сейчас чувствует – в любом случае это было бы сложно объяснить, – поэтому он просто кивнул. И попросил денег на мороженое.

Пока бабушка рылась в сумочке, Дэнни заметил, что за ним наблюдает мужчина, который сидел на скамейке по другую сторону от дедушки. Он был крепко сложен и лыс, с тяжелой челюстью, а его наряд составляла старая темная рабочая одежда. Мужчина походил на рыбака. Одна его рука лежала на спинке скамьи за головой дедушки так, что два пальца касались плеча. Поймав ответный взгляд Дэнни он убрал пальцы и наполовину сжал руку в кулак.

Добыв два мороженых для себя и для бабушки, Дэнни заторопился обратно. Лысый человек исчез, и мальчик уселся на освободившееся место.

– Бабушка, что это был за мужчина? – спросил он.

– Который?

– Тот, что обнял дедушку за плечо.

– Дэнни, о чем ты говоришь? Я уверена, он ничего подобного не делал.

– Делал, – настойчиво сказал мальчик. – Я думаю, он хотел, чтобы дедушка пошел с ним.

Услышав в голосе Дэнни убежденность в правоте, бабушка наклонилась вперед и повернулась к нему.

– Странное это место, верно? – продолжил Дэнни.

– Тодли-Бэй? Тебе здесь не нравится?

– Не так, как в Брайтоне.

– Я думаю, здесь очень мило.

– Нет детей.

Бабушка улыбнулась.

– Сколько-то должно быть.

– Я ни одного не вижу.

Бабушка поправила очки на носу и огляделась вокруг.

– Может быть, не здесь и не сейчас, – уступила она, – но на пляже…

Дэнни проглотил последний кусочек мороженого и вытер рот.

– Нет. Все здесь старые, повсюду.

– Ты преувеличиваешь. Как насчет той девочки, которая живет в нашем отеле? Она примерно твоего возраста. Почему бы тебе не попробовать с ней познакомиться?

– Она болеет. Зуб даю, она никогда не выходит из отеля.

– М-м, – задумчиво согласилась бабушка. – Она выглядит нездоровой. Думаю, она поправляется.

– Я думаю, что она умирает, – прозаично сказал мальчик.

– Дэнни! – воскликнула бабушка, заставив мужа проснуться от дремы. – Я уверена, это не так. Что в тебя вселилось?

– Что стряслось? – требовательно спросил дедушка. – Что вселилось в кого?

– В Дэнни, Гарри. Я думаю, ему здесь не нравится. Он в очень странном настроении.

– Дэнни? – дедушка смотрел на внука как на совершенно чужого человека.

Лицо бабушки снова помрачнело. Она посмотрела на часы.

– Господи боже, посмотрите, который час. Нам пора возвращаться, если хотим успеть к ужину, – с этими словами она поднялась со скамейки.

Дедушка последовал за ней и пристроился к плечу как сиамский близнец.

Дэнни удивляло, как легко можно было заблудиться в отеле. Коридоры и общие комнаты выглядели одинаково на всей территории, из-за чего сложно было ориентироваться, но даже это не объясняло того, что мальчик так часто терялся. Раз за разом он оказывался не на том этаже! Он внимательно считал лестничные пролеты и был уверен, что точно знает, где находится – только для того, чтобы промахнуться на этаж, а то и два.

Он заметил, что довольно много бродящих по отелю пожилых людей время от времени выглядят более озадаченными, чем обычно. Предположение, что не только он один испытывает подобные сложности с ориентированием, заставило его почувствовать себя лучше.

Несколько раз Дэнни натыкался на Келвина, медбрата с тонкими усиками, который рассказывал ему, как добраться туда, куда требовалось. Он был не то чтобы недружелюбным, скорее, очень занятым человеком, потому что задерживался ровно настолько, чтобы дать нужные указания, а потом уносился прочь.

На третий вечер каникул Дэнни, оставив бабушку и дедушку в гостиной смотреть телевизор, десять минут блуждал по неправильным коридорам, прежде чем смог найти свою комнату. Он похвалил себя: дело шло все лучше. Прошлым вечером найти дорогу заняло у него вдвое больше времени.

Надевая пижаму, он услышал, как большой ящик толкают по пристани.

Выглянув в окно, он обнаружил, что светящийся туман, прокравшийся с моря с наступлением темноты, ушел. В чистом воздухе мальчик увидел, что мужчина почти дотолкал ящик до окончания пристани. Дэнни стало очень любопытно, что будет дальше: он знал, что с пристани на променад ведут две ступеньки, и не понимал, как один человек без помощи сможет поднять по ним ящик.

Он забрался в кровать и, когда зашла бабушка, притворился спящим, чтобы она сразу же ушла. Из-за этого Дэнни чувствовал себя виноватым, но он был сыт по горло ее компанией за сегодняшний вечер, потому что бабушка без остановки квохтала над дедом, который определенно двинулся умом. Им обоим явно становилось хуже с каждым днем. Часто их общество раздражало.

Стоило бабушке уйти, Дэнни снова поднялся и выглянул в окно. Ящик лежал примерно в ярде от ступенек, а мужчины не было видно. Мальчик некоторое время подождал, но ничего не происходило, так что он разочарованно, чувствуя себя обманутым, скользнул под простыню и заснул. Позже что-то его разбудило. Звуки со стороны пристани. Разнообразные звуки! Он протрусил к окну и посмотрел.

Мужчина вернулся. Он поставил фонарь на краю верхней ступеньки и положил рядом с ящиком со стороны ступеней длинную металлическую трубу или вал четырех-пяти дюймов диаметром. И поднимал ящик домкратом.

Когда тот оказался на нужной высоте, мужчина пинком загнал конец трубы под ящик с одного края, опустил ящик и обошел его, чтобы повторить процесс с другой стороны. Когда труба полностью скрылась под ящиком, мужчина подошел сзади и начал толкать. Усилия привели к тому, что ящик немного сдвинулся по направлению к ступеням, а его край, под которым лежал валик, чуть приподнялся. Через три сильнейших толчка мужчина достал откуда-то еще одну, более толстую трубу и поместил ее перед первой. Потом снова зашел сзади и начал толкать дальше и дальше.

Вскоре передний край ящика оказался выше середины лестницы, а спустя двадцать минут, когда мужчина подложил еще валиков, после многократных усилий поднялся куда выше верхней ступени и за нее. Потом мужчина столкнулся с проблемой. Поскольку ящик располагался под углом, владельцу становилось все труднее его двигать – приходилось толкать не только вперед, но и вверх. Тогда он, казалось, сдался, уселся на верхней ступеньке и уставился сверху на ящик.

Дэнни смотрел на его съежившуюся фигуру, пока не устал. Он подумал, что мужчина мог уснуть. Мальчик уже почти собрался вернуться ко сну, когда заметил движение на пляже внизу. Прилив почти достиг верхней точки, и с узкой песчаной полоски по диагонали уходил в море мужчина. Маленький, тонкий сутулый человек в темной одежде был почти неразличим на фоне чернильной воды. Он двигался медленно и размеренно, словно вышел прогуляться по океанскому дну. Когда вода поднялась мужчине до пояса, он остановился, упал в море спиной вперед и скрылся из виду. Дэнни подумал – нет, знал точно, – что человек, кем бы он ни был, вытянулся на песке, как вчера та женщина в зеленом костюме.

Дэнни обратил внимание, что на пляже осталось несколько шезлонгов, примерно там, где он впервые заметил предположительно утонувшего мужчину. К своему изумлению в нескольких из них он заметил фигуры, которые могли быть только лежащими людьми. Мальчик вгляделся в свои часы. Была почти полночь – темно стало почти два часа назад!

«Они принимают лунные ванны», – подумал он и принужденно улыбнулся в темноте, понимая, что эти люди вовсе не выглядели смешно.

Снова посмотрев в окно, он увидел, как что-то стремительно вырвалось из моря на другой стороне пляжа и оказалось среди расставленных шезлонгов. Оно двигалось как паук – припадало к песку, не имело определенной формы, – и поначалу Дэнни подумалось, что это оторвавшиеся от корней мертвые водоросли. Сначала волны выбросили их на берег, потом высушило солнце, и теперь водоросли гнал ветер. Потом он понял, что ветра, который стоил бы упоминания, нет – уж точно не было достаточно сильного, чтобы гонять что-то солиднее бумажного обрывка.

То, что он видел, двигалось по своей воле и вскоре показало, что обладает немалой силой! Один его край слился с шезлонгом, и тот приподняло в воздух и опрокинуло, выбросив лежащего человека на песок. Тело лежало неподвижно, пока перемещающаяся тень не коснулась ближайшей к морю конечности – вытянутой руки. Тело один раз дернулось, потом плавно скользнуло к линии прибоя и дальше в волны, пока и человек, и то, что его тянуло, не скрылись в глубине.

После этого некоторое время на пляже ничего не шевелилось, хотя Дэнни напрягал глаза, стараясь уловить даже малейшее движение. Следующим его внимание привлек звук со стороны пристани – громкий стон то ли от боли, то ли от натуги, то ли и того и другого вместе. Мальчик повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как медведеобразный мужчина практически поднял ящик в воздух и затолкал его на край променада. Это, кажется, выпило остаток его сил. Волоча ноги, словно человек на последней стадии истощения, он поднял трубки, зажал их под мышкой, потом побрел к порту, пошатываясь на ходу. Дэнни наблюдал, как мужчина постепенно пропадает во тьме, потом понял, что задеревенел от неподвижной позы, и забрался обратно в кровать.

Засыпая, он гадал, чем же человек, который не спит большую часть ночей, занимается днем.

Следующий день выдался очень жарким. Настолько жарким, что бабушка с дедушкой впервые решили посидеть на пляже. Из-за бабушкиной ноги они не могли далеко идти по песку, поэтому Дэнни установил для них шезлонги у основания ведущей на променад лестницы. Некоторое время он сидел вместе с ними, глядя на заполненный пожилыми отдыхающими пляж, потом упомянул – чтобы что-то сказать, потому что старая пара не была расположена разговаривать на жаре, – что видел поздно ночью людей на песке.

– Думаю, это были рабочие, чистившие пляж от мусора, – сказала бабушка.

– Этим прилив занимается, – ответил Дэнни, – когда накатывает и отступает. Нет, они сидели в креслах, как мы, или уходили в море.

– Дэнни, тебе это снилось. Они бы схватили ужасную простуду.

Дэнни хотелось сказать, что он думал, будто они мертвые или выглядели мертвыми, но он знал, что бабушка на него рассердится и скажет, что он говорит глупости. И все-таки он не удержался:

– Я бы хотел, чтобы мы поехали в Брайтон. Это место странное.

– Мне оно кажется очень славным и спокойным, – сказала бабушка. – Здесь нет шума и суматохи, как во многих нынешних местах для отдыха. И очень милые и вежливые люди.

– Тебе не понравились те люди, которые пытались уйти с дедушкой, – заметил Дэнни.

– Наверное, ты ошибся на их счет. Может они думали, что дедушка потерялся, и вели его к полицейскому.

Дэнни не стал отвечать: он как раз заметил неподалеку, дальше по пляжу один из шезлонгов, в котором кто-то лежал прошлой ночью. Он знал, что это то же самое кресло, потому что оно стояло ровно так же по отношению к ближайшей группе шезлонгов – как тогда, когда он видел его из окна спальни.

Шезлонг стоял к нему спинкой, но мальчик видел по выдавшейся назад и вниз ткани, что в нем кто-то сидит. Он уже почти собрался подойти и посмотреть на кресло и того, кто в нем лежал, как кое-что заставило его передумать. Над шезлонгом кружилось облако из нескольких дюжин больших черных мух; мальчик почти мог расслышать жужжание. Дэнни заметил, что все ставили свои шезлонги поодаль от этого.

– Ба, погляди на эту прорву мух, – сказал он.

– Что?

– Вот там, смотри, – Дэнни показал пальцем. – Над тем креслом.

– Дэнни, я не увижу муху, даже если она на меня сядет. Мои глаза слишком плохи. Я едва могу разглядеть шезлонг.

По какой-то причине это замечание встревожило мальчика. Он неожиданно ощутил себя одиноким и уязвимым. Оглядевшись, он обнаружил, что, насколько хватало глаз, являлся единственным ребенком на пляже. Тогда он закрыл глаза и притворился, что загорает, но никак не мог устроиться. Его разум полнился смутными опасениями.

Впервые за целую неделю он обнаружил, что скучает по родителям. Поначалу он испытал облегчение, получив возможность от них уехать. В последнее время они стали такими раздражительными и печальными, хотя и относились к нему с такой же добротой, что и всегда. Тем не менее жизнь изменилась, когда отец получил письмо, в котором говорилось, что его должность упразднят через десять недель. После этого родители начали постоянно спорить о деньгах. Дэнни слышал из комнаты этажом ниже их голоса поздно ночью, как две тупые пилы, которые по очереди пытаются перепилить особенно толстое и твердое бревно. О бабушке с дедушкой они тоже переживали, и теперь Дэнни понимал, почему. Он понял, что проблемы у всей семьи. У него появились проблемы! Внезапно ему до зарезу захотелось поговорить с родителями, но мальчик знал, что не увидит их до конца недели.

Спустя полчаса он сходил на напитками. К некоторому облегчению Дэнни, дедушка настоял на том, чтобы составить ему компанию. Мальчик старался не прислушиваться к дедушкиным словам, потому что тому казалось, будто Дэнни – кто-то, с кем он много лет назад работал в Канаде. Это выбивало из колеи, но мальчик был рад, что идет не один.

По дороге в кафе они прошли мимо огромного, оббитого медью ящика, брошенного на променаде. Хотя у других прохожих он не вызывал трепета, Дэнни подумал, что ящик даже при ярком солнечном свете выглядит зловеще. Дерево сильно высохло и начало трескаться, а болотистые водоросли стали серыми и походили на пепел. Над брезентом дрожал раскаленный воздух.

Огромной чайки не было видно, но когда Дэнни поднял голову, то увидел очень высоко в небе черную точку, которая становилась все больше, быстро снижаясь. Дэнни схватил дедушкину руку, чтобы поторопить. Он представил, что может птица сделать своим клювом, если ударит человека, спикировав на такой скорости.

Когда они возвращались к бабушке с напитками, мальчик выбрал обходной путь вдоль пляжа, подальше от ящика. Дорога провела их мимо шезлонга, прежде окутанного пеленой мух. Сейчас в нем никого не было. Дэнни показалось, что небольшая группа моложавых людей несли что-то поднятое ими с шезлонга, но в людской круговерти сложно было сказать наверняка. Пройдя мимо кресла, он увидел, что несколько мух все еще навязчиво кружат над влажным красно-коричневым потеком на сиденье.

Это был плохой день: просто нашествие насекомых. Во второй половине дня на пляже из ниоткуда возникли мириады крошечных серебристо-коричневых тонких мошек с длинными ногами. Они скорее прыгали, чем летали, и облепили все голые руки и ноги Дэнни. Насекомые оказались странно сухими и невесомыми, как трупики, которые скапливаются летом внутри оконных рам пустых домов. Почти бесплотными. Они не кусались и не жалили. Просто внушали отвращение. Дэнни они вскоре надоели. Он спросил бабушку, можно ли ему покататься на лодке по заливу.

– Ты сказала, что можно будет, а если я не покатаюсь достаточно скоро, то каникулы закончатся.

– Впереди еще три полных дня, – ответила бабушка, но согласилась на его просьбу.

Бабушка сказала, что уверена в отсутствии воров вокруг, поэтому они оставили пляжные сумки и полотенца на шезлонгах и втроем направились к порту.

Одна из двух прогулочных лодок была уже за мысом – ее едва было видно на таком расстоянии, – но вторая оказалась почти полной и готовой к отплытию. Это была большая и широкая лодка. Бабушка объявила, что она достаточно безопасна, дала Дэнни денег и велела подниматься на борт. Он нашел место на носу и в шутку помахал бабушке и дедушке носовым платком. Бабушка помахала в ответ, а дедушка в точности повторил его жест, заставив Дэнни рассмеяться в голос.

Подросток в выцветших под солнцем джинсах прыгнул в лодку и начал собирать деньги и выдавать билеты. Потом из порта быстро спустился мужчина, запустил двигатель и взялся за штурвал. Это оказался тот самый медведеподобный человек, которого Дэнни видел толкающим коробку. Невозможно было не узнать его округлые движения, к тому же он носил ту же одежду, что и прошлой ночью. Дэнни понял это по очертаниям. Единственным отличием было то, что ночью мужчина носил фуражку, а сейчас его лысую голову ничего не прикрывало. Дэнни всмотрелся в его лицо, которое видел не в первый раз. Он был уверен, что этот же мужчина сидел вчера рядом с дедушкой, закинув руку ему за спину и положив пальцы старику на плечо.

Дэнни подскочил, чтобы сойти на берег, но как раз в этот момент лодка отчалила под стучащий рык мотора, отражавшийся от холма за городом. Мужчина резко повернул голову, а подросток попросил его сесть на место. Дэнни немедленно послушался и постарался казаться маленьким и незаметным.

Мужчина на носу на него не смотрел. Лавируя в лабиринте стоявших на якоре прогулочных катеров по направлению к выходу из порта, он рассказал о технике безопасности, а потом, когда лодка вышла в открытое море, передал штурвал юному напарнику. Повернувшись, он уселся и зажег небольшую сигару. Выдохнув дым, мужчина поднял голову и окинул пассажиров быстрым взглядом. Заметив Дэнни, он еще раз резко затянулся и, кажется, слегка покачал головой. Дэнни не мог однозначно понять значение этого жеста, но все равно испугался, потому что это значило, что его выделили из всех и, может, даже узнали. Мальчик вспомнил, что когда следил, как мужчина толкал ящик по пристани, у него возникало ощущение, что этот тип временами смотрел на него в ответ – несмотря на то, что мужчина никак не мог разглядеть на таком большом расстоянии маленького мальчика, стоявшего в темноте и наполовину спрятавшись за занавеской. Разве только у него было потрясающе острое зрение! Глаза у него точно были потрясающими. Они глядели сквозь Дэнни так, словно фокусировались на точке, которая находилась на миллион миль за головой мальчика. Из-за этого он подумал об огромной белой чайке, которая летела так высоко в небе над ящиком, когда Дэнни с дедушкой проходили рядом несколько часов назад. У птицы, должно быть, тоже было хорошее зрение: она спикировала сразу, как только заметила приближение Дэнни – или так ему показалось.

Почему? Она думала, что он собирается как-то повредить ящик, который, казалось, охраняла? Дэнни не мог в это поверить. У него не было ни средств, ни сил для подобного, даже если бы ему по какой-то безумной причине этого захотелось. Ящик его не волновал – он не хотел иметь к нему никакого отношения, как и сказал птице, когда подошел к ней два дня назад на пристани. Тогда он чувствовал себя глупо, разговаривая с чайкой, но не теперь. Ему хотелось, чтобы он тогда сказал больше. Дэнни боялся, что не объяснил свои намерения достаточно ясно.

Когда спустя четверть часа лодка снова повернула нос к заливу для обратного пути, Дэнни обрадовался, что прошла уже половина поездки. Он был слишком сбит с толку и слишком обеспокоен, чтобы получать удовольствие. Желудок так крутило, что мальчик подумал, что у него морская болезнь. Он был очень рад, когда при приближении к порту мужчина, чей суровый и недружелюбный взгляд возвращался к нему каждые несколько минут, снова принял штурвал.

Бабушка ждала его на променаде, опираясь на ограждение на самом краю гавани. Дэнни помахал, но он знал, что бабушка его не увидит. Он сомневался, что она способна увидеть даже лодку, но бабушка знала, когда он должен вернуться, и просто подошла к этому времени.

Дедушка сидел на скамейке в нескольких футах позади нее и разговаривал с сидевшим рядом человеком. Его речь была живой: он махал руками, а в какой-то момент поднялся и сделал непонятный Дэнни жест, чтобы наглядно пояснить какой-то пункт. Дэнни предположил, что дедушка считает соседа своим знакомым по прошлым годам, когда его жизнь была увлекательной, и уверен, что они с этим мужчиной вместе участвовали в каком-то приключении.

Когда дедушка в порыве воодушевления отошел от скамейки на несколько шагов, еще один мужчина, которого Дэнни не заметил, но который, должно быть, стоял рядом, скомкал бумагу, из которой что-то ел, и кинул ее в мусорный бак. Потом, словно на колесиках, скользнул ближе к дедушке; это плавное движение полностью захватило внимание Дэнни, совершенно изменив отношение мальчика в сцене, свидетелем которой он стал.

Человек на скамейке поднялся, встал рядом с дедушкой и указал в сторону суши, на что-то в городе. Когда дедушка обернулся, чтобы посмотреть, мужчина взял его за руку и начал – Дэнни показалось, приложив немало усилий – уводить прочь. Второй человек, который двигался так, словно катился по льду, пристроился следом за ними.

Бабушка, которая близоруко всматривалась в море, очевидно, не знала, что происходит у нее за спиной. Лодка уже подходила к пристани, и Дэнни видел доброе лицо бабушки, смотревшей на размытый мир перед ней. Он наполовину встал со скамьи, закричал и резко замахал рукой, пытаясь заставить ее оглянуться. Когда мальчик поднялся, некоторые другие пассажиры решили, что он готовится сойти на берег, и тоже начали вставать со своих мест.

Осознав, что происходит, руливший лодкой мужчина повернулся и что-то крикнул своему напарнику. Тот вскочил на кресло и призвал всех сесть обратно. В мешанине прыгающих вверх-вниз людей Дэнни упустил бабушку из вида, но он смог не потерять дедушку, которого медленно вели вверх, в город.

Даже в лучшее время дедушка не был целеустремленным ходоком. Он любил останавливаться и продолжать путь, когда ему взбредет в голову, и у двоих мужчин определенно возникли сложности с тем, чтобы отвести его туда, куда им хотелось. Дело шло неспешно. Лодка ударилась о стену причала, и подросток перепрыгнул на берег, чтобы закрепить веревки. Медведеобразный мужчина встал рядом со ступенями у борта лодки и помогал хилым нервничавшим пассажирам пройти по узкому трапу, хотели они того или нет.

Пытаясь протиснуться в начало очереди, Дэнни заслужил несколько резких замечаний от пожилых леди. Когда настала его очередь высаживаться, он постарался практически сбежать с лодки, чтобы избежать рук мужчины, но безуспешно. Похожие на щупальца пальцы схватили его за плечо, остановив посреди шага.

Мужчина без усилий поднял его и повернул так, что они оказались лицом к лицу. Дэнни чувствовал в его дыхании запах сигары и еще много других странных неприятных вещей, с которыми никогда прежде не встречался. К губе мужчины пристал кусочек табака. Вероятно, это его раздражало, потому что мужчина быстрым движением языка слизнул табак и сплюнул его через плечо Дэнни, резко дернув при этом головой. Это напомнило мальчику белок, которых он видел в парке у дома. Они стояли на задних лапах и выплевывали несъедобные кусочки орехов.

Нельзя сказать, что во внешности мужчины было что-то милое или напоминавшее белку. Его лицо с тяжелыми чертами, острым крючковатым носом и наклонным, почти горизонтальным лбом застыло странной маской, в которой смешались презрение и смутный интерес, словно бы Дэнни был не слишком удачным образчиком того, что могло бы привлечь его интерес, будь оно лучше или выше качеством. Или его голова была необычно маленькой, или так казалось в пропорции к его огромному бочкообразному телу. Маленькие пронзительные глаза-буравчики впились в Дэнни как гвозди. В зрачках обоих глаз Дэнни видел крошечные отражения своего испуганного лица.

Мужчина ослабил хватку на плечах мальчика и провел руками вниз, вдавливая кончики пальцев в плоть, нащупывая кости. Обхватив запястья Дэнни, он поднял руки мальчика на высоту своих плеч, из-за чего тот стал походить на полуживую марионетку. Дэнни выгнулся и оглянулся через плечо. Бабушка была на променаде за его спиной. По выражению замешательства и опаски на ее лице он понял, что она подошла достаточно близко и видела, что с ним происходит.

Он постарался вывернуться из хватки мужчины и закричал:

– Дедушка исчез! Они снова его увели! Иди за ним, он ушел в город!

Тогда мужчина поднял Дэнни так, что тот повис на запястьях над бортом лодки рядом с маленьким трапом. Лодку от стены причала отделяло примерно двадцать дюймов, и она слегка качалась вперед-назад и в стороны на волнах, поднятых проплывавшими рядом лодками. Дэнни подумал, что если мужчина разожмет руки, то его раздавит между стеной и бортом.

Вода под его ногами по цвету напоминала вареную капусту, крапчатую от радужных завитков дизельного топлива, и выглядела глубокой, густой и вязкой как клей. Под поверхностью двигались темные формы. Море почему-то выглядело еще и голодным. Дэнни представил, как его изломанное тело засасывает вниз, под киль, а потом выносит в море вихрями подводных течений.

Прежде чем мужчина вытянул руки над краем, медленно опустил его на край пристани и отпустил, прошло всего несколько секунд, но это были очень долгие, ужасающие секунды. Несколько пожилых людей, ожидавших своей очереди сойти на берег, сочли, что мужчина сыграл с Дэнни отличную шутку, и пронзительно смеялись, пока мальчик, крича, бежал к бабушке.

К этому времени та обнаружила отсутствие мужа и, стоило ногам Дэнни коснуться земли, бабушка, прихрамывая на разбитую артритом ногу, отправилась на поиски.

– Вверх по холму! – закричал Дэнни. – Они увели его вверх по холму!

Бабушка обернулась к нему с беспомощным выражением лица. Она уже задыхалась, а сердце тревожно колотилось в груди.

– Не волнуйся, – сказал ей Дэнни, обгоняя. – Жди здесь. Я приведу его обратно.

Улицы были забиты пожилыми людьми, идущими к пляжу и обратно. Они слишком медленно уступали дорогу, поэтому Дэнни приходилось оббегать их зигзагом. Временами он терял дедушку из вида, но знал, что вскоре должен его догнать, потому что троица остановилась посреди подъема.

Казалось, они спорили. Все трое стояли в начале переулка между двумя дряхлыми на вид викторианского вида отелями из красного кирпича. Мужчина, который сидел на скамейке рядом с дедушкой, держал его за рукав. Он не тянул, но сбежать из такого захвата старый человек был не в состоянии.

Второй предполагаемый похититель катался вокруг них гладкими масляными движениями, что-то говоря и делая вытянутыми руками успокаивающие жесты. Дэнни слышал голос дедушки. Он кричал на двоих мужчин, что с него довольно их глупостей. Он собирался их арестовать. Они не знали, что он является членом конной полиции? Он снова жил в прошлом, в Канаде.

Лицо его было более встревоженным, чем голос, но, увидев Дэнни, дедушка просветлел. Мальчик счел, что в кои-то веки его узнали.

Двое мужчин, проследив за взглядом старика, повернулись и увидели бегущего к ним Дэнни. Человек с необычными движениями отделился от яркой сцены и заскользил к Дэнни как на скейте. На нем был облегающий черный жилет и блестящие брюки, как у официанта. Дэнни не мог точно определить, но казалось, что ноги мужчины в узких туфлях из лакированной кожи почти не двигались и едва ли касались поверхности – словно застывали в дюйме над мостовой. Возможно, из-за того, что он быстро приближался к Дэнни – несмотря на странность, – казалось, что его фигура слегка размывалась, и черты лица было сложно различить. Сблизившись почти вплотную, они, чтобы не врезаться, отступили в одну и ту же сторону и столкнулись.

Дэнни ждал, что ему будет больно. Он услышал собственный голос, кричащий дедушке, чтобы тот уходил, а потом мальчик автоматически зажмурился, чтобы защитить глаза. Мальчику показалось, что он вбежал в большой мягкий матрас, не оказывающий почти никакого сопротивления. Не было ощущения того, что он ударился обо что-то вроде человеческого тела, с его мясом и костями. Преграда расступилась при столкновении и встревоженно растеклась в стороны, словно боясь, что может рассыпаться. Дэнни показалось, что он пробежал прямо насквозь и каким-то образом вышел с другой стороны.

Мальчик открыл глаза. То, что он увидел, походило на двухмерный рисунок раздувшейся человеческой фигуры, растягивающийся перед ним и сверху. Он уплывал прочь, медленно размахивая сплющенными руками и ногами, словно кто-то тонул во сне и отчаянно цеплялся за воздух. Тут же кончики пальцев, казалось, нащупали что-то невидимое – может, жесткий тонкий край реальности – и зацепились. Затем, с очевидно мучительным усилием фигура подобралась, съежилась, сжалась сама в себя и перестроилась.

Это происходило очень быстро, и, чуть ли не раньше чем Дэнни успел задуматься, мужчина снова стоял перед ним в полный рост. На его невыразительном размытом лице появилось снисходительно-выжидающее выражение, в точности как у официанта, который ждет заказа у столика. Словно он безмолвно подначивал Дэнни поверить, что ошеломляющая метаморфоза, которую он наблюдал, произошла на самом деле. И одновременно беспечное выражение лица и абсолютная заурядность облика говорили о том, что превращения быть не могло.

Но Дэнни знал. Он знал, что видел. Внезапно он знал очень многое, а чего не знал, о том догадывался.

Он налетел на дедушку, вцепился ему в руку и со всех сил потянул старика вниз по холму. Они ковыляли рядом, словно участники забега на трех ногах, натыкаясь на престарелых отдыхающих, которых не получалось оттолкнуть в сторону, спотыкаясь и почти падая на крутом спуске.

Бабушка дожидалась их на променаде. При виде лица мужа она чуть не заплакала. Оно было чистым и пустым, как у бумажной маски, прежде чем на ней нарисуют черты.

– Куда они его вели, Дэнни? – спросила бабушка. – Зачем он им?

Дэнни не мог заставить себя сказать то, что думал. Он притворился, что запыхался больше, чем на самом деле, и пробурчал что-то о грабителях. Он видел, что бабушка ужасно потрясена, но знал, что причиной тому состояние ее мужа и то, что его едва не похитили. К счастью, она не видела, что случилось, когда Дэнни столкнулся с мужчиной в наряде официанта, так что у него не станут требовать объяснений. Потом Дэнни осознал, что, с другой стороны, если бы бабушка все видела, она бы по крайней мере лучше поняла, чему они противостоят.

Он оглянулся на холм, чтобы проверить, преследовали ли его те мужчины, но их не было видно. Внезапно его желудок сжался и Дэнни почувствовал приступ тошноты и головокружения, словно вернулась морская болезнь, начавшаяся получасом раньше на борту лодки и усиленная пережитым.

– Бабушка, – сказал он. – Мне плохо. Давай уберемся отсюда. Это ужасное место.

Неправильно его поняв, думая, что мальчик просто хотел вернуться в отель, бабушка решительно кивнула. Она приобняла мужа за плечи и повела его прочь. Старик шагал как робот, глядя на тротуар под ногами и не говоря ни слова. Дэнни всю дорогу плелся позади, не спуская с них глаз.

Когда они собрались в столовой на ужин, Дэнни выглядел даже хуже, чем себя чувствовал. Бабушка вела мужа под локоть. Он не мог идти прямо, бесцельно менял направление, и бабушка вынуждена была направлять его каждые несколько шагов. Взгляд дедушки выглядел пустым и бессмысленным, как у слепца или контуженного. Старик не хотел ничего есть, а Дэнни – не мог.

Бабушка положила в рот кусочек мяса и демонстративно начала жевать, чтобы подать пример, но желудок Дэнни конвульсивно дернулся от запаха и вида того, что находилось на тарелке, и он вынужден был вскочить и отвернуться. Когда он объяснил, насколько ему плохо, лицо бабушки приняло еще более встревоженное выражение. Ему очень не хотелось взваливать на нее лишний груз, но у него не было выбора. Порывшись в сумочке, бабушка достала таблетки, сказала, сколько нужно принять, и велела отправляться в кровать.

– Доброй ночи, – сказал Дэнни дедушке.

Тот не ответил.

– Он язык проглотил, – сказала бабушка, пытаясь обратить все в полусердитую, безнадежную шутку. Вместо этого ее голос странным образом звучал гораздо моложе, и в нем звенели слезы.

Дэнни, чувствуя головокружение и не в силах сосредоточиться, втащил себя по широкой лестнице, укрытой синим ковром. Помещения вокруг казались гораздо шире, чем он помнил, словно отель расползся во все стороны – и, казалось, тайно продолжает расширяться, когда Дэнни не смотрит. Мальчик мрачно считал пролеты, перехватывая перила как человек, который карабкается к спасению по веревке. На ум пришло, что можно вызвать лифт, но Дэнни знал, что его желудок такого не выдержит.

В коридоре второго этажа он услышал позади мешанину приглушенных звуков, и кто-то резко попросил его отойти в сторону.

К мальчику приближались двое мужчин в белых куртках. Они толкали серые металлические носилки на колесиках. На носилках лежал маленький человек, наполовину завернутый в белое вязаное покрывало. Нижнюю часть лица закрывала пластиковая маска, которая соединялась трубкой с подвешенным под носилками цилиндром. Один из мужчин держал над головой что-то похожее на коричневый пузырь, от которого под покрывало уходила розовая трубка.

Дэнни узнал лежавшего – это была девочка, которую он пару раз видел в столовой. Она лежала на боку, широко распахнув глаза. У прозрачной маски была черная окантовка, которая их подчеркивала и выделяла. Глаза походили на просверленные в почти лысой голове сверкающие багровые дыры. Маленькие белые уши выступали по бокам головы как поганки, а кожа на голове выглядела так, словно ее сделали из полированного белого дерева. Дэнни осознал, что обычно она носила какой-то парик.

Проезжая мимо, она вперила в Дэнни еще худшую версию испепеляющего взгляда, который он привык видеть на ее лице, приподнялась и развернулась, чтобы не выпускать его из вида. Дэнни обнаружил, что прижимается спиной к стене.

Во взгляде было достаточно злобной силы, чтобы оттолкнуть его физически. Это напоминало растянувшийся во времени взрыв бомбы.

Изо всех сил стараясь удержать его взглядом, продолжать давить, она села. Покрывало сползло с ее плеч к талии, и Дэнни увидел что-то похожее на черные тени под самой ее кожей. Они скользили вниз по ребрам на ее белой плоской груди, чтобы укрыться под покрывалом на животе, словно боялись света. Тени двигались быстро, но со взвешенной, осознанной осторожностью, как рыба, которая ищет убежища в более глубокой темной воде. Девочка смотрела на Дэнни своими багрово-черными глазами, пока один из мужчин не уложил ее обратно и не поддернул покрывало под подбородок. Они остановили носилки у служебного лифта, а Дэнни, освободившись от отталкивающего зрелища, повернулся к ним спиной и, пошатываясь, ушел прочь.

Наконец, найдя свою комнату, он неуклюже выбрался из одежды, задернул занавески на открытом окне от вечернего света, вскарабкался на кровать и, ворочаясь и потея, погрузился в лихорадочный сон.

* * *

Внезапно Дэнни посмотрел во тьму. Его глаза распахнулись с почти слышимым хлопком. Все тело было напряжено. Его чувства были остры, как у охотника, и, когда он, наконец, двинулся, это было незаметное движение. Он мягко откинул с кровати стеганое одеяло и поднялся. И звук, который его разбудил, повторился где-то за окном. Это был звук скольжения, похожий на те, что он слышал раньше, но не совсем такой. Этот звук был легче и спокойнее. Ящик двигался быстрее.

Дэнни подобрался к окну и приподнял уголок занавески так, чтобы увидеть кусок улицы внизу между двумя отелями. Казалось, звук доносился оттуда.

Спустя несколько секунд он услышал его снова, и на улицу слева выдвинулась длинная угловатая тень. За ней последовал тупой черный конец ящика, который быстро выехал полностью и встал между отелями – но только на миг. Медведеобразный мужчина почти без задержки на отдых вытолкал его за пределы видимости. Ящик было видно недолго, но Дэнни заметил, что с его верха убрали брезент, а верхняя часть чуть скошена, словно крышку поднимали, а потом неплотно приладили обратно.

Дэнни подумал, что из ящика что-то достали – или что-то выбралось. Или так, или ящик открывали для подготовки к тому, чтобы в него что-то положить. Или чтобы что-то в него забралось… Перед глазами Дэнни мелькнула картина: что-то огромное и темное выбирается из ящика, чтобы дать место чему-то хрупкому и белому, отчаянно желающему залезть внутрь. Закрыв глаза, он потряс головой, прогоняя образ, потом сел на кровать. Он чуть не подошел к окну снова, чтобы посмотреть, не происходит ли чего-нибудь на пляже, но решил этого не делать. Ему все еще было плохо. Он чувствовал слабость и холод, несмотря на то, что кожа была влажной от пота. Таблетки, которые дала бабушка, помогли, но их действие уже закончилось. Дэнни знал, что у ее в сумочке есть еще.

Он вышел в коридор и постучал в дверь комнаты, где жили родственники. Ответа не было. Он постучал еще раз, сильнее, потом попробовал повернуть ручку. Надавил, но дверь не шелохнулась. Мальчик решил, что раз дверь закрыта, то сейчас еще не так поздно, как он думал. Бабушка и дедушка всегда ложились в десять. Должно быть, они сидели где-то внизу, наверное, в гостиной с телевизором.

Он рысью пробежал по коридору и по лестнице. По дороге вниз заблудиться было сложно, потому что было достаточно просто бежать вниз, пока не доберешься до дна. Или так ему казалось. Прежде оно работало.

Несмотря на это, он снова ошибся и обнаружил, что забрел в Сумеречную Гостиную. Там было темно хоть глаз выколи, но он узнал комнату по слабому пронзительному запаху мочи. Задержавшись на миг в дверях, он услышал тихий шуршащий звук, словно медленно комкали бумагу. Потом кто-то вздохнул, и Дэнни показалось, что он слышит звук капающей жидкости. Скрипнуло кресло-каталка.

«Они просыпаются!» – подумал Дэнни и бросился прочь, не позаботившись о том, чтобы закрыть за собой дверь.

Когда он нашел комнату с телевизором, она оказалась пустой. Большой телек в углу был все еще включен и заполнял комнату прыгающими серебристыми светлячками и переливами романтической музыки из древнего черно-белого исторического художественного фильма. Дэнни заметил, что часы на видеопроигрывателе под телевизором показывали 01:47. Утра. Насколько Дэнни помнил, он никогда прежде не бодрствовал в такое время. Неудивительно, что вокруг никого не было, но тогда почему его дедушки с бабушкой не оказалось в номере? В прошлом Дэнни нередко чувствовал, что после того как дети ложатся спать, взрослые занимаются каким-то делами, о которых никогда не рассказывают. Прежде это было только неуловимое подозрение, но теперь это идея его захватила. Где взрослые… чем они занимаются? Ему придется это выяснить.

Прежде, когда бы он ни выходил из отеля или ни заходил в отель, за приемной стойкой всегда кто-то был, но сейчас и этот пост оказался брошенным. Казалось, что в целом здании кроме него оставались лишь старые обитатели Сумеречной Гостиной, и Дэнни, несмотря на свою юность, знал, что ждать от них помощи или совета не стоит. У них хватало своих сложностей.

Единственной возможностью отыскать бабушку и лекарства было найти кого-нибудь из персонала и попросить его проводить. Теперь он вспомнил, что видел на двери в дальней части отеля знак:

ПОМЕЩЕНИЯ ПЕРСОНАЛА

ПОЖАЛУЙСТА, ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА

Там ему обязательно помогут!

Он пробежал по погруженному в тишину коридору к кухням, нашел нужную дверь и с облегчением обнаружил, что она полуоткрыта. За ней виднелась покрытая серым ковром лестница, которая вела вниз, на цокольный этаж. Где-то за ней он слышал буханье музыки, так что кто-то внизу, должно быть, не спал.

Дэнни снова посмотрел на запрещающий знак, потом, решившись, осторожно ступил на лестницу. Он чувствовал, что, наверное, делает что-то неправильное, но предположил, что если служащие гостиницы рассердятся на него за то, что он забрел туда, куда не следует, то вреда не причинят и проводят к бабушке с дедушкой, просто чтобы от него избавиться.

Все в помещениях персонала оказалось меньше и более потрепанным, чем на верхних этажах. Коридоры были узкими, грязные ковры – потертыми и заскорузлыми, а освещали это все голые лампочки без абажуров. Он прошел мимо множества пронумерованных дверей, некоторые из которых были треснулы и расколоты, словно кто-то их бил, пинал или выламывал замки. Дэнни шел дальше, не пытаясь разбудить тех, кто мог бы быть за дверями, потому что, судя по увеличению громкости музыки, он приближался к ее источнику. И в самом деле, повернув за первый же угол, он уткнулся прямо в него. Две двери с табличками: «ПЕРСОНАЛ» И «ОТДЫХ» были широко открыты, и Дэнни обнаружил, что явился незваным гостем на вечеринку, которая была в самом разгаре.

В длинной комнате с низким потолком находились примерно две дюжины человек, большая часть которых сидела на скамейках за столиками, накрытыми белыми хлопковыми скатертями. Воздух был густым от того, что Дэнни сначала принял за дым, но это оказалось тонкой влажной дымкой, похожей на туман.

С краю танцевала парочка, а в центре свободного пространства в одиночестве как-то нескладно извивалась под музыку девушка в облегающем черном шелковистом наряде. Увидев Дэнни, она замерла и уставилась на него так, словно увидела привидение. Он узнал в ней девушку, которая каждое утро приносила ему чай в постель, и немедленно почувствовал себя неловко.

Девушка подошла к нему и присела на цыпочки. Она сидела так какое-то время, не шевелясь и ничего не говоря, меряя его взглядом. От оценивающего выражения в ее глазах Дэнни почувствовал, как кровь стынет в жилах. Он хотел заговорить, но его губы отказывались повиноваться, а язык ощущался куском кожи. Он знал, что другие люди в комнате тоже его заметили и теперь наблюдали.

Кто-то издал скрипучий смешок стариковским голосом, и ему ответило женское пронзительное и безрадостное хихиканье. Мужчина, перекрикивая музыку, сказал что-то, чего Дэнни не смог разобрать, и большая часть собравшихся рассмеялись. Дэнни только подумал о том, чтобы сбежать, как девушка протянула руку и взяла его за левый локоть. Потом резко сказала:

– Что ты здесь делаешь?

Пока она ждала ответа, ее тонкие пальцы массировали локтевой сустав Дэнни, а большой палец болезненно впился во внутреннюю сторону руки. Он пробормотал что-то о бабушке с дедушкой, но слишком тихо. Девушка покачала головой в знак того, что не расслышала. Тогда он в отчаянии прокричал:

– Я потерял бабушку! Я хочу, чтобы кто-нибудь помог мне ее найти.

Когда он начал говорить, кассета с рок-музыкой внезапно остановилась, и остаток фразы он кричал в полной тишине. Его голос походил на пронзительный визг, и Дэнни испугался.

Девушка чуть отдернула голову от крика. Она встала, все еще держа Дэнни за руку, и потянула его в глубину комнаты, туда, где стояли столы. Сидевший на скамье мужчина отодвинулся в сторону, чтобы пропустить мальчика. Девушка, таща за руку, заставила его сесть на свободное место. Мужчина рядом улыбнулся ему зубастой улыбкой. Это был Келвин, усатый медбрат, который спас его от людей в Сумеречной Гостиной в начале каникул. Он все еще выглядел довольно дружелюбным.

Дэнни узнал в лицо нескольких из сидевших вокруг людей. К его ужасу, напротив него за столом сидел мужчина в наряде официанта – тот самый, со странными, скользящими шагами, который пытался заманить куда-то дедушку, и в которого Дэнни вбежал – буквально. Однако теперь он выглядел очень плотным и, казалось, забавлялся затруднительным положением Дэнни.

Дэнни облизал пересохшие губы и постарался не смотреть никому в глаза, опустив взгляд на скатерть перед собой. На ней ничего не было за исключением тарелок с орешками и чипсами, нескольких больших граненых графинов с чем-то вроде томатного сока и множества стаканов с этой же жидкостью. Люди вокруг мальчика время от времени поднимали стаканы к губам, чтобы сделать глоток. Тогда они закатывали глаза, морщили губы и причмокивали в почти исступленном удовольствии. Было очевидно, что они наслаждаются напитком.

Дэнни и сам любил томатный сок, но не мог понять, зачем кому-либо поднимать вокруг него такой шум. В нем не было ничего особенного. На прошлое Рождество его отец выпил много сока с водкой, а потом его родители поссорились, потому что папа упал с кресла при гостях – но здесь на столах не было видно никакой водки. И все равно люди на вечеринке – если это была вечеринка – словно считали томатный сок лучшим напитком на планете!

Мужчина напротив, тот, что был одет как официант, налил новый стакан и протянул его Дэнни. У жидкости был смешной запах, ни капельки не похожий на томатный сок. Дэнни уловил его сразу как только взял стакан, и теперь подозрительно рассматривал напиток. Он поднял стакан к лицу и принюхался. Сразу же девушка, которая все еще держала его за руку, усилила хватку.

Краем глаза Дэнни видел, что девушка разрумянилась и казалась возбужденной и… голодной. Кончиком языка девушка быстро облизнула верхнюю губу, ее брови поднялись, а глаза широко распахнулись. Дэнни был уверен, что она хотела, чтобы он попробовал напиток. Очень сильно хотела, чтобы он его попробовал. Как и все остальные люди. Они все смотрели на него с острым напряженным вниманием.

Дэнни остановил стакан в нескольких дюймах от губ. Его рука чуточку дрожала.

– Что это? – спросил он. – Это не томатный сок, верно?

– Мы разве такое говорили? – произнес кто-то. – Кто-нибудь говорил, что это томатный сок?

Все покачали головами.

– Это отличный напиток, – мягко сказала девушка. – Редкий старый сбор. То, чего ты никогда раньше не пробовал. Но, раз попробовав, ты захочешь еще. В этом нет никаких сомнений.

– Мне не нравится запах, – нервно сказал Дэнни.

– Не обращай на него внимания. Дело не в запахе или вкусе, а в том, что он с тобой делает, – убеждала девушка.

Дэнни ничего не ответил.

– Он тебе не повредит, – сказал кто-то. – Мы все время его пьем, и посмотри только на нас. Нам повезло, здесь его полно.

– Прекрасный старый напиток, – повторила девушка чуть ли не поющим голосом, словно цитировала известную песню. – Редкий старый сбор.

Дэнни поднес стакан ко рту и сделал глоток. Жидкость была густой, пресной, с металлическим привкусом и чуть теплой. Она оказалась ни хорошей, ни плохой. Он отпил еще и внезапно ощутил жажду. Мальчик медленно осушил стакан и поставил его на стол.

– И как? – спросила девушка.

– Нормально, – без энтузиазма отозвался Дэнни.

– Хочешь еще?

Дэнни был вежливым мальчиком.

– Не сейчас, спасибо.

По какой-то причине люди вокруг него стали смеяться. Это был расслабленный добродушный смех. Дэнни заметил, что девушка, наконец, выпустила его локоть, и, когда смех улегся, он повторил свою просьбу, чтобы его проводили к бабушке. Кто-то отпустил бессмысленную шутку, что можно привести бабушку к Дэнни. Тут поднялся Келвин и сказал Дэнни, что уже слишком поздно, чтобы тревожить бабушку, но что он поднимет его до комнаты в служебном лифте. Дэнни придется разобраться со своими проблемами утром. К удивлению Дэнни, вход в лифт находился в задней стене этой же комнаты. Келвин надавил на кнопку, и где-то наверху лифт дернулся, застонал и рывками поехал вниз.

Когда он прибыл, у Келвина сначала возникли сложности с тем, чтобы раскрыть слегка ржавую металлическую внешнюю решетку, похожую на тюремную, а потом он, ругаясь, наклонился, чтобы вытянуть наверх внутреннюю дверь, которая убралась куда-то в верхней части лифта. Из шахты вылетело облако холодного, похожего на дым тумана, который Дэнни заметил раньше. Облако прокатилось волной по полу, потом поднялось к потолку на подушке из теплого воздуха. Дэнни сразу же заметил, что лифт не пустой. Внутри, занимая большую часть площади, стоял огромный, оббитый медью ящик, который мальчик столько раз видел прежде. Он был плотно прижат к одной стене, а с другой стороны оставался узкий лаз. Келвин жестом показал, чтобы Дэнни встал рядом с ящиком, но тот покачал головой и чуточку отступил. Он видел, что крышка теперь на месте, но что она не запечатана, не закреплена. В сухом дереве виднелись расселины толщиной с палец, и боковые стенки были покороблены и слегка вогнуты. Местами дерево отошло от металла, открывая ряды скреплявших его древних грубых гвоздей. Росшие на ящике водоросли сжались, высохли и потеряли цвет, как старый плющ на кладбище.

Лицо Келвина приняло выражение, которое Дэнни узнал: жители Тодли-Бей иногда его надевали, когда хотели улыбнуться. Вероятно, выражение предполагалось ободряющим, но Дэнни показалось, что в нем есть нотка нетерпения. Келвин торопился. Вероятно, он хотел вернуться и выпить еще красного сока, прежде чем остальные осушат все запасы.

– В чем дело? – спросил Келвин. – Залезай. Я тебя мигом докину до комнаты.

Дэнни указал на ящик:

– Что это?

– Это? – Келвин шагнул вперед и стукнул по медной полосе кулаком. – Ничего такого, о чем тебе стоит волноваться, как ни крути. Еще долго, думается мне. Нет нужды забивать себе этим голову.

– Он пустой?

– Думаю, да, – чтобы успокоить Дэнни, Келвин слегка поднял крышку и посмотрел внутрь. Это был долгий, тяжелый взгляд.

– Вы уверены? – нервно спросил мальчик.

– Ну, – сказал Келвин, опуская крышку, – не совсем, но не стоит этим заморачиваться.

– Что там внутри?

– Если ты действительно хочешь это знать, сынок, я тебе покажу. Я тебя подсажу, так что сможешь сам посмотреть, если считаешь, что оно тебе нужно для счастья. Но я бы этого не советовал.

– Я не хочу смотреть внутрь. Я не хочу стоять рядом с ним. Я не хочу иметь с ним никаких дел.

– Не обязательно, чтобы он тебе нравился, парень, – теперь в голосе Келвина точно звучало раздражение. – Но если ты хочешь, чтобы я проводил тебя в комнату, тебе придется прокатиться вместе с ящиком. Так что залезай.

Денни тянул, глядя на ящик. Что-то могло прятаться внутри, глядя на него сквозь щели по бокам. Но если и так, у него не было ощущения, что это нечто обязательно собирается причинить ему вред, оно могло просто… любопытствовать на его счет. Если внутри что-то и было, то его целью был не Дэнни – или он начал в это верить без какой-то особенной причины.

Поскольку он не видел другого выхода, то решил проверить свою теорию и быстро вошел в лифт, прежде чем успел еще раз задуматься о своем положении. Внезапно больше всего на свете ему захотелось в кровать.

Келвин последовал за Дэнни, закрыл внешнюю решетку, опустил внутреннюю дверь, втиснулся в щель между стеной и ящиком рядом с Дэнни и нажал кнопку. Обрубок флуоресцентной трубки на потолке моргнул и почти погас. Что-то далеко вверху пронзительно взвизгнуло от нагрузки. Металлические панели стен заскрипели, и лифт содрогнулся, потом замер, накренился и, наконец, начал медленно подниматься, слегка покачиваясь из стороны в сторону из-за неравномерно распределенного груза.

Дэнни старался держаться от ящика как можно дальше. Желтовато-зеленое свечение почти не рассеивало тьму. Мальчик сглотнул, чтобы смочить сухую глотку и рот, который, казалось, был полон воображаемой пыли.

Келвин заметил, как Дэнни глотает воздух и спросил:

– В чем проблема?

– Я очень хочу пить, – признался мальчик.

– Ну, да, неудивительно. Этого стоило ожидать. Но ты привыкнешь. Так оно работает.

– Я не понимаю, – пожаловался Дэнни.

Лифт, содрогнувшись, остановился.

– Ты поймешь, – ответил Келвин и согнулся, чтобы поднять дверь. Откидывая в сторону металлическую решетку, он сказал что-то еще, но Дэнни не расслышал его за лязгом железных прутьев. Келвин вышел в коридор и указал на дверь неподалеку, которую Дэнни немедленно узнал: она вела в его комнату.

– А теперь отправляйся в кровать, – велел Келвин, – и не пытайся больше искать бабушку этой ночью.

Войдя в комнату, Дэнни выпил не меньше пинты воды из крана в ванной. Вода была теплой и немного отдавала железом, как напиток, которым его угостили в подвале. Мальчик понял, что после того, как он выпил ту багровую жидкость, он совершенно забыл о болезни. По правде говоря, после этого он чувствовал себя отлично, чуть ли не светился изнутри здоровьем. Но он вымотался.

Дэнни упал на кровать и немедленно заснул.

Кто-то тихо ходил по его комнате. По освещению Дэнни понял, что было раннее утро, и предположил, что это зашла девушка, чтобы принести ему чай. Хорошо, потому что его горло где-то в глубине по-прежнему зудело от жажды. Но говорить с ней он по понятным причинам не хотел, поэтому спрятал лицо под одеялом. Потом человек, зашедший в комнату, сел на его кровать. Кто-то большой и тяжелый. Это Дэнни понял потому, что вся кровать просела в середине, хотя под девушкой она только слегка прогибалась.

Какой-то большой человек пришел без приглашения в его комнату и сел на кровать! В сознании мальчика возник образ медведеподобного мужчины, и его охватил страх.

«Он пришел за мной, или он пришел за ящиком, или он пришел за всем сразу», – подумал Дэнни, почти перестав дышать.

Потом кто-то прочистил горло и сказал:

– Дэнни, я знаю, что ты не спишь. Это я, не бойся.

Дэнни резко сел.

– Папа! Что ты здесь делаешь? Что случилось?

У отца было помятое и уставшее лицо, а его обычно безупречно уложенные волосы щетинились в десятке мест. Глаза выглядели воспаленными, а кожа под ними шелушилась и посерела. На отце был его лучший костюм поверх белой рубашки с грязным воротником, словно он носил ее слишком долго. Галстук развязался и висел криво.

– Дэнни, мне очень жаль, но каникулы закончились. Кое-что случилось, поэтому мы с твоей матерью понеслись сюда ночью. Машина сломалась. Это было очень непросто, но теперь мы приехали, так что…

– Что-то случилось с дедушкой? – спросил Дэнни, думая, что все понял. – Они до него добрались? Он исчез?

Мальчик выпрыгнул из кровати, подошел к раковине и выпил еще теплой воды из стаканчика для зубной пасты.

Его отец выглядел сбитым с толку.

– Нет, он в порядке. Твоя мать сейчас с ним. Боюсь, это бабушка. Тебе нужно знать… мне жаль, Дэнни, но этой ночью она нас покинула.

– Покинула?

Поняв, что Дэнни не понимает эвфемизма, отец объяснил, что бабушка умерла.

Тремя часами позже Дэнни с родителями и дедушкой сидели в гостиничном фойе, ожидая такси, которое должно было отвезти их на вокзал. Управляющий заведения, тонкая как бритва женщина с пшеничными волосами в черно-белой клетчатой рубашке и сером костюме выражала соболезнования его матери, которая все время разговора тихо плакала. Дэнни слышал часть беседы, но мало что понимал из сказанного.

– Ужасно печальное время… было сделано все возможное… первоклассный персонал, который привык к смерти… постоянно с этим сталкиваемся… мы позаботились о теле… оставьте все нам… к несчастью, другой постоялец находится на грани смерти, даже сейчас, когда я это говорю… и такая юная, совсем девочка… но разумеется, мы предпочитаем иметь дело с людьми старше… более зрелые… наша специальность – это вызревший почтенный возраст… вы понимаете?

Управляющая говорила так, словно читала с рекламного проспекта и неожиданно обнаружила, что последней страницы не хватает. И теперь она внезапно замолчала. Сочувственное выражение на ее лице не затрагивало пустых, равнодушных глаз. Они с матерью Дэнни сидели в позолоченных креслах напротив друг друга, почти соприкасаясь коленями.

– Эта поездка планировалась как отдых для них обоих, – мать Дэнни с радостью воспользовалась паузой. Она уткнулась носом в платок и вытерла глаза. – Ей оставалось жить только шесть месяцев. Так они ей сказали, и она так переживала о том, что оставит моего отца одного. У него болезнь Альцгеймера, и она надеялась найти здесь, в Тодли-Бей место, где он мог бы провести оставшееся время в комфорте. Он мог прожить еще годы. Она хотела оставить его в добрых руках.

Управляющая кивнула и прищелкнула языком.

– Она настояла на том, чтобы взять с собой мальчика, потому что это мог быть их последний шанс провести каникулы вместе. Я думала, что это неправильно, но нельзя же спорить с тем, кто скоро умрет, правда? Особенно если это ваша собственная мать. Поэтому я дала разрешение.

Управляющая кивнула и огляделась, подыскивая повод уйти. Очевидных возможностей не было.

– Это так грустно, что у нее отняли эти последние несколько месяцев, которые ей обещали, – сказала мать Дэнни и спрятала лицо в ладонях.

Дэнни следил за дедушкой. Старик успешно не обращал внимания на смерть жены. На его лице плясала хитрая полуулыбка, и он постоянно тер руки, словно они замерзли или он их мыл. Дедушка постоянно пытался куда-то уйти, и Дэнни приходилось отводить его обратно к родителям. Когда подобное случалось, он использовал предоставившуюся возможность и покупал лимонад из аппарата в баре. Он чувствовал, как напитки плещутся в животе, но все равно хотел еще. Или, возможно, хотел чего-то другого. Его мучила странная жажда: ее нельзя было утолить, и, кажется, сделать с этим Дэнни ничего не мог.

Он пытался рассказать родителям о своей другой тревоге – о тех людях, которые пытались увести дедушку. Но мать на него рассердилась и сказала, что он выбрал не то время, чтобы говорить вздор.

Было ясно, что и отец считает, будто он выдумывает. Когда Дэнни упомянул мужчину, который перемещался, не шевеля ногами, как скейтер, отец покачал головой. Так что Дэнни заткнулся. Он понял, что нет смысла пытаться достучаться до родителей, которые были по уши в собственных проблемах. Поэтому он занялся тем, что оберегал дедушку. Дэнни счастлив был услышать слова отца, что они вчетвером немедленно, этим же утром возвращаются домой на поезде.

Когда приехало такси, Дэнни уселся на заднее сиденье вместе с дедушкой и мамой, которую полностью поглотила скорбь. Мальчик взял ее за руку, но у него сложилось впечатление, будто она не осознает, что он сидит рядом. Как ни странно, он вообще ничего не чувствовал из-за смерти бабушки. Это для него еще ничего не значило. Его больше беспокоил поток рыданий рядом и тревожило безутешное состояние матери. Он чувствовал, что дедушка теперь в безопасности.

Пока такси ехало вдоль моря, Дэнни заметил впереди, на краю променада тот самый ящик. Кто-то начал толкать его обратно к причалу, но продвинулся недалеко. Чернильно-черная чайка-переросток сидела сверху как на насесте, склонив голову и идеально держа равновесие на одной ноге. Казалось, она тщательно изучает поток людей, двигавшихся в ее сторону.

Такси ехало медленно из-за большого количества плетущихся и ковыляющих через дорогу пожилых людей, направлявшихся на пляж, а менее чем в десяти футах от ящика и вовсе почти остановилось. Дэнни сполз вниз на сиденье и отвернулся, пытаясь стать невидимым. В этот момент водитель увидел просвет и надавил на газ, оставив ящик с птицей позади.

Думая и надеясь, что остался незамеченным, Дэнни не выдержал и обернулся, выставив голову над спинкой сиденья, чтобы бросить последний взгляд на чайку через заднее стекло.

Птица летела в нескольких дюймах над багажником машины. Ее клюв был нацелен на заднее стекло, и чайка устремила взгляд одного мертвого, ящеричьего глаза прямо на Дэнни. Это продолжалось секунду, потом птица одним хлопком крыльев оторвалась от такси и взмыла в небо.

Дэнни ждал, что она будет преследовать машину, но этого не произошло. Чайка с невероятной скоростью набрала большую высоту, словно видела в небе дыру, которая может в любой момент закрыться. Потом, казалось, изменила решение и резко пошла вниз в сторону города, затерявшись между крышами справа и впереди от такси.

Отец Дэнни, который сидел рядом с водителем, посмотрел на часы и заметил, что они могут не успеть на поезд. Таксист пожал плечами, жестом указал на мешанину стариков, переходивших дорогу перед машиной, и ответил, что делает все, что в его силах.

Когда они добрались до вокзала, очереди у кассы не было. Даже так отец Дэнни, казалось, целую вечность выписывал чек.

Дэнни купил баночку колы, проглотил содержимое и встал рядом с мамой, дедушкой и горкой багажа у ограждения перед кассой, готовясь штурмовать платформу, чтобы оказаться на поезде как можно быстрее.

Как только отец прибежал с билетами, Дэнни подхватил часть багажа и пронесся мимо кондуктора прямо за спиной папы. Тот, обняв одной рукой все еще безутешную жену, неловко и торопливо двигался вдоль поезда в поисках свободного купе. Они прошли уже половину платформы, когда Дэнни догадался оглянуться и посмотреть, где дедушка. Того не было видно.

Мальчик остановился и огляделся вокруг. На платформе не было никого, кроме него самого и родителей. Он крикнул отцу и почувствовал на себе заинтересованные взгляды десятков пассажиров из-за пыльных вагонных окон. Его отец сразу понял, что случилось.

– Дэнни, нам нужно его найти. Идем обратно. Ты по правой стороне, я по левой. Он не мог далеко уйти.

Дэнни бросил багаж и снова пронесся через воротца. И почти сразу заметил дедушку, который стоял у газетного киоска и разговаривал с человеком в костюме официанта. Мужчина стоял, наполовину скрывшись за дверью. Его лицо едва можно было разглядеть, высовывались только руки. Они совершали волнообразные призывающие жесты, подобно щупальцам осьминога. Дедушка переминался с ноги на ногу, тер руки и хлопал себя по лбу, выдавая крайнюю нерешительность. Еще он, казалось, очень громко смеялся, широко распахнув рот, как осел. Мужчина в дверях откатился назад на несколько дюймов, как будто на роликах, и Дэнни обратил внимание, что его ноги совершенно точно не касались земли. Тело, казалось, даже приподнялось немного, пока он отступал, и Дэнни вспомнил, что у мужчины нет костей, нет вещественности.

Дэнни без слов закричал, пытаясь привлечь внимание деда, и тот замер. Мужчина в дверях посмотрел на Дэнни, презрительно ухмыльнулся и исчез. Он пропал в одно мгновение, словно выключили свет.

Дэнни схватил дедушку за руку и потащил прочь, чуть не свалив старика с ног. Тем не менее дед, кажется, в кои-то веки понял, что от него требуется, и, к удивлению Дэнни, бежал довольно быстро. По правде, настолько быстро, что мальчик с трудом мог его направлять. Он подталкивал и тянул, подгоняя дедушку в нужную сторону, постоянно рискуя, что их ноги переплетутся и они оба упадут.

Служитель у ограждения, который с некоторым изумлением наблюдал всю сцену, пропустил их и дал сигнал охраннику на противоположном конце станции, что поезд может отправляться.

Поезд почти незамедлительно начал движение, и Дэнни запаниковал. Не было и следа родителей или багажа, так что он предположил, что они уже внутри. Одна из дверей ближайшего вагона была открыта. Дэнни подтолкнул дедушку в ту сторону и трусил рядом, пока старик взбирался по лесенке в проход. Потом он оглянулся и увидел, как к нему изо всех сил бежит мама, нагруженная багажом. Позади нее отчаянно пронесся через ворота отец, лицо которого раскраснелось от непривычных усилий. Оба родителя выглядели очень злыми.

На секунду Дэнни показалось, что он сейчас начнет кричать и плакать. Его захлестывали волны замешательства и разочарования.

Он развернулся, чтобы оттянуть дедушку обратно. Ясно было, что родители не успеют к поезду вовремя: вагон рядом с Дэнни уже ехал со скоростью бега. Он закричал дедушке, чтобы тот слезал, потом понял, что если тот попробует спрыгнуть, это будет очень опасно. Тем не менее старик обернулся и предпринял уверенную попытку слезть со ступенек.

И в этот момент из двери высунулась рука. Толстые пальцы прочно ухватили дедушку за плечо и потянули внутрь. Вторая рука ухватилась за другое плечо. Дедушку подняли в воздух и затянули во тьму вагона. Потом какая-то фигура потянулась к ручке и быстро заперла дверь. На секунду за окошком в верхней части двери мелькнули ястребиный нос и плоской лоб медведеподобного мужчины, который смотрел на Дэнни, а потом поезд набрал скорость и выскользнул с платформы.

И тогда Дэнни начал кричать и плакать. Он заплакал еще громче, когда с ним поравнялась мама и обвинила в том, что случилось. Ее лицо было мокрым и опухшим, в белых пятнах от горя и гнева. Отец, присоединившись к ним, попытался всех успокоить:

– Мы можем позвонить дальше по маршруту, чтобы кто-нибудь поднялся на поезд на следующей остановке и вывел его.

Но жена, казалось, его не слышала.

– У него маразм, – возразила она. – Он не сознает, где он и что делает. Он может просто открыть дверь и выйти на ходу. Что угодно может случиться.

– Дело не только в этом! – выкрикнул Дэнни вне себя. – В вагоне был один из этих людей. Теперь они его заполучили. Они пытались до него добраться всю неделю.

– Какие люди, Дэнни? – сказал отец, пытаясь скрыть нетерпение.

– Те, о которых я вам говорил, а вы не слушали.

Еле удерживаясь на границе злости, его отец сказал:

– И зачем, бога ради, этим людям нужен старый человек, твой дед?

– Ради его крови, – ответил Дэнни, – а некоторым нужны его кости.

На этом его мать бросила весь багаж и подошла очень близко к мальчику.

– Как ты смеешь говорить такой вздор? – крикнула она. – В такой момент… в день смерти моей мамы?

Она замолчала, переполненная негодованием и яростью.

На Дэнни накатил сильный и болезненный приступ жажды, тяги к напитку, которого было не достать, жидкости, которую он не мог получить, и мальчик подавился. Он сунул пальцы в рот, чтобы проверить, настолько ли сух язык, как казалось. И убедился, что настолько.

Отец, встревоженный выражением лица Дэнни, спросил, что случилось.

– Я засыхаю внутри, пап, – сказал Дэнни, и внезапно испугался собственных слов. – У меня ужасная… – его язык щелкнул о нёбо, – ужасная, кошмарная жажда.

Тут его мать снова обрела голос. Ее лицо было мокрым, диким и опасным, как шторм на море. Она взвыла и подняла дрожащие, скрюченные как когти руки к лицу.

– Что ты со мной делаешь? – закричала она наконец. – Как ты можешь стоять тут и… говорить… такой… вздор? После всего, что случилось, в такой момент ты стоишь тут и ноешь про свою жажду?!

Потрясенный, чувствуя полное одиночество, Дэнни стоял с посеревшим лицом, разбитый несправедливостью происходящего. Что-то в выражении его лица, должно быть, заставило его мать перейти границу терпения, потому что впервые в жизни она с силой дала Дэнни пощечину. Кольцо порезало ему щеку.

Дэнни сломался и побежал. Его рот распахнулся в крике, который слышал только он сам. По щеке в рот стекала теплая кровь. И ее вкус он узнал сразу же. Это было почти то – но не совсем, – что ему требовалось. В чем он нуждался, чтобы затушить жажду.

Думая об умирающей в отеле девочке, Дэнни выбежал с вокзала в гущу неторопливой толпы отдыхающих, которые бродили туда-сюда по Тодли-Бей. Он несся через толпу как призрак. Казалось, его никто не замечает. Дэнни подумалось, что он двигается так быстро, что может оказаться невидимым.

Он надеялся, что служащие отеля поймут его и отнесутся к нему по-доброму.

Добравшись до отеля, он обнаружил, что они счастливы его заполучить. Они приняли его, укрыли и убедили проявить терпение.

Пир, говорили они ему, пусть и не такого редкого старого урожая, как прошлой ночью, почти готов. Вскоре накроют столы.

И Дэнни временно вынужден был этим довольствоваться.

[1997]

Кейтлин Р. Кирнан

Пустота была красноречива

[82]

К выходу девятого тома издатели снова решили, что Best New Horror нуждается в новом облике. К несчастью, он его и получил.

По крайней мере, банальная отфотошопленная картинка, которая в итоге появилась на обложке, была не такой кричащей, как в первоначально выбранной ими версии.

Издатели также решили, что по крайней мере в Великобритании Best New Horror следует завернуть в чрезвычайно успешную серию от Robinson – Mammoth Book. Они были уверены – и небезосновательно, – что это привлечет к книге больше внимания со стороны продавцов и читателей.

Carroll & Graf, очевидно, убедить оказалось не так легко, и в результате новый заголовок — The Mammoth Book of Best Horror – получило только британское издание.

К этому моменту «Предисловие» достигло шестидесяти двух страниц, а раздел «Некрологи» плавал в районе двадцати восьми. В девятом томе я обрушил свой гнев на авторов, работавших в жанре так называемого экстремального ужастика.

Я в принципе считаю большую часть литературных «направлений» кровосмесительными и замкнутыми. А эта раздробленная шайка авторов женоненавистнических и дешевых ужастиков принадлежала к клубу, присоединяться к которому я однозначно не хотел. Как и к сплаттерпанку до них. Я предсказывал, что они обречены остаться мелкой сноской на полях истории жанра. С удовольствием заявляю, что, кажется, я оказался прав.

Чемпионы однотипной бессмыслицы, «Новые Странные» – пожалуйста, обратите внимание…

В сборнике оказалось всего девятнадцать рассказов – наименьшее количество со времени запуска серии.

Однако частично это было вызвано добавлением в том сатирической новеллы Дугласа Е. Уинтера The Zombies of Madison County.

Также присутствовали ветеран шестидесятых Джон Бёрк и Дэвид Лэнгфорд, прежде издававшийся в антологиях ужастиков от Fontana и Armada. Последняя серия больше известна своей работой с фэнзином и критическими статьями – за что получила более двух десятков премий «Хьюго».

Каждый год я читаю бесконечное количество рассказов о вампирах или по мифам Ктулху, оценивая их на предмет включения в Best New Horror. Редко в этих работах появляется что-то новое или какой-то другой угол зрения относительно поджанра (разумеется, в это обобщение не входит текущий цикл «Эра Дракула» Кима Ньюмана, о котором подробнее позже). Обычно мне нужно найти в рассказе что-то совершенно особенное, чтобы хотя бы задуматься о добавлении в антологию.

В случае Кейтлин Р. Кирнан во главе всего – язык. «Пустота была красноречива» – это продолжение «Дракулы» Брэма Стокера или, как охотно признает автор, шероховатой экранизации Фрэнсиса Форда Копполы 1992 года. «Красноречие» – это подходящее слово, если вы хотите описать первый рассказ Кейтлин в серии Best New Horror. Эта история предоставляет ответ тем читателям, которые, как и автор, задавались вопросом: что случилось дальше с Миной Харкер?..

Люси снова там, за окном, постукивает по стеклу длинными ногтями, скребется под дождем, как животное, которое хочет, чтобы его впустили. Бедная Люси, одна в грозу. Мина тянется к звонку, чтобы вызвать сестру, но не заканчивает движения. Она заставляет себя поверить, что слышит всего лишь скрежет избиваемой ветром индийской сирени, звук ветвей, царапающих, словно ногтями, залитое дождем окно. Она заставляет руку опуститься обратно на теплое одеяло. И ей хорошо известно, сколь о многом говорит это простое действие. Отступить, уйти от угрозы, простудиться. Держать окна закрытыми, чтобы не пробрались внутрь ночь, холод и гром.

Там было столько окон.

Цветной телевизор, привинченный высоко на стене, беззвучно показывает танки, солдат в джунглях Азии и этого ублюдка Никсона.

Электрическая белизна вспышки – и почти сразу за ней по небу раскатывается гром, заставляя дрожать сталь и бетон госпитального скелета, окна и старую Мину, которой безопасно и тепло под одеялом.

Старая Мина.

Она смотрит в оба, чтобы не подпустить к себе сон и воспоминания о других грозах.

И Люси за окном.

Она снова думает о том, чтобы вызвать сестру, этого бледного ангела, приносящего таблетки, дарующего милосердие, тьму и небытие, пространство без снов между периодами болезненного бытия. О, если бы дорогой доктор Джек с его жалким морфием, его хлоралгидратом и настойкой опия мог увидеть чудеса, придуманные человеком, чтобы призвать отсутствие чувств, ровный покой разума, тела и души. И тогда она тянется к кнопке звонка и руке Джонатана, чтобы тот вызвал Сьюарда. Все что угодно, лишь бы не сны и поскребывание по окну.

В этот раз она не станет смотреть; взгляд устремлен на безопасные вечерние новости, и зуммер в комнате молчит. В этот раз она дождется звука мягких прорезиненных подошв, она дождется, пока откроется дверь и войдет Андреа или Ньюфилд – или чья сегодня очередь приносить забвение в маленьком бумажном стаканчике.

Но спустя минуту, а потом полторы ответа нет, и Мина поворачивает голову, поддаваясь медленно, по-черепашьи, градус за градусом, и смотрит на стекающий по темному стеклу дождь, на беспокойные тени сирени.

Июнь 1904

Выжившие из Общества Света стояли на каменных обломках у основания крепости на реке Арге и смотрели сквозь увитые виноградом железные прутья на пустые, безжизненные переплеты окон. Крепость мало изменилась, только обрамление сменилось со снега, льда и голого серого камня на зеленый налет карпатского лета.

Поездка была идеей Джонатана, его манией, невзирая на возражения ее, Артура и – когда стало понятно, как дорого обойдется ей путешествие – Ван Хельсинга. Джек Сьюард, чье настроение сильно ухудшилось с момента, когда их пароход пришвартовался в Варне, отказался заходить на территорию крепости и стоял в одиночестве за воротами. Мина молча смотрела на испятнанные мхом зубцы стен, сжимая – может быть, чересчур сильно – руку маленького Квинси.

На востоке, за горами собиралась гроза. Далекими выстрелами пушки гремел гром, а теплый воздух пах дождем, озоном и тяжелыми багряными цветками, свисавшими с вьющихся растений. Мина закрыла глаза и прислушалась – или попыталась прислушаться, как тогда, в тот ноябрьский день годы назад. Рядом заерзал Квинси, непоседливый шестилетний ребенок. Бульканье и плеск вздувшейся реки, стремительно и незримо несшейся внизу, хриплые крики птиц, которых она не узнавала. Но ничего больше.

И спор Ван Хельсинга с Джонатаном.

– …теперь, Джонатан, теперь ты доволен?

– Заткнись. Просто заткнись, черт тебя подери.

К чему ты прислушиваешься, Мина?

Лорд Годалминг разжег свою трубку; какая-то турецкая смесь: экзотические пряности и зеленовато-желтый дым. Он вмешался в спор, сказал что-то о приближающейся грозе, о возвращении.

Что ты ожидаешь услышать?

Ей отвечают гром, который теперь звучит ближе, и внезапный холодный порыв ветра, предваряющий грозу.

Его здесь нет, Мина. Его здесь нет.

В горах прокричал – только один раз, от боли, страха или ярости – дикий зверь, несущийся вниз по склону, по прогалинам между деревьями. И Мина открыла глаза, моргнула, ожидая повторного крика, но наверху протрещал, как сырое дерево, гром, и упали первые капли дождя, холодные, тяжелые. Профессор взял ее за руку и повел прочь, бормоча что-то себе под нос по-голландски. Джонатан не двинулся, глядя пустым взглядом на крепость. Лорд Годалминг беспомощно остался стоять рядом с ним.

Ее слезы растворились в падающем дожде – и никто их не увидел.

Ноябрь 1919

Убегая от кричаще-яркой победы, Мина вернулась в Уитби – не прошло и двух недель после прекращения войны. Унылое возвращение на родину оставшихся в живых, инвалидов и покрытых флагами ящиков.

Квинси она с собой не взяла, оставив его разбираться с делами отца. После того как грузовик от железнодорожной станции довез ее до гостиницы, вещи Мины отнесли в комнату, которой она еще не видела. Она не хотела жить в доме Вестенра на Полумесяце, хотя он являлся частью имущества Годалминга, оставшегося ей после смерти Артура Холмвуда.

Она заказала в крошечной обеденной зале маленькой гостиницы чай и пила его, сидя в эркере у окна. Оттуда она могла видеть, что происходит на другой стороне долины, смотреть поверх красных крыш и беленых стен сваи порта и море. Вода угрюмо посверкивала под низким небом. Мина поежилась, плотнее запахнула куртку и отпила эрл-грей с лимоном, налитый в треснутую фарфоровую чашку, покрытую темной, как небо, глазурью. А если оглянуться назад, к Восточной Скале, можно было увидеть разрушенное аббатство, приходскую церковь и старое кладбище.

Мина снова наполнила чашку из не сочетавшегося с ней чайника и помешала коричневую, торфяного оттенка жидкость, глядя на то, как кусочки лимонной мякоти кружатся в маленьком водовороте.

Она пойдет на кладбище позже. Может быть, завтра.

И снова по Мине, насквозь по позвоночнику, прокатилось осознание ситуации, холодная ослепительная ясность ее положения. Она почувствовала себя куском галечника, который полирует вода в ручье. Теперь они все мертвы, а она не пришла ни на одни похороны. Первым стал Артур; с его смерти прошло уже четыре года. А следом в заливе Сувла сгинул Джек Сьюард. Известие о Джонатане добралось до нее спустя два дня после того, как хмельная победная какофония, изрыгнутая Трафальгарской площадью, распространилась по всему Лондону. Он умер в какой-то безымянной деревне у бельгийской границы, чуть к востоку от Валансьена, погиб в бессмысленной немецкой засаде всего за два часа до перемирия.

Мина отложила ложку, понаблюдала за тем, как от нее расползается по салфетке пятно. Небо казалось уродливым, покрытым шрамами.

Мужчина по имени МакДоннелл, шотландец с седой бородой, пришел к ее дому и принес личные вещи Джонатана: его трубку, даггеротип с Миной в медной рамке, незаконченное письмо. Серебряное распятие, которое Джонатан носил как шрам последние двадцать лет. Мужчина пытался ее утешить, не очень искренне заверял, что ее муж был капралом не хуже любого другого на фронте. Иногда Мина думала, что она могла бы проявить больше благодарности за его старания.

Незаконченное письмо все еще было при ней – Мина привезла его с собой из Лондона. Она знала его почти наизусть, но, возможно, снова перечтет вечером. Неразборчивая писанина, которую она еле могла разобрать, безумные путаные слова о чем-то, что преследовало батальон Джонатана по полям и грязным траншеям.

Мина сделала глоток, не замечая, что чай уже остыл. Она смотрела в окно на облака, которые наползали с моря, торопясь перевалить за каменистый мыс.

Густой, как похлебка, утренний туман, призраки кораблей и разорванных надвое людей на рифах – и Мина Харкер поднялась по изогнутой лестнице мимо развалин аббатства и вошла на старый погост Восточной Скалы. Казалось, еще больше могильных плит опрокинулось; Мина вспомнила пожилых моряков и рыбаков, китобоев, что приходили на кладбище в былые времена – мистера Свелса и остальных, – и задумалась о том, наведывается ли кто-нибудь сюда сейчас. Она нашла скамейку и села, обратив взор туда, где остался скрытый теперь от ее глаз Уитби. Лежавший внизу невидимый город обрамляли желтые ламповые глаза маяков, подмигивающих вдали.

Мина развернула письмо Джонатана, и бумажных краев коснулся пронизывающий ветерок, разносивший растерянный и одинокий рев туманных сирен.

Прежде чем покинуть Лондон, она забрала все бумаги, печатные страницы и старые блокноты – скрытые от посторонних свидетельства существования Общества – из настенного сейфа, где их хранил Джонатан. Сейчас все это было аккуратно сложено в парусиновую сумку, лежавшую на присыпанных песком булыжниках у ног Мины.

«...и сожги их, Мина, сожги все следы того, что мы видели», – неразборчивое письмо было написано рукой Джонатана и одновременно кем-то, кого Мина никогда не знала.

И вот она села у камина с записями на коленях, глядя в огонь, чувствуя на лице жар. Взяла из стопки письмо к Люси, на миг задержала конверт в руке, дразня огонь, как ребенок мог бы дразнить кошку остатками обеда.

– Нет, – прошептала она, закрывая глаза, чтобы не видеть голодного оранжевого свечения, и положила письмо обратно.

Это все, что у меня осталось, и я не такая сильная.

Ей показалось, что она слышит, как вдали, в море, бьет колокол, а внизу, у мола под названием Тейт-Хилл, лает собака. Но туман играл звуками, и Мина не была уверена, что слышит что-то кроме прибоя и ее собственного дыхания. Мина подняла сумку и пристроила ее на скамейке рядом с собой.

Раньше этим же утром она стояла перед зеркалом в гостиничной комнате и смотрела в теплые глаза молодой женщины – не той, что прожила почти сорок два года и стала свидетельницей тех ужасов, после того как ей исполнилось двадцать. Как и много раз перед собственными зеркалами, она искала следы возраста, который должен был смять и разрушить ее лицо – и находила только едва заметные птичьи лапки морщин.

«…все следы, Мина, если мы хотим когда-нибудь освободиться от этого ужасного проклятья».

Она открыла сумку и положила письмо Джонатана внутрь, затолкав между страниц его старого дневника, после чего снова защелкнула замок.

«Сейчас, – подумала она. – Я могла бы швырнуть все в море, отправить эти воспоминания туда, где все началось».

Вместо этого она крепко прижала к себе сумку и смотрела на маяки до тех пор, пока солнце не начало выжигать туман.

Перед сумерками высокие облака сбились в кучу за станцией Кеттлнесс, загромождая восточное небо грозовыми башнями, а из их иссиня-черных, словно кровоподтеки, брюх в белое от пены море уже изливались полосы дождя. Не успела наступить полночь, как шторм накатился на порт Уитби – и обрушился на берег. Мина, в расположенной над кухней узкой комнате, отделанной деревом, штукатуркой и поблекшими полосатыми обоями с призраками сотен тысяч вареных капустных голов, спала и видела сон.

Она сидела у небольшого окна с откинутыми занавесками, глядя на то, как по улицам шествует гроза, ощущая на лице ледяные соленые брызги, перемешанные с дождем. На письменном столе лежали открытыми золотые карманные часы Джонатана, заглушая громким тиканьем гул и грохот, доносившиеся снаружи. МакДоннелл не приносил часов из Бельгии, и Мина его о них не спрашивала. Быстрые, дрожащие пальцы молний разветвлялись над крышами, омывая мир мгновениями дневного света.

Сидевшая на кровати позади нее Люси сказала что-то про Черчилля и холодный ветер, потом рассмеялась. Звон подвесок люстры и хихиканье безумца, в котором смешались бархат, паутина и покрытые струпьями ржавчины железные решетки. И, продолжая смеяться:

– Сука… предательница, трусливая Вильгельмина.

Мина опустила взгляд, глядя на стрелки – часовую, минутную и секундную, бегущие по циферблату. Цепочка часов перекрутилась и была покрыта какой-то темной коркой.

– Люси, прошу тебя… – ее голос доносился откуда-то издалека и звучал так, словно ребенок просил, чтобы его пока не укладывали спать.

Ворчание, затем скрип пружин, шуршание белья и звук, который казался громче, чем дробь дождевых капель.

Шаги Люси Вестенра приближались. Стучали по голому полу каблуки, отмеряя расстояние.

Мина посмотрела в окно; улица Дроубридж была почему-то забита блеющими овцами с насквозь промокшей под дождем шерстью. Стадо сопровождал долговязый, нескладный пастух – чучело, принесенное ветром с пшеничных полей к западу от Уитби. Пальцы-веточки, высовывавшиеся из-под мешковины, направляли его стадо к порту.

Теперь Люси стояла очень близко. Сильнее дождя и старой капустной вони пахла ярость – кровью, чесночными головками и пылью. Мина смотрела на овец и грозу.

– Повернись, Мина. Повернись, посмотри на меня и скажи, что ты хотя бы любила Джонатана.

Повернись, Мина, и скажи…

– Прошу тебя, Люси, не оставляй меня здесь.

…и скажи мне, что ты хотя бы любила…

И овцы развернулись, задирая головы на коротких шеях, и Мина увидела, что у них маленькие красные крысиные глаза. А потом пугало завыло.

Руки Люси прохладным шелком легли на пылающие плечи Мины.

– Останься, не уходи пока…

И пальцы Люси, подобные безволосым паучьим лапкам, пробежали по щекам Мины, обхватили ее челюсть. Прижали к ее зубам что-то сухое и ломкое, хрустящее как бумага.

За окном овцы распадались под ударами шторма, разделялись на пожелтевшее руно и пронизанные жилками жира куски баранины. Между камней мостовой разливалась темно-красная река. Скалящиеся черепа, блестящие белые ребра – а пугало развернуло и разбило на части бурей. Пальцы Люси протолкнули в рот Мины головку чеснока, потом еще одну.

И она почувствовала у горла холод стали.

Мы любили тебя, Мина, любили тебя так же сильно, как кровь, и ночь, и даже как

Мина Харкер проснулась в пустоте между молнией и ударом грома.

До самого рассвета, когда гроза съежилась до мелкого дождика и отдаленного эха, Мина в одиночестве сидела на краю кровати, не в силах подавить дрожь, ощущая на языке желчь и вернувшийся из глубин памяти вкус чеснока.

* * *

Январь 1922

Мина поднесла к губам профессора ложку; от куриного супа в холодном воздухе поднимались извивы пара. Абрахам ван Хельсинг, восьмидесяти семи лет, уже скорее мертвый, чем живой, попытался выпить немного жидкого, желтого, как моча, бульона. Он неуклюже отпил, и суп вылился из его рта, стекая струйкой по подбородку в бороду. Мина вытерла его губы покрытой пятнами салфеткой, лежавшей у нее на коленях.

Он опустил веки с седыми ресницами, и Мина отложила миску. Снаружи снова шел снег, и ветер по-волчьи выл в углах старого дома. Мина поежилась и попыталась вместо этого слушать теплое потрескивание камина и затрудненное дыхание профессора. Ван Хельсинг тут же снова закашлялся, и Мина помогла ему сесть, придерживая носовой платок.

– Сегодня ночью, мадам Мина, сегодня ночью… – он улыбнулся изнуренной улыбкой, и слова обрушились новым приступом мокрого чахоточного кашля. Когда он прошел, Мина осторожно опустила профессора обратно на подушки, заметив еще немного кровавых пятен на безнадежно испорченном платке.

«Да, – подумала она. – Возможно».

В другой раз она попробовала бы заверить его, что он доживет до весны, увидит свои проклятые тюльпаны, а потом – до следующей весны, но теперь Мина только отвела с его лба пропитанные потом пряди волос и снова закутала костлявые плечи в поеденное молью одеяло.

Она перебралась в Амстердам за неделю до Рождества, потому что в Англии ее больше ничто не удерживало. Квинси забрала эпидемия гриппа, разразившаяся после войны. Теперь остались только Мина и этот сумасшедший старый ублюдок. А достаточно скоро останется только Мина.

– Хотите, я немножко почитаю, профессор? – они добрались почти до середины «Золотой стрелы» мистера Конрада. Она потянулась к книге – заметив, что поставила на нее миску с супом, – но сухая и горячая рука ван Хельсинга мягко обхватила ее запястье.

– Мадам Мина.

Он отпустил ее, разжал пергаментные пальцы, и Мина заметила что-то новое в его глазах, за катарактой и стеклянным лихорадочным блеском.

Он тяжело втянул воздух и резким толчком вытолкнул его обратно.

– Мне страшно, – скользнул сквозь ткань ночи, между нитями, заржавленный шепот.

– Вам нужно отдохнуть, профессор, – ответила Мина, не желая ничего слушать.

– Каким же я был обманщиком, мадам Мина.

Ты хотя бы любила когда-нибудь?

– Это моя рука ее унесла, это было сделано моей рукой.

– Прошу вас, профессор. Позвольте мне позвать священника. Я не могу…

Вспышка в его глазах – что-то дикое и горькое, нотка порочной шутки – заставила ее отвернуться, истончив, оборвав ее решимость.

– Ах, – вздохнул профессор. – Да, – он издал придушенный звук, который походил на смех. – Итак, я признаю свою вину. Итак, я стираю кровь с моих рук той другой кровью?

Ветер бился в окно и грохотал ставнями, пытаясь найти путь внутрь. И на миг в пустоте остались только тиканье каминных часов, ветер и прерывистое дыхание ван Хельсинга – и ничего больше. Потом он сказал:

– Мадам Мина, пожалуйста, я хочу пить.

Мина потянулась к кувшину и стакану со сколотым краем.

– Простите меня, милая Мина…

На стакане оказались пятна, и она резко протерла его своей синей юбкой.

– …если бы ей выбирать… – он снова кашлянул, один раз – шершавый, сломанный звук, – и Мина еще более яростно провела тканью по стакану.

Абрахам ван Хельсинг тихо вздохнул, и она осталась одна.

Закончив, Мина осторожно вернула стакан на столик к кувшину, недочитанной книге и холодному супу. Повернувшись к кровати, она поймала краем глаза свое отражение в высоком зеркале, стоявшем на другом конце комнаты. Женщина, глядевшая из него в ответ, легко могла сойти за тридцатилетнюю. Выдавали ее только пустые, бездонные глаза.

Май 1930

Когда на узкую rue de l’Odéon опустились сумерки, Мина Мюррей, отпивая шардоне из бокала, просматривала забитые полки «Шекспира и Компании»[83]. Вскоре должны были начаться чтения – какие-то отрывки из нового романа Колетт. Мина отсутствующе провела пальцами по корешкам собраний сочинений Хемингуэя, Гленвея Вескотта и Д. Х. Лоренса, по вытисненным на переплетах золотым или малиновым названиям и именам авторов. Кто-то, кого она едва помнила по кафе, вечеринке или какому-то другому вечеру чтения, прошел близко, прошептав приветствие. Мина улыбнулась в ответ и вернулась к книгам.

А потом мадемуазель Бич попросила всех рассесться: между полками и сундуками были поставлены несколько кресел с прямыми спинками. Мина нашла себе место недалеко от двери и смотрела, как неторопливо, обмениваясь тихими репликами, смеясь над неслышными шутками, занимают кресла остальные. Большую часть собравшихся она знала в лицо, нескольких – по именам и случайным разговорам, одного или двоих – только по чужим словам. Месье Паунд и Джойс, а также Рэдклифф Холл в сшитом на заказ английском костюме с сапфировыми запонками. Присутствовала горстка несдержанных в поведении не слишком известных сюрреалистов, которых Мина знала по бистро на улице Жакоб, где она часто ужинала. Соседнее кресло заняла довольно высокая одинокая молодая женщина, которую Мина сперва не заметила.

Руки Мины задрожали, и она пролила на блузку несколько капель вина. Женщина сидела к ней спиной. Под желтоватым светом магазинных ламп ее длинные волосы отливали красным золотом. Продолжающая разговор вполголоса группа сюрреалистов расставила кресла в кривую линию прямо перед Миной, и она быстро отвернулась. На лбу внезапно выступила испарина, рот пересох, накатил тупой прилив тошноты, и Мина поспешно и неуклюже поставила бокал с вином на пол.

Это имя, которое столько времени оставалось под замком, сказанное голосом, который она считала давно позабытым.

Люси.

Сердце Мины стучало заполошно, в рваном ритме, словно у испуганного ребенка. Снова заговорила Сильвия Бич, вежливо утихомиривая шепчущихся людей и представляя Колетт. Когда автор вышла вперед, раздались сдержанные аплодисменты – а один из сюрреалистов пробурчал что-то саркастическое. Мина плотно зажмурилась. Она дышала слишком быстро, ей было холодно, и вспотевшие пальцы впились в края кресла. Кто-то коснулся ее руки, и Мина подпрыгнула, издав вздох, достаточно громкий, чтобы привлечь внимание.

– Мадемуазель Мюррей, êtes-vous bon?[84]

Она растерянно моргнула, узнав небритое лицо одного из магазинных служащих, но не смогла вспомнить его имени.

– Oui, je vais bien[85], – она попыталась улыбнуться, сдерживая слезы, загоняя обратно головокружение и смятение. – Merci… je suis désolé[86].

Клерк с сомнением кивнул и неохотно вернулся к подоконнику за спиной Мины.

Колетт начала читать, мягко выпуская слова на волю. Мина бросила взгляд туда, где сидела рыжеволосая женщина. Она почти ожидала обнаружить кресло пустым или занятым кем-то совершенно другим. Она тихо, сама в это не веря, молилась, чтобы это оказалась всего лишь галлюцинация или какая-то игра света и тени. Но женщина все еще сидела в кресле, хотя и слегка повернулась, так что Мина теперь видела ее профиль, ее полные губы и знакомые скулы. С бледных губ Мины сорвался еле слышный приглушенный стон, и она представила, как встает, расталкивает людей и выбегает из книжного магазина, бежит сломя голову по темным улицам Парижа в свою крошечную квартиру на Сен-Жермен.

Вместо этого Мина Мюррей осталась сидеть, переводя взгляд с не знающих устали губ чтицы на изящные черты безымянной рыжеволосой женщины с лицом Люси Вестенра.

После чтения, пока остальные крутились и перемешивались, мотали прялку почтительных замечаний к «Сидо»[87] – и творчеству мадам Колетт в общем, – Мина осторожно двигалась к дверям. Казалось, что толпа за последние полчаса удвоилась, и Мина, внезапно ощутив приступ клаустрофобии, протискивалась в сигаретном дыму между плечами собравшихся. Но четверо или пятеро сюрреалистов с улицы Жакоб плотно столпились – в их обычной конфронтационной манере – у дверей магазина. Они уже позабыли о романистке, погрузившись в собственную шутливую перепалку.

– Pardon, – сказала она достаточно громко, чтобы перекрыть разговор. – Puis-je…[88] – и указала за дверь за их спинами.

К ней повернулся стоявший ближе прочих мужчина, сухопарый и немытый, такой бледный, что его почти можно было принять за альбиноса. Мина вспомнила это лицо, этот нос крючком. Она однажды видела, как этот мужчина плюнул в монахиню у «Двух маго»[89]. Он не пошевелился, чтобы дать ей пройти, и Мине подумалось, что даже его глаза выглядят грязными. Трупными.

– Мадемуазель Мюррей. Прошу вас, на минутку.

Мина еще секунду смотрела в сердитые глаза сюрреалиста, потом медленно повернулась к Адриенне Монье. Принадлежавший Адриенне магазин «Maison des Amis des Livres»[90] находился на другой стороне улицы. Этой ночью его окна были темны. Было широко распространено мнение, что мадемуазель Монье внесла немалый вклад в успех «Шекспира и Компании».

– Я привела человека, который был бы очень рад с вами встретиться.

Рядом с Адриенной, потягивая вино из бокала, стояла рыжеволосая женщина. Она улыбнулась, и Мина заметила, что у нее каре-зеленые глаза.

– Это мадемуазель Кармайкл из Нью-Йорка. Она утверждает, что является большим поклонником ваших работ, Мина. Я как раз рассказывала ей, что у вас в «Небольшом ревью»[91] вышла очередная работа.

– Анна Кармайкл, – нетерпеливо добавила женщина мягким голосом и протянула руку.

Словно со стороны, Мина смотрела на то, как отвечает на пожатие.

Анна Кармайкл из Нью-Йорка. Не Люси.

– Благодарю вас, – голос Мины был мертвенно спокоен, как море перед шквалом.

– О, господи, нет, это вам спасибо, мисс Мюррей.

Не Люси, совершенно не Люси, – теперь Мина видела, насколько эта женщина была выше Люси, насколько более тонкие у нее руки, заметила родинку у уголка накрашенных губ.

Адриенна Монье исчезла в толпе, куда ее затянула толстая женщина в уродливой шляпе, украшенной страусиными перьями, и Мина осталась наедине с Анной Кармайкл. За ее спиной разделившиеся на группы сюрреалисты с утомительным пылом спорили о каких-то древних, избитых вещах.

– Я читаю вас с выхода «Белого ангела Карфакса», а в прошлом году – о, боже! – в прошлом году я прочитала в «Арфисте» Canto Babel. Мисс Мина, в Америке говорят, что вы – новый По, что на вашем фоне ле Фаню и все эти глупые викторианцы выглядят…

– Ну, я… – начала Мина, которая не была уверена, что собирается сказать, просто ей хотелось прервать собеседницу. Головокружение, обостряющееся ощущение нереальности быстро накатывали снова, и Мина прислонилась к книжному шкафу.

– Мисс Мюррей? – Анна Кармайкл осторожно шагнула ближе, протянув длинные пальцы, словно в готовности поддержать споткнувшегося человека.

– Мина, если можно. Просто Мина.

– С вами?..

– Да, – ее снова пробил пот. – Извините меня, Анна. Просто слишком много вина на пустой желудок.

– Тогда разрешите мне пригласить вас на обед.

Поджав губы, Мина прикусила кончик языка с такой силой, что ощутила соленый привкус крови, и мир вокруг начал снова обретать четкость. Сиропообразная чернота по краям поля зрения медленно, по градусу, отступала.

– О, нет, я не могу, – удалось ей выговорить. – Правда, это не…

Но женщина уже брала ее за руку, обнажая похожие на два ряда жемчужин зубы в полукружьи улыбки. Властная американка до кончиков волос. Мина вспомнила о Квинси Моррисе и задумалась о том, бывала ли эта женщина в Техасе.

– Но, Мина, я настаиваю. Вы окажете мне честь, и в ответ… ну, я не стану ощущать чрезмерной вины, если нечаянно начну слишком много болтать.

Вместе, рука об руку, они протолкались через барьер из сюрреалистов. Мужчины предпочли не обратить на них внимания – за исключением костлявого альбиноса, и Мине показалось, будто что-то произошло между ним и Анной Кармайкл, что-то невысказанное или попросту непроизносимое.

– Ненавижу этих тупых ублюдков, – прошептала Анна, когда за ними с резким стуком захлопнулась дверь. Она крепко держала руку Мины, будто вливая тепло в липкую ладонь, и Мина к собственному удивлению ответила тем же.

Снаружи, на залитой светом газовых фонарей rue de l’Odéon дул теплый весенний ветерок, а ночной воздух пах приближающимся дождем.

Блюда оказались хороши, хотя Мина едва ощутила вкус того немногого, что съела. Холодный цыпленок с хлебом, салат с тимьяном и козьим сыром – она жевала и глотала, не ощущая разницы. И пила больше чем следовало какого-то неизвестного красного бордо из графина. Мина слушала речь женщины – которая говорила не как Люси – бесконечный поток изобильных мыслей Анны Кармайкл о смерти и о творчестве Мины.

– Я на самом деле отправилась в поместье Карфакс, – сказала та и сделала паузу, словно ожидала некой определенной реакции. – Прошлым летом. Знаете, там сейчас проводят какие-то реставрационные работы.

– Нет, – ответила Мина, пригубив вино, и отделила вилкой кусочек куриной грудки. – Нет, этого я не знала.

Наконец, официантка принесла счет, и Анна неохотно позволила Мине оставить чаевые. За время обеда дождь начался и прошел, оставив после себя промозглую, холодную и необычно тихую улицу. Их каблуки словно отмеряли время по мокрым камням мостовой. Анна Кармайкл жила в номере одного из более дешевых отелей Левого Берега[92], но они вдвоем отправились в квартиру Мины.

Когда Мина проснулась, снова шел дождь, и сколько-то минут она лежала, прислушиваясь, ощущая запах пота и духов: оттенки розы и сирени на простынях. Наконец, от дождя остался только ритмичный стук капель, падавших из дырявых стоков старого здания и, может, с карнизов, о плитки дорожек маленького садика. Она все еще чувствовала запах Анны Кармайкл на своей коже. Мина закрыла глаза, раздумывая, не заснуть ли снова, очень медленно осознавая, что осталась в кровати одна.

Дождь закончился, и звук капели – этот регулярный и размеренный плеск воды по воде с точностью часов – исходил не снаружи. Мина открыла глаза и перекатилась в холодную пустоту, образовавшуюся в отсутствие Анны. Горел свет в уборной. Мина моргнула и позвала женщину по имени:

Люси…

– Анна? – горло Мины сжалось, и ощущение покоя, с которым она проснулась, внезапно смыло приливом страха и адреналина. – Анна, с тобой все хорошо?

…ты позвала Люси, сначала, позвала ли я…

Кап, кап, кап…

Пол под ногами был холодным. Мина прошла мимо высокого комода по голым доскам пола, позже уступившим место сглаженной ногами, временем и плесенью мозаике керамических плиток. Некоторые плитки отсутствовали, оставив грязные красновато-коричневые дыры. Эмаль на большой ванне была кое-где сколота, обнажая черный чугун, когти львиных лап скорчились в литом ужасе, пытаясь зацепиться за скользкие плитки.

Люси Вестенра, вновь опустошенная, лежала в ванне, заполненной едва не до краев. Капли воды надувались гнойниками, пока их не освобождал от латунного крана собственный вес, и тогда они падали, растворяясь в темно-красной воде. С краев ванны безвольно свешивались руки со вскрытыми венами, голова склонилась назад под неестественным углом. В плоти были вырезаны три широкие улыбки, и все они обращались к небу – или только к Мине.

На полу, там, куда она выпала из руки Люси, лежала опасная бритва, мокрая, с лезвием, отсвечивающим липким пурпуром. И, подобно падающей воде, Мина стояла до тех пор, пока ее не освободила гравитация. И тогда она упала.

Октябрь 1946

После войны, после пахнущих аммиаком и антисептиком комнат, где электроды быстрым притупляющим шипением заполняли пространство между ее глазами, после долгих лет, на протяжении которых ее спасали от самой себя, а мир самоубийств берегли от нее, Мина Мюррей вернулась в Лондон.

Новый город с Темзой цвета грязной воды. Лондон чрезвычайно изменился. Иссеченный шрамами от огненных бурь Люфтваффе, в отсутствие Мины он состарился на двадцать четыре года. Она провела три дня, блуждая по улицам, и разрушения были как лабиринт, головоломка, которую можно либо решить, либо выбросить, если ничего не получается.

У Олдерманбери она остановилась перед развалинами святой Марии и представила – нет, пожелала, – как ее руки сжимаются на шее Ван Хельсинга. Его хрупкие, старые кости развалились бы, как обугленное дерево и разбитые церковные скамьи.

Ради этого, ты, старый ублюдок? Ради этого мы спасли Англию?

Вопрос, осознав собственную внутреннюю бессмысленность, саму собой разумеющуюся тщетность, повис в пустоте, как все эти выбитые взрывами окна, обрамляющие осеннее синее небо, как заканчивающиеся завалами коридоры. Как ее отражение – женщина, которой до семидесяти остался год, смотрела из оконного стекла, избежавшего разрушения, казалось, специально для этой цели, для этой секунды. Мине Мюррей оставался год до семидесяти лет, и она выглядела почти на свой возраст.

Мальчишка, сидевший на стене, смотрел, как женщина выбирается из такси. Старая женщина в черных чулках и черном платье с высоким воротником. Ее глаза скрывались за темными очками.

Он отвлекся и упустил маленькую коричневую ящерицу, которую мучил, и та благодарно скользнула в трещину или расселину полуразрушенной кладки. Мальчик подумал, что женщина похожа на вдову, но интереснее притвориться, будто она шпионит на джерри[93] и явилась на тайную встречу, чтобы обменять тайные сведения на другие тайные сведения, получше. Она шла, делая короткие шаги – возможно, считая так пройденное расстояние. Холодным ясным утром ее ботинки отчетливо стучали, словно давая кодированный сигнал, может, азбукой Морзе. Мальчишка подумал было, что ему стоит быстро спрятаться за осыпавшейся стеной, но тут женщина его заметила, и стало слишком поздно. Она помедлила, потом, когда такси отъехало, нерешительно махнула рукой. Прятаться было слишком поздно, поэтому мальчик махнул в ответ, и тут она снова стала просто старой женщиной.

– Привет, – сказала она, пытаясь выудить что-то из сумочки. Вытащила сигарету и, когда мальчик попросил, вдова достала еще одну – для него. Зажгла его сигарету серебристой зажигалкой и повернулась, глядя на выпотрошенные руины аббатства Карфакс, на разрушенные, шаткие стены, ожидающие неизбежного падения. В ветвях обгоревших деревьев пели шумные жаворонки и ласточки, а дальше под солнцем блестел пруд для уток.

Женщина прислонилась к стене и выдохнула дым.

– Немного после них осталось, правда?

– Нет, мэм. Сюда в прошлом году попала одна из «жужжалок»[94], – он сымитировал для нее звук ракетного двигателя, все понижая голос, пока не закончил низким звуком взрыва.

Женщина кивнула и затушила сигарету об обнажившийся цементный раствор, двигая ее взад и вперед, пачкая черным пеплом по серо-желтому, а потом бросила окурок себе под ноги.

– Знаете, тут появляются привидения, – сказал мальчик. – Правда, в основном ночами.

Она улыбнулась, и мальчик увидел за ее напомаженными в цвет крови губами окрашенные никотином зубы. Женщина снова кивнула.

– Да, – сказала она. – Да. Полагаю, так и есть, верно?

Мина убила его вдали от дороги. Тайком достала из сумочки купленную в Чипсайде опасную бритву, пока мальчишка выискивал кусочки шрапнели, чтобы ей показать, – зазубренные сувениры приятного осеннего вечера в Пурфлите. Одна рука в перчатке быстро закрыла ему рот, и мальчик успел издать только слабый придушенный удивленный звук, прежде чем она провела лезвием по его горлу, и темная и влажная жизнь выплеснулась на камни. Он стал первой жертвой с ее возвращения в Англию, поэтому какое-то время Мина просидела рядом с ним в холодной тени накренившейся стены, чувствуя, как кровь засыхает корочкой вокруг ее рта.

Один раз Мина услышала радостный собачий лай со стороны развалин, которые долгое время назад были убежищем Джека Сьюарда. Она вздрогнула от прилива адреналина, а сердце пропустило удар, а потом застучало быстрее: она подумала о том, что кто-то мог идти сюда, что ее нашли. Но никто не пришел, и она сидела с мальчиком и удивлялась тому, что все еще чувствовала внутри запутанный узел пустоты, неизменный и, очевидно, неизменяемый.

Часом позже она оставила мальчика под неряшливыми кустами и отправилась вымыть руки и лицо в сверкающем пруду. Если в Карфаксе и появлялись призраки, они обошли ее стороной.

Август 1955

В тесном и суматошном кабинете в западном Хьюстоне было даже жарче чем обычно. Жалюзи были опущены, чтобы не впускать солнце, так что оставался только мягкий свет латунной настольной лампы Одри Кавано, ненавязчивая раскаленная белизна сквозь зеленый абажур. Но сумрак не учитывал липкого жаркого манхэттенского лета. В офисе стояла духота, и Мине снова хотелось в туалет. Ее мочевой пузырь зудел, она вспотела и морщила нос от застарелого запаха дорогих английских сигарет, которые психоаналитик курила без перерыва. Выцветшая фотография Карла Юнга в рамке болталась на крючке позади стола, и Мина чувствовала взгляд его серых, понимающих глаз, которые хотели пробраться внутрь, увидеть, узнать и вывести здравомыслие из безумия.

– Сегодня вы хорошо выглядите, Вильгельмина, – сказала доктор Кавано и скупо улыбнулась. Она зажгла очередную сигарету и выдохнула в оцепеневший воздух кабинета огромное облако. – Спите лучше?

– Нет, – ответила Мина, и это было правдой. – Не особенно.

Не с кошмарами и звуками уличного движения всю ночь у ее квартиры в Южном Хьюстоне, с никогда не умолкающими голосами за окнами – она постоянно сомневалась, не к ней ли обращены слова. И не в эту жару.

Жара была словно живое существо, которое хочет ее удушить, пытается вечно удерживать мир на грани разрушительного пожара.

– Мне очень жаль, – доктор Кавано покосилась на нее сквозь дымное облако, скупая улыбка уже уступила место знакомой заботливости. Одри Кавано, кажется, никогда не потела, чувствовала себя комфортно в костюмах мужского покроя, а ее волосы были собраны в аккуратный тугой пучок.

– Вы говорили со своим другом в Лондоне? – спросила Мина. – Вы сказали, что собираетесь…

Может, психоаналитик услышала напряжение в голосе Мины, потому что она громко, нетерпеливо вздохнула и откинула голову, глядя на потолок.

– Да. Я говорила с доктором Бичером. На самом деле, как раз вчера.

Мина облизала сухим языком еще более сухие губы, похожие на высохшую кожицу увядшего фрукта. После небольшой паузы, секунды молчания, Одри Кавано продолжила:

– Он смог отыскать некоторое количество ссылок, касающихся нападений на детей, совершенных «красивой женщиной», в газетных статьях, начиная с сентября тысяча восемьсот девяносто седьмого года. В «Вестминстер газетт» и некоторых других. Так же немножко про крушение в Уитби. Но, Мина, я никогда не говорила, что не верю вам. Вам не было нужды что-либо доказывать.

– У меня были эти вырезки, – пробормотала Мина сухим языком. – У меня когда-то были все вырезки.

– Я всегда считала, что так и было.

После этого снова наступила тишина, которую заполняли только уличные звуки десятью этажами ниже. Доктор Кавано надела очки для чтения и открыла желтый блокнот для стенографии. Карандаш черкал по бумаге, записывая дату.

– Эти сны – они все еще о Люси? Или в них снова приют?

Капля пота медленно сбежала по нарумяненной щеке Мины, скользнула к уголку рта, принеся с собой неожиданно резкий вкус соли и косметики – чтобы подразнить ее жажду. Она отвернулась, глядя на потертый пыльный ковер у себя под ногами, на полки, забитые книгами по медицине и психологическими журналами, на дипломы в рамках.

– Я видела сон про мир, – она почти шептала.

– Да? – голос Одри Кавано звучал немного жадно, возможно, потому, что это было что-то новое, что-то неизвестное в утомительном параде иллюзий старой Мины Мюррей. – Что вам снилось о мире, Вильгельмина?

Еще одна капля пота растворилась на кончике языка Мины, уйдя слишком быстро и оставив после себя мимолетный мускусный вкус ее самой.

– Мне снилось, что мир – мертв. Что мир закончился долгое, очень долгое время тому назад. Но он не знает, что он мертв, и все, что осталось от мира – это сон призрака.

Несколько минут никто из них больше ничего не говорил; в тишине раздавался только звук карандаша психоаналитика, а потом стих и он. Мина прислушивалась к улице: машинам и грузовикам, к городу. Солнце прорезало узкие щели в алюминиевых жалюзи, и Одри Кавано чиркнула спичкой, зажигая еще одну сигарету. Мина почувствовала, как запах серы обжигает внутреннюю поверхность ее ноздрей.

– Вы думаете, что это правда, Мина?

И Мина закрыла глаза, желая остаться наедине с усталым, мерным стуком своего сердца, оставив остаточное изображение гореть во тьме за пергаментными веками подобно шраму от ожога.

Сегодня она была слишком усталой для признаний или воспоминаний, слишком неуверенной, чтобы облечь разбросанные мысли в слова. Она начала уплывать, и, без вмешательства терпеливой Кавано, через несколько минут погрузилась в сон.

Апрель 1969

После того как Бренда Ньюфилд в ее белых туфлях выходит из больничной палаты, Мина, проглотив капсулы вместе с глотком имеющей вкус пластика воды из стоявшего на тумбочке кувшинчика, садится. Она с трудом опускает ограждение кровати и медленно, пересиливая боль, перекидывает ноги через край. Она смотрит на свои голые ноги, висящие над линолеумом, на уродливые желтые ногти, старческие пятна и слишком сильно растянутую тонкую кожу над костями – как на раме воздушного змея.

Неделю назад, после сердечного приступа и поездки на «скорой» из ее дерьмовой маленькой квартиры, она оказалась в пункте неотложной помощи. Тогда доктор улыбнулся ей и сказал:

– Вы – живчик, мисс Мюррей. У меня есть шестидесятилетние пациентки, которые были бы счастливы выглядеть так хорошо, как вы.

Она ждет, считая шаги медсестры – двенадцать, тринадцать, четырнадцать; наверняка Ньюфилд уже у стола, вернулась к своим журналам. И Мина сидит спиной к окну – трусость сойдет за попытку сопротивления, – глядя в другой конец комнаты. Если бы у нее нашлась бритва, или кухонный нож, или больше ньюфилдовских пилюль с транквилизаторами.

Если бы ей хватило смелости.

Позже, когда дождь перестает, и сирень успокаивается к ночи, возвращается сестра и обнаруживает Мину в полусне, все еще сидящей на краю кровати, подобно какому-то глупому попугаю или старой горгулье. Она укладывает Мину обратно. Раздается глухое щелканье стоек ограждения. Сестра что-то бормочет себе под нос, так тихо, что Мина не может разобрать слов. И она лежит очень спокойно на жестких от крахмала простынях и наволочке и слушает капель и бульканье на улице – бархатистые звуки, оставшиеся после грозы. Их почти достаточно, чтобы на пару часов сгладить звучание Манхеттена. Грубо поддернутое под ее подбородок одеяло, шум колес такси, гудок автомобильного клаксона, полицейская сирена в нескольких кварталах. И шаги на тротуаре под ее окном, а потом – мягкие, такие, что их невозможно ни с чем спутать, звуки бега волчьих лап по асфальту.

Кровавый ширится прилив и топит

Стыдливости священные обряды…

У. Б. Йейтс. «Второе пришествие»[95].

[1998]

Питер Страуб

Мистер Треск и мистер Тумак

[96]

Хоть я и считал тему вампиров набившей оскомину, это не помешало издателю поместить их на обложку. И, пожалуй, зря он сделал такой выбор, оформляя десятое юбилейное издание, которое, в отличие от предыдущего, не включало ни одной истории о «немертвых».

Во всяком случае эта антология, удостоенная Британской премии фэнтези, открывалась четырьмя страницами отзывов таких мастеров, как Клайв Баркер, Питер Страуб, Брайан Ламли, Нил Гейман, Эллен Датлоу и другие, включая непревзойденного Рэмси Кэмпбелла.

В этот раз мне удалось ограничиться введением, лишь немного превысившим шестьдесят страниц, в то время как заключение снова получилось на двадцать восемь. Учитывая скорое наступление двадцать первого века, я ожидаемо прошелся по первым десяти годам The Mammoth Book of Best New Horror (так серия теперь называлась по обе стороны Атлантики).

В антологию снова вошло девятнадцать рассказов, и в число авторов впервые попали несравненная Танит Ли и удивительный новичок Келли Линк. Также книга включила повесть The Boss in the Wall: A Treatise on the House Devil – последнее большое произведение покойного Авраама Дэвидсона, умершего в 1993 году, и завершенное Гранией Дэвис.

Однако в этом издании я решил представить другую значительную повесть. Питер Страуб до этого уже дважды появлялся в Best New Horror, но эта его история о мести не стала от этого менее неожиданной. Повесть «Мистер Треск и мистер Тумак», удостоенная премии Международной Гильдии Ужаса, навеяна сюжетом «Писца Бартлби» Германа Мелвилла и представляет собой образец одновременно столь мрачного и столь смешного произведения, каким только может быть хоррор…

I

Я никогда не собирался сбиваться с пути и даже не знал, что это значит. Мое путешествие началось в уединенном местечке, примечательном разве что набожностью своих жителей. Когда я поклялся сбежать из Нового Завета, то думал, что ценности, привитые здесь, будут указывать мне направление всю жизнь. И действительно – пусть я до сих пор не вполне осознаю всей глубины этого парадокса, – так и получилось. Мое путешествие, такое триумфальное и такое мучительное, одновременно совершалось и из моего родного городка, и от него. Ведь при всей роскоши своей жизни я оставался детищем Нового Завета.

Когда я читал «Уолл-стрит Джорнал» у себя в лимузине; когда поднимался в личном лифте в обшитый панелями из розового дерева офис с видом на залив; когда заказывал в своей столовой голубя официанту, который отсидел в тюрьме и был лишь мне одному известен, как Чарли-Чарли; когда я вел корабли своих клиентов по трудным водам финансового планирования; а более всего – когда возвращался домой, чтобы насладиться ласками своей прекрасной Маргариты (до того, как ее соблазнил мой враг Грэм Лессон); когда лежал в объятиях жены – даже тогда, в деревянных домах, разбросанных, словно запоздалые мысли, по улицам Нового Завета, я чувствовал на себе строгие подозрительные взгляды, холодное радушие до и после служб в огромном мрачном Храме, пустые витрины вдоль Хармони-стрит… словно татуировка, нанесенная на изнанку души, во мне сохранилась безобразная и загадочная красота моего родного местечка. Поэтому и думаю, что когда я сбился с пути – а я с него сбился, точно знаю, – мне не оставалось ничего, кроме как вернуться домой. А те два странных джентльмена, указавшие мне на мою ошибку, были настоящей тьмой из тьмы, пылью из пыли. В самый смутный период моей жизни – когда я на протяжении целого месяца находился во власти мистера Треска и мистера Тумака, «частных детективов, экстраординарных», как было указано на их визитной карточке, – в самой гуще этих волнений я увидел противоречивые стороны… мне показалось, что я увидел… по крайней мере мельком… то, что более разумный человек назвал бы… попробуйте представить, как в действительности сложно писать эти слова… назвал бы Смыслом Трагедии. Вы ухмыляетесь, но я вас не виню: на вашем месте я бы тоже ухмыльнулся, но, уверяю вас, я кое-что видел.

Мне следует обрисовать ряд деталей, необходимых для того, чтобы моя история была вам ясна. Новый Завет был (и остается!) местечком, лежащим в одном дне пути от канадской границы штата Нью-Йорк. Почти тысячу его жителей объединяет пуританский протестантизм церкви Нового Завета, основатели которой откололись от еще больших пуритан – Святых Завета, запретивших всякие половые сношения в надежде приблизить Второе Пришествие. В конце девятнадцатого века деревня переживала период рассвета, а году к тысяча девятьсот двадцатому наконец сформировались ее окончательные черты.

А именно: Храмовая площадь, где стоит Храм Нового Завета со своей колокольней и примыкающие к нему Молодежный библейский центр и Смешанная начальная и средняя школа для мальчиков и девочек. Чуть южнее видны фасады магазинов Хармони-стрит, банк и несколько скромных табличек, указывающих на место работы новозаветских доктора, адвоката и стоматолога. Еще южнее тянется пара улиц деревянных домов, приютивших городских служащих и ремесленников, за ними – фермы правоверных земледельцев, а за фермами – дремучий лес. К северу от Храмовой площади лежит Скрипчер-стрит, в двух кварталах которой находятся домовладения преподобного и его Совета Братства, вышеупомянутых доктора, адвоката и стоматолога, президента и вице-президента банка, а также нескольких семей состоятельных новообращенных, особо преданных церкви. Севернее Скрипчер-стрит также располагаются фермы, за ними – опять этот дремучий лес, посреди которого наша деревня занимала что-то вроде поляны.

Мой отец служил новозаветским адвокатом, и я родился как раз на Скрипчер-стрит. В воскресные дни ходил в Молодежный библейский центр, в будние – в Смешанную начальную и среднюю школу для мальчиков и девочек. Новый Завет был для меня целым миром, а его жители – всем человечеством. Три четверти населения составляли костлявые светловолосые личности с точеными чертами лица и ярко-голубыми глазами; мужчины – от шести футов и выше, женщины – ниже их дюйма на четыре. В остальную четверть входили Рэкетты, Маджи и Бланты, наши фермерские семьи, которые за поколения родственных браков образовали племя коренастых, темноволосых, щербатых, круглолицых мужчин и женщин, редко выраставших выше пяти футов и четырех-пяти дюймов[97]. И до самого колледжа я думал, что люди делятся на две расы – городских и деревенских, светлых и темных, чистых и грязных, обходительных и ушлых.

Несмотря на то, что Рэкетты, Маджи и Бланты посещали нашу школу, молились в нашем храме и были не беднее нас, городских, мы считали их людьми второго сорта. Они казались не столько умными, сколько хитрыми, и не столько духовными, сколько плотскими. Что в школьных классах, что в храме они всегда сидели вместе, смотрели пристальными, словно собачьими, взглядами, стараясь быть «прилежными», и время от времени наклоняли друг к другу головы, чтобы шепотом перекинуться своими наблюдениями. Несмотря на воскресные бани и выходные наряды, от них исходил невыводимый амбарный запах. Их стремление не привлекать к себе внимание, казалось, скрывало их деревенскую веселость, но когда они оставались на своих повозках и прочих транспортных средствах одни, можно было услышать их заливистый смех.

У меня эта загадочная раса вызывала беспокойство и даже раздражение. В некоторой степени они меня даже пугали – просто казались слишком внушительными. С ранних лет подавленный своей жизнью в Новом Завете, я находил в этой замкнутой породе какое-то немыслимое обаяние. Несмотря на их второсортность, мне хотелось узнать то, что знали они. Уверенный в их убогости и безобразности, я ощущал в них присутствие свободы, которой не понимал, но которая будила во мне трепет.

Поскольку городские с деревенскими дружбу не водили, мы пересекались только в тех местах, где учились, молились и делали покупки. Я и подумать не мог, что сяду с Делбертом Маджем или Чарли-Чарли Рэкеттом в классе; или что Делберт или Чарли-Чарли позовут меня ночевать в их фермерском доме. Да и были ли у Делберта и Чарли-Чарли спальни, где они сами спали бы в своих кроватях? Помню, по утрам вокруг них стоял такой душок, что казалось, они проводили ночи в непосредственной близости от свинарника, хотя иногда, бывало, их поношенные комбинезоны благоухали свежестью полевых цветов и малины.

На переменах появлялась нерушимая граница, которая делила игровую зону надвое: северная – для городских, южная – для деревенских. Наши игры, на первый взгляд очень похожие, все же показывали некоторые коренные различия. Дело в том, что мы не могли отбросить ту неосознанную солидность, которая возникала из-за постоянного контроля взрослых за нашей духовностью. Деревенские, напротив, не создавали видимость, а играли по-настоящему: носились по траве, праздновали победы, ухмылялись, обмениваясь шутками (в то время как мы шутить не умели). В конце дня, когда занятия заканчивались, я провожал взглядом удаляющихся домой Делберта, Чарли-Чарли и остальных с завистью в глазах и рвущимся сердцем.

Почему они обладали той свободой, которую я страстно желал? Закончив среднюю школу, мы, городские, перешли в старшую в Шейди-Глене, чтобы следить там за собой и за своими товарищами, сталкивающимися с соблазнами большего мира, и некоторые из нас потом поступили в колледжи и университеты. Деревенские же, закончив седьмой класс, где делили столбиком и читали «Гайавату»[98], все как один вернулись на свои фермы. Немногие из нас, очень немногие – в число которых я решил войти с самого начала – уехали навсегда, чтобы снискать в большом мире признание, осуждение или погибель. Один из нас, Калеб Турлоу, нарушил все принципы кастовости и морали, женившись на Мунне Блант и уйдя в фермеры. Замаранный и обездоленный изгой в детстве, Турлоу скатывался по наклонной и, по мере убывания зубов, все явственнее превращался в светловолосую и худощавую пародию на деревенского. Мы видели его каждое рождество, когда он посещал службу в храме.

Один из фермеров – и только один, мой одноклассник Чарли-Чарли Рэкетт – избежал предначертанной ему судьбы, когда на двадцатом году жизни украл на родительской ферме рабочую лошадь и пистолет «Уэбли-Викерс», чтобы отправиться в Шейди-Глен и ограбить там гостиницу Джорджа Вашингтона, продуктовую лавку на городской площади и универсальный магазин. Все свидетели его преступлений узнали его если не по имени, то по происхождению, и уже в соседней деревне Чарли-Чарли был задержан, когда садился на поезд в Олбани. А когда я сам уехал из Нового Завета, то проследил его печальный путь по станциям пенитенциарной системы, пока, наконец, не добился его досрочного освобождения, предложив достойную работу в сфере финансового планирования.

К тому времени я уже стал абсолютным монархом трех этажей здания на Уолл-стрит и вместе с двумя младшими партнерами использовал труд целой команды помощников, юристов, аналитиков, экспертов и секретарей. Партнеров я подбирал себе тщательно, поскольку кроме обычных умений и навыков мне требовались некоторые другие, менее привычные качества.

Я выискивал умных, но лишенных воображения людей, с некоторой леностью, способных срезать углы там, где никто не заметит; умеющих пить и втайне принимающих наркотики; тех, кто был младше меня, и тех, кто благодарен за то, что ему доверили такую должность. Никакого рвения я не требовал. Мои работники должны были без лишнего любопытства уметь удовлетворять запросы своих клиентов, пусть даже с моей отеческой помощью.

Мое крепнущее положение в обществе привлекало известных, авторитетных и даже пользующихся дурной славой людей. Кинозвезды и спортсмены, общественные деятели, владельцы корпораций и наследники старинных богатых семей регулярно посещали наши офисы, равно как и множество прилично одетых джентльменов, заработавших свое состояние более интересными способами. И я предлагал этим клиентам различные финансовые хитрости, которые соответствовали их непростым потребностям. Я не составлял для них никаких планов. Это выходило у меня само собой – как у нашего храма служить спасением для избранных.

Как-то майским утром в моем офисе появился таинственный человек в костюме в тонкую полоску, который желал задать ряд деликатных вопросов. Едва открыв рот, он вызвал в моей памяти отчетливый образ одного косоглазого члена Совета Братства из новозаветского храма. Я знал этого человека и мгновенно подобрал тон, наиболее приемлемый для него. Для таких, как он, тон – это главное. После нашей беседы он направил ко мне в офис и своих товарищей, так что к декабрю дел у меня стало втрое больше. Эти джентльмены по отдельности и в целом напоминали мне о деревне, которую я так давно покинул, и я заботился о своих недоверчивых разбойниках, попутно отмечая разницу между моей и их нравственностью. И прикрывая этих личностей, узаконивая их тайные доходы, я погружался в знакомую атмосферу отрицания добродетели. Укоряя свой дом, я сам стал таким же.

Тогда жизнь еще не научила меня, что одна месть неизбежно влечет за собой другую.

Мои поиски, наконец, остановились на двух младших партнерах, известных мне как Гиллиган и Шкипер. Первый – невысокий, опрятный парень с подвижным, как у комика, лицом и растрепанными волосами, превосходно разбирающийся во взаимных фондах, но не смыслящий в имущественном планировании. Каждое утро он работал так тихо, будто пытался стать невидимым. Я отправлял к Гиллигану многих актеров и музыкантов, и те из них, чьи графики позволяли посещать встречи до обеда, встречали своего любезного советника в тускло освещенном офисе с завешенными окнами. А после обеда Гиллиган превращался в яркого и энергичного экстраверта. Раскрасневшийся и потный, он ослаблял галстук, включал свою мощную звуковую систему и погружал изможденных музыкантов с прическами, напоминающими стога сена, в атмосферу закулисной вечеринки. По утрам Гиллиган разговаривал шепотом, а во второй половине дня – хлопал по плечам секретарей, проносясь по коридорам. Я нанял его как только его уволил один из моих конкурентов, и вскоре стало понятно, что он станет прекрасным дополнением к Шкиперу.

Высокий, пухлый, седоволосый джентльмен, пришедший ко мне от специалиста по недвижимости и фондам, был в ужасе от свойства Гиллигана раздражаться и пускать в ход кулаки в ответ на грубость клиентов, а также от его неподобающей манеры одеваться и прочих проявлений дурного вкуса. Наши воротилы и наследники крупных состояний ничуть не рисковали вызвать гнев Шкипера, а имущественным планированием небритых киноактеров и звезд тяжелого металла я занимался лично. И ни Гиллиган, ни Шкипер никак не пересекались с таинственными джентльменами. Наш офис представлял собой превосходно сбалансированный организм. На случай, если мои партнеры выразили бы хоть какую-нибудь мятежную мысль, мой шпион, преданный Чарли-Чарли Рэкетт, известный остальным, как Чарльз – идеальный прислужник, молча наблюдал за каждым их замечанием, брошенным при наполнении вином бокала Гиллигана. Мой брак, длившийся уже два года, казался блаженно счастливым, а репутация и банковский счет росли так уверенно, что я уже предвкушал, что еще лет десять труда – и уйду в исполненный роскоши отдых. Но катастрофа, что последовала далее, застала меня врасплох.

Началось все, как это часто бывает, еще дома. Признаю, я и сам отчасти виноват в случившемся. Уже всецело поглощенный работой, женился на красивой женщине, которая была на двадцать лет меня младше. Я отдавал себе отчет, что Маргарита сознательно согласилась с тем, что ей придется наслаждаться ягодками прибылей и положения в обществе, отложив полноценную семейную жизнь до времен, когда я все распродам и выйду из игры. Тогда-то мы с ней и сможем путешествовать куда захочется, жить в самых дорогих номерах отелей и в самых роскошных каютах лайнеров, покупать любые украшения, которые попадутся нам на глаза. И как такой благозвучный план мог ей разонравиться? Даже сейчас я чувствую в себе застарелую злобу.

Маргарита явилась в наш офис утратившей былую славу певицей, которая желала вложить средства, оставшиеся от выручки со своего хита пяти– или шестилетней давности, и после предварительной консультации «утренний» Гиллиган тихо проводил ее по коридору на мою привычную лекцию о налогах на имущество, доверительных фондах и прочем, которая в данном случае, учитывая скромность ее капитала, была не более чем спектаклем. Но поскольку во время консультации она использовала известное словечко, означающее «экскременты», Гиллиган не рискнул направить ее к Шкиперу. Он проводил ее в мой кабинет, и я взглянул на нее, изобразив свою привычную заинтересованность. И можете себе представить – будто яркая молния ворвалась сквозь двойное стекло окна, во всю длину прожгла полированный стол из тикового дерева и ударила меня в самое сердце.

Я был растерян. И уже через полчаса нарушил свое самое священное правило – не приглашать клиенток на свидания. А она согласилась, черт ее подери. Спустя полгода мы с Маргаритой поженились, черт подери нас обоих. Я достиг всего, ради чего покидал Новый Завет, и следующие двадцать три месяца жил в настоящем раю для дураков.

Мне следует сказать лишь, что обычные тревожные сигналы вроде необъясняемых отлучек, загадочных звонков, внезапно обрывающихся, когда я снимал трубку, и приступов меланхолии вынудили меня нанять кое-кого из наших детективов, чтобы проследить за Маргаритой. В итоге выяснилось, что моя жена складывает зверя с двумя спинами с моим конкурентом – скользким, лощеным типом по имени Грэм Лессон, которому я сам с гордостью представил жену на каком-то торжестве в отеле «Уолдорф-Астория» через год после нашей свадьбы. Я знаю, как все случилось. Для этого не нужно никаких ухищрений. Точно так же, как я решил добиться ее в нашу первую встречу, он поклялся себе украсть ее у меня в тот миг, когда увидел мою жену своими красивыми голубыми глазами среди столиков по пятьдесят тысяч долларов в «Старлайт-Руф».

Мой враг имел целое множество естественных преимуществ. Он был старше ее лишь на десять лет, а не на двадцать, как я. Ростом в шесть футов четыре дюйма[99], был на три дюйма выше меня. К тому же этот змей обладал выигрышным, но вводящим в заблуждение ирландским сочувственным взглядом и густыми светло-рыжими кудрями, в то время как мои коротко стриженные седые волосы лишь подчеркивали излишнюю строгость. Я положился на невосприимчивость Маргариты к столь примитивному обаянию, но ошибся. Думал, она сумеет разглядеть скудность его внутреннего мира, но снова ошибся. А он, наверное, воспользовался моим временным отсутствием, неизбежным для человека моего положения. Должно быть, он сыграл на ее недовольстве, воззвал к ее скрытому тщеславию. И я уверен, со всем цинизмом поддержал ее иллюзии о том, что она была «артисткой». Он ее нахваливал и, очень может быть, просто взял лестью. Он самыми низкими путями овладел ею и, что самое страшное, – выворачивал ей наизнанку мозги по три раза в неделю в корпоративном номере на Парк-авеню.

После того как я просмотрел фотографии и другие записи, выложенные передо мной детективом, на меня нахлынула тошнота, и я опустил голову к краю стола. Затем меня охватила ярость, вызвав мгновение истерической слепоты. Мой брак был разрушен, жена стала незнакомкой и вызывала лишь омерзение. Зрение вернулось только через пару секунд. Из ящика стола возникла чековая книжка, и ручка «Ватерман», заняв место между большим и указательным пальцами, подписала чек на десять тысяч долларов, а бестелесный голос сообщил злополучному детективу, что теперь единственной услугой, которая от него требовалась, было вечное молчание.

После этого я, наверное, с час сидел один в своем кабинете, перенеся все встречи и не отвечая на звонки. Раньше, когда я представлял своего соперника, на ум приходил какой-нибудь хмурый барабанщик или гитарист из ее прошлого, которого было легко запугать или подкупить. В таком случае я был готов проявить милосердие. Предложи Маргарита достаточно унизительное оправдание, я бы урезал вдвое ее расходы на одежду, ограничил бы публичные выступления до двух-трех самых важных благотворительных мероприятий в год и, пожалуй, стольких же ужинов в ресторанах в моем сопровождении, где все были на виду. Также я стал бы периодически нанимать детективов, чтобы убедиться, что она ведет себя тише воды, ниже травы и не берется за старое.

Но теперь о милосердии не могло быть и речи. Глядя на фотографии, изображающие мою бывшую спутницу жизни в объятиях мужчины, которого я ненавидел сильнее всех в этом мире, я содрогался от смешанного чувства ужаса, отчаяния, омерзения и – что противно – от внезапного сексуального возбуждения. Я расстегнул штаны, застонал в экстазе и беспомощно изверг семя на снимки, лежащие на моем рабочем столе. Когда я пришел в себя, чувствуя слабость в коленях и дрожа, то вытер следы, закрыл ненавистные папки и, подняв трубку телефона, попросил, чтобы Чарли-Чарли Рэкетт немедленно явился ко мне в кабинет.

Пожалуй, очевиднее было бы обратиться за помощью к таинственным джентльменам, знакомым со всеми нюансами возмездия, но я не мог позволить себе каких-либо обязательств в их отношении. Как и не желал показывать свое унижение перед клиентами, для которых вопросы уважения имели первостепенную важность. А преданный Чарли-Чарли за годы тюрьмы обзавелся рядом знакомств в сомнительных и преступных кругах, и я время от времени прибегал к услугам кого-то из его товарищей. Сейчас мой старый приятель, бочком войдя в дверь, встал передо мной. Глубоко скрыв любопытство, он всем своим видом демонстрировал готовность помочь.

– Меня очень сильно обидели, Чарли-Чарли, – сказал я, – и я хочу как можно быстрее встретиться с одним-двумя лучшими ребятами.

Его взгляд скользнул по папкам.

– Вам нужны серьезные люди, – сказал он, пользуясь нашими условными выражениями. – Верно?

– Мне нужны люди, которые могут быть серьезными, когда это необходимо, – ответил я в этих же терминах.

Пока единственный человек, кто связывал меня с Новым Заветом, пытался понять задание, я осознал, что Чарли-Чарли теперь оказался последним человеком, которому я мог довериться, и во мне начал снова вскипать гнев. Я закрыл глаза, а потом открыл, чтобы снова увидеть его, встревоженного.

– Значит, вы уверены, – проговорил он.

– Найди их, – приказал я. И, желая восстановить некое подобие обычной рабочей атмосферы, добавил: – У парней все хорошо?

Он сообщил, что младших все удовлетворяет.

– Сыты-довольны. Я найду, кого вы хотите, но на это потребуется пара дней.

Я кивнул, и он вышел из кабинета.

Остаток дня я безуспешно пытался изображать начальника, который обычно сидел за моим столом. Вечером, как можно дольше оттянув момент, я спрятал ужасные документы в нижний ящик стола и вернулся в дом, который купил когда-то для будущей невесты и который она, как я припомнил с болью в сердце, однажды с необычной трогательностью назвала «нашим».

Поскольку я был слишком занят, чтобы позвонить жене, повару или дворецкому и предупредить, что допоздна задержусь в офисе, то, когда вошел в столовую, стол был сервирован нашим фарфором и серебром. Посередине стояли цветы, и Маргарита – насколько я понял, она была в новом платье, – подняла на меня кроткий взгляд и промурлыкала что-то в знак приветствия. Едва находя в себе силы смотреть ей в глаза, я наклонился, чтобы ее поцеловать, как всегда делал, приходя домой. При этом я чувствовал боль, которую, как казалось мне раньше, не был способен вынести. Какая-то мерзкая часть меня отвечала на ее красоту старым супружеским приятием – хотя я холодел от отвращения, которое не мог сейчас демонстрировать. Я ненавидел Маргариту за ее предательство, ее красоту – за обманчивость, себя – за свою восприимчивость к тому, что, как я уже знал, было предательским и обманчивым. Неуклюже коснувшись губами уголка ее голубого глаза, я подумал, что она могла быть с Лессоном и в то время, когда детектив показывал мне фотографии, доказывающие ее падение. По моему телу пробежала непроизвольная дрожь, истоки которой, как ни странно, лежали в половом возбуждении. И мою невероятную боль усиливало чувство, что я сам слишком выпачкался во всем этом – будто слой иллюзий был снят, и под ним обнаружились чудовищные, слепые, ползающие слизни и личинки.

Услышав голоса, мистер Монкрифф, дворецкий, нанятый мной после внезапного решения графа Денби уйти от мирских сует и вступить в орден англиканских монахов, вошел к нам из кухни и остановился, ожидая указаний. Его вежливость и любезность создавали впечатление, что даже если он выживет при кораблекрушении и попадет на остров, населенный безграмотными дикарями, то ничуть не изменит своих манер. Маргарита сказала, что встревожилась, когда я не вернулся домой в привычное время.

– Все хорошо, – сказал я. – Хотя нет, нехорошо. Мне нездоровится. Очень нездоровится. На работе сейчас трудности.

Сказав это, я прошел вдоль стола к своему стулу и подал знак мистеру Монкриффу, что Правитель дикарей желает, чтобы ему принесли предобеденный мартини, после чего тут же начинали выносить то, что приготовил повар. Я занял место во главе стола, и мистер Монкрифф передвинул к краю букет цветов, стоявший по центру. Маргарита посмотрела на меня испытующим, озабоченным взглядом. Это было так фальшиво! Не в силах смотреть на нее, я поднял глаза на ряд венецианских пейзажей, висевших на стене, затем на сложный узор гипсовой лепнины над ними и наконец на люстру, подключенную к розетке посреди потолка. Я осознал, что теперь изменилось не только мое отношение к жене. Лепнина, светящаяся люстра и даже виды Венеции теперь отдавали холодной, самолюбивой бесчувственностью.

Маргарита заметила, что я выгляжу взволнованным.

– Нет, вовсе нет, – отозвался я.

Дворецкий поставил передо мной ледяной напиток, и я, схватив бокал, сразу выпил половину его содержимого.

– Да, я взволнован, ужасно взволнован, – проговорил я. – Проблемы на работе намного серьезнее, чем я говорил, – я допил мартини и теперь чувствовал лишь вкус глицерина. – Меня предали, и это не причиняло бы такую боль, не будь я так близок с человеком, который это сделал.

Я опустил глаза, чтобы оценить воздействие этого выпада на предателя, о котором говорил. Она тоже смотрела на меня, безупречно изображая типичную для жены заботу. На мгновение я даже усомнился в ее неверности, но затем воспоминание о фотографиях, лежащих в нижнем ящике моего стола, вновь вызвало в сознании вид копошащихся слизней и личинок.

– Меня выворачивает от гнева, – сказал я, – и гнев требует мести. Понимаешь?

Мистер Монкрифф появился в столовой с супницами и тарелками с нашим ужином. Мы с Маргаритой, как это было у нас принято, почтили явление вечерних блюд молчанием. А когда снова остались одни, она утвердительно кивнула.

– Спасибо, я ценю твое мнение, – сказал я. – Я хотел бы, чтобы ты помогла мне принять одно трудное решение.

Она поблагодарила меня.

– Послушай задачку, – начал я. – Как известно, месть лежит во власти Господа, поэтому месть, совершаемая кем-либо другим, часто расценивается как аморальный поступок. Но если месть совершает Господь, то смертный, который ее ищет, преклоняется перед ним, можно даже сказать, по-своему ему молится. Многие праведные христиане регулярно молятся о восстановлении справедливости, а что лежит за актом возмездия, как не стремление к справедливости? Господь говорит нам, что грешников ожидают вечные муки. А еще он показывает явную любовь к тем, кто не желает взваливать на него всю работу.

Маргарита выразила мнение, что справедливость и вправду является благом и что человек вроде меня всегда будет действовать во имя нее. Замолчав, она посмотрела на меня взглядом, какой прежде я посчитал бы исполненным нежной заботы. И хотя я еще ничего ей не сказал, она предположила, что Бенедиктом Арнольдом[100], должно быть, оказался один из моих младших партнеров, потому что никто иной не мог бы ранить меня так сильно. Так кто же из них предатель?

– Пока не знаю, – ответил я. – Но спасибо тебе еще раз за твою заботу. Очень скоро я расставлю ловушки, и они выявят негодяя. Увы, милая, это отнимет все мои силы и затянется как минимум на ближайшие несколько дней. И пока я не закончу, мне придется пожить в отеле ***, – я назвал тот самый отель, в котором она встречалась с Лессоном.

Слабая, мимолетная тень, промелькнувшая в ее взгляде, стала первым ее истинным откликом за весь вечер. Мое сердце застыло: я поставил первую ловушку.

– Знаю, *** с каждой неделей становится все вульгарнее, зато он находится всего через несколько домов к югу от дома Гиллигана и кварталом севернее от дома Шкипера. Мои детективы уже установили им жучки, так что я буду в курсе всех их секретов. А ты, может быть, захочешь провести несколько дней в «Зеленых трубах»? Прислуга отправляется в месячный отпуск, а тебе, наверное, лучше будет насладиться одиночеством там, чем скучать в городе.

«Зеленые трубы», наше загородное имение на обрыве у Гудзона, находилось в двух часах езды. Чтобы сделать приятное Маргарите, я построил там полностью оборудованную студию звукозаписи, где она обычно проводила целые дни, работая над новыми «песнями».

Она, со всей своей обворожительностью, поблагодарила меня за внимание и сказала, что с удовольствием проведет несколько дней в уединении в «Зеленых трубах». Я же должен был позвонить ей туда и позвать домой, как только разберусь с предателем. Кажущиеся любезными, но на самом деле отвратительно низкие, эти ее слова исказили ее лицо в предвкушении удовольствия, отчего она стала еще красивее – раньше я наверняка истолковал бы эту ее перемену неверно. Затем аппетит, если он у меня и был, пропал окончательно при вновь нахлынувшем приступе тошноты, и я сказал ей, что устал. Маргарита лишь усугубила мое самочувствие, назвав меня «бедненьким зайчонком». Добравшись до своей спальни, я запер дверь, сбросил одежду и завалился на кровать, чтобы пролежать в ней бессонную ночь. Я видел свою жену в последний раз.

II

В какой-то момент, уже при первой заре, я впал в беспокойную дрему. Затем, проснувшись, понял, что заставить себя подняться с кровати невозможно, и снова погрузился в такой же тревожный сон. Когда я вошел в столовую, мистер Монкрифф, охлажденный, как хорошее шардоне, сообщил мне, что мадам уехала за город около двадцати минут назад. Не желает ли сэр позавтракать, несмотря на столь поздний час? Я тревожно взглянул на часы. Было пол-одиннадцатого – тогда я привык вставать в шесть, быстро завтракать и еще до семи выезжать в офис. Я бросился вниз по лестнице и, как только очутился на заднем сиденье своего лимузина, отрезал возможные неудобные вопросы водителя, нажав на кнопку, чтобы поднять между нами стекло.

Но ни один подобный механизм не мог спасти меня от миссис Рампейдж, моего секретаря, которая просунула голову в дверь спустя лишь секунду после того, как я попросил принести мне плотный завтрак из яиц пашот, бекона и цельнозернового тоста из столовой для руководства. Все звонки и встречи были перенесены или как минимум отложены до окончания моей трапезы. Миссис Рампейдж сообщила мне, что с восьми утра меня дожидаются двое джентльменов, которые пришли без записи и спрашивали, не соглашусь ли я принять их немедленно. Я велел ей не нести чушь. Дверь во внешний мир приоткрылась, чтобы впустить ее умоляющее лицо.

– Пожалуйста, – сказала она. – Я не знаю, кто они, но они всех пугают.

Последнее замечание расставило все по местам. Похоже, Чарли-Чарли Рэкетт нашел людей, способных при необходимости быть серьезными, раньше ожидаемого срока.

– Прошу меня извинить, – сказал я. – Пусть войдут.

Миссис Рампейдж удалилась, чтобы запустить ко мне в кабинет двух крепких, коренастых темноволосых мужчин. У меня приятно захватило дух, когда я увидел, как эти двое протискиваются в мою дверь, и я с улыбкой поднялся на ноги. Секретарь еле слышно меня представила. Мое радушие сбивало ее с толку не меньше, чем осознание того, что она не знала имен посетителей.

– Все хорошо, – сказал я. – Все по плану, все под контролем.

Так Новый Завет проник в мое святилище.

На их крупных, округлых лицах с редкими зубами было написано деревенское лукавство, деревенское стремление к свободе. Я хорошо помнил эту насмешливую деревенскую грубость, плохо скрытую за столь же насмешливым подражанием общепринятому поведению. Неудивительно, что они напугали миссис Рампейдж и ее подчиненных, которые могли испытывать похожие проблемы разве что с нашими музыкантами, которые вне сцены выглядели бледными, истощенными и физически слабыми. В черных костюмах, белых рубашках и черных же галстуках, оба держали за поля свои котелки и светили щербатыми улыбками, переводя взгляд с меня на миссис Рампейдж и обратно. Чувствовалось, что эти деревенщины уже некоторое время поболтались по миру. Они идеально подходили для моего задания. «Меня будут раздражать их деревенские манеры и врожденное непослушание, – сказал я себе, – но лучших людей, чем они, мне не найти. Поэтому я просто дам им ту свободу, которая им нужна». Я распорядился, чтобы миссис Рампейдж отменила все мои звонки и встречи, назначенные на ближайший час.

Дверь закрылась, и мы остались одни. Каждый из этих душек вынул по визитке из правого кармана своего пиджака и протянул мне, прокрутив между пальцами.

На одной из карточек было написано:

Мистер Треск и мистер Тумак

Частные детективы, экстраординарные

МИСТЕР ТРЕСК

А на второй:

Мистер Треск и мистер Тумак

Частные детективы, экстраординарные

МИСТЕР ТУМАК

Я положил обе карточки себе в карман и выразил восхищение знакомством.

– Как только нам рассказали о вашем случае, – начал мистер Треск, – мы решили явиться как можно скорее.

– Это весьма любезно, – похвалил я. – Может быть, вы присядете, джентльмены?

– Мы предпочитаем говорить стоя, – заявил мистер Треск.

– Тогда полагаю, вы не станете возражать, если я опять сяду, – сказал я и так и сделал. – Честно признаться, я не хотел бы описывать все дело целиком. Оно имеет личный характер и поэтому очень для меня болезненно.

– Неприятности дома, – сказал мистер Тумак.

Я пристально посмотрел на него. Он посмотрел в ответ с лукавой невозмутимостью.

– Мистер Тумак, – сказал я, – вы сделали разумное и, раз уж на то пошло, точное предположение, но в будущем я попросил бы вас воздержаться от догадок.

– Простите мою прямоту, сэр, но это не догадки, – ответил он. – Разлады в супружеской жизни – это, по сути, домашние проблемы и есть.

– Даже более чем, если позволите, – добавил мистер Треск. – В смысле связанные с домом. Мы не раз наблюдали, что самую сильную боль доставляет как раз-таки гостиная.

– Что служит более мягким способом назвать кое-какую другую комнату, – мистер Тумак, очевидно, старался подавить в себе прилив деревенской веселости.

Я встревожился, подумав, что Чарли-Чарли передал им слишком много сведений, особенно если учесть, что он сам даже не должен был ими обладать. В какой-то жуткий момент я представил, как тот уволенный детектив проболтался моему шпиону. Ведь он мог раструбить о моем позоре всем, кого встретил по дороге, выходя в последний раз из моего кабинета, и в общем лифте, а потом и мальчикам, чистившим обувь, и всему шумному сброду, что наводнял улицы. Тут я понял, что мне, должно быть, придется заставить его замолчать. А потом, чтобы соблюсти симметрию – сделать то же и с моим дорогим Чарли-Чарли. А следующим неизбежным шагом могла стать уже настоящая резня.

Затем моя вера в Чарли-Чарли развеяла эти фантазии, а явившийся мне альтернативный сценарий помог стерпеть следующее изречение мистера Треска:

– Проще говоря, в данном случае имеется в виду спальня.

Побеседовав с моим верным шпионом, частные детективы, экстраординарные, взяли на себя инициативу, начав действовать так, будто их уже наняли, и проследили за Маргаритой до места ее послеполуденной встречи в отеле ***. Это уже было проявлением того предвиденного мною непослушания, но вместо ожидаемого раздражения я почувствовал глубокую благодарность этим двум мужчинам, слегка наклонившимся ко мне и, как звери, ощущавшим на себе каждый оттенок моей реакции. То, что они пришли ко мне, уже узнав суть моей тайны, избавляло меня от неловких объяснений, и счастье, что те ужасные фотографии так и останутся лежать в нижнем ящике стола.

– Джентльмены, – сказал я, – ваша инициативность приводит меня в восхищение.

Они немного расслабились.

– В таком случае мы с вами договорились, – проговорил мистер Треск. – В разное время нам выпадают разные дела. И в таких случаях мы предпочитаем вести их сами, в соответствии с пожеланиями нашего работодателя и независимо от их сложности.

– Согласен, – сказал я. – Однако с этого момента я вынужден настоять на…

Тут мое предупреждение оборвал стук в дверь. Миссис Рампейдж принесла кофейник и чашку, тарелку под серебряной крышкой, держатель для хлеба с четырьмя тостами, две чашечки с вареньем, серебряные приборы, льняную салфетку и стакан воды. Войдя, она остановилась в пяти-шести футах от деревенщин. С подноса исходил аппетитный, манящий запах масла и бекона. Миссис Рампейдж задумалась – поставить ли завтрак на столик слева от себя или решиться пройтись рядом с моими гостями и поставить поднос передо мной. Я поманил ее вперед, и она преодолела расстояние до моего стола.

– Все по плану, все под контролем, – сказал я. Она кивнула и попятилась – буквально дошла спиной вперед до самой двери, нащупала ручку и исчезла из виду.

Я поднял крышку и увидел на тарелке два яйца пашот в маленькой чашечке, четыре хрустящих ломтика бекона и холмик домашней жареной картошки – неожиданный подарок от повара.

– А сейчас, господа, с вашего позволения я…

Моя реплика оборвалась на полуслове во второй раз подряд. Пухлая рабочая рука сжала рукоятку кофейника и наполнила из него чашку. Затем мистер Треск поднес ее к губам и одобрительно причмокнул, после чего взял кусочек тоста и, будто кинжал, вонзил его в мою чашечку с яйцом, выпустив из него густую желтую массу. И довольно захрустел капающим тостом.

В тот миг, когда мое раздражение перешло в изумленный гнев, я мог бы прогнать их, несмотря на все, о чем мы договорились до этого. Ведь покушение мистера Треска на мой завтрак было равносильно заявлению, что они с партнером не уважали никаких общественных норм и были способны на хамское и даже отвратительное поведение. Я был на грани того, чтобы их прогнать, и они оба это знали. Просто ждали моей реакции – какой бы та ни оказалась. Тогда я понял, что они меня проверяли. Чутье подсказало, что если я их выпровожу, то проявлю перед ними недостаток воображения. Я просил Чарли-Чарли прислать мне серьезных людей, а не бойскаутов, и в этом надругательстве над моим завтраком просматривались такие глубины и меры серьезности, о которых я даже не подозревал. И в этот миг озарения, наверное, я уже понял, что будет дальше, в мельчайших подробностях, и дал молчаливое согласие. Затем чутье подсказало мне, что момент, когда я, убежденный в своей правоте, мог их прогнать, уже миновал, и я, с чувством открытости неожиданным приключениям, повернулся к мистеру Тумаку. Тот взял с моей тарелки ломтик бекона, положил его на тост и продемонстрировал то, что получилось.

– Это наши методы в действии, – проговорил он. – Мы предпочитаем не голодать, пока вы тут объедаетесь, откровенно говоря, только по той причине, что все это олицетворяет то, что вы ели по утрам в детстве.

И пока я переваривал это бессвязное заявление, он откусил кусок импровизированного сэндвича, засыпав ковер золотисто-коричневыми крошками.

– Скажем, вы важный, достаточно сдержанный человек, – сказал мистер Треск, – что вы едите на завтрак?

– Тосты и кофе, – сказал я. – Да и, пожалуй, все.

– А в детстве что ели?

– Яйца, – сказал я. – Яичницу-болтунью, и глазунью тоже. И бекон. Домашнюю картошку фри. – «Каждую жирную, напичканную холестерином унцию которой, – едва не добавил я, – мне приносили крестьянские руки прямехонько с ферм». Я смотрел на жесткий бекон, блестящий картофель, месиво в чашечке из-под яйца. Мой желудок покачнулся.

– Мы предпочитаем, – сказал мистер Треск, – чтобы вы следовали своим подлинным предпочтениям, а не загрязняли разум и желудок, уплетая это дерьмо в поисках внутреннего покоя, которого, если уж быть честным с собой, никогда и не существовало.

Он склонился над столом и взял в руку тарелку. Его напарник ухватил еще один кусок бекона и положил на второй тост. Мистер Треск приступил к яйцам, а мистер Тумак зачерпнул горсть жареного картофеля. Мистер Треск оставил пустую чашечку из-под яйца, допил кофе, налил еще и передал чашку мистеру Тумаку, который как раз закончил слизывать остатки картофеля со второй руки.

Я взял с подставки третий тост. Мистер Треск, отправляя в рот несколько кусочков картофеля, насаженных на вилку, подмигнул мне. Я откусил кусок тоста и присмотрелся к паре чашечек с вареньем: одно вроде бы было сливовое, второе – из шиповника. Мистер Треск погрозил пальцем. Я запихнул в рот остаток тоста и чуть погодя запил его водой. В целом я чувствовал себя сытым и, не считая того, что меня лишили моей привычной чашки кофе, был вполне доволен своим решением. Я с некоторым раздражением взглянул на мистера Тумака. Он осушил свою чашку, а затем кивнул на третью и последнюю порцию кофе и предложил ее мне.

– Спасибо, – сказал я.

Мистер Тумак поднял чашечку со сливовым вареньем и шумно высосал ее содержимое. Мистер Треск проделал то же с вареньем из шиповника.

Они вылизали чашечки, забравшись языками даже в самые уголки. Мистер Тумак рыгнул. Мистер Треск рыгнул за ним вслед, еще громче.

– Вот это я понимаю, завтрак, – сказал мистер Тумак. – Вы согласны, мистер Треск?

– Весьма, – согласился мистер Треск. – Это я понимаю, понимал и буду понимать под этим прекрасным словом каждое утро и впредь, – он повернулся ко мне и выдержал паузу, облизывая зубы один за другим. – Наша утренняя трапеза, сэр, состоит из простой пищи, с которой мы и начинаем свой день, кроме случаев, когда мы честно сидим в приемной и у нас урчит в животах из-за того, что наш будущий клиент решил опоздать на работу, – он набрал в грудь воздуха. – И по этой же причине он обратил на нас внимание прежде всего, а мы явились без записи, чтобы предложить ему свою помощь. Что, уж прошу меня извинить, сэр, служит еще одной причиной, почему вы заказали завтрак, который обычно и есть бы не стали, и все, о чем я прошу, прежде чем мы перейдем к делу, это чтобы вы приняли во внимание такую возможность, что и простые люди вроде нас тоже могут кое в чем разбираться.

– Вижу, вы преданные ребята, – начал я.

– Преданные как псы, – вставил мистер Треск.

– И что вы понимаете мое положение, – продолжил я.

– До мельчайших обстоятельств, – он снова прервал меня. – Мы отправились в большое путешествие.

– Так вот, из этого следует, – я надавил, – что вы так же можете понять, что в дальнейшем вам не следует проявлять какой-либо инициативы без моего дозволения.

Последние слова будто вызвали расстроенное эхо – не знаю, что оно отражало, но это было эхо, и мой ультиматум не возымел нужного эффекта. Мистер Треск, улыбнувшись, сказал:

– Мы намерены следовать вашим самым сокровенным желаниям. Как я уже сказал, мы будем преданны как псы. Ведь наш священный долг – исполнять ваши желания, о чем свидетельствует, прошу меня извинить, сэр, то, что мы разделили ваш завтрак, не позволив вам переесть и испытать тошноту. Прежде чем вы станете возражать, сэр, прошу, ответьте мне, как бы вы сейчас себя чувствовали, если бы съели все эти жирные блюда в одиночку?

Простая истина была и так ясна, но требовала подтверждения.

– Отравился бы, – признал я. И, выдержав еще одну паузу, добавил: – Было бы отвратительно.

– Да, ведь вы лучше, чем вам кажется. Представьте такую ситуацию. Вообразите себе, что бы случилось, если бы мы с мистером Тумаком не действовали в ваших интересах. У вас забилось бы сердце и вздулись вены, пока вы набивали бы себе живот этой едой, а мы вдвоем стояли бы перед вами голодные. Вы бы вспомнили, что та милая женщина сказала вам, что мы терпеливо ждали вашего прибытия с восьми утра, и тогда вы, сэр, почувствовали бы отвращение к самому себе, и это навечно испортило бы наши отношения. И тогда вы, сэр, не сумели бы воспользоваться всеми преимуществами наших услуг.

Я внимательно посмотрел на него.

– То есть вы хотите сказать, что если бы я съел свой завтрак, вы отказались бы на меня работать?

– Вы свой завтрак съели. Остальное было наше.

Это заявление прозвучало настолько правдиво, что я разразился смехом.

– В таком случае вынужден поблагодарить вас, что спасли меня от самого себя. И раз уж вы согласны заняться этой работой, прошу вас назвать стоимость ваших услуг.

– У них нет стоимости, – сказал мистер Треск.

– Мы предпочитаем оставлять размер вознаграждения на усмотрение клиента, – добавил мистер Тумак.

Это было слишком хитро даже по стандартам деревенщин, но я знал, что на это ответить.

– Какую сумму составило ваше самое большое вознаграждение за одно задание?

– Шестьсот тысяч долларов, – ответил мистер Треск.

– А самое маленькое?

– Ничего, ноль, зеро, – сообщил тот же джентльмен.

– И как вы относитесь к такому несоответствию?

– Никак, – сказал мистер Треск. – Мы получаем столько, сколько нужно. Когда придет время платить, вы будете знать нужную сумму с точностью до пенни.

Про себя я подумал: «Да, буду, ничего я им не заплачу», а вслух сказал:

– Нам необходимо придумать, каким образом я мог бы передавать вам указания и при этом отслеживать ход дела. Наши будущие консультации должны происходить в неприметных общественных местах – например, на перекрестках, парках, кафе и так далее. В вашем офисе меня видеть не должны.

– Вас не должны, вам нельзя, – проговорил мистер Треск. – Мы предпочли бы устроиться в уединении вашего прекрасного кабинета.

– Здесь? – ему удалось снова меня ошарашить.

– Наше присутствие на рабочем месте клиента имеет столько преимуществ, что пересиливает любые первичные возражения, – сказал мистер Тумак. – А в нашем случае, сэр, мы займем всего один угол, за моей спиной, где к окну приставлен столик. Приходить и уходить мы будем исключительно посредством вашего личного лифта, справлять нужду в вашем личном туалете, а питаться можем простой пищей с вашей кухни. Вашим делам мы нисколько не помешаем. Так что мы предпочитаем выполнять свою работу здесь. Здесь мы сможем выполнять ее как нельзя лучше.

– Вы предпочитаете, – сказал я, придавая равный вес каждому слову, – переехать ко мне.

– Предпочитаем это вашему отказу от нашей помощи и вынуждения вас, сэр, искать услуги менее надежных людей.

Несколько факторов, первым из которых стало сочетание задержки, сложности и риска при поиске замены этой парочке, вынудили меня все-таки обдумать их нелепое предложение. Чарли-Чарли, человек с широким кругом знакомых на темной стороне человеческого общества, прислал мне лучших из тех, кого смог найти. Другие, кем бы они ни были, уступали этим. И действительно, мистер Треск и мистер Тумак могли бы проникать в мой офис незамеченными, благодаря чему мы находились в куда большей безопасности, чем в кафе и парках. Но оставалось одно непреодолимое препятствие.

– Может быть, все, что вы говорите, и правда, но мои партнеры и клиенты заходят сюда каждый день. Как мне объяснять им присутствие двоих незнакомцев?

– Это очень легко, мистер Тумак, не так ли? – спросил мистер Треск.

– Да, действительно, – ответил его партнер. – На своем опыте мы выработали два безошибочных и взаимодополняющих метода. Первый заключается в том, чтобы установить ширму, которая скроет нас от ваших посетителей.

– То есть вы хотите спрятаться за ширмой?

– На то время, когда будет необходимо наше присутствие на месте.

– А вы с мистером Треском умеете соблюдать идеальную тишину? Никогда не шаркаете ногами, никогда не кашляете?

– Вы также можете объяснить наше присутствие в этих священных стенах, окутав нас с мистером Треском покрывалом почтенной, но неприметной безличности.

– Вы желаете, чтобы я представлял вас как моих адвокатов? – спросил я.

– Я предлагаю вам подумать над другим словом, – сказал мистер Тумак. – Хорошенько поразмыслите над ним. Обратите внимание на ту неприкосновенность, что отличает тех, кого им называют, оцените его воздействие на тех, кто его слышит. И слово, о котором я говорю, сэр, – это слово «консультант».

Я открыл было рот, чтобы возразить, но не нашел, что сказать.

В любом деле иногда приходится опираться на мнение беспристрастных экспертов – и это консультанты. В любом учреждении могут появляться люди, соответствующие лишь самым высоким требованиям и получающие доступ во все отделы – и это консультанты. Причем консультанты должны оставаться невидимыми.

Снова открыв рот, я объявил:

– Вы в деле, джентльмены, – и, сняв трубку, попросил миссис Рампейдж заказать в «Блумингдейлс» декоративную ширму со срочной доставкой и унести поднос.

Сияя от одобрения, мистер Треск и мистер Тумак сделали шаг вперед, чтобы пожать мне руку.

– Значит, мы в деле, – сказал мистер Треск.

– Которое, помимо всего прочего, – добавил мистер Тумак, – служит священной цели.

Миссис Рампейдж вошла в кабинет, прокружила вокруг моего стола и с глубокой настороженностью взглянула на посетителей. Мистер Треск и мистер Тумак уставились в потолок.

– Насчет ширмы, – сказала она. – В «Блумингдейлс» желают узнать, вы предпочитаете черную, в шесть футов, с красным китайским узором или десятифутовую, ар-деко, красно-желтого, сине-зеленого и серо-коричневого цветов?

Мои деревенщины, не отрывая глаз от потолка, одновременно кивнули.

– Последнюю, пожалуйста, миссис Рампейдж, – выбрал я. – Пусть доставят сегодня, неважно, во сколько это обойдется. И поставьте ее у столика для этих джентльменов, мистера Треска и мистера Тумака, высокоуважаемых консультантов в области финансов. Этот столик будет их командным пунктом.

– Консультантов? – проговорила она. – О-о.

Деревенщины склонили головы. Миссис Рампейдж с заметным облегчением спросила, не ожидаются ли у нас в будущем великие перемены.

– Посмотрим, – отозвался я. – Только попрошу вас оказывать всяческое содействие этим джентльменам. И должен вам напомнить, перемены – важнейший закон жизни.

Она исчезла, явно побежав к телефону.

Мистер Треск вытянул руки над головой.

– С приготовлениями разобрались, теперь можем заняться самим делом. Вас, сэр, чрезвычайно жестоко и больно обидели. Я не преувеличиваю?

– Нет, не преувеличиваете, – сказал я.

– А не преувеличу ли я, если стану утверждать, что вы были ранены и что испытали сокрушительную боль?

– Нет, – ответил я, начиная раздражаться.

Мистер Треск примостил свой широкий зад на моем столе. Его лицо приняло выражение серьезного, добродушного спокойствия.

– Вы ищете удовлетворения. Удовлетворение, сэр, это исправление, но не более того. Вы думаете, оно восстановит потерянное равновесие, но это вовсе не так. В земной поверхности появилась трещина, и она влечет за собой гибель живого. Отовсюду слышен плач раненых и погибающих. И сама земля, кажется, испытывает страдания вроде ваших, верно?

Он описал чувство, которое до этой минуты я мог выразить, и мой голос дрогнул, когда я ответил:

– Именно так.

– Именно так, – повторил он. – Поэтому я и говорю, что исправление лучше, чем восстановление. Ведь восстановление невозможно. Перемены – важнейший закон жизни.

– Да, конечно, – согласился я, пытаясь перевести разговор в деловое русло.

Мистер Треск поворочался, еще удобнее устроившись на моем столе.

– Что случится, то случится по-настоящему, но мы предпочитаем, чтобы наши клиенты с самого начала понимали, что, даже не говоря о том, что людские желания – дело путаное, результаты могут получиться весьма неожиданными. Если вы решите возместить одну беду другой, равной и обратной ей, то мы ответим, как говорят у нас в деревне: «Смотрите, у нас завелся теленок, который не сосет молоко».

– Я знаю, что не могу отплатить своей жене тем же, – сказал я.

– Как только мы начнем, – произнес он, – мы уже не сможем отменить того, что сделано.

– С чего бы это мне это отменять? – спросил я.

Мистер Треск подобрал ноги и скрестил их передо мной. Мистер Тумак положил мне на плечо мясистую руку.

– Полагаю, нам не стоит спорить о том, – сказал мистер Треск, – что боль, за которую вы желаете получить удовлетворение, причинена вам изменой вашей супруги.

Рука мистера Тумака сжала мое плечо.

– Вы желаете, чтобы мы с моим партнером наказали вашу супругу.

– Не для того я вас нанимал, чтобы вы читали ей сказки на ночь, – выпалил я.

Мистер Тумак дважды хлопнул меня по плечу, до боли, что, видимо, означало одобрение.

– Мы полагаем, наказание должно иметь физический характер? – спросил мистер Треск. Его партнер тем временем крепко сжал мое плечо.

– А какие еще могут быть варианты? – спросил я, сбрасывая с себя руку мистера Тумака.

Рука снова сжала мое плечо, и мистер Треск проговорил:

– Наказание также может иметь духовный, или психологический характер. К примеру, мы могли бы замучить ее загадочными звонками или анонимными письмами. Или же применить любой из сотни способов лишить ее сна. Или инсценировать угрожающие эпизоды, которые введут ее в состояние непроходящего ужаса.

– Я хочу физического наказания, – решил я.

– Это наше основное предпочтение, – сообщил мистер Треск. – Оно дает более быстрые и наглядные результаты. Но опять же, перед нами стоит широкий выбор. Нам нужна легкая физическая боль, настоящее страдание или что-то среднее, скажем, переломы рук или ног?

Я вспомнил перемену в глазах Маргариты, когда я назвал отель ***, и выбрал:

– Настоящее страдание.

Эти слова были встречены еще одним крепким ударом по плечу от мистера Тумака и широкой щербатой улыбкой мистера Треска.

– Сэр, да вы наш любимый тип клиента! – воскликнул мистер Треск. – Человек, который знает, чего хочет, и не боится об этом говорить. Значит, страдание, тогда какое – быстрое или медленное?

– Медленное, – сказал я. – Должен сказать, я ценю вашу внимательность в этих вопросах. Когда я только обратился к вашим услугам, то еще не был вполне уверен в том, чего хочу, но вы помогли мне четко понять, что мне нужно.

– Это наша обязанность, – сказал он. – Итак, сэр. Медленная форма настоящего страдания предусматривает два разных исхода – постепенное изувечение или устранение. Каково ваше предпочтение?

Я открыл и закрыл рот. Затем открыл снова и посмотрел на потолок. Хотел ли я, чтобы эти люди убили мою жену? Нет. Да. Нет. Да, но только убедившись, что эта неверная распутница поймет, за что умирает. Нет, конечно, восстановить некое равновесие можно было и медленными мучительными пытками. Однако я все же хотел, чтобы эта потаскуха умерла. Но в таком случае получится, что я отдаю приказ этим деревенщинам ее убить.

– Пока я не могу принять решения, – проговорил я. Мой взгляд невольно упал на нижний ящик стола, в котором лежала папка с непристойными фотографиями. – Но я дам вам знать, после того как мы начнем.

Мистер Тумак опустил руку, мистер Треск кивнул с преувеличенной, возможно, ироничной медлительностью.

– А как быть с вашим соперником, с соблазнителем, сэр? Имеются ли какие-либо пожелания в отношении его, сэр?

То, как эти ребята подтачивали чужие суждения, было поистине удивительно.

– Конечно, имеются, – ответил я. – Что ей – то и ему. По справедливости.

– Безусловно, сэр, – отозвался мистер Треск, – и, если позволите, это даже единственный справедливый выбор. А справедливость требует, чтобы мы, прежде чем углубиться в подробности дела, должны проверить представленные вам доказательства. И когда я говорю о справедливости, сэр, то имею в виду справедливость в отношении вас самого, поскольку лишь доказательства, увиденные вами лично, позволят нам взглянуть на дело так, как смотрите на него вы.

Я снова невольно взглянул на нижний ящик.

– В этом нет необходимости. Вы встретите мою жену в нашем загородном имении, «Зеленые…».

Я осекся, когда рука мистера Тумака вдавилась мне в плечо, а сам он нагнулся и открыл ящик стола.

– Боюсь, здесь мы не согласимся, – сказал мистер Треск, – но иногда мы лучше, чем наши клиенты, знаем, в чем есть необходимость, а в чем нет. Помните, сэр, если неразделенный стыд отравляет душу, то стоит его с кем-то разделить – и он положит начало исцелению. К тому же боль быстро проходит.

Мистер Тумак достал бумаги из ящика.

– Мой партнер, думаю, согласится, что ваше самое сокровенное желание заключается в том, чтобы мы осмотрели доказательства, – сказал мистер Треск. – Иначе вы не выдали бы их местонахождение. Мы предпочли бы получить от вас явное указание, но при отсутствии такового сойдет и неявное.

Раздраженный, я неопределенно махнул рукой, и они с готовностью расценили этот жест по-своему.

– Тогда все… как вы там говорите, сэр? Все…

– Все по плану, все под контролем, – пробормотал я.

– Именно. Мы всегда считали очень важным находить общий язык с клиентами, поэтому стараемся использовать привычные для них выражения, – он принял документы из рук мистера Тумака. – Мы осмотрим содержимое этой папки за своим столиком. Когда осмотр будет закончен, мы с партнером посоветуемся. А затем вернемся за дальнейшими указаниями.

Они пересекли кабинет и заняли два соседних стула с ближайшего края стола, выставив мне свои одинаково широкие спины в черных пиджаках. Шляпы они положили по бокам, а папку – между собой. Безуспешно попытавшись отвернуться, я поднял трубку и спросил секретаря, звонили ли мне за это время и какие встречи были запланированы на утро.

Мистер Треск открыл папку и наклонился вперед, чтобы изучить самую верхнюю фотографию.

Секретарь сообщила, что Маргарита звонила с дороги и спрашивала о моем здоровье. Спина и плечи мистера Треска задрожали, насколько я понял, от отвращения. Чей-то отпрыск был назначен мне на два часа дня, а в четыре должен был прийти один таинственный джентльмен. По плодам их узнаете их[101], и миссис Рампейдж проявила себя заботу, спросив, не желаю ли я, чтобы она позвонила в «Зеленые трубы» в три часа. Мистер Треск шумно выложил какую-то фотографию перед мистером Тумаком.

– Думаю, не стоит, – ответил я. – Еще что-нибудь?

Она ответила, что Гиллиган выразил желание встретиться со мной лично – то есть без Шкипера. Со стороны столика донеслось бормотание.

– Гиллиган может подождать, – сказал я, и бормотание, которое, как я думал, выражало тревогу и сочувствие, стало громче и оказалось весельем.

Они хихикали, и это был сдавленный смех!

Я положил телефон и сказал:

– Джентльмены, ваш смех неприемлем!

Возможный эффект этого замечания был сведен к нулю всплеском грубого хохота. Думаю, в ту минуту я потерял что-то еще… какую-то частичку своей души… что-то вроде гордости… вроде достоинства… но было ли это хорошо или плохо, я сказать не мог. Какое-то время – невозможно долгое – они находили в тех мерзких фотографиях причины для смеха. Мои редкие попытки их угомонить оставались неуслышанными, и они просто передавали жуткие изображения туда-обратно, мгновенно отбрасывая одни и возвращаясь к другим, чтобы взглянуть во второй, третий и даже четвертый и пятый раз.

Наконец, деревенщины откинулись назад, издали еще пару ностальгических смешков и положили снимки обратно в папку. Затем, все еще подергиваясь от смеха, смахивая слезы с глаз и ухмыляясь, пересекли кабинет и бросили папку мне на стол.

– Ох, сэр, какие восхитительные ощущения, – сказал мистер Треск. – Природа во всем ее сладострастном, романтическом великолепии, если можно так выразиться. И крайне возбуждающе, я бы сказал. Верно, сэр?

– Я не ожидал, что вас это развеселит, – пробурчал я, запихивая эту мерзость в ящик и убирая с глаз долой.

– Смех – это просто часть того возбуждения, о котором я говорю, – сказал он. – Если только мой нюх меня не обманывает, а пока он ни разу не подводил, сами-то вы почувствовали возбуждение иного толка, когда рассматривали эти фотографии, я прав?

Я отказался отвечать на эту колкость, но почувствовал, что к щекам прилила кровь. И вот опять – слизни и личинки.

– Внутри мы все одинаковые, – сказал мистер Треск. – Попомните мои слова. Неразделенный стыд отравляет душу. К тому же боль быстро проходит.

Теперь я просто не мог отвечать. О чем он говорил? Что это за боль, которая быстро проходит? Боль обманутого мужа, стыд за свою реакцию на фотографии, ужас перед этими деревенщинами, которые знали, что я сделал?

– Вам поможет, если вы, сэр, повторите за мной: боль быстро проходит.

– Боль быстро проходит, – проговорил я, и эта примитивная фраза напомнила мне, что передо мной стояли обыкновенные деревенщины.

– Молвил как ребенок, – сказал мистер Треск, крайне неприятным тоном, изображая чистейшую невинность. А затем вдруг перешел к делу, спросив, где можно найти Маргариту. Не упоминал ли я о загородном имении под названием «Зеленые…»?

– «Зеленые трубы», – произнес я, отгоняя прочь неприятное впечатление, захватившее меня в последние несколько мгновений. – Вы найдете ее в конце ***-лейн, свернув направо с ***-стрит, чуть к северу от городка ***. Ориентируйтесь по четырем зеленым дымоходам, они хорошо видны над забором вдоль всей ***-лейн. Это единственное здание в округе, так что вряд ли ошибетесь. Моя жена уехала из дому сегодня в десять утра, значит, доберется туда… – я взглянул на часы, – …через тридцать-сорок минут. Она откроет парадные ворота, заедет в них и бросит открытыми – она всегда так делает. Инстинкт самосохранения у нее слабее, чем у воробышка. Как окажется на территории, то проедет по дорожке и откроет ворота гаража электронным пультом. И уверяю вас, их тоже оставит открытыми, как и входную дверь в дом.

– Но ведь у вас есть горничные, повара, прачки, коридорные и прочие, – сказал мистер Тумак. – И вдобавок управляющий, который дирижирует всем этим оркестром и ходит, стуча в двери и проверяя, закрыты ли они. Вот бы еще отправить их всех в отпуск…

– Я отпустил всю прислугу на месяц, – сказал я.

– Весьма находчиво, – одобрил мистер Треск. – Вы просто дьявольски умны, сэр.

– Возможно, – отозвался я, благодарный за восстановление должного равновесия. – По пути Маргарита остановится, чтобы купить продукты и все необходимое, так что сначала будет заносить сумки на кухню – это первая дверь справа по коридору, если идти из гаража. Затем, думаю, поднимется по лестнице и проветрит спальню, – взяв ручку и лист бумаги из верхнего ящика стола, я принялся рисовать схему расположения комнат в доме. – Она может заглянуть в библиотеку, столовую и гостиную, чтобы пооткрывать ставни и некоторые окна. Где-то между этим позвонит по телефону. Затем выйдет из дома через заднюю дверь и по тропе вдоль обрыва направится в длинное невысокое здание, которое выглядит следующим образом, – я схематично обрисовал студию, которая располагалась среди деревьев над Гудзоном. – Это студия звукозаписи, которую я ей построил. Она наверняка проведет там весь остаток дня. Если она внутри, вы поймете это по свету в окнах.

Я видел, как Маргарита улыбалась сама себе, когда вставляла в замок ключ мастерской. Увидел, как она входит и зажигает свет. Волна нахлынувших чувств лишила меня дара речи.

Мистер Треск вызволил меня из забытья, спросив:

– Как вам кажется, сэр, когда леди остановится, чтобы воспользоваться телефоном, она станет звонить тому энергичному джентльмену?

– Да, непременно, – ответил я, с трудом прикусив язык, чтобы не назвать частного детектива болваном. – Она использует первую возможность сообщить ему о свалившемся на них счастье.

Он кивнул мне, изобразив на лице чрезмерную осмотрительность, – я сам так себя вел при разговоре с робкими клиентами.

– Позвольте нам остановиться здесь подробнее, сэр. Оставит ли леди подозрительную запись в списке ваших звонков? Не более ли вероятно, что звонить она станет вам самому, сэр? Насколько я вижу ситуацию, звонок этому атлетичному джентльмену уже будет к тому времени сделан – откуда-нибудь с обочины дороги или из магазина, куда она заезжала за продуктами.

Хотя мне не нравились его замечания по поводу физической формы Лессона, я признал, что он мог быть прав.

– В этом случае, сэр, а я знаю, что столь быстрый ум, как ваш, уже обогнал мой, вы, наверное, пожелаете ответить супруге с предельной душевностью, чтобы никоим образом не выдать своих намерений. Но после того, через что вы прошли, я уверен, это само собой разумеется, сэр.

Не удостоив это замечание вниманием, я спросил:

– Не пора ли вам выдвигаться в путь, господа? Что толку терять здесь время?

– Полагаю, нам следует задержаться здесь до конца дня, – сказал мистер Треск. – Мы находим, что в таких печальных делах, как ваше, эффективнее всего расправляться с обеими сторонами одновременно, когда они оказываются в подходящем положении и их можно застать врасплох. Джентльмен, вероятно, оставит свое рабочее место в конце дня, а значит, едва ли появится в вашем прекрасном загородном доме раньше семи или, скорее даже, восьми вечера. В это время года в девять часов еще достаточно светло, и нам не удастся спрятать машину, войти в дом и приступить к делу. Но в одиннадцать часов, сэр, мы сможем позвонить с первичным отчетом и получить дополнительные инструкции.

Я спросил его, не думает ли он сидеть без дела весь день у меня в кабинете, пока я буду заниматься своей работой.

– Мы с мистером Тумаком никогда не сидим без дела, сэр. Пока вы будете заниматься своей работой, мы займемся своей: подготовим план, продумаем стратегию, выберем способы и порядок их применения.

– Ну хорошо, – сказал я, – но, надеюсь, вы будете делать это тихонько.

В этот момент позвонила миссис Рампейдж и сообщила, что перед ней стоит Гиллиган и желает срочно со мной встретиться – значит, сарафанное радио распространяло информацию получше любых газет. Я велел ей впустить его, и секундой спустя Утренний Гиллиган с бледным лицом и черными волосами, взъерошенными, но не совсем растрепанными, тихо ступая, прошел к моему столу. Он притворился, что удивлен присутствием посетителей, и принял извиняющийся вид, будто собирался уйти и вернуться позже.

– Нет-нет, – сказал я, – я рад вас видеть, поскольку это дает мне возможность представить вас нашим новым консультантам, которые некоторое время будут тесно работать со мной.

Гиллиган сглотнул, посмотрел на меня с глубочайшим подозрением и протянул руку, когда я стал его представлять.

– Сожалею, что незнаком с вашей практикой, джентльмены, – сказал он. – Могу я спросить название вашей фирмы? Это «Локуст, Блини, Бёрнс» или «Чартер, Картер, Макстон и Колтрейн»?

Назвав две крупнейшие консультационные компании в нашей сфере, Гиллиган попытался оценить, насколько тонок был лед у него под ногами: «ЛББ» специализировалась на инвестициях, тогда как «ЧКМ & К» – на недвижимости и фондах. Если мои посетители работали в первой компании, значит, гильотина висела над его шеей, если во второй – то под угрозой оказывалась голова Шкипера.

– Ни первое, ни второе, – ответил я. – Мистер Треск и мистер Тумак – руководители собственной организации, которая работает во всех областях торговли с такой тактичностью и профессионализмом, что известна лишь тем немногим, на кого они соглашаются работать.

– Превосходно, – прошептал Гиллиган, несколько озадаченно взглянув на карту и схему дома, лежащую у меня на столе. – Просто замечательно.

– Когда они предоставят мне свои отчеты, я дам всем об этом знать. Но до тех пор я бы предпочел, чтобы вы как можно меньше распространялись на эту тему. Хотя перемены – важнейший закон жизни, лишнего беспокойства желательно избежать.

– Вы знаете, что можете положиться на меня, – ответил Утренний Гиллиган, и это действительно было так, я это знал. Как знал я и то, что его альтер эго, Дневной Гиллиган, разнесет новости всем, кто не успеет услышать их от миссис Рампейдж. К шести часам вечера вся компания будет перемалывать информацию о том, что я вызвал консультантов такого исключительного уровня, что о них мало кому известно. Никто из моих коллег не осмелится признаться в незнании «Треск & Тумак», и мой авторитет, и без того неоспоримый, вырастет еще сильнее.

Чтобы отвлечь младшего партнера от плана «Зеленых труб» и грубой схемы моего имения, я сказал:

– Полагаю, вас привело сюда какое-то дело, Гиллиган.

– Ой! Да-да, конечно, – сказал он и с некоторым смущением представил мне тот предлог, с которым явился сюда – угрожающее снижение стоимости иностранного фонда, вложиться в который мы посоветовали одному из его музыкантов. Стоит ли рекомендовать ему продать свою долю, пока он не потерял денег, или мудрее будет переждать этот период? Потребовалась всего минута, чтобы решить, что музыканту следует сохранить свою долю до следующего квартала, когда ожидалось общее восстановление цен. На самом деле и я, и Гиллиган понимали, что этот вопрос можно было легко прояснить и по телефону. Вскоре он направился к двери, улыбаясь деревенщинам, неумело пытаясь показать им свое фальшивое доверие.

Как только детективы вернулись к своему столику, телефон зазвонил снова.

– Ваша жена, сэр, – сказал мистер Треск. – Помните: предельная душевность.

«Вот, опять фальшивое доверие, – подумал я, – только совершенно иного толка».

Я поднял трубку и услышал, как миссис Рампейдж говорит мне, что жена ожидает на линии.

Далее последовал банальный разговор, построенный на предельной двуличности. Маргарита притворилась, что мой внезапный уход во время ужина и позднее прибытие в офис заставили ее испугаться за мое здоровье. Я притворился, что у меня все хорошо, не считая лишь легкого расстройства желудка. Нормально ли добралась? Да. Как дом? Немного затхло, но в остальном порядок. Она никогда не осознавала размеров «Зеленых труб», пока не побродила по дому в одиночестве. Ходила ли уже в студию? Нет, но уже предвкушала, сколько всего сделает в ближайшие три-четыре дня, и думала работать даже по ночам. (Это был намек на то, что я не смогу с ней связаться, ведь в студии нет телефона.) После короткой неловкой паузы она добавила:

– Наверное, еще рано спрашивать, выяснил ли ты, кто предатель.

– Да, рано, – ответил я, – но вечером уже возьмусь за дело.

– Как жаль, что тебе приходится через это проходить, – сказала она. – Я знаю, каким болезненным было для тебя это открытие, и могу только догадываться, в каком ты, должно быть, гневе сейчас, но надеюсь, ты проявишь милосердие. Никакое наказание не возместит вреда, а если ты потребуешь расплаты, то только сделаешь больно самому себе. А тот человек потеряет работу и репутацию. Может быть, это уже достаточное наказание?

После еще нескольких бессмысленных фраз разговор подошел к концу, и оставалось только попрощаться. Но тогда со мной случилось нечто странное. Я чуть не сказал: «Запри на ночь все окна и двери и никого не впускай». Эти слова застряли у меня в горле, и я посмотрел на сидевших в другой части кабинета мистера Треска и мистера Тумака. Мистер Треск мне подмигнул. Я услышал, как прощаюсь с Маргаритой, а затем как она вешает трубку.

– Прекрасно справились, сэр, – похвалил мистер Треск. – Да, и чтобы помочь нам с мистером Тумаком собрать инвентарь, не могли бы вы сказать, есть ли у вас в «Зеленых трубах» предметы первой необходимости?

– Первой необходимости? – переспросил я.

– А веревка? – продолжал он. – Инструменты, особенно клещи, молотки, отвертки? И хорошая пила? Набор ножей? Может, огнестрельное оружие?

– Нет, оружия нет, – ответил я. – А все остальное, думаю, в доме можно найти.

– Веревку и инструменты в подвале, ножи в кухне?

– Да, – сказал я, – именно.

Я не приказывал этим деревенщинам убивать мою жену, напомнил я себе. Я отступил от края этой пропасти. А когда я вошел в столовую для руководства, чтобы пообедать, то почувствовал, что мои силы достаточно восстановились, и даже показал Чарли-Чарли старинный жест одобрения – большой палец вверх.

III

Когда я вернулся в кабинет, там уже стояла ширма. Она скрывала детективов, готовившихся к делу, но ничуть не приглушала их разговоров и смеха, которыми сопровождалась их работа.

– Джентльмены, – сказал я достаточно громко, чтобы они услышали за ширмой, которая, к слову сказать, выглядела на редкость неуместно из-за изображений океанских лайнеров, бокалов мартини, бутылок шампанского и сигарет, – вы бы разговаривали потише, у меня, как и у вас, есть дела.

Голоса, согласившись, притихли. Я сел на свое кресло и обнаружил, что мой нижний ящик выдвинут, а папка исчезла. Очередной взрыв хохота заставил меня вскочить на ноги.

Я подошел к ширме и остановился. Столик был завален горами желтых бумаг, исписанных какими-то словами и рисунками схематичных человечков в разных стадиях расчленения. Здесь же были разбросаны фотографии, кое-как разделенные на те, где главный фокус был сделан на Маргарите, и те, где на Грэме Лессоне. На снимках были грубо нарисованы гениталии, причем без учета действительного пола того, кто был на них запечатлен. В ужасе я принялся собирать обезображенные фотографии.

– Я вынужден настаивать… – сказал я. – В самом деле, я вынужден настаивать…

Мистер Треск крепко схватил меня за запястье одной рукой, а второй – извлек фотографии.

– Мы предпочитаем работать своими проверенными методами, – сказал он. – Они могут показаться необычными, но это наши методы. Только прежде чем вы займетесь своими делами, сэр, не могли бы вы нам сказать, не найдется ли в вашем доме наручников или чего-то подобного?

– Нет, – ответил я. Мистер Тумак вытянул из груды желтый лист и записал туда слово «наручники».

– А цепей? – спросил мистер Треск.

– И цепей нет, – сказал я, и мистер Тумак добавил в список и их.

– Пока это все, – проговорил мистер Треск и отпустил меня.

Я сделал шаг назад и потер запястье – оно горело, будто обожженное веревкой.

– Вот вы говорите о своих методах, – сказал я, – и это все понятно. Но зачем портить мои фотографии таким нелепым образом?

– Сэр, – сказал мистер Треск строгим, наставительным тоном, – то, что вы называете порчей, мы называем усилением. Это инструмент, который мы считаем крайне важным при использовании метода, называемого «Визуализацией».

Потерпев поражение, я вернулся к своему столу. Без пяти два миссис Рампейдж сообщила мне, что моего соизволения ожидают Шкипер и клиент – тридцатилетний наследник огромного семейного состояния, мистер Честер Монтфорт де М***. Переведя миссис Рампейдж в режим ожидания, я крикнул:

– А теперь, пожалуйста, создайте абсолютную тишину. Сейчас придет клиент.

Первым вошел Шкипер. Высокий, округлый, он выглядел настороженно, как пойнтер во время охоты на куропаток, и вел за собой еще более высокого, невыразимо безучастного мистера Честера Монтфорта де М***, человека, каждый дюйм тела которого был отмечен нескончаемой праздностью, весельем и глупостью. Шкипер замер с открытым ртом, придя в ужас при виде ширмы, но Монтфорт де М*** прошел мимо него, чтобы пожать мне руку и сказать:

– Должен признаться, мне безумно нравится эта штуковина. Напоминает похожую, что я видел пару лет назад в «Пчелином воске», оттуда высыпали целые толпы девиц. Но здесь, полагаю, моноциклов и трубачей не будет?

Сочетание этой вульгарной ширмы и буйных воспоминаний нашего клиента вызвали опасный румянец на лице Шкипера, и я поспешил объяснить присутствие высококвалифицированных консультантов, которые предпочли скрыться таким образом, ради чего и пришлось установить ширму. И все это ради того, чтобы… чтобы добиться наилучшего качества нашей…

– Рядом с «Усами повара», – сказал Шкипер. – Я помню «Пчелиный воск». Не забуду же я вечер, когда Малыш Билли Деревянная Нога прыгнул и… – тут его щеки побагровели, и он умолк.

Из-за ширмы послышался голос мистера Треска:

– Визуализируй это, – и мистер Тумак хихикнул.

Шкипер, придя в себя, направил на меня свой самый строгий взгляд.

– Консультанты – это превосходная идея. Тщательное обследование укрепляет любой корабль.

Он посмотрел на ширму, отчего стало понятно: он знал о консультантах, но, в отличие от Гиллигана, удержался от того, чтобы ввалиться ко мне в кабинет просто так, и дождался появления реальной причины посещения.

– В этом случае, будет ли допустимым присутствие этих людей при обсуждении конфиденциальных дел мистера Монтфорта де М***?

– Вполне, уверяю вас, – ответил я. – Мы с консультантами предпочитаем работать в полном взаимодействии. Более того, такая расстановка была одним из условий, благодаря которым они согласились выбрать нашу фирму в качестве своего клиента.

– Неужели? – проговорил Шкипер.

– Большие шишки, да? – спросил мистер Монтфорт де М***. – Наверное, не меньше вас, ребята. Жуткие профессионалы. Аж страшно!

Тут снова послышался голос мистера Тумака:

– Ладно, визуализируй это, – мистер Треск издал визгливый смешок.

– Любят свою работу, – заметил мистер Монтфорт де М***.

– Итак, начнем? – я указал на стулья.

Как молодой человек, чьи активы составляли порядка двух-трех миллиардов долларов (в зависимости от состояния фондового рынка, стоимости недвижимого имущества в полудюжине городов по всему миру, всемирного потепления, лесных пожаров и прочего), наш клиент служил настоящей приманкой для женщин. На трех из них он женился и со всеми развелся, оставив каждой по ребенку, и в результате образовалось целое множество связанных между собой фондов, соглашений, контрактов. Все это требовалось пересмотреть в связи с его предстоящей четвертой свадьбой с молодой женщиной, которая, как и ее предшественницы, носила имя в честь полудрагоценного камня. Благодаря нашей со Шкипером прозорливости с каждым новым браком сроки действия предыдущих документов изменялись, и обязательства нашего клиента, таким образом, оставались неизменными. Мы составили документы задолго до его прихода, и все, что оставалось сделать мистеру Монтфорту де М***, это прослушать новые условия и подписать бумаги. Эта задача как правило ввергала клиентов в состояние сонливости, за исключением случаев, когда речь шла о переходе имущества новым владельцам.

– Погодите, ребята, – прервал он наши объяснения спустя десять минут, – вы хотите сказать, что Опал должна отдать скаковых лошадей Гранате, а взамен получит тиковую плантацию от Бирюзы, которой достанется горнолыжный курорт в Аспене от Гранаты? Но Опал без ума от тех лошадей!

Я объяснил, что его вторая жена, имея доход с этой плантации, вполне может себе позволить покупку новой конюшни. Он наклонился, чтобы нацарапать свою подпись. За ширмой раздался взрыв хохота. Шкипер недовольно глянул в ту сторону, а наш клиент, заморгав, уставился на меня.

– А теперь перейдем к вторичным фондам, – сказал я. – Как помните, три года назад…

Мои слова вдруг оборвались появлением хихикающего мистера Треска, который с незажженной сигарой во рту и блокнотом в руке подошел к нам. Шкипер и мистер Монтфорт де М*** вытаращились на него во все глаза, и мистер Треск им кивнул.

– Прошу прощения, сэр, но некоторые вопросы не терпят отлагательств. Киркомотыга, сэр? Зубная нить? Шило?

– Нет, да, нет, – ответил я и представил его остальным двоим мужчинам. Шкипер выглядел ошеломленным, мистер Монтфорт де М*** был озадачен.

– Мы бы предпочли наличие чердака, – продолжил мистер Треск.

– Чердак имеется, – сказал я.

– Должен признать, я в замешательстве, – заметил Шкипер. – Почему консультант расспрашивает о шильях и чердаках? И какое ему дело до зубной нити?

– До определенного времени, Шкипер, – сказал я, – мы с этими джентльменами вынуждены разговаривать, используя своего рода шифр или код, как вы сами слышали, но вскоре…

– Заткни хлеборезку, Шкипер, – вставил мистер Треск. – Пока что от тебя пользы как от ветра в нужнике. Надеюсь, ты простишь мою простоту изложения мыслей.

Брызгая слюной, Шкипер вскочил на ноги, его лицо побагровело еще сильнее, чем при его невольном воспоминании о том, что Малыш Билли Деревянная Нога вытворял тем вечером в «Пчелином воске».

– Спокойно! – сказал я, испугавшись градуса гнева, которого могло достичь негодование моего тучного, седовласого, но все еще крепкого партнера.

– Не в этой жизни! – проревел Шкипер. – Я не потерплю… не допущу… Если этот невоспитанный карлик думает, что после такого возможны извинения… – он занес кулак.

– Что за вздор, – ответил мистер Треск и положил руку Шкиперу на затылок. У того тут же закатились глаза, кровь отлила от лица, и Шкипер неуклюже рухнул на свой стул.

– С одного удара! – изумился мистер Монтфорт де М***. – Старик же не умер, нет?

Шкипер неуверенно выдохнул и облизал губы.

– Прошу прощения за эту неприятность, – сказал мистер Треск, – но у меня осталось еще два вопроса. Могли бы мы разместить нечто вроде постели на вышеупомянутом чердаке и имеются ли у вас такие приспособления, как спички или зажигалка?

– На чердаке есть несколько старых матрацев и каркасов кроватей, – ответил я, – но что касается спичек, я полагаю, вы не…

Поняв вопрос лучше меня, мистер Монтфорт де М*** протянул золотую зажигалку и поднес огонек к кончику сигары мистера Треска.

– Полагаю, это не относится к вашему коду, – сказал он. – У вас изменились правила? Теперь разрешается курить?

– На протяжении рабочего дня мы с коллегой время от времени предпочитаем курить, – сказал мистер Треск, выпуская вонючие миазмы над столом. У меня запах табака всегда вызывал тошноту, и курение во всем здании, конечно, было давно запрещено.

– Троекратное ура, господин, и еще три раза ура! – сказал мистер Монтфорт де М***, доставая рифленую коробку из внутреннего кармана, а из нее – сигару нелепой фаллической формы. – Я тоже, знаете ли, предпочитаю курить, особенно во время этих до смерти скучных разговоров о том, кому достанется игольница, а кому табакерка, – он подверг сигару обрезанию – чик-чик! – и, к моему ужасу, зажег ее.

– Пепельница есть?

Я высыпал скрепки из хрустальной устричной раковины и придвинул к нему.

– Мистер Треск, верно? Мистер Треск, вы человек поразительных достоинств, я все никак не отойду от этого необыкновенного фортеля со Шкипером, и хотел бы спросить, не могли бы мы собраться как-нибудь вечером, с сигарами, коньяком и всем в этом духе.

– Мы предпочитаем не заниматься несколькими делами сразу, – ответил мистер Треск. Из-за ширмы возник мистер Тумак и тоже зажег восьми– или девятидюймовую вонючую сигару. – Тем не менее нам очень приятен ваш отзыв, и мы бы с удовольствием обменялись историями об отчаянной храбрости несколько позднее.

– Очень, очень хорошо, – отозвался мистер Монтфорт де М***, – особенно если сможете научить меня этому фортелю.

– Этот мир полон тайных знаний, – сказал мистер Треск. – Мы с партнером избрали своим священным долгом их передать.

– Аминь, – добавил мистер Тумак.

Мистер Треск поклонился моему изумленному клиенту и вальяжной походкой отошел прочь. Шкипер потряс головой, потер глаза и увидел сигару во рту клиента.

– Господи боже, – проговорил он. – Полагаю… Я не в силах вообразить… боже мой, неужели здесь снова разрешили курить? О счастье!

С этими словами он вытащил сигару из кармана своей рубашки, подкурил у мистера Монтфорта де М*** и втянул дым в легкие. До этой минуты я и понятия не имел, что Шкипер имел пристрастие к никотину.

В остаток часа извивающийся слой дыма, будто низкое облако, собрался под потолком и становился все гуще и крупнее, пока мы добывали небрежные подписи мистера Монтфорта де М*** на переводах и перечислениях. Шкипер то и дело вынимал изо рта сигару, одну из бесконечного ряда, и высказывал замечание о странной боли в области шеи. Наконец, мне удалось отделаться от клиента с младшим партнером, сопроводив их своим благословением: «Все по плану, все под контролем», что позволило мне пройтись по кабинету, размахивая выпуском «Инститьюшнл инвестор», чтобы разогнать дым, но при наших глухих окнах такая мера имела скорее символический характер. Деревенщины свели все мои усилия на нет, продолжив выпускать из-за ширмы бесконечные струи сигарных миазмов, но, поскольку они, судя по виду, занимались делом в привычной для этого манере, я не стал делать замечаний и, побежденный, удалился к своему столу, чтобы подготовить все необходимое к приходу следующего клиента, ожидаемого через час, – мистера Артура «Это-Здание-Нужно-Снести» К***, самого таинственного из всех таинственных джентльменов.

Я так глубоко погрузился в свои приготовления, что лишь вежливый кашель и вкрадчивое «Прошу прощения, сэр» заставили меня заметить присутствие мистера Треска и мистера Тумака у моего стола.

– Ну, что еще? – спросил я.

– Нам необходимы земные блага, сэр, – проговорил мистер Треск. – Долгие часы работы чрезвычайно высушили нас в области рта и горла, а от давящего ощущения жажды мы не в силах как следует сосредоточиться на деле.

– Иными словами, нам было бы крайне желательно выпить, сэр, – добавил мистер Тумак.

– Конечно-конечно, – сказал я. – Я попрошу миссис Рампейдж принести пару бутылок воды. У нас есть «Сан-Пеллегрино» и «Эвиан». Какую вы предпочитаете?

Мистер Тумак с улыбкой настолько напряженной, что это показалось угрожающим, ответил:

– Когда мы пьем, мы предпочитаем пить. Пить напитки, если вы меня понимаете.

– С целью восстановления сил, которое они нам дают, – продолжил мистер Треск, не обращая внимания на мое явное смятение. – Я имею в виду всестороннее восстановление, от облегчения для высохшего языка, вкуса для нёба и тепла для внутренностей до важнейшего – восстановления души и разума. Мы предпочитаем бутылки джина и бурбона и, хотя мы были бы весьма признательны за любое достойное предложение, у нас, как и у всех людей, пристрастных к спиртному, имеются любимые напитки. Мистер Тумак у нас ценитель бурбона «Джей Дабл-ю Дант», а я неравнодушен к джину «Бомбей». Не будет лишним и ведерко со льдом, и то же я могу сказать о ящике ледяного пива «Старое Богемское».

– Вы считаете приемлемым употреблять алкоголь перед тем, как приступить к… – мне не сразу удалось подобрать подходящее слово. – Столь деликатной задаче?

– Мы считаем это важной частью подготовки. Алкоголь воодушевляет разум и пробуждает воображение. Дурак отупляет и то, и другое, когда выпивает лишнее, но до этого момента, который у каждого наступает весьма индивидуальным образом, алкоголь дает лишь расширение возможностей. С давних пор были известны его священные качества, и мы оба знаем, что во время таинства Святого причастия священники и преподобные с удовольствием превращаются в барменов и раздают бесплатные напитки всему приходу, включая детей.

– Кроме того, – сказал я, выдержав паузу, – полагаю, вы предпочтете не отказываться от вашего задания после того, как мы вместе достигли таких успехов.

– Мы отправились в большое путешествие, – ответил он.

Я позвонил миссис Рампейдж, и через пятнадцать минут в мои владения явились двое дурно одетых юных посыльных с запрошенными напитками и металлическим ящиком, в котором изо льда выглядывали горлышки пивных бутылок. Я дал этим лоботрясам по доллару, и они нахально приняли деньги безо всякой благодарности. Миссис Рампейдж, чего я от нее не ожидал, проделала все, никак не отреагировав ни на задымленный воздух, ни на спиртные напитки.

Лоботрясы поплелись прочь, а деревенщины, хихикая, скрылись из виду, чтобы заняться своим восстановлением. Когда же наступил миг тишины, миссис Рампейдж посмотрела на меня таким взглядом, какого я прежде не видел, и осмелилась выразить неожиданное мнение о том, что последнее смягчение формальностей должно принести пользу всей фирме, и добавила, что если за это изменение ответственны мистер Треск и мистер Тумак, то они уже оправдали свою репутацию и, несомненно, укрепят и мою собственную.

– Вот, значит, как вы считаете, – ответил я, про себя с удовлетворением отметив, что признаки бестактного поведения Дневного Гиллигана уже начали себя проявлять.

Миссис Рампейдж, используя словесную формулу тактичности, выражавшую: «Я хочу сказать только половину того, что думаю, но ничуть не больше», спросила:

– Могу я говорить откровенно, сэр?

– Именно на это я и рассчитываю, – ответил я.

Ее лицо и осанка стали будто девичьими – по-другому описать не могу, – казалось, она буквально помолодела.

– Не хочу говорить слишком много, сэр, и, я надеюсь, вы и так знаете, что все понимают, какая это привилегия – работать в этой фирме, – она покрылась румянцем, как Шкипер, только у нее это выглядело более привлекательно. – Честное слово, я действительно так считаю. Все знают, что мы – одна из лучших двух-трех компаний в своей сфере.

– Спасибо, – сказал я.

– Это и дает мне возможность говорить так открыто, – продолжала миссис Рампейдж, все менее похожая на себя. – И до сегодняшнего дня все считали, что если они будут вести себя естественно, так, как им хочется, то вы их уволите. Потому что, и, может быть, я и не должна этого говорить, может быть, это и не мое дело, сэр, но это потому, что вы всегда кажетесь, ну, таким правильным, что никогда не простите человека, который окажется не таким безупречным, как вы. Например, Шкипер заядлый курильщик и все знают, что в этом здании нельзя курить, хотя во многих компаниях высокопоставленным работникам разрешается осторожно курить у себя в кабинетах, потому что это показывает, что начальство ценит этих людей, и это превосходно, потому что тогда и другие видят, что если поднимешься наверх, тебя будут ценить. Но у нас Шкиперу, когда ему хочется покурить, приходится постоянно бегать к лифту, выходить на улицу и стоять там вместе с клерками. А во всех остальных компаниях, которые я знаю, партнеры и важные клиенты иногда даже вместе пьют, и никто не считает, что они совершают какой-то ужасный грех. Вы, сэр, религиозный человек, мы во многом на вас равняемся, но мне кажется, вы скоро узнаете, что эти люди зауважают вас еще сильнее, когда узнают, что вы немного смягчили правила, – она посмотрела на меня, и я увидел в ней страх за то, что она говорит чересчур откровенно. – Я всего лишь хотела сказать, что мне кажется, вы поступаете правильно, сэр.

Что, разумеется, означало, что меня все считали напыщенным, эгоистичным и неприступным человеком.

– Я и не знал, что мои подчиненные считают меня религиозным человеком, – заметил я.

– О, да, мы все считаем, – проговорила она с трогательной искренностью. – Это из-за гимнов.

– Гимнов?

– Гимнов, которые вы себе напеваете, когда работаете.

– Я напеваю? И что же это за гимны?

– Чаще всего «Иисус любит меня», «Старый крест», «Пребудь со мной» и «О благодать». А иногда – «Вперед, Христово воинство».

Выходило, что у меня с собой была целая Храмовая площадь и Скрипчер-стрит! И Молодежный библейский центр, где я ребенком пел все эти гимны во время воскресных служений! Я не знал, как относиться к тому, что я напевал их за работой, но мне приносило некое успокоение то, что благодаря этой бессознательной привычке мои сотрудники чуть больше видели во мне человека.

– Вы не знали, что напеваете их? О, сэр, это так мило!

Звуки веселья, донесшиеся с дальнего конца кабинета, уберегли миссис Рампейдж от страха, что в этот раз она действительно переступила черту, и она поспешно удалилась. Какое-то время я смотрел ей вслед, сначала думая, насколько глубоко мне следует сожалеть о ситуации, в которой моему секретарю показалось возможным назвать меня и мои привычки милыми, а затем решил, что это, пожалуй, было к лучшему и должно было привести к чему-то полезному.

– Все по плану, все под контролем, – сказал я себе. – Боль быстро проходит.

Сказав это, я снова сел в свое кресло, чтобы продолжить изучение финансов мистера Артура «Это-Здание-Нужно-Снести» К***.

Очередной звон бокалов и журчание смеха навело меня на мысль, что уж этот клиент точно не согласится на присутствие незнакомых консультантов. И если мне не удастся выпроводить деревенщин хотя бы на час, то мой бизнес немедленно понесет существенные потери.

– Ребята, – крикнул я, – подойдите сюда. Нам нужно обсудить серьезную проблему.

С бокалами в руках и сигарами в уголках рта, мистер Треск и мистер Тумак неторопливо показались из-за ширмы. Как только я изложил им суть проблемы, детективы с готовностью согласились удалиться на требуемый период времени. Но куда им податься?

– В мою ванную, – сказал я. – К ней примыкает небольшая библиотека со столом, конторкой, кожаными стульями и диваном, бильярдом, телевизором с большим экраном и баром. А поскольку вы еще не обедали, то можете заказать что пожелаете на кухне.

Через пять минут бутылки, бокалы, шляпы и груды бумаг были выложены на столик в ванной, и рядом стоял ящик пива. Я вышел через потайную дверь, а мистер Треск стал заказывать у моего, несомненно, изумленного повара обед из куриных крылышек, жареного картофеля, колец лука, прожаренных говяжьих бифштексов. Имея в запасе еще достаточно времени, я снова занялся делами, но уже вскоре понял, что напеваю, и не очень-то тихо, невиннейший из гимнов – «Иисус любит меня». Затем, точно в назначенный час миссис Рампейдж сообщила мне о прибытии моего клиента и его помощников, и я велел ей проводить их ко мне.

Пронырливый, медлительный кит, заключенный в изысканный черный, в тонкую полоску двубортный пиджак, мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** вошел в мой кабинет со своим обычным высокомерием и сделал свой обычный кивок в мою сторону, пока трое его «помощников» создавали человеческий волнорез посреди помещения. Весь исполненный величия, он делал вид, что не замечает миссис Рампейдж, передвигавшую черное кожаное кресло из глубины кабинета к столу. И лишь когда кресло оказалось на месте, он сел в него, даже не посмотрев. Затем наклонил свою плоскую голову и поднял маленькую бледную руку. Один из «помощников» проворно ринулся к двери, чтобы придержать ее для уходящей миссис Рампейдж. По этому знаку сел и я, а двое оставшихся помощников отошли друг от друга примерно на восемь футов. Третий закрыл дверь и встал у правого плеча своего командира. Когда с этими формальностями было покончено, мой клиент перевел взгляд своих близко посаженных темных глаз на меня и произнес:

– У вас все хорошо?

– Очень хорошо, спасибо, – ответил я, следуя старинной формуле. – А вы?

– Хорошо, – отозвался он, – но могло быть и лучше, – это также было частью давно устоявшейся формулы. Зато следующие его слова тревожным образом в нее не вписывались. Он заметил неподвижное облачко и окурок сигары Монтфорта де М***, монолитом возвышающийся над остальными, что лежали в хрустальной раковине, и, впервые на моей памяти изобразив на своем рябом, с мелкими чертами лице подлинную улыбку, произнес: – Не могу поверить, но кое-что прямо сейчас улучшилось. Вы отменили этот дурацкий запрет на курение, который отравляет жизнь по всему городу. Это вы правильно сделали.

– Я счел это ярким способом проявить наше уважение к курильщикам из числа наших самых уважаемых клиентов, – объяснил я. Имея дело с таинственными джентльменами, нужно время от времени непринужденно напоминать им о вашем уважении.

– Дьякон, – сказал он, используя прозвище, данное мне при нашей первой встрече, – ты один такой в своем деле, и уважение, о котором ты говоришь, взаимно, к тому же хорошо бы, чтобы все сюрпризы были столь же приятными.

С этими словами он щелкнул пальцами в сторону заполненной окурками раковины и достал рифленую коробку, похожую на ту, что была у мистера Монтфорта де М***, но более вместительную, и человек, стоявший у его плеча, смахнул импровизированную пепельницу со стола, высыпал ее содержимое в урну и переставил ее на место, равноудаленное от нас обоих. Мой клиент открыл коробку, чтобы показать лежащие в ней шесть цилиндров, вытащил один и протянул остальные пять мне.

– Прошу, Дьякон, – предложил он. – Лучше, чем гаванские, за деньги не купишь.

– Я очень ценю ваш жест, – ответил я. – Однако, при всем моем уважении, я, пожалуй, воздержусь.

На его лбу возникла четкая, как шрам, вертикальная складка недовольства, и рифленая коробка с ее пятью обитателями приблизилась к моему носу, остановившись в дюйме от него.

– Дьякон, ты хочешь, чтобы я курил один? – спросил мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К***. – Не думаю, что тебе бы повезло найти такие сигары в местном табачном магазине, это лучшие из лучших. А поскольку протягиваю их тебе я, можешь расценивать это как знак нашего сотрудничества и взаимного уважения, и, приступая к нашему сегодняшнему делу, ты оказал бы мне огромную честь, если бы закурил вместе со мной.

Как говорится, чему быть, того не миновать – ну, или что-то в этом роде.

– Простите меня, – сказал я и достал одну из отвратительных штук, лежащих в коробке. – Уверяю вас, это честь для меня самого.

Мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** обрезал закругленный кончик своей сигары и вставил оставшуюся часть по центру рта, после чего подверг той же операции мою. Его приспешник протянул зажигалку, и мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** наклонился вперед и окружил себя облаком дыма, на манер Белы Лугоши[102], возникающего из ниоткуда перед невестами Дракулы. Помощники протянули огонь и мне, и я впервые в жизни вставил себе в рот странный предмет, который показался широким, как ручка бейсбольной биты, поднес его к танцующему пламени и вдохнул тот горячий дым, что приносил удовольствие стольким людям на свете.

Легенды и здравый смысл в один голос твердили, что я должен отплевываться и кашлять, пытаясь избавиться от вредного вещества. Должна была подступить тошнота, закружиться голова. Сначала я действительно ощутил некоторый дискомфорт, как если бы я слегка подпалил или обжег язык, а необычность ощущений – толщина сигары, плотность дыма, густого, как шоколад, – заставила меня испугаться за свое здоровье. Но несмотря на это не такое уж и неприятное пощипывание языка, я впервые затянулся сигарным дымом и почувствовал, что попробовал нечто столь же приятное, как первый глоток хорошего мартини. Громила убрал огонь, и я затянулся еще, откинулся на спинку кресла и выпустил невиданное количество дыма. Удивительно однородный и в некотором смысле скорее почти прохладный, чем горячий, дым отдавал вкусом вереска, глины, сморчка, оленины и какой-то характерной специи, напоминающей кориандр. Я повторил те же действия, и результат оказался еще более приятным – на этот раз я почувствовал легкий привкус черного масляного соуса.

– Могу честно признаться, – заявил я своему клиенту, – это лучшая сигара, что мне приходилось курить.

– Не сомневаюсь, – ответил мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** и тут же вручил мне еще три таких же бесценных предмета. Затем мы обратились к приливным волнам денежных средств и взаимосвязанным корпорациям-пустышкам, каждая из которых защищала целый ряд других, скрывавшихся на более низких уровнях, как китайские коробочки.

Таинственные джентльмены все как один ценили определенные церемонии, такие как появление посреди беседы кофе эспрессо в крошечных фарфоровых чашках и в сопровождении бисквитов. И пока кофе и бисквиты поглощались, о делах забывали, а разговор, как правило, переходил в область ребусов семейной жизни. И поскольку мне о семье рассказывать было нечего, а мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К***, подобно таким же, как он, был щедро одарен дедушками, бабушками, мамами, папами, дядями, тетями, сыновьями, дочерями, племянниками, племянницами, внуками и внучками, его замечания относительно этого генеалогического гобелена представляли собой монологи, в которых моя роль сводилась к кивкам и поддакиваниям. Поскольку деятельность, которую вели таинственные джентльмены, была сопряжена с похоронами сильнее, чем другие занятия, эта тема зачастую не сходила у них с уст. Отпивая малыми глотками свой эспрессо и откусывая столь же малые кусочки своих любимых сладостей («Гидрокс и Милано»), мой клиент оказывал мне честь ожидаемыми похвалами своему сыну, Артуру-младшему (магистратура Гарвардского университета, английская литература), жалобами на дочь Фиделию (трижды выходила замуж, ума так и не набралась), одами внукам (Сайрусу, Тору и Гермионе – гению, мечтателю и тирану, соответственно), а затем связал вместе две свои неизменные темы воспоминаниями о неуместном поведении Артура-младшего на похоронах дяди моего клиента и важную фигуру, благодаря которой семья Артура-старшего возвысилась до таких высот, – мистера Винсенте «Вафлю» К***.

Переход к анекдоту сопровождался обезглавливанием и зажиганием очередной великолепной сигары, и я жадно последовал примеру.

– У Артура-младшего голова на месте, и семейные ценности он понимает как надо, – рассказал мой клиент. – Всю школу проучился на «отлично», женился на честной женщине со своими деньгами, уже три прекрасных ребенка, старику остается только гордиться. Он у меня трудяга. С утра до ночи от книг не отрывается, не парень, а ходячая энциклопедия, и эти профессора в Гарварде его любят. Парень знает, как себя вести, да?

Я кивнул и снова затянулся ароматным дымом.

– Так вот, приходит он на похороны дяди Винсенте, совсем один – меня это сразу насторожило. И помимо всего прочего, не проявляет должного уважения к старому Вафле, а ведь это был ого какой мужик! Кое-кто до сих пор мочится кровью из-за того, что сорок лет назад не так на него посмотрел. И помимо всего прочего, мне не понравилось, что из-за того, что он не привел с собой семью, я не мог сказать друзьям и коллегам, мол: «Смотрите, вот Артур-младший, мой гарвардец, и его жена Хантер, чьи предки появились здесь, наверное, еще раньше того сброда с «Мейфлауэра»[103], и его трое детей – Сайрус, мелкий паршивец, который уже умнее своего отца, Тор, который витает в облаках, и это нестрашно, такие люди нам тоже нужны, и Гермиона, на которую только посмотрите и сразу поймете, что она коварная как змея и когда-нибудь будет править миром». Так я ему и говорю: «Артур-младший, что, черт возьми, случилось, остальные что, на поезде врезались или как?». А он мне: «Нет, пап, просто не захотели приходить, эти большие семейные похороны их не очень-то радуют, они не любят, когда их фотографируют, а потом показывают в шестичасовых новостях». «Не захотели приходить? – говорю. – Это еще что за чушь? Значит, ты должен был заставить их прийти, а если бы кто-то стал фотографировать их против их воли, то мы бы об этом позаботились, это вообще не проблема». И продолжаю в том же духе, даже говорю: «Что толку от Гарварда и всех твоих книг, если они тебя этому не научили!». Потом, наконец, мать Артура-младшего мне говорит: «Заткнись уже, ты этим делу не поможешь».

И что же происходит потом? Вместо того чтобы поступить по уму, я только распаляюсь, мол: «Это я тут оплачиваю счета, а этот ваш Гарвард высасывает деньги похлеще любого казино, и если хотите найти самого отъявленного преступника, возьмите любого бостонского белого протестанта в галстуке-бабочке!». И вдруг смотрю, меня никто не слушает! Я и сейчас уже из себя выхожу, Дьякон, из-за этих похорон дяди Винсенте. И вместо того чтобы поддержать меня, его мать говорит, что я тут делу не помогу! А я кричу: «Может, ты хочешь помочь? Так езжай и приводи сюда его жену и детей, не то я пошлю за ними Карло и Томми». И вдруг я уже впадаю в такое бешенство, что думаю, эти люди пытаются меня оскорбить, и думаю: они что, думают, это сойдет им с рук? Потому что те, кто меня оскорбляет, не делают этого дважды. А потом до меня доходит, и я делаю, что она сказала, и замолкаю, но уже было поздно: я перешел черту, и все это понимали.

Артур-младший уехал к себе, а его мать потом не говорила со мной весь остаток дня. Единственное, что из всего этого меня радует, это то, что я не вспылил там, где это мог видеть кто-то еще. Дьякон, ты, я знаю, из тех, кто и не подумает угрожать своей семье, но если вдруг такое случится, сделай себе одолжение и закури вместо этого гаванскую сигару.

– Уверен, это превосходный совет, – заметил я.

– В общем, ты знаешь, как говорится: боль быстро проходит. И это правда так и есть. Так что я успокоился. А похороны дяди Винсенте удались на славу. Можно было подумать, хоронили папу римского. Когда все пошли к лимузинам, оказалось, что Артур-младший сидит на стуле возле церкви и читает книгу. «Спрячь это в карман, – говорю ему. – Если хочешь делать домашнее задание, делай его в машине». Он отвечает, что это не домашнее задание, но все равно прячет книгу, и мы отправляемся на кладбище. Его мать всю дорогу смотрит в окно, а малой опять начинает читать. И я спрашиваю: «Что это, черт возьми, за книга такая, что не можешь ее оставить в покое?». Он отвечает, но для меня это как что-то на другом языке, а такое часто бывает, когда дети читают беллетристику: половина названий для нормального человека вообще не имеет смысла. В общем, приезжаем мы в Куинс, треклятое кладбище там размером с Ньюарк. Повсюду ФБР и журналисты, и мне уже кажется, может, Артур-младший не так уж и неправ – Хантер, наверное, терпеть не может, когда ФБР ее снимает, а маленькая Гермиона могла напасть на кого-то из них сзади и стащить бумажник. И я ему говорю: «Артур-младший, прости за случившееся». А он, умник гарвардский, мне: «Я и не поверил всерьез, что ты собираешься уложить меня в одну могилу с дядей Вафлей». Когда все закончилось, мы вернулись в машину, и он опять достал книгу. Потом мы приехали, а он куда-то исчез. У нас в доме целая толпа. Еда, вина, политики, старые знакомые из Бруклина, люди из Чикаго, Детройта, Лос-Анджелеса, кинорежиссеры, копы, актеры, о которых я никогда не слышал, священники, епископы, парень от самого кардинала. И все меня спрашивают: «Где же Артур-младший?». Я поднимаюсь наверх, чтобы выяснить. А он в своей старой комнате, читает ту книгу. Я ему: «Артур-младший, люди спрашивают о тебе, я думаю, тебе бы стоило сейчас выйти к гостям». «Сейчас спущусь, – говорит, – я только что дочитал. Вот, посмотри, тебе, наверное, понравится». И дает мне книгу, а сам выходит из комнаты. И мне интересно, что это, черт возьми, такое? Забираю ее себе в спальню и бросаю на столик. Потом, часов в полдесятого-одиннадцать, когда все ушли, малой полетел обратно в Бостон, дома убрали, а в холодильнике еще осталось столько еды, что можно было накормить всю эту толпу еще раз, я ложусь в кровать. Мать Артура-младшего со мной до сих пор не разговаривает, так что я беру книгу. Герман Мелвилл – так зовут парня, который ее написал. А рассказ, который читал малой, назывался «Писец Бартлби». Ну и я решил почитать. А что, черт возьми? Ты же парень умный, читал его когда-нибудь?

– Очень давно, – ответил я. – Он немного… странный, да?

– Странный? Да это самый ужасный рассказ, что я читал в своей жизни! Этот лопух устраивается в юридическую контору и решает, что не хочет работать. И что, его увольняют? Нет. И это рассказ? Если ты нанимаешь парня, который не делает свою работу, то что ты делаешь? Кормишь засранца? А в конце этот лопух встает и просто исчезает, а ты узнаешь, что он работал в отделе невостребованных писем. И что, тут есть смысл? На следующий день я звоню Артуру-младшему, спрашиваю, может ли он объяснить мне, что этот чертов рассказ должен значить? А он мне: «Пап, он значит то, что там написано». Ох, Дьякон, я тогда был готов порвать все дела с этим Гарвардом, раз и навсегда. Я никогда в колледже не учился, но знаю, что все, что там написано, ничего не значит, не в этом мире!

Это замечание казалось справедливым и в отношении документов у меня на столе, каждый из которых систематически кодировался таким образом, чтобы умышленно сбивать с толку своим дословным содержанием. Еще один код был заложен в два моих последних разговора с Маргаритой.

– Вымысел лучше оставить на усмотрение реальной жизни, – предложил я.

– Сказал бы это кто-нибудь Герману Мелвиллу, – отозвался мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К***.

Миссис Рампейдж позвонила мне, чтобы сообщить, что я отстаю от графика, и спросить, не нужно ли убрать чашки из-под кофе. Дверь позади меня открылась, и я подумал, что секретарша принялась исполнять мое поручение с удивительным даже для нее проворством. Первым признаком моей ошибки стало поведение трех других мужчин, присутствовавших в кабинете и до этого момента отличавшихся лишь неподвижностью мраморных статуй. Громила, стоявший рядом с моим клиентом, сделал шаг вперед, оказавшись за мною, а его напарники переместились к столу.

– Это еще что за черт? – проговорил мой клиент. Из-за человека, что стоял перед ним, он не мог видеть мистера Треска и мистера Тумака.

Держа блокнот, содержащий один из его многочисленных списков, мистер Треск с легким удивлением уставился на великанов, расположившихся по бокам моего стола, и произнес:

– Прошу прощения за вторжение, сэр, но мы полагали, что ваша встреча завершится за час и вы освободитесь и сможете ответить нам насчет паровых утюгов.

– Это еще что за черт? – повторил мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** свой вопрос, но слегка изменив его тон в сторону усиления тревоги.

Я попытался спасти положение.

– Прошу, разрешите мне объяснить это вмешательство. Я нанял этих двоих джентльменов в качестве своих консультантов, а поскольку они предпочли работать у меня в кабинете, чего я, естественно, не мог позволить на время нашей с вами встречи, я попросил их временно переместиться в мою ванную, оснащенную библиотекой, соответствующей их запросам.

– Достойной самого короля, по моему мнению, – добавил мистер Треск.

В этот момент в кабинет открылась другая дверь, слева от стола, и вошла миссис Рампейдж. Охранники моего клиента засунули руки в пиджаки и рассредоточились по помещению со скоростью и точностью, достойной танцевальной группы.

– О господи, – проговорила миссис Рампейдж. – Простите. Мне лучше зайти позже?

– Ни в коем случае, милочка, – ответил мистер Треск. – Временное недопонимание по причине ложной тревоги. Прошу вас, позвольте нам насладиться вашей восхитительной красотой.

Перед моим изумленным взглядом миссис Рампейдж сделала реверанс и поспешила к столу, чтобы собрать посуду.

Я посмотрел на своего клиента и заметил в нем удивительно необычную деталь: его наполовину выкуренная сигара все еще была у него во рту, а четыре дюйма пепла оставили серое пятно на его галстуке, прежде чем развалиться на его выступающем животе. Мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** смотрел прямо перед собой, широко раскрыв глаза. Лицо его цветом напоминало корочку непропеченного пирога.

– Мое почтение, сэр, – проговорил мистер Треск.

Клиент шумно сглотнул и перевел на меня взгляд, полный неподдельного ужаса.

– Приношу всем свои извинения, – сказал мистер Треск.

Миссис Рампейдж уже сбежала. Вслед за ней раздался лишь звук закрывающейся двери.

Мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** два раза моргнул, пытаясь вернуть глазам их привычный размер. Неуверенной рукой, но очень нежно, будто обращаясь с обожаемым младенцем, он положил сигару в хрустальную раковину. Затем прочистил горло, взглянул на потолок.

– Дьякон, – сказал он, глядя вверх. – Мне пора бежать. Совсем забыл о следующей встрече. Вот что бывает, когда развязываешь язык. Будем на связи.

Он поднялся, сбросив пепельный цилиндр на ковер, и подал своим мордоворотам знак на выход в приемную.

IV

Конечно, как только мне выпала такая возможность, я расспросил своих детективов об этом повороте событий и, пока они переносили свои горы бумаг, бутылки, ведра, бокалы, самодельные карты и прочее имущество обратно за ширму, я продолжал задавать вопросы. Они заявляли, что джентльмена, который был у меня, прежде не видели, не знали, не пересекались с ним и так далее. Кроме того, этот джентльмен никогда ранее их не нанимал. Мистер Треск также заметил, что неизвестный джентльмен носит примечательно красивый и ладно сшитый костюм.

– Это вполне в его духе, – заметил я.

– И, полагаю, сэр, курит сигары высочайшего сорта, – добавил мистер Треск, глянув на мой нагрудный карман. – Честные труженики о таких даже мечтать не могут.

– Надеюсь, вы позволите мне, – сказал я, вздохнув, – предложить вам парочку таких сигар.

Едва предложение было принято, деревенщины удалились за свою ширму, после чего я позвонил миссис Рампейдж и попросил ее заказать срочную доставку коробки лучших сигар из самого известного табачного магазина города.

– Как здорово, шеф! – обрадовалась новая миссис Рампейдж.

Остаток дня я провел в размышлениях над реакцией мистера Артура «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** на моих «консультантов». Я не мог не подумать, что его поспешный уход сулил беду нашим отношениям. Я видел ужас на его лице, и он знал, что я это видел. Такого рода понимание рушит всю тонкую игру с высокопоставленными священнослужителями и их преступными визави, так что мне оставалось смириться с возможностью того, что уход моего клиента был окончательным. А куда уходил мистер Артур «Это-Здание-Нужно-Снести» К***, туда же за ним неизменно следовали его коллеги более низкого ранга – мистер Томми «Я-Верю-В-Радугу» Б***, мистер Энтони «Лунный-Свет-Тебе-К-Лицу» М***, мистер Бобби «Полное-Затмение» Г*** и их друзья архиепископы, кардиналы и папские нунции. До конца дня я собирался отправить мистеру Артуру «Это-Здание-Нужно-Снести» К*** успокаивающий факс, сообщающий о том, что консультанты в срочном порядке были освобождены от занимаемых должностей. Я собирался сообщить только «белую», то есть временную ложь, поскольку задание мистера Треска и мистера Тумака, несомненно, будет выполнено задолго до возвращения клиента. Все по плану, все под контролем. И словно желая поставить точку в этом деле, позвонила миссис Рампейдж и спросила, можно ли занести коробку сигар. Говоря с придыханием, которого я никогда ни от кого не слышал (кроме Маргариты в первые, самые счастливые дни нашего брака), миссис Рампейдж добавила, что и у нее есть для меня пара сюрпризов.

– Другого я и не ожидал, – отозвался я.

Миссис Рампейдж хихикнула.

Сюрпризы показались мне весьма обнадеживающими. Добрая женщина мудро обратилась за советом к мистеру Монтфорту де М***, который, порекомендовав подходящий табачный магазин и свои любимые сигары, купил мне коробку из розового дерева, приспособление для обрезки сигар с двумя лезвиями и зажигалку с дизайном в старинном стиле. Как только миссис Рампейдж получила указание составить благодарственное письмо, добавив прикрас на свое усмотрение, я уложил в коробку все сигары кроме одной, обезглавил оставшуюся и зажег. Под легким ощущением фруктового привкуса, напоминавшего аромат грушевого дерева, я последовательно отмечал оттенки черных оливок, зрелой гауды, сосновых иголок, новой кожи, мисосиру, сорго или бастра, горящего торфа, библиотечного клея и листьев мирта. В конце удивительным образом я почувствовал смесь бумаги из Библии и семян подсолнечника. Мистер Монтфорт де М*** сделал хороший выбор, хотя мне хватало и черного масляного соуса.

В дружеском расположении я пересек кабинет в направлении растекающегося из-за ширмы веселья. Отменную сигару следовало дополнить достойным спиртным, и, в свете того, что должно было случиться тем вечером, бокал джина «Бомбей» мистер Треска представлялся мне вполне уместным.

– Ребята, – проговорил я, тактично обращая внимание на свое присутствие, – приготовления уже подходят к концу?

– Да, сэр, подходят, – ответил один из детективов.

– Это радует, – ответил я и зашел за ширму. – Но мне хотелось бы удостовериться…

Казалось, мусор из полудюжины самых грязных нью-йоркских квартир собирали в кучу, перемешали и сбросили ко мне в кабинет. Груды пепла, бутылок, бумаг, книг с запятнанными обложками и порванными корешками, потрепанная мебель, битые бокалы, нечто не поддающееся опознанию, нечто совершенно невиданное, – все это поднималось от самого основания ширмы, возвышалось над столом, образовывало кучи то там, то сям и подступало к оконному стеклу. В последнем зияло неровное, размером в пять футов отверстие. С котелками на головах и освободившиеся от мусора на стульях, мистер Треск и мистер Тумак сидели, откинувшись на спинки и положив ноги на то, что, наверное, было столом.

– Выпейте с нами, сэр, – пригласил мистер Треск, – чтобы заодно пожелать нам успеха и усилить удовольствие от этого приятного дымка.

Он вытянул свою толстую ногу и спихнул мусор со стула. Я сел. Мистер Треск выхватил из болота грязный бокал и наполнил его голландским джином, или женевером, из фляги в форме минарета, вроде тех, которые я примечал во время своих редких остановок в Амстердаме, что в Нидерландах. Похоже, миссис Рампейдж была слишком занята все то время, что деревенщины провели в изоляции. И я задумался, не проявляла ли миссис Рампейдж признаков опьянения при нашем последнем разговоре.

– Я думал, вы пили «Бомбей», – сказал я.

– Разнообразие, как говорится, – приправа к жизни, – произнес мистер Треск и передал мне бокал.

– Вы здесь устроились прямо как у себя дома, – заметил я.

– Спасибо вам, что потеснились ради нас, – проговорил мистер Треск. – С чем, полагаю, мой партнер согласится, я правильно говорю, мистер Тумак?

– Совершенно, – отозвался тот. – Но я готов поставить сотню против сигары, что нам стоит объяснить кое-что еще.

– А ведь мой партнер прав, – подтвердил мистер Треск. – Сколько его знаю, он никогда не ошибается. Сэр, вы вошли в наше рабочее пространство и увидели неопрятную, неряшливую, неблаговидную обстановку, и отреагировали, как мы в полной мере понимаем, с отвращением. Мне бы хотелось, чтобы вы вспомнили два важных условия: первое – мы, как уже говорилось, применяем свои методы, и это наше личное дело, и второе – поскольку вы вошли только что, вам все это кажется хуже, чем есть на самом деле. К завтрашнему утру уборщики все уберут.

– Я полагал, вы «визуализировали», – я сделал глоток женевера.

– Мы с мистером Тумаком, – сказал он, – предпочитаем сводить к минимуму риск случайностей, неожиданностей и прочего, с целью чего проводим репетиции, как вы бы сказали, наших представлений. Эту несчастную мебель, сэр, легко заменить, но наша работа, если ее начать, требует завершения и не может быть продублирована, переделана или отменена.

Я восстановил в памяти данные им обещания.

– Я помню, что вы говорили, – сказал я, – и мне необходимо удостовериться, что и вы помните, что говорил я. Я не требовал устранения. За этот день мои чувства к этому делу изменились. Устранение, по вашему определению, означает…

– Устранение есть устранение, – проговорил мистер Треск.

– Уничтожение, – сказал я. – Прекращение жизни воздействием внешних сил. Этого я не желаю, это неприемлемо, и даже думаю теперь, что завысил степень физического наказания, уместного в данном случае.

– «Уместного»? – переспросил мистер Треск. – Если дело касается желания, понятие «уместности» лишается смысла. В священной области желаний «уместность» бессмысленна, ее не существует. И мы сейчас как раз говорим о ваших сокровенных желаниях, сэр.

Я окинул взглядом дыру в окне, отломанные куски мебели и испорченные книги.

– Мне кажется, – проговорил я, – что я хочу только неизлечимой травмы и все. Что-то вроде слепоты или потери руки.

Мистер Треск посмотрел на меня с веселой иронией.

– Будет что будет, сэр, и это наводит на мысль, что у нас остается не более часа, и провести это время можно значительно лучше, если закурить отменную «Двойную корону», экземпляр которой вы сейчас держите в руке.

– Простите, – сказал я, – в таком случае могу я попросить?..

Я протянул почти пустой бокал, и мистер Треск наполнил его. Каждый получил по сигаре, а я на оставшееся время устроился за своим столом, потягивая женевер и делал вид, что работаю, пока не услышал звуки каких-то движений. Мистер Треск и мистер Тумак подошли ко мне.

– Так вы уходите? – сказал я.

– Да, сэр, нас ждет долгая и напряженная ночь, – ответил мистер Треск. – Если вы понимаете, что я имею в виду.

Вздохнув, я открыл коробку с сигарами. Они потянулись к ней, загребли каждый по несколько штук в горсть и рассовали их по карманам.

– Ждите подробностей в одиннадцать, – предупредил мистер Треск.

Через несколько секунд после их ухода миссис Рампейдж сообщила мне, что готова занести факс, который только что получила.

Факс пришел из «Чартуэлл, Манстер и Стаут», адвокатской конторы, работающей только с одним клиентом – мистером Артуром «Это-Здание-Нужно-Снести» К***. «Чартуэлл, Манстер и Стаут» сожалели о необходимости сообщить мне, что их клиент пожелал воспользоваться услугами в сфере финансового планирования, предоставляемыми другой фирмой. Ворох документов, обязывающих меня к неразглашению сведений, касающихся клиента, должен был прибыть для моей подписи на следующий день. Все записи, бумаги, компьютерные диски и прочие данные надлежало незамедлительно направить в их офис. Я забыл отправить, как намеревался, то письмо, которое могло сохранить клиента.

V

Какую бездну позора сейчас мне предстоит описать, какое унижение подстерегало меня на каждом шагу! Было не позднее пяти минут седьмого, когда я узнал об уходе своего самого ценного клиента, и такой поворот событий определенно вел к потере всех его таинственных друзей и порядка сорока процентов нашего годового дохода. Подавленный, я допил свой бокал голландского джина, не заметив, что уже сильно превысил свою норму. Затем осмелился зайти за ширму, сумел там откопать еще одну флягу, налил себе еще и выпил залпом, пытаясь убедить себя с помощью расчетов, что: а) предполагаемое снижение годовой прибыли не может быть таким страшным, как я опасался, и б) даже если и так, бизнес может быть продолжен в прежнем виде без урезания зарплаты, сокращения штата и снижения неденежных выплат. Несмотря на мои изощренные манипуляции, расчеты отрицали «а» и смеялись над «б», говоря, что мне еще повезет, если я сумею удержать, а не потерять оставшиеся шестьдесят процентов доходов. Я положил голову на стол и попытался выровнять дыхание. Когда я услышал, как фальшиво напеваю «Пребудь со мной», то понял, что пора уходить домой. Я встал на ноги и принял неудачное решение выйти через общий вход. Я полагал, что, осмотрев, предположительно, пустые помещения, смогу подумать над тем, от каких из них лучше отказаться.

Зажав флягу под мышкой и сложив в карман пять или шесть последних сигар из коробки, я вышел в приемную миссис Рампейдж. Услышав музыку, шипящую из радиоприемников уборщиков, я стал двигаться по коридору с повышенной осторожностью. Было темно, но свет проливался из открытой двери футах в тридцати передо мной. Периодически врезаясь плечом в стену, я сделал целебный глоток женевера. Добравшись до открытой двери, понял, что это кабинет Гиллигана. Музыка шипела из его звуковой системы. «Для начала мы избавимся от нее», – сказал я себе и выпрямился, чтобы достойно пройти мимо его двери. Поравнявшись с ней, я заглянул в кабинет и увидел, что мой младший партнер сидел без пиджака и с развязанным галстуком, развалившись на диване рядом с тощим безобразником, обладателем лаймово-зеленого вихра на голове, неизвестно почему одетым в облегающий костюм в полоску, как у зебры, с множеством цепей и застежек. На заднем плане располагались сомнительного вида существа обоих полов. Гиллиган повернул голову, начал было улыбаться, но, поняв, что это я, окаменел.

– Спокойно, Гиллиган, – сказал я, пытаясь произвести впечатление трезвого старшего, наделенного отцовской властью.

Я припомнил, что у моего партнера была назначена поздняя встреча с самым успешным музыкантом, певцом, чья группа продавала миллионы пластинок в год, даже несмотря на нелепое название – то ли «Собачьи фекалии», то ли «Ректальные клапаны», то ли что-то еще в этом роде. Мои расчеты указывали на то, что клиент Гиллигана, которого звали Сирил Футч, вскоре должен был стать ключевым для поддержания моей фирмы на плаву. А поскольку мелкий клювастый петух глядел на меня с явной прохладой, я решил внушить ему уважение, которое ему полагалось как клиенту фирмы.

– Уверяю вас, нет повода для тревоги, определенно нет, более того, Гиллиган, знаете, я рад ухватиться за возможность познакомиться с вашим гостем, которому мы с удовольствием готовы помочь советом и все такое.

Я говорил с серьезностью, стараясь отчеканивать каждый слог, несмотря на трудности, что возникали у меня с языком. За время, пока я произносил это изречение, Гиллиган успел вернуться к жизни. Он заметил у меня под мышкой бутылку и зажженную сигару между пальцами правой руке – сам я совсем о них позабыл.

– Да, курить теперь можно, – сказал я. – Все равно правило было дурацкое. А как насчет выпить с шефом?

Гиллиган вскочил на ноги и, шатаясь, подошел ко мне.

То, что было после, похоже на серию отдельных картинок. Я помню, как Сирил Футч удерживал меня на ногах, пока я рассказывал о преданности, с которой мы готовы охранять его богатство, а еще как он упорно настаивал, что его на самом деле звали то ли Саймон Галч, то ли Сидней Мач, то ли как-то в этом роде, а потом он повалил меня на диван. Помню странного мальца с татуировками на голове по имени Пус (какой-то Пус был записан в тот день на прием, но я не уверен, что это был он), который принял от меня сигару и съел ее. Помню, как затянулся сигаретой ухмыляющегося Гиллигана и пил из бутылки, на дне которой валялся мертвый белый червяк, и нюхал белый порошок по совету женщины из «Фекалий» или «Клапанов», а еще в полураздетом виде пел «Старый крест». И как сказал какому-то блестящему от осыпавшейся косметики лицу, что «проникаюсь такой музыкой». А другая женщина из «Фекалий» или «Клапанов», которая постоянно находилась в состоянии бурного веселья и которую я нашел привлекательной, помогла мне забраться в лимузин и по дороге домой играла многочисленными кнопками и рычажками. Когда мы поднялись по ступенькам, она взяла ключ из моей дрожащей руки и с ликованием вставила его в замок. Остальное – скрыто во тьме.

VI

Какое-то подобие сознания вернулось ко мне с пощечиной, приглушенными криками женщины рядом со мной и возникшей в поле зрения головой в котелке.

– Давай в душ, чертов идиот! – прорычала голова.

Когда второй нападавший потащил женщину – которая, как я думал, была Маргаритой, – она завыла. Я попытался вырваться из рук, державших меня за плечи, но мне сжали затылок.

Когда я в следующий раз открыл глаза, то уже стоял голый и дрожал под натиском холодной воды в окружении мраморных стен моей душевой. Чарли-Чарли Рэкетт смотрел на меня с явным отвращением, прислонившись к открытой двери.

– Мне холодно, Чарли-Чарли, – сказал я. – Выключи воду.

Он протянул мне руку и превратился в мистера Треска.

– Я включу теплую, но вы нужны мне трезвым, – проговорил он.

Я свернулся калачиком.

Затем я уже стоял на ногах и стонал, потирая себе лоб.

– Душевое время вышло, – сказал мистер Треск. – Выключайте водичку.

Я сделал, что он велел. Дверь открылась, и на мое левое плечо легло развернутое банное полотенце.

Мистер Треск и мистер Тумак, сидя рядом на диване в спальне и слабо освещенные лампой, наблюдали, как я подходил к кровати. На полу между ними стояла черная кожаная сумка.

– Джентльмены, – проговорил я, – хотя я в данный момент не в силах подобрать слов, чтобы объяснить состояние, в котором вы меня нашли, я надеюсь, ваше добродушие позволит не принимать… не учитывать… того, что я, должно быть, совершил… Не могу точно припомнить обстоятельств.

– Девушку мы выставили, – сообщил мистер Треск. – По этому поводу вам не стоит беспокоиться, сэр.

– Девушку?

Я вспомнил гиперактивную особу, игравшую с рычажками в задней части лимузина. Фрагменты воспоминаний о произошедшем в кабинете Гиллигана вернулись ко мне, и я громко застонал.

– Не слишком чистая, но довольно мила для оборванки, – продолжил мистер Треск. – Из тех, кто не желает обучаться социальным навыкам. Непритязательна в манерах. Несдержанна в выражениях. Чужда дисциплине.

Я тяжело вздохнул – привести подобное существо к себе домой!

– А также чужда порядочности, сэр, если позволите, – добавил мистер Тумак. – Из-за своего пристрастия они превращаются в воров. Дайте им хоть маленькую возможность, как они украдут и латунные ручки с гробов своих матерей.

– Пристрастия? – переспросил я. – Пристрастия к чему?

– Ко всему, что ей попадется на глаза, – ответил мистер Тумак. – Прежде чем мы с мистером Треском прогнали ее, мы забрали у нее эти вещи, несомненно принадлежащие вам, сэр.

Подходя ко мне, он вынул из карманов следующие предметы: мои наручные часы, золотые запонки, бумажник, зажигалку с дизайном в старинном стиле, подаренную мне мистером Монтфортом де М***, равно как и приспособление для обрезки сигар и даже последнюю из сигар, что я приобрел накануне.

– Огромное вам спасибо, – проговорил я, надевая часы на запястье и пряча в карман халата все остальное, кроме сигары. Времени, заметил я, было всего лишь четыре часа утра. Сигару я вернул ему обратно, сказав: – Прошу вас, примите в знак моей благодарности.

– С благодарностью принимаю, – ответил он. Мистер Тумак откусил кончик, выплюнул его на ковер и зажег сигару, выпустив тошнотворное количество дыма.

– Пожалуй, мы могли бы отложить наш разговор, пока я не приду в себя после моего неразумного поведения? – предложил я. – Давайте соберемся в… – я прижал руки к глазам и некоторое время просидел так, покачавшись взад-вперед. – В четыре пополудни?

– Всему свое время, и мы дорожим этим принципом, – заявил мистер Треск. – А сейчас время вам принять аспирин и Алка-Зельтцер, а вашим верным помощникам – насладиться сытным завтраком, при мысли о котором у нас урчит в животах. Мужчина с таким телосложением и такими манерами, как у вас, должен суметь перебороть похмелье и позаботиться о деле – и прежде всего, велеть своей прислуге подняться с постели и сварганить яичницу с беконом.

– Потому что такой мужчина, сэр, никогда не забывает, что иногда дела не могут терпеть отлагательств, какими бы дрянными эти дела ни были, – добавил мистер Тумак.

– Старый мир сгорел в огне, – сказал мистер Треск, – а новый только зародился. Возьмите трубку.

– Ладно, – согласился я, – но мистеру Монкриффу это не понравится. Он работал у графа Денби и он невыносимый сноб.

– Все дворецкие снобы, – сказал мистер Треск. – По глазунье из трех яиц каждому, плюс по шесть ломтиков бекона, порции жареной картошки, тосту, горячему кофе и бутылку вашего лучшего коньяка для улучшения пищеварения.

Мистер Монкрифф снял трубку, выслушал мои приказы и сообщил мне слабым, холодным голосом, что поговорит с поваром.

– Эта трапеза предназначается вам и молодой леди, сэр?

Охваченный волной стыда, усиленного моей тошнотой, я понял, что мистер Монкрифф заметил мою неподобающую юную спутницу, сопроводившую меня в спальню.

– Нет, – ответил я. – Молодая леди, мой клиент, любезно оказала мне помощь, когда мне нездоровилось. Еда предназначается двум мужчинам, моим гостям.

Нежеланное воспоминание вернуло образ тощей девицы, которая тянула меня за уши и визжала, что такой никчемный старый пердун, как я, не заслуживает вести дела ее группы.

– Телефон, – сказал мистер Треск.

Изумленный, я протянул ему трубку.

– Монкрифф, дружище, – произнес он, – вот это удача, что мы снова встретились. Помнишь те неприятности, что были у графа из-за полковника Флетчера и дневника?.. Да, это мистер Треск, и я рад опять слышать твой голос… Да, он тоже здесь, куда же я без него… Передам… Много воды с тех пор утекло, да, а нам нужно все как обычно… Рад слышать… В столовой через полчаса, – он вернул мне трубку и сообщил мистеру Тумаку: – Он будет рад сыграть в «пинокль»[104], а в подвале есть первоклассное «Петрю», которое тебе понравится.

Я приобрел шесть ящиков «Шато Петрю» 1928 года на аукционе несколько лет назад и берег их; цена этих бутылок уже удвоилась, затем утроилась, а лет через десять я собирался их продать, наверное, раз в десять дороже первоначальной стоимости.

– Капля хорошего вина приводит мужчину в порядок, – сказал мистер Тумак. – Оно же предназначено, чтобы пить, верно?

– Вы знакомы с мистером Монкриффом? – спросил я. – Работали на графа?

– Мы оказываем наши скромные услуги клиентам независимо от национальности и места жительства, – ответил мистер Треск. – «Идти туда, где в нас нуждаются», – вот наш девиз. У нас остались теплые воспоминания о старом добром графе, который показал себя весьма воодушевленным, любящим повеселиться человеком, сэр, стоило только его оживить. И еще щедрым.

– Он дал столько, что мы даже растрогались, – добавил мистер Тумак. – А старик рыдал как ребенок, когда мы уезжали.

– Да и до этого он немало слез пролил, – заметил мистер Треск. – По нашему опыту можем сказать, что такие резвые ребята плачут искренне, не как ваши угрюмые клиенты.

– Надеюсь, моих слез вы не увидите, – проговорил я.

Они быстро переглянулись, и мне вспомнился тот заговорщицкий взгляд, который однажды я видел у пары их новозаветских соплеменников, – когда один держал свинью за ляжки, а другой, с ножом, за передние ноги, и спустя миг нож вскрыл свинье горло, а высоко в воздух хлынул фонтан крови.

– Я приму ваш совет, – проговорил я, – и поищу обезболивающие, – я поднялся на ноги и медленно пошел в ванную. – И просто из любопытства, – сказал я, – можно поинтересоваться, меня вы относите к резвым или к каким-нибудь другим?

– Вы человек средней резвости, – ответил мистер Треск. Я открыл было рот, чтобы возразить, но он продолжил: – Однако из вас еще что-то может получиться.

Я удалился в ванную. Там сказал себе, что уже и так долго терплю этих мордатых мужланов. Выслушаю их рассказ, накормлю ублюдков и вышвырну прочь.

В состоянии, уже более близком к моему привычному, я почистил зубы и умылся, прежде чем вернуться в спальню. С ощутимым чувством своего превосходства я уселся в кресло, подобрал полы полосатого халата и, всунув ноги в бархатные тапки, произнес:

– Дела несколько вышли из-под контроля, и я благодарю вас, что разобрались с моей молодой клиенткой, с которой, вопреки внешним признакам, меня связывают исключительно профессиональные отношения. Давайте же перейдем к нашему делу. Полагаю, вы обнаружили в «Зеленых трубах» мою жену с Лессоном. Доложите, пожалуйста, что последовало далее.

– Дела несколько вышли из-под контроля, – повторил мистер Треск. – Что может произойти с кем угодно, поэтому никого нельзя в этом винить. Особенно нас с мистером Тумаком, которые всегда говорят все прямо в самом начале, как мы говорили и с вами, сэр, пусть это и должно быть очевидно и подразумеваться само собой, что наша работа приводит к постоянным изменениям, которые нельзя обратить. Особенно в случаях, когда мы оговариваем время первичного отчета, а наш клиент в указанный час нас разочаровывает. И когда клиент нас подводит, нам приходится двигаться дальше и завершать работу в соответствии со своими высочайшими стандартами без какой-либо обиды или злонамеренности, зная, что человек может иметь множество уважительных причин не подходить к телефону.

– Не знаю, что вы подразумеваете под этой болтовней, – сказал я, – но у нас не было такого рода договоренности, а ваше нахальство заставляет меня сделать вывод, что вы провалили задание.

Мистер Треск посмотрел на меня с самым зловещим подобием улыбки, какое только было возможно.

– Одна из причин, по которой человек может не подойти к телефону, это провал в памяти. Вы забыли, что мы сообщили вам, что предоставим вам первичный отчет в одиннадцать часов. Ровно в это время я позвонил, но мне никто не ответил. Я прождал двадцать гудков, сэр, прежде чем положить трубку. Если бы я прождал сотню, сэр, результат был бы тот же, так как вы приняли решение привести себя в состояние, в котором с трудом могли вспомнить даже свое имя.

– Это наглая ложь, – сказал я, но затем вспомнил. Он действительно говорил, что доложит мне в это время – примерно тогда же я, наверное, ласкал слух «Фекалий» или «Клапанов» исполнением «Старого креста». Я залился краской.

– Простите меня, – сказал я. – Я ошибся, все было как вы сказали.

– Мужественное признание, сэр, а что касается прощения, то эту функцию мы расширили с самого начала, – сказал мистер Треск. – Мы ваши слуги, и ваши желания – наша святая обязанность.

– И сюда, попросту говоря, входит все на свете, – добавил мистер Тумак, любовно взглянув на последний дюйм своей сигары. Он бросил окурок на мой ковер и растер туфлей. – Пища и питье ждут нас, сэр.

– И, раз уж речь зашла об этом, – вставил мистер Треск, – свой доклад мы продолжим в столовой, чтобы насладиться пиром, который соорудил для нас этот чудной разбойник Реджи Монкрифф.

До этой минуты мне и в голову не приходило, что у моего дворецкого, как и у всех остальных людей, есть имя.

VII

– Нами движет великий замысел, – проговорил мистер Треск, вынимая изо рта непережеванные объедки. – Мы бедные странники, вы, я, мистер Тумак и даже молочник, и мы видим лишь малую его часть перед собой. Да и эту часть очень часто мы видим неправильно. И, разумеется, наши шансы понять этот замысел ничтожны. Но он всегда присутствует, сэр. Эту истину я привожу вам для вашего же успокоения. Мистер Тумак, подайте мне тост.

– Успокоение – это то, что желанно всеми частями человека, – сказал мистер Тумак, передавая партнеру держатель для тостов. – Особенно той его частью, что известна как душа и находит себе пищу в несчастьях.

Меня усадили во главе стола, а мистер Треск и мистер Тумак расположились по обе стороны от меня. Подносы и супницы перед нами были переполнены, поскольку мистер Монкрифф, обняв каждого гостя по очереди и устроив нечто вроде краткого совещания, приказал подать из кухни торжественный обед, значительно превзошедший их запросы. Кроме нескольких дюжин яиц и, наверное, двух упаковок бекона, он организовал мясное ассорти из почек, баранью печень, отбивные, бифштексы, а также пару чанов овсянки и какую-то вязкую стряпню, которую он представил, как «кеджери, как любил старый граф».

Почувствовав тошноту от запахов пищи, а также от вида месива во рту моих спутников, я снова попытался добиться от них отчета.

– Я не верю в великий замысел, – заявил я, – и уже столкнулся с большим числом несчастий, чем нужно моей душе. Расскажите же, что произошло в доме.

– Не просто в доме, сэр, – сказал мистер Треск. – Когда мы с мистером Тумаком приблизились к ***-лейн, то не могли не восхититься великолепием вашего дома.

– Мои рисунки вам помогли? – спросил я.

– Неоценимо, – мистер Треск наколол баранью отбивную и поднес ко рту. – Мы добрались до задней двери, что вела в вашу просторную кухню и посудомоечную. Там мы заметили свидетельства, говорившие о том, что там было двое, и они насладились ужином, усилив его добротным вином и завершив благородным шампанским.

– Ага, – произнес я.

– Руководствуясь вашими ориентирами, мы с мистером Тумаком обнаружили прелестную лестницу и вошли в дамские покои. Мы осуществили проникновение в тишине, достойной наивысшей похвалы, если можно так сказать.

– Проникновение, достойное медали, – подтвердил мистер Тумак.

– Две фигуры спали на кровати. Мы в безупречно профессиональной манере к ним приблизились: мистер Тумак с одной стороны, я с другой. С помощью приема, который ваш утренний клиент назвал фортелем, мы ввели их в состояние еще более глубокого сна, чем до этого, обеспечив себе таким образом добрых пятнадцать минут, чтобы разложить инструменты. Мы гордимся своей аккуратностью, сэр, и, подобно всем честным ремесленникам, питаем уважение к тому, чем работаем. Мы связали их и временно заткнули им рты. Тот мужчина, наверное, в прошлом занимался спортом, да?

Сияя деревенской веселостью, мистер Треск поднял брови и доел последний кусок своей отбивной, запив добрым глотком коньяка.

– Мне это не известно, – ответил я. – Но кажется, он немного играл в рэкетбол или сквош, или что-то в этом роде.

Детективы радостно рассмеялись.

– А я бы сказал, он больше похож на тяжелоатлета или футболиста, – сказал мистер Треск. – Сила и выносливость необыкновенной степени.

– Не говоря уже о приличной скорости, – добавил мистер Тумак с видом человека, предающегося нежным воспоминаниям.

– Вы хотите сказать, что он сбежал? – спросил я.

– Никто не сбежит, – сказал мистер Треск. – Так гласит Евангелие, сэр. Но можете себе представить, как мы удивились, когда впервые в истории нашей консультационной деятельности, – тут он хихикнул, – джентльмен гражданского класса сумел разорвать путы и освободиться от веревок, пока мы с мистером Тумаком занимались приготовлениями.

– Гол как сокол, – проговорил мистер Тумак, утирая выступившие у него от смеха слезы жирной рукой. – Как новорожденный зайчонок. И вот, нагреваю я утюг, который как раз принес из кухни, сэр, вместе с набором ножей, которые обнаружил ровно в том месте, где вы описывали, за что вам также огромное спасибо. Присаживаюсь на корточки, ни о чем не беспокоясь и чувствуя первый приятный зуд от возбуждения моего солдатика…

– Что? – воскликнул я. – Вы были голым? При чем здесь ваш солдатик?

– Спокойно, – ответил мистер Треск, сияя глазами. – Нагота – мера предосторожности против загрязнения одежды кровью и другими телесными выделениями, а люди вроде нас с мистером Тумаком с удовольствием упражняются в своем мастерстве. Внутри и снаружи мы ничем не различаемся.

– И даже сейчас? – спросил я, удивившись неуместности последнего замечания. Но затем мне стало понятно, что оно все же могло быть уместным – к величайшему сожалению.

– Вообще всегда, – сказал мистер Тумак, позабавившись оттого, что я упустил всю суть. – Если вы желаете услышать наш доклад, сэр, сдержанность была бы кстати.

Я дал ему знак продолжать.

– Как уже было сказано, я присел на корточки в чем мать родила рядом с ножами и утюгом, ни о чем не беспокоясь, и в тот миг услышал сзади топот маленьких ножек. «Ну привет, – сказал я про себя, – а ты у нас кто?». А когда обернулся через плечо, увидел того мужчину – он несся на меня, как паровоз. Дюжий, здоровый, сэр, это стоило видеть, не говоря уже о неожиданности обстоятельств. Я успел глянуть в сторону мистера Треска, который был всецело занят в другом месте, или, проще сказать, в кровати.

Мистер Треск, фыркнув, пояснил:

– Исполнением служебных обязанностей.

– В общем, передо мной стояла задача успокоить этого парня, прежде чем он помешал бы нашей работе. Он уже собирался броситься на меня, сэр, что и навело нас на мысль о его футбольном прошлом, забить меня насмерть, а потом спасти леди. И я схватил один из ножей. Затем, когда он налетел на меня, мне оставалось лишь хорошенько всадить нож ему в горло – а такое ввергает в страх Божий даже самых смелых парней. Они теряют свою сосредоточенность и становятся не опаснее маленьких щенят. Но про этого парня можно книги писать, потому что, не знаю, сколько потребовалось попыток, может, сто…

– Я бы сказал, вдвое больше, чтобы быть более точным, – вставил мистер Треск.

– …в общем, не менее ста, не хочу показаться нескромным. Я недооценил его скорость и подвижность и, вместо того чтобы всадить свое оружие ему в основание шеи, кольнул его в бок. Но для столь агрессивного нападающего – а такого можно встретить, наверное, одного на двадцать человек – это так же действенно, как пощечина пуховкой для пудры. И тем не менее я сбил его с толку – это был хороший знак, говоривший, что он с годами немного потерял форму. Затем, сэр, преимущество оказалось на моей стороне, и я с благодарностью ухватился за него. Я закрутил его, повалил на пол и сел верхом на грудь. Тогда-то я подумал успокоить его на весь вечер, взяв мясницкий нож и отняв ему правую кисть одним мощным ударом.

В девяноста девяти случаях из ста, сэр, отрезание руки лишает человека его решимости. И он стал вести себя очень спокойно. Это из-за шока, понимаете ли, он так действует на разум, а поскольку из культи кровь хлестала как черт знает что, извините за выражение, я оказал ему любезность и прижег рану утюгом – он был уже горячий, а если прижечь, то кровь перестает идти. То есть я решил проблему, и это факт.

– Это было доказано уже тысячу раз, – добавил мистер Треск.

– Шок здорово исцеляет, – сказал мистер Тумак. – Он как бальзам, как соленая вода для людского тела, но если шока или соленой воды окажется слишком много, то тело испустит дух. После того как я прижег рану, мне показалось, будто он вместе со своим телом решил сесть на автобус в лучший, как считается, мир, – он поднял указательный палец и, пристально посмотрев мне в глаза, запихнул себе в рот наколотые на вилку почки. – Это, сэр, целый процесс. Процесс, который не может произойти в один миг, и поэтому-то принимаются все необходимые меры предосторожности. Мы с мистером Треском не имеем и никогда не имели репутации людей, небрежно подходящих к своему делу.

– И никогда не будем ее иметь, – мистер Треск запил то, что было у него во рту, половиной бокала коньяка.

– Несмотря на то, что процесс еще шел, – продолжил мистер Тумак, – левое запястье джентльмена было крепко привязано к культе. Веревку снова использовали в областях груди и ног, в рот вернули кляп, и кроме того, я имел удовольствие стукнуть его молотком раз, и только раз, в висок, с той целью, чтобы вывести его из строя до тех пор, пока мы не приготовим ему все на случай, если он не сядет в автобус. Я также воспользовался моментом, чтобы перевернуть его и ублажить своего солдатика, что, надеюсь, не противоречило нашему соглашению, сэр, – он посмотрел на меня чистейшим невинным взглядом.

– Продолжайте, – сказал я, – только вы должны признать, что ваша история не имеет никаких подтверждений.

– Сэр, – сказал мистер Треск, – у нас есть кое-что получше.

Он наклонился так низко, что его голова исчезла под столом, и я услышал звук расстегивающейся застежки. Появившись снова, он выставил на стол между нами предмет, завернутый в одно из полотенец Маргариты, купленных для «Зеленых труб».

– Если вам нужно подтверждение, то я ничуть вас в этом не упрекаю, сэр, такой деловой человек, как вы, не должен доверять лишь словам. И мы завернули, будто подарок на день рождения, лучшее подтверждение этой части истории, которое только есть на свете.

– И если желаете, можете оставить его себе, – добавил мистер Тумак.

Я совершенно не сомневался в том, что за трофей лежал передо мной, поэтому я постарался взять себя в руки, прежде чем развернуть полотенце. Но несмотря на все мои приготовления, вид трофея впечатлил меня куда сильнее, чем я считал возможным, и в самом средоточии поднявшейся во мне тошноты я ощутил слабое движение к просветлению. «Бедный человек, – подумал я. – Бедное человечество».

Я накрыл напоминавший клешню предмет обратно и сказал:

– Спасибо. Я не имел никаких сомнений в вашей правдивости.

– Красиво сказано, сэр, мы весьма признательны. Люди вроде нас, честные во всем, обнаружили, что те, кто склонен к двуличию, зачастую не в силах понять правду. Лжецы отравляют нам жизнь. Но такова уж природа нашего забавного мира, без них у нас не было бы работы.

Мистер Тумак улыбнулся люстре в печальном признании очередного противоречия этого мира.

– Когда я переместил его на кровать, мистер Треск ходил туда-сюда, собирая оставшиеся инструменты, которыми мы собирались воспользоваться.

– Когда вы говорите, что переместили его на кровать, – перебил я, – вы имеете в виду…

– То, что вы имеете в виду, может отличаться от того, что имею в виду я, сэр, поскольку, не имея преимущества литературного образования, я волен выражаться несколько проще, чем вы. Но учтите, что в каждом сообществе есть свои обычаи и традиции, которыми ни один серьезный практик не может пренебречь. Те, кто крутится в нашем деле, знают, что физическое наказание женщины неизменно начинается с действия, которое женский ум связывает с наибольшим унижением. К мужчинам это, в общем-то, так же относится. Пропустишь этот шаг – и потеряешь преимущество, которого уже никак не добьешься. Это фундамент, без которого не выстоит все здание, и закладывать его нужно даже тогда, когда различные условия делают эту работу противной, и тогда дело получается не из приятных, уж поверьте, – он покачал головой и умолк.

– Мы могли бы рассказать такие истории, что у вас волосы встанут дыбом, – сказал мистер Треск. – Но это как-нибудь в другой раз. Примерно в полдесятого мы все подготовили, и можно было приступать к делу по-настоящему. Такие профессионалы, как мы, сэр, всегда ценят этот момент. Он нам никогда не наскучит. Вы как бы стоите на пороге проверки себя, сравнения с предыдущими своими достижениями и достижениями других мастеров былого. Ваши умения, ваше воображение, ваша слаженность и решимость будут вновь призваны, чтобы объединиться с вашим опытом и знанием человеческого тела. Ведь вам необходимо уметь чувствовать, когда надавить и когда ослабить, чувствовать, когда какую технику применить, – всего этого достигаешь лишь с опытом. И в это время надеешься, что твой объект, партнер в самых близких отношениях, какие могут существовать между двумя людьми, имеет духовную решимость и физическую силу, чтобы вдохновить тебя на твою лучшую работу. Объект – это наш инструмент, очень важный инструмент. Даже величайший виртуоз, попадись ему расстроенное, поломанное пианино, окажется по уши в дерьме. Иногда, сэр, наша работа оставляла во рту привкус пепла на целые недели, а когда ты чувствуешь во рту пепел, то едва ли будешь помнить о великом замысле и маленькой роли в его огромном механизме.

Словно стараясь избавиться от вкуса, о котором говорил, мистер Треск, не помогая себе ни ножом, ни вилкой, откусил здоровенный кусок стейка и запил его глотком коньяка. Затем, продолжая громко чавкать, залез ложкой в кеджери и начал уныло перекладывать его себе на тарелку. И только тогда, похоже, впервые заметил венецианские пейзажи на стенах.

– Мы принялись за работу, сэр, – сказал мистер Тумак, – так же усердно, как всегда, и даже лучше, чем в большинстве случаев. Ногти были редкой красоты, сэр, ногти были превосходные. И волосы – такие же потрясающие.

– Ногти? – спросил я. – Волосы?

– Превосходные, – ответил мистер Треск, меланхолично разбрызгивая пищу. – Если бы они могли быть лучше, а они не могли, я бы с удовольствием на это взглянул и поаплодировал бы им.

Я посмотрел на мистера Тумака, и тот объяснил:

– Ногти и волосы традиционно считаются шагами номер два и три, но фактически это шаги один и два, поскольку первая процедура относится скорее к подготовительной части, чем к самому представлению. Работа с ногтями и волосами многое говорит о болевом пороге объекта, стиле его сопротивления, балансе агрессивности/пассивности, а данные сведения, сэр, необходимы, чтобы руководствоваться ими при шагах четыре и пять.

– А всего сколько шагов? – спросил я.

– Новичок ответил бы вам, что пятнадцать, – сказал мистер Тумак. – Квалифицированный специалист – что двадцать. Люди вроде нас знают по меньшей мере сотню, а если рассматривать всяческие комбинации и ответвления, то речь пойдет уже о тысячах. На основном, или детсадовском, уровне за первыми двумя шагами идут: подошвы ступней, зубы, пальцы на руках и ногах, язык, соски, задний проход, область гениталий, электризация, обычные проколы, специальные проколы, малые ампутации, повреждение внутренних органов, глаза (легкий уровень), глаза (высокий уровень), крупные ампутации, местное свежевание и так далее.

На слове «язык» мистер Треск засунул себе в рот полную ложку кеджери и исподлобья посмотрел на висевшие напротив него картины. На «электризации» поднялся со стула и, пройдя мимо меня сзади, стал пристально в них вглядываться. И мистер Тумак, продолжая повышать мое образование, повернулся на своем стуле, чтобы проследить за действиями своего партнера. Я сделал то же самое.

После «и так далее» мистер Тумак умолк. Мы вдвоем наблюдали, как мистер Треск ходил туда-сюда перед картинами в явном возбуждении. Наконец, он остановился перед изображением регаты на Гранд-канале и сделал два глубоких вдоха. Затем занес ложку, как кинжал, и воткнул ее в картину, чтобы сделать надрез под симпатичным корабликом и, начав от носа, продолжить его до тех пор, пока не вырезал весь корабль.

– Вот это, сэр, местное свежевание, – проговорил он. Затем перешел к следующей картине, на которой была изображена Пьяцетта. Спустя мгновение он вырезал весь холст из рамы. – А это уже полное свежевание, – он смял холст, бросил на пол и потоптался на картине.

– Он не в себе, – заметил мистер Тумак.

– О нет, вполне в себе, я в высшей степени в себе! – заявил мистер Треск.

Он вернулся к столу и наклонился. Но вместо второго сложенного полотенца, которого я ожидал, достал свою сумку и с ее помощью стал сметать со стола тарелки и блюдца, что стояли перед ним. Затем залез внутрь сумки и с шумом положил передо мной полотенце.

– Взгляните, – велел он. Я развернул полотенце. – Не это ли ровно то самое, чего вы просили, сэр?

И вправду, это было ровно то самое, чего я просил. Маргарита и не подумала снять обручальное кольцо перед встречей с любовником, и ее… Я не могу описать второй предмет, но скажу, что он лежал в знакомой ладони похожий на яйцо какой-нибудь маленькой птички. Я перешел на следующую стадию просветления и подумал: «Вот они мы, и это все, что в нас есть, просто клешня и яйцо». Я наклонился и меня вырвало рядом с моим стулом. Затем я схватил бутылку коньяка и сделал два жадных глотка. Напиток обжег мне горло и осел в желудке раскаленным железом, а потом подскочил обратно. Я наклонился набок и с ужасным спазмом сделал еще один зловонный вклад в месиво на ковре.

– Римское завершение трапезы, сэр, – подытожил мистер Тумак.

Мистер Монкрифф открыл дверь и заглянул из кухни. Заметил обезображенные картины и предметы, выложенные на полосатых полотенцах, увидел, как я вытираю рвоту с губ. На мгновение исчез, а затем появился снова с высокой банкой молотого кофе, молча высыпал ее содержимое на свидетельство моего недомогания, и снова удалился в кухню. Несмотря на всю свою немочь, я глубоко изумился безупречности соблюдения им приличий.

Я накрыл клешню и яйцо полотенцем.

– Вы добросовестные ребята, – признал я.

– Добросовестные до жути, сэр, – сказал мистер Тумак не без оттенка теплоты. – Поскольку при нормальном образе жизни человек не способен понять истинного значения этого слова, то не способен он и понять жестких требований, которые добросовестность накладывает на людей. Отсюда и следует, что люди с нормальным образом жизни пытаются отступать там, где отступать уже невозможно, даже при том, что мы в самом начале объясняем им, что должно произойти. Они слушают, но не слышат, и лишь редкий гражданин обладает здравым смыслом и понимает, что если ты стоишь в огне, значит, ты сгоришь. А если ты перевернул мир с ног на голову, значит, ты стоишь на голове, как и все остальные люди.

– Или, – продолжил мистер Треск, утихомирив свой собственный огонь очередным глотком коньяка, – как гласит Золотое Правило: что бы ты ни сделал, оно рано или поздно к тебе вернется.

И хотя я все еще относился к тем, кто слушает, но не слышит, по спине у меня пробежал холодок предчувствия чего-то.

– Прошу, продолжайте ваш отчет, – проговорил я.

– Реакция объекта получилась именно такой, как мы желали, – сообщил мистер Треск. – Я бы даже сказал, реакция получилась весьма красивой. Объект, способный издавать такие великолепные крики один за другим, сохраняя при этом самообладание и не ломаясь, это объект, всецело настроенный на боль, сэр, и такими объектами необходимо дорожить. Видите ли, всегда наступает момент, когда они понимают, что изменились насовсем, что пересекли границу новой реальности, откуда нет возврата, и некоторые этого не выносят и превращаются, можно сказать, в кашу, сэр. С некоторыми это происходит уже на уровне фундамента – и это оказывается печальным разочарованием, потому что всю последующую работу затем сможет проделать даже неопытный новичок. С некоторыми – на стадии сосков, немного чаще – на гениталиях. Большинство осознают неотвратимость во время проколов, а к стадии малых ампутаций уже девяносто процентов показывают, из чего они сделаны. Леди не дошла до этого состояния, пока мы не приступили к глазам, и она прошла стадию блестяще, сэр. Но тогда поднялся мужчина и все испортил.

– А работа с глазами – очень деликатный процесс, – сказал мистер Тумак. – Его необходимо выполнять вдвоем, если желаете добиться сколько-нибудь хорошего результата. Но я не мог повернуться к парню спиной более чем на полторы минуты.

– Меньше, – поправил мистер Треск. – А он лежал в углу, смирный, как младенец. Можно было сказать, в драку он уже не полезет. Можно было сказать, он не рискнет открыть глаза, пока кто-то не поможет ему их открыть.

– Но он встал, уже без веревки, сэр, – продолжил мистер Тумак, – что, можно было сказать, находилось за пределами возможностей парня, который недавно лишился руки.

– Встал и подошел, – сказал мистер Треск. – Вопреки всем законам природы. Прежде чем я это понял, он обхватил своей сильной рукой шею мистера Тумака и пытался ее сломать, при этом стуча мистера Тумака культей по голове. Такая ситуация заставила меня отложить свою задачу в сторону, взять нож и несколько раз всадить его ему в спину. Следующее, что я помню, – он на мне, и теперь уже мистер Тумак стаскивает его и укладывает на пол.

– И после этого, видите ли, сосредоточенность была потеряна, – сказал мистер Тумак. – После подобного можно с тем же успехом начинать все с самого начала. Представьте, будто вы играете на пианино так, как в жизни не играли, а тут появляется еще одно пианино, с глазами, налитыми кровью, и наскакивает вам на спину. Очень печально, что тут еще сказать. Но я повалил этого парня и стукнул его несколько раз, пока он не утихомирился, после чего я достал предмет, который мы считаем последним средством лишения дееспособности.

– И что это за предмет? – спросил я.

– Зубная нить, – ответил мистер Треск. – Она в нашем деле неоценима. Она как бытовая колючая проволока. Рыболовная леска с ней не сравнится – она просто тупая, тогда как зубная нить сразу и тупая, и острая. Существуют сотни способов, как ее можно применить, – о ней можно даже книгу написать!

– И что вы с ней сделали? – спросил я.

– Применили ее к объекту мужского пола, – сказал он. – Применили искусно и в манере, которая могла быть отточена лишь за годы практики. И с превосходной тонкостью! Во время этого процесса объект должен находиться в беспомощном, желательно, в бессознательном состоянии. Когда он начинает приходить в сознание, то чувствует лишь легкий дискомфорт, напоминающий покалывание, как в онемевшей ступне. И в удивительно короткий промежуток времени этот дискомфорт усиливается – превращается в умеренную боль, в сильную боль и настоящую агонию. Затем выходит за грань агонии. Последняя стадия – это мистическое состояние, которое, думаю, нельзя описать словами, впрочем, оно довольно близко к экстазу. Часто случаются и галлюцинации. И внетелесный опыт. Мы видели, как люди говорили с помощью языков, когда были уже, собственно говоря, лишены этих языков. Мы с мистером Тумаком чудес повидали.

– Это да, – подтвердил мистер Тумак. – Самый обычный гражданский может оказаться настоящим чудом, сэр.

– И этот парень тоже был таким, это точно, – продолжил мистер Треск. – Но его, надо сказать, нельзя отнести к какой-либо категории, такие попадаются один на миллион, поэтому я и упомянул о великом замысле, который остается загадкой для нас, видящих лишь малую его часть. Видите ли, парень не захотел играть по устоявшимся правилам. Он подвергался сильнейшим пыткам и мучениям, сэр, но не был так любезен, чтобы просто лечь и успокоиться.

– С его разумом было что-то не так, – сказал мистер Тумак. – Там, где обычный разум уходит в духовность, как было описано, сэр, этот был тем единственным на десять миллионов – я бы оценил так, – что переключился на животный уровень, уровень рептилии. Если мерзкой рептилии отрезать голову и отделить ее от тела, то голова еще попытается тебя укусить. Таким оказался и наш парень. Он истекал кровью из дюжины ран. Без руки. С серьезным повреждением мозга. Зубная нить лишала его всякой способности мыслить. Каждый нерв в его теле кричал, как банши. Но он все равно поднялся с налитыми кровью глазами и пеной у рта. Мы уложили его обратно, и я сделал то, что так ненавижу – потому что это отнимает всю чувствительность вместе со способностью двигаться, – сломал ему позвоночник у самого основания головы. Или сломал бы, будь его позвоночник нормальным, а не как стальной стержень в толстой резиновой оболочке. Это и натолкнуло нас на мысль о тяжелой атлетике, сэр, которая приводит к тому, что верхняя часть позвоночника утолщается настолько, что нужна ножовка, чтоб хотя бы добраться до него.

– Мы и без того отставали от графика, – продолжил мистер Треск, – а учитывая, сколько времени требовалось, чтобы вернуться в должное состояние, нам предстояло еще по меньшей мере семь-восемь часов. И это время следовало удвоить, потому что, когда мы выводили его из строя, он не был достаточно любезным, чтобы пролежать без сознания дольше нескольких минут за раз. Поскольку он был лишь второстепенным объектом, вполне естественно было бы убить его на месте, чтобы заняться основной работой, но подобное улучшение условий работы повлекло бы изменения в нашем соглашении. В той части, которая называется «Инструкция Клиента».

– А было уже одиннадцать часов, – сказал мистер Тумак.

– Как раз то время, на которое было назначено наше совещание, – добавил мистер Треск. – Моему партнеру пришлось забить парня до состояния бесчувственности – сколько ударов потребовалось, мистер Тумак, пока я на протяжении двадцати гудков молился, чтобы наш клиент соизволил взять трубку?

– Три, мистер Треск, ровно три удара, – ответил мистер Тумак. – Каждый новый удар был мощнее предыдущего, отчего, в сочетании с его гранитным черепом, у меня даже заболела и распухла рука.

– Перед нами возникла дилемма, – продолжил мистер Треск. – Клиент был недоступен. Выполнение наших обязанностей осложнилось. Настроение было совсем дурное. В таком неприятном положении нам не оставалось ничего, кроме как следовать велению своих сердец. «Отнимите джентльмену голову, – сказал я своему партнеру, – только смотрите, чтобы он после этого вас не укусил». Мистер Тумак взял топор. Здесь пришлось поспешить, так как парень уже снова начинал шевелиться. Мистер Тумак занял позицию. Затем с кровати, где до того в чудной тишине раздавались лишь слабые стоны, донесся жуткий вой, выражающий самый отчаянный и настоятельный протест. Это был звук, от которого сжималось сердце, сэр. Не будь мы опытными профессионалами, гордящимися своей работой, думаю, нас удалось бы убедить проявить милосердие к парню, несмотря на то, что он был таким невыносимым драчуном. Но как только эти крики достигли ушей драчуна, он пришел в движение, и мистер Тумак, так сказать, тут же опустил свое орудие.

– И получилось довольно неудачно, – сказал мистер Тумак. – Я попал ему в плечо, он привстал, я поскользнулся на крови, что залила весь пол, и завязалась драка за топор, в которой я сам получил несколько ударов по брюху. И сэр, скажу я вам, мы правильно сделали, что отняли его кисть, поскольку, если бы ему не мешала культя, которую он мог использовать разве что как рычаг, неизвестно, что он мог еще натворить. И даже так мне понадобилось немало времени, чтобы завладеть топором и высвободиться. Когда мне это удалось, то всякий шанс сделать работу чисто и аккуратно уже был давно потерян. Получилась настоящая бойня, резня без толики тонкости и изысканности, а людей вроде нас такие вещи, должен сказать, приводят в смятение и негодование. Ведь превращение объекта в гамбургер с помощью топора – это нарушение всей нашей науки, не ради этого мы занимаемся своим делом.

– Нет, конечно, нет, вы сильнее напоминаете художников, чем я предполагал, – сказал я. – Но, полагаю, несмотря на все ваше смятение, вы вернулись к работе над… объектом женского пола.

– Мы не напоминаем художников, – поправил мистер Треск, – мы и есть художники, и мы знаем, как отставить чувства в сторону и с предельной сосредоточенностью обратиться к избранным нами выразительным средствам. Но несмотря на это, далее мы обнаружили последнее и неодолимое разочарование этого вечера, открытие которого ставило крест на всех наших надеждах.

– Если вы обнаружили, что Маргарита сбежала, – сказал я, – что, после ваших слов, кажется мне почти…

Мистер Треск сердито поднял руку.

– Прошу не оскорблять нас, сэр, мы уже достаточно натерпелись за этот день. Объект сбежал, да, но не в том смысле, что вы подразумеваете. Она ушла навсегда, в том смысле, что ее душа покинула тело и улетела в те миры, о природе которых мы можем лишь строить жалкие, грубые догадки.

– Она умерла? – спросил я. – Другими словами, вы, идиоты, допустили прямое нарушение моих указаний и убили ее. Вы любите рассказывать о своей компетентности, но вы зашли слишком далеко. Она умерла у вас на руках! Я желаю, чтобы вы немедленно покинули мой дом! Уходите. Прочь. Сию же минуту!

Мистер Треск и мистер Тумак переглянулись между собой, и когда их глаза встретились, я увидел в них общую скорбь, которая затем настигла и меня. И прежде чем понять ее причину, я увидел, что единственным идиотом в комнате был я сам. А затем скорбь охватила нас троих.

– Объект умер, но мы его не убивали, – сказал мистер Треск. – Мы не заходили слишком далеко – ни в этот раз, ни когда-либо еще. Объект сам предпочел умереть. Смерть объекта наступила в результате самоубийства. Раз уж вы нас слушаете, сэр, нельзя ли, сэр, открыть уши и выслушать, что я говорю? Она могла стать самым превосходным и храбрым объектом из всех, кто встречался нам за всю нашу долгую практику и встретится впредь, но, увидев неуклюжее убийство своего любовника, решила расстаться с жизнью.

– Быстро, как выстрел, – сказал мистер Тумак. – Не случись этого, сэр, мы сумели бы сохранять ее в живых около года.

– И это было бы для нас редкой честью, – добавил мистер Треск. – Но мы можем лишь смотреть правде в глаза, сэр.

– Я смотрю, – ответил я. – Прошу, скажите мне, как вы избавились от тел.

– Они в доме, – сказал мистер Треск, а затем, прежде чем я успел возразить, продолжил: – В этих скверных обстоятельствах, сэр, включавших продолжающуюся недоступность клиента и глубину личного и профессионального разочарования, ощущаемого нами с партнером, мы не нашли иного выхода, кроме как избавиться от дома вместе с компрометирующими останками.

– Избавиться от «Зеленых труб»? – воскликнул я в ужасе. – Как вы могли избавиться от «Зеленых труб»?

– Весьма неохотно, сэр, – ответил мистер Треск. – С тяжелым сердцем и соответствующим гневом. И с той же степенью профессионального неудовлетворения. Говоря обычными терминами, посредством сожжения. Огонь, сэр, – это такое же вещество, как и шок или соленая вода, имеющее целительные и очищающие свойства, только он более радикален.

– Но «Зеленые трубы» он не исцелил, – сказал я. – Как и мою жену.

– Вы человек острого ума, сэр, и доставили нам с мистером Тумаком немало минут огромного веселья. Действительно, «Зеленые трубы» не были исцелены, зато очищены, и самым тщательным образом. А вы наняли нас, чтобы наказать вашу жену, и мы ее наказали, насколько это было возможно при столь тяжелых обстоятельствах.

– Которые включали также наше ощущение, что наша работа завершилась раньше времени, – добавил мистер Тумак. – Что служит для нас обстоятельством весьма невыносимым.

– Сожалею о вашем разочаровании, – сказал я, – но не могу согласиться с тем, что сожжение моего великолепного дома было необходимым.

– Лет пятнадцать-двадцать назад без этого можно было обойтись, – сказал мистер Треск. – Теперь, однако, эта презренная алхимия, известная как «полицейская наука», разрослась в такое огромное и извращенное колдовское отродье, что каплю крови можно обнаружить даже если вы все вычистили и оттерли так, что у вас потом болели руки. Она достигла такого ужасного уровня, что если констебль, пусть совершенно без мозгов, но с желанием засадить в тюрьму честных ребят, занимающихся одной из древних профессий, обнаружит пару волосков на предполагаемом месте преступления, он ковыляет до лаборатории и там тут же выскакивает гадкий колдун, который говорит ему, что эти два волоска упали с голов мистера Треска и мистера Тумака. Конечно, сгущаю краски, сэр, знаю, но не так уж сильно.

– А если у них и нет наших имен, сэр, – продолжил мистер Тумак, – а их у них нет и я молю Бога, чтобы не было никогда, они будут собирать наши следы, чтобы объединить их в общее дело. А в день, когда им удастся узнать имена, они его откроют и выдвинут против нас чудовищные и несправедливые обвинения. Это отвратительно, поэтому необходимо принимать все разумные меры предосторожности.

– Я уже тысячу раз выражал свое убеждение в том, – сказал мистер Треск, – что древнее искусство не должно быть вне закона, а его адепты не должны считаться преступниками. Разве для этих так называемых преступлений есть термины? Нет! Они называют их «тяжкими телесными повреждениями» или и того хуже – «насилие». Мы не насилуем. Мы воздействуем, мы наставляем, мы воспитываем. Собственно говоря, эти действия не могут быть преступлениями, а те, кто этим занимается, – не могут быть преступниками. Я говорю это уже в тысячу первый раз.

– Хорошо, – сказал я, стремясь подвести эту ужасную беседу к концу, – вы описали печальные события этого вечера. Я принимаю ваши доводы, почему вы сожгли мой прекрасный дом. Остается лишь вопрос вашего вознаграждения, и он требует серьезных размышлений. Эта ночь истощила мои силы, и вам, после всех ваших трудов, должно быть, необходим отдых. Свяжитесь со мной через день-два, джентльмены, любым предпочтительным для вас способом. Сейчас я хотел бы побыть наедине со своими мыслями. Мистер Монкрифф вас проводит.

Ненормальные деревенщины встретили мое заявление безучастными взглядами и стоическим молчанием, и я вновь вспомнил свой немой обет ничего им не давать, ни единого пенни. При всей претенциозности их хватило лишь на то, чтобы убить мою жену и уничтожить загородный дом. Поднявшись на ноги – это оказалось труднее, чем я ожидал, – я добавил:

– Спасибо вам за вашу работу.

И снова между ними пробежал взгляд, говоривший о том, что я упустил саму суть сложившегося положения.

– Ваши благодарности принимаются, – проговорил мистер Тумак, – впрочем, вы можете это оспорить, они преждевременны, и вы сами это понимаете, у себя в душе. Вчера утром мы начали путешествие, в котором нам предстоит пройти еще многие мили. Вследствие этого, мы предпочитаем не уходить. Сейчас лучшей защитой от закона для нас троих будет остаться на некоторый период времени здесь. И это не говоря уже о продолжении вашего обучения, которое будет преследовать нас бесконечно, если мы им не займемся.

– Нет, – сказал я, – я уже достаточно у вас обучился и не нуждаюсь в защите от полиции. Пожалуйста, джентльмены, позвольте мне вернуться в свою кровать. В знак моей благодарности можете забрать с собой остаток коньяка.

– Задумайтесь на минуту, сэр, – сказал мистер Треск. – Вы объявили о найме двух высококлассных консультантов и представили их как своим сотрудникам, так и клиентам. Спустя несколько часов вашу супругу постигает трагический конец в результате пожара, разрушившего ваше загородное имение. В ту же ночь имеет место исчезновение вашего главного конкурента – человека, в котором служащий отеля неминуемо опознает знакомого вашей покойной супруги. Считаете ли вы, что исчезновение высококлассных консультантов будет теперь мудрым решением?

Я задумался, а потом сказал:

– Вы правы. Будет лучше, если вы еще некоторое время будете появляться в офисе. Однако мысль о вашем проживании здесь нелепа, – тут во мне загорелась безумная надежда, совершенно иррациональная при имеющихся страшных доказательствах, но она все же явилась ко мне под маской сомнения. – Если «Зеленые трубы» сгорели, мне должны были уже давно об этом сообщить. Я уважаемый человек в *** и лично знаком с шефом полиции Уэнделлом Нэшем. Почему он мне не позвонил?

– О господи, сэр, – проговорил мистер Треск, качая головой и внутренне улыбаясь моей глупости, – по многим причинам. Маленький городишко – как неповоротливый зверь. Все, кто там дееспособен, всю ночь пытаются спасти хоть маленькую часть вашего дома. Но им не удастся, им уже не удалось, но пытаться они будут до самого рассвета. Уэнделл Нэш не захочет вас будить, пока не сможет составить полный отчет, – он взглянул на часы. – И если я не ошибаюсь… – Он наклонил голову, прикрыл глаза и поднял указательный палец. В кухне зазвенел телефон.

– Он проделывал это уже тысячу раз, сэр, – сказал мистер Тумак, – и я ни разу не видел, чтобы он ошибся.

Мистер Монкрифф принес телефон из кухни, сказав:

– Это вас, сэр.

И вложил трубку мне в руку. Я произнес обычное приветствие, надеясь услышать чей угодно голос, кроме…

– Уэнделл Нэш, сэр, – послышался резкий, скрипучий голос шерифа, как обычно растягивающего слова. – Звоню вам из ***. Мне жаль, что приходится это говорить, но у меня очень плохие новости. Ваше имение «Зеленые трубы» около полуночи загорелось. Мы задействовали всех, кого можно, чтобы его спасти, и парни работали как лошади, но иногда случается, что, несмотря на потуги, ничего не выходит. Мне искренне жаль, что так вышло, но, сказать по правде, я никогда не видел такого пожара. Мы чуть не потеряли двоих человек, но думаю, они придут в себя. Остальные ребята еще там, пытаются спасти хоть несколько ваших деревьев.

– Кошмар, – отозвался я. – Прошу, позвольте мне поговорить с женой.

Последовала говорящая тишина.

– Миссис не рядом с вами, сэр? Вы хотите сказать, она находилась внутри?

– Моя жена уехала в «Зеленые трубы» вчера утром. Днем я говорил с ней по телефону. Она собиралась поработать в студии, это отдельное здание на некотором расстоянии от дома, и она обычно остается там ночевать, если работает допоздна, – говоря это Уэнделлу Нэшу, я почти поверил, что создаю альтернативный мир с другим *** и другими «Зелеными трубами», где другая Маргарита занималась в студии, а потом ушла спать, несмотря на весь переполох. – Вы осмотрели студию? Вы непременно ее там найдете.

– Боюсь, вынужден сказать, что мы ее не нашли, сэр, – ответил он. – Огонь охватил и это здание тоже, но стены еще остались и можно сказать, что есть что – мебель, аппаратура… Если бы она была внутри, мы бы ее нашли.

– Значит, она вовремя выбралась, – сказал я, и в тот миг это было правдой: другая Маргарита сбежала от огня и теперь стояла, онемевшая от потрясения и укутанная в одеяло, неузнанная среди любопытной толпы, которая всегда собирается вокруг несчастий.

– Это возможно, но она до сих пор не объявилась, хотя мы поговорили со всеми, кто там находился. Не могла ли она уехать с кем-нибудь из прислуги?

– Вся прислуга в отпуске, – ответил я. – Она была одна.

– М-да, – проговорил он. – Вы можете сказать, есть ли у вас недоброжелатели? Или враги? Дело в том, что этот пожар был не из тех, что возникают сами собой, сэр. Кто-то устроил его специально, кто-то, кто знал, что делает. Приходит кто-нибудь на ум?

– Нет, – ответил я. – У меня есть конкуренты, но не враги. Проверьте больницы и все, что сочтете нужным, Уэнделл, а я приеду, как только смогу.

– Можете не торопиться, сэр, – сказал он. – Я очень надеюсь, что мы найдем ее и до конца дня сумеем обыскать пепелище. – И он пообещал мне позвонить, если что-то выяснится до тех пор.

– Пожалуйста, Уэнделл, – сказал я и заплакал.

Пробормотав слова утешения, которые я не слушал, мистер Монкрифф исчез вместе с трубкой, в очередной раз показав образец безукоризненной вежливости.

– Надежда на то, что никак не может случиться, служит неплохим духовным упражнением, – проговорил мистер Треск. – Дает почувствовать тщетность тщетности.

– Прошу вас, оставьте меня, – проговорил я, все еще в слезах. – Ради приличия.

– Приличия накладывают тяжкие обязательства на всех нас, – сказал мистер Треск. – И никакая работа не может считаться выполненной на приличном уровне, пока не будет полностью завершена. Не нужна ли вам помощь, чтобы дойти до спальни? Мы готовы ее оказать.

Я протянул дрожащую руку, и он помог мне преодолеть коридор. В моей комнате были установлены две койки, и аккуратный набор инструментов, «первой необходимости», образовывал два ряда в ногах кровати во всю ее ширину. Мистер Треск и мистер Тумак положили мою голову на подушки и начали раздевать.

VIII

Через десять часов молчаливый шофер, помогая мне выбраться из лимузина, схватил меня за левую руку, когда я захромал в сторону людей в форме и полицейских машин, стоявших напротив открытых ворот. Из опустошенной земли торчали почерневшие палки, которые когда-то были деревьями, а воздух был пропитан запахом влажного пепла. От толпы отделился Уэнделл Нэш и подошел ко мне. Ничего не говоря, он обратил внимание на мой наряд, состоящий из серой фетровой шляпы, жемчужно-серого кашемирового пальто, плотных перчаток, шерстяного темно-серого костюма в тонкую полоску, солнечных очков и трости из ротанга. Был разгар летнего дня, и стояла жара за восемьдесят градусов[105]. Затем он внимательно посмотрел мне в лицо.

– Вы, э-э, уверены, что с вами все хорошо, сэр?

– Если это так можно назвать, – ответил я и увидел, как он на миг зажмурился, увидев проем на месте переднего зуба. – Я поскользнулся наверху мраморной лестницы и прокувыркался по всем сорока шести ступеням. В результате – ушибы и синяки, общая физическая слабость и постоянный озноб. Зато ничего не сломал – по крайней мере, ничего значительного, – заглянув через его плечо, я увидел четыре отдельные кирпичные башенки, возвышавшиеся от черной дыры в земле. Это было все, что осталось от «Зеленых труб». – О моей жене что-нибудь узнали?

– Боюсь, сэр, что… – Нэш положил руку мне на плечо, отчего я издал резкий сдавленный крик. – Простите, сэр. Разве вы не должны находиться в больнице? Неужели ваши врачи разрешили вам сюда приехать?

– Зная о моих переживаниях, они на этом настояли, – в глубине черной полости работали люди в громоздких оранжевых костюмах со скафандрами, как для выхода в космос. Они просеивали сырой пепел, то и дело откладывая нераспознаваемые куски в тяжелые мешки того же цвета, что их костюмы. – Полагаю, у вас есть новости для меня, Уэнделл, – сказал я.

– Грустные новости, сэр, – ответил тот. – Гараж сгорел вместе со всем домом, но мы обнаружили несколько частей от машины вашей жены, сэр. Пожар выдался неимоверно сильным, а под «сильным» я подразумеваю «действительно сильный», поэтому кто бы его ни устроил, это был не обычный поджигатель.

– Раз вы нашли следы машины, – сказал я, – то, полагаю, нашли и следы ее хозяйки?

– Мы нашли несколько фрагментов костей и небольшую часть скелета, – сказал он. – На нее обрушился весь дом, сэр. Эти ребята – мастера своего дела, но едва ли им удастся найти что-то еще. Так что если ваша жена была одна в доме…

– Да, я понимаю, – проговорил я, удерживаясь на ногах лишь благодаря трости. – Как ужасно, как чудовищно, что все это правда, что наши жизни так ничтожны…

– Боюсь, это так, сэр, как и то, что ваша жена была… была из тех особенных людей, что дарили радость нам всем, и, надеюсь, вы понимаете, мы все, как и вы, хотели бы, чтобы все сложилось иначе.

Сначала я на миг подумал, что он говорил о ее творчестве. Но затем понял, что он пытался выразить удовольствие, которое эти люди находили в том, что они – не менее, чем мистер Треск и мистер Тумак, но гораздо более, чем я, – принимали за ее истинную личность.

– О, Уэнделл, – скорбно проговорил я, – никогда, теперь уже никогда не будет иначе.

Он не удержался от того, чтобы похлопать меня по плечу, и отправил обратно к моему суровому обучению.

IX

Месяц – четыре недели – тридцать дней – семьсот двадцать часов – сорок три тысячи двести минут – два миллиона пятьсот девяносто две тысячи секунд – провел я под опекой мистера Треска и мистера Тумака и, полагаю, к концу срока показал себя скромно, умеренно удовлетворительным объектом, чем мог нескромно и неумеренно гордиться.

– Вы мало что собой представляете по сравнению с леди, сэр, – сказал мне однажды мистер Треск, увлеченный оказанием своих услуг, – но никто не может сказать, что вы ничто.

Я, уже бесчисленное число раз предавший заявление, что они никогда не увидят моих слез, залился слезами благодарности. Мы прошли пятнадцать стадий, известных новичку, потом еще пять специалиста, и, с частыми повторениями и возвращениями назад ради отстающего ученика, преодолели восемьдесят стадий художника, бесконечно расширяющиеся за счет изощренности его искусства. У нас были солдатики. Была зубная нить. Каждую из сорока трех тысяч двухсот минут, каждую из двух миллионов и почти шестисот тысяч секунд тянулась непроглядная ночь. Мы пробирались сквозь нескончаемый мрак, и кромешная тьма этой ночи приносила бесконечность многообразия – от холодной, скользкой сырости до бархатной мягкости прыгающего пламени. И никто в самом деле не мог сказать, что я ничто.

Я не был ничем, и я увидел проблеск Смысла Трагедии.

Каждый вторник и пятницу этих бессолнечных недель мои консультанты и наставники, нежно промывали и забинтовывали мои раны, одевали в самые теплые одежды (поскольку я никогда не переставал ощущать порывы арктического ветра, терзающие мою плоть) и сопровождали в офис, где, как считали окружающие, я сидел, страдая от скорби и вызванных ею бытовых травм.

В первый из этих вторников покрывшаяся румянцем миссис Рампейдж попыталась меня утешить и принесла утренние газеты, дюймовую стопку факсов, двухдюймовую – различных документов, и целый лоток официальных писем. Газеты описывали пожар и превозносили Маргариту; факсы все более угрожающим образом выражали намерение «Чартуэлл, Манстер и Стаут» уничтожить меня в профессиональном и личном смысле в связи с продолжающимися отказами возвращать документы, связанные с их клиентом; письма, пришедшие из адвокатских контор, представляющих различных таинственных джентльменов, сообщали о сожалении в связи с (неуказанными) обстоятельствами, вынудившими их клиентов сообща сменить финансового планировщика. Эти юристы также желали получить все записи, диски и т. д. и т. п. и в срочном порядке. Мистер Треск и мистер Тумак бесчинствовали за ширмой. Я дрожащей рукой подписал нужные бумаги и попросил миссис Рампейдж отправить их вместе с запрашиваемыми документами в «Чартуэлл, Манстер и Стаут».

– И остальные тоже отправьте, – сказал я, передавая ей письма. – А я схожу на обед.

Ковыляя к столовой для руководства, я время от времени заглядывал в накуренные кабинеты и видел своих переменившихся подчиненных. Некоторые из них, казалось, были более-менее заняты делом. Другие читали книжки в тонком переплете, что также можно было назвать своего рода делом. Один из помощников Шкипера безуспешно пытался запустить бумажный самолетик в урну. Секретарь Гиллигана спал на офисном диване, а один писарь уснул прямо на полу. В столовой Чарли-Чарли Рэкетт поспешил помочь мне сесть на мое привычное кресло. Гиллиган и Шкипер угрюмо посмотрели на меня со своих обыкновенных мест. Между ними стояла непривычная бутылка скотча. Чарли-Чарли усадил меня и проговорил:

– Ужасные новости о вашей жене, сэр.

– Еще ужаснее, чем тебе известно, – сказал я.

Гиллиган сделал глоток виски и показал средний палец – полагаю, скорее мне, чем Чарли-Чарли.

– Обычный обед, – сказал я.

– Весьма, сэр, – отозвался Чарли-Чарли и, наклонившись к краю моего котелка, шепнул на ухо: – Насчет той вашей просьбы. Нужных людей сейчас найти далеко не так просто, как раньше, сэр, но я еще занимаюсь.

Мой смех озадачил его.

– Не нужно голубей, Чарли-Чарли. Принесите просто томатный суп и все.

Я успел съесть не более двух-трех ложек, как Гиллиган, шатаясь, подошел ко мне.

– Послушайте, – сказал он, – это ужасно, то, что случилось с вашей женой, и все такое, серьезно, но та ваша пьяная выходка в моем кабинете стоила мне крупнейшего клиента, вы все-таки увезли к себе его подружку.

– В таком случае, – сказал я, – я более не нуждаюсь в ваших услугах. Собирайте вещи, и чтобы к трем часам вас здесь не было.

Он накренился в одну сторону, а затем выпрямился.

– Вы же не можете говорить так всерьез.

– Могу и говорю, – сказал я. – Ваша роль в великом замысле больше не связана с моей.

– Вы, должно быть, сошли с ума, да и выглядите как сумасшедший, – проговорил он и неуверенным шагом вышел прочь.

Я вернулся в кабинет и мягко опустился в кресло. Затем снял перчатки и слегка подправил кончики пальцев при помощи бинтов и марлевых тампонов, предусмотрительно вложенных детективами в карманы моего пальто. И когда я медленно натягивал левую перчатку, то услышал женское хихиканье на фоне более громких звуков, обычно сопровождающих мужское удовольствие, за ширмой. Я кашлянул в перчатку и уловил тихий вскрик. Скоро, пусть и не сразу, из-за укрытия появилась миссис Рампейдж. Раскрасневшаяся, она поправляла прическу и юбку.

– Сэр, простите, я не ожидала… – она смотрела на мою правую руку, на которую я еще не успел надеть перчатку.

– Несчастный случай с газонокосилкой, – объяснил я. – Мистер Гиллиган сейчас был уволен, и я попрошу вас подготовить необходимые бумаги. Также я хотел бы увидеть всю нашу статистику за прошлый год, поскольку великий замысел Вселенной требует от нас существенных перемен.

Миссис Рампейдж вылетела из комнаты. В следующие несколько часов, как и почти все последующие часы, что я проводил за своим столом по вторникам и пятницам, я в беззаботном настроении занимался вопросами, связанными с сокращением штата до минимума и передачей всех дел Шкиперу. Все газеты наперебой писали о внезапном исчезновении Грэма Лессона, и я в свободные минуты читал о том, что мой заклятый соперник и конкурент был известным донжуаном и необузданным распутником. Это служило изъяном в его безупречной в остальном репутации и, по мнению некоторых, сыграло существенную роль в его внезапном исчезновении. Как и предвидел мистер Треск, служащий *** отеля рассказал о связи Лессона с моей покойной женой, и некоторое время сплетники – и профессиональные, и любители, – рассуждали о том, что именно он стал причиной гибельного пожара. Но эти разговоры ни к чему не привели. Не прошло и месяца, как появились сообщения, что Лессона якобы видели в Монако, Швейцарских Альпах и Аргентине, в местах, где жили спортсмены, – Лессон провел четыре года в футбольной команде университета Южной Калифорнии, а потом, когда учился на магистра бизнеса в Уортоне, выиграл олимпийское серебро в тяжелой атлетике.

В конце каждого дня мистер Треск и мистер Тумак встречали меня в лимузине, радостно предвкушая грядущие уроки, пока мы неслись сквозь иллюзорный свет к настоящей темноте.

X

Смысл трагедии

Все, от замыслов смеющихся богов до низших клеток в пищеварительном тракте человека, непрерывно меняется. Каждая частица, большая и малая, находится в постоянном движении, но эта избитая истина, столь очевидная на первый взгляд, немедленно вызывает головную боль и помрачение сознания, если применить ее к ней самой, точно как предложение: «Каждое сказанное мной слово – неприкрытая ложь». Боги лишь смеются, когда мы хватаемся за головы и ищем где бы помягче улечься. И то, что я видел в мимолетных проблесках смысла трагедии, до, во время и после ощущения зубной нити, было настолько парадоксальным, что я могу выразить его лишь в неясной, туманной форме.

Смысл трагедии гласит: все по плану, все под контролем.

Смысл трагедии гласит: боль быстро проходит.

Смысл трагедии гласит: перемены – это важнейший закон жизни.

XI

В один прекрасный день их задание было выполнено, и мне и им предстояло двигаться дальше в разные области великого замысла. И прежде, чем уйти, мне оставалось лишь стоять на последней ступени, сгибаясь от несуществующего арктического ветра, и махать на прощание оставшейся рукой, проливая ручьями слезы из оставшегося глаза. Мистер Треск и мистер Тумак, в черных костюмах и котелках, будто два Чарли Чаплина, весело и неторопливо уходили в сторону мерцающей улицы и моего банка, где мой частный банкир – и это было последнее, что он сделал для меня в этом качестве, – уже все подготовил к передаче им всего моего состояния, кроме малой его части. Дойдя до угла, мистер Треск и мистер Тумак, уже превратившиеся в крошечные фигурки, размытые моими слезами, повернулись, якобы для прощания, но на самом деле, знал я, чтобы посмотреть, как я взберусь по ступенькам и вернусь в дом. И я с честью исполнил это последнее мучительное соглашение между нами.

В моем доме произошли еще более заметные перемены, чем в офисе, но практика помогает даже тем, кто ходит с заминками, часто останавливается, чтобы отдышаться, и у кого движение вызывает стреляющую боль. Я обогнул горы мусора, опасные отваливающиеся плитки, еще более опасные дыры в полу и участки, затопленные водой, затем тяжело поднялся по все еще крепкой лестнице, с бесконечной осторожностью прошелся по доскам, перекинутым через бывшую лестничную площадку, и оказался в бывшей кухне, где торчали сломанные трубы и поникшие провода от различных приборов, которые стали бессмысленными после постепенного исчезновения всей прислуги. (Мистер Монкрифф, Реджи Монкрифф, Реджи, последний, кто уходил, дрожащим от нахлынувших чувств голосом сообщил мне, что последний месяц его службы у меня был «столь же прекрасен, как мои дни с графом, сэр, в каждой мелочи столь же замечателен, как и тогда, с тем превосходным старым джентльменом».) В последнем шкафу оказалась фляга женевера, стакан и сигара «Монтекристо». Затем я, с наполненным стаканом и зажженной сигарой, прохромал по разоренным коридорам в спальню, чтобы набраться сил на грядущий день.

Я поднялся загодя, чтобы наблюдать последние проблески жизни, которую скоро придется покинуть. Одной рукой можно не хуже, чем двумя, завязать шнурки и галстук, а пуговицы на рубашке – и вовсе пустяковое дело. Я сложил в дорожную сумку пару скромных, но необходимых предметов – флягу и коробку с сигарами, а в стопку рубашек – черный люцитовый куб, приготовленный по моей просьбе моими наставниками и содержащий, вперемешку с пеплом, несколько фрагментов костей, найденных в «Зеленых трубах». Сумка впервые сопровождала меня сначала в офис моего юриста, где я подписал бумаги о передаче остатков дома джентльмену из Европы, который купил его, не глядя, как «недвижимость, нуждающуюся в ремонте», лишь из-за его (значительно сниженной) стоимости. Затем я посетил своего погрустневшего банкира и изъял оставшиеся гроши со своих счетов. А потом, с радостью в сердце и ощущением свободы от всех ненужных обременений, я вышел на тротуар и занял место в очереди, ожидавшей транспорт. Оттуда покосившийся автобус должен был доставить меня на большой вокзал, где я собирался использовать билет, лежавший в моем нагрудном кармане.

Задолго до прибытия автобуса мимо проехал шикарный лимузин, и, невольно заглянув внутрь, я заметил мистера Честера Монтфорта де М***, показывавшего что-то жестами в разговоре с двумя тучными мужчинами в котелках, сидевшими напротив. Вскоре он, несомненно, начнет обучаться исполнению фортелей.

XII

То, что в большом городе считается мелкими грошами, в деревне может оказаться скромным состоянием, а возвратившийся пророк может быть принят гораздо лучше, чем в настоящей пустыне. Я въехал в Новый Завет тихо, незаметно, со смирением новообращенного, неуверенного, что вышел на нужной станции. Внутри я ликовал, видя, что со времен моей юности здесь ничего не изменилось. Купив достойный, но неброский дом на Скрипчер-стрит, я объявил, что знал деревню в детстве, затем далеко путешествовал и теперь хочу провести старость лишь в этом обществе, применяя свои ограниченные навыки, насколько могут пригодиться услуги престарелого инвалида. Насколько хорошо инвалид знал деревню, как далеко путешествовал и какова природа его навыков, я умолчал. Не посещай я ежедневные службы в Храме, остаток моих дней мог пройти в приятной безвестности за частыми прочтениями маленькой книжки, которую я приобрел на вокзале. Несмотря на то, что моя фамилия была так тесно связана с Новым Заветом и могла быть прочитана на дюжине надгробных камней на погосте, я сбежал в таком раннем возрасте и так давно, что моя личность была совершенно забыта. Новый Завет любопытен – весьма любопытен, – но он не пытается что-то выведать. Лишь один-единственный факт привел к метафорическому убою откормленного быка и возвышению пророка. В день, когда страждущий новичок, спустя пять-шесть месяцев после его обустройства на Скрипчер-стрит, был награжден приглашением прочитать Урок дня, отрывок из Евангелия от Матфея, 5:43–48, оказалось, что среди многочисленных потомков и потомков потомков на скамье для деревенских впервые после неудачного падения с сеновала сидел Делберт Мадж.

Мой старый одноклассник превратился в седоволосую, крепкую копию собственного деда, и, пусть он передвигался все еще с трудом, ум его работал довольно резво. Делберт знал мое имя, как свое собственное, хотя и не мог соединить его со сморщенным стариком, наставляющим его с аналоя любить своих врагов. Но мои лицо и голос так напоминали покойного юриста, бывшего моим отцом, что он узнал меня прежде, чем я закончил читать первый стих. В который раз загадочным образом себя проявил великий замысел Вселенной: мои совершенно корыстные заботы о Чарли-Чарли Рэкетте (представление в комиссию по досрочному освобождению и последующий прием на работу своим шпионом) втайне от меня оказались замечены миром деревни. Я, дитя Скрипчер-стрит, стал героем для живущих здесь поколений! Обняв меня после завершения моей судьбоносной службы, Делберт Мадж попросил помочь разрешить финансовый спор, угрожавший единству его семьи. Я, разумеется, согласился, при условии, что мои услуги будут оказаны бесплатно. Спор Маджей оказался простейшим делом, и вскоре я начал выполнять подобную работу для других деревенских семейств. Однажды под покровом ночи мою обитель на Скрипчер-стрит посетил новозаветский врач, уже выслушавший, пока вправлял сломанные кости жителей деревни, с полудюжину рассказов о моих чудесах. Я нашел решение его нехитрой проблемы, и он расхвалил меня перед своими друзьями-горожанами. С тех пор не прошло и года, как весь Новый Завет знал о моей «трагедии» и последующем «пробуждении», а я управлял деньгами Храма, деревни и города. Через три года наш преподобный на своем девяносто первом году жизни, как сказали Рэкетты и Маджи, «проснулся мертвым», и я, покорившись просьбам большинства, принял его должность.

Я каждый день занимаю свое почетное место. Торжественное облачение позволяет мне скрывать шрамы. Люцитовая коробочка вместе со своим содержанием похоронена глубоко в священной земле под Храмом, где и мне однажды предстоит присоединиться к предкам – там же осталось и несколько костей Грэма Лессона, вперемешку с останками Маргариты. Повязка изящно закрывает глаз, я опираюсь на трость из ротанга, но обрубок правой руки остается на виду. Поврежденный язык шепчет то, что, я знаю, никто не поймет; я начинаю проповедь словом «боль». И затем тихо, на выдохе добавляю еще два слова, завершающие ту книжечку, что привлекла однажды внимание общительного убийцы и что я купил на большом вокзале давным-давно, а именно: «О, люди!».

[1999]

Тим Леббон

Белый

[106]

Несмотря на довольно мутную иллюстрацию, созданную Юлеком Хеллером, имело место очередное обновление обложки – появилась новая компоновка содержания и кроваво-красный логотип серии.

В этом томе «Предисловие», которое рассказывало о жанре в последний год двадцатого века, состояло из семидесяти шести страниц, тогда как раздел «Некрологи» занимал тридцать восемь. Отдельно я посвятил пять страниц обсуждению новых издательских явлений – появлению дорогих изданий в малых издательствах и расцвету электронных книг.

Наконец-то для своей серии я заполучил произведение британца Джеймса Герберта – отрывок из его романа Others. Также в книгу вошли 20 рассказов известных жанровых авторов: Нила Геймана, Питера Страуба, Рэмси Кэмпбелла, Кима Ньюмана, Майкла Маршалла Смита, Ф. Пола Вилсона, Джина Вулфа, Грэма Мастертона, Томаса Тессьера, Терри Лэмсли, Т. Э. Д. Клайна и Дэвида Дж. Шоу. Плюс две истории от Стива Резника Тема, в которых действие происходит в одном и том же призрачном мире. Также я включил в книгу рассказ Jimmy Дэвида Кейза, одного из старейших авторов издательства Arkham House. Но работой, которая оказала на меня наибольшее впечатление, оказалась история писателя, дебютировавшего в этом году в жанре. Тим Леббон сделал впечатляющую карьеру серией коммерческих проектов, но в конце девяностых он только начал оттачивать свое мастерство и публиковался в небольших издательствах. Я периодически следил за его творчеством, но, когда я прочитал его апокалиптическую новеллу «Белый», которая затем получила Британскую премию фэнтези, я был полностью пленен талантом, с которым Тим описывал развитие персонажа и окружающую обстановку. Именно тогда я понял, что он действительно работает над текстом как писатель с большой буквы.

1. Цвет крови

Первое тело мы нашли за два дня до Рождества. Чарли вышла наружу, чтобы собрать немного сухого хвороста для растопки. Всякий раз ей приходилось прокладывать путь сквозь одичавший сад и потом вниз, к скалам, разгребая снег вокруг кустов и складывая в сумку все упавшие ветки, которые только удавалось найти. Она говорила потом, что ничто не предвещало беды. Ничто не нарушало девственную снежную гладь – ни следов, ни каких-либо подозрительных знаков, которые могли бы стать причиной для беспокойства. Не было ничего, что могло бы подготовить ее к той кровавой сцене, на которую она наткнулась. Откатив большой валун в сторону, она увидела на снегу багровую лужу, которая, собственно, и была всем, что осталось от человека. Шок лишил ее способности воспринимать реальность. Натурализм сцены безжалостно проломил защитные слои психики Чарли – чтобы эта картина смогла навсегда запечатлеться в ее памяти. И лишь после этого увиденное ею зрелище наконец получило доступ к сознанию.

С пронзительным криком Чарли побежала обратно. Она узнала своего бойфренда по остаткам ботинок.

Мы сидели в столовой, пытаясь осмыслить происходившее в последние несколько недель, когда в комнату ворвалась Чарли. Мы уже долгое время предавались этому занятию, разговаривая друг с другом в просторных гостиных особняка, собирались парами, чтобы поплакать и поделиться теплом друг с другом, или же порознь размышляли о жизни, вглядываясь в сумеречное небо и силясь постичь смысл бесконечности. Я был из тех, кто большую часть времени проводил один.

Я был единственным ребенком в семье и, вопреки распространенному мнению, воспитание такого одиночки обернулось сущим кошмаром. Мне всегда казалось, что родители упрекают меня за то, что они не смогут больше иметь детей, и вместо того, чтобы упиваться волнительным ощущением собственного детства, эти годы я провел в наблюдении за тем, как мои отец и мать оплакивают тень потомства, которому уже не суждено появиться на свет. Это было бы очень смешно, если бы не было так грустно.

Чарли распахнула дверь, надавив на нее всем телом, и чуть было не рухнула на пол. Мокрые волосы облепили ее лоб, глаза двумя яркими искрами поблескивали из-под спутанных прядей.

Смерзшиеся комья снега падали с ботинок на пол, оставляя пятна на дощатом полу, уже запачканном мокрым снегом. Первое, что я заметил, был их розоватый оттенок.

И только потом я заметил кровь на ее ладонях.

– Чарли! – Хейден вскочил на ноги, пытаясь подхватить обезумевшую женщину, пока она не ударилась о пол, и рухнул вместе с ней, растянувшись в невесть откуда взявшейся луже из грязи и слез. Затем он заметил кровь и инстинктивно отпрянул.

– Чарли?

– Сходи за полотенцами, – сказала Элли в своей извечной прагматичной манере, – и захвати гребаную пушку.

Я видел людей, которые вопили – я едва ли когда-нибудь забуду последние часы Джейн, – но я еще никогда не видел, что кому-то удавалось выйти за предел собственных физических возможностей. Чарли судорожно втягивала воздух, то и дело хватаясь за гортань, пытаясь разорвать ее ногтями и выпустить наружу боль и шок, которые поселились внутри. И вовсе не напряжение парализовало ее дыхание; причиной тому было зрелище, увиденное ею.

Потом она рассказала нам, что произошло.

Я пошел с Элли и Брендом. У Элли был дробовик, уютно устроившийся на сгибе руки, шапочка с помпоном, скрывающая короткие волосы, и непроницаемо суровое лицо.

В ее жизни не было места комплиментам, однако в нынешней ситуации она была единственным человеком во всем поместье, с которым я предпочел бы находиться рядом.

Раньше она была обеими руками за то, чтобы выбираться отсюда в одиночку и пешком, и я был несказанно рад, что в конце концов она решила отказаться от этой затеи.

Бренд бурчал всю дорогу.

– Вот блин, ну за каким чертом мы-то туда премся? Прям как те долбанутые девушки в фильмах-слэшерах, ну вы их видели? Тех, которые каждый раз, вместо того, чтобы убегать от плохих парней, пытаются их преследовать? И сами напрашиваются на то, чтобы им перерезали глотку? Ну, люди…

Я был во многом согласен с ним. По словам Чарли, от Бориса осталось не так уж и много, чтобы делать по останкам какие-то выводы, но ведь она могла и ошибиться. И наш долг перед ним требовал, чтобы мы его нашли: как бы сурова ни была окружающая обстановка, кем бы ни был убивший его – животным или человеком, и даже несмотря на то, что убийца, возможно, еще бродил где-то поблизости.

Мы не могли оставить тело Бориса лежать в снегу. Можете считать, что причина в уровне цивилизационного развития, необходимости соблюдения дурацких обычаев или же в банальной мании величия, но факт остается фактом: вопрос о том, чтобы оставить все как есть, просто не стоял.

Тем временем Элли вела нас через сад, разбитый прямо перед фасадом поместья, а затем пошла по дороге над берегом. Весь пейзаж был скрыт под пухлым покрывалом снега, подобно тому, как старая мебель томится под чехлами из парусины в ожидании, когда вернутся надолго уехавшие хозяева. Я все думал, заинтересован ли кто-нибудь в поддержании этих территорий в надлежащем состоянии, станет ли кто-нибудь заморачиваться благоустройством, когда снег наконец растает… Увы, но грустная вереница этих мыслей лишь глубже погружала в депрессию.

Мы перешли ровный участок дороги, идя по следам Чарли, оставленным в глубоком снегу, четким и хорошо различимым на пути туда, и хаотичным в обратном направлении. Как будто кто-то гнался за ней по пятам…

Это так и было. Мы все поняли, что именно преследовало ее, после того как, поскальзываясь, сползли вниз по склону и свернули за большой утес, после которого начиналась широкая прибрежная дорога.

Внезапно открывшееся зрелище растерзанного и разметанного по снегу тела Бориса – вот что неотступно следовало за ней в течение всего обратного пути, и, вероятно, хватает ее за пятки до сих пор.

Запах его внутренностей, медленно стынущий под сенью безразличного неба. Звук его замерзшей крови, похрустывающей под ногой.

Элли вскинула оружие на уровень пояса, изготовившись стрелять в любой момент. Пар от дыхания, распространяющийся в воздухе перед ней, заклубился сильнее, чем за мгновение до этого. Она посмотрела на клочья, оставшиеся от Бориса, затем обвела взглядом окружающий пейзаж, высматривая того, кому под силу было бы совершить подобное. На восток и на запад вдоль побережья, а затем вниз к краю обрыва, к выступам скал над нами, снова на восток и на запад. На Бориса Элли больше не смотрела.

А я смотрел. Я не мог оторвать взгляда от его останков. Казалось, что-то большое и очень сильное сначала удерживало его на одной из скал, затем ободрало его о камни, а затем некоторое время выкручивало тело, как отжимают белье, после чего хладнокровно разбросало фрагменты останков по заснеженной дороге.

Рисунок кровавых брызг отчетливо выделялся на белом фоне. Каждое пятнышко было прекрасно различимо, и их было очень много, тысячи капель покрывали приблизительно десятиметровый участок. Я попытался найти какой-нибудь более-менее узнаваемый фрагмент тела, но единственным, что еще не потеряло сходства с человеческим, была рука, прилипшая к скале в месиве замерзшей крови, с пальцами, загнутыми вовнутрь, подобно лапкам мертвого паука. У запястья она была оторвана – наружу торчал кусок треснувшей кости. Однозначно, она была оторвана, а не отрезана.

Бренд указал на ботинок, лежащий в снегу носком к нему.

– Черт возьми, Чарли была права. Только ботинки и остались. Долбаный неудачник только их и носил.

Я приметил ботинок еще до этих слов. Он даже почти сохранил исходную форму.

Борис никогда не был долбаным ублюдком. Он был самосозерцателен, задумчив и искренен – то есть обладал теми качествами, которые в понимании Бренда были «тухлятиной». Сам Бренд был туп, как дерьмо, и более чем неприятен.

Я все больше ощущал гнет тишины. Беззвучие и холод, тяжелый запах сырого мяса и плеск волн, накатывающихся внизу на берег. Это все будто окружало меня.

– Давайте выбираться отсюда, – сказал я.

Элли взглянула на меня и кивнула.

– Но как насчет… – начал было Бренд, но Элли оборвала его, даже не удостоив взглядом.

– Если ты желаешь налепить кровавых снежков, – можешь действовать. Там не так уж много того, что можно забрать и принести нашим. Может быть, мы вернемся сюда позже… Может быть…

– Что могло сотворить такое? – спросил я, чувствуя, как вибрации реальности медленно сменяют то глубокое оцепенение, что охватило меня на последние несколько минут. – Что же за дьявольщина тут происходит?

Элли попятилась ко мне и выразительно бросила взгляд на скалу, а потом на две тропинки вдоль основной дороги.

– Я не хочу узнать истину прямо сейчас, – сказала она.

Некоторое время спустя, находясь наедине с мыслями в своей комнате, я поразмыслил о том, что Элли на самом деле имела в виду тогда.

– Я не хочу узнать истину прямо сейчас, – произнесла она, имея в виду, что виновник преждевременной кончины Бориса наверняка вскорости раскроет себя. Я не слишком хорошо знал Бориса, слишком уж незаметным парнем он был, и его судьба стала еще одним элементом в странной череде смертей, охвативших всю страну в течение последних нескольких недель.

Чарли и я находились здесь по заданию департамента окружающей среды. Нашей задачей была проверка уровня радиации на этом берегу Атлантики с тех пор, как в Южной Америке дела пошли совсем плохо, и случаи радиационного загрязнения участились из-за выбросов нескольких реакторов в Бразилии.

Это была скверная работа, которая практически не оплачивалась, хотя и давала крышу над головой.

Все остальные собрались здесь по разным причинам: приехали наши друзья и их пассии, все они воспользовались возможностью на некоторое время убежать от проблем и немного отдохнуть в корнуолльской глуши. Но потом дела и тут пошли наперекосяк. Во время телевыступления, еще до того, как вещание прекратилось, кто-то назвал сложившуюся ситуацию крахом. А потом пошел снег.

Хейден сумел увести Чарли наверх и все еще пытался вывести ее из состояния истерики. Из лекарств у нас был только аспирин и микстура от кашля, ну, и еще около сотни бутылок вина в подвале. Было похоже на то, что Хейден уже успел залить большую часть содержимого бутылки в горло Чарли к тому моменту, как мы втроем вернулись обратно в поместье.

Не то чтобы я считал это хорошей идеей – я с трудом мог представить, что за призраки могут посетить Чарли, если ее напоить, какие ужасные образы остались про запас, чтобы проявиться в тяжелом, вызванном алкоголем сне, когда она останется наедине со своими кошмарами. Но едва ли я имел право высказываться в данной ситуации.

Бренд вихрем ворвался в комнату и с присущей ему утонченностью изобразил в красках точную картину того, что нам пришлось увидеть:

– …И куда ни глянь, всюду валялись кишки Бориса, часть их висела на скале, и еще куча растаскана по снегу. Да они просто вплавились в него, видать, были еще теплыми, когда его выпотрошили. Что за тварь могла такое сотворить? Что за тварь?

– И кто же это был? – спросила Розали, наш местный параноик.

Я пожал плечами:

– Не могу сказать.

– Почему?

– Не потому что не хочу, – ответил я. – А потому что не могу. Я действительно не знаю. Там осталось не слишком много улик, на основании которых можно было бы судить, как Бренд уже красноречиво поведал нам всем.

Элли стояла перед открытым огнем, вытянув руки ладонями вверх, так, как если бы просила в них что-то положить.

Например, теплую эмоцию, как мечтательно подумалось мне… но потом мои мысли вернулись в практичную колею.

– Элли? – Розали требовала ответа.

Элли пожала плечами:

– Самоубийство можно исключить.

Ей никто не ответил.

Я прошел кухню насквозь и открыл заднюю дверь. После того, как электричество вырубилось, мы хранили пиво в теплице с обратной стороны дома.

У нас был генератор, но топлива не хватало на то, чтобы включать его даже на час в день. Мы пришли к выводу, что горячая вода окажется более полезной в это трудное время, так что от холодильника тоже пришлось отказаться.

Я еще раз взглянул на то, что выбрал: «Стелла», несколько банок последней серии «Кеффриз» и немного «Боддингтонс». Это было любимое пиво Джейн. Она могла пить его пинтами, будто пародия на какого-то усатого актера – после первого глотка, когда пена облепляла верхнюю губу. Я по-прежнему помнил, как ее глаза сверкали, пока Джейн пыталась придумать, на кого еще она похожа… Поэтому я схватил «Кеффриз», закрыл заднюю дверь и только тогда, когда защелка кликнула в двери, меня начало трясти.

Я видел мертвого человека каких-то несколько минут назад, человека, с которым мы виделись всего лишь прошлым вечером, с которым мы выпивали, болтали о том, что за ерунда творится со всей Землей, строили не вполне трезвые планы побега во внешний мир, все время прекрасно сознавая, что снег запер нас здесь, в этой ловушке, как цыплят, окруженных пламенеющим рвом. Борис, несмотря на свою тихую манеру держаться, был очень вдумчивым, во всем поместье не было никого умнее него. Ведь это была его идея – закрыть двери всех неиспользуемых комнат, чтобы тепло подольше задерживалось в уже обжитом пространстве.

Кстати, это он предложил уходить отсюда еще до того, как снег начал идти всерьез, хотя мы увиливали от прогулки, и признаюсь, наши споры держали нас внутри достаточно долго, чтобы все это перестало иметь значение. К тому времени, как Борис смог нас убедить в необходимости выбраться наружу, снег уже достиг трех футов в глубину.

Пять миль пути, и мы сдохнем. Максимум пять миль. Ближайшая деревня находилась в десяти милях.

А теперь он мертв. Что-то схватило его, вывернуло наизнанку и разорвало на кусочки. Я был уверен, что никакого разрезания, о котором говорил Бренд, не было и в помине. Но все же фрагменты тела действительно выглядели вплавленными в снег. Они были все еще горячими при соприкосновении с поверхностью, заливая ее кровью по мере умирания тканей. Биение жизни все еще сохранялось в них, хотя они уже не составляли единого целого.

Я сидел за кухонным столом и держался за голову. Джейн говорила, что это позволит удержать внутри все хорошие мысли и поможет утечь сквозь пальцы плохим. Иногда мне казалось, что это работает. Я ощущал комфорт, подобный тому, что возникает, когда пальцы любимой массируют ослабшие мышцы, наполняя их надеждой, и пытаются извлечь страх из тех, что все еще напряжены.

Но на этот раз это не могло сработать. Сегодня я увидел мертвого человека. И с этим уже ничего нельзя было поделать.

Конечно, нам следовало бы рассказать об этом кому-нибудь. Но за последние месяцы всякое представление о «компетентных органах» выцвело без следа; и то же произошло с Джейн двумя годами ранее, на ее пути через агонию к смятению, и, в конечном счете, в ничто. Никто так и не узнал, что же стало реальной причиной ее гибели.

Новообразования в груди и желудке. Плохая кровь. Ничего не попишешь…

Я пытался открыть банку, но замерзшие пальцы никак не могли попасть под кольцо-открывашку. Раздосадованный, я рассердился, и, окончательно потеряв терпение, швырнул банку об пол. От удара о каменные плиты один из уголков дал течь, и желтоватые брызги пива устремились к старым кухонным шкафам. Я закричал, переполненный чувством напрасной потери. Было такое чувство, что потеря… стала слишком большой.

– Эй, – сказала Элли. Она положила руку мне на плечо и почти сразу же убрала ее, во всяком случае раньше, чем я бы стряхнул ее самостоятельно. – Они говорят, что нужно обязательно кому-нибудь сообщить.

– Кому? – я повернулся к ней, уже не стыдясь слез. Элли была той еще стервой, возможно, способность плакать делала меня более человечным, чем когда-либо была она. Она в ответ выгнула бровь и поджала губы.

– Бренд думает об армии. Розали думает о феях подземелий.

Я зло усмехнулся.

– Феях гребаного подземелья? Тупая корова.

– Она ничего не может поделать с собой. Хочешь спросить у меня, как это соотносится с реальностью, с которой мы столкнулись?

– И как же?

Иногда я ненавидел Элли за ее манеру разговора в духе «я-сильнее-вас-всех-вместе-взятых» и за пристальный взгляд стальных глаз. Но она была и тем человеком, кого я больше всех уважал в нашей маленькой жалкой группе. Особенно теперь, когда ушел Борис.

– Хорошо, – сказала она. – Для начала давайте-ка посмотрим, как мы все на это отреагировали. Вероятно, мы шокированы. Напуганы. Хотя нельзя сказать, что ничего подобного не ожидалось.

– Все уже давно катится в дерьмо, – сказал я, но не почувствовал необходимости продолжать. Всем было хорошо известно, что у нас также не было иммунитета от гнили, распространяющейся в обществе, природе, мире. В конце концов это дойдет и до нас. Просто мы не знаем точно когда.

– Остается вопрос, кто же это сделал, – тихо проговорила она.

– Или что…

– Или что, – кивнула она.

На этом мы свернули обсуждение.

– Как дела у Чарли?

– Я как раз собиралась взглянуть, – ответила Элли. – Идем?

Я кивнул и пошел за ней следом прочь из комнаты. Пиво уже перестало разбрызгиваться и теперь ползло липкими ручейками, растекавшимися по стыкам плиток. Мне по-прежнему хотелось пить.

Чарли выглядела скверно. Было очевидно, что она пьяна, и ее душевная боль никуда не делась, и еще она обмочилась. Хейден как раз разгребал последствия, когда мы постучались и вошли.

– Как она? – не утруждая себя аналитикой, спросила Элли.

– Сама-то как думаешь? – он даже не взглянул на нас, пытаясь удержать бессвязно бормочущую, рыдающую, смеющуюся и блюющую Чарли.

– Возможно, тебе не следовало так сильно накачивать ее, – сказала Элли. Хейден наградил ее пронзительным взглядом, но ничего не ответил.

Внезапно Чарли начала биться в его руках, что-то активно декламируя и восклицая в адрес свечей, стоящих в темных углах комнаты.

– Это еще что? – спросил я. – Что она говорит?

Почему-то то, что она говорила, казалось важным, как будто в ее словах под пеленой горя скрывалось решение всех проблем.

– Она говорит всякую чушь, – отчетливо произнес Хейден, повысив голос, чтобы его было слышно на фоне нечленораздельных выкриков Чарли. – Всякую чушь о Борисе, об ангелах на снегу. Она говорит, что ангелы спустились, чтобы забрать его.

– Какие еще ангелы? – пробормотала Элли.

– Спускайтесь вниз, – сказал Хейден, – а я останусь с ней. Он хотел, чтобы мы ушли, и не скрывал этого, поэтому мы не стали его разочаровывать.

Внизу Бренд и Розали болтались рядом с мобильным телефоном. Последние три недели он лежал на каминной полке подобно незаряженному пистолету, уродливый и бесполезный.

И тогда, и сейчас всякий то и дело пытался проверить, не заработал ли он, с завидным постоянством получая в ответ лишь потрескивающее ничто. Случайные номера, номера из списка входящих звонков, номера, содержавшиеся в памяти телефона – ничто не давало результата. Со временем попытки становились все более редкими – каждая последующая неудача удручала все больше.

– Что? – поинтересовался я.

– Пытаюсь позвонить кому-нибудь, – сказал Бренд. – Полиции, хоть кому-нибудь.

– И что тогда? – Элли плюхнулась в одно из старых кресел и начала расковыривать его обивку, расширяя отверстие, что она делала уже несколько дней. – Они приедут, чтобы снять отпечатки пальцев?

– Кто-нибудь ответил?

Бренд покачал головой.

– Должны же мы что-то предпринять, – сказала Розали. – Мы не можем просто сидеть здесь, пока несчастный Борис лежит там.

Элли ничего не ответила. Телефон шуршал помехами в свое удовольствие.

– Тут мы уже ничего не можем поделать, – сказал я. – Действительно, там не так много осталось, чтобы это можно было собрать и принести сюда. Даже если бы нам удалось вернуть сюда несколько… хм… кусков, то… что нам с ними дальше делать?

– Похоронить, – снова начала Розали.

– В промерзшей земле? До которой три фута снега?

– А еще эти твари, – сказал Бренд. Телефон закудахтал снова, и он выключил его.

– Какие еще твари?

Бренд окинул взглядом нашу маленькую группу.

– Твари, о которых рассказывал Борис, он их видел.

Ни о чем подобном при мне Борис не упоминал. В наших долгих беседах в подпитии он никогда не говорил ни о каких ангелах на снегу. Там, наверху, я решил, что Чарли просто пьяна и вдобавок обезумела от горя, но теперь и Бренд заговорил о чем-то похожем, и у меня невольно возникла мысль, что я на какое-то время выпал из реальности или что-то в этом духе. Я и так был раздражен, а эта нестыковка бесила еще больше.

– Твари? – переспросила Розали, и я закрыл глаза. Черт, ты только ей этого не говори, постарался я силой мысли передать Бренду. Она же замучает нас россказнями о тайных обществах, посланиях в облаках и разносчиках болезней, поражающих всех умственно и физически неполноценных, бесплодных или психически неадекватных. Моя Джейн была бесплодна, поэтому у нас не было детей. И последней вещью, которую мне хотелось бы услышать, так это безумные бредни Розали о том, как моя жена умерла, почему это произошло и кто это сделал.

К счастью, Бренд придерживался того же мнения. Вероятно, косяк, который он уже зажег, в конечном итоге и заставил его заткнуться. Он повернулся к огню и уставился в его прогорающую глубину, сидя на самом краю стула, будто размышляя, стоит ли подкидывать дров еще. Поленья были уже почти на исходе.

– Твари? – настойчиво повторила вопрос Розали.

– Их нет, – ответил я. – Ничего такого он не имел в виду.

И поспешно вышел из комнаты, пока ее любопытство не вспыхнуло вновь.

На кухне я нашел другую банку с пивом, открыл ее, на этот раз осторожнее, и налил содержимое в высокий стакан. Затем устремил взгляд в сливочные глубины, по мере того, как пузырьки опускались и вновь поднимались на поверхность. За пару минут напиток отстоялся, и за это время я припомнил лицо Джейн, ее тело, лучшие времена, когда мы еще были вместе. Когда я сделал первый глоток, в стакан упала непрошеная слеза.

Этой ночью я слышал, как двери открывались и закрывались, как если бы кто-то бродил от постели к постели.

Я слишком устал, чтобы пытаться узнать, кто.

* * *

На следующее утро я был почти уверен, что дела пойдут лучше. По пробуждении во рту оставался горький привкус страха, но кроме него была и смутная надежда, что все плохие вещи могли случиться только в кошмарах. Я одевался – две рубашки, теплый свитер, куртка, и в течение всего процесса гадал, что же ожидает меня за дверями спальни.

На кухне Чарли потягивала чай из здоровенной кружки.

От него шел пар с такой силой, что, казалось, он в состоянии прожечь все, чего бы ни коснулся. Губы Чарли были красными, как сырое мясо, и примерно того же цвета были и ее глаза. Она сжимала чашку так крепко, что костяшки пальцев побелели, а большие пальцы сплелись, с силой просунутые через ручку. Чарли выглядела так, словно ни за что не хотела бы когда-нибудь ее отпустить.

Когда я увидел ее, то почувствовал тянущую тяжесть в животе. Я выглянул из окна и увидел заснеженный пейзаж, в котором снега изрядно добавилось, по сравнению с прошлой ночью. И сейчас пухлые хлопья продолжали лететь вниз, все наращивая преграду, пресекающую все наши попытки выбраться наружу. Где-то снаружи фрагменты тела Бориса становились замерзшим воспоминанием, скрытым под новым слоем снега.

– Ты в порядке? – тихо спросил я.

Чарли посмотрела на меня снизу вверх таким взглядом, будто я не сдержал газы на похоронах ее матери.

– Разумеется я НЕ в порядке, – сказала она, тщательно чеканя каждое слово. – И тебе-то что за дело?

Я сел напротив нее, зевая и приглаживая руками давно не мытые волосы, пытаясь разогнать этим жестом остатки сна. На столе стоял целый чайник чая. Я взял свободную кружку и налил себе клубящегося варева. Чарли пристально наблюдала за каждым моим движением. Я чувствовал, как она буравит меня взглядом, но изо всех сил старался не показывать виду. Чашка покачнулась, и я едва успел подхватить ложку. Я видел ее парня, буквально расплесканного по снегу. Конечно, я чувствовал себя при этом ужасно, но только сейчас я понял, что ее глаза видели ровно ту же сцену. Как же плохо должно быть ей?

– Надо что-то делать, – сказала она.

– Чарли…

– Мы не можем просто сидеть здесь. Нужно что-то делать. Нужно похоронить Бориса. Нужно идти и найти кого-нибудь, нужно выбираться из этого проклятого богом места. Должен же быть тут поблизости хоть кто-нибудь, способный помочь, кто бы позаботился бы о нас? Мне очень нужен кто-то, кто смог бы позаботиться обо мне.

Утверждение было сформулировано как вопрос, но я не осмелился ответить.

– Смотри, – сказала она. – Нам нужно выбираться отсюда. Разве ты не понимаешь?

Она наконец отпустила кружку и вцепилась в мои ладони, ее пальцы были горячими и влажными.

– Деревня, мы сможем туда пробраться. Я знаю, что мы сможем.

– Нет, Чарли, – сказал я, но у меня не было шанса закончить фразу (что-то вроде «пути наружу нет, мы же пытались, и разве ты не помнишь сообщения по телевизору несколько недель назад?»), поскольку в комнату вошла Элли. Она приостановила движение, увидев Чарли, а затем подошла к буфету и насыпала себе в миску мюсли. Потом залила их водой. Молоко у нас закончилось с неделю назад.

– Телефона тут нет, – сказала она, закладывая в рот ложку кукурузных хлопьев. – И никакого телевещания, кроме каких-то мерцающих картинок, которые большинство из нас видеть не может. И верить им – тоже. Радио нет, за исключением какого-то иностранного канала. Рози говорит, что там говорят по-французски. Она слышала слова о фатуме. Вот как она перевела это слово, хотя мне кажется, что все это больше похоже на крах. Ближайшая деревня находится в десяти милях ходу. А у нас нет никакого средства передвижения, на котором можно было хотя бы выехать за пределы гаража. Идти пешком было бы чистым самоубийством.

И она захрустела своим завтраком, едва начавшим размокать, попутно замешивая в мюсли побольше сахара, чтобы придать им хоть какой-то вкус.

Чарли ничего не ответила. Она знала, о чем говорила Элли, но слезы были единственным возможным ответом.

– Итак, мы здесь, пока снег не растает, – сказал я.

Элли действительно была сущей стервой. Ни намека на обеспокоенность состоянием Чарли, ни слова утешения. Элли посмотрела на меня и на некоторое время перестала жевать.

– Я думаю, что, пока он не начал таять, мы защищены, – у нее был прямо дар выступать с идеями, которые, с одной стороны, дико меня бесили, а с другой – пугали до чертиков.

Чарли же оставалось только плакать.

Позднее трое из нас решили попробовать выбраться наружу. В моменты крайнего напряжения, паники и скорби логика более над нами не властна.

Я сказал, что пойду с Брендом и Чарли. Это было одно из самых дурацких решений, которые нам когда-либо доводилось принимать, но смотреть в глаза Чарли, когда она сидела на кухне, предоставленная сама себе, в раздумьях о своем зверски убитом парне, и слушать, как Элли рассказывает, что никакой надежды нет, все это было… Я просто не мог сказать «нет». И, чего скрывать, я был так же отчаянно настроен уйти отсюда, как и все остальные.

Было почти десять утра, когда мы отправились в путь. Элли была права, я знал это даже в тот момент. Выражение ее лица, когда она наблюдала, как мы продирались сквозь палисадник, должно было вернуть меня обратно: она думала, что я дурак. А она была последним человеком в мире, в глазах которого я бы хотел выглядеть глупо, но в моем сердце все же оставалось щемящее чувство, которое и толкало меня вперед: желание помочь Чарли, а также подозрение, что оставаясь на месте, мы просто сдаемся смерти.

Казалось, впрочем, что ее покров уже распростерт надо всем, что осталось от мира. За недели до нашей вылазки телевидение передавало ужасающие картины: люди, внезапно заболевавшие и умиравшие тысячами, продовольственные беспорядки в Лондоне, обмен ядерными ударами между Грецией и Турцией. И многое, многое другое, настолько же плохое. Мы уже знали, что-то надвигается – все разваливалось на части в течение многих лет. Но потом запустился кумулятивный эффект, и то, что начиналось как маленький, капающий вниз ручеек, впоследствии оборачивалось бурным яростным потоком.

«Нам лучше всего находиться там, где мы находимся», – однажды сказал мне Борис. И была некоторая доля иронии в том, что сейчас мы уходили из-за него.

Я нес дробовик. У Бренда был пневматический пистолет, хотя я бы скорее доверил ему заостренную палку. Он был не только крикливым и дерзким, но и значительную часть времени обкурен до одури. Если начнутся проблемы, я буду присматривать за ним пристальнее, чем за кем-либо еще.

Нечто убило Бориса, и, кем бы оно ни было, зверем или человеком, оно все еще находилось там, в снегах. Впрочем, надеюсь, что теперь-то оно сыто. Хотя, возможно, что и нет. Но это не повод отказываться от попытки уйти.

Снег в саду вокруг поместья достиг уже метра в глубину. Мы трое постарались сварганить из подручных материалов подобие снегоступов различной степени эффективности. Бренд прикрепил на каждую ногу по два обломка картинной рамы, и было похоже, что они скорее прорезают снег, как ножи, нежели приносят хоть какую-то пользу.

Но он цепко держался за свою идею, он боролся с последствиями своей ошибки, надувшись, вместо того, чтобы признать ее.

Чарли приспособила две сковородки без ручек, и, казалось, делала большие успехи. Мои же творения состояли из закрепленных кусков холста, вырезанных из уже никому не нужных портретов. Старые владельцы поместья глазели на меня сквозь снег, в то время как я то и дело наступал им на лица. К моменту, как мы добрались до конца дороги и повернулись, чтобы увидеть наблюдающих за нами Элли и Хейдена, я уже вспотел и изрядно выдохся. На тот момент наш маршрут составил около пятидесяти метров.

Поперек дороги шла каменистая тропинка, ведущая к расчлененному телу Бориса. Чарли посмотрела в ту сторону, по-видимому, желая еще раз взглянуть на своего парня.

– Идем, – сказал я, сжав ее локоть и увлекая прочь. Она не оказала никакого сопротивления.

Дорога казалась чуть более низкой, гладкой равниной между ощетинившимися изгородью берегами с обеих сторон. Все было ослепительно белым, и все мы надели солнечные очки, чтобы не ослепнуть от яркости снега. Так мы могли осматривать окрестности далеко за пределами побережья, видеть, как залив окружает берег и тянется дальше на восток, где скалистые утесы припорошены снегом и выглядят белыми в крапинку, где снег сносит на выступы, а случайные одинокие птицы ныряют в море и возвращаются с пустым клювом для того, чтобы исполнить заунывную песню для своих товарок.

Местами снег нависал на краю утеса, представляя собой смертельную ловушку для всех, кому вздумалось бы пройти этим маршрутом. Море то и дело вздымалось и опускалось на скалы, разбиваясь о них без брызг. Привычный рев волн, врезающихся в землю, медленно размывающих ее, и, в конечном итоге, наполняющих ее новой жизнью, изменился.

Теперь многотонные блоки грязного льда, перемалывающие друг друга, сменили обычные для этой местности белые барашки, еще не образуя жесткий покров над поверхностью воды, но уже став достаточно плотными, чтобы смирить волны. Было довольно печально смотреть за тем, как древний зверь-океан сворачивается от старости. Я увидел, как баклан, сумев пробиться сквозь толстый лед, нырнул и не смог пробить его поверхность с другой стороны. Это выглядело похожим на самоубийство. Кем бы я был, если б сказал, что это было не так?

– Сколько еще? – снова спросил Бренд.

– Десять миль, – ответил я.

– Я измотался… – он уже забил косяк и сделал несколько долгих глубоких затяжек. Я слышал, как дымящийся кончик сигареты, шипя, потрескивал на морозном воздухе.

– Мы прошли всего около трехсот метров, – сказал я, и Бренд заткнулся.

Разговаривать было трудно, для того, чтобы идти, нам был нужен весь объем легких. Иногда снегоступы помогали, особенно там, где поверхность снега уже подмерзла прошлой ночью. А бывало, мы проваливались в снег по самые бедра, и нужно было раскидывать руки в стороны для того, чтобы сохранить равновесие, повторно утопая при каждом следующем шаге.

Рюкзаки не способствовали легкости движения. Каждый из нас нес еду, воду и сухую одежду, и эта ноша, казалось, вызывала затруднения, особенно у Бренда. Небо было ясным и голубым. Солнце поднималось перед нами, как будто насмехаясь над заснеженным пейзажем. Некоторые дни начинались подобным образом, но снег и не думал таять. Я уже почти забыл, на что похожа земля, лежащая под снегом, казалось, что он был здесь всегда.

Когда это только начиналось, все было не так плохо, и мы напоминали стайку школьников, просыпающихся с единственной мыслью выяснить, что в пейзаже изменилось за ночь. Чарли и я все еще спускались к воде, чтобы делать необходимые замеры, и в первый день снегопада, когда мы вернулись, в саду стоял снеговик, на который надели один из ее бюстгальтеров и мои трусы. Далее последовала битва снежками, в которой Бренд повел себя чуть более агрессивно, чем следовало бы для его же блага. Мы на него ополчились и закидали снежками, спрессованными до состояния льда, пока он не начал кричать и визжать. Мы все замерзли, промокли и получили уйму синяков в тот день, но не могли перестать смеяться в течение нескольких часов. Затем нам предстояло греться перед открытым огнем в просторной гостиной. Розали разделась до трусиков и начала танцевать под музыку, звучащую по радио. Она сама в некоторой степени представляла собой пережиток шестидесятых, и, по-видимому, не понимала, какой эффект ее маленькое выступление произведет на тепличное растение вроде меня. Впрочем, я смотрел с удовольствием.

Позже мы расположились вокруг огня и рассказывали истории про призраков. Борис тогда еще был с нами, и он рассказал лучшую из историй, которая захватила всех, несмотря на просторечные выражения. Он рассказал нам о человеке, который не мог видеть, слышать и разговаривать, но знал о существовании призраков вокруг него. Его жизнь протекала тихо и бесчувственно до той поры, пока его мать не умерла. Тогда он начал рыдать, кричать и бесноваться во мраке, пока сам не свернулся и не умер. Тогда его мир раскрылся, и он больше не чувствовал себя одиноким, но с кем бы он ни пытался поговорить, собеседник испытывал лишь страх или ненависть к нему. Живой никогда не сможет подружиться с мертвым. И смерть сделала его еще более тихим, чем при жизни.

Ни один из нас не признался бы в этом, но в ту ночь мы все были напуганы до усрачки, когда расходились по спальням. Как обычно, двери хлопали и в коридоре раздавались шаги. И, как обычно, моя дверь оставалась закрытой, и я спал один.

Несколько дней спустя снегопад уже стал слишком сильным, чтобы это продолжало быть приятным. Выходить наружу стало рискованно, и, по мере того как количество дров в поленнице сокращалось, а телевизор и радио передавали все более и более мрачные сообщения, мы наконец осознали, что оказались в ловушке. Некоторые из нас попытались добраться до деревни, но это была вялая попытка, и мы вернулись восвояси, как только почувствовали усталость. Нам показалось, что мы прошли около двух миль вдоль побережья. Но нам никто не повстречался на пути.

По мере того, как дни сменяли друг друга, а снежный покров становился все толще и толще, в воздухе начала витать все более осязаемая атмосфера паники. Неделю назад Борис заметил, что следы от самолетов на небе больше не появляются.

Наша теперешняя попытка добраться до деревни все более походила на вопрос жизни и смерти. До того, как Борис был убит, мы чувствовали себя взаперти, но это давало и чувство защищенности от безобразий, которые сейчас происходят в большом мире. Теперь же возникло ощущение того, что если мы не сможем найти способ выбраться наружу, то более скверные вещи произойдут с нами в том месте, которое еще недавно мы считали своим убежищем. Я вспомнил Джейн, когда она умирала от неизвестной болезни. От меня было немного пользы, я был беспомощен и молился Богу, которым долгое время пренебрегал, чтобы он даровал нам лучшую судьбу. Но теперь я отказался сидеть сложа руки и идти тем же путем. И я не хочу больше быть смиренным. Долбаная судьба!

– Что это было?

Бренд остановился и сорвал маленький пистолет с пояса. Тот был абсолютно черен на фоне чистого белого снега.

– Что?

Он дернул головой.

– Вон там.

Я последовал за его взглядом и посмотрел на пологую сторону холма. Справа от нас морские волны накатывали на крутой берег. Слева – направление, в котором сейчас смотрел Бренд – снежные поля образовывали пологий спуск к пустошам на несколько миль в глубь материка. Это был скалистый участок пейзажа, на вершинах некоторых камней лежали снежные шапки. Валуны мрачно глядели на нас, похожие на лица утопающих, готовых опуститься на дно.

– Что? – спросил я снова, потеряв терпение, снял дробовик с плеча и перехватил его на уровне пояса. Палец лег на спусковой крючок.

Воспоминания о том, что осталось от Бориса, обострили все мои чувства. Я не хотел бы закончить так же.

– Я видел что-то, оно двигалось. Что-то белое.

– Может, снова снег? – спросила Чарли с горечью.

– Что-то бегущее по снегу, – сказал он, хмурясь и пытаясь перефокусировать взгляд. Дым от его косяка смешался с облаком от его дыхания. Мы простояли так минуту или две, покрываясь испариной. От нас шел пар, подобно дымовому сигналу, свидетельствовавшему об усталости.

Я попытался снять очки и рассмотреть что-то без них, но блеск снега был слишком сильным. Я посмотрел на Чарли. Она достала из рюкзака большой старый револьвер и удерживала его обеими руками. Ее губы растянулись, обнажив зубы в зверином оскале. Ей очень хотелось использовать оружие по назначению.

Я ничего не видел.

– Это могла быть кошка. Или летящая низко чайка.

– Может, и так.

Бренд сунул пистолет обратно за пояс и потянулся за фляжкой с водой. Он прижал горлышко к губам и выругался.

– Замерзла!

– Ну, так встряхни ее, – сказал я. Я знал, что это не лучший вариант, но по крайней мере это заткнуло бы его еще на какое-то время. – Чарли, сколько времени?

У меня были часы, но хотелось поговорить с Чарли, удержать ее в настоящем, поддержать ее здесь и сейчас.

Я начал осознавать, насколько глупой была наша затея, но еще более идиотским шагом было отпустить Чарли одну. Если бы она не пошла сюда ради мести, она ослепла бы от горя. Я не мог разглядеть ее глаз за линзами солнечных очков.

– Почти полдень, – она поднимала рюзкак, чтобы вернуть его на плечи, не отрывая взгляда от заснеженного ландшафта, образующего пологий склон над нами и уходящего вдаль.

– Как ты думаешь, что это было?

Я пожал плечами.

– Бренду показалось. Он слишком часто бывает под кайфом.

Мы снова тронулись в путь. Чарли шла впереди, я невдалеке за ней, а последним ковылял Бренд. Нас окружала жуткая тишина, снег заглушал наши вдохи и выдохи, а постоянное ворчание моря окончательно слилось с фоновыми звуками.

В моих ушах стоял какой-то белый шум: звук перекачиваемой крови; угасающее и возобновляющееся дыхание, хруст снега под ногами. Они все слились в один шепот, не похожие на любой из возможных шумов снаружи, с почти усыпляющим ритмом. Я кашлянул, чтобы разрушить чары.

– Ну, и какого черта нам делать, когда мы доберемся до деревни? – спросил Бренд.

– Послать помощь в поместье, – медленно проговорила Чарли, чеканя каждое слово, как будто для наивного маленького ребенка.

– Но что, если в деревне все обстоит именно так, как мы слышали по телеку?

Чарли ненадолго притихла. Да и я тоже. Целый набор образов кувыркался в моем сознании, они были наполнены ненавистью и причиняли боль, и были особенно остры из-за этого. В последний день телевещания мы видели туманные сюжеты о том, как нагруженные корабли покидают родные доки и отплывают на поиски какого-то полумифического убежища за границей, о стрельбе на улицах, о трупах, заполнивших канавы, о псах, принюхивающихся к открытым ранам, и о дирижабле, дрейфующем над холмами, в тщетной попытке дать людям надежду.

– Не глупи, – сказал я.

– Даже если и так, там наверняка найдется помощь, – тихо сказала Чарли.

– Угу, помощь из ада… – Бренд зажег очередной косяк.

Было холодно, мы рисковали нашими жизнями, а в снегу могло скрываться нечто, полное желания напасть на нас.

Но все, чего я хотел в этот момент, так это сделать одну долгую затяжку Брендовой травки и позволить легкомысленному забытью развеять мои страхи.

Часом позже мы нашли машину.

По моим подсчетам мы прошли около трех миль. И при этом мы были изнурены до предела. Мои ноги ломило, а коленные суставы почти не гнулись и горели, будто охваченные огнем.

Дорога начала медленно заворачивать налево, отклоняясь от линии побережья внутрь континента, в сторону той самой ближайшей от нас деревни. Дорогу было все труднее разобрать, изгороди понемногу уходили под землю, так что не оставалось практически ничего, позволяющего отличить ее от снежных полей по обеим сторонам. Последние полчаса мы шли исключительно по памяти.

Машина была почти полностью погребена под снегом, только одна сторона ветрового стекла и покрывшаяся льдом антенна еще были видны. Едва ли было возможно установить направление, в котором она ехала, так как любые следы, оставленные шинами, давным-давно были уничтожены порывами вьюги. В то время, когда мы к ней подошли, снег снова начался, и пухлые хлопья, лениво кружа в воздухе, опускались на оледеневшую поверхность того, что выпало вчера ночью.

– Не садитесь за руль без крайней необходимости, – сказал Бренд. Чарли и я не удостоили его ответом.

Мы сняли рюкзаки и начали подбираться к угадывавшимся под снегом очертаниям автомобиля, сжимая оружие. Я хотел спросить Чарли о том, где она держит револьвер, и, в частности, был ли он с ней, когда мы приехали сюда в первый раз, чтобы сделать необходимые тесты морской воды и написать отчеты о состоянии окружающей среды, которые все равно никогда не будут прочитаны, но, по-видимому, время для такого вопроса было неподходящим. А я не хотел показаться осуждающим или опекающим.

Когда я вытянул руку, чтобы стряхнуть замерзший снег с ветрового стекла, целая стая вопящих чаек поднялась в воздух из какого-то пристанища неподалеку.

На фоне снега они были практически неразличимы, но их было по крайней мере три десятка, и они взвились в воздух все как одна, пронзительно перекликаясь и кружа над нашими головами, после чего повернули в сторону моря.

От неожиданности мы все закричали.

Чарли оступилась, пытаясь прицелиться, и завалилась на спину. Бренд завизжал как ребенок, а затем выстрелил из пневматического пистолета, чтобы хоть как-то скрыть смущение. Пуля не повстречала цели на своем пути. А птицы потеряли к нам всякий интерес после первоначального знакомства, и теперь их силуэты медленно растворялись в туманной дали. Вновь посыпавшийся снег скрыл от нас горизонт.

– Вот дерьмо, – пробормотала Чарли.

– Да уж, – Бренд перезарядил свой пистолет не глядя на нас, а затем зашарил руками по снегу в поисках косяка, который он уронил, когда закричал.

Чарли и я вернулись к очистке машины от снега. Мы прокладывали дорожки по лобовому стеклу вниз и вдоль капота руками в перчатках.

– Думаю, что это «форд», – сказал я в порядке трепа. – Может быть, старенький «Мондео».

У нас с Джейн был «Мондео», когда наш роман только начинался.

И бессчетное количество раз мы парковались в каком-нибудь тенистом лесу или же в какой-нибудь местной промзоне, опускали стекла и занимались любовью, наслаждаясь свежим воздухом прохладной ночи.

Однажды машина сломалась, когда я вез ее домой. Было уже два часа ночи, и ее отец уже хотел было меня поколотить без всякой жалости, но масло на моих руках все же убедило его в правдивости нашей истории.

Я закрыл глаза.

– Не могу ничего разглядеть, – сказала Чарли, выдергивая меня обратно в холодную действительность. – Ветровое стекло покрыто льдом и с обратной стороны.

– У нас уйдут годы, чтобы отчистить двери.

– Для чего ты хочешь это сделать? – спросил Бренд. – Мертвая машина, внутри которой наверняка полно мертвых людей.

– Даже у мертвых людей может оказаться при себе оружие, еда и топливо, – резонно заметил я. – Кстати, не желаешь нам помочь?

Бренд посмотрел на потемневшее ветровое стекло, на содержимое автомобиля, сокрытое от любопытных взглядов намерзшим льдом и пластами снега, препятствующими проникновению внутрь света. Он осторожно присел на свой рюкзак, и, удостоверившись в том, что тот выдерживает его вес, не уходя в снег, вновь раскурил косяк и уставился на море. Мне подумалось, что едва ли он заметил бы, если бы мы оставили его там за этим занятием.

– Можно было бы попробовать открыть одну из пассажирских дверей, – сказала Чарли. – Со стороны водителя машина увязла в сугробе, и, чтобы открыть ее, нужно будет промучиться несколько часов. – И мы вдвоем взялись за дело, передвинувшись к середине машины.

– Будь начеку, – сказал я Бренду. Он только кивнул и продолжил смотреть на море, тяжело вздымавшее и опускавшее пласты льда, которые становились все шире и шире.

Я использовал дробовик в качестве опоры, чтобы подняться сначала на капот, а потом и на крышу машины.

– Что? – спросила Чарли. Я не ответил, медленно поворачиваясь вокруг и пытаясь различить какое-либо движение на белом фоне. К западу находилось поместье, всего в паре миль отсюда, хотя и скрытое какой-то из многочисленных складок ландшафта.

На севере же крутой берег противостоял морю, нависая над ним высокими скалами, выступающими то там, то тут, а в завершение композиции эти скалистые участки венчала редкая поросль деревьев, достаточно выносливых, чтобы пережить атлантические штормы…

Ничего не двигалось.

Снег с дождем быстро превращался в бурю, и я внезапно испугался. Поместье осталось по меньшей мере в трех милях позади нас, до деревни предстояло пройти еще семь. Мы застряли посередине, трое слабых людей, медленно замерзающих из-за того, что природе вздумалось психануть и наслать на нас несколько недель снега и льда.

И мы находились посреди всего этого, уверенные, что мы сможем справиться с этим, уверенные в наших хилых умственных способностях и в том, что именно мы здесь продолжаем быть хозяевами ситуации. Насколько бы инфицированы мы ни были.

Я знал, что мы никогда не будем диктовать условия. Природа может позволить нам жить, но в конце концов она займется лечением и самоочищением. И кто знает, останется ли для нас место в этом обновленном мире.

По-видимому, сейчас шел первый этап подобной чистки. В то время как цивилизации истребляли сами себя, болезни и экстремальные погодные условия воспользовались тем, что мы отвлеклись на сведение счетов друг с другом, чтобы избавиться от ослабших ненужных звеньев.

– Нам нужно возвращаться, – сказал я.

– Но деревня…

– Чарли, уже почти два. Через два часа уже начнет темнеть, и это – максимум. Мы не можем идти в темноте; так мы либо пройдем мимо деревни, либо, что вероятнее, наткнемся на один из тех ледяных карнизов на краю обрыва. А Бренд уже так догнался, что может принять нас за призраков и начать стрелять по нам из своей пукалки.

– Эй!

– Но Борис… – пробормотала Чарли. – Он… нам нужна помощь. Чтобы похоронить его. Нужно же кому-то рассказать…

Я осторожно спустился с крыши автомобиля и приземлился в снег рядом с ней.

– Нам надо осмотреть машину. А после этого нам нужно вернуться. Никакой помощи никому не будет, если мы замерзнем здесь до смерти.

– Мне не холодно, – сказала Чарли вызывающим тоном.

– Это потому, что ты двигаешься, и твое тело совершает работу. Когда ты идешь, твое кровообращение активней, ты согреваешься и потеешь. Но стоит только остановиться – а нам наверняка придется и не раз, – ты перестанешь двигаться. Твой пот замерзнет, и ты тоже. Мы все замерзнем. И найдут нас только в оттепель, тебя и меня, прижавшихся друг к другу, чтобы сохранить остатки тепла, а Бренда с его извечным косяком в глотке.

Чарли улыбнулась. Бренд нахмурился. Мне понравилась реакция обоих.

– Запертая дверь промерзла, – сказала она.

– Попробую открыть своим ключом, – я с размаху ударил стекло прикладом дробовика. После нескольких попыток стекло лопнуло, и я вытащил его по частям, пользуясь тем, что перчатки надежно защищали руки от порезов. Потянуло перегаром и чем-то протухшим. Чарли отступила назад с легким стоном. Бренд рассеянно смотрел за происходящим.

Мы заглянули внутрь автомобиля, наклонясь вперед так, чтобы слабый свет смог бы обогнуть нас.

На сиденье водителя находился мертвый мужчина. Он изрядно промерз, сгорбившись под несколькими одеялами так, что были видны только его глаза и нос. С лица свисали сосульки. Его веки еще были открыты. На приборной панели стояла свеча, от которой по мере горения осталась лишь лужица воска, повторяющего форму капающего на пол льда.

Зрелище было настолько безмятежным, что навевало жуть, в нем можно было ощутить и текстуру, и форму, как в хорошей живописи. Я заметил, что ручку двери водителя заело в открытом положении, несмотря на то, что дверь невозможно было сдвинуть с места из-за сугроба, похоронившего под собой машину с той стороны. По-видимому, в самом конце он все же пытался выбраться наружу.

Я вздрогнул, попытавшись представить, каким был одинокий конец, настигший этого человека. Это был уже второй труп, виденный мной за последние два дня.

– Ну как? – раздался за нашими спинами голос Бренда.

– Это твой поставщик наркотиков, – сказала Чарли. – В машине полно снега.

Я фыркнул, радуясь, что ее еще не покинуло чувство юмора, но, когда я посмотрел на нее, она выглядела предельно грустной и потерянной, какой я никогда раньше ее не видел.

– Может быть, стоит взглянуть, нет ли у него с собой чего-нибудь полезного?

Я кивнул.

Чарли была меньше меня, поэтому именно она собралась лезть внутрь машины. Я собирался запротестовать, но она уже протискивалась сквозь разбитое окно, и минутой позже выкинула прочь все свободно лежащие вещи, которые только смогла обнаружить.

Потом она вернулась, не глядя на меня.

Там был рюкзак, наполовину заполненный консервированной едой; канистра с бензином на самом дне, весьма помойного качества; роман, замерзший на девяностой странице, и несколько пластиковых бутылей, наполненных мочой и впоследствии расколотых льдом; винтовка, хотя и без боекомплекта; еще один рюкзак меньшего размера с кошельком, какие-то бумаги, электронная кредитка; вкладыш в бумажник с фотографией, с замерзшим замочком; пластиковый пакет, заполненный дерьмом, и перекрученная газета, твердая как дерево. Все вышеперечисленное промерзло буквально насквозь.

– Пойдемте, – сказал я. Бренд и Чарли взяли по несколько предметов каждый и надели на плечи рюкзаки. Я поднял винтовку. Мы забрали все, кроме дерьма и мочи.

На обратную дорогу к поместью потребовалось четыре часа. Трижды на обратном пути Бренд говорил, что видел, как что-то прыгает через снег, – олень, как он выразился, только большой, белый и с сияющими рогами – и всякий раз после этих слов мы бросали все в снег и занимали оборонительную позицию.

Но ничто не спешило обнаруживать себя, хотя буря становилась все сильнее, а наше воображение рисовало всякие ужасы, скрывающиеся за пролетавшими мимо снежинками и позади нас. Если там что-то и было, то оно обладало прекрасными навыками маскировки. Освещенность быстро сходила на нет по мере того, как мы подходили все ближе к дому.

Наши следы почти полностью замело, и только теперь я понял, как широко нам улыбалнусь удача, если нам все-таки удалось найти обратную дорогу.

Возможно, что-то было на нашей стороне, ведя нас, направляя наше движение к поместью.

Возможно, что именно изменения в природе привели нас домой, постепенно подготавливая к тому, что произойдет дальше…

Это была последняя милость, которой мы были удостоены.

Хейден готовил нам суп, а остальные в это время сгрудились вокруг огня, слушая нашу историю и пытаясь не выказывать разочарования.

Бренд продолжал трепаться о странных вещах, которые он видел на снегу. Даже на лице Элли появился след угасающей надежды.

– Ангелы Бориса? – предположила Розали. – Он ведь вполне мог видеть ангелов, понимаете. Они ведь не прочь управлять вещами на свой лад, когда их это устраивает.

Никто не ответил ей.

Чарли снова заплакала, вздрагивая у огня. Розали завернула ее в одеяло и крепко обняла.

– Пушка выглядит вполне сносно, – сказала Элли. Она сидела за столом, перебирая и смазывая винтовку, прислушиваясь к нашим разговорам. Она проиллюстрировала данный факт, направив оружие на стену и спустив курок несколько раз. Щелк-щелк-щелк. Патронов внутри не было.

– А что насчет тела? – спросила Розали. – Ты не видел, кто это был?

Я нахмурился.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, если это был кто-то, кто ехал по дороге по направлению к усадьбе, может быть, кто-то из нас мог его знать.

Никто из нас не двинулся, за исключением Элли, все еще копавшейся в вещах, которые мы нашли в автомобиле.

Она уже положила газету на пол для того, чтобы подсушить ее, в надежде, что хотя бы некоторые из статей удастся прочитать. Судя по дате, та была недельной давности. Телевизор прекратил показ хоть чего-то осмысленного уже две недели назад, так что в газете была еще целая неделя истории, при условии, что нам удалось бы реанимировать ее.

– Он был полностью заморожен, – сказал я. – Так что мы не смогли хорошенько его осмотреть… И вообще, кому взбрело бы в голову специально ехать сюда? И ради чего? Может быть, причина в хорошей работе…

Элли судорожно вздохнула. Затем послышался всхлип, когда она смогла очистить несколько фотографий из бумажника, и затем не без труда с силой втянула в себя очередную порцию воздуха.

– Элли?

Она не ответила. Остальные повернулись к ней, но она, казалось, ничего не замечала. Элли не видела ничего, кроме фотографий в своей руке. Она смотрела на них бесконечные несколько секунд, и в ее влажных глазах отражалось пламя, пляшущее среди потрескивающих в камине бревен. Потом она оттащила стул обратно от огня, скребя его ножками по полированному полу, сгребла фотографии, запихнула их в задний карман и поспешно вышла из комнаты.

Я последовал за ней и, оглянувшись на других, сделал знак, что они должны оставаться на своих местах. Никто из них и не возражал.

К тому времени, как я вышел в холл, Элли уже была на середине длинной лестницы, ведущей наверх, но, не дойдя до последних ступеней, она остановилась, повернулась и ответила на мой тихий вопрос.

– Мой муж, – сказала она, – Джек. Я не видела его уже два года.

Скупая слезинка побежала вниз по ее щеке.

– Мы никогда не… Понимаешь?

Она посмотрела на стену рядом с собой так, как если бы могла выйти взглядом наружу, за пределы дома и разглядеть, понять логику и правду погасшего пейзажа.

– Он ехал сюда. За мной. Ради того, чтобы найти меня.

Здесь я ничего не мог ответить. А Элли, казалось, уже забыла, что я нахожусь рядом, и пробормотала еще несколько невнятных слов. Затем она повернулась и исчезла из поля моего зрения, отправившись в свою комнату верхним коридором, среди неровных теней, отбрасываемых светом потревоженных свечей.

Вернувшись в гостиную, я сказал остальным, что с Элли все в порядке и что она пошла спать, что она устала и замерзла, и что в ней столько же человеческого, сколько во всех нас. Я не стал говорить о гибели ее мужа – я понял, что это действительно не их дело.

Чарли уставилась на меня налитыми кровью глазами, и я был уверен, что она вычислила все и без моих слов.

Бренд смахнул несколько кусочков моркови из супа в огонь и теперь смотрел за тем, как они, потрескивая, обращались в ничто.

Вскоре после этого мы пошли спать. Находясь в уединении в своей комнате, я уселся у окна и просидел там довольно долго, завернувшись в одежду и одеяла и глядя на яркие, залитые лунным светом сугробы и продолжающие падать с неба пухлые хлопья. Я пытался представить себе мужа Элли, пытающегося совладать с управлением, пытающегося провести машину через глубокий снег, который становился все глубже и глубже, пока автомобиль не ушел носом в сугроб, а из радиатора не хлынула, вспениваясь, кипящая вода, которая мгновенно застыла на морозе и образовала для машины ледяную ловушку.

Сидеть там и, возможно, даже не знать, насколько близко он сумел подобраться к цели, думая о жене и о том, как ему необходимо увидеть ее. И я пытался представить себе, какие ужасные события должны были толкнуть его на подобный шаг. Впрочем, я не слишком в это вдумывался.

Дверь тихо открылась и закрылась, послышались шаги, затем со скрипом открылась другая дверь, позволяя гостю войти.

Я задумался над тем, кто может делить ложе сегодня.

Я представил себе Джейн, обнаженную и красивую, лежащую в снегу, и на ее теле не было никаких признаков болезни, которая в конечном итоге убила ее.

Она поманила меня, притягивая меня все ближе, и наконец дверь открылась и для меня, пропуская в комнату ее фигуру, а белая ткань порхала вокруг бедер, хотя, возможно, под ней скрывались конечности нечеловечески перепончатые и тонкие…

Я резко распахнул глаза и сел на кровати. После пробуждения я был все еще одет так же, как и до того, как заснул.

Лучи рассвета уже струились в окно, а моя свеча сгорела дотла.

Элли стояла рядом с кроватью. Ее глаза были красными и опухшими. Я попытался притвориться, что не заметил этого.

– Счастливого Рождества, – сказала она. – Пошли. Бренд мертв.

Тело Бренда лежало сразу за разбитой дверью палисадника, находящегося за кухней. Там был небольшой внутренний двор, частично защищенный навесом, так что снега там намело только по колено.

Большая часть сугробов была красного цвета. В дом уже намело снега, а банки с пивом на полке замерзли и раскололись от холода. Больше никакой выпивки.

В теле Бренда было проколото множество отверстий, в каждое мог спокойно пройти большой палец, и каждое из них было заполнено замерзшей кровью. Один глаз не без надежды смотрел на затянутый горизонт, другой отсутствовал. Волос также почти не было, казалось, что он был скальпирован.

И повсюду лежали кусочки его тела – палец здесь, брызги мозга там, хотя в целом он был обезображен в меньшей степени, нежели Борис. По крайней мере, в этом пятне на снегу вполне угадывался прежний Бренд.

Хейден стоял рядом с ним, тщательно удерживая равновесие, чтобы не наступить в кровь. Хотя это был дохлый номер.

– Какого черта он здесь делал? – спросил он с отвращением.

– Я слышал, как двери хлопали прошлой ночью, – сказал я. – Наверное, он вышел погулять. Или подымить.

– Это я хлопала дверью, – тихо сказала Розали. Она появилась позади нас и теперь втиснулась между Элли и мной. На ней была длинная, мятая рубашка. Рубашка Бренда, как я заметил. – Бренд был со мной до трех часов утра. Затем он ушел обратно в свою комнату, сказав, что нездоров. Мы подумали, что вам пока не нужно знать о нас, – она раскрыла глаза как можно шире, чтобы не заплакать. – Мы подумали, что над нами начнут посмеиваться.

Никто не ответил. Никто не смеялся. Розали смотрела на Бренда более потрясенно, нежели с грустью, и я подумал о том, как часто он открывал ее дверь в ночи.

Безумная, несправедливая мысль о том, что она сейчас может даже испытывать облегчение, промелькнула в моем мозгу, одна из тех ужасных мыслей, которые вы можете пытаться вычеркнуть из своей жизни, но которые все равно витают где-то рядом, подобно некой постыдной тайне.

– Может быть, нам следовало бы зайти внутрь, – сказал я Розали, но она наградила меня столь ледяным взглядом, что я отвернулся, глядя на покореженное тело Бренда, а не в ее пронзительные глаза.

– Я уже большая девочка, – сказала она. Я слышал ее учащенное дыхание, то, как она пыталась сдержать отвращение и шок от того, что только что увидела. Я подумал, что она, возможно, еще ни разу не видела трупы. В текущей ситуации для большинства это уже не было первым разом.

Чарли нигде не было видно.

– Я не будила ее, – сказала Элли, когда я спросил об этом. – Ей и вчерашнего хватило более чем… Я подумала, что ей не стоит смотреть на это. Нет необходимости.

А тебе стоит? Так я подумал, отметив опухшие веки Элли, то, как осунулось и помрачнело больше обычного ее лицо, а также ее руки, которые она старалась держать по швам, за исключением того, что пальцы то сжимались в кулаки, то разжимались. С тобой-то все в порядке? Удалось ли взять себя под контроль после вчерашнего?

– Ну, и какого черта теперь с ним делать? – спросил Хейден. Он по-прежнему стоял ближе всех к телу Бренда, обхватив себя обеими руками для того, чтобы попытаться сохранить тепло, оставшееся ото сна.

– Я имею в виду, что если останки Бориса были разбросаны повсюду, по крайней мере, как я слышал, то в случае с Брендом… мы должны что-то сделать. Похоронить его, или что-то в этом роде. Сейчас же Рождество, давайте, ради бога.

– Земля сейчас как железо, – запротестовал я.

– Ну так будем копать по очереди, – тихо произнесла Розали.

– Да на это у нас уйдет…

– Ну тогда я сама сделаю это.

И она пошла по окровавленному снегу и осколкам стекла босыми ногами, склонилась над телом и взяла его под руки, как если бы собиралась его поднять. На ней не было ничего под рубашкой. Хейден смотрел на нее с откровенным восхищением. Я же отвернулся, поскольку почувствовал себя неловко, и в меньшей степени мне было неловко за Розали.

– Подожди, – вздохнула Элли. – Розали, подожди. Давайте мы все оденемся по погоде, а потом придем и похороним его. Да, Розали?

Девушка стояла, расправляя рубашку Бренда вниз по бедрам и, по-видимому, внезапно осознав, что ее нагота оказалась выставленной на всеобщее обозрение. Розали посмотрела на небо и поймала первую снежинку этого утра кончиком носа.

– Опять снег, – сказала она. – Гребаное разнообразие.

* * *

Мы зашли внутрь. Хейден остался на кухне, дверь из которой наружу была ныне тщательно закрыта на замок и заколочена для надежности, в то время как остальные отправились наверх, чтобы одеться, разбудить Чарли и поведать ей о мрачных событиях Йольской ночи. Как только дверь за Розали закрылась, я последовал за Элли в ее в комнату. Она открыла дверь и пригласила меня внутрь, явно зная, что мне необходим разговор.

В ее обиталище царил беспорядок. Мне подумалось, что она была так занята, чтобы быть сильной и таинственной, что у нее просто не оставалось времени на уборку. Ее одежда была разбросана по полу, и это была такая же обманчивая поверхность, как и снег снаружи. Использованные тарелки были сложены стопкой рядом с кроватью, те, что были внизу, уже покрылись налетом плесени, те, что сверху, по-прежнему демонстрировали остатки трапезы, которая была у нас перед тем, как убили Бориса – спагетти болоньезе, как я припомнил, сделанные по личному рецепту Хейдена, с насыщенным и островатым вкусом, с консервированными помидорами, сдобренные большим количеством чеснока, и порции получились просто огромные.

А где-то снаружи лежал вмерзший в снег, наполовину переваренный и вырванный из нутра кишок последний ужин Бориса – на этом месте я фыркнул и закрыл глаза. Еще одно страшное видение, что не торопится меня покидать.

– Бренд действительно видел что-то на снегу, да? – спросила Элли.

– Да, он был уверен в этом. По крайней мере, в одной вещи. Он сказал, что это было похоже на оленя, за исключением белизны. Оно скакало где-то неподалеку, сказал он. Несколько раз мы останавливались, но я уверен, что ни разу не заметил ничего подобного. И не думаю, чтобы Чарли тоже что-то видела, – я нашел место на кровати Элли и уселся.

– Почему уверен?

Элли подошла к окну и открыла шторы. Метель разгулялась в полную силу, и, хотя окно выходило на Атлантический океан, видно из него было только море белого снега.

Она прижалась лбом к холодному стеклу, то запотевающему, то вновь проясняющемуся вместе с ее дыханием.

– Я тоже что-то видела, – сказала она.

И это Элли. Элли, которая видит странные вещи в снегу. Элли была ближе всех к позиции лидера, хотя никто из нас не испытывал в нем сиюминутной потребности. Она была сильной, хотя и холодной. Умной, и при том достаточно прямолинейной. В ее жизни было не так уж много смеха, даже до того, как все покатилось к черту, и такой упорный консерватизм в такой молодой женщине безмерно меня раздражал. Элли, видящая странные вещи в снегу.

Я не мог заставить себя поверить в это. Я не хотел. Ведь если я соглашусь с этим, то мне заодно придется принять, что эти странные вещи действительно происходили, поскольку Элли не лжет, а ведь она не была склонна к причудливой игре воображения.

– Что-то – это что именно? – спросил я наконец, опасаясь, что задал вопрос, ответа на который я предпочел бы никогда не знать. Но я не мог просто игнорировать то, что происходит. Я не мог сидеть здесь, выслушивая откровения Элли, а затем просто встать и уйти. По крайней мере, не после случая с Борисом, чьи замороженные останки лежат где-то там. И зная о том, что тело Бренда остывает где-то недалеко.

Она постучала головой по стеклу.

– Не знаю. Что-то белое… При каких обстоятельствах я видела его? – она отвернулась от окна и уставилась на меня, скрестив руки на груди. – Из этого окна. Два дня назад. Прямо перед тем, как Чарли нашла Бориса. Что-то порхающее по снегу, вроде птицы, правда, оно все же оставило на снегу слабые следы. Размером где-то с лису, хотя, возможно, ног было больше. И, конечно, оно не было похоже на оленя.

– Или одного из ангелов Бориса?

Она покачала головой и улыбнулась, но никакого юмора в этом не было. Юмор был у нее редким гостем.

– Не рассказывай никому, – сказала она. – Я не хочу, чтобы кто-то об этом узнал. Но! Нам следует соблюдать осторожность. Возьмите оружие, когда мы попытаемся похоронить Бренда. Пусть пара наших наблюдает за происходящим, пока остальные копают. Хотя я сомневаюсь, что нам удастся пробиться сквозь снег.

– Мы и оружие, – пробормотал я в замешательстве. Я даже толком не знал, как правильно сформулировать то, о чем я сейчас пытался спросить.

Элли криво усмехнулась:

– Я и оружие. Терпеть его не могу.

Я уставился на нее, не говоря ни слова, собираясь использовать паузу, чтобы задать следующий вопрос.

– Мне есть что рассказать об этом, – сказала она. И больше ничего не добавила.

Позднее, внизу, на кухне, Чарли рассказала нам, что ей удалось прочесть в газете из замерзшего автомобиля. В ту неделю, когда еще велось телевещание и еще печатались газеты, дела в мире перешли грань от плохого к худшему. Болезнь, которая убила мою Джейн, была обнаружена у миллионов людей на всем земном шаре. США обвиняли Ирак. Россия обвиняла Китай. Обвинения продолжали уносить жизни. Происходили гражданские беспорядки и перестрелки на улицах, массовые утопления, военное положение, авиаудары, нехватка продовольствия… слова и смыслы сливались друг с другом, пока Розали читала нам. Хейден же пытался приготовить сладкие фаршированные пироги без фарша. Вместо него он использовал припущенные яблоки, так что по кухне распространился тошнотворно-сладкий запах.

Никто из нас не чувствовал себя как-то особенно празднично.

Снаружи мокрый снег, вновь начавший падать, собирался в сугробы, чтобы накрыть собой тело Бренда, и все мы дергались по этому поводу. Кто-то, убивший двоих из нас, или, даже более вероятно, что-то, сделавшее это, по-прежнему мог или могло находиться неподалеку. Ружья были наготове.

Мы завернули тело в старые простыни и оборачивали в порванные черные пластиковые пакеты до тех пор, пока не перестало быть видно желтых или красных пятен.

Элли и я потащили тело за угол дома, туда, где старые клумбы. Мы начали копать примерно там, где они должны были находиться по нашим воспоминаниям, но даже здесь, когда мы сумели пробиться сквозь снег, земля оказалась чересчур жесткой. В результате нам пришлось оставить его на поверхности земли и вновь прикрыть яму снегом, бормоча обещания вернуться и похоронить его по-настоящему, когда наступит оттепель.

В течение всего процесса нас сопровождало тревожное чувство незыблемости происходящего. Будто снег никогда не растает.

Позже, глядя из окна столовой на то, как Хейден тащит поднос со старыми овощами, предназначенными для нашего рождественского пира, я видел что-то большое и белое, скользящее по поверхности снега. Оно двигалось слишком быстро, чтобы я сумел хорошенько рассмотреть его, но я был уверен, что видел крылья.

Я отвернулся от окна, посмотрел на Элли и не сказал ничего.

2. Цвет страха

Последние несколько дней жизни Джейн я чувствовал себя связанным по рукам и ногам. Не только физически пойманным в ловушку в нашем доме – и чаще всего в спальне, где она лежала, – но и психически связанным. Это было ощущение, которое я ненавидел, из-за чего чувствовал себя виноватым, и которое отчаянно пытался перебороть, но оно всегда присутствовало.

Я стоял, держа ее за руку часами после ужасных часов страданий. Наши ладони липкие от пота, ее лицо, бледное и перекошенное агонией, которую я едва мог себе представить. Иногда она приходила в сознание, сидела в постели и слушала, как я читаю ей, улыбаясь юмористическим моментам, стараясь игнорировать грустные. Она спрашивала меня о том, как обстоят дела во внешнем мире, и я лгал и говорил ей, что все становится лучше. Не было необходимости добавлять ей горя. В другие моменты она была тенью себя прежней, серое пятно на кровати с трясущимися конечностями и слабым кишечником, кричащее существо с кровавыми опухолями, прорастающими через кожу и вгоняющими яд внутрь с неуправляемым, неудержимым упорством. В такие моменты я говорил честно и рассказывал ей о реальном положении вещей, что мир катился ко всем чертям и что ей станет гораздо лучше, когда она оставит его.

Даже тогда я не говорил ей всей правды: что я хотел уйти вместе с ней. На всякий случай, если она все еще могла слышать.

Куда бы я ни поехал, в эти последние несколько дней я был под постоянным психологическим давлением: меня осаждали образы Джейн, мысли о ее надвигающейся смерти, неясные идеи о том, что произойдет после того, как она уйдет. Я пытался заполнить пейзаж времени, расстилавшийся передо мной, но Джейн там никогда не фигурировала, и поэтому пейзаж был голый. Она была всем моим миром; без нее я не мог представить ничего, для чего стоило бы жить. Мой разум никогда не оставался свободным; хотя иногда, когда доктор находил время, чтобы посетить наш дом, поохать и попричитать, вздыхая над исхудавшим телом Джейн, я выходил на прогулку.

Вряд ли в большинстве случае она осознавала, что это был доктор, за что я был благодарен. Он ничего не мог сделать. Я не смог бы вынести даже малейшего проблеска надежды в ее глазах.

Я шагал через парк напротив нашего дома, придерживаясь дорожек: так я не рисковал наступить на валяющиеся иглы или наткнуться на самоубийц, медленно возвращающихся в природную среду через гниение. Деревья были прекрасны, как всегда, – огромные изумруды на угрюмом, грязном небе. Каким-то образом они удаляли пороки человечества из своей корневой системы. Они приспособились, изменились, и наш приход очень мало сделал, чтобы остановить их рост. Несколько лет ядов и болезней – возможно. Изъян ландшафта, развитие которого спровоцировано нашим контролем. Но теперь, когда мы все умерли, наше промышленное заболевание для планеты стало едва ли чем-то большим, чем несколько деформированных, поврежденных колец в жизни старых деревьев. Хотел бы я, чтобы мы могли так же хорошо адаптироваться.

Когда Джейн умерла, не было никакого чувства освобождения. Мое горе было так же велико, как если бы она была убита на пике здоровья, ее медленное угасание не сделало ничего, чтобы подготовить меня к тому страху, который окутал нас во время ее последнего сдавленного вздоха. Я до сих пор был в осаде, и теперь меня осадила смерть. Я уверен, что ее черные пальцы день и ночь лежали на моих плечах, еще долго после поспешного захоронения Джейн на местном футбольном поле, возле тысяч других. Я иногда оборачивался в попытке разглядеть ее, разобрать какой-то луч надежды во взгляде этой незнакомки, но там всегда была тьма. Она надвигалась на меня, застилая взоры мои и чужие, обещая в скором времени гибель.

Ирония в том, что в действительности меня пугала не смерть, а жизнь. Без Джейн мир был пустым, умирающим местом.

Потом я приехал сюда, в старое поместье на скалистом юго-западном побережье. Я думал, что уединение – дистанция между мной и тем страшным местом, в которое медленно превращался мир – будет бальзамом для страдающей души. В действительности это являлось лекарством чуть более действующим, чем плацебо, и осознание этого полностью нивелировало его эффект.

Я чувствовал себя в ловушке больше, чем когда-либо.

На следующее утро после смерти Бренда и неудачного захоронения – на второй день рождества – я сидел у окна спальни и наблюдал за разворачивающейся природной осадой. Снег обнимал пейзаж, как похоронный саван в негативе. Побережье было скрыто скалами, но вдали я мог видеть море. Там было что-то, что сначала я принял за айсберг, и мне потребовалось несколько минут, чтобы выяснить, чем оно было на самом деле: перевернутым корпусом большого корабля. Паром, наверно, или один из тех огромных круизных лайнеров, которые используются для доставки людей на юг, подальше от трущоб Великобритании к ложным обещаниям Австралии. Я был рад, что не разглядел больше никаких подробностей. Мне было интересно, что бы мы нашли утром прибитым к берегу залива, если бы я и Чарли рискнули спуститься к морю.

Если я не сводил глаз с сугробов, полей, девственной белизны, горбатых теней, которые были нашими разрушенными и занесенными машинами, я не видел никаких признаков движения. Иногда случайная тень пробегала по снегу, хотя это могла быть птица, летевшая на фоне солнца. Но если я расслаблял взгляд, стараясь не слишком сильно концентрироваться, опускал веки, то я мог их видеть. Иногда они скользили по снегу низко и быстро, извиваясь, как морские змеи или китайские драконы, отбрасывая тонкие туманные чешуйки. В другое время они лежали тихо и зорко поглядывали, растворяясь в декорациях, когда я смотрел прямо на них, пока тени, одна похожая на другую, не оказывались совсем разными.

Я хотел поговорить о них. Я хотел спросить Элли, что это за чертовщина, потому что я знал, что она тоже их видела. Я хотел знать, что происходит и почему это происходит именно с нами. Но у меня появилась какая-то безумная идея, что упоминание могло бы сделать их реальными, словно призраков в шкафу и скользких тварей под кроватью. Лучше всего игнорировать их, и они исчезнут.

Я насчитал дюжину белых фигур тем утром.

– Кто умер сегодня? – спросила Розали.

Это высказывание потрясло меня, заставило задаться вопросом, какие же отношения были между ней и Брендом, но мы все проигнорировали ее. Не стоит обострять спор.

Чарли сидела рядом с Розали, словно разделить горе – значит уменьшить его. Хейден готовил давно просроченные бекон и тосты. Элли еще не спустилась. Она дежурила по усадьбе всю ночь, и теперь, когда мы встали, она умывалась и переодевалась.

– Что нам делать сегодня? – спросила Чарли. – Мы снова попробуем сбежать? Добраться до деревни за помощью?

Я вздохнул и собирался что-то сказать, но мысли о тех существах снаружи в снегу заставили меня промолчать. Никто больше не заговорил, и молчание стало единственным ответом.

Мы ели черствый завтрак, пили чай, в котором плавали комки сухого молока, прислушиваясь к тишине снаружи. Ночью снова шел снег, и цепочки наших шагов с прошлого дня исчезли. Стоя у раковины, чтобы вымыть посуду, я смотрел в окно, точно так же, как и вчера, и позавчера, и за день до этого; никаких признаков нашего присутствия не существовало. Все следы исчезли, все отзвуки голосов поглотила метель, тени покрылись еще шестью дюймами снега и заледенели, словно трупы в леднике. Я подумал, какие узоры и следы скроет снег этим вечером, когда темнота сомкнется над нами, чтобы стереть нас еще раз.

– Мы должны сообщить кому-то, – сказала Чарли. – Что-то происходит, мы должны рассказать об этом кому-то. Надо что-то делать, мы не можем просто…

Она замолчала, уставившись в остывающую чашку чая, вспоминая, возможно, времена перед тем, как все это началось, или делая вид, что она могла их вспомнить. – Это безумие…

– Это Бог, – сказала Розали.

– Да? – Хейден уже очищал сморщенные старые овощи, готовясь к обеду, постоянно занятый чем-то, чтобы отвлечься от действительности. Мне было интересно, сколько всего на самом деле происходило там, за бахромой его бровей, сколько теорий он построил, пока варил еду, как сильно он предавался ностальгии, пока знакомые кулинарные запахи проникали в его одежду.

– Просто Бог решил трахнуть нас еще раз. Безумие, как говорит Чарли. Бог и безумие – синонимы.

– Рози… – сказал я, зная, что она ненавидела краткую форму имени. – Если нет конструктивных предложений, не утруждайся. Ничего из этого не принесет…

– Все, что угодно, имеет больше смысла, чем та пустая болтовня, которую вы ведете сегодня утром. Каждым утром мы просыпаемся без одного из нас, потому что он мертв, а вы все мямлите. Скука? Вы делаете это от скуки?

– Розали, почему…

– Заткнись, Чарли. Ты больше, чем кто-либо, должна думать обо всем этом. Интересно, какого черта мы приехали сюда несколько недель назад, чтобы сбежать от всего того дерьма, а оказались в самом его центре, окунулись вплоть до подмышек. Мы тонем в нем. Может быть, один из нас тот самый Иона, которого преследует…

– Бог, ты считаешь? – спросил я. Я знал, что задать вопрос означало дать ей возможность повыступать, но я чувствовал, что в чем-то она права – мы действительно должны поговорить. Сидеть здесь, варясь в котле собственных мыслей, – это не сделать лучше никому.

– О да, это Его Святейшество, – кивнула она, – сидя на своем пьедестале из потерянных душ однажды в процессе игры, он решил: «Хм, может быть, мне повеселиться сегодня, спустя год после последнего крупного землетрясения, спустя несколько месяцев с момента последнего крупного извержения вулкана. Тааак, что бы я мог сделать?»

Потом появилась Элли, села за стол и налила себе чашку холодного чая, который выглядел как сточные воды. Ее появление никак не помешало потоку слов от Розали.

– Я знаю, говорит он, я подтолкну ход вещей в одну сторону, слегка переверну все с ног на голову, дам миру немного вздохнуть перед тем, как я почищу зубы. Только немного, а не так, чтобы кто-то заметил передышку. Заставлю их стать параноиками. Заставлю всех через плечо оглядываться на других. А потом посмотрю, как эти розовые морщинистые ублюдки со всем этим справятся!

– Зачем он это сделал? – спросил Хейден.

Розали встала и заговорила низким голосом: «Они забыли меня, не так ли? Я покажу им. Повернись и раздвинь ноги, человечество, ибо я трахну тебя в зад».

– Просто заткнись! – взвизгнула Чарли. Кухня наполнилась звенящей тишиной, даже Розали медленно осела. – Ты такое дерьмо, Рози. Постоянно говоришь нам, что нас контролируют, что нами управляют. Кто? Кто-нибудь видел? По твоему мнению, всегда есть какой-то скрытый замысел, не так ли? Если бы ты посрала, а рядом не было бы туалетной бумаги, то ты бы обвинила в этом глобальный заговор грязных задниц!

Молчаливая истерика повисла в комнате. Меня охватил порыв заплакать, вместе с ним – страстное желание в голос расхохотаться. Воздух был тяжелым – из-за спертого дыхания и еле сдерживаемых комментариев – и густым из-за возможного насилия.

– Итак, – сказала Элли наконец, ее голос был лишь немного громче шепота. – Давайте теперь послушаем правду.

– Что? – Розали явно собиралась продолжить свой глупый монолог. Однако Элли ее прервала.

– Ну, для начала, кто-нибудь еще видел существ в снегу? – головы отрицательно качнулись. Я также потряс своей. Мне было интересно, кто еще лгал вместе со мной. – Кто-нибудь вообще видел снаружи что-нибудь странное? – продолжила она. – Может быть, не тех существ, которых видели Бренд и Борис, а что-то еще? – головы качнулись снова. Со стороны Хейдена раздались неприятные шаркающие звуки, когда он что-то помешал на газовой плите.

– Я видела, как Бог смотрит на нас сверху вниз, – тихо сказала Розали. – Его глаза были налиты кровью.

Она не стала продолжать или развивать свое замечание, не стала резко высказывать очередную тираду. Думаю, потому я и запомнил ее странный комментарий.

– Так, – сказала Элли, – тогда позвольте мне внести предложение. Во-первых, нет смысла пытаться добраться до деревни. Снег еще глубже, чем вчера, стало еще холоднее, и, замерзнув до смерти ради этого, ничего не добьешься. Даже если нам удастся найти помощь, Борису и Бренду уже все равно.

Она замолчала, ожидая согласия.

– Достаточно честно, – тихо сказала Чарли. – Да, ты права.

– Во-вторых, мы должны убедиться, что усадьба безопасна. Мы должны защитить себя от того, что напало на Бренда и Бориса. На первом этаже десяток комнат, мы используем только две или три из них. Проверьте другие. Убедитесь, что окна закрыты, а ставни задвинуты засовами. Убедитесь, что стеклянные двери крепкие или не сломаются при малейшем ветре… или что там еще.

– Как ты думаешь, кто это снаружи? – спросил Хейден. – Взломщики?

Элли взглянула на его спину, посмотрела на меня и пожала плечами.

– Нет, – сказала она, – я так не думаю. Но нет смысла расслабляться. Мы не можем спастись бегством, поэтому мы должны сделать максимум того, что можно сделать здесь. Снег не может идти вечно, и когда он, наконец, растает, тогда и мы поедем в деревню. Договорились?

Головы согласно кивнули.

– Если деревня все еще существует, – влезла Розали. – Если все не умерли. Если болезнь не уничтожила большую часть страны. Если где-то в это время не начинается война.

– Да, – нетерпеливо вздохнула Элли, – если все эти вещи не происходят.

Она кивком указала на меня.

– Мы проверим две комнаты с задней стороны дома. А вы проверьте другие помещения. В чулане под лестницей – если вдруг понадобятся – есть кое-какие инструменты, гвозди и молотки, а также лом. Если думаете, что вам нужны доски, чтобы забить окна… если вдруг это поможет вам чувствовать себя хоть чуть лучше… можно отодрать несколько половиц в столовой. Они деревянные и крепкие.

– О, и да начнется битва! – крикнула Розали. Она тут же встала, уронив стул, и зашагала прочь из комнаты под шелест длинной юбки. Чарли последовала за ней. Элли и я пошли в заднюю часть усадьбы. В первой из больших комнат снег уже залепил окна, закрыв обзор и не давая свету извне просочиться. На мгновение показалось, что за стеклом снаружи ничего уже не существует, и я подумал, от чего, мы в таком случае, пытаемся защитить себя?

От того, что не существует.

– Как ты думаешь, что там, снаружи? – спросил я.

– Ты видел что-нибудь?

Я помолчал. Что-то там было, но ничего такого, что я мог бы с легкостью опознать или назвать.

То, что я видел, было далеко за пределами моих знаний, белые тени, кажущиеся яркими на фоне белизны.

– Нет, – сказал я. – Ничего.

Элли отвернулась от окна и в полумраке посмотрела на меня. Было ясно видно, что она знала: я лгал.

– Ну, если ты действительно видишь что-то, молчи.

– Почему?

– Борис и Бренд не промолчали, – сказала она. Больше она ничего не произнесла. Они видели ангелов и оленей в снегу и сказали об этом, а теперь они мертвы.

Она надавила на одну из оконных рам. Хотя влажная древесина раскрошилась от ее прикосновения, сугроб за окном был столь же надежен, как дверь сейфа. Мы перешли к следующему окну. В комнате стоял шум невысказанных мыслей, когда они заставят себя услышать – вопрос времени.

– Ты думаешь, что кто-то из здесь присутствующих причастен к смерти Бренда и Бориса, – сказал я.

Элли села на широкий подоконник и глубоко вздохнула. Она провела рукой по колючим волосам и потерла шею. Интересно, спала ли она прошлой ночью. Мне было интересно, чья дверь открывалась и закрывалась; укол ревности казался сумасшествием при таких обстоятельствах. Я понял вдруг, как сильно Элли напоминала мне Джейн, и я покачнулся под внезапным шквалом воспоминаний.

– Кто? – сказала она. – Рози? Хейден? Не будь идиотом.

– Но у тебя есть догадки, не так ли? – снова сказал я.

Она кивнула. Затем покачала головой. Пожала плечами.

– Я не знаю, черт, я не Шерлок Холмс. Просто странно, что Бренд и Борис… – она замолчала, избегая моих глаз.

– Я видел что-то снаружи, – сказал я, чтобы нарушить неловкое молчание. – Что-то в снегу. Не могу сказать, что. Тени. Мимолетные проблески. Все это я видел лишь краем глаза.

Элли смотрела на меня так долго, что я подумал: она умерла там, на подоконнике, став жертвой моего признания, еще один мертвец, которого нужно выкинуть на улицу и заморозить, пока не настала оттепель, чтобы мы смогли его хоронить.

– Ты видел то, что видела я, – сказала она в конце концов, обозначив доверие между нами. Это было хорошо, но и немного опасно. Такого рода доверие может отделить нас от остальных, не сознательно, но в мыслях. Работая и размышляя вместе, мы, возможно, отстранимся от них.

Мы перешли к следующему окну.

– Я знала, что что-то подобное есть, еще с тех пор, когда вы нашли Джека в его машине, – сказала Элли. – Он бы никогда просто не сидел и не ждал бы смерти. Он попытался бы выйти, чтобы попасть сюда, неважно, насколько это опасно. Он не стал бы смотреть на горящие свечи, прислушиваясь к ветру, чувствуя, как замерзают его глаза. Это просто не в его стиле – сдаваться.

– Но почему тогда? Почему он не вышел?

– Что-то ждало его снаружи автомобиля. Что-то, от чего он пытался держаться подальше, – она со стуком закрыла окно, глядя на снег, прижатый к стеклу. – Что-то, что заставило его скорее замерзнуть до смерти, чем встретиться с ним лицом к лицу.

Мы перешли к последнему окну, Элли, протянув руку, дотронулась до ржавой щеколды, когда раздался грохот. Где-то вдалеке разбилось стекло, слышались звуки ударов дерева о дерево, кто-то визжал.

Мы резко развернулись и выбежали из комнаты, слушая вопли. Два голоса, мужчины и женщины, женский голос звучал приглушенно. Где-то в особняке кто-то умирал.

Реакция на смерть иногда так же жестока, как и сама смерть. Шок набрасывает бережное онемение на чувства, но живот все еще крутит, кожу щиплет, как будто смерть смотрит на тебя. На секунду ты живешь смертью, и вскоре позорное облегчение охватывает тебя, когда ты понимаешь, что эта смерть – чужая.

С такими мыслями я вслед за Элли свернул за угол, в главный коридор поместья.

Хейден молотил в дверь библиотеки, впечатывая кулаки в дерево с силой, достаточной, чтобы поранить их до крови.

– Чарли! – кричал он снова и снова. – Чарли! – Дверь сотрясалась под его натиском, но не поддавалась. Слезы прочертили дорожки на его лице, тонкой струйкой спускаясь с подбородка на грудь. Деревянное полотно двери, старое и темное, высасывало кровь из его разбитых костяшек.

– Чарли!

Элли и я прибежали прямо перед Розали.

– Хейден! – вскрикнула она.

– Чарли! Там! Она вошла и заперла дверь, потом раздался грохот, и она кричала!

– Почему она?.. – начала Розали, но Элли заставила нас всех замолчать одним взмахом руки.

Тишина.

– Не кричите, – сказала она. Потом мы услышали и другие звуки через дверь, слабые и робкие, как будто переданные издалека по плохой телефонной линии. Звук был такой, словно кто-то что-то пережевывал, крошил кости и разрывал плоть. Я не мог поверить, что я это слышал, но в то же время я вспоминал тела Бориса и Бренда. Внезапно я перехотел открывать дверь. Я хотел бы забить на то, что держало нас в окружении, забить на последствия своих действий. Забыть Чарли, по-прежнему проверять окна и двери, плюнуть на все обязанности, какими бы они ни были.

– Чарли, – сказал я тихо. Она была женщиной миниатюрной, хрупкой, сильной, но чувствительной. Она однажды рассказала мне, сидя у подножия скалы, еще до снегопада, как она любила смотреть на море. Это давало ей чувство безопасности. Это давало ей почувствовать себя частью природы.

Она никогда никому не сделала больно.

– Чарли.

Хейден снова пнул дверь, а я добавил свой вес, плечом толкая старое жесткое дерево, сотрясаясь от боли при каждом ударе. Элли занялась тем же, и вскоре мы занимались этим по очереди. Между ударами все равно слышался шум – пожалуй, он стал даже громче – и наш штурм становился все более неистовым, чтобы перекрыть его.

Если бы дом не был таким старым и дряхлым, мы бы никогда не вломились внутрь. Дверь была, наверное, старше всех нас вместе взятых, но вот дверную раму явно меняли. Мягкая древесина рамы, крашенная под твердые сорта, медленно сгнила во влажной атмосфере дома, и через минуту дверь в ореоле щепок рухнула внутрь холодной библиотеки.

Одно из трех больших окон было разбито. С оконного проема свисали остатки расколоченного стекла и рамы. Холод уже сделал эту комнату своим домом, наложив прекрасный блеск инея на тысячи книг, скрывая их названия из поля зрения, будто хотел спрятать любые истории, что они содержали. Порыв ветра принес снег, который ненадолго завис в воздухе, выбирая место, куда осесть. Снег не таял. Будучи раньше частью дома, теперь эта комната стала улицей.

То же стало с Чарли.

Область вокруг разбитого окна была окрашена красным. Чарли была везде. Части ее тела висели на стекле, словно адские праздничные флаги. Другие частицы ее плоти растопили снег, окрасив его в розовый. Часть ее была узнаваема – волосы, разметавшиеся по мягкой белизне, кулак, сжатый вокруг тающей глыбы льда – другие же части никто никогда не видел, потому что обычно они были спрятаны внутри.

Я наклонился, и меня стошнило. Рвота растопила изморозь на полу, так что я сделал это снова, зайдя в комнату. Мучительный спазм сжал мой желудок, но я наслаждался, видя, как белый блеск исчезает, будто я отмотал время в этой комнате назад. Тогда я опустился на колени и попытался забыть то, что я видел, вытряхнуть это из моей головы, выкинуть из висков. Я почувствовал, что чьи-то руки сомкнулись вокруг моего запястья, чтобы помешать мне избивать самого себя, но я упал вперед и ударился лбом о холодный деревянный пол. Если бы я мог забыть, если я мог бы выкинуть этот образ, возможно, это уже не было бы правдой.

Но был еще запах. И пар, поднимающийся от тела, затуманивающий оставшиеся стекла. Последний вздох Чарли.

– Закрыть дверь! – закричал я. – Забить ее гвоздями. Быстро!

Элли помогала мне выйти из комнаты, а Хейден поднимал выломанную было дверь, пытаясь снова ее закрыть. Розали вернулась из столовой с несколькими расщепленными половицами, ее лицо было бледным, глаза смотрели куда-то туда, куда больше никто не мог заглянуть.

– Поторопитесь! – кричал я. Я чувствовал, как расстояние спрессовывалось вокруг меня, стены отступали, потолок поднимался. Голоса стали медленными и гулкими, движения – неестественными. Мой желудок снова скрутило, но в нем ничего не осталось, что можно было бы исторгнуть наружу. Я был в центре всего, но все это оставляло меня, способность видеть, слышать и чувствовать запахи – все сбежало прочь от моего обморока. А затем я услышал смех, чистый и звонкий, смех Джейн. Всего один раз, но я знал, что это была она.

Что-то мимоходом задело мою щеку, и принесло тепло к лицу. Челюсти щелкнули, голова повернулась в сторону, медленно, но неумолимо. Глаза уловили, как мелькнуло что-то белое, и моя вторая щека погрузилась в тепло, чему я был рад: ведь холод был противником, холод принес снег, а тот принес этих неуловимых существ, которых я видел снаружи. Существ без имени или, возможно, существ с миллионом имен. Или существ с именем, которое я уже знал.

Тепло – это хорошо.

Губы Элли двигались медленно, в голове у меня рокотали волны – как в ракушке. Ее слова принимали форму, складываясь вместе по мере того, как события снова возвращались к привычной скорости.

– Возьми себя в руки, – сказала Элли и снова ударила меня по лицу.

Еще один звук проник в уши. Я не мог сказать, что это, но я знал, откуда он взялся. Остальные испуганно уставились на дверь. Хейден все еще держался обеими руками за ручку, стараясь отодвинуться от дверного проема как можно дальше, не прекращая держать свою ношу.

Цокот когтей. Сопение. Что-то рылось в книгах, шумно обнюхивая давно забытые углы в пыли, оставленной умершими людьми. Медленный регулярный ритм, который равно мог быть и шагами, и сердцебиением. Я понял, что это мое собственное сердце, и другой звук занял его место.

– Что?..

Элли схватила меня за предплечья и грубо потрясла:

– Ты с нами? Ты вернулся?

Я кивнул, закрывая глаза из-за головокружения. Вертикальные линии сражались с горизонтальными и победили в этот раз.

– Да.

– Розали, – прошептала Элли. – Принеси больше досок. Хейден, держи ручку. Просто держи ее.

Она посмотрела на меня:

– Подавай мне гвозди, когда я протягиваю руку. Теперь слушай. Как только я начну стучать, звук может привлечь…

– Что ты начнешь? – сказал я.

– Замуровывать этих ублюдков.

Мне пришли на ум те фигуры, за которыми я наблюдал из окна спальни; тени, перетекающие через другие тени; легкость, с которой они двигались; сила и красота, которую они источали, когда они перемещались с сугроба на сугроб, не оставляя следов.

Я хохотнул.

– Вы думаете, вы сможете сдержать их?

Розали повернула ко мне испуганное лицо. Ее глаза были широко раскрыты, рот нараспашку, как будто готовится к крику.

– Вы думаете, что несколько гвоздей остановят их?

– Просто заткнись, – прошипела Элли и ударила меня по лицу еще раз. На этот раз я был в сознании, и эта пощечина походила на горящий укус, а не теплую ласку. Мою голову мотнуло, и когда я снова поднял глаза, Элли уже прикладывала доску к двери, поддерживая ее локтем одной руки и держа молоток в другой.

Только Розали смотрела на меня. То, что я сказал, было написано на ее лице, – велика вероятность того, что, несмотря на все наши усилия, эти гадкие существа найдут способ войти и сделать с нами поодиночке то же, что они сделали с Борисом, Брендом, а теперь и с Чарли. И я ничего не мог сказать, чтобы успокоить ее. Я покачал головой, хотя понятия не имел, какую мысль я пытался донести.

Элли протянула руку и пощелкала пальцами. Розали протянула ей гвоздь.

Я шагнул вперед и прижал доску поперек двери. Нам пришлось наклонить ее так, чтобы каждый конец уперся в раму. Изнутри все еще доносились непонятные звуки, словно от лисы, роющейся в складском помещении поздно ночью. Я пытался представить себе сцену в комнате, но не мог. Мой разум не мог вместить то, что я видел снаружи, в библиотеку, он не был способен на такой подвиг воображения. Я был этому рад.

На одну ужасную секунду я хотел видеть. Для этого нужен был всего один удар ногой по двери, простой толчок, и вся комната будет открыта для просмотра, и тогда я узнаю, что там, за секунду до того, как оно поразит меня. Джейн, возможно, это белая Джейн из другого мира, протягивает свои руки, чтобы я мог присоединиться к ней снова, как она обещала на смертном одре. «Я буду снова с тобой», – сказала она, и эти слова и пугали, и утешали, и поддерживали меня с тех пор. Иногда я думал, что они были единственным, что оставило меня в живых. «Я буду снова с тобой».

– Джейн…

Элли ударила молотком. Звук был подобен взрыву, и я чувствовал, как его ударная сила передалась через дерево к моим рукам. Я ожидал через секунду еще одного удара, с противоположной стороны, но вместо этого мы услышали, как нечто удирает в уже разбитое окно.

Элли стучала молотком до тех пор, пока доска не была крепко прибита, потом она прибивала еще и еще одну. Она не останавливалась, пока под досками не скрылась вся дверь, гвозди выступали под сумасшедшими углами, она загнала занозы себе под ногти, пот катился по ее лицу и намочил подмышки.

– Оно ушло? – спросила Розали. – Оно еще внутри?

– Точнее, что там внутри? – пробормотал я.

Мы немного так постояли, пытаясь отдышаться, а адреналин гнал нас дальше.

– Я думаю, – сказала Элли через некоторое время. – Нам следует составить кое-какие планы.

– Что насчет Чарли? – спросил я. Все они знали, что я имел в виду: мы не можем просто оставить ее там, надо что-то делать; она бы сделала то же самое для нас.

– Чарли мертва, – сказала Элли, не глядя ни на кого. – Пойдем.

Она повела нас на кухню.

– Что случилось? – спросила Элли.

Хейден дрожал.

– Я же рассказывал вам. Мы проверяли комнаты, Чарли вбежала в комнату раньше меня и закрыла дверь, я слышал звук бьющегося стекла, и… – он умолк.

– И?

– Крики. Я слышал ее крики. Я слышал, как она умирает.

На кухне замолчали, вспоминая крики, словно они до сих пор звучали эхом вокруг усадьбы. Они значили разное для каждого из нас. Для меня смерть всегда означала Джейн.

– Ладно, вот как я все понимаю, – сказала Элли. – Снаружи – дикое животное, или животные.

– Какие дикие животные? – Розали усмехнулась. – Барсуки-мутанты приходят, чтобы съесть нас? Или это ежики испортились?

– Я не знаю, но молюсь, чтобы это были животные. Если все это – дело рук человека, то тогда они смогут пробраться к нам. Какими бы чертовыми психами они ни были, у них хватит ума, чтобы войти. Нет способа остановить их. Мы ничего не можем сделать.

Она погладила дробовик, который покоился на ее бедре, как будто пытаясь успокоить себя его присутствием.

– Но какие животные?..

– Вы знаете, что везде происходит? – Элли говорила громко не только для сомневающейся Рози, для нас всех. – Вы понимаете, что мир меняется? Когда мы просыпаемся, мы сталкиваемся с новым миром. И с каждым днем нас остается все меньше. Я имею в виду нас всех, всех в мире, нас – человечество, – ее голос стал тише. – Сколько осталось до того момента, когда однажды утром никто не проснется?

– И как происходящее глобально связано со всем этим? – спросил я, хотя внутри меня уже зрело понимание того, что Элли имела в виду. Я думаю, что, может быть, я уже знал, но теперь мой ум работал на полную катушку, мои убеждения расширялись, находя место для фантастических истин. Они вполне встраивались в новую картину мира, что пугало меня.

– Я имею в виду, что все меняется. Болезнь уничтожает миллионы, и никто не знает, откуда она взялась. Везде беспорядки, перестрелки, взрывы. Господи, в Средиземное море сбросили ядерные бомбы. Вы слышали, как люди называют ее, Погибель. Капитан Погибель, народ. Мир мертв. Может быть, то, что происходит здесь, теперь вполне обычно.

– Но это не объясняет нам, что это, – сказала Розали. – Не объясняет, зачем они здесь и откуда они берутся. Не рассказывает, почему Чарли сделала то, что она сделала.

– Может быть, она хотела быть снова с Борисом, – сказал Хейден.

Я уставился на него.

– Я видел их, – сказал я, и Элли вздохнула. – Я видел их прошлой ночью.

Остальные посмотрели на меня, глаза Розали были все еще полны страха, который я туда поселил, а сейчас только умножал.

– Так что же это было? – спросила Розали. – Ниндзя-чайки?

– Я не знаю, – проигнорировал я ее сарказм. – Они были белого цвета, но прятались в тени. Должно быть, это были животные. Не существует таких людей. Но они были осторожны. Они двигались только тогда, когда я не смотрел прямо на них. В противном случае они стояли на месте и… сливались со снегом.

Розали, насколько я видел, была в ужасе. Сарказм был только прикрытием. Все, что я сказал, напугало ее еще больше.

– Маскировались, – сказал Хейден.

– Нет. Они именно сливались. Как будто они таяли, но не совсем. Я не могу…

– В Китае, – сказала Розали, – белый – это цвет смерти. Это цвет счастья и радости. Они носят белое на похоронах.

Элли быстро заговорила, пытаясь вернуть разговор в нужную колею.

– Ладно. Давайте подумаем, что мы сделаем. Во-первых, бесполезно пытаться выбраться. Договорились? Хорошо. Во-вторых, мы ограничимся парой комнат на первом этаже, коридором и лестничной площадкой внизу и наверху. В-третьих, понадобится все, что мы можем найти, чтобы заблокировать, забить и запечатать двери в другие комнаты и коридоры.

– А потом? – тихо спросила Розали. – Шарады?

Элли пожала плечами и улыбнулась:

– Почему нет? Сейчас время Рождества.

Я никогда не мечтал о Рождестве со снегом. Я проклинал чертового Бинга Кросби с каждым вымученным вздохом, который я мог бы сэкономить.

Воздух пел гулкими ударами молотка, звуком падающих досок, стонами, когда молоток попадал по пальцам. Я работал с Элли, заколачивая оставшиеся комнаты на первом этаже, в то время как Хейден и Розали пытались сорвать остатки настила в столовой. Сначала мы заколотили окна: пока я стучал молотком, Элли стояла с дробовиком наготове. Снова шел снег, и за его хлопьями я видел силуэты, ныряющие в снегу, словно резвящиеся дельфины. Думаю, мы все их видели, но с точностью никто не мог сказать, что они были там. Нашу фантазию подстегнуло то, что случилось, и она начала рисовать свои собственные картины.

Мы закончили с одной из гостиных и заперли за собой дверь. Было ужасное чувство завершенности в громком щелчке закрывающегося замка, чувство, что, возможно, мы уже никогда не вернемся в эту комнату. Я прожил последние несколько лет, твердя себе, что не существует такого понятия, как «никогда» – Джейн была мертва, и я точно увижу ее снова, – но я не мог представить себе чего-то оставшегося в этих комнатах, что нам снова могло понадобиться. Все эти предметы были предназначены для роскоши, а роскошь была причудой удовлетворенного разума.

Последнюю пару недель я видел, как довольство навсегда исчезло под серым облаком человеческого грехопадения и изгнания из рая.

Ничто из этого не казалось важным сейчас, когда мы все закрывались внутри. Я думал, что мне должно быть грустно из-за символизма того, то мы делаем, если не учитывать собственно саму потерю. Джейн сказала мне, что мы снова будем вместе, а потом она умерла, и я чувствовал себя в ловушке из-за ее смерти и обещания в ее последних словах. Если заколачивание дверей сделает меня ближе к ней, пусть так и будет.

В соседней комнате я выглянул в окно и увидел, как Джейн шагала ко мне по снегу голышом. Снег хлопьями ложился на ее плечи и не таял, и к тому времени, когда она оказалась достаточно близко, чтобы я мог посмотреть в ее глаза, фигура нырнула в сугроб, оставив лишь воспоминание. Что-то промелькнуло у окна, всплеснув снежинки порывом ветра, накрыло колючим одеялом прибитые к земле мертвые белые листья.

Я заморгал, и снег снова был просто снегом. Я повернулся и посмотрел на Элли, но она была слишком сосредоточена, чтобы ответить на мой взгляд. Впервые я видел, как она была напугана – ее руки так крепко обвили ствол дробовика, что костяшки стали жемчужно-белыми, а ногти – блестящими и розовыми, – и мне стало интересно, что она видела там, в белой буре.

К полудню мы сделали все, что могли. Кухня, одна из гостиных, зал и лестница остались открытыми; все остальные комнаты на первом этаже были заколочены. Мы также закрыли окна в тех комнатах, что остались открытыми, но оставили места для наблюдения, похожие на горизонтальные амбразуры в стенах старого замка. И словно усталые защитники этих древних цитаделей, мы были в осаде.

– Итак, что вы видели? – спросил я, когда мы сели на кухне. Никто ничего не отрицал.

– Барсуков, – сказала Розали. – Больших белых, быстрых. Они скользили по снегу так, будто они были на лыжах. Чертовы барсуки из ада!

Она шутила, но было очевидно, что она в ужасе.

– Не барсуков, – вставила Элли. – Оленя. Но неправильного. Олень с чешуей. Или чем-то таким. Все неправильно.

– Хейден, что ты видел?

Он остался согнутым над плитой, помешивая жидкое рагу из старых овощей и волокнистого мяса.

– Я ничего не видел.

Я хотел было начать с ним спорить, но понял, что он, возможно, говорил правду. Мы все видели что-то разное, почему бы кому-то не видеть ничего подобного? А в равной степени он мог и лгать…

– Вы знаете, – сказала Элли, стоя у смотровой щели, полоски отраженного снегом солнечного света легли на ее лицо. – Мы все видим белых животных. Белых животных на снегу. Так что, возможно, мы не видим ничего вообще. Может быть, это наше воображение. Возможно, Хейден – ближе всех нас к истине.

– У Бориса и других тогда было довольно сильное воображение, – сказала Розали, ее глаза оживили горькие слезы.

Мы снова молчали, помешивая слабый чай без молока, все обдумывали собственные мысли о том, что пряталось снаружи. Никто не спрашивал меня, что я видел, и я был рад. Прошлой ночью это были мимолетные белые тени, но сегодня я видел и Джейн. Джейн, которую я знал, не была по-настоящему там, даже если я наблюдал, как она подходит ко мне по снегу. «Я снова буду с тобой».

– В Китае белый – это цвет смерти, – сказала Элли. Она говорила у заколоченного окна, ни на мгновение не отводя взгляд. Ее руки держали ружье так, как будто оно срослось с ней. Интересно, кем она была в прошлом: «Мне есть что рассказать», – сказала она. – Белый. Счастье и радость.

– Он также был цветом траура у викторианцев, – добавил я.

– А мы в викторианской усадьбе, – Хейден не повернулся, когда говорил, но его слова заставили наше воображение пуститься вскачь.

– Мы все видели белых животных, – тихо сказала Элли. – Как белый шум. Все тона, все частоты. Мы все видим разные вещи как одну.

– О, – прошептала Розали. – Ну, это многое объясняет.

Думаю, я понял, что имела в виду Элли, по крайней мере, я мыслил в правильном направлении.

– Белый шум используется, чтобы замаскировать другие звуки, – сказал я.

Элли только кивнула.

– Что-то еще происходит здесь, – я откинулся на спинку стула и уставился вверх, пытаясь найти истину в лоскутном одеяле плесени на кухонном потолке. – Мы не видим всей картины.

Элли оторвала взгляд от окна, всего на секунду.

– Я не думаю, что мы вообще что-то видим.

Позже мы узнали немного больше о том, что происходит. Мы легли спать, ночью открылась дверь, старые половицы заскрипели под шагами. И в темноте звуки любви столкнули нас всех с еще одной, более страшной смертью.

3. Цвет скорби

У меня ни с кем ничего не было с момента, как умерла Джейн. За многие месяцы до того, как она ушла, мы получили этот горький, унылый опыт, когда она держала кусок полиэтилена между моей и ее грудью, и нашими животами, чтобы ее зараженная кожа не дотрагивалась до меня. Это не способствовало романтичности момента, и после она плакала до тех пор, пока не уснула, в то время как я держал ее за руку, уставившись в темноту.

После ее смерти я прибыл в поместье, со мной прибыли и другие, чтобы найти что-то или сбежать от чего-то, а по ночам здесь слышались странные звуки. В поместье было достаточно места для нас всех, однако двери открывались и снова закрывались в темноте, и каждое утро атмосфера за завтраком была разной.

Моя дверь никогда не открывалась, и я сам никогда не открывал никаких дверей. Затянувшееся чувство вины из-за смерти Джейн давало ощущение того, что я предам ее любовь, если начну снова встречаться с кем-то. Еще большей степени затворничества способствовала неуверенность в себе, а также убежденность в том, что никто не будет заинтересован во мне. Я был тихим, замкнутым и неинтересным, только оперившимся птенцом, лишенным какой бы ни было надежды взлететь, будучи окрыленным каким-либо талантом. Никто не захотел бы меня.

Ничего из этого не могло предотвратить чувство изоляции, я ощущал едва уловимую ревность и тоску каждый раз, когда слышал шаги в темноте. Я никогда не слышал что-либо еще – стены были слишком толстыми для этого, здание слишком прочным, но мое воображение дополняло недостающие куски. Обычно звездой была Элли. И здесь крылась другая проблема – желание женщины, которая мне даже особо не нравилась.

Ночь, когда все изменилось для нас, была первой ночью, когда я услышал, что кто-то занимается любовью в поместье. Голос было не разобрать в его исступленном восторге, в его пронизывающей пылкости, то и дело слышались ниспадающие замедленные вздохи перед тем, как звонко зазвучать снова. Я сел на кровати, пытаясь стряхнуть остатки сна, которые прицепились ко мне, словно водоросли к утонувшему телу. Конечно, там была Джейн, и что-то на снегу, и еще что-то, что было и Джейн, и снегом одновременно. Я вспомнил, как острая белизна поглотила меня, и ощущение льда на своей коже. Я наблюдал, как снег вокруг становится красным, а затем снова белым, потому что пришла Джейн и ее искупительное прикосновение распространилось на окружающую пустоту.

Послышался еще один развратный и ничем не заглушенный вскрик.

«Кто это? – подумал я, – Очевидно Хейден, но с кем он там был? Розали? Циничная, напуганная, вечно с паранойей Розали? Или Элли?»

Я надеялся, что это была Розали.

Я облокотился на спинку кровати, потому что не мог лежать и не обращать внимания на звуки. Шторы были распахнуты, у меня не было причин закрывать их, и благодаря свету луны было видно, что на улице снова идет снег. Я размышлял о том, что что-то там снаружи наблюдало за спящим поместьем, слушая сумасшедшие звуки страсти, исходящие из здания, еще забрызганного кровью и воспоминаниями тех, кто недавно умер. Я размышлял о том, понимало ли то, что снаружи, человеческие эмоции: взлеты и падения, силу духа, помогавшую пережить даже самые угнетающие, опустошающие события – и что они понимали из звуков, которые сейчас слышали. Возможно, они думали, что это были крики боли. Экстаз и агония часто звучат одинаково. Звуки продолжались, то становясь громче, то затихая. К ним добавился ритмичный звук ударов о стену.

Я подумал о времени до болезни Джейн, до того, как ее состояние стало ухудшаться, когда большинство населения все еще думало, что человечество может очистить все, что загрязнило, и починить все, что разорвало на части. Мы были женаты несколько лет, наша любовь была так же глубока, как и в самом начале, наша страсть все еще оставалась живительной и дающей силы. Сиденья машины, кинотеатры, лес, даже телефонная будка – мы побывали везде, смеясь как подростки, мы стонали вместе, довольные близостью.

И пока я сидел там, вспоминая свою умершую жену, произошло странное. Я не смог понять, когда пришло осознание, но внезапно я стал уверен в том, что голос, который я слышал, принадлежит Джейн. Она стонала, пока кто-то в доме занимался с ней любовью. Она пришла снаружи, та холодная ненастоящая Джейн, которую я недавно видел. Она пошла к Хейдену в комнату. И сейчас мне изменял человек, которого я никогда не обманывал.

Я встряхнул головой, зная, что это был бред, но также уверенный в том, что голос принадлежал ей. Я был настолько уверен, что встал, оделся и открыл дверь спальни, не думая о невероятности происходящего. Реальность контролировалась темнотой, а не ясностью, которую я мог бы пролить на ситуацию. С таким успехом я мог бы совсем закрыть глаза.

Лестничная площадка освещалась несколькими свечами, расположенными на крюках в стене. Их мягкий свет едва доходил до пола, они мерцали, когда словно из ниоткуда появлялся сквозняк. Там же, куда свет достигал, было видно старый ковер, поблекший и потрепанный временем и бесчисленными стопами незнакомцев. На стенах висели разодранные обои, влажные и порванные, словно омертвевшая кожа. Рейки и штукатурка ниже были с выбоинами и трещинами. Воздух был густой из-за старости, тяжелый из-за плесени и пах призраками. Куда бы я ни ступал, чувствовалось, как пол немного прогибается подо мной, хотя я был не уверен, была ли это реальность или продолжение моего сна. Я мог бы идти по снегу.

Я пошел к комнате Хейдена, и громкость стонов и криков усилилась. Я остановился немного поодаль, сердце стучало не из-за напряжения, а из-за мыслей о том, что Джейн была всего в десяти шагах от меня, занимаясь любовью с Хейденом – человеком, которого я едва знал.

«Джейн умерла», – я сказал себе, и она громко вскрикнула, кончая. Затем другой голос вздохнул, сбрасывая напряжение, и это тоже была Джейн.

Кто-то дотронулся до моего локтя. Я резко развернулся, слишком испуганный, чтобы кричать. Это была Элли в ночной рубашке, босые ноги спрятаны в тени. У нее был странный взгляд. Это могло быть из-за приглушенного света. Я собирался спросить ее, что она здесь делает, но потом осознал, что, возможно, то же самое, что и я. Она осталась внизу прошлой ночью, не желая дежурить, настаивая на том, что мы все должны спать.

Я собирался рассказать ей, что там с Хейденом Джейн, затем я понял, как глупо это бы прозвучало, как глупо это в действительности было.

«По крайней мере, – подумал я, – это не Элли. Должно быть, Розали. По крайней мере не Элли. И конечно же, не Джейн».

И Джейн вскрикнула снова.

По моей коже побежали мурашки, поднялись волосы на шее, позвоночник задрожал.

– Хейден хорошо проводит время? – прошептал кто-то, и позади Элли показалась Розали.

Я закрыл глаза, слушая крики Джейн. Однажды она кричала так в парке, и сторож погнался за нами с фонарем, хрипло вопя. В свете фонаря была видна наша нагота, и мы смеялись, пытаясь собрать разбросанную одежду.

– Не думаю, что это Хейден, – сказала Элли.

Какое-то время мы втроем стояли снаружи двери, слушая звуки: крики, двигающуюся кровать, стук дерева о стену. Я чувствовал себя непрошеным гостем, хотя и понимал: что-то было не так. Хейден был там один. Каждый из нас пытался понять, что же мы действительно слышали, тем временем звуки внутри комнаты изменились. Это был не один вскрик, не два, а множество перекрикивающих друг друга, дробящихся и расширяющихся до тех пор, пока голос не стал голосом толпы. Кажется, свет в комнате потускнел, пока крик усиливался, хотя, может быть, это было всего лишь мое воображение.

Я попытался разобрать голос Джейн, и там был намек на что-то знакомое, шепот в этой какофонии, такой слабый, чуть больше, чем эхо воспоминания. Но тем не менее для меня все было реально.

Элли нагнулась и заглянула в замочную скважину, и только теперь я заметил у нее дробовик. Она быстро встала и отошла от двери, рот раскрыт, глаза расширились.

– Это Хейден, – в ужасе сказала она, а затем выстрелила в ручку двери и замок.

Выстрел прорвался сквозь звуки наслаждения и оставил от них лишь клочки. Они затихли, чтобы их потом заменили одинокие стоны мужчины, умоляющего не останавливаться, это было так чудесно, так чисто, так живо…

Дверь раскрылась. Никто из нас не вошел в комнату. Мы не могли пошевелиться. Хейден лежал на спине, на кровати, окруженный белыми. Я видел их раньше, словно тени на снегу, немного яснее, чем бледных призраков, но здесь в комнате они были яркими и определенными. Их было несколько, я не мог посчитать точно, потому что они извивались и переплетались друг с другом и с Хейденом. Просвечивающие конечности вытянулись и развевались в воздухе; руки, или крылья, или щупальца ударялись о кровать, стены и потолок, оставляя иней, словно чернила на промокашке, где бы они ни дотронулись.

Я не видел их настоящих лиц, но знал, что они смотрели на меня.

Их крики и вдохи прекратились, но Хейден продолжал. Он быстро и неистово двигался, толкая тазом податливую фигуру, которая все еще была над ним, не замечая нашего вторжения, хотя ружейный выстрел все еще звенел у меня в ушах. Он продолжал проникновение, но белое существо медленно поднялось, и пенис Хейдена мокро опустился ему на живот.

Он поднял голову и посмотрел между колен прямо на нас, посмотрел через одного из существ, пока оно легко переворачивалось на кровати. Комната воняла сексом и чем-то еще, чем-то холодным, и старым, и гниющим, навеки замерзшим и только сейчас чувствующим подобие тепла.

– О, пожалуйста… – сказал он, хотя я не мог разобрать, говорил ли он с нами или с постоянно перемещающимися фигурами.

Я попытался сосредоточиться, но белые существа были точно вне поля моего зрения, двигаясь туда и обратно – слишком быстро для меня, чтобы сконцентрироваться. Мне показалось, что я увидел лицо, но это также могла быть и игра теней, появившаяся, когда фигура повернулась и прыгнула на пол. Я искал что-то знакомое: немного согнутая рука из-за старого перелома, грудь с родинкой рядом с соском, улыбка, сухо загнутая на кончиках губ – и я осознал, что искал Джейн. Даже во всем этом беспорядке, я думал, что она может быть здесь. «Я снова буду с тобой», – сказала она.

Я практически позвал ее по имени, но Элли подняла дробовик и снова разрушила момент. Она выстрелила еще раз – так же громко, и все произошло очень быстро. В один момент белые существа были там, трогали Хейдена своими жидкими конечностями. В следующий – комната опустела, и не осталось ничего, кроме людей, штор, поеденных молью, которые немного дрожали возле заманчиво открытого окна. И лицо Хейдена превратилось в красный туман. После выстрела остался только мокрый звук падающих на постельное белье мозгов и фрагментов черепа. Его стоящий пенис все еще поблескивал в слабом свете свечи. Его руки сжимали одеяло. Одна нога наклонилась и осталась скрученной на простыне. Его кожа была бледной, практически белой.

Практически.

Розали прислонилась к стене, глухо дыша. Ее платье было мокрым от рвоты, и я почувствовал эту вонь. Элли перезаряжала дробовик, что-то бормоча и сыпля проклятиями, пытаясь смотреть куда угодно, только не на тело Хейдена. Я же не мог оторвать от него глаз. Я никогда не видел ничего подобного. Бренд, и Борис, и Чарли, да, их изорванные и истрепанные трупы были ужасны, но здесь… Я видел то мгновение, когда нормальный человек превратился в кусок мяса. Я видел красный всплеск из его головы, когда она разлетелась и ударилась о стену, большие куски рикошетили, меньшие влажные кусочки прилипли к старым обоям, рисуя свою ужасающую картину. Каждая деталь была очень четкой и требовала моего внимания, будто выстрел очистил воздух и принес свет. Он выглядел красноватым, а воздух вокруг дрожал… от жестокости.

Правая рука Хейдена сжимала одеяло, очень медленно, то отпуская, то снова сжимая его слегка.

«Холод не так чувствуется. Может быть, будет потепление», – отвлеченно подумал я, пытаясь, возможно, отвлечься на что-то банальное, комфортное и знакомое…

Струя спермы брызнула ему на живот. Из пробитой головы вниз по шее и груди, смешиваясь с ней, текла кровь. Получившаяся розовая жидкость мягко стекала на кровать.

Десять секунд назад он был еще жив. Сейчас мертв. Вот так погас.

«Где он? – подумал я. – Куда он ушел?»

– Хейден? – зачем-то спросил я.

– Он мертв, – прошипела Элли слишком резко.

– Я вижу, – но его рука все еще двигалась. Медленно. Едва-едва.

Что-то происходило за окном. Шторы сейчас не двигались, но в темноте определенно ощущалось движение. Я поймал его краем глаза, пока смотрел на Хейдена.

– Розали, сходи, принеси доски, – прошептала Элли.

– Ты убила Хейдена! – выпалила Розали. Она выплюнула остатки недопереваренной еды, и они повисли на ее подбородке, словно влажные нарывы. – Ты снесла ему голову! Ты выстрелила в него! Какого черта, что происходит, что творится здесь? Я не знаю, не знаю…

– Существа возвращаются, – сказала Элли. Она прислонила дробовик к плечу, наклонила ствол и выстрелила в окно. Рассеявшийся выстрел сорвал шторы. Шум снаружи сначала прекратился, затем раздались шорох и скольжение. Звучало так, словно что-то передвигалась на снегу. – Идите и принесите доски, вы оба.

Розали шумно споткнулась в коридоре, двигаясь к лестнице.

– Ты его убила, – сказал я неубедительно.

– Он с ними трахался! – закричала Элли. Затем, уже спокойнее. – Я не хотела…

Она посмотрела на тело на кровати, только мгновение, но достаточно для того, чтобы увидеть, как сузились ее глаза и сжались сильнее губы.

– Он трахался с ними. Он сам виноват.

– Что это было? Какого черта, я никогда не видела таких животных, – Элли схватила мое плечо и сильно его сжала, так что я невольно взвизгнул. Ее пальцы были словно сделаны из стали.

– Это не животные, – сказала она. – Это не люди. Помоги мне с дверью.

Ее тон был беспрекословен. Она целилась в открытое окно, пока хватало сил, в то время как я закрыл дверь. Выстрел снес ручку, и я не понимал, как у нас получится держать ее закрытой на случай, если белые вернутся. Мы оставались так какое-то время, я сидя на корточках с двумя пальцами в неровной дверной дыре, пытаясь держать ее закрытой, Элли стоя немного позади, целясь в лес за окном. Я задумался, будет ли она стрелять в меня, если белые выберут этот момент, чтобы пробраться обратно в комнату, и расположатся у двери… Стук и сыплющиеся проклятия известили о возвращении Розали. Она несла несколько выломанных досок, молоток и гвозди. Я держал доски на весу, Розали забивала гвозди, теперь мы оба были на линии огня. И снова я подумал об Элли и дробовике, о ее прошлом. Я был рад, когда мы закончили.

Мы отступили назад от двери и стояли там в тишине, три родственника-незнакомца, пытаясь понять и объяснить то, что мы видели. Но ни понять, ни объяснить это было невозможно. Я почувствовал слезу, скатывающуюся по щеке, потом другую. За меня взялась удушающая паника, обнимая меня своими холодными руками и заставляя мое сердце биться быстрее.

– Что мы будем делать? – спросил я. – Как нам держать этих существ подальше?

– Они не проберутся сквозь доски на окнах, – сказала Розали вроде как уверенно, но сомнение в ее голосе было очевидно.

Я вспомнил, как быстро они двигались, какими гибкими и проворными они были, фактически уклонившись от выстрела из ружья.

Я задержал дыхание, другие сделали так же.

Шум. Медленно восходящее и мягкое насвистывание поначалу, затем легкие удары, как будто что-то бегало по стенам комнаты, по потолку, ограниченное полом и мебелью. Затем яростный, чавкающий, щелкающий звук, пока белые ели то, что осталось от Хейдена.

– Пойдемте, – предложила Элли. Мы уже пятились от двери.

Может быть, Джейн в опасности, думал я, вспоминая, как она махала мне, пока нагишом шла по снегу. Если она была там, и эти существа тоже были там, она сильно рискует. Она может не знать, она может слишком довериться, она может позволить им воспользоваться ей, оскорбить ее или досадить ей…

Хейдену это понравилось. Его не насиловали, скорее, он насиловал. Даже после смерти он выбросил бессознательное наслаждение себе на живот.

А Джейн была мертва. Я повторял это снова и снова, нашептывая это, не заботясь, если другие услышат, уверенный, что они не заметят. Джейн была мертва. Джейн была мертва.

Внезапно я точно осознал, что белые существа могут ворваться в любой момент, увернуться от неуклюжих выстрелов Элли и разорвать нас за секунды. Они могли это сделать, но не делали. Они скреблись и постукивали в окна, карабкались вокруг дома, но они не вламывались. Пока.

Они играли с нами. Вне зависимости от того, нужны мы им были для еды, развлечения или мести, все это была всего лишь игра.

Элли громила кухню.

Она пинала открытые двери шкафчиков, дулом ружья сметала содержимое полок на пол. Сначала я думал, что это была слепая ярость, страх, ужас, потом я понял, что она что-то ищет.

– Что? – я спросил. – Что ты делаешь?

– Просто догадка.

– Какая догадка? Элли, нам нужно быть осторожными…

– Здесь что-то двигается, – сказала Розали. Она смотрела через щель между досками на окнах. На ее глазах была полоса лунного света.

– Вот! – победоносно произнесла Элли. Она нагнулась к полу, скрытому общим беспорядком, отталкивая банки в разные стороны, копаясь в куче рассыпанного риса, чтобы обнаружить в итоге маленькую бутылку.

– Скотина. Скотина. О, боже, эта скотина занимался этим все время.

– Здесь что-то на снегу, – снова сказала Розали, в этот раз громче. – Оно идет к поместью. Оно… – ее голос затих, и я увидел, как она застыла с приоткрытым ртом.

– Розали? – я подошел к ней, но она мельком взглянула на меня и махнула рукой.

– Все в порядке, – сказала она. – Ничего.

– Посмотри. – Элли стукнула бутылкой по столу и отошла, чтобы было видно.

– Бутылка.

Элли кивнула. Она смотрела на меня и наклонила голову. Ожидая, пока я увижу, ожидая, пока я пойму, что она пыталась мне сказать.

– Бутылка из шкафчика Хейдена, – сказал я.

Она снова кивнула.

Я посмотрел на Розали. Она, все еще застыв, стояла у окна, руки прижаты к бедрам, глаза расширившиеся и освещенные луной.

– Рози?

Она только потрясла головой. Все в порядке, говорил этот жест, но в действительности все выглядело не так. Жест выглядел так, словно все плохо, но она была слишком напугана, чтобы сказать нам. Я подошел, чтобы отодвинуть ее и посмотреть самому, увидеть, что же заставило ее проглотить язык.

– Яд, – Элли раскрыла тайну.

Я помолчал, мельком посмотрел на бутылку на столе. Элли подняла ее и держала напротив свечи, потрясла ее, поворачивая в разные стороны.

– Яд. Хейден готовил для нас с того момента, как мы сюда приехали. И у него всегда была эта бутылочка. И несколько раз в последнее время он добавлял жидкость из нее к некоторым блюдам.

– Бренд, – я кивнул пораженный. – И Борис. Но зачем? Они были снаружи, они были убиты теми существами…

– Разорваны теми существами, – поправила Элли. – Убиты здесь. Затем их вытянули.

– Хейден?

Она пожала плечами.

– Почему бы и нет? Он трахался с белыми.

– Но почему ему захотелось… Что у него было против Бориса и Бренда? И Чарли? Случайность, как ты сказала?

– Я думаю, он помог ей, – размышляла Элли, сидя на столе и потирая виски. – Они оба видели что-то снаружи. Борис и Бренд, они оба видели существ на снегу. Они рассказали об этом, и Хейден тоже слышал. Может быть, он испугался. Может быть, он думал, что мы постараемся избавиться от его маленьких подруг, – она смотрела на стол, на круги, оставленные горячими кружками, на царапины, сделанные столовыми приборами. – Может быть, они приказали ему это сделать.

– Да ну! – я почувствовал, как мои глаза расширились, словно у кролика, освещенного фарами машины.

Элли пожала плечами, встала и положила дробовик на плечо.

– Неважно. В любом случае, нам нужно защищать себя. Они скоро могут пробраться внутрь, ты видел их. Они умные. Они…

– Животные! – я вскрикнул. – Они животные! Как они могли что-либо приказать Хейдену? Как они могли зайти?

Элли посмотрела на меня, взвешивая мои слова.

– Они животные, как ты и сказала!

Элли помотала головой.

– Они новые. Они уникальные. Они часть изменения.

Новые. Уникальные. Эти слова не внушали надежды, а следующий комментарий Элли напугал меня больше, чем все произошедшее до этого.

– Они использовали Хейдена, чтобы избавиться от нас. Сейчас его нет… ну, они могут заняться этим сами, у них нет причин отказываться от развлечения.

И, словно по сигналу, что-то начало скрестись о внешнюю стену дома.

– Розали! – закричал я. – Отойди!

– Все в порядке, – ответила она мечтательно, – это всего лишь ветер. Здесь ничего нет. Не надо беспокоиться.

Звук растянулся, слово мыло по наждачной бумаге. Он слышался из-за досок на окнах, но также казалось, будто он проходит еще через что-то, окружающее нас, словно звук и был самим врагом.

– Элли, – я взял себя в руки. – Что будем делать?

Она, казалось, так легко взялась руководить, что я без размышлений, с уверенностью обратился к ней, полагая, что у нее будет план. Но моя уверенность была разбита вдребезги.

– Я не знаю, – она положила дробовик на локтевой сгиб, словно ребенка, и я осознал, что не знал ее так хорошо, как думал вначале. Были ли у нее дети, задумался я. Где ее семья? Откуда появилась такая способность контролировать себя?

– Розали, – начал я осторожно, – на что ты смотришь?

Розали стояла возле окна, пристально глядя в щель на освещенные луной события, которые никто больше не видел. Ее выражение лица изменилось с испуганного на печальное, и я увидел слезу, стекающую по ее щеке. Она больше не была той циничной, жестокой Розали, которую я знал. Казалось, будто все ее страхи осуществились, и ей это нравилось.

– Рози! – снова тихо, но решительно я позвал ее.

Розали повернулась, чтобы посмотреть на нас. Реальность ошеломила ее, она не могла спрятать слезы.

– Но он мертв, – сказала она, то ли утверждая, то ли спрашивая.

И до того, как я успел спросить, о ком она говорила, что-то ударило в дом.

Отовсюду послышался звук разбивающегося стекла: из-за досок на кухне, в коридоре, приглушенные звуки еще где-то в темноте поместья.

Розали как раз отступила от щели, когда туда протиснулась блестящая белая конечность, прозрачные ногти, пытающиеся поцарапать ее лицо, но разрезающие только воздух.

Элли прошла вперед, просунула дуло в щель и нажала на спусковой крючок.

Не было ни криков боли, ни стонов, но конечность исчезла.

Что-то начало колотить по разбитым окнам в кухне, вибрации проходили через прибитые на скорую руку доски, гвозди с каждым ударом медленно поднимались из деревяшек. Элли выстрелила еще раз, хотя я не видел, во что она стреляла. Когда она повернулась для перезарядки, она избегала моего вопросительного взгляда.

– Они ломятся внутрь! – закричал я.

– Вижу! – резко сказала Элли.

Она отступила, когда кусок дерева оторвался от края одной из досок и ударился о покрытый инеем пол. Она вздернула дробовик и выстрелила дважды в расширяющийся просвет. Белые существа начали пробираться сквозь щель между досками, появились, по-видимому, пальцы, но очень длинные и тонкие, и более гибкие, чем те, которые я когда-либо видел. Они переплетались и слепо ощупывали дерево… а затем схватились за торчащие гвозди.

Они начали тянуть.

Гвозди скрипели, когда их один за другим вытягивали из досок.

Я взял молоток и пошел забивать гвозди, ударяя по каждому только один раз, целясь по тем, которые были окружены холодными белыми пальцами. Как только все гвозди были снова в досках, существа, изгибаясь, отступали только для того, чтобы появиться снова где-нибудь еще. Я забивал гвозди, пока правая рука не начала болеть, а левая прижимала подрагивающее дерево. Я ни разу не попал по белым пальцам молотком, даже когда специально целился по ним. Я начал хихикать и испугался этого звука. Мой голос казался голосом сумасшедшего, словно кто-то ищет свой потерянный разум, и я подумал, что это очень смешно. Каждый раз, когда я ударял по гвоздю, это все больше и больше напоминало мне старую игру. Попади суслику по голове. Я задумался, какой же приз будет сегодня.

– Что же нам делать?! – закричал я.

Розали отступила от окна и сейчас стояла, облокотившись на столешницу, огромные глаза, медленно открывающийся рот, словно произносящий незнакомую мантру. Я взглянул на нее в перерыве между ударами молотком и увидел, как ее грудь вздымается с практически невозможной скоростью. Она была в истерике.

– Куда? – прокричал я в сторону Элли, через плечо.

– В коридор!

– Почему?

– А почему нет?

У меня не было готового ответа, поэтому я кивнул и сделал знак, что они должны идти первыми. Элли вытолкнула Розали перед собой и остановилась, чтобы подождать меня. Я продолжил работать молотком, но сейчас у меня появились новые цели. Были не только тонкие белые конечности, пробирающиеся между досками и ищущие гвозди, – теперь они также пробирались через вентиляцию рядом с полом в кухне. Я знал, они не смогут там пробраться; они никогда не протиснут свои тела там. Но я все еще находил их присутствие мерзким и ужасным, и каждый третий удар был нацелен на этих белых монстров, пытающихся добраться до моих лодыжек. И после третьего промаха я понял, чего они добивались. Именно тогда у меня начало зарождаться подозрение о наличии у них интеллекта и разума. Два пальца схватились за мою ногу – они были холодные и жесткие, даже сквозь джинсы, и они схватились так крепко, что я почувствовал, как из-за их хватки лопается кожа.

Я упал, молоток заскользил по полу. В то же самое мгновение переплетающийся лес существ появился между досками надо мной, и в следующие секунды дерево начало трещать и раскалываться, так как атака усилилась. Атакующие, похоже, знали о моем затруднительном положении. Осколки дерева, стекла и льда падали на меня дождем, все они были острыми и режущими. И потом, глядя вверх, я увидел, как в проеме надо мной появился один белый, его конечности помогали другим в их попытках расширить проем и зайти внутрь, чтобы разорвать меня.

На меня смотрела Джейн. Это было ее лицо, но все остальное нет; словно ее изображение было спроецировано туда, направлено на белый экран атакующих моей собственной памятью или обстоятельствами, но ее поместили туда, потому что знали, какой эффект это произведет. Я ослаб, не потому что думал, будто Джейн там – я знал, что меня обманывают, – но потому что картинка вызвала целый поток воспоминаний. Они проходили через мои кости, ударяли холодные мышцы и отправляли меня в белую горячую агонию замедленного кровообращения; кровь, собирающаяся в конечностях, сознание, уходящее в более теплые части мозга. Все мысли исчезли – и о спасении, и об остальных выживших, они были стерты простой белизной, которая наплывала снаружи, сметая прорези в стенах и обещая мне быструю, болезненную смерть, но только если я больше не буду бороться, если я только подчинюсь…

Вспышка смела все, кроме боли. Существа надо мной были настолько заняты неминуемым убийством, что, должно быть, не заметили Элли, держащую дробовик и опирающуюся на дверь кухни.

Существа разлетелись. Я закрыл глаза, когда увидел, как одно скорчилось передо мной, и когда я снова открыл их, там ничего не было. Не было даже пыли в воздухе, ни брызг крови, ни разбросанных внутренностей. Что бы это ни было, после его смерти ничего не осталось.

– Давай! – зашипела Элли, хватая меня под руку и оттаскивая от окна.

Я помогал ей ногой, потом наконец смог встать, покачиваясь.

В досках на кухне теперь зияла дыра. Слабый свет свечи освещал падающий снег и тени за ним. Я думал, что в дырах скоро опять появятся существа, и в этот раз они войдут внутрь, все, и каждый из них будет изображать Джейн, словно среди них распространена эта жуткая мода.

– Заприте дверь, – спокойно сказала Элли.

Я запер, и появилась Розали с молотком и гвоздями. У нас закончились доски, поэтому мы просто прибили дверь к проему. Это было неуклюже и скорее всего бесполезно, но это даст нам несколько дополнительных секунд.

Но для чего? Что хорошего нам даст время, кроме как увеличит продолжительность агонии?

– Теперь куда? – спросил я без особой надежды. – Что теперь?

Вокруг нас слышались звуки; мягкий стук из-за кухонной двери, и более громкий шум где-то дальше. Разбивающееся стекло, трещащее дерево, мягкий шелест, более ужасный, потому что по нему ничего нельзя было понять. Насколько я понимал, идти нам было некуда.

– Наверх, – сказала Элли. – На чердак. Вход в моей комнате, там лестница, насколько мне известно – единственный способ забраться наверх. Может быть, у нас получится сдерживать их до…

– До тех пор, пока они не пойдут домой пить чай, – прошептала Розали.

Я ничего не сказал. Не было смысла, мы все чувствовали безысходность, потому что видели ее в глазах друг у друга. Снег лежит здесь уже давно, и может быть, он будет здесь всегда. Вместе со своими странностями.

Элли проверила сумку с патронами и отдала ее мне.

– Потом вернешь, – сказала она, – осталось шесть. Затем нам придется сражаться тем, что останется.

В поместье было темно, несмотря на то, что скоро должно было рассветать. Я поблагодарил Бога, что у нас остались свечи… но это заставило меня задуматься о Боге и о том, как Он мог позволить такому случиться. Выпустить этих существ на нас, пытать нас обещаниями смерти и давать ложную надежду. Большую часть жизни я думал, что Бог безразличен, что это пассивная сила, видящая полную картину, в то время как мы играем в своих маленьких глупых спектаклях. Сейчас я понял, что если Он действительно существует, Он очень жесток. И я подумал, что лучше бы его не существовало, чем иметь такого Бога, который наслаждается и развлекается, видя страдания Своих созданий.

Может быть, Розали была права. Она видела Бога, смотрящего на нас глазами, налитыми кровью. Я начал плакать, когда мы вышли из коридора, страх и горе мешали мне нормально дышать. Элли задержала меня и прошептала на ухо:

– Докажи Ему обратное, если хочешь. Докажи Ему обратное. Помоги мне выжить, и докажи Ему обратное.

Я услышал Джейн за входной дверью, она выкрикивала мое имя среди сугробов, ее голос был приглушен и безучастен. Я остановился, смущенный, и затем я даже почувствовал ее запах: яблочный шампунь, сладкий аромат ее дыхания. На несколько секунд Джейн снова была со мной, и я лишь не мог взять ее за руку. События последних недель будто исчезли. Мы здесь отдыхали, но что-то было не так, снаружи была какая-то опасность. Я пошел открыть для нее дверь, впустить ее и помочь ей, успокоить ее, чего бы она ни боялась. Я бы подошел к двери и открыл ее, если бы Элли не ударила меня в плечо дробовиком.

– Снаружи нет ничего, кроме этих существ! – она закричала.

Я моргнул, и реальность снова вернулась, но она была похожа на оберточную бумагу, скрывающую правду.

Атака усилилась.

Элли побежала вверх по лестнице, держа дробовик перед собой. Я быстро осмотрелся вокруг, прислушиваясь к звукам вдали и вблизи. Все они напоминали звуки осады, каждый из них предвещал боль. Розали стояла возле лестницы, делая то же самое. Ее лицо было бледным и искривленным, как у трупа.

– Я не могу поверить, что Хейден, – сказала она, – делал это с ними. Не могу поверить… Элли действительно думает, что он?..

– Я ничему уже не верю, – сказал я. – Я слышу голос своей умершей жены.

Словно стыдясь своего признания, я опустил глаза, когда подошел к Розали.

– Пошли, – сказал я. – Мы можем продержаться до конца на чердаке.

– Я так не думаю, – у нее был уверенный голос, настолько полный убежденности, что я подумал, что она в порядке.

Настолько ироничным было утверждение о гибели, что оно было очень похоже на правду.

Я подумал, что Розали в порядке.

Только наверху лестницы я понял, что она не последовала за мной. Я посмотрел поверх старых, изысканно украшенных перил, на коридор, где играли тени, обманывая глаза, которым я и так с трудом мог верить. Поначалу я подумал, что увидел существ, потому что Розали не была глупой; Розали циничная и жестокая, но не глупая. Она такого не сделала бы.

Она стояла возле открытой двери. Как я умудрился не услышать, что она открыла ее, я не знаю. И она стояла там, решительной тенью перед белым, мерцающим снегом. Приглушенный дневной свет освещал ее и лился в коридор. Существа тоже зашли, белые, крадущиеся по полу, оставлявшие следы изморози везде, где ступали. Розали стояла, раскинув руки, в их гостеприимных объятиях.

Она что-то сказала, когда белые бросились на нее. Я не слышал слов, но чувствовал тон: она была счастлива. Будто бы она приветствовала кого-то, кого давным-давно не видела.

А потом они напали на нее и разорвали в секунду.

– Беги! – я закричал, побежав по коридору, преследуя тень Элли.

Спустя мгновения я был уже за ней, толкал ее в плечо, будто пытаясь заставить двигаться быстрее.

– Беги! Беги! Беги!

Она оглянулась, пока мы бежали:

– Где Розали?

– Она открыла дверь.

Это было все, что нужно сказать. Элли повернулась, концентрируясь на предстоящем повороте.

Я слышал существ за спиной, они прорывались внутрь. Должно быть, те, которые прошли мимо Розали, пробрались в комнаты изнутри, хотя некоторые пробрались и снаружи. Они помогали друг другу, разбивая наши жалкие баррикады. Я заметил, что стало холодно. На стенах появился иней, а старый ковер под ногами начал похрустывать с каждым шагом. Свечи отбрасывали беспорядочные тени на покрытый сосульками потолок. Я почувствовал лед под ногтями.

Голос Джейн позвал меня, и я замедлился, но потом снова побежал, отчаянно пытаясь победить то, во что мне так хотелось верить. Она сказала, что мы снова будем вместе, и теперь она звала меня… Но она умерла, она была мертва. И все равно она звала. И я все бежал. И потом она начала плакать, потому что я не шел к ней. Я представил ее там голой в снегу в белыми существами вокруг. Я остановился и развернулся. Элли схватила меня за плечо, повернула и ударила по лицу. Мои глаза наполнились слезами, но это вернуло меня к реальности.

– Мы здесь, – она сказала. – Будь с нами.

Потом она посмотрела через мое плечо. Ее глаза расширились. Она так быстро подняла дробовик, что ствол чиркнул мне по ребрам. В узком коридоре выстрел прозвучал, как молот, бьющий по ушам.

Я повернулся и увидел то, что видела Элли. Это было похоже на кучу снега, двигающуюся к нам, перекатывающуюся по стенам и потолку, разливающуюся по полу. Выстрел Элли пробил в ней дыру, но белые быстро перегруппировались и снова стали двигаться на нас. Длинные, тонкие щупальца прощупывали все перед ними, замораживая коридор за секунды до того, как существа проходили по нему. У них не было лиц, глаз или ртов, но если я смотрел достаточно долго, то мог видеть лицо Джейн, ее всю, голую, перекатывающуюся с ними. Ее рот был открыт, руки держали белых рядом с собой, в себе. Уверен, что если бы я действительно слушал, я бы услышал ее стоны, пока они занимались любовью. Они перешли от заманивания к насмешкам, теперь, когда мы были в западне, но все же…

Они остановились. Тишина прозвучала сдержанным смешком.

– Почему они не двигаются? – прошептал я.

Элли уже вытянула чердачную лестницу и готовилась забираться. Она схватила и дернула меня назад, показывая кивком, что я должен идти первым. Я потянулся за дробовиком, желая дать ей шанс, но она оттолкнула меня, не отрываясь от надвигающейся белой массы.

– Почему они не?..

Она выстрелила еще. Пуля проделала в белой массе дыру, но другое существо быстро заполнило ее и потянулось к нам.

– Я выстрелю в тебя, если ты еще будешь стоять у меня на пути, – сказала она.

Я поверил. Я отдал ей два патрона и поторопился подняться, пытаясь не видеть Джейн, как она крутилась и переплеталась, пытаясь не слышать ее вздохи наслаждения, пока белые делали с ней то, что она любила, и о чем знал только я.

Как только я пролез через проем, звук изменился. Я услышал, как закричала Элли, потому что существа снова двинулись на нее, услышал металлический треск, когда она выстрелила снова, два почти одновременных выстрела, влажный звук, когда белые разъединились. Их изменение звучало как гудок паровоза, дерево трещало и разбивалось на щепки. Грохот досок под ледяными ногами, обваливающийся потолок… Я не видел этого, но чувствовал, как коридор трясся, в то время как они надвигались на Элли, будто он внезапно стал слишком маленьким, чтобы вместить их всех, и они проделывали свой собственный путь в доме.

Элли быстро забралась по лестнице, сначала забросив наверх дробовик. Я увидел что-то белое перед тем, как она захлопнула люк и закрыла его за собой.

– Они смогут пробраться и сюда, – сказал я. – Они будут здесь в считаные секунды.

Элли зажгла жалкий обрубок свечи.

– Последний.

Она дышала с трудом. В слабом свете она выглядела бледной и изможденной.

– Давай посмотрим, что они решат, – сказала она.

Мы в одном из четырех чердаков в поместье. Этот был забаррикадирован, но пустой, здесь были только пауки и пыль. Элли затряслась и заплакала, бормоча что-то об умершем муже Джеке, замерзшем в машине. Может быть, она слышала его. Может быть, она видела его там. С внезапной болью я понял, что мне все равно.

– Они загнали нас, да? – спросил я.

Я с трудом дышал, и все болело, но это было похоже на ощущения после хорошей тренировки – я ослаб, но не истощен.

Элли пожала плечами, потом кивнула. Она подвинулась ко мне и взяла последнюю пару патронов из сумки у меня на поясе. Она вытащила гильзы из дробовика, расправила плечи. Элли резко вдохнула и уронила дробовик.

– Что? Элли?

Но она не слышала меня. Она уставилась на старые тени, которые давно уже не видели света. Она видела какую-то незнакомую мне правду, ее рот приоткрылся, создавая настолько незнакомое выражение на ее лице, что у меня ушло несколько секунд, чтобы понять: это была улыбка. Что бы она ни видела там, что бы ни слышала, это было что-то, что делало ее счастливой.

Я почти позволил ей уйти. За секунды я прокрутил в голове все возможные варианты. Мы умрем, выхода не было, они убьют нас по одному или всех за один удар, они заморят нас голодом, снег никогда не растает, белые изменятся и вырастут, эволюционируют. Мы ничего не могли сделать, чем бы они ни были, они уже выиграли, они выиграли еще тогда, когда человечество само начало себя разрушать…

Затем я наклонился и ударил Элли по лицу. Что-то щелкнуло, она потеряла равновесие и упала на четвереньки над дробовиком.

Я слышал шаги Джейн, как она бродила по коридорам, ища меня, называя мое имя с нарастающим ожесточением. Ее голос менялся от напевного до монотонного или звенящего паникой. Белые существа были там, с ней, те белые животные, все животные, ищущие и несущие ее нежное обнаженное тело через замерзающую усадьбу. Я должен был помочь ей. Я знал, что это значит, но, по крайней мере, тогда мы были бы вместе, по крайней мере, ее последнее обещание мне было бы исполнено.

Стон Элли вернул меня к реальности, и на секунду я ненавидел ее за это. Я был с Джейн, а теперь я был здесь, в какой-то темной, грязной мансарде с сотней существ под полом, пытающихся найти способ разорвать меня на части. Я ненавидел ее, и я не мог помочь ей хоть немного.

Я подошел к одному из наклонных световых окон и выглянул. Я искал Джейн в снежном ландшафте, но у белых было другое на уме. Им больше не нужно было обманывать меня.

– Что нам делать? – я спросил у Элли, уверенный даже сейчас, что у нее есть идеи, какой-то план. – Сколько выстрелов у тебя осталось?

Она посмотрела на меня. Свеча горела слишком слабо, чтобы осветить ее глаза.

– Достаточно, – прежде чем я понял, что она делает, Элли перевернула дробовик, обняла губами дуло, просунула палец через спусковую скобу и вынесла свои мозги в воздух.

Прошло более часа с тех пор, как Элли покончила с собой и оставила меня одного.

За это время на чердак надуло снега, скрыв ее тело из вида. Вокруг видны всего лишь брызги крови, но Элли – это чуть больше, чем белый горб на полу и мешанина из содержимого ее головы, расплескавшаяся по белоснежным доскам.

Сначала шум снизу был ужасен. Белые бесились, и бегали, и орали, а я свернулся в клубок и пытался подготовить себя к тому, что они прорвутся через люк и разорвут меня на части. Я даже рассматривал дробовик… Там оставался один выстрел… Но Элли была смелой; она была сильной. У меня нет сил.

Кроме того, нужно думать о Джейн. Она там сейчас, я знаю, потому что я не слышал звуков в течение десяти минут. На улице снег валит сильнее, чем я когда-либо видел, должно быть, уже выпало десять футов, и нет никакого движения. Белые, должно быть, ждут внутри, под чердачным люком и по всей остальной усадьбе, в запечатанных и взломанных комнатах. Где-то вместе с белыми ждет Джейн. Ждет меня. Так что я могу быть с ней снова.

Скоро я открою люк, спущусь вниз и выйду через парадную дверь. Я надеюсь, Джейн, что ты встретишь меня там.

[2000]

Ким Ньюман

Обратная сторона полуночи: эра Дракулы, 1981

[107]

Помните, я говорил раньше, что Best New Horror 2 была единственной книгой, которую я когда-либо подвергал цензуре как издатель? Что ж, это не совсем правда.

После того, как меня ободрало маленькое британское издательство, и вся музыка обошлась в несколько тысяч фунтов, я решил, что мои редакторские комментарии для двенадцатого выпуска The Mammoth Book of Best New Horror будут посвящены порядочности в издательском деле. За предыдущие несколько лет я заметил, что с постоянным притоком новых технологий количество проблем с издателями только увеличилось, поэтому я хотел предостеречь новых и будущих авторов. И мне казалось, что я выражаю искреннее беспокойство за жанр ужасов.

Тем больше я удивился, когда мой агент сообщил мне, что главный редактор сильно расстроилась из-за статьи и «выражала неохоту» ее печатать. Несмотря на предпринятые попытки, я так и не узнал, что нежелательного она нашла в том комментарии, но был вынужден его заменить поспешно написанным ответом на обвинения (со стороны Америки) в интернете по поводу того, что я включаю в издания слишком много британских авторов. Однако, эта загадочная ситуация заставила меня задуматься. Очевидно, нечто в моей статье задело за живое моего издателя, а – для любого писателя – это как раз та реакция, которую ожидаешь в ответ на критическое эссе какого-либо рода. Так может, все-таки мне есть что сказать?..

Изначальный комментарий в итоге вышел в печать несколькими годами позже – в сувенирном издании the World Horror Convention, а кроме того, он доступен на моей веб-странице, где продолжает собирать позитивные отзывы.

Но на моей статье проблемы с тем сборником не закончились. Издатель сначала хотел использовать для оформления обложки фантастически неподходящий туда рисунок из новеллы Гая Н. Смита, на котором был изображен изъеденный червями труп, выбирающийся из могилы. После моих непрекращающихся жалоб и возражений, мне все же позволили выбрать нечто более изысканное из работ Леса Эдвардса. К сожалению, изображение в итоге было обрезано, но даже в таком виде оно подходило гораздо лучше, чем выбранное изначально.

Даже после сокращения «Предисловие» занимало семьдесят две страницы, а «Некрологи» – сорок одну. Книга, вновь завоевавшая Британскую премию фэнтези в номинации «Лучшая антология», была посвящена двум старым друзьям и коллегам – Р. Четвинд Хейсу и Ричарду Лаймону.

Двадцать две истории были отлично подобраны друг к другу. В их число входили как вторая работа Иана Синклера в жанре ужаса, так и рассказ голливудского режиссера Мика Гарриса. Так же, как я поступил с Терри Лэмсли и Стивом Резником Темом в предыдущих выпусках, я поставил в начало и конец сборника рассказы одного и того же автора. В тот раз эта честь выпала Киму Ньюману, чьи произведения регулярно появлялись в нашей серии начиная с самого первого тома. Хотя «Из “Красной власти”» (вышло в Best New Horror 4) вероятно и является самой значимой его работой, и легло в основу успешнейшей серии вампирских новелл «Эра Дракулы», за прошедшие годы его уже много раз включали в различные антологии. Потому я выбрал другую историю, написанную в рамках той же альтернативной вселенной. В ней очень удачно соединены талант Кима объединять реальных людей с вымышленными персонажами и его энциклопедические познания в истории кино.

I

В полночь тысяча девятьсот восьмидесятый год несся прочь через Тихий океан, а тысяча девятьсот восемьдесят первый наползал с востока. В группе нарядных людей, собравшихся вокруг площадки для барбекю, послышались приглушенные радостные возгласы – жалкое подобие громогласных приветствий новому десятилетию, что раздавались в Райской Гавани на прошлой новогодней вечеринке.

В этой компании только Женевьева придерживалась старой – и верной – традиции отсчитывать декады, века и тысячелетия (когда они наступали). Течение времени имело для нее важное значение; родившись в 1416-м она прожила больше, чем многие. Даже среди вампиров она была старейшей. Пять минут назад – в прошлом году, в прошлом десятилетии – она начала объяснять свой взгляд на вещи седеющему калифорнийскому пареньку – бывшему активисту, которого называли Чувак. Его глаза имели отсутствующее выражение – и не только из-за травки, которую он покуривал всю вечеринку. Его взгляд был таким, пожалуй, с тех пор, как «Самолет Джефферсона» превратился в «Космический корабль»[108]. Ей нравились глаза Чувака – в любом состоянии.

– Это так просто, – повторила она, слыша французский акцент в своей речи («ето», «таак», «п’осто»). Он появлялся только когда она была слегка навеселе (наве-се-лее), или старалась произвести впечатление. – Поскольку не было нулевого года, первое десятилетие закончилось с концом десятого года новой эры; первое столетие закончилось с концом сотого года новой эры; первое тысячелетие – с концом тысячного года новой эры. Сейчас, в эти мгновения, начинается новое десятилетие. 1981-й – первый год восьмидесятых двадцатого века, а 1990-й – будет последним.

Секунду Чувак выглядел так, словно все понял, но он всего лишь концентрировался, чтобы разобрать ее акцент. Она увидела озарившую его догадку, головокружительный приступ, внушающий желание от нее отпрянуть. Чувак поднял кривой, туго набитый косячок – вероятно такой же, как он свернул и раскурил в шестьдесят восьмом году, неизменно возвращаясь к этому занятию с тех пор.

– Малыш, если начать ставить время под сомнение, – сказал он, – что останется? Материя? Может, ты начнешь предъявлять вопросы и ей, и тогда магия перестанет работать. Ты подумаешь о промежутках между молекулами и провалишься сквозь землю. Гравитацией притянет. Мощные штуки лучше оставить в покое. Основополагающие штуки – типа земли, по которой ты ходишь, воздуха, которым дышишь. Ты же дышишь, малыш? Я внезапно сообразил, что без понятия на этот счет.

– Да, я дышу, – ответила она. – Когда я обратилась, я не умерла. Но это необычно.

Она доказала свою способность дышать тем, что пару раз затянулась косячком. Такого же кайфа, как он, этим способом она не получила; для этого ей нужно было попробовать его кровь, несущую наркотик от легких к мозгу. Но легкий подъем она ощутила – от его слюны на кончике косяка и от дыма травки. Ощущение вызывало жажду.

Только что минула полночь Нового года, и потому она его поцеловала. Ни к чему не обязывающий поцелуй, который доставил ему удовольствие. Разные вкусы мешались друг с другом – табак в его бороде, налет коктейля «Белый русский» на его зубах и языке. Она вкусила его раскованность, ощутила упрямое стремление откладывать малозначащее на потом. Теперь она точно поняла, что означает выражение «бывший активист». Если бы она позволила себе испить, его кровь принесла бы расслабленность.

Прервав поцелуй, она увидела, что его глаза блестят сильнее – там, где в них не отражалось ее лицо. Временами ее губы бывали подобны лезвиям бритвы – даже в большей степени, чем клыки. Она легонько его порезала – всего только на пробу, даже не задумавшись, оставив взамен немножко себя на его языке. Она сглотнула: по большей части слюну, но с крошечными струйками крови из его десен. Французский поцелуй был самой мягкой формой вампиризма. Столь незначительный обмен жидкостями был на диво питательным. Именно сейчас для нее этого оказалось достаточно – ушла острота ее красной жажды.

– Продолжай дышать, малыш, – сказал Чувак. Он вернул себе косяк и с широкой улыбкой отошел обратно к толпе, наслаждаясь разматывающейся нитью, что их связала. – И не ставь время под сомнение. Дай ему спокойно течь.

Изящно облизнувшись, она наблюдала за его легкой походкой. Она не убедила его, что восьмидесятый был последним годом минувшего десятилетия, и первым – нового. Скорее, он остался при убеждении, что это все не имеет значения. Подобно многим выходцам из Южной Калифорнии, он выбирал себе подходящее время и оставался в нем жить. Многие вампиры поступали так же, хотя Женевьева и считала это растратой долговечности. В моменты, когда ее накрывала высокопарность, ей казалось, что самый смысл течения времени заключен в том, чтобы принимать изменения и одновременно сохранять то лучшее, что было в прошлом.

Когда она родилась, и когда ее обратили, время отсчитывалось по Юлианскому календарю – с его годовой погрешностью в одиннадцать минут и четырнадцать секунд. Думая об этом, она до сих пор сожалела о десяти днях – с пятого по четырнадцатое октября 1582 года, которые папа Григорий XIII украл у нее и у всего мира, чтобы сошлись его вычисления. Англия и Шотландия продержались до 1752-го, не принимая Григорианский календарь и отставая от Рима на десять дней. Другие страны упрямо цеплялись за Юлианское летосчисление до самого двадцатого века; Россия сдалась в 1918-м, Греция – в 1923-м. До новой эры из-за этой разницы в десять дней вынужденному много путешествовать существу вести журнал было чрезвычайно непросто.

Во время путешествий по континенту, в своем дневнике 1885 года – позже из него делал выдержки Брэм Стокер, – Джонатан Харкер говорил о четвертом мая как о кануне дня святого Георгия. Но дома, в Англии, этот день был двадцать вторым апреля. Играющие в чехарду недели раздражали куда больше, чем временны́е зоны, которые ей иногда доводилось пересекать на борту самолета.

Кемпинг в Райской Гавани был ей домом уже четыре года – мгновение ока, которое тем не менее сделало ее старейшей обитательницей поселения, среди от природы непостоянных жителей Малибу. К древней истории здесь относили «Сонни, Шер»[109] и «Предоставьте это Биверу»[110] – все, что звучало с радиостанции «золотых шлягеров» или крутилось в повторе по телевизору, когда его никто не смотрел.

Женевьева – полностью Женевьева Сандрина де л’Иль Дьедонн, хотя для удобства она сокращала имя до Жан Ди – смутно помнила удивительное ощущение, когда однажды она смотрела на Атлантический океан и не знала, что находится между Францией и Китаем. Она была старше названия «Америка»; если бы ее не обратили, вероятно, она была бы мертва к тому времени, как Колумб вернулся с новостями. Если смотреть на все эти годы, то десять дней значат очень мало. Но предположительно важные даты заставляли ее вспоминать об этой лакуне во времени, об этом рывке, что алчуще приблизил будущее и проглотил один из ее дней рождений. Согласно ее внутреннему календарю, десятилетие не закончится еще почти две недели. Сейчас же наступил лимб между десятилетиями, который нельзя игнорировать. К этому времени она должна бы уже привыкнуть к лимбам. Райская Гавань была для нее последним звеном в длинной цепочке прибежищ вне времени и пространства, уютных гробов, слегка присыпанных землей для того, чтобы не мешала суета внешнего мира.

Среди празднующих она была единственной из своего рода, если под «своим родом» подразумевать вампиров, потому что были другие, кто разделял ее теперешнюю профессию – частные расследования; были даже другие пришлецы из достаточно удаленных регионов, чтобы считаться иностранцами. Она родилась в Северной Франции, во время правления английского короля. И видела достаточно исторических событий, чтобы понимать бессмысленность национальностей. Быть британцем в 1416 году означало, что ты ни француз, ни англичанин – или же одновременно и тот и другой. Гораздо позже, во время Революции, Франция снова переделала календарь – сбежала из 1790-х и даже переименовала месяцы. В долгосрочной перспективе эксперимент оказался неудачным. И это время было последним, когда она – гражданка Дьедонн – действительно жила в родной стране. Кровавые события восстановили ее не только против собственной нации, но и против человечества в целом. Слишком много эпох заслужили название «Ужасная». Предполагалось, что вампиры будут непристойно кровожадны, и она не закрывала глаза на злоупотребления своего вида. Но теплые пили из открытых ран столь же ненасытно и делали это обычно с куда большей жестокостью.

С песчаного патио перед ее хромированным, аэродинамичным трейлером она смотрела поверх толпы веселившихся людей, шутивших про франков на вертелах. Вместе со своими приятелями по боулингу Чувак замешивал в кувшине «Черного русского»[111] – они возобновили тянущийся месяцами спор касаемо точного текста заглавной песни в сериале «Заклейменные»[112]. Восьмидорожечник в машине с открытым верхом заиграл «Отель Калифорния» The Eagles – оптимистичную, хотя и зловещую песню о вампирше и ее жертвах. Некоторые танцевали на песке; обувь была свалена в большую кучу, и ее будет сложно рассортировать позже. Белые барашки прибоя разлетались о волноломы, а на берег мягко накатывали волны.

Там дальше был Тихий океан и закругление Земли, а за голубым горизонтом, как пелось в очередной проникновенной песне, вставало солнце. Рассвет ее не беспокоил; в ее возрасте, до тех пор, пока она осторожно подбирала одежду – темные очки, широкополая шляпа, длинные рукава – то даже не рисковала получить солнечный ожог, не говоря о том, чтобы рассыпаться прахом и солью, подобно некоторым носферату из линии Дракулы. Она выросла из темноты. От ее ночного совиного зрения было не спрятаться, а значит, в такие в праздничные ночи, как эта, ей приходилось осторожно выбирать, куда смотреть. Ей нравилось жить у моря – его глубины так и остались для нее непроницаемы, они сохранили свою тайну.

– Эй, Девчошка! – донесся хриплый голос. – Хочешь отхлебнуть?

Это был один из серферов, видом напоминающий косматого медведя. Женевьева никогда не слышала, чтобы к нему обращались как-то иначе, кроме как Лунный Песик. Он носил поношенные шорты, шлепанцы и старую голубую рубашку и, вероятно, одевался таким образом еще с пятидесятых. Легендарный ветеран пивных банок, трубок и давно сгинувших волн, ей он казался молодым, но друзья называли его стариком…

Предложение было щедрым. Она кормилась от него прежде, когда жажда была сильна. И с его кровью она чувствовала соленый напор, ощущение, что тебя окружает волна, пока доска несется по водяной поверхности.

Сейчас ей это было не нужно. Она все еще чувствовала вкус Чувака. С улыбкой, она отрицательно махнула ему рукой. Она была старейшей, и для нее красная жажда не ощущалась так жестоко. Со времен Чарльза она кормилась гораздо реже. У большинства вампиров было не так – особенно у тех, что происходили от Дракулы. Некоторые носферату становились только голоднее с течением времени, и в конце концов их пожирала собственная жажда. Таких именовали монстрами. На их фоне она была сущей мелюзгой.

Лунный Песик дернул за ворот рубашки, поскреб украшенную сединой бороду. Два года назад Лос-Анджелесский департамент полиции пытался повесить на него убийство, когда в его пляжной хижине обнаружили мертвое тело сбежавшего из дома мальчишки. Она расследовала это дело и сняла с него обвинение. Поэтому он всегда останется благодарен своей «Девчошке» – как она поняла, имя образовалось от объединения слов «девчонка – крошка». Изначально невысокую, ее обратили – «заморозили» – в шестнадцать. После столетий, когда с ней обращались почти как с ребенком, только недавно ее стали принимать за двадцатилетнюю девушку. И только те люди, которые не знали, что в ней нет тепла и что она не совсем живая. Она даже пыталась изучить лицо на предмет появившихся морщин, но от зеркал ей было мало толку.

В отдалении загремели выстрелы. Она взглянула в сторону холмов, где стояли большие дома важных шишек. Веранды были залиты волшебным светом и казалось, что над берегом плывут созвездия НЛО. Стрелять в небо в новогоднюю ночь было традицией богатых в Малибу. Считалось, что началось это с режиссера Джона Милиуса, знаменитого серфера, помешанного на оружии – дурацкое, опасное занятие. Гравитация и инерция были причиной того, что пули всегда падали вниз, но не всегда в воду. При свете дня она потом находила на песке патронные гильзы или куски продырявленного дерева, выброшенные волнами. Однажды под ударом окажется чья-нибудь голова. Впрочем, «Большая среда» Джон Милиуса заставила ее плакать. Фильмы о взрослении, наполненные романтизмом конца эпохи, западали ей в душу, и она таяла. Ей надо сказать Милиусу, что с течением веков это становится только хуже.

Итак, тысяча-девятьсот-восьмидесятые?

Кое-кто считал ее чересчур формальной, потому что она всегда использовала полное название. Но она прожила слишком много «восьмидесятых». В последнюю сотню лет «восьмидесятые» означали Годы Дракулы – 1880-е, когда граф из Трансильвании пришел в Лондон и изменил мир. Помимо прочего, когда он основал свою недолгую Империю, она выбралась из тени вечного вечера к чему-то, напоминающему свет. Это свело ее с Чарльзом – с теплым человеком, с которым она прожила семьдесят пять лет, до его смерти в 1959 году. С теплым человеком, который открыл ей, что она, вампир, все еще способна любить, что она не умерла внутри, когда была обращена. В этом она не была уникальна, но все же такие как она встречались редко.

При обращении вампиры теряли больше, чем приобретали. Привлеченные желанием быть особенными, они умирали и возвращались обратно другими людьми, карикатурами на свои прежние личности. Такие существа были одной из причин, почему она находилась здесь, на самом западном краю континента, где «представители ее вида» оставались все еще сравнительной редкостью.

У других вампиров были логова в районе Большого Лос-Анджелеса: дон Драго Роблез был землевладельцем до того, как штаты государства объединились в Союз. Он спокойно ждал, пока город сомкнется вокруг его гасиенды, а теперь уверенно набирал обороты в качестве политического деятеля – калифорнийский ответ Европейскому Движению Трансильвании барона Мейнстера. И немногочисленные долгоживущие звезды музыки и кино из числа тех, кто отражается в зеркале и чьи голоса можно записать на пленку. У этих были замки в испанском стиле на Бульваре Сансет – как у вечного ребенка и бога рок-музыки Тимми Валентайна или звезды немого кино Дэвида Генри Рейда. Большинство – преимущественно мелкие хищники, – населяли трущобы Анджелино и наживались на людях попроще, лишая их иллюзий и крови, или занимаясь этой новой мерзостью – продавали шприцы со своей кровью («драк») бедолагам, подсевшим на этот наркотик («дампирам»); тем, кто хотел быть вампиром по ночам, но у кого не хватало духу пройти весь путь.

Однако ей следовало быть благодарной этим мерзавцам; работой ее обеспечивали по большей части как раз те люди, которые связались с непутевыми вампирами. У отвергнутых партнеров и убитых горем родителей ее репутация по спасению жертв из когтей хищников ценилась на вес золота. Иногда ей приходилось заниматься раскодированием – вправлять обратно мозги деткам, которых она вытаскивала из лап культов всех сортов. Сейчас возникали верования куда более странные, чем католицизм, или даже вампиризм: Лунатики, Эзотерический Орден Дракона, Бессмертология, Психоплазмика.

До нее донесся обрывок очередной песни:

«Голос сказал: Папуля, сотни простаков так и ждут, чтоб их подсадили на новую религию»[113].

Как обычно, она просидела до конца вечеринки. Ночные часы пролетели, и край горизонта цвета морской синевы приобрел дивный бирюзовый оттенок. Надвинулся январский холод – он разогнал от барбекю и с пляжных полотенец по кроватям теплых, еще способных чувствовать людей.

Марти Бернс – звезда ситкомов, переживающая в данный момент глобальный спад в карьере, отрубился лицом вниз на холодном песке перед ее трейлером. Она накинула на него найденное одеяло. Он пробормотал что-то в пьяно-наркотическом сне, пока она подтыкала одеяло вокруг. Марти был веселым, шумным человеком, даже будучи в состоянии нестояния. Но «Соль и перец» – звездное шоу, гонорар от которого он теперь проматывал, было совершенно лишено настоящего юмора. Неживые люди на записи искусственного смеха надрывали бока над шутками, еще более неживыми, чем они сами.

Год начался с умеренно доброго дела, хотя для решения проблемы, что глодала парня изнутри, лучше было бы промыть ему желудок и оттащить к АА[114]. Она ляжет спать позже утром, заперевшись в своем комфортабельном трейлере – в большом металлическом гробу, оборудованном всем необходимым. Из всех домов, что были у нее за долгие годы, этот был самым любимым. Трейлер был хромирован везде, где только возможно, и специально оборудован стальными ставнями на окнах и люке в крыше, которым никогда не пользовались. Экономия пространства вынудила ее ограничить количество вещей – весьма немногочисленных для такого долгого срока – только самыми важными: уродливые украшения из ее средневекового детства, кое-какие книги Чарльза и его письма, граммофон Дансетт с электрическим набором пластинок, ее любимый автоответчик, безвкусное мексиканское распятие со светящимися глазами, которое она держала у себя чтобы доказывать, что она не «из тех» вампиров, резиновую уточку с особой историей, два приличных официальных платья и четыре пары викторианских туфель (сделанных на заказ под ее крошечную ножку), переживших все, что было сделано в этом столетии, и способных продержаться еще десятки лет. В дороге она могла подчиниться капризу и использовать красный, словно пожарная машина, «Плимут Фьюри» 1958 года, но трейлер был гораздо удобнее.

По взрыхленному песку пляжа она прошла к водяной кромке. Только что здесь танцевали – словно взрослые из фильмов про Френки и Аннет, которые пытаются приспособить устаревшие па к современной музыке. Le freak, c’est chic[115].

Она наступила на горячий камешек, который оказался пулей, и махнула рукой в сторону голливудской богатейшей веранды Великого Джона. Милиус написал сценарий «Дракулы» для Фрэнсиса Копполы на основе новеллы Брэма Стокера, в которую ее не включили. Не желая, чтобы ей напоминали о графе, она не смотрела это кино; хотя ее подруга журналистка Кейт Рид, тоже вампир, тоже не упомянутая в книге Стокера, работала над фильмом в качестве технического консультанта. О Кейт она давно ничего не слышала; Женевьева подозревала, что та находится сейчас за железным занавесом и идет по следу Движения Трансильвании, этой странной организации барона Мейнстера, добивающегося чтобы имения Дракулы стали страной вампиров. Боже, если это действительно произойдет, то она снова попробует подать на американское гражданство; сейчас они принимали носферату, чего не было в 1922-м, когда она интересовалась такими вещами последний раз. Мейнстер был одним из «хочу быть как Дракула», хотя был не способен даже носить театральный плащ и кружевные манжеты со своими жеманными крошечными клыками и неприкрытой жаждой стать новым «королем котов»[116].

Небольшие волны плескались у ее босых ног – ногти сверкали под водой.

В семидесятых музыка уже не была чем-то особенным – не после шестидесятых. Глэм-рок. The Bee Gees. The Carpenters. Ей нравились фильмы Роберта Олтмена и «Близкие контакты третьей степени», но она не понимала шумихи вокруг «Звездных войн». Уотергейтский скандал. Нефтяной кризис. Двухсотлетие американской революции. Захват американских заложников в Иране. Но нет Вудстока. Нет свингующего Лондона. Нет никого, подобного Кеннеди. Ничего похожего на высадку на Луне.

Если бы ей нужно было заполнять дневник по каждому десятилетию, то в описании семидесятых было бы много воды. Она бывала на вечеринках, помогала каким-то людям и жила в пастельном, заторможенном, словно безвкусное мороженое, мире Южной Калифорнии, немного на обочине стремительного потока человеческой истории. Ее даже не особо тревожили воспоминания – это проклятие долгоживущих.

Не плохо, не хорошо, никак.

Она не забыла Чарльза и никогда не сможет. Он постоянно, хотя и безмолвно, жил в ее сердце – ее боль, ее поддержка и радость. Этим воспоминаниям она ни за что не позволит ускользнуть. И Дракула. Уничтоженный вскоре после смерти Чарльза, он все еще бросал длинную тень на ее жизнь. Подобно Брэму Стокеру, она гадала, как бы сложилась ее жизнь, каким был бы мир, если бы Влад Цепеш никогда не обратился или если бы его победили прежде, чем он обрел власть. «Как бы сложилось» и покойник. Плохая компания.

И Джон Леннон умер истинной смертью тоже. Меньше месяца назад, в Нью-Йорке, он получил серебряную пулю в сердце – жестокая точка семидесятых, завершение того, что осталось от предыдущего десятилетия. Энни Уилкс, убийца Леннона, сказала, что она была его большой поклонницей, но он должен был умереть за то, что развалил The Beatles. Женевьева не знала, как долго Леннон был вампиром. Но в торжественной Imagine она с грустью распознала пустые повторяющиеся повторы, свойственные творческим людям, которые в попытке продлить свою артистическую карьеру обнаруживают, что пропало то важное, что усиливало их талант и делало их теми, кем они были. И лучшее, на что они могут теперь надеяться, – всего лишь утонченный самоплагиат. Возможно, безумная Энни оказала Леннону услугу, обессмертив его имя. Сама же она, самая знаменитая убийца вампиров, стала краеугольным камнем теплой прослойки населения Америки, которая никогда не примет носферату даже в качестве близких родичей человечества.

«Что, – думала Женевьева, когда солнце тронуло небосвод, – принесет это новое десятилетие?»

II

Граф Дракула, сценарий

Герман Манкевич и Орсон Уэллс

(по мотивам новеллы Брэма Стокера)

30 ноября 1939 года

Изображение появляется постепенно.

Расширенная Трансильвания, тусклый рассвет, 1885 год

1. Освещенное окно – очень маленькое, с большого расстояния. Вокруг – почти полностью темный экран. Камера медленно движется ближе к окну – пока еще размером оно напоминает почтовую марку – и начинают появляться другие объекты: зубцы башен, обширные гранитные стены. А теперь – на фоне ночного неба маячит огромная железная решетка.

Камера поднимается выше, показывая огромные ворота, и задерживается на самом верху, фокусируясь на заглавной «Д», которая проступает все темнее и темнее на фоне светлеющего неба. Сквозь нее и за ней, на вершине горы мы видим готический особняк Дракулы – силуэт огромного замка. Маленькое окно – важная деталь на темном фоне, бросающаяся в глаза.

Наплыв

(серия панорам – каждая ближе к огромному окну, – показывающих что-то из указанного ниже)

2. Поистине невероятные земли Влада, графа Дракулы. Справа они тянутся на сорок миль вдоль перевала Борго – владения действительно простираются во всех направлениях дальше, чем видит глаз. Океан острых древесных верхушек иногда расступается глубокими прорезями там, где располагаются ущелья. Тут и там видны серебряные нити рек, что извиваются в глубоких, окруженных лесом, теснинах. Этот от природы иззубренный, устремленный вверх ландшафт являет собой покрытую первобытным лесом гору. После чего сюда пришел Дракула и перекроил ее лицо – теперь она обжита, с вырубленным лесом, проложенными тропами и новыми рукотворными гребнями.

И сам замок Дракулы – чудовищная громада, составленная из нескольких разрушенных и вновь отстроенных зданий разных архитектурных стилей, с обвалившимися зубцами укреплений, с многочисленными башнями, – расположенный на самой вершине горы, он довлеет над местностью. И располагается на самом краю жуткой пропасти.

Наплыв

3. Деревня

В тени. Буквально – в тени горы. Пока мы идем мимо, мы видим, что двери и окна крестьян закрыты и заперты, увешаны распятиями и огромными связками чеснока – для оберега и защиты. Жители робко выглядывают, со страхом на нас смотрят. Камера движется словно с группой людей – неустрашимых, любопытных, осторожных, имеющих цель.

Наплыв

4. Лес кольев

Мимо которого мы идем. Дерн зарос горными сорняками, колья торчат под разными углами, и видно, что место казни давно не использовалось.

Наплыв

5. То, что прежде было обширным тюремным загоном

Все, что сейчас здесь сохранилось, – это отдельные участки, окруженные колючей оградой. В них содержались пленники – свободно, но изолированно друг от друга и от территории вокруг (кости в одном из загонов указывают на то, что некогда здесь держали человеческий скот, предназначенный для сбора крови).

Наплыв

6. Волчья яма

На фоне туши убитого оленя – силуэт огромного косматого волка на серебряной цепи. Он медленно поднимается – в его глазах светится больше разума, чем у обычного животного, – и смотрит через пространство на светящееся окно замка на горе. Затем он воет – дитя ночи, создающее прекрасную песню.

Наплыв

7. Край рва

Медленно проползает броненосец – словно огромный жук. В мутной воде отражается освещенное окно.

Наплыв

8. Ров

Наклоненные копья просели. На поверхности воды плавает старая тетрадь – ее страницы покрыты стенографическими записями. Когда тетрадь проплывает через экран, на ее месте вновь видно отражение замкового окна, ближе, чем в предыдущей сцене.

Наплыв

9. Подъемный мост

Перекинут через широкий ров – теперь застоявшийся и поросший травой. Мы пересекаем его и сквозь огромные, скругленные ворота выходим в симметричный внутренний двор – возможно, шириной в тридцать футов и сотню ярдов глубиной, до самой стены замка. Давайте посмотрим, как Толанд удержит все это в фокусе. Ландшафтная архитектура вокруг веками была самой обычной и довольно неряшливой. Но именно этот двор содержится в превосходном состоянии. Пока камера движется вперед к освещенному окну, в фокусе появляются редкие и экзотические растения всех сортов: марифаза люпино люмино – светящийся волчий цветок, странные орхидеи, одриенсис малый, триффидус целестус. Главная черта сада – почти чрезмерное буйство отчаянно размножающихся растений, обреченных на увядание. Пещера горного короля, ночь, когда умер последний тролль. Некоторые растения внезапно стегают плетями стеблей, будто обороняясь.

Наплыв

10. Окно

Камера наплывает до тех пор, пока оконная рама не заполняет экран. Внезапно свет внутри гаснет. Это останавливает движение камеры и обрывает музыку (Бернард Херрманн), что сопровождала все сцены. В оконном стекле мы видим отражение сурового, мрачного горного пейзажа владений Дракулы позади нас и тусклый рассвет.

Наплыв

11. В коридоре замка Дракулы, тусклый рассвет, 1885 год.

Зеркала в богатых рамах висят по обе стороны коридора, отражаясь друг в друге в бесконечность. Массивный темный силуэт – Дракула – медленно идет по коридору, отягощенный годами. Он останавливается, чтобы посмотреть в зеркало, но там нет его отражения, запечатленного в бесконечности. В конце концов оказывается, что графа просто там нет.

Наплыв

12. В усыпальнице Дракулы, тусклый рассвет, 1885 год.

Очень дальний план – огромный катафалк Дракулы на фоне громадного окна.

Наплыв

13. В усыпальнице Дракулы, тусклый рассвет, 1885 год.

Глаз. Невероятного размера. Огромные кровавые слезы, в которых отражаются придвигающиеся фигуры с поднятым оружием. Позвякивание бубенцов в музыке дает иронический намек на колокольчики в индийских храмах. Музыка замирает.

СТАРЧЕСКИЙ ГОЛОС ДРАКУЛЫ:

– Кровь Розы!

Камера отдаляется, и становится виден налитый кровью глаз на лице старого Дракулы – его краденая молодость снова потеряна, серая, как у мумии, кожа напоминает пергамент и трескается на морщинках вокруг глаз. Клыки, слишком большие для его рта, растягивают губы и щеки, нос – словно бесформенный нарост. Вспышка – на экране, словно гильотина, опускается нож кукри, занесенный над шеей Дракулы. Голова отделяется от шеи и, подпрыгивая, скатывается по двум покрытым ковром ступеням, что ведут к катафалку. Камера следует за ней. Голова падает с последней ступени на мраморный пол и раскалывается. Растекающиеся ручейки крови поблескивают в первых лучах утреннего солнца. Эти лучи отбрасывают на пол угловатый узор, но внезапно его рассекают тысячи перекрестий света, когда с окна срывают пыльный занавес.

14. Подножие катафалка Дракулы

Камера очень близко. На фоне расшторенного окна мы можем видеть фигуру человека – он заносит над головой длинный охотничий нож. Камера движется вдоль катафалка, пока нож вонзается в сердце Дракулы, и останавливается на отделенной голове. Губы все еще шевелятся. Голос, словно могильный шепот.

СТАРЧЕСКИЙ ГОЛОС ДРАКУЛЫ:

– Кровь Розы!

При солнечном свете, на голову падает четкая тень в виде креста, и голова высыхает в клыкастый, безглазый череп.

Затемнение.

III

Актеры и исполнительский состав «Графа Дракулы» на январь 1940 года.

Производство компании Mercury Productions. Распространитель: RKO Radio Pictures. Исполнительный продюсер: Джордж Дж. Шефер. Продюсер: Орсон Уэллс. Директор: Орсон Уэллс. Сценарий: Герман Дж. Манкевич, Орсон Уэллс. По мотивам новеллы Брэма Стокера. Главный оператор: Грег Толанд. Редакторы: Марк Робсон, Роберт Вайс. Художественный директор: Ван Нест Полглейс. Специальные эффекты: Вернон Л. Уокер. Музыка: Бернард Херрманн.

Орсон Уэллс (Дракула), Джозеф Коттен (Джедедайя Ренфильд), Эверетт Слоун (Ван Хельсинг), Дороти Комингор (Мина Мюррей), Роберт Кут (Арти Холмвуд), Уильям Алленд (Джон Харкер), Агнес Мурхед (миссис Вестенра), Люсиль Болл (Люси), Джордж Кулурис (доктор Уолтер Паркер Сьюард), Пол Стюарт (Раймонд, служитель психиатрической клиники), Алан Лэдд (Квинси П. Моррис), Фортунио Бонанова (хозяин гостиницы в Быстрице), Владимир Соколов (вожак цыган), Долорес дель Рио, Рут Уоррик, Рита Канзино (невесты вампира), Гас Шиллинг (шкипер «Деметры»).

IV

– Мадемуазель Дьедонн, – проговорил голос из ее автоответчика – наполовину рычание, наполовину мурлыканье, – это Орсон Уэллс.

Голос звучал даже глубже, чем в тридцатых, когда Уэллс был звездой радио. Женевьева была в Америке на Хеллоуин в 1938-м, когда Уэллс и «Театр Ртути в эфире» в рамках образовательной программы «Ты находишься прямо там» транслировали свою постановку Г. Дж. Уэллса «Цветение необыкновенной орхидеи» и убедили половину восточного побережья с том, что страна погибает под натиском извивающихся цветов-вампиров. Она все еще помнила шепот: «Кто знает, какое зло притаилось в человеческих сердцах?», после которого последовало торжествующее заявление: «Тень знает!» – и тихое хихиканье, жутко перерастающее в злобный, маниакально-пронзительный смех безумца.

Когда она впервые встретилась с этим человеком в Риме, в 1959 году, его голос не разочаровал. И даже сейчас – записанный на дешевую пленку и проигранный через слабенький усилитель, он пробирал до глубины души. Даже расхваливая бренди или замороженный горох, голос оставался мощным инструментом. То, что Уэллсу приходилось соревноваться с подражателями Уэллса, чтобы получить работу в рекламе, было одной из трагедий современности. Но при этом она подозревала, что он получал немалую долю скрытого удовольствия от своей затянувшейся роли поверженного гиганта. В качестве актера лучше всего он играл сам себя. Даже оставляя сообщение на автоответчик, он интонировал фразы так, словно произносил речь со смертного одра в шекспировской трагедии – он отлично умел это делать.

– Есть одно небольшое дело, о котором мне бы хотелось узнать твое мнение – в качестве как частного детектива, так и члена сообщества вернувшихся к жизни. Если ты позвонишь мне, я буду весьма благодарен.

Она поразмыслила над этим. Уэллс был широко известен тем, что жил широко и вечно был на мели. Скорее всего, он не сможет себе позволить даже ее умеренную расценку в сто долларов в день, не говоря об издержках. А подарки в виде редких вин или кубинских сигар ей были не очень-то нужны, хотя она полагала, что сможет обратить их в деньги.

В то же время, ей уже стало скучновато искать пропавших детей и сбежавших из-под надзора. А Уэллса в скучной жизни пока еще никто не обвинял. Он оставил сообщение днем, пока она отдыхала. Сегодня был первый из десяти или около того дней между григорианскими и юлианскими восьмидесятыми. Она может себе позволить уделить столько времени гению с изъяном – по его собственному выражению.

И она это сделает.

Оставляя ей сообщение, Уэллс сделал паузу, чтобы она могла подумать. Она слышала его тяжелое дыхание на пленке – работу легких крупного мужчины. Затем, будучи уверенным, что получит согласие, он добавил детали, как его найти – адрес где-то в Беверли-Хиллз.

– Я очень хочу увидеть тебя снова. А до тех пор, помни… лоза преступления приносит горький плод!

Одна из его старых радиофразочек.

Он рассмеялся – королевским смехом, смехом Тени. Это нагнало на нее жути в достаточной степени, но и рассмеяться тоже заставило.

V

Она обнаружила Орсона Уэллса на дне пустого и растрескавшегося бассейна позади арендованного бунгало, в центре внимания. Три обнаженных девушки-вампира замахивались на него бутафорскими предметами – светящийся череп, окровавленный кинжал в духе Макбета, хорошо детализированная кукла огромной летучей мыши – и быстро носились вокруг его массивной фигуры, легонько касаясь его головы этим хеллоуиновским реквизитом. Бывший «Чудо-мальчик» стоял на коленях – огромная русская рубаха распахнута на груди, огромный (и накладной) нос поблескивает под прожекторами, огромная борода лопатой измазана в красном сиропе. Человек с ручной камерой, вроде тех, с которыми снимают домашнее видео, кружил вокруг странного квартета, не особенно огорчаясь, когда вампирши оказывались между ним и главной звездой.

Еще несколько людей стояли вокруг бассейна и направляли свет. Но звукового оборудования не было: снималось в тишине. Женевьева отошла обратно к бунгало, чтобы не мешать работе. Она уже бывала на съемочных площадках раньше – в Чинечитте и в Голливуде, – и знала, что эта команда считалась бы минимально необходимой даже для студенческой короткометражки. Если бы режиссировал кто-то другой, она бы предположила, что снимается проба грима или идет репетиция. Но в случае с Уэллсом она знала, что это настоящий фильм. Возможно, он закончится диалогом, не соответствующим видеоряду, но это будет нечто необыкновенное.

Уэллс произносил монолог.

Секунда ушла у нее на то, чтобы понять, чем были заняты девушки – и когда поняла, то еле сдержала смех изумления. Они были голыми не для того, чтобы приятно обрадовать аудиторию, потому что их все равно не будет видно. Не имеющие отражения носферату останутся абсолютно невидимы, когда отснятый материал обработают. Девушки были обнажены потому, что надетая на них одежда будет видна на пленке. Только очень старые вампиры – Дракула был одним из таких – настолько нарушали законы оптики, что лишали отражения любой свой костюм, вбирая в свои черные сердца даже это. В конечном итоге, в фильме будет казаться, что Уэллс подвергается атаке зловещих оживших предметов – черепа, кинжала и летучей мыши. Пока же он вцепился в свои волосы и одежду, словно Лир – но осторожно, чтобы не зацепить нос, – и воззвал к разгневанным небесам. Девушки мелькали вокруг – стройные, смертельно бледные, не чувствующие холода. Их лица ничего не выражали, а руки были заняты работой. Самый дешевый из всех возможных спецэффектов.

Уэллс упал вперед, лицом вниз, пару секунд полежал без движения, после чего поднялся, уже не в образе, и объявил: «Снято». Его нос расплющился.

Чтобы посоветоваться с мастером, из теней вынырнула женщина с планшетом для бумаги в руках. На ней были белая меховая курточка и такая же шляпа. Девушки-вампиры отложили реквизит и отступили назад – на их наготу никто не обращал внимания. Одна взяла со стула одеяние, напоминающее плащ, и накинула на свои тоненькие плечи, после чего выбралась из бассейна.

Женевьева никак себя не обозначала, но девушка задержала на ней взгляд. От нее исходило ощущение, что она сыта по горло предполагаемым очарованием шоу-бизнеса.

– Предполагалось, что обращение поможет моей карьере, – сказала она. – Я собиралась быть звездой и остаться навеки красивой. Но вместо этого я потеряла отражение. А ведь у меня были отличные перспективы. Мою кандидатуру рассматривали для последнего сезона «Ангелов Чарли». Я была бы блондинкой.

– Всегда есть театр, – предложила Женевьева.

– Там звездой не будешь, – ответила девушка.

Она явно была новорожденной, слишком нетерпеливой к вечности, которой еще не понимала. Она хотела все бонусы сейчас, без всей этой чепухи с расплатой по счетам и ожиданием своей очереди. Светлые волосы были коротко острижены, очень бледная, чуть ли не прозрачная кожа обтягивала тонкие, словно птичьи, косточки и упрямое, холодное, но милое личико с резко очерченными контурами, блестящими зубами и красноватыми глазками. Ее плечо было отмечено параллельными следами когтей, еще не зажившими – словно полоски на погонах. Женевьева запомнила эту деталь.

– Кто там, Нико? – прокричала одна из оставшихся внизу девушек.

«Нико? Не та, знаменитая?» – подумала Женевьева.

– Кто? – вслух переспросила девушка. – Знаменитая?

Нико – точно не та, знаменитая – услышала мысль Женевьевы. Распространенный талант у старших, но необычный у новорожденных. Если продержится, эта девчонка сможет неплохо устроиться. Хотя ей придется выбрать новое имя, чтобы не путали с исполнительницей All tomorrow’s parties[117].

– Еще одна из нас, – ответила старлетка девушке внизу. – Невидимая.

– Я здесь не для съемок, – пояснила ей Женевьева. – Мне нужно увидеть мистера Уэллса.

Нико посмотрела на нее с недоверием. Зачем вампиру, не будучи актрисой, здесь находиться?

Шестеренки крутились в мозгу новорожденной. Это работало в обе стороны: Нико могла улавливать чужие мысли, но заодно она транслировала свои. Девушек внизу звали Норка и Вампи (да вы шутите!) и они частенько работали с Нико.

– Ты ведь старая, не так ли?

Женевьева кивнула. На прозрачном личике Нико отразился энтузиазм.

– Оно вернулось? Твое отражение в зеркале?

– Мое – нет.

Ее лицо вытянулось. Она потеряна для профессии. Все ее чувства были как на ладони, заметные даже с дальних кресел.

– Разные линии крови дают разные особенности, – Женевьева попыталась ее утешить.

– Я это слышала.

Призрачные надежды Нико не интересовали. Она жаждала мгновенного решения проблемы.

– Это мадемуазель Дьедонн? – проревел знакомый голос.

– Да, Орсон, это я, – сказала она.

Нико отреагировала тем, что принялась за расчеты. Она думала, что Женевьева может оказаться важной персоной.

– Тогда на этом сегодня сворачиваем. Спасибо, люди. Отчитайтесь Ойе о своих издержках и встречаемся здесь следующей ночью, ровно в полночь. Вы все изумительны.

Ойей звали ту самую женщину, с планшетом в руках: Ойя Кодар, соавтор и товарищ Уэллса. Она была из Югославии – еще одна беженка, вынесенная волнами на берег Калифорнии. Уэллс словно выплыл из бассейна, легко подтягивая свое огромное тело вверх по лестнице, помогая себе объемистыми руками. Она поразилась тому, как легко он держался на ногах.

Он избавился от накладного носа, после чего обнял ее.

– Женевьева, Женевьева, я тебе очень рад.

Остальные участники съемочной группы по одному поднимались наверх и тащили на себе оборудование.

– Думал отснять сцену безумия Ван Хельсинга, – пояснил Уэллс. – Ловкий трюк с этими девчонками.

Он подмигнул почти по-сантаклаусовски. Его жестикуляция завораживала.

– Элементарная магия кино, – сказал он. – Жорж Мельес мог бы провернуть такое в тысяча восемьсот девяносто седьмом.

– Так уже делали раньше? Я не помню, чтобы видела подобное в фильмах.

– Дело в том, я полагаю, что это мое собственное изобретение. Все еще есть хитрости, которые можно выжать из кинематографа. Даже после всех этих лет – для тебя, конечно, всего лишь вздох, моя дорогая, – звуковое кино все еще не совершенно. Мои маленькие вампирчики могут сделать карьеры аниматоров, кукловодов. И ты никогда не увидишь их рук. Я должен отснять короткометражку, для детей.

– Ты давно над этим работаешь?

– Эта идея пришла мне в голову сегодня, около семи вечера, – сказал он с застенчивой усмешкой. – Это Голливуд, моя милая, и тут можно получить что угодно только позвонив по телефону. Я заказал моих вампиров, словно пиццу.

Женевьева догадалась, что невидимые девушки были шлюшками – обычная карьера для тех, кто не мог сниматься в кино. Некоторые работники студий платили хорошие деньги девушкам, которых они бы с презрением проигнорировали на открытых пробах. А правильно обученные вампиры могли погружаться в такие области боли и наслаждения, куда не рискнули бы заглянуть теплые девушки, сочтя их неприятными, неаппетитными или нездоровыми.

Она заметила, что Нико увивалась вокруг молодого ассистента мужского пола, и попеременно то флиртовала с ним, то пыталась выпросить у него какую-то услугу. Уэллс был прав: она могла бы сделать себе карьеру повелительницы марионеток.

– Пойдем в дом, Женевьева, – сказал Уэллс. – Нам надо поговорить.

Съемочная команда и девушки сгрудились вместе. Оставшаяся за главную Ойя организовала несколько машин, чтобы развезти всех по домам или (в случае Нико, Норки и Вампи) – в новый клуб, где можно было провести оставшиеся до рассвета часы. Гари, оператор, хотел доставить отснятое в лабораторию, поэтому спешно уехал на своей машине. Многие люди кино жили по вампирскому графику, даже не будучи ожившими мертвецами.

Вокруг все еще чувствовалось некое опьянение. Женевьева задумалась, было ли оно подлинным, или же кто-то из команды нюхал драк, чтобы держать темп. Она слышала, что это работает лучше спидов, но решила, что сама она надежно защищена; даже будучи кровопийцей – подобно всем представителям ее вида, она обратилась после того, как пила кровь вампира, – она находила отвратительной идею вводить в свой организм высушенную в порошок кровь другого вампира, разбавленную дьявол знает чем еще.

Уэллс шел впереди к ничем не примечательному бунгало, и включал по дороге свет. Бессмысленный шум у бассейна заставил ее оглянуться.

Сцена безумия Ван Хельсинга?

Она знала, чем сейчас занят Уэллс. Он упоминал, что всегда хотел снять «Дракулу». И сейчас, похоже, он действовал, подчиняясь импульсу. Это немного ее испугало, хотя и не должно было. Сама она не могла определиться, насколько часто следует рассказывать эту историю.

VI

Орсон Уэллс прибыл в Голливуд в 1939-м, и договорился с Джорджем Шефером из Pictures о съемках двух фильмов в качестве продюсера-постановщика-сценариста-актера. Приведя за собой свиту из коллег с радио и из нью-йоркского театра, он основал Mercury Productions, чтобы делать фильмы. Прежде чем приступить к «Гражданину Кейну» (1941) и «Великолепным Эмберсонам» (1942), Уэллс занимался другими проектами: только что опубликованный антифашистский триллер Николаса Блейка «Улыбающийся человек с ножом» (1939), «Сердце тьмы» Конрада (1902) и «Дракула» Стокера (1897). Как и в случае с Конрадом, «Дракула» был новеллой, которую Уэллс ставил потом на радио в «Театре Ртути в эфире» (июль 1938).

Сценарий подготовили (Уэллс, Герман Манкевич и, без указания в титрах, Джон Хаусман), придумали декорации, утвердили состав и сняли пробы – правда, точное их количество так и не назвали, – но затем от проекта отказались.

Причины отказа от «Графа Дракулы» остались неизвестными. Ходили слухи, что RKO занервничали из-за оглашенного Уэллсом намерения снять большую часть фильма от первого лица, переключая камеру между разными персонажами – так же, как в невыдуманной истории Стокера. В своих мемуарах «Прокол» (1972) Хаусман утверждает, что энтузиазм Уэллса относительно такой формы съемки хотя бы частично опирался на идею, что бесстрашные охотники на вампиров – Харкер, Ван Хельсинг, Куинси, Холмвуд – преимущественно останутся за кадром, зато Дракула, объект их внимания, всегда будет в фокусе. Хаусман, к моменту написания мемуаров давно отдалившийся от Уэллса, без нужды добавляет, что Дракулу играл бы сам Уэллс. Он заодно носился с идеей сняться и в роли Харкера, но потом решил, что Уильям Алленд тоже справится, если будет держаться тени и если Уэллс будет его иногда дублировать.

Быстро менявшаяся политическая ситуация в Европе, которая уже вынудила правительство Рузвельта пересмотреть политику относительно вампиризма и слишком реального графа Дракулы, могла вдохновить определенные фракции на то, чтобы надавить на RKO и убедить их, что снимать такой фильм в 1940-м будет «неразумно».

В интервью с Питером Богдановичем, опубликованном в «Это Орсон Уэллс» (1992), но сделанном задолго до выхода дискуссионной версии «Дракулы» Фрэнсиса Копполы (1979), Уэллс говорит: «Из «Дракулы» можно сделать потрясающее кино. По сути, еще никто этого не сделал; никто не обращал внимания на книгу – на самую потрясающую и ужасающую книгу на свете. Историю рассказывают четыре человека, а потому должно быть четыре повествования, как было у нас на радио. Там есть одна сцена в Лондоне, где он бросает тяжелый мешок, наполненный кричащими младенцами в угол подвала! Сейчас уже можно зайти так далеко».

– Гейтс Дж. Потерянный Дракула Уэллса // Сторожевой пес видео. 1994. № 23, май-июль.

VII

Уэллс не столько жил в бунгало, сколько его занимал. Она узнала признаки высококлассного временного обиталища. Предметы чрезвычайно ценной антикварной мебели, импортированной из Испании, стояли вперемешку с уродливыми, но функциональными и современными вещами, которые шли в нагрузку к сдаваемым апартаментам. Комната отдыха – самая большая в доме – выглядела вполне эстетично за счет драпировки, которую Женевьева отнесла бы к шестнадцатому веку. Гобелен был прибит гвоздями над открытым камином, словно занавес, и изображал рыцаря в полном доспехе, едущего через лес, где черные, красноглазые демоны с высунутыми языками выглядывали из-за стволов высоких деревьев. Один из углов гобелена сильно обгорел, и следы от огня тянулись вверх. Вокруг громоздились стопки книг – как древних томов в квадратных переплетах, так и современных образчиков в ярких бумажных обложках – и шаткие башни катушек с пленкой.

Женевьева было подивилась, почему у Уэллса в одном углу свалены вместе хороший шерри и коробки картофельных чипсов, но потом сообразила, что, скорее всего, за коммерческую деятельность ему частично платят товаром. Он предложил ей шерри, а она его удивила, согласившись.

– Иногда я пью вино, Орсон. Дракула говорил не за всех нас.

Он изогнул бровь, после чего устроил шоу, наливая шерри в бумажный стаканчик.

– Мое стекло еще не прибыло из Мадрида, – извинился он.

Она отпила напиток, который не могла по-настоящему оценить, и села на готический стул с прямой спинкой. Это вызвало воспоминания о проведенных в церкви часах, когда она еще была теплой девочкой, от чего ей захотелось поерзать.

С фальстафовским кряхтением Уэллс тяжело опустился на низкую кушетку, накрытую бархатным покрывалом. Он был достаточно широк, чтобы сидеть там, словно на троне.

К ним присоединилась Ойя. Она стояла молча, а ее волосы покрывал яркий головной платок.

Пауза.

Уэллс безмятежно улыбался. Женевьева решила, что он выжидал момент, наслаждаясь ролью. Она даже знала, кому он подражает: Сидни Гринстрит из «Мальтийского сокола»[118]. Выдающийся ум двойственной натуры, наслаждающийся игрой разума перед ошеломленным зрителем. Если Голливуд решит когда-нибудь переснять «Сокола», что будет святотатством, то Уэллс будет метить на роль Гатмена. Слишком многие из его актерских работ были такого плана – замещение другого выдающегося актера в более плохой переделке чего-то, что некогда оказалось удачным.

– Я гадала, для чего ты меня пригласил, – подала она реплику.

– Да, – это его позабавило. – Это будет долгая история.

– И это меня пугает.

– Еще несколько часов до рассвета.

– Это так.

Теперь Уэллс был в своей стихии. Она поняла, что он переключается между точками съемки, глядя на сцену не только глазами своего персонажа на экране, но и с позиции закулисного божества.

– Ты знаешь, что я годами носился с идеей «Дракулы»? Я хотел сделать его с RKO в сороковых – подготовил сценарий, придумал декорации, подобрал состав. А потом все это забросили.

Она кивнула.

– Мы даже отсняли несколько сцен. Я бы хотел какой-нибудь ночью прокрасться в сокровищницу и спасти пленку. Может, даже чтобы использовать в текущем проекте. Но у студии все права. Представь, что бы было, если бы картины принадлежали тем, кто смешал краски и изготовил холст. Мне бы, как обычно, пришлось унижаться. Детишки, что унаследовали RKO после Хьюза, едва знают, кто я такой, но им доставит удовольствие зрелище моего раскаяния, мои мольбы, мое полное уныние. В конце концов, может я даже получу желаемое.

– Разве «Дракулу» уже не отсняли? Как я понимаю, Фрэнсис…

– Я это не смотрел. И это не имеет значения – ни для меня, ни для мира. Я не снимаю ученических «Макбета» или «Цезаря», я предпочитаю только лучшее. И это же относится к Стокеру. Волшебная вещь, ты же знаешь.

– Это смешно, но я его читала, – вставила она.

– Ну конечно, читала.

– И я встречала Дракулу.

Уэллс поднял глаза, словно это оказалось для него новостью. Неужели это все было затеяно, только чтобы ее расспросить? Почти сотню лет назад она провела целых пятнадцать минут в присутствии царственной особы, но расспрашивали ее об этом (предположительно, драматическом) моменте больше, чем обо всех предыдущих пятистах шестидесяти пяти годах ее жизни. Она видела графа еще раз, позже, после его истинной смерти, была на его похоронах и видела, как развеяли его прах – как и Уэллс, припомнила она. Ей казалось, что она просто хотела убедиться, на самом ли деле Дракула мертв.

– Я принимался за «Дракулу» несколько раз. Но похоже, что эта идея проклята. Может быть, на этот раз я все же закончу. Считаю, что это нужно сделать.

Ойя положила руки ему на плечи и сжала. Уэллс выглядел практически по-императорски, только он был императором в изгнании – свергнутым с трона и вышвырнутым вон, сохранившим только самых верных, прошедших все испытания подданных.

– Имя Алукард тебе говорит о чем-нибудь? – спросил он. – Джон Алукард?

– Возможно, это кажется для тебя потрясением, Орсон, но «Алукард» – это «Дракула» задом наперед.

Он разразился веселой версией смеха Тени.

– Я заметил. Разумеется, он вампир.

– Центральные и восточно-европейские носферату любят анаграммы так же, как они любят менять свои имена, – пояснила она. – Это действительно свойственная им причуда. Моя недавно умершая подруга Кармилла Карнштайн перебрала как минимум с полдюжины вариантов имени, прежде чем ее изобретательность иссякла. Милларка, Маркилла, Аллимарк…

– Мое имя раньше было Ольга Палинкас, – вставила Ойя. – Пока Орсон не придумал для меня «Ойя Кодар», чтобы звучало по-венгерски.

– Многообещающий скульптор «Владимир Загдров» – это тоже моя дорогая Ойя. Ты права насчет пристрастия немертвых к nom de plumes[119], к альтер эго, к потайным личностям, к анаграммам, палиндромам и акростихам. Актеры тоже любят все это. Пережиток византийского склада ума, полагаю. Говорит кое-что об образе мышления. Хитроумно, но очевидно. Написание наоборот может быть своего рода компенсацией: отражение на бумаге для тех, у кого нет отражения в зеркале.

– Этот Алукард, кто он?

– Тот самый вопрос, на который я хотел бы получить ответ, – сказал Уэллс. – И ты, моя дорогая мадемуазель Дьедонн, та самая личность, от которой я этот ответ хотел бы услышать.

– Алукард заявляет, что он независимый продюсер, – вклинилась Ойя. – У него сделки по всему городу.

– Но никаких заслуг, – добавил Уэллс.

Женевьева могла себе это представить.

– При этом у него есть деньги, – продолжил Уэллс. – Заслуг нет, но счет солидный. Твердая наличность и доллары янки изгоняют любые сомнения. Кажется, с этим не поспоришь.

– Кажется?

– Симпатичное коротенькое словечко, не так ли? «Казаться» и «являться» – слова по разные стороны смысловой бездны. Этот мистер Алукард, носферату, хочет финансировать моего «Дракулу». Он предложил мне сделку, подобной которой у меня не было со времен RKO и «Кейна». Неограниченный бюджет, лучшая аппаратура, право окончательной редакции, контроль за всем – начиная с актерского состава и заканчивая связями с общественностью. И единственное условие, которое он мне ставит, – я должен поставить определенный сюжет. Он не хочет моих «Дона Кихота» или «Вокруг света за восемьдесят дней». Он хочет только «Дракулу».

– Коппола… – гневный взгляд Уэллса заставил ее перефразировать, – этот другой фильм, с Брандо в роли графа? В конце они же свели баланс? Отбили бюджет. «Дракула» – продукт высокодоходный. Скорее всего, найдется место и для новой версии. Не говоря уж о сиквелах, ТВ-сериалах по мотивам и пародиях. Твой мистер Алукард мыслит здраво. Особенно, если у него есть деньги и нет заслуг. Связать свое имя с хорошим, с великим фильмом – ему это не повредит. Может, он хочет шумного признания?

Уэллс обдумал эту идею.

– Нет, – он сделал заключение почти с грустью. – Женэ, меня никогда не обвиняли в нехватке эгоизма. Широта моего духа, мое чувство значимости – это часть моего актерского мастерства. Броня, которую я обязан таскать, чтобы вести повседневные битвы. Но я не слеп. Ни один продюсер в здравом уме не станет финансировать меня в таком объеме, не предложит мне такой сделки. Даже эти детишки – Спилберг и Лукас – не смогли бы получить такого славного предложения. Я понимаю это так же хорошо, как все нормальные люди. Сегодня студиями могут владеть нефтяные компании и гостиничные магнаты, но есть же коллективная память о том контракте, что я подписал, когда мне было двадцать четыре и как все пошло не так – и для меня и для всех. Когда меня вышибли со съемочной площадки в сорок третьем, RKO получили права на рекламу с новым слоганом «Эффектность, а не гениальность!». Голливуд не желает меня видеть – я напоминаю о его ошибках, о преступлениях.

– Ты говоришь, Алукард – независимый продюсер. Может быть, он фанат?

– Не думаю, что он видел хоть какой-то из моих фильмов.

– Думаешь, это злая шутка?

Уэллс пожал плечами, воздел руки. Ойя была более насторожена, более обеспокоена. Женевьева попыталась угадать, не она ли была тем, кто настоял на расследовании.

– Первые чеки отлично прошли, – сказал Уэллс. – За это место оплачена аренда.

– Ты знаком с выражением…

– О лошадином докторе? Да.

– Но тебя это тревожит? Загадка?

– Загадка мистера Алукарда. Это так. Даже если правда взорвется у меня перед носом, я выдержу. Этой тропой я уже ходил прежде и осмелюсь пройти по ней вновь. Но, в любом случае, мне бы хотелось чего-то ждать на будущее. Я хочу, чтобы ты потихоньку навела кое-какие справки о нашем мистере Алукарде. Как минимум я бы хотел знать его настоящее имя и откуда он. В данный момент он кажется настоящим американцем, но не думаю, что так было всегда. Но больше всего я хочу знать, что он задумал. Ты можешь мне помочь, мадемуазель Дьедонн?

VII

– Знаешь, Женэ, – задумчиво произнес Джек Мартин, глядя сквозь завитки сигаретного дыма, что всегда окутывали его голову, как тает лед в его пустом стакане, – ничто из этого не имеет значения. Это не важно. Писательство. Это банальное устремление, едва ли стоящее усилий, несущественное на любой космической шкале. Это всего лишь кровь, пот, кишки и кости, извлеченные из наших тел и скормленные пишущей машинке, чтобы быть выплеснутыми на ее валик. Это всего лишь больная душа Америки, киснущая на солнце. Никто на самом деле не читает того, что я написал. В этом городе не знают, кто такие Фланнери О’Коннор или Рей Бредбери, не говоря уж о Джеке Мартине. Ничто не сохранится в памяти. Мы все умрем и всё закончится. Пески покроют нашу цивилизацию, а солнце превратится в огромный красный огненный шар и сожжет даже вас.

– Это только через несколько миллионов лет, Джек, – напомнила она.

Это его, похоже, не убедило. Мартин был писателем. В старшей школе он выиграл национальные соревнования по эссе, с работой, озаглавленной «Здорово быть живым». А теперь ему было сорок, и его прочувствованные, хотя и жуткие рассказы – наиболее личные его работы – печатались в небольших журналах с научной фантастикой и в мужских изданиях, а еще выпускались дорогим ограниченным тиражом фанатами-издателями, которые потом вылетали из бизнеса, не заплатив ему денег. Уже десять лет он зарабатывал на жизнь написанием сценариев, но фильмы, где стояло его собственное имя, так и не выходили на экраны. У него были проблемы со счастливыми концовками.

Как бы то ни было, он знал, что творится «на производстве», и был ее первой целью, когда дела приводили ее к кинематографу. Он жил на бульваре Беверли-Глен в хибаре, сделанной из толя, и приткнутой между многомиллионными особняками, и говорил всем, что она сейсмоустойчивая.

Мартин погремел льдом, и она заказала ему еще одну кока-колу. Он затушил сигарету и закурил новую.

Девушка за стойкой гостиничного бара, одетая, словно волшебница, закинула лед в новый стакан и дотянулась до небольшого хромированного крана. Ударила струя кока-колы, поливая лед.

Мартин приподнял свой старый стакан.

– Разве не было бы замечательно, если б можно было сунуть девчонке бакс, чтобы она налила в этот стакан, а не устраивала суматоху с новым и не заставляла бы тебя платить снова и снова. Должен быть неограниченный долив. Вообрази это себе, Женэ – утопическая мечта. Вот, что нужно Америке. Бездонная кола!

– Это не в наших правилах, сэр, – откликнулась девушка. Вместе с колой шли клетчатая салфетка, несчастный ломтик лимона и пластиковая ложечка.

Мартин посмотрел на ноги барменши – она носила черные сетчатые колготки, туфли-лодочки на высоком каблуке, плотно облегающий белый жилет, фрак и цилиндр.

Писатель пригубил свою новую колу, у которой все еще было дно, а девушка занялась другими утренними клиентами.

– Готов спорить – она актриса, – сказал он. – Думаю, она снимается в порно.

Женевьева приподняла бровь.

– Большинство фильмов категории Х поставлены лучше, чем те помои, что идут на широкую публику, – настаивал Мартин. – Я могу тебе показать короткометражку кое-чего от Джераржа Дамиано или Джека Хорнера, как если бы снимал Бергман или Дон Сигел. Кроме постельных сцен.

Мартин писал «сценарии» для взрослых фильмов, используя тщательно сохраняемые в тайне псевдонимы – чтобы защитить свое членство в Гильдии Сценаристов. У Гильдии не было какого-то предубеждения к порно, но предполагалось, что ее члены не берутся за написание полноценных сценариев за пару дней и триста долларов. Мартин утверждал, что именно он придумал популярную фразочку Джеми Гиллиса «Соси, сука!».

– Что ты можешь мне рассказать о Джоне Алукарде?

– Имя…

– Кроме того, что его имя означает «Дракула», написанное наоборот.

– Он из Нью-Йорка. Ну, во всяком случае, последнее время он был там. Я слышал, что он связался с этой творческой братией. Ну знаешь – Уорхол, Джек Смит. У него право на первый просмотр у United Artists[120], и он мутит что-то с Fox[121]. Ходят слухи, что он основал независимую продюсерскую компанию с Гриффином Миллом, Джулией Филипс и Доном Симпсоном.

– Но он никогда не снимал фильмов?

– Говорят, что он никогда не видел фильмов. Хотя это не мешает ему называть себя продюсером. Слушай, ты на него работаешь, что ли? Если вдруг – намекни, что я свободен. Упомяни о моей переделке «Музыку не остановить». Хотя нет, не надо. Лучше скажи о той штучке для ТВ, которая так и не вышла. К закату я могу достать тебе образцы сценариев.

Мартин сжал ее предплечье.

– Я никогда не встречала Алукарда, Джек. Я навожу о нем справки для клиента.

– И все же, если будет возможность, Женэ. Ты знаешь, что это для меня значит. Я отражаю атаки коллекторов, а Sharkko Press так и не разобрались с тиражами «Мрачных сумерек». Какая-нибудь работка – пусть даже переделка или вычитка – помогла бы мне перекантоваться зиму и весну. Купи мне время, чтобы я добрался до Энсенады и закончил часть сценариев.

Ей пришлось пообещать. Она узнала куда больше, чем просто факты. Блеск в глазах Джека Мартина рассказал ей кое-что об Алукарде. Он обладал какой-то магией, но она пока не знала – был ли он заклинателем или чародеем.

Теперь ей придется от этого отталкиваться.

IX

Помимо того, чтобы вломиться в офис Алукарда и спросить напрямик, не собирается ли он оставить Орсона Уэллса за кормой, она могла сделать очень мало. После встречи с Мартином она сделала несколько звонков людям, связанным с индустрией, проглядела недавние номера Variety и Hollywood Reporter и посетила пару местечек, где обычно паслись адепты шоу-бизнеса, в надежде что-нибудь услышать.

Так что сейчас Женевьева ехала обратно в Райскую Гавань по автостраде тихоокеанского побережья. Солнце уже село, и над морем висела тяжелая, беззвездная тьма. «Плимут», который она временами подозревала в наличии собственной воли, плавно подчинялся управлению и легко входил в крутые повороты на скорости. Она крутила ручку приемника, проматывая уйму радиостанций с диско, пока не нашла станцию, откуда звучал 2 Tone[122]. Это было здорово, это было ново, это свидетельствовало, что культура все еще жива.

…зеркало в ванной, воздай

за все мои преступления самозащиты…[123]

Она задумалась над тем, что удалось узнать.

Студии больше не являлись маленькими тесными феодальными вотчинами, и корреспонденты вроде Луэллы Парсонс уже не были в курсе всех дел и скандалов, как было в старые добрые времена. Большинство фильмов уже даже не выпускалось Голливудом, а студии находились где-то внизу списка интересов мультинациональных корпораций с иными приоритетами. Поговаривали, что United Artists могут сменить название на TransAmerica Pictures.

Молва подтверждала большую часть того, что рассказал Мартин, но давала на удивление мало дополнительных сведений. Помимо сделки с Уэллсом, которую он финансировал из собственного кармана без привлечения денег какой-либо студии, Джон Алукард был вовлечен в производство многих фильмов, с участием звезд самого высокого класса. Предполагалось, что он спит с Майклом Чимино – все еще очень престижным создателем «Охотника на оленей» – вестерна о войне в графстве Линкольн, о вампире вне закона Билли Киде и резне поселенцев в Розуэлле, штате Нью-Мексико, в 1870-м.

В связке с Милл-Симпсон-Филлипс он помогал с разработкой проекта Энн Райс – «Интервью с мумией», который Элейн Мэй предполагала делать с Шер и Райаном О’Нилом, если за него не возьмется Нэнси Уокер с Дайаной Росс и Марком Спитцем.

В интервью для Reporter Алукард заявил: «Зарабатывание денег – единственная причина, по которой можно снимать фильмы. У нас нет обязательств создавать историю. У нас нет обязательств создавать искусство. У нас нет обязательств что-либо декларировать. Наша обязанность – делать деньги». Масса исполнительных продюсеров и немало режиссеров и сценаристов сочли такую позицию освежающей и вдохновляющей, хотя Женевьеве показалось, что Алукард повторяет чью-то чужую мысль. Если он действительно верил в то, что говорил, а не просто зачитывал то, что приятно слушать владельцам корпораций, – тогда Джон Алукард явно не годился на роль того, кто будет счастлив иметь дело с Орсоном Уэллсом. Помимо прочего, его манифест был переделкой того самого, образца 1943 года – об «эффектности, а не гениальности», только в пять раз длиннее и с лишними повторами, чтобы добраться до подверженных рекламе болванов в дальнем конце зала.

Единственное, чего она не выяснила, так это чем на самом деле являлись его проекты. Помимо «Дракулы» Уэллса, о котором не упоминал никто из тех, с кем она говорила, и долго зреющих шоу, где он работал со старшими партнерами, у него было с полдюжины других заготовок в печи. Режиссеры и звезды собраны, бюджеты утверждены, даты начала оглашены, но ни одного названия и ни одного описания нигде нет – а ярлычки вроде «напряженная драма» или «романтическая комедия» не слишком полезны. Это было любопытно и необычно. Джон Алукард кидал в озеро камень, волны расходились кругами, но, в конце концов, ему придется рассказать, что это за фильмы. Или же это наименее важная часть пакета? Агент CAA[124] сказал ей, что для таких людей, как Алукард, искусство было в самой сделке, а не на экране.

И это ее тревожило.

Может так быть, что на самом деле нет никакого горшка с золотом на том конце этой радуги? Человек был вампиром, но была ли у него плоть? Ни одной фотографии, конечно же, не существовало. И все давали описания не из первых рук, частенько опираясь на актерские типажи: молодой Луи Журдан, дерзкий Джек Пэлэнс, агрессивный гей Дэвид Нивен. Мнения сходились на том, что человек когда-то давно был европейцем. Но ни у кого не было ни малейшего понятия, как долго он был вампиром. Он мог быть как новорожденным, свежеубитым и воскрешенным в прошлом году, так и столетним старшим, уже менявшим свое лицо десятки раз. Его имя всегда вызывало одни и те же реакции: волнение, энтузиазм, страх. Было ощущение, что Джон Алукард занимается чем-то эдаким, и что будет очень разумно подобраться поближе, чтобы быть готовым отвалить от станции вместе с ним.

По присыпанной песком бетонке она подъехала к парковке прицепов. В ресторанчике морепродуктов было маловато клиентов по случаю новогоднего дня. А в ней скоро проснется жажда.

Кто-то сидел на ступеньках ее трейлера, прислонившись спиной к двери – расслабленные руки лежат на коленях, а ноги облачены в хлопчатобумажные брюки и ковбойские ботинки.

Кто-то мертвый.

X

На протяжении всей карьеры Уэллса «Дракула» оставался его idée fixée[125]. Сценарий Уэллса-Манкевича был собственностью RKO, и студия противостояла попыткам Уэллса его выкупить. Они установили умозрительную, но при этом весьма внушительную сумму, которая, как подсчитали бухгалтеры, была потеряна в двойном фиаско «Амберсонов» и незаконченного южноамериканского проекта «Все это правда».

Когда Шефер, покровитель Уэллса, был снят с позиции ответственного вице-президента, и замещен Чарльзом Коэрнером, началось серьезное обсуждение возможности отдать сценарий в производство под руководством продюсера Вэла Льютона, чьи «Люди-кошки» (1942) обеспечили ему репутацию создателя низкобюджетных драм о сверхъестественном. Льютон сумел заполучить Девитта Бодина и Курта Сиодмака, чтобы сделать пробы, и привел сценарий к тесному бюджету. Режиссером планировали взять Жака Турнера, но рассматривали и кандидатуру редактора Марка Робсона, когда Турнер продвинулся до фильмов категории «А». На вспомогательные роли были назначены типовые актеры: Том Конуэй (доктор Сьюард), Кент Смит (Джонатан Харкер), Генри Дэниелл (Ван Хельсинг), Джин Брукс (Люси), Алан Напье (Артур Холмвуд), Скелтон Нагс (Ренфилд), Элизабет Расселл (графиня Мария Долинген), сэр Ланселот (поющий калипсо[126] кучер). Симона Симон, звезда «Людей-кошек», была утверждена на роль Мины – после прочтения истории именно на нее Льютон направил основной фокус внимания. Но проект провалился, потому что RKO не смогли получить единственную звезду, которую хотели – Борис Карлофф уже был задействован в «Мышьяке и старых кружевах» на Бродвее.

В 1944-м RKO продали сценарий Уэллса-Манкевича 20th Century-Fox вместе с набором декораций для съемок. Глава студии Дэррил Занук предложил Уэллсу роль Дракулы и пообещал Джоан Фонтейн и Оливию Де Хэвилленд в качестве Мины и Люси, также планируя задействовать Тайрона Пауэра (Джонатан), Джорджа Сандерса (Артур), Джона Кэррадайна (Квинси) и Лэйрда Крегара (Ван Хельсинг). Этот «Дракула» последовал бы за успешным фильмом Fox «Джейн Эйр» с Уэллсом-Фонтейн (1943), и Уэллс мог бы согласиться, если бы Занук снова назначил режиссером слабовольного Роберта Стивенсона, тем самым предоставляя режиссерское кресло Уэллсу во всем, кроме титров. Однако, для столь «импозантного» проекта Занук рассматривал только две кандидатуры; Джон Форд был не заинтересован – избавив нас от Джона Уэйна, Виктора МакЛахлена, Уорда Бонда и Джона Агара в виде драчливых, пьющих и бесстрашных истребителей вампиров, – так что пост неизбежно достался Генри Кингу, специалисту по медлительно-тягучим историческим картинам вроде «Лондонского Ллойда (1936) и «Бригам Янг» (1940). Кинг – трудяга с легким проблеском гениальности в нескольких последних фильмах с Грегори Пеком, обладал собственным, ярко выраженным слащавым стилем и авторитетом, и не слишком подходил Уэллсу, чей живой темперамент был не приспособлен к методам, которые сам Уэллс считал консервативными и унылыми. Фильм все же еще мог быть снят, потому что Уэллсу как всегда были нужны деньги, но Занук охладел к «Дракуле» под конец войны, когда граф отправился в свое итальянское изгнание.

Вместо этого Fox вложились в «Коварного лиса Борджиа» (1949), срежессированного Кингом с Пауэром и Уэллсом в главных ролях и отснятого на месте в Европе. Расточительная скука, изредка оживляемая игрой Уэллса в роли Чезаре Борджиа – фильм дает основания предполагать, каким бы мог стать «Дракула» Занука. Большую часть заработанного на съемках Уэллс вкладывал в разные проекты, собранные из разного хлама за несколько лет: завершенный «Отелло» (1952), незаконченный «Дон Кихот» (начат в 1955) и, редко упоминавшийся до сих пор, еще один «Дракула». «El conde Dràcula», совместного производства Франции, Италии, Мексики, Америки, Ирландии, Лихтенштейна, Британии, Югославии, Марокко и Ирана, снимался фрагментами, самый ранний из которых датируется 1949 годом, а последний – 1972-м.

Каждая значимая часть разыгрывалась актерами – или одним актером – на протяжении десятилетий. В противоречивой версии, выпущенной испанцем Хесусом Франко – режиссером вспомогательной операторской группы в «Полуночных колоколах» Уэллса (1966), – премьера которой состоялась в Каннах в 1997 году, актерский состав был следующим: Аким Тамиров (Ван Хельсинг), Майкл МакЛиаммур (Джонатан), Паола Мори (Мина), Майкл Редгрейв (Артур), Патти Маккормак (Люси), Хилтон Эдвардс (доктор Сьюард), Миша Ауэр (Ренфилд). Невест вампира сыграли Жанна Моро, Сюзанне Клутье и Катина Паксино, снятые в разные годы и в разных условиях. Нет и следа Франсиско Рейгеро – Дона Кихота Уэллса, заявленного в титрах как скелет Дракулы, а граф предстает в виде материальной тени, которую озвучил (как и несколько других персонажей) сам Уэллс. Большая часть фильма идет без звука, а ключевая сюжетная линия, объясняющая мультиповествование, либо никогда не была отснята, либо же ее потеряли. Джонатан, в панике исследующий свою тюрьму, заполненную паром, словно турецкая баня в «Отелло» – самая выдающаяся, подлинно экспрессионистская сцена, которую Уэллс когда-либо снял. Но финальное восхождение к замку Дракулы, когда Тамиров уклоняется от откровенно сделанных из папье-маше булыжников, и дрожащая камера то выхватывает отдельные детали, то отдаляется – все это вряд ли тянет на нечто большее, чем работа неуклюжего любителя.

Ни в коем случае не «настоящий фильм», «El conde Dràcula» – это альбом с картинками-сценами из новеллы и из воображения Уэллса. Он рассказал Генри Джаглому, что планировал этот проект в виде персонального упражнения, чтобы держать сюжет в голове, как серию набросков для картины, которую он создаст позже. Подобно Фрэнсису Копполе в 1977 году, когда его «Дракула» с многомиллионным бюджетом увяз в трудностях в Румынии, Уэллс часто делал сравнения с Сикстинской Капеллой. Пока Коппола вспоминал Микеланджело с некоторым отчаянием, когда казалось, что огромная махина его фильма вот-вот рухнет, Уэллс игриво обращался к метафоре, со смешком подмигивая берущему интервью и взмахивая рукой: вероятно, Папа заглядывал каждый день, желая знать – когда великий художник закончит и во сколько это обойдется.

В 1973 году Уэллс собрал часть отснятого материала «El conde Dràcula» вместе с документальными материалами о настоящей смерти графа Дракулы и скандалах, что последовали за его истинной смертью в 1959-м: сомнительное, многократно оспариваемое завещание, которое передавало большую часть его огромного состояния английской домохозяйке Вивиан Николсон, утверждавшей, что она встретила Дракулу во время школьных каникул в начале пятидесятых; автобиография Клиффорда Ирвинга, распроданная в рекордные сроки в 1971-м, после чего выяснилось, что книга – подделка, написанная Ирвингом в соавторстве с Фредом Саберхагеном; склоки между старшими вампирами – особенно бароном Мейнстером и княжной Азой Вайда – относительно того, к кому перейдет неофициальный титул графа как правителя их рода – Короля Котов. Уэллс называл этот игривый фильм-эссе, созданный на базе материала, отснятого Кэлвином Флойдом для его собственной документалки «В поисках Дракулы» (1971), – «Когда ты намерен доделать “El conde Dràcula”?», хотя в большинстве стран он демонстрировался под названием «Д – Дракула». В тот вечер, когда премьер Чаушеску отозвал румынскую кавалерию, необходимую Копполе для штурма замка Дракулы, под предлогом преследования вампиров-бандитов из Движения Трансильвания в соседней долине, Фрэнсис Коппола устроил частный просмотр «Д – Дракула» и телеграфировал Уэллсу, что на каждом, кто осмеливается связываться с этим грозным именем, лежит проклятье.

Гейтс. Там же.

XI

Кто-то на ее ступеньках был действительно мертв. На его груди слева, напротив сердца, в лунном свете темнело пятно в форме звезды.

Женевьева не ощущала никакого остатка. Неосязаемое – бессмертная душа, психическая энергия, заряд батарейки – то, что связывало тело и разум и у носферату, и у теплых, улетучилось.

Разбит златой сосуд, дух отлетел навеки.

Она поняла, что плачет. Коснулась щеки и посмотрела на густые, соленые, красные слезы, после чего стерла их носовым платком.

Это был Лунный Песик. Вечный покой сделал его лицо старым, а линии, которым его улыбка придавала обаяние, превратились в морщины.

Она смотрела на него и вспоминала вкус живого человека. Что он был единственным, кто называл ее «Девчошка», его неспособность описать словами, что же такого он нашел в серфинге, что заставило его посвятить этому занятию свою жизнь (когда-то, давным-давно, он собирался учиться на медика – и когда случался упадок сил или когда он едва не тонул, доктор, которым он бы мог стать, всплывал наверх и брал на себя контроль), и натиск моря, что был в его крови.

Этого человека больше не было. Помимо печали и утраты, она чувствовала злость. И страх.

Было легко понять, как это случилось. Отверстие было круглым, а не в виде прорези. Оружием, вероятно, послужил деревянный кол или заостренный металлический штырь. Угол вхождения был направлен вверх, так что убийца был ниже поджарого серфера. Пронзенного, Лунного Песика аккуратно посадили подпирать ее дверь. Она получила послание.

Лунный Песик был теплым человеком, но убили его так, словно он был вампиром, как она.

Тело еще не остыло. Убийство произошло недавно.

Женевьева развернулась вполоборота и оглядела пляж. Как и у большинства вампиров, ее ночное зрение было лучше человеческого – когда солнечный блеск не обесцвечивал все до костяной белизны, она видела лучше, чем при дневном свете, – но способностей различать крошечные объекты на большом расстоянии, как у сокола, или волшебного рентгеновского зрения у нее не было.

Скорее всего, убийца был неподалеку, чтобы убедиться, что послание получено. Рассчитывая на популярное поверье, что у вампиров сверхъестественное зрение, она двигалась достаточно медленно, чтобы кто угодно в укрытии мог подумать, что она смотрит прямо на него, что он обнаружен.

Движение.

Уловка сработала. В паре сотен ярдов впереди, за парковкой трейлеров, на пляже, кто-то двигался, поднимаясь на ноги из углубления в сухом песке.

Когда вероятный убийца поднялся, Женевьева увидела взмах светлых волос, собранных в хвост. Это была девчонка-подросток на границе взросления, в топике и джинсовых шортах, с шейным платком из легкого газа и – существенная деталь – в беговой обуви и с наколенниками. Недомерок, но атлетически сложенный. Еще одна девчонка-крошка: не удивительно, что она смогла подобраться к Лунному Песику – искреннему ценителю юных тел – достаточно близко, чтобы пронзить его сердце.

Она полагала, что девчонка побежит в панике. Женевьева была достаточно быстрой, чтобы догнать, но убийца, похоже, замерла от ужаса. Знания о вампирах у людей в Калифорнии были перемешаны с вымыслом и фантастикой.

В этот раз Женевьеве хотелось действовать согласно образу. Она хотела разорвать глупой девчонке глотку.

(и испить)

Она сделала несколько широких шагов, метнувшись вперед по берегу.

Девчонка оставалась на месте и ждала.

Женевьева приостановилась. В груди мертвого не было кола. Он все еще был у девчонки. И ее правая рука была спрятана за спиной.

Оказавшись ближе, теперь она увидела в лунном свете лицо убийцы. Кукольно-красивая, с вздернутым носиком и едва заметными веснушками. Сейчас девчонка сосредоточенно хмурилась, но, вероятно, обладала чарующей улыбкой, отличными зубами. Ей следовало быть чирлидером, а не убийцей.

Она не была вампиром, но Женевьева чувствовала, что она и не теплая размазня. Она одним ударом убила сильного мужчину в два раза тяжелее ее самой, а теперь была готова к нападению носферату.

Женевьева неподвижно стояла в двадцати ярдах от девчонки. Убийца продемонстрировала свой кол. Он был запятнан.

– Познакомься с Симоном Остряком, – сказала она ясно и непринужденно. Ее легкомыслие показалось Женевьеве ужасающим.

– Ты убила человека, – Женевьева попыталась пробиться к ней сквозь безумие.

– Не человека, гадюка. Одного из вас, немертвые паразиты.

– Он был живым.

– Ты им закусывала, французка. Он бы обратился.

– Это так не работает.

– Я слышу другое, я знаю другое.

По ее ледяным глазам было видно, что подросток – фанатичка. С ней нельзя было договориться. Женевьеве придется сбить ее с ног и держать до появления полиции.

Чью сторону выберут копы? Вампира или королевы студенческого бала? У Женевьевы были довольно неплохие отношения с местными властями, которых больше тревожило то, что она – частный детектив, нежели вампир, но данная ситуация могла все усложнить.

Девчонка улыбнулась. Она выглядела невероятно мило.

Женевьева знала, что этой бешеной сучке, скорее всего, убийство сойдет с рук. Хотя бы даже один раз. Ей уже проторила дорогу целая Тьюсдей Уэлд, сладкий яд[127].

– Тебя предупредили, но не пощадили, – сказала девчонка. – Мой план «А» заключался в том, чтобы проткнуть тебя сразу, как увижу, но Смотритель считает, что эта стратегия лучше. Это какой-то английский выкрутас, как в крикете. Угадай теперь.

Смотритель?

– Роскошней всего было бы, если б ты покинула штат, французка. Или лучше – страну. А в идеале – планету. В следующий раз, когда мы увидимся, предупреждений не будет. Ты познакомишься с восхитительным Симоном надлежащим образом. Capisce?[128]

– Кто ты?

– Истребительница, – девчонка взмахнула колом. – Барби, Истребительница Вампиров.

Против воли, несмотря ни на что, Женевьева рассмеялась.

Это разозлило Барби.

Женевьева напомнила себе, что это глупая девчонка, играющая в нарядись-и-будь-героиней, была настоящей убийцей.

Ее смех зазвучал более расчетливо.

Барби хотелось убить ее, но девчонка даже не шевельнулась. Кем бы там ни был этот Смотритель – абсолютно идиотский титул, – но его или ее воспитанница не желала переступить через полученные указания.

(Какой-то английский выкрутас, как в крикете.)

Выставив ногти, Женевьева метнулась к девчонке. У Барби были хорошие рефлексы. Она увернулась и нанесла удар ногой – ботинок с металлической вставкой не попал Женевьеве в корпус, но болезненно зацепил по боку. С размаха Женевьева впечатала основание своей ладони в подбородок Барби, отчего рот девчонки со щелчком закрылся.

Симон Остряк отлетел в сторону, от чего Женевьева стала меньше опасаться ближнего боя.

Барби оказалась сильной, тренированной и сметливой. У нее могли быть мозги мухи, зато инстинкты были как у пантеры, и она была нацелена на убийство. Но Женевьева уже пять сотен лет была вампиром, до сих пор оставаясь в живых.

Барби попыталась использовать старинный прием боя для девочек, и вцепилась в волосы своей оппонентки, но только порезала себе руку. Волосы Женевьевы были тонкими, но куда более прочными и острыми, чем выглядели – словно трава в Пампасах. Брызнувшая горячая кровь тут же заставила вспыхнуть синапсы в мозгу Женевьевы, отвлекая внимание, затуманивая мысли. Она отбросила Барби в сторону на песок, после чего накинулась на нее самым лишенным достоинства образом.

И совершила этим ошибку.

Барби извлекла откуда-то нечто, похожее на перцовый баллончик и распылила содержимое в лицо Женевьеве.

Женевьева отшатнулась от облачка, но успела оценить его на запах. Чеснок, святая вода и соли серебра. Чеснок и святая вода ее не тревожили – очередная ерунда, бесполезная против иной линии крови, нежели у потомков Дракулы, – но вот серебро было смертоносным для всех носферату. Этот спрей не мог ее убить, но мог оставить шрамы на пару столетий, или вообще навсегда. Она подумала, что, вероятно, в ней говорило тщеславие, но она уже привыкла к тому, что люди называли ее красивой.

Она поспешно отпрянула. Облачко развеялось, и она видела, как капельки, сверкая в лунном свете, словно при замедленной съемке, падают на песок.

Когда облачко спрея исчезло, исчезла и Барби Истребительница Вампиров.

XII

– …и, ээ, точно здесь вы обнаружили мистера Гриффина, мисс? – уточнил детектив, расследующий убийства, из ЛАДП[129].

Женевьева не могла сосредоточиться. Даже сразу после восхода, солнце ее слишком утомляло. При неярком дневном свете, на носилках, Лунный Песик – оказалось, его звали Джефф Гриффин – выглядел холодным и опустошенным. Еще один из бесчисленных мертвецов, что остались в ее прошлом, в то время как она шла вперед, и вперед, и вперед.

– Мисс Дью-дан, э?

– Дьедонн, – бездумно поправила она.

– А, да, Дьедонн. Певуче. Это по-французски, да? У меня французская машина. Моя жена говорит…

– Да, именно здесь я нашла тело, – вклинила она ответ.

– А. Только тут есть одна деталь, которой я не понимаю.

Она обратила внимание на помятого невысокого человека. У него были вьющиеся волосы, удивленные интонации и плащ-дождевик. И он курил первую за день сигару. Один его глаз был стеклянным, и «смотрел» куда-то в сторону[130].

– И что же это, лейтенант?

– Эта девчонка, о которой вы упомянули, эта… – он заглянул в свой блокнот, или притворился, что заглядывает, – эта «Барби». Зачем ей болтаться здесь после убийства? Зачем ей нужно было убедиться, что вы найдете тело?

– Она намекала, что действует согласно приказам, полученным от какого-то Смотрителя.

Детектив коснулся брови, словно хотел заткнуть свою вонючую сигару за ухо, как карандаш. Он артистично изобразил, что напряженно думает, пытаясь разобраться в рассказанной ему истории. Было очевидно, что он привык иметь дело с людьми, которые лгут, и точно так же очевидно, что он не знал, как себя вести с вампирами. Он стоял между ней и солнцем, пока она отступала вслед за уменьшающейся тенью собственного трейлера.

Ей хотелось надеть шляпу и темные очки, но полицейская лента все еще преграждала ей путь.

– «Смотритель», да. Я про него записал, мисс. Забавное имечко, не правда ли? Складывается ощущение, что этот «Смотритель» не предполагает смотреть на что-то, а что его задача, ээ, надзирать. Не похоже на мою работу, мисс. И на вашу не похоже, думаю. Вы же ЧД[131], как по ТВ показывают?

– Только с меньшим количеством перестрелок и гонок на машинах.

Детектив рассмеялся. Он был забавным малым. Она сообразила, что свою способность нравиться людям он использовал как психологическое оружие, чтобы подобраться ближе к тем, кого хотел прижать. В ситуации она не могла ошибиться: она сама производила впечатление способной убить, а история о Барби Истребительнице при дневном свете не выглядела складно. Какой нормальный профессиональный убийца станет раскрывать свое имя – пусть даже неполное – свидетелю?

– Вампир – частный соглядатай? – детектив почесал в затылке.

– В этом есть смысл. Я не против оставаться на ногах всю ночь. И у меня уйма разнообразного опыта.

– Вы раскрывали большие дела? На самом деле большие?

Не задумываясь, она ответила правду.

– В тысяча восемьсот восемьдесят восьмом я почти раскрыла личность Джека Потрошителя.

Это произвело впечатление на детектива.

– Я думал, никто не знает, как там все повернулось. Скотланд-Ярд все еще не закрыл дело. Ну а что, с такими, как вы, живущими все дольше и дольше, уже не безопасно закрывать нерешенные дела. Парень, что получил наказание, умер, разве нет? А теоретики сегодня говорят, что он не мог совершить те преступления.

– Я сказала, я почти раскрыла.

На миг перед ее глазами всколыхнулось тревожное воспоминание – она и Чарльз в офисе в Уайтчепел в 1888 году, наткнулись на последнюю подсказку к делу, благодаря которой все кусочки картины встают на свои места. Проблема заключалась в том, что решение загадки не принесло ясности, а дело продолжало бесконтрольно раскручиваться. Там было послание.

– Боюсь, этого будет недостаточно моему капитану, мисс. Ему придется отвечать начальнику полиции Экслею, а начальник Экслей настаивает на соблюдении протокола. Я не могу просто ловить их, мне нужно доказывать, что они виновны. Я должен ходить по судам. Вы удивитесь, если узнаете, сколько виновных ушло безнаказанно. Особенно богатых, с дорогими адвокатами. В этом городе тяжело получить признание виновности для богатого человека.

– Эта девчонка выглядела так, словно учится в старшей школе.

– Еще хуже, мисс. Может у нее богатые родители.

– Не имею понятия.

– А быть красивой – так же хорошо, как быть богатой. Даже лучше. Присяжные любят красивых девушек так же сильно, как адвокаты – богатых людей.

С пляжа донесся крик. Один из затянутых в униформу копов, что прочесывали песок, держал пластиковый пакет для улик. Внутри был окровавленный кол Барби.

– Симон Остряк, – сказала Женевьева. Брови детектива поползли наверх. – Так она это назвала. Что за человек дает прозвища орудию убийства?

– Ты думаешь, что уже знаешь о работе все, а потом всплывает еще что-то, от чего ты с ног валишься. Мисс, если вы не возражаете, я бы хотел спросить. Я знаю, что некоторые женщины находят вопрос неловким, но, эм, ну, сколько вам лет?

– Я родилась в тысяча четыреста шестнадцатом, – ответила она.

– Это пятьсот и, эм, шестьдесят пять?

– Что-то вроде.

Детектив снова покачал головой и присвистнул.

– Скажите, становится проще? Все?

– К сожалению, нет.

– Вы сказали, что у вас – э, как вы это сформулировали? – «уйма разнообразного опыта». Он включает способность становиться умнее с каждым годом? Узнавать все больше и больше ответов?

– Хотелось бы, чтобы это было так, лейтенант. Иногда я думаю, что это только ставит все больше вопросов.

Он хихикнул.

– Вот уж правда.

– Могу я сейчас зайти в свой трейлер? – спросила она, указывая на поднимающееся солнце.

– А мы вас задерживали? – спросил детектив, превосходно зная, что задерживал. – Это ужасно, в вашем состоянии и учитывая обстоятельства. Конечно, вы можете зайти внутрь, мисс. Мы сможем вас здесь найти, если возникнут другие вопросы? Это же трейлер, не так ли? Вы не планируете прицепить его к машине и уехать, например, из штата?

– Нет, лейтенант.

– Рад это слышать.

Он галантно содрал ленту с ее двери. Она достала ключи – кожу пощипывало, а отраженное сияние моря превращало все вокруг в расплывчатые неясные пятна.

– Только еще одна вещь, – сказал детектив, придерживая дверь рукой.

Ключи в пальцах были горячими.

– Да, – ее ответ прозвучал немного резко.

– Вы тоже займетесь этим делом, не так ли? Как по телевизору.

– Я занимаюсь несколькими расследованиями. Могу я заключить с вами пари, лейтенант? На десять центов?

Этому детектив удивился. Он пошарил по карманам плаща и, после того как выудил несколько бумажных платочков и коробок спичек, нашел монетку и улыбнулся.

– Держу пари, я знаю, о чем вы собираетесь спросить меня дальше, – сказала она. – Вы хотите спросить, на кого я работаю?

Он театрально изобразил изумление.

– Это поразительно, мисс. Это что-то вроде вампирических способностей к чтению мыслей? Или вы – Шерлок Холмс, подмечающий разные тонкости в незначительных вещах, типа пятен на ободке сигареты или не завывающей ночью собаки?

– Просто удачная догадка, – ее щеки сейчас ощутимо горели.

– Что ж, посмотрим, смогу ли я так же удачно угадать ваш ответ. Конфиденциальная неприкосновенность клиентов, как у врача или юриста, так?

– Ну вот видите. У вас тоже скрытые таланты, лейтенант.

– Что ж, мисс Дьедонн, я делаю что могу, делаю, что могу… Есть догадки о том, что я скажу вам дальше?

– Нет.

Его улыбка слегка похолодела, а в его настоящем глазу сверкнул лед.

– Не покидайте город, мисс.

XIII

Когда она проснулась, то обнаружила послание от Джека Мартина. У него было для нее кое-что «о мистере А». Раздумывая, Женевьева прослушала короткое сообщение дважды.

Она задавала вопросы о Джоне Алукарде всего пару часов, но за это время уже кого-то убили. Случайность? Было бы странно, если да. Опять же, как напомнил ей детектив, она существовала довольно долго. За эти годы она пережила большое количество людей и немало таких же долгожителей, как она сама. К тому же, здесь была Южная Калифорния, голливудская часть Лос-Анджелеса, откуда расползались всякие психи: людям было не обязательно иметь причины, чтобы на тебя ополчиться или убить.

Может, этот Смотритель оказаться очередным Мэнсоном? Сумасшедший Чарли тоже был вампироненавистником, и тоже использовал маленьких девочек в качестве тайных убийц. Все помнили смерть Шэрон Тейт, но Семейка Мэнсона также уничтожила старшего вампира, графа фон Кролока с авеню Ла Чьенага, и оставила у него на стенах изображения летучих мышей, сделанные его собственной кровью. Барби Истребительница была милашкой на фоне одурманенных цыпочек из Семейки, но может, это была разница между 1980-ми и 1960-ми.

Женевьева знала, что сможет о себе позаботиться, но люди, которые с ней разговаривали, могли оказаться в опасности. Она должна предупредить об этом Мартина, который не славился навыками выживания. Во всяком случае, на пару месяцев он может сбежать в Мексику. Пока же она пыталась отработать свои пятьдесят долларов в день, потому перезвонила Мартину. Номер, что он оставил, был (как всегда) номером какого-то бара, и человек с рычащим голосом, который снял трубку, передал оставленное для нее послание – адрес в долине, где она могла найти Мартина.

Было довольно поздно, и солнце висело низко над горизонтом. Она обожала длинные зимние ночи.

В завязанном узлом пакете, запрятанном среди чистящих средств и тряпок под раковиной, находился маленький, размером с ладонь, женский автоматический пистолет. Она поразмыслила над идеей перенести его в «Плимут Фьюри», но не поддалась искушению. Не было смысла нагнетать обстановку. Пока даже этот Смотритель не хотел ее смерти.

Хотя это не слишком утешало.

XIV

По адресу обнаружился безликий дом в безликом районе, напоминавшем муравейник какой-нибудь диаспоры – виллы и аллеи, но на обочине стояло куда больше машин и фургонов, чем могло бы понадобиться одной семье. Либо здесь шла вечеринка, либо дом был чем-то вроде загородной коммуны. Она припарковалась на улице и немного понаблюдала. Свет из окон и с внутреннего дворика был на несколько свечей ярче, чем нужно бы. Из боковой двери змеились кабели и уходили куда-то на задний двор.

Она выбралась из «плимута» и прошла вдоль толстых кабелей, миновав беседку из зелени и попав в типичный дворик – с овальным бассейном, в данный момент прикрытым влажной от воды парусиной, и с белой подсвеченной деревянной беседкой, оплетенной высохшими вьющимися растениями. Вокруг было много людей, но не было вечеринки. Ей стоило догадаться раньше: тут тоже шли съемки фильма. Она заметила прожекторы и команду операторов, плюс обычный сопутствующий набор: местные жители, зеваки, статисты и посыльные.

Это больше походило на «правильную» съемочную площадку, чем то, что она видела у бунгало Уэллса. Но, видя обнаженных людей в беседке, она догадалась, что это было куда менее «правильное» кино. И снова – могла бы догадаться раньше. Джек Мартин об этом говорил.

– Вы здесь ради «Вампирской Сучки, номер три»?

К ней обратился длинноволосый и круглощекий парнишка, на котором были футболка с нарисованным галстуком и жилет любителя рыбалки – сплошные карманы и полезные вещи в них. В руках он держал планшет.

Женевьева покачала головой. Она не была уверена – то ли порадоваться лести, то ли оскорбиться. Но, опять же, в этом городе все считали всех актерами или актрисами. И обычно они были более или менее правы.

Ей не понравилось название роли. Если бы у нее было отражение, которое можно запечатлеть на пленку, а она сама собиралась продаться в порнушку, то, как минимум, она была бы «Вампирской Сучкой, номер один».

– Роль занята, боюсь, – сообщил парнишка, не слишком обрушивая ее мечты о кинокарьере. – В последнюю минуту мы нашли Секу.

Он кивнул в сторону беседки, где три теплых девушки в гриме шипели на волосатого молодого человека, и снимали с него жилет и викторианский галстук.

– Я здесь чтобы увидеть Джека Мартина, – ответила она.

– Кого?

– Сценариста.

Она вспомнила, что для работы такого рода Мартин использовал псевдонимы, так что дала описание:

– Борода с проседью, пиджак Полуночного Ковбоя со срезанной бахромой, много курит и не верит в позитивное мышление.

Парень знал, о ком она говорит.

– Это мистер Строкер. Сюда. Он в кухне, занят правкой. Вы уверены, что не хотите поучаствовать? Из вас получилась бы классная вампирская цыпочка.

Она поблагодарила за комплимент и сквозь хаос оборудования последовала за ним к кухне. Она разрывалась между желанием уставиться на происходящее в беседке между тремя девушками и одним парнем, и одновременно не таращиться. Примерно половина съемочной команды смотрели с оголтелым вожделением, но оставшаяся половина была уже достаточно пресытившейся, чтобы следить за выполнением своей работы и посматривать на часы, пока время съемок ползло ко времени повышенной оплаты.

– Вампирская Сучка номер два, больше работай языком! – проорал крепкий мужчина, чьи мегафон и берет говорили, что он режиссер. – Я хочу увидеть клыки, Саманта. У тебя тяга к этой пульсирующей вене, у тебя настоящая жажда крови. Не мусоль, это дурной вкус. Просто аккуратно кусни. Вот так. Вот колоссально. Вот шик.

– Как называется фильм? – спросила Женевьева.

– «Дебби делает Дракуле», – ответил парнишка. – Это будет классика с четырьмя эрекциями. Лучшая вещь, которую когда-либо снимал Борис Адриан. Он помнит о профессиональных ценностях, а не только о потрахаться. Здесь есть настоящий потенциал кроссовера, как у «кинопарочек». Ох-ох, вот я болтун.

– Струю выше, Ронни! – заорал режиссер, Борис Адриан. – Мне нужно, чтоб дуга сверкала в прожекторах. Спасибо, так отлично. Сека, Саманта, Дезирэ, если хотите, можете в этом поизвиваться. Вот потрясающе. Теперь, падай от утомления, Ронни. Так отлично. Снято и готово.

Парень в беседке на самом деле свалился обессиленный, а девушки позвали ассистентов, чтобы те их обтерли. Часть команды зааплодировала и принялась хвалить актеров за игру, которую Женевьева сочла довольно искренней. У одной из «Вампирских Сучек» возникли сложности с фальшивыми клыками.

Режиссер выбрался из своего съемочного кресла и собрал актеров, чтобы обсудить съемки.

Парнишка придержал сетчатую дверь, и пригласил Женевьеву в кухню. Мартин сидел за крошечным столом с сигаретой в зубах, и ожесточенно печатал на ручной пишущей машинке. Над ним стояла еще одна ассистентка с планшетом – широкая девушка с кудряшками на голове и с улыбающимися бейджиками, закрепляющими лямки ее комбинезона.

– Женэ, извини, – проговорил Мартин. – Я закончу через секунду.

Мартин прорвался сквозь три страницы, заставляя каретку машинки возвращаться с той же скоростью, с которой стрелок палил бы из «кольта», и отдал их девушке, которая не могла читать так же быстро, как он печатал.

– Вот твоя сцена в аббатстве Карфакс, – Мартин отдал последнюю страницу.

Девушка поцеловала его в лоб и вышла из кухни.

– Она меня любит.

– Ассистентка?

– На самом деле она продюсер. Дебби У. Гриффит. Ее жуткий хит «Зубчатая глотка» в Европе расхватали. Тебе стоит посмотреть. Это первое настоящее кино для взрослых для вампирского рынка. Крутят на полуночных показах.

– Она – Дэ У. Гриффит, а ты?..

Мартин ухмыльнулся:

– Знакомься с «Брэмом Строкером».

– А я здесь зачем?

Мартин огляделся по сторонам, желая убедиться, что его не подслушивают, и прошептал:

– Ну вот оно, вот оно. Дебби – фасад. Это un film de[132] Джона Алукарда.

– Это не касается Орсона Уэллса.

– Но это уже что-то.

Темнокожая девушка в распахнутом кимоно прошла через кухню. Она несла пару живых крыс и бормотала под нос что-то про «хозяина». Мартин попытался поздороваться, но она, погрузившись в роль, с блуждающим взглядом прошелестела мимо. На секунду она помедлила возле Женевьевы, но упорхнула во дворик, где ее встретил несколько саркастический всплеск аплодисментов.

– Это Келли Николс, – сказал Мартин. – Она играет Ренфилда. В этой версии она ест не мух, не в обычном смысле. В этой картине потрясающий состав: Дирк Дигглер в роли Дракулы, Аннет Хейвен – Мина, Холли Боди – Люси, Джон Лесли – Ван Хельсинг.

– Почему ты не рассказал мне это вчера?

– Вчера я не знал.

– Но ты же сценарист. Тебя же не могли нанять, чтобы написать весь фильм, который снимают сегодня вечером.

– Я – переписываю. Даже для индустрии взрослого кино, их первый вариант вонял дохлыми кошками. Он назывался «Дракула сосет», и так оно и было. Они не могли ничего сделать. Сам предмет – Дракула. Ты же знаешь, что говорят о проклятье, которое пало на Копполу в Румынии. Я целый день переписываю по странице.

Кто-то проорал: «Тишина на площадке!», и Мартин поманил Женевьеву наружу, чтобы посмотреть на съемки.

– Следующая сцена – входит Дракула. Он оттаскивает трех вампирских сучек – простите за выражение – от Джонатана и, хм, ну, можете себе представить, удовлетворяет их, прежде чем бросить младенца в мешке.

– Мне только что предложили роль в сцене. Я отказалась.

Мартин фыркнул. Не будучи уверенной относительно происходящего, Женевьева пошла было за ним, но движение в нише привлекло ее внимание. Там сидел теплый молодой человек с приятным лицом – он склонился над столом. На нем были надеты штаны от вечернего костюма и черный плащ с широкими полами и ничего больше. Его черные волосы были зачесаны назад, а на лбу красовался солидный «вдовий мыс»[133]. Для предполагаемого вампира у него был слишком хороший загар.

В нос у него была вставлена десятидолларовая банкнота, свернутая трубочкой.

На столе была дорожка красной пыли. Он нагнулся над ней и втянул в себя. Женевьева слышала о драке, но никогда его не видела.

Эффект был мгновенным. Его глаза засверкали, словно окровавленные мраморные шарики. Появились клыки, словно ножи, выдвинутые из ножен.

– Даа, оно, – сказал он. – Мгновенный вампир!

Он плавно выпрямился, и, босой, скользнул на площадку. Он не был теплым, не был вампиром, но чем-то между – дампиром. Состояние, которое не продлится дольше часа.

– Где Дракула? – заорал Борис Адриан. – Он еще не нацепил клыки?

– Я – Дракула, – интонировал молодчик больше для себя, чтобы вжиться в роль. – Я – Дракула!

Пока он шел мимо, Женевьева заметила, что брюки актера застегивались на липучки по швам и в области ширинки. Она могла себе представить, зачем.

Она ощутила смутную угрозу. Драк производился из крови вампиров, был чрезвычайно дорог и вызывал привыкание. В ее собственных венах тек материал, из которого можно произвести много ценных приступов мгновенного вампиризма. В Нью-Йорке, откуда распространилось безумие, вампиров похищали и медленно осушали досуха, чтобы производить гнусную дрянь.

Женевьева последовала за звездой-дампиром. Он раскрыл руки, словно под напором ветра, его плащ развевался, а сам он прошел вдоль накрытого бассейна – практически взлетая, словно невесомый, и перепрыгивая через лужи без обычных человеческих попыток удержать равновесие, и остановился у дальнего конца, позволив плащу окутать фигуру.

– Я готов, – прошипел он сквозь клыки.

Три поддельных вампирши в беседке собрались вместе, слегка испуганные. Они смотрели не в лицо Дракуле, не на гипнотизирующие глаза и острые клыки, а на его брюки. Женевьева сообразила, что у драка были и другие особенности, помимо тех, о которых писали газеты.

Длинноволосый паренек, который говорил с ней в самом начале, крутил лебедку. Над беседкой поднялась блестящая полная луна из картона. Другие ассистенты держали на лесках летучих мышей. Борис Адриан одобрительно кивнул.

– Что ж, граф, давай, – приказал режиссер. – Мотор.

Камера начала работать, когда Дракула вступил в беседку; его плащ развевался. Девушки извивались над простертым телом Джонатана Харкера, и ожидали прибытия своего темного господина.

– Этот человек – мой, – сказал Дракула с тягучим калифорнийским выговором, не имеющим никакого отношения к Трансильвании. – Как все вы – мои, вампирские сучки, похотливые вампирские сучки.

Мартин тихонько повторял реплики вместе с актером, а его глаза сияли невинным ликованием.

– Ты никого не любишь, – произнесла девушка с короткими светлыми волосами – у нее были самые короткие клыки из всех. – Ты никогда не любил.

– Это неправда, как вы отлично знаете, и я докажу это всем трем. По очереди и вместе. Сейчас.

Треск липучек предвосхитил вздох толпы. Знаменитый орган Дирка Дигглера был кроваво-красным и обозленным. Она даже задумалась, мог ли он пронзать им и после пить кровь жертвы, или же это было таким же мифом, как шоу вервольфов Тихуаны, куда Мартин пытался попасть весь отпуск.

«Вампирские сучки» прижались друг к другу в достаточно неподдельном ужасе.

– Что бы он ни принимал – я хочу тоже, – выдохнул Мартин.

XV

Позже, в пустой кафешке, открытой всю ночь, Мартин все еще был взволнован относительно «Дебби делает Дракуле». Не в сексуальном плане – хотя она не недооценивала его похотливость, – но скорее из-за того, что его слова читают вслух, запечатлевают на пленку. Даже будучи «Брэмом Строкером», он гордился своей работой.

– Это времянка, пока настоящие проекты не появятся, – он размахивал сигаретой. – Но это наличка, Женэ. Наличка. Мне не придется закладывать пишущую машинку. Дебби хочет меня для сиквела, который они будут делать на следующей неделе – «Попробуй сперму Дракулы» – с Ванессой дель Рио в роли Марии Залеска. Но я могу отказаться. У меня намечено кое-что для Universal, где-то в то же время. Ремейк «Рядовых» с Белуши и Дэном Эйкройдом. Пока выбирают между мной и другим парнем, Лайонелом Фенном. А Фенн – нарк с Востока, сидящий на драке, и с клеймом «прожженый» на лбу. Говорю тебе, Женэ, это адьос «Брэму Строкеру», и «Уильяму Форкнеру», и «Чарльзу Диккенгсу». Ты же пойдешь со мной на премьеру? Ты же милашка, разве нет? Когда имя Джека Мартина будет кое-что значить в этом городишке, я буду режиссировать.

Он витал в облаках, но она вернула его на землю.

– Почему Джон Алукард спит с Борисом Адрианом? – спросила она.

– И с Дебби Гриффит, – добавил Мартин. – Я не знаю. Есть невидимый барьер между «взрослым» и «допустимым». Это как параллельные миры. Индустрия взрослого кино обладает собственными звездами, жанрами и наградами. И линию никто не пересекает. О, ну некоторые девушки иногда мелькают на второстепенных ролях. Келли снималась в «Кошмаре дома на холме» с Кэмероном Митчеллом.

– Это я пропустила.

– А я нет. Она была цыпочкой в ванной, которую угрохали пневматическим молотком. К тому же, это было удачной случайностью. Ты постоянно слышишь истории из серии, что Сталлоне как-то снялся в порнушке, и что кто-то под псевдонимом до сих пор получает дивиденды.

– Как «Брэм Строкер»?

Мартин кивнул.

– Но это не ученичество, не совсем. Коппола снимал обнаженку, но там другое. Только отсутствие одежды, без секса. Сейчас смирный. Соблазн ностальгии. Но я серьезно, Жен. Никому не говори – и я имею в виду действительно никому – что я «Брэм Строкер». Для меня настало решающее время – большой круг на волосок отстоит от профнепригодности. Мне действительно нужны эти «Рядовые». Если до этого дойдет, я хочу тебя нанять, чтобы отпугнуть Фенна. Ты же таким занимаешься, не так ли?

Она отмахнулась от его нервных жестов – пальцы прошли сквозь никотиновое облачко.

– Может, Алукард желает быстро нарубить налички? – предположила она.

– Может. Хотя, судя по рассказам Дебби, он не просто партнер для секса. Он придумал всю идею – собрал ее и Бориса вместе, заполучил Дирка у Джека Хорнера. И даже – говорю тебе – поставляет эту проклятую усладу для носа, которая придает выступлениям Дракулы столько трепета.

Это звучало знакомо.

– Это он написал сценарий? – спросила она. – Первый вариант?

– Разумеется, писал не сценарист. Так что мог быть и мистер А. На титульной странице не было имени.

– Изначально он хочет не порно, – сказала она. – А кино про Дракулу. Еще одно. И еще одно.

Мартин попросил еще кофе. Волоча ноги, приковылял древний, слегка заплесневелый тип, который являл собой весь персонал «Кафе Ночных Хищников» – кофе плескался в стеклянном кувшине.

– Погляди на этого парня, – проговорил Мартин. – Можно поклясться, что он – проклятый оживший труп. Не обижайся, Женэ, но ты понимаешь, о чем я. Может, он дамп. Я слышал, что они превращаются в зомби через какое-то время, после того, как сожгут свои клетки.

Не обращая внимания на разговор, шаркун плеснул кофе в кружку Мартина. Здесь, в раю Джека Мартина, кофе был бесконечным. Он довольно выдыхал клубы дыма.

– Джек, я должна тебя предупредить. Это дело может стать опасным. Вчера ночью убили моего друга, в качестве предупреждения. И теперь меня полюбила полиция. Я не могу ничего доказать, но может оказаться, что расспрашивать об Алукарде вредно для здоровья. Поэтому держи уши на макушке. Теперь я знаю о двух постановках Джона Алукарда, но я хотела бы узнать обо всех. У меня чувство, что он играет одну ноту, но мне нужно подтверждение.

– Думаешь, он снимает фильмы только про Дракулу?

– Думаю, он делает только Дракулу.

Она сама не знала, что имеет в виду, но это звучало ужасающе верно.

XVI

Когда Мартин ушел домой, чтобы разобраться с клиентом, ночи оставалось еще достаточно. Женевьева знала, что в четыре утра Уэллс все еще принимает.

Он просматривал отснятый материал.

– Входи, входи, – прогудел он.

Большая часть съемочной команды, которую она встретила накануне ночью, расположилась на подушках и ковриках по всей берлоге, но в их числе теперь было несколько новых лиц – чьи-то дети, профессора-юристы и очень старый, очень серьезный чернокожий человек в ярко-оранжевом дашики[134]. Гари – оператор – возился с прожектором.

Они просматривали ту сцену, съемки которой она видела. Фильм проецировался на гобелен над камином. Ван Хельсинг, которого преследуют знаки вампиров. Было странно видеть широкое, бородатое лицо Уэллса, светящийся череп, машущую крыльями летучую мышь, кинжал, по лезвию которого стекает кровь, – и все это на фоне неподвижного, строгого изображения средневекового леса.

Было заметно, что Уэллс погрузился в представление, и почти вел диалог со своим персонажем на экране, а потому не станет отвлекаться от показа, чтобы она могла доложить ему о своих предварительных находках.

Она вышла во двор. Здесь тоже были люди. Нико, вампирская старлетка, только что закончила кормиться и теперь лежала на спине, глядя на звезды и облизывая от крови губы и подбородок. Она ела неряшливо. Слишком красивый молодой человек неуверенно выпрямился, и мотал головой, чтобы избавиться от головокружения. Он был одет по моде Родео-Драйв, но вещи были прошлого сезона, потому что на прошлой неделе началась новая эра. Ей не нужно было слышать трансляцию мыслей Нико, чтобы определить в нем богатого паренька, который нашел новое безумное увлечение, куда вбухивать деньги от своих трастовых фондов, а мурашки на ее коже свидетельствовали, что увлекся он не спортивными авто.

– Твоя очередь, – настойчиво обратился он к Нико.

Женевьева держалась тени. Нико ее видела, но ее партнер был слишком сосредоточен, чтобы замечать что-либо. Мазок на его шее заставил Женевьеву ощутить крошечный укол жажды.

Нико устало поднялась – момент удовольствия от насыщения был испорчен. Из сумочки-клатча она вытащила крошечный нож для чистки овощей. Блеснуло серебряное лезвие. Мальчишка с готовностью сел рядом и закатал левый рукав ее муслиновой блузки, обнажая предплечье. Женевьева увидела ряд шрамов, которые она заметила прошлой ночью. Девушка-вампир осторожно вскрыла один из них и позволила заструиться крови. Парень приник к ране ртом, а девушка сжала его волосы в горсти.

– Помни – только лижи, – сказала она. – Не присасывайся. Ты не сможешь получить нормальные клыки.

Его горло пульсировало, пока он глотал.

С рычанием он выпустил девушку. У него были глаза и клыки почище, чем у Дракулы Дирка Дигглера. Он двигался быстро – временно новорожденный, чувствительный к дополнительным ощущениям и переполненный острым чувством силы.

Дампир надел зеркальные очки, провел пальцами с бритвенно-острыми ногтями по уложенным гелем волосам, и ушел в ночь Ла-Ла[135]. Через пару часов он снова будет обычным живым парнем. Но к тому времени он успеет втравить себя во всевозможные неприятности.

Нико стянула края раны – Женевьева уловила ее боль. Серебряный нож мог быть очень опасен, если частичка металла останется в ране. Серебряная гниль для вампира была подобна запущенной гангрене.

– Я не вправе что-либо говорить, – начала Женевьева.

– Вот и не говори, – сказала Нико, хотя она явно услышала то, что Женевьева думала. – Ты – старшая. Ты не можешь знать, каково это.

Женевьеву на миг озарило, что эта новорожденная никогда не состарится. Какая жалость.

– Это простой обмен, – сказала девушка. – Кровь за кровь. Галлон за царапину. Расчет в нашу пользу. Прямо как говорит президент.

Женевьева присоединилась к Нико у края декорации.

– Этот вампирский трип для меня не особенно работает, – сказала Нико. – Этот парень, Джулиан, к утру снова будет теплым, смертным и с отражением. А когда ему хочется, он будет вампиром. Если не со мной, так есть другие. Ты можешь набрать драка на Голливудском Бульваре за двадцать пять долларов за понюшку. Мерзкая дрянь, в порошке, а не из вены, но он работает.

Женевьева пригладила волосы Нико. Девушка легла ей на колени, тихонько всхлипывая. Она потеряла не просто кровь.

Такое происходит, когда ты становишься старшим. Ты становишься матерью и сестрой для целого мира немертвых.

Отчаяние девушки прошло. Ее глаза засияли, благодаря крови Джулиана.

– Давай поохотимся, старшая. Как вы делали в Трансильвании.

– Я из Франции. Я никогда не была в Румынии.

Сейчас, когда она это сказала, это показалось странным. Она была практически везде, кроме Румынии. Видимо, не думая об этом сознательно, она избегала предполагаемой родины носферату. Кейт Рид как-то сказала, что она немного теряет – из интересного там лишь коррупция в политике и паприка.

– Там есть человеческий скот, – сказала Нико. – Я знаю все клубы. В «Рокси» играют «Х», если тебе нравится панк с Западного Побережья. А охранник из «После времени» всегда нас впускает – девушек-вампиров. Нас так мало. Так что мы идем в начало очереди. Сила обаяния.

«Человеческий скот» – выражение, появившееся совсем недавно. Так близко к рассвету, Женевьева думала о своем уютном трейлере и о том, как здорово отгородиться от солнца. Но Нико была девушкой, играющей с солнцем в догонялки – она оставалась практически до того, как светлело, допивала последнее, пока в небе поднимался красный диск.

Женевьева задумалась, не стоит ли ей держаться к девушке поближе, уберечь ту от неприятностей. Хотя зачем? Ведь она не может никого защитить. Она едва знает Нико, и, вероятно, у них нет ничего общего.

Она вспомнила Лунного Песика. И всех прочих умерших, кому она не смогла помочь, не пыталась помочь, не знала о том, что им нужна помощь. Старый сыщик сказал ей, что она должна заниматься тем, чем занимается, потому что существовали такие вот девушки, девушки-вампиры, которых только она одна могла понять.

Но эта девочка действительно не была ее заботой.

– Что это? – голова Нико дернулась. Из-за ограды в конце сада донесся шум.

По-соседству располагался трехэтажный особняк, «калифорнийский чизкейк». Нико могла бы назвать его старым. Теперь, когда он привлек внимание Женевьевы, ее глаза, видящие ночью, различали странности. Во дворе на шлакоблоках стоял заржавевший пикап с грудой истрепанных покрышек рядом. Ветровое стекло было разбито, а сухие потеки – в которых любой вампир учуял бы человеческую кровь даже через десять лет – украшали капот.

– Кто там живет? – спросила Женевьева.

– Семейка из глухомани, – ответила Нико. – Орсон говорит, что они разбогатели в Техасе, а потом переехали в Беверли-Хиллз. Ну, знаешь, бассейны для плавания, кинозвезды…

– Нефть?

– Рецепт соуса чили. Ты слышала про Sawyer’s Sauce?

Женевьева не слышала.

– Думаю, нет. С тех пор, как я обратилась, я не принимала твердой пищи. Но если я не получаю питание ночь-другую, то у меня возникает эта жуткая фантомная тяга к дерьмовым бургерам White Castle. Полагаю, что если не покупаешь такие вещи, то не знаешь и брендовых названий.

– Соеры привезли с собой и техасский стиль, – отметила Женевьева. – Этот грузовичок повидал жизнь.

Задняя веранда была увешана мобилями из костей и изувеченными будильниками. Она заметила дремлющего цыпленка, засунутого в клетку для канарейки.

– Что это за шум? – спросила Нико.

До них доносилось приглушенное, похожее на осиное жужжание. Женевьева учуяла горящий газ. Она чуть обнажила зубы.

– Инструмент, – сказала она. – Странное время суток для теплых, чтобы заниматься столярными работами.

– Не думаю, что они там все теплые. Я тут видела здоровенного дедулю, когда он выглядывал прошлой ночью – лицо, как высохшая шкура, и губы облизывает. Если он и не из немертвых, то и к живым отношения не имеет.

В воздухе появилась вонь. Испорченное мясо.

– Давай разведаем, – Нико вскочила на ноги. Она перепрыгнула через ограду, разделяющую участки, и поползла через двор, словно четырехногий краб.

Женевьева подумала, что это неразумно, но последовала за ней – выпрямившись, но прячась в тенях.

Это же действительно не ее дело.

Нико уже была на веранде и теперь смотрела на мобили. Женевьева не была уверена, чем они были – примитивными поделками или фетишами вуду. Часть костей напоминали человеческие.

– Пойдем отсюда, – сказала она.

– Еще не сейчас.

Нико осмотрела открытую заднюю дверь. За ней стояла непроницаемая тьма. Из глубины потрепанного дома все еще доносилось гудение.

Женевьева узнала, что рядом была внезапная смерть, бродившая, подобно человеку.

Она позвала Нико более настойчиво.

Нечто маленькое и быстрое возникло не из дома, а откуда-то из брошенного грузовичка. Фигура прокатилась через двор к веранде и целенаправленно столкнулась с Нико. Грудь девушки-вампира пробило деревянное древко, и на ее лице застыло выражение удивления, а не боли или ужаса.

Женевьева почувствовала укол в собственном сердце, а затем ее разум окутала тишина. Нико больше не было, ее не стало в одно мгновение.

– Как вам нравится ваш кол, мэм?[136]

Это была Барби. Только кто-то действительно безмозглый мог счесть, что «кол» станет вершиной остроумия.

На этот раз Женевьева не позволит ей уйти.

– Отличное время ночи, чтобы наколоть маленькую гадюку на вертел, – сказала Истребительница, поднимая мертвую Нико так, что ноги той болтались. – На самом деле на ее месте должна была быть ты, французка. Кстати, не думаю, чтобы ты встречала брата Симона, Сидни. Французка – Сидни. Сидни – адская сучка и ночная тварь, годная только для того, чтобы ее проткнули и оставили гнить под светом солнца. Ну, с формальностями покончили.

Она отбросила Нико, скидывая мертвую девушку с Сидни-кола. Новорожденная, на удивленном лице которой уже появилась плесень, скатилась с веранды и упала на землю двора.

Женевьева все еще была потрясена ее гибелью, и словно превратилась в лед. Нико была в ее разуме, хоть и недолго, но ее смерть причинила боль. Даже появилось ощущение, что череп раскололся.

– В Техасе не слишком-то любят нарушителей границ, – сказала Барби с плохим ковбойским акцентом. – Как и в Беверли-Хиллз.

Женевьева сомневалась, что Соеры знают о Барби.

– Смотритель говорит, что в следующий раз я могу и тебя уделать. Я и хочу, и надеюсь, и молюсь, чтобы ты проигнорировала предупреждение. Ты будешь отлично смотреться на другом конце кола, французка.

Словно сигнал, заработал на повышенных оборотах двигатель. Барби прыгнула в сторону с грацией оленя. Женевьева последовала за ней.

Она завернула за угол дома Соеров и увидела, как Барби забирается в черный блестящий «ягуар». На сиденье водителя был человек в твидовой охотничьей куртке и в маске из сексшопа. Тронувшись с места, он бросил взгляд в зеркало.

На спорткаре висел индивидуальный номер – СМТРТЕЛ1.

Из-под колес взметнулся гравий, и машина унеслась прочь.

– Что за проклятый гвалт?! – проорал кто-то из дома.

Женевьева обернулась и увидела американскую готичную семейку на крыльце. Прыщавый подросток, грудастая девушка с вялым взглядом в платье в горошек, суровый патриарх в пыльном черном костюме и здоровенный старший сын в заляпанном фартуке и грубой кожаной маске. Недоставало только старшего поколения, и Женевьева была уверена, что они сидят в креслах-качалках на третьем этаже и подглядывают в щели ставен.

– Она мертвая? – спросил патриарх, кивая на Нико.

Женевьева признала, что так и есть.

– На самом деле мертвая?

– Да, – ответила она, чувствуя, как сжимается горло.

– Какая жалость и утрата, – сказал мистер Соер тоном, заставившим Женевьеву подумать, что жалел он не об утраченной жизни, а о плоти и крови, которые можно было бы хорошо продать.

– Мне вызвать шерифа, па? – спросила девушка.

Мистер Соер серьезно кивнул.

Женевьева точно знала, что будет дальше.

XVII

– …тут есть одна деталь, которой я не понимаю, мисс.

– Лейтенант, если бы здесь была «всего одна деталь», которой я не понимаю, я была бы очень счастливой старой дамой. Но в данный момент я не могу вспомнить ни «об одной детали», которую я бы понимала.

Детектив улыбнулся.

– Вы – вампир, мисс. Как и эта мертвая девушка, эта… а, Нико. Верно, да?

Она согласилась. Орсон Уэллс одолжил ей иссиня-черный зонтик, который она использовала как защиту от солнца.

– А эта Барби, которую снова никто не видел, была… ээ, живым человеком?

– Теплой.

– Теплой, да. Вот правильное слово. Так вы нас называете.

– Это не оскорбление.

– Я это так и не воспринимаю, мисс. Нет, над чем я гадаю, так это над вопросом: разве вампиры не быстрее теплых людей настолько, что над ними сложно взять верх в потасовке?

– Нико была новорожденной и ослабленной. Она потеряла некоторое количество крови.

– Это что-то из книжек.

– Уже нет.

Детектив почесал в затылке, кончик зажженной сигары в опасной близости от волос.

– Я слышал. На улицах это называют «драком». У меня есть друзья в наркоотряде. Они говорят, что это хуже героина, но пока еще не объявлено вне закона.

– Куда вы клоните, лейтенант?

Он захлопнул блокнот и пронзил ее взглядом своего глаза.

– Вы могли бы… ээ, побороть мисс Нико? Если бы вступили с ней в драку?

– Я не вступала.

– Но могли бы.

– Я могла бы убить Кеннеди и Сэнфорда Уайта, но я не убивала.

– Эти дела закрыты, насколько я знаю. А это – еще нет.

– Я дала вам номер машины.

– Да, мисс. СМТРТЕЛ1. «Ягуар».

– Даже если номера фальшивые, в Лос-Анджелесе не может быть слишком много подобных английских спортивных машин.

– Есть, эм, одна тысяча семьсот двадцать два зарегистрированных «ягуара». Люксовые автомобили в городе популярны – в некоторых его районах. Хотя не все одной модели.

– Я не знаю модели. Я не слежу за новинками автопромышленности. Но я знаю, что это был «ягуар». И у него была кошка на bonnet… на капоте.

– «Bonnet»? Это английское слово, не так ли?

– Я долгое время жила в Англии.

С англичанином. Сметливость детектива напоминала ей о Чарльзе – как тот общался со свидетелем или с подозреваемым.

Подозреваемым.

Он выдал количество «ягуаров» в огромном Лос-Анджелесе прямо из памяти, не прибегнув к помощи блокнота. В его голове вращались шестеренки.

– Это была черная машина, – сказала она. – Это должно облегчить поиск.

– Большинство автомобилей ночью выглядят черными. Даже красные.

– Не для меня, лейтенант.

Копы разошлись, принявшись за Соеров. Кто-то даже говорил с Уэллсом, который проговорился, что Женевьева на него работает. Поскольку клиент сам раскрыл свое инкогнито, она оказалась в неудобном положении – Уэллс все еще не хотел обнародовать, чем именно она для него занималась.

– Думаю, теперь мы можем вас отпустить, мисс, – сказал детектив.

Она уже была готова протянуть ему запястья для наручников.

– И у вас нет «еще одной вещи», о которой вы хотели бы спросить?

– Нет. Я закончил. Если только вы сами не хотите о чем-то сказать?

Она так не думала.

– Тогда вы можете идти. Спасибо, мисс.

Она отвернулась, зная, что сейчас последует – словно рука на ее плече или на горле.

– Тем не менее, есть одна вещь. Не вопрос. Скорее что-то вроде церемонии, которую нужно соблюсти. Боюсь, я должен перед вами извиниться.

Она снова повернулась к нему.

– Дело в том, что я должен был вас проверить – ну знаете. Поднять ваши архивы. Вы же выступили свидетельницей, вчера. Чистая рутина.

Казалось, что ее зонт потяжелел.

– Возможно, я навлек на вас проблемы с отделом государственного лицензирования. Все сведения у них записаны верно, но, кажется, каждый раз, когда они рассматривали ваши запросы на обновление лицензии, они путали дату. Как все европейцы, вы пишете четверку закрытой. И ее легко перепутать с девяткой. Они думали, что вы родились в тысяча девятьсот шестнадцатом. Все гадали, когда вы удалитесь на пенсию. Считали вас отважной старушкой.

– Лейтенант, я и есть отважная старушка.

– В общем, они не отозвали вашу лицензию. Это на самом деле неловко и мне действительно очень жаль, что я стал причиной этого, но они хотят, ээ, пересмотреть ваши обстоятельства. В штате Калифорния больше нет других вампиров с лицензией частного следователя, и у них нет решения относительно того – может ли официально мертвый человек владеть лицензией.

– Я никогда не умирала. Я не мертва официально.

– Они пытаются достать ваши бумаги из… ээ, Франции.

Она посмотрела на небо в надежде, что выжжет себе глаза. Даже если бы ее оригинальные записи и существовали, они были бы такими же старыми, как музейные исторические документы. Копии не придут по телеграфу с ее родины.

– Еще раз, мисс, мне действительно очень жаль.

Ей хотелось просто забраться в свой трейлер и проспать весь день.

– Ваша лицензия у вас с собой?

– В машине, – невыразительно ответила она.

– Боюсь, я должен попросить вас ее сдать, – сказал детектив. – И до тех пор, пока законность не соблюдена, вы прекращаете деятельность в качестве частного следователя в штате Калифорния.

XVIII

На закате она проснулась в неопределенном состоянии, с редкой для нее головной болью. Она привыкла, что знает, чем будет занята текущей ночью и следующей. Если и не в деталях, то хотя бы в целом. А теперь Женевьева не была уверена, что вообще она может сделать.

Женевьева больше не была детективом, во всяком случае, на законных основаниях. Уэллс ей не заплатил, но если она для него продолжит заниматься Джоном Алукардом, этим она будет нарушать закон. Не особенно важный, с ее точки зрения, но… вампиры жили в настолько пограничном состоянии, что лучше было вовремя платить налоги и не парковаться под знаками, грозящими эвакуатором. Вон что вышло, когда она привлекла к себе внимание.

У нее было и два других расследования, но ни одно из них многого не сулило. Она могла связаться с клиентами – с адвокатской конторой и с дамой из Оринджа – и объяснить ситуацию. В обоих случаях она так и не смогла добиться каких-либо результатов, а потому не могла получить плату. Она не раскопала ничего важного, что могло бы пригодиться Уэллсу.

Деньги станут проблемой где-то к Валентинову дню. Отдел лицензирования может к тому времени со всем разобраться.

(В какой-нибудь другой вселенной.)

Ей следует вызвать Бет Давенпорт, своего адвоката, чтобы та начала подавать апелляции и жалобы. Это будет стоить денег, но если этого не сделать, придется сдаться.

И двое были по-настоящему мертвы. Это ее тоже беспокоило.

Она сидела за своим крошечным столом у закрытого окна и разглядывала телефон. Накануне она забыла включить автоответчик, и все звонки, которые могли сегодня поступить, были потеряны. Она никогда не делала так раньше.

Следует ли ей переписать свое сообщение с учетом того, что она (временно) не занимается делом? Но чем дольше находишься вне игры, тем сложнее вернуться.

В фильмах и сериалах на ТВ все эти отстраненные полицейские, частные сыщики, лишенные лицензии, и другие невиновные люди никогда не бросали своих дел. А здесь была Южная Калифорния, родина ТВ.

Она решила пойти на компромисс. Она не станет заниматься Алукардом, для чего ее нанимал Уэллс. Но как заинтересованный – на самом деле, вовлеченный – горожанин, она займется Истребительницей. Ни один закон не говорил, что она не может использовать для этого свои таланты.

Поскольку это было делом полиции, информация о ее статусе должна была уже просочиться к ее контактам в ЛАДП, но, возможно, еще не достигла внешних отделов. Она позвонила офицеру Бейкеру из дорожного патруля и упросила его проверить номер СМТРТЕЛ1.

Ответный звонок пришел через несколько минут, и она признала, что отличная услуга стоила ужина и коктейлей как-нибудь ночью. Бейкер еще немного подразнил ее на эту тему, затем перешел к делу.

Как ни удивительно, но номер принадлежал «ягуару». Машина была зарегистрирована на имя Эрнеста Ральфа Горзе по адресу в городке чуть выше по побережью – в Призрачной Гавани. Единственной сопутствующей деталью было то, что Горзе был британским подданным – хотя, конечно, не жителем – и занимал должность библиотекаря в старшей школе.

Смотритель? Школьный библиотекарь и чирлидер, может, и относились к разным видам, но они плавали в одном пруду.

Она поблагодарила Бейкера и повесила трубку.

Если все настолько просто, она может оставить дело копам. Лейтенант был достаточно цепким, чтобы найти Горзе и поискать вокруг, не появится ли Барби. Даже если детектив ей не поверил, он будет обязан проверить номер, чтобы опровергнуть ее историю. Итак, он обязан проверить.

Но было ли это настолько просто?

С каких пор библиотекари разъезжают на «ягуарах»?

Пахло ловушкой.

Сейчас она была там, где лейтенант должен был быть семь часов назад. Она не назвала бы помятого детектива в числе своих любимых людей, но ей не хотелось услышать, что он напоролся на одного из Острых Братьев. Даже не считая потери отличного слуги общества, который – без сомнения – был заодно и образцовым мужем, если обнаружат мертвым копа, который подозревал ее в двух убийствах, подставить ее будет совсем несложно.

Призрачная Гавань была всего в часе езды.

XIX

Последний проект Уэллса для «Дракулы» завершился в 1981 году, когда кинотеатры трясла вампирская лихорадка. Противоречивый и затянутый «Дракула» Копполы, не получивший ни одного Оскара кроме технического, доказал, что вампирская тематика имеет внушительную аудиторию. В следующие пять лет вышли «Ренфилд, каждый за себя, а вампир против всех» Вернера Херцога – пересказ истории от лица поедающего мух лунатика (Клаус Кински); «Голод» Тони Скотта с Катрин Денев и Дэвидом Боуи, исполнивших роли Мириам и Джона Блейлоков, покровителей искусства в Нью-Йорке в разгар знаменитого дела об убийстве, где защитником был Алан Дершовиц (Рон Сильвер); «Кричи, Блакула, кричи» Джона Лэндиса с Эдди Мерфи – в роли темнокожего Дракулы он обращает принца Мамуальде, который в Нью-Йорке ищет свою потерянную невесту (Вэнити) – этот фильм больше запомнили по судебному процессу о плагиате, который начал сценарист Пэт Хобби, и который вынудил Paramount открыть свои книги для аудиторов; непомерный, раздутый и оскароносный «Варни» Ричарда Аттенборо, с Энтони Хопкинсом в роли сэра Фрэнсиса Варни – вампирского вице-короля, сброшенного во время Второго Индийского Восстания; римейк «Лица со шрамом» Брайана де Пальма – явный выпад против Движения Трансильвании – с Аль Пачино в роли Тони Сильвана, изгоя по вине Чаушеску, втянувшегося в оживленную торговлю драком и поверженного армией Ватикана под предводительством Джеймса Вудса.

Несколько опережая эти события, Уэллс начинает снимать тихо, без освещения для публики – он работает в своем темпе, с поддержкой последнего из своих многочисленных и загадочных благодетелей. Его последний сценарий объединял элементы из книги Стокера и исторические факты, обнародованные в исследованиях Раймонда МакНелли и Раду Флореску – напоминая «Д – Дракула», – и был посвящен последним дням графа, покинутого в его замке, ожидающего своих палачей, вспоминающего предательства и преступления своей долгой и тяжелой жизни. Этот проект Уэллс назвал «Обратная сторона полуночи». Из отснятого в 1972 году материала, режиссер выбрал Питера Богдановича на роль Ренфилда, а сам предпочел сыграть не тощего вампира, а дородного охотника и, в конце концов, подарил миру своего характерного профессора Ван Хельсинга. Когда его расспрашивали для кинопрессы, он обстоятельно рассказывал, как предлагал роль Дракулы Уоррену Битти, Стиву Маккуину или Роберту Де Ниро, но это была хитрость фокусника. Он был одержим своим графом уже несколько лет и теперь наконец-то мог оснастить его плащом и клыками. Окончательным Дракулой Уэллса должен был стать Джон Хьюстон.

Гейтс. Там же.

XX

Она припарковалась на улице, но не забыла проверить учительскую парковку школы Призрачной Гавани. Две машины: черный «ягуар» (СМТРТЕЛ1) и потрепанный серебристый «пежо» («у меня французская машина»). Женевьева осмотрела «пежо» и нашла на нем идентификацию ЛАДП. Внутри был беспорядок. Она уловила запах сигар.

Школа, как и городок, ничем не выделялась – она оставляла впечатление слегка ненастоящих декораций, потому что все было новеньким. Самое старое здание заложили в 1965-м. Подобные места казались Женевьеве временными.

Полезная карта перед ступенями главного здания помогла определить, где находилась библиотека – нужно было пройти через квадратный школьный дворик, засеянный газоном. На территории школы было темно – дети еще не вернулись с рождественских каникул. И не было вечерних занятий. Она сперва проверила адрес Горзе, но никого не было дома.

Единственное светлое пятно было в библиотеке – словно на мягкой обложке готического романа.

Она осторожно пересекла двор. В дверях библиотеки обнаружился безвольный сверток в дождевике. С упавшим сердцем, она опустилась на колени и поняла, что лейтенант без сознания, но все еще жив. Его жестоко покусали и обескровили. Рваная рана на горле указывала, что все было сделано по-старинке – с силой схватили сзади, разодрали клыками, после чего глотали, присосавшись. Открытый вампиризм, тяжкое уголовное преступление по всем статьям – без применения силы обаяния, чтобы сгладить происшествие. Было тяжело заворожить одноглазого, хотя некоторые вампиры использовали шепот и могли завлечь даже слепого.

В Призрачной Гавани был еще один вампир. И, судя по свидетельствам, один из плохих. Возможно, этим объяснялось предубеждение Барби. Хотя всегда было ошибочным экстраполировать отдельный пример на всю группу.

Она сжала рукой края раны, ощущая под пальцами слабый пульс. Кто бы ни покусал детектива, он даже не подумал закрыть вентиль после того, как насытился. Пятна крови на его плаще и воротнике рубашки пересилили ее цивилизованность: клыки заострились, а рот наполнился слюной. И это было хорошо. Физическим проявлением ее обращения было то, что ее слюна приобрела свойства антисептика. Вампиры ее линии крови кормились мягко и неоднократно. После укуса можно было зализать рану целиком, и она закрывалась.

Неуклюже повернувшись и придерживая безвольно мотающуюся голову лейтенанта, чтобы добраться до шеи, она высунула язык и нанесла слюну по всей длине раны. Она пыталась не обращать внимания на хоть и отдающий сигарами, но вызывающий эйфорию вкус его крови. Ее сознание коснулось его острого, проницательного разума.

Он никогда не считал ее виновной. До сих пор.

– Отличная картинка, французка, – проговорил знакомый девичий голос. – Кровосос классический сто один, гадюка и ее жертва. Разве твой папаша-во-тьме не предостерегал тебя, чтобы ты не перекусывала между трапезами? Тебя разнесет, и ты не влезешь в свои парадные платья. Разве это хорошо?

Женевьева знала, что Барби не примет ее объяснений. И она тут же поняла – почему.

Рану оставили открытой специально для нее.

– Меня подставили, – сказала она сквозь окровавленные клыки.

Барби хихикнула – юное видение в красной юбочке чирлидера, с белыми гольфами, шерстяным топиком с короткими рукавами и с чокером в виде полоски из дешевого металла. На ее щеках посверкивали румяна с блестками, а на ободке для волос крепились «усики», на концах которых болтались помпоны в виде звезд.

Она подняла свой кол и сказала:

– Ножницы режут бумагу.

Женевьева достала пистолет и прицелилась.

– Камень тупит ножницы.

– Эй, нечестно, – заныла Барби.

Женевьева насколько возможно осторожно пристроила раненого и поднялась на ноги. Ее пистолет был нацелен в сердце Истребительницы.

– А где сказано, что вампиры сражаются в стиле кунг-фу? В этой стране у каждого есть огнестрел, так почему ему не быть у меня?

На секунду ей даже стало почти жалко Барби Истребительницу – лоб той сморщился, нижняя губа задрожала, как у обиженной пятилетней девочки, и на глазах показались слезы разочарования. Ей нужно еще много узнать о жизни. Если у Женевьевы все получится, то девчонка завершит свое обучение в женской тюрьме Техачапи.

Серебряный нож скользнул вблизи ее шеи.

– Бумага заворачивает камень, – учтиво сказали с британским акцентом.

XXI

– Барби не знает, не так ли? Что ты – носферату?

Эрнест Ральф Горзе, библиотекарь старшей школы был воплощением твидово-консервативного среднего класса, настолько утрированным англичанином, что Алистер Кук на его фоне смотрелся бы как парнишка с задворок. Он изогнул изящную бровь, демонстративно протер очки в круглой металлической оправе платком из верхнего кармана, и состроил гримасу из серии «Я-такой-безнравственный», от чего его чуть изогнутые клыки показались из-под верхней губы.

– Нет, боюсь нет. Приятная глазу, восхитительная знакомая, но наша маленькая Барбара страшно глупа.

Смотритель («Да, – признал он, – невероятно глупое имя, которое ничего не значит, но «клево» звучит, если ты болван») послал Барби Истребительницу вызвать «скорую» и шерифа. Женевьева осталась в библиотеке под охраной Горзе. Он заставил ее сесть и держался далеко за пределами длины ее рук.

– Ты укусил лейтенанта? – сказала она.

Горзе поднял палец к губам и поцокал языком.

– Тише, тише, старая, – не должен же я тебе напоминать, что о таком не говорят вслух. Как в финале дурацкого фильма получится, если раскрыть карты и всю эту чушь. Не хочешь ли растворимого кофе? Отвратительные помои, но я слегка подсел. Вот что получается, когда тебя прибивает волной к берегам язычников.

Смотритель обогнул свой стол, где высокой кучей были навалены нечитанные и, вероятно, нечитаемые, книги. Он налил воды из электрического чайника в огромное зеленое керамическое яблоко. Она отклонила предложение, покачав головой. Он отпил из кружки «яблоко-для-учителя» и издал преувеличенно-удовлетворенное «ах».

– Это снимает остроту. Хорошо смывает никотиновый привкус.

– Почему она не заметила?

Горзе хихикнул.

– Все, что бедная Барбара знает о племенах носферату, исходит от меня. Разумеется, многое я сочинил. Я очень творческий, знаешь ли. Это всегда было в числе моих умений. Очарование и убеждение – вот билет. Легкомысленная милашка верит каждому моему слову. Она считает, что все вампиры – отвратительные создания ночи, демоны, для которых нет надежды на искупление, пускающие пену чудовища, которых нужно убивать, как бешеных псов. Я отлично сознаю иронию, старая. Иногда, холодными вечерами, справляться с весельем становится почти невозможно. О, эти истории, что я придумал для нее, безумные вещи, в которые она верит. Я сказал ей, что она избранная, единственная девушка в мире, кто может вынести бремя крестового похода против сил зла. Девочки-подростки обожают эту чушь про «я-тайная-принцесса». Особенно янки. Я многое позаимствовал из «Звездных войн». Невероятно убогий фильм, но очень красноречиво говорит о состоянии разума нации.

Горзе наслаждался шансом все объяснить. Прятать свою сообразительность было для него испытанием. Она подумала, что только поэтому была все еще жива – ему нужен был слушатель.

– Но в чем смысл?

– Изначально – из целесообразности. Я «погибал» с тех пор, как прибыл в Америку. К несчастью, я не такой, как ты. Я не могу взмахнуть ресницами, чтобы красивые девушки тут же предложили мне свои шейки. Я действительно один из тех «охоться-и-убивай», «рви-и-осушай» носферату. Я пытался иначе, но брачные танцы утомили меня до смерти и я подумал, ну – почему нет? Почему просто не разорвать кому-то глотку.

– Так что за несколько месяцев в этой живописной Призрачной Гавани, пустышки начали скапливаться словно почтовая реклама. И тут на меня снизошло озарение. Я могу спрятаться за Истребителем Вампиров. Но поскольку ни одного в поле зрения не нашлось, я сделал его сам. Я проверил школьные записи, чтобы найти самую тупую куколку в школе, и нанял ее для дела. Я убил ее болвана-приятеля – капитана футбольной команды, поверишь ли в такое? – и несколько аппетитных подростков в придачу. А потом я открыл Барбаре, что стать Истребительницей – это ее судьба.

Вместе мы выследили и уничтожили первую жуткую тварь – школьную секретаршу, которая, так совпало, постоянно требовала, чтобы я предоставил мои рекомендации из старой доброй Англии – проткнули колом эту кровожадную суку. Она, впрочем, явно успела породить себе подобных, прежде чем мы с ней разобрались, и с тех пор мы их выслеживаем. Тебе будет приятно услышать, что я ухитрился почти полностью избавить этот городок от агентов по торговле недвижимостью. Когда вон там рассмотрят дело[137], это засчитается мне в плюс – хотя я планирую туда не попадать.

На самом деле Горзе был куда хуже тех вампиров, злодеяния которых он придумывал. У него был выбор, но он сознательно решил быть Злом. Он усердно трудился над своей вычурной сердечностью, лепил свой акцент и манеру говорить, руководствуясь образцами «Театра шедевров», но внутри него был лед, абсолютный вакуум.

– Значит, в Призрачной Гавани у тебя все работает по плану, – сказала она. – У тебя есть свой маленький театр марионеток, где можно поиграть. Зачем понадобилась я?

Горзе сомневался, рассказывать ли ей больше. Он вытащил из кармана часы на цепочке и задумался. Она прикинула, не сработает ли на нем ее уловка с очарованием. Было очевидно, что он любит поговорить, утомился от притворства и испытывал настоящую потребность в признании. Мудрее было бы со всем этим покончить, но Горзе должен был рассказать, насколько он великолепен. До сих пор все касалось его самого; теперь же появились более важные предметы, и он опасался продолжать.

– Все еще есть время для одной истории, – сказал он. – Еще одной жуткой истории.

Клик. Она его заполучила.

Он был убийцей от природы. Возможно, социопат от рождения. Но она была старше. Серебряный нож для разрезания бумаги все время был у него под руками. Так что ей придется хорошо рассчитать, когда прыгать.

– Это одинокая жизнь, не так ли? Наша, я имею в виду. Блуждать сквозь годы, снашивая одежду, потеряться в мире, который не ты построил? Один раз для нас наступил золотой век – в Лондоне, когда Дракула был на троне. Тысяча восемьсот восемьдесят восьмой. Ты – та всем известная девчонка, которая сделала все, чтобы это прекратить, превратила нас обратно в бродяг и паразитов, в то время как мы могли бы быть хозяевами Вселенной. Некоторые из нас снова хотят все вернуть, моя дорогая. С недавних пор мы собираемся вместе, что-то вроде инициативной группы. Не так, как эти дураки из Трансильвании, которые хотят вернуться в замки и в горы. А так, как Он – влетая в новый, полный жизни мир, создавая себе место. Великолепное место. Он все еще нас вдохновляет, старая. Если можно так сказать – я сделал это для Дракулы.

Этого было недостаточно, но это все, на что она могла сейчас рассчитывать.

Снаружи были люди, они входили.

– Время летит, старая. Мне придется сделать это быстро.

Горзе взял свой серебряный нож для закалывания свиней и встал над ней. Сделал выпад.

Быстрее, чем мог уследить глаз, ее руки сомкнулись на его запястье.

– Быстрая девчонка, да?

Она сконцентрировалась. Он был силен, но она была стара. Острие ножа продырявило ее блузку. Он опрокинул ее стул и вдавил свое колено в ее живот, пригвождая к месту.

Прикосновение серебра было точно раскаленное добела железо.

Она вывернула его руку и направила вверх. Нож скользнул под его очки и острие вонзилось в его левый глаз.

Горзе закричал, а она освободилась. Он ревел и бушевал – во рту показались клыки, из кончиков пальцев выросли двухдюймовые шипы. Костяные выросты – основа крыльев – пробили его куртку в районе воротника и на локтях.

Двери открылись, и вошли люди. Барби и двое размахивающих распятиями помощников шерифа.

Истребительница увидела…

(и узнала?)

…вампира, и метнулась к нему, нацелив кол. Горзе поймал ее и сломал ей шею, после чего выронил мертвое тело.

– Посмотри, что ты заставила меня сделать! – сказал он Женевьеве – голос, искаженный клыками, отдавался эхом в полости изменившегося рта. – Она теперь сломана. У меня уйдет вечность, чтобы сделать новую. А я даже еще не провел полный ритуал посвящения. У нее должна была потечь кровь, и я раздумывал о тантрическом сексе. Это было бы по-настоящему весело, а ты все испортила.

Его глаз был точно серая помертвелость на лице, исходящая пеной.

Она махнула рукой, чтобы помощники не подходили, но они и без того мудро соблюдали дистанцию.

– Только запомни, – сказал Горзе, обращаясь прямо к ней. – Ты не сможешь Его остановить. Он возвращается. И тогда, о, моя прекрасная возлюбленная, ты пожалеешь о том, что когда-то родилась. Он не из тех, кто прощает, если ты понимаешь, о чем я.

Куртка Горзе разорвалась, и развернулись его крылья. Он воспарил в воздух, поднявшись над первым уровнем книжных полок, и завис на уровне антресолей. Его старый школьный галстук болтался на шее, словно мертвая змея.

Помощники пытались его пристрелить, и она полагала, что тоже попробовала бы.

Он разбил высокое окно и вылетел прочь – большая тень на фоне луны – а затем упал в залив.

Помощники шерифа убрали оружие и посмотрели на нее. Секунды две она гадала, стоит ли ей придерживаться своей политики честности.

Подпустив в голос трепета, она выговорила:

– Этот человек… он был в-в-вампиром.

Затем она довольно натурально изобразила теряющую сознание глупышку. Один из помощников проверил ее сердцебиение, пока она была в отключке, и остался доволен тем, что она теплая. Второй отправился вызывать подкрепление.

В щелки из-под век она изучила оставшегося с ней помощника. Его руки задержались на ее груди чуть дольше, чем требовал медицинский осмотр. Мысль, что он был из тех, кто любит беспомощных девушек, успокоила ее совесть на предмет его будущих неприятностей, так что она тихонько выскользнула из библиотеки, пока он осматривал мертвую Истребительницу.

До машины она добралась незамеченной.

XXII

После еще одного принесшего усталость дня она смотрела сводку новостей по шестому каналу в своем трейлере. Ведущие Карен Вайт и Лью Ландерс описывали детали вампирского убийства в Призрачной Гавани. Поскольку главной жертвой была славная девочка-подросток, новость получила повышенное внимание. Ранение прославленного ветерана ЛАДП – лейтенант был все еще жив, но вне игры – тоже добавляло рейтинга.

Экран разделился, демонстрируя вылощенную фотографию улыбающейся «Барбары Дал Винтерс» в тиаре королевы студенческого бала, и Горзе в представлении художника – в образе гигантской летучей мыши, с кровью, смачно капающей с его клыков. Оказалось, что Эрнест «Кровавый» Горзе скрывался от Скотланд-Ярда с вереницей мелких обвинений до того, как был обращен, а с тех пор к списку добавилась парочка обвинений в предполагаемых убийствах. Глядя на его сделанное в полиции еще до обращения фото, Карен сказала, что убийца выглядел таким славным парнем, даже когда хмурился, а Лью ответил, что нельзя судить о книге по обложке.

Женевьева продолжала внимательно смотреть даже следующую новость – про жуткое бдение при свечах тех, кто поддерживал Ани Уилкс – и выключила звук маленького переносного телевизора только когда удостоверилась, что ее имя не всплывет в связи с Призрачной Гаванью.

Горзе намекал, что она стала целью из-за своего хорошо известного вмешательства в свержение графа Дракулы, случившееся уже почти сто лет назад. Но это не объясняло, почему он ждал до сих пор, чтобы устроить ей неприятности. Заодно она собрала воедино его фривольные намеки на то, что не он сидел на вершине тотемного столба, что он, вероятно, работал на кого-то еще.

Горзе сказал: «Ты не сможешь Его остановить. Он возвращается».

Его? Он?

Только один вампир поощрял все эти разговоры из серии «quondam rexque futurus»[138]. Прежде чем он наконец-то умер, положив конец своим страданиям, граф Дракула израсходовал себя полностью. Женевьева была в этом уверена. Он семикратно пережил собственный век и встретился лицом к лицу с собственной неуместностью. Его подлинная смерть была простой формальностью.

И Он не будет возвращаться.

На экране появилась резьба по дереву с изображением Дракулы. Она снова включила звук.

Сводка новостей подошла к обзору досуга, что в этом городе предваряло новости о глобальных военных конфликтах на других материках. Женщина с пушистыми волосами стояла перед знаком Hollywood и рассказывала о недавнем безумии, охватившем студии – о фильмах, посвещенных Дракуле. Гонка шла между Universal и Paramount – кто раньше продемонстрирует байопики графа на экранах. Universal с режиссером Джоэлем Шумахером и сценаристом Джейн Вагнер представляла «Огонь святого Георгия» с Джоном Траволтой и Лили Томлин в ролях; в MGM продюсер Стивен Спилберг и режиссер Тоуб Хупер вместе с Питером Койоти и Карен Аллен подготавливали Vampirgeist[139]. Упоминаний Орсона Уэллса – или, что неудивительно, Бориса Адриана – не было, зато всплыло другое знакомое имя.

Джон Алукард.

– Голливудских дельцов часто называют кровососами, – говорила репортер, – но Джон Алукард – первый, кто на самом деле таковым является. Что уникально, этот вампир вовлечен в оба готовых к завершению проекта – в качестве составителя для Universal production и как заместитель продюсера для MGM film. Очевидно, что в области, где так мало экспертов, Джон Алукард широко востребован. К сожалению, Мистер А, как называет его Стивен Спилберг, из-за сложностей с отражением недоступен для медиатрансляций больших интервью, но он утверждает, что есть простор для куда большего количества версий истории, которую он характеризует как «самую важную за последние два столетия». Дальше он говорит, что «не может быть определенного Дракулы, но мы надеемся, что будем в состоянии призвать разного Дракулу для каждого отдельного человека». Десятилетиями Голливуд оставался в стороне от столь горячей тематики, но несколько лет назад эпическая картина Фрэнсиса Копполы неожиданно вошла в списки «лучшего на все времена» и, похоже, нам, как и лондонцам тысяча восемьсот восемьдесят пятого года, следует подготовиться к настоящему нашествию Дракул. Это была Кимберли Уэллс, для блока новостей Шестого канала, у знака Hollywood.

Она выключила телевизор. Теперь весь мир и Орсон Уэллс знали, что пытается сделать Джон Алукард. Но вторая часть задачи, ради которой ее наняли – узнать, кто он и откуда появился – все еще оставалась невыполненной. Он пришел с Востока, с длинной кредитной линией. Источник говорил ей, что он исчез из Нью-Йорка аккурат перед расследованием не то инсайдерской торговли, не то торговли мусорными облигациями, но это она могла списать на типично лос-анджелесское злоязычие. Еще один слух утверждал, что у него есть другая жизнь в Кремниевой Долине в качестве консультанта какого-то секретного проекта, который люди президента Рейгана именовали Стратегической Оборонной Инициативой, предположительно что-то в духе Бака Роджерса. Заодно Алукард мог быть румынским продавцом обуви, у которого отлично подвешен язык, и который бросил скучную работу и изменил свое имя в ту же ночь, когда узнал, что превращения в вампира в долгосрочной перспективе недостаточно, а потому задался целью стать новым Ирвингом Тальбергом[140] прежде, чем истлеет в пыль.

Должна быть связь между загадочным киноделом и библиотекарем старшей школы. Алукард и Горзе. Два вампира в Калифорнии. Она начала расспрашивать об одном, и второй послал свою марионетку, чтобы ее предупредить.

Джон Алукард не мог быть графом Дракулой.

Во всяком случае, еще не мог.

XXIII

По дороге к Голливудским Холмам, где она собиралась посоветоваться с единственным настоящим магом, которого знала, Женевьева решила заехать к Джеку Мартину, чтобы узнать, не захочет ли он присоединиться. Киноволшебник его бы заинтересовал.

Дверь хибары Мартина была открыта.

Ее сердце пропустило удар. Рукописные страницы разлетались из дома Мартина, подхваченные ветерком, и рассеивались по бульвару Беверли-Глен, цеплялись за лакированные ограды особняков миллионеров и за белые лица газонных жокеев[141], которые прежде были угольно-черными, пока Сидни Пуатье не устроил по этому поводу скандал.

Она постучала по двери, отчего у той сорвалась петля.

– Джек?

Горзе добрался и до него?

Она рванулась внутрь, готовясь обнаружить стены, заляпанные красным, и изуродованный труп, лежащий на груде изорванных страниц.

Мартин лежал на потертой софе – его рот был чуть приоткрыт, и сценарист тихонько храпел. Он был потрепан не больше, чем обычно. Открытый журнал с мексиканскими рестлерами лежал на его круглом животе.

– Джек?

Он проснулся, его взгляд был затуманен.

– Это ты, – сказал он холодно.

Тон его голоса был словно серебряный нож.

– В чем дело?

– Как будто ты не знаешь. Плохо, когда ты рядом, Женэ. Очень плохо. Ты этого не замечаешь, но ты все рушишь.

Она отступила назад.

– Кто-то слил Гильдии Сценаристов информацию о порно. Мой билет отобрали, мои взносы не принимают. Я – вне списка. Всех возможных списков. Я не получу «Рядовых». Они отдали их Лайонелу Фенну.

– Будут и другие проекты, – сказала она.

– И «Рядовые» были бы везением.

Мартин пил, но ему не нужно было напиваться, чтобы провалиться в эту бездну отчаяния. Временами он отправлялся туда сам – в свое внутреннее пространство, подобное Энсенаде[142], где наслаждался неприятностями, пропитывался страданием, которое позже превращал в прозу. Но она поняла, что в этот раз он не вернется; он спустился глубже обычного, и закончит бродягой, живущем на пляже у ночного моря – станет вылавливать разбитые черепа из окровавленных водорослей, волочить босые ноги сквозь чернильно-черные волны прилива, превращаясь в изгнанного короля собственной страны тьмы.

– Всего один телефонный звонок, Женэ. Чтобы уничтожить все. Чтобы уничтожить меня. Я даже не достоин убийства. И это причиняет боль. Тебя они убьют. Я не хочу, чтобы ты была рядом со мной, когда это произойдет.

– Значит, наше свидание на премьере отменяется?

Ей не следовало этого говорить. Мартин начал тихо плакать. Эта сцена ее потрясла, расстроила ее на том уровне, который, как она считала, остался давно позади. Он был не просто подавлен, он был напуган.

– Уходи, Женэ, – сказал он.

XXIV

Это перестало быть увеселительной прогулкой. Джек Мартин был потерян для нее – так же, как Лунный Песик, как ее лицензия.

Как все могло меняться настолько быстро? Еще не шла вторая неделя января, не наступил 1980 год по юлианскому летоисчислению – все, что казалось определенным в прошлом году, за прошедшие десять лет, теперь было спорным или вовсе отбрасывалось прочь.

В игру вступила жестокость. Превышающая способности Горзе.

Она припарковала «плимут» и через газон подошла к бунгало в стиле ранчо. Почтовый ящик украшало изображение звездного неба каббалиста.

Магом был аккуратный человек лет пятидесяти, приятной наружности, но невысокий – скорее падший херувим, чем падший ангел. Он надел церемониальное одеяние, чтобы ввести ее в свою sanctum sanctorum[143], где были настоящие алтари, устроенные для кинозвезд 20-х и 30-х годов: там были Теда Бара, Норма Десмонд, Клара Боу, Лина Ламонт, Джин Харлоу, Бланш Хадсон, Мирна Лой. Его всевидящий амулет был с изображением черно-белого глаза с длинными ресницами, взятым с фотографии Рудольфа Валентино. Его черные кожаные ботинки из амуниции мотоциклиста украшали блестящие хромированные пряжки и заклепки.

Будучи мальчиком, маг – Кеннет Энгер для смертных – появился в качестве принца в фильме Макса Рейнхардта «Сон в летнюю ночь» 1935 года. Позже он сам стал делать фильмы, но сам для себя, а не для студий (его «андеграундная» трилогия включала «Восстание Скорпиона», «Восстание Люцифера» и «Восстание Дракулы»), и достиг определенной известности, составив «Вавилон Голливуда» – собрание непристойных, хотя необязательно правдивых историй о порочной частной жизни блистательных богов и богинь экрана. Ученик Алистера Кроули и Адриана Маркато, он был подлинным киноволшебником.

Он работал над сиквелом «Вавилона Голливуда» уже несколько лет. Книга называлась «Вавилон Трансильвании» и содержала все сплетни, скандалы и сенсационные спекуляции фактами, какие только рассказывали о старших членах вампирской коммуны. Девять месяцев назад рукопись и все исследовательские материалы были похищены парочкой лсд-нарков, нанятых старшими вампирами родом из Нового Орлеана, которые были в центре нескольких поразительных, поучительных и извращенно-забавных глав. Женевьева вернула материалы, но книга так и не вышла, поскольку Энгеру нужно было продраться сквозь судебные запреты и магические угрозы, прежде чем он сможет сдать ее в печать.

Она помедлила на ступенях, ведущих к чуть приспущенному sanctum. Перед заключенными в рамки портретами горели благовония, и дым, закручиваясь, поднимался к низкому оштукатуренному потолку.

– Тебя нужно пригласить? – спросил он. – Войди свободно, дух тьмы.

– Я просто соблюдала вежливость, – призналась она.

Маг был слегка разочарован. Он устроился на куче гаремных подушек и указал на участок турецкого ковра, куда она могла сесть.

На узоре было очень старое пятно крови.

– Не обращай внимания, – сказал он. – Это от тридцатилетней статистки, дефлорированной Чарли Чаплиным на пике «ревущих двадцатых».

Она решила не говорить ему, что кровь не относилась к девственной плеве (хотя и была человеческой).

– Я навел защитные чары, в качестве предосторожности. С твоей стороны было очень любезно предупредить меня, что наше интервью может иметь последствия.

За века Женевьева отвыкла думать о себе как о сверхъестественном существе. И каждый раз была немного удивлена, встречая людей, которые видели ее именно так. Возможно, они не были неправы, но это было необычно и немодно. В мире существовали монстры, но она до сих пор не знала, существовала ли магия.

– Один человек, который мне помогал, сказал, что из-за меня его карьера разрушена, – сказала она, чувствуя, что рана еще слишком свежа. – Другой, который просто был моим другом, погиб.

– Мою карьеру нельзя разрушить, – ответил маг. – А смерть ничего не значит. Как ты знаешь, она преходяща. Хотя, например, подготовка к ней может быть чрезвычайно неприятной, как я понимаю. Думаю, я хотел бы не получать подобный опыт, если это возможно.

Она не могла его упрекнуть.

– Я видела некоторые твои фильмы и просматривала написанное, – сказала она. – Мне кажется, ты веришь, что игровые фильмы – это ритуалы.

– Хорошо сказано. Да, все настоящие фильмы – это заклинания, призывы. Большинство сделано людьми, которые это не осознают. Но я сознаю. Когда я называю фильм «Заклинание моего брата демона», я имею в виду ровно это. Недостаточно воткнуть камеру посреди ритуала. Получится только религиозное ТВ, помоги Господь. Дело в освещении, в монтаже, в музыке. Реальность должна быть изгнана, каналы открыты для Запредельного. На съемках всегда присутствуют манифестации. Зрители могут не понимать, что происходит, на сознательном уровне, но они всегда знают. Всегда. Количества эктоплазмы, влитой в зрительский зал одними только дрэг-квин[144] на новом показе картины Джоан Кроуфорд в Западном Голливуде, хватило бы на воплощение небольшого джинна в виде богини удачи – с тюрбаном, и острыми скулами, и вот такенными наплечниками.

Она нашла этот образ привлекательным, но пугающим.

– Если бы ты сделал дюжину фильмов о, скажем, дьяволе – появится ли Князь Тьмы?

Это повеселило мага.

– Что за невероятная идея? Хотя в ней есть некое зерно. Если ты сделаешь двенадцать обычных фильмов про Дьявола, людям он может показаться более настоящим, станет чаще фигурировать в массовой культуре, о нем станут говорить и помещать на обложки журналов. Но, посмотрим правде в лицо, то же самое происходит, если ты делаешь один обычный фильм про акулу. А вот тринадцатый фильм все меняет и может провернуть фокус.

– И это будет твой фильм? Фильм, снятый режиссером, который понимает ритуал?

– К сожалению, нет. Великая трагедия магии в том, что наибольшего эффекта достигаешь без осознанной мысли, без намерения. Чтобы стать мастерским волшебником, придется отбросить математику и стать мечтателем. Мой фильм о дьяволе, как ты говоришь, будет только робким призывом, который привлечет внимание запредельного духа. Чтобы действительно призвать Его Сатанинское Величество на Землю, понадобится работа превосходящего все гения, дополненная режиссером, у которого нет иного намерения, кроме как создать чудесную иллюзию, – фон Стернберга или Фрэнка Борзейги. Этот тринадцатый фильм, «Жестокий Шанхай» или «История вершится ночью», будет идеальным ритуалом. И его козлоподобный герой сможет оставить отпечаток раздвоенного копыта в цементе перед Китайским Театром Граумана.

XXV

В январе 1981 года Уэллс начал снимать «Обратную сторону полуночи» на старой площадке Miracle Pictures – его первый студийный фильм (хотя и с независимым финансированием) со времен «Печати зла» 1958 года, и его первый контракт с «правом окончательного монтажа» со времен «Гражданина Кейна». Основы сделки были оценены в книгах Питера Барта и Дэвида Дж. Скала, но, похоже, после долгих поисков, Уэллс наконец-то нашел подлинного «ангела» – покровителя с финансовой хваткой, который предоставил бюджет и команду, необходимые для производства фильма сообразно видению, а заодно и доверие, позволявшее Уэллсу иметь полный художественный контроль над результатом.

Нашлись несогласные, в том числе и ряд заправил индустрии, которые начали потихоньку задумываться, не были ли все еще снимавшиеся авторские картины с бегущим бюджетом типа «Войны в графстве Линкольн» Майкла Чимино, или «Дракулы» Копполы с последовавшей за ней «От всего сердца» действительно хорошей идеей, но сам Уэллс порицал этих беглецов, называя их примерами неопределенного планирования. Как в случае с его первым сценарием «Дракулы» и «Кейна», «Обратная сторона полуночи» была тщательно спланирована и просчитана. Сорок лет спустя после «Кейна» Уэллс знал, что это будет его последним серьезным шансом – он уже не Чудо-мальчик. На него давила необходимость сделать «зрелый шедевр», такое завершение карьеры, которое увенчает всевозможные списки «лучшего на все времена» и затмит все его предыдущие достижения. Наверняка он знал и о легионе режиссеров и постановщиков, чьи ожидания, что их фильмы затмят сверкающее великолепие версии Копполы, были непомерно завышены. Может быть, Уэллс сознательно оставил так много проектов незавершенными, потому что знал, что они никогда не станут шедеврами, которых от него ожидают. С «Полуночью» ему придется раскрыть все карты и принять последствия.

«Обратная сторона полуночи» беспрецедентно заняла три соседних звуковых павильона, где Кен Адамс построил декорации к Бистрице, перевалу Борго и внешние и внутренние интерьеры замка Дракулы. Джон Хьюстон сбрил бороду и начал отращивать усы, готовясь к роли всей своей карьеры. Уэллс выбрал его, очевидно, восхитившись его ролью цепкого лос-анджелесского патриарха Ноя Кросса («Китайский квартал», 1974). Ходили слухи, что семидесятичетырехлетний Хьюстон зашел настолько далеко, что начал принимать переливания вампирской крови, и начал охотиться по ночам с шайкой новорожденных сорванцов-вампиров, огорченный тем, что не мог демонстрировать трофеи со своих «жертв». Были объявлены новые пробы – разумная смесь топовых звезд, которые были готовы работать за гроши, просто чтобы сниматься у Уэллса, давних знакомых, которые не вынесут, если останутся без приглашения и свежих талантов. Помимо Уэллса (Ван Хельсинг), в фильме должны были сниматься Джек Николсон (Джонатан Харкер), Ричард Гир (Артур Холмвуд), Шелли Дюваль (Мина), Сьюзан Сарандон (Люси), Кэмерон Митчелл (Ренфилд), Деннис Хоппер (Квинси), Джейсон Робардс (доктор Сьюард), Джозеф Коттен (мистер Хокинс), Джордж Кулурис (мистер Суэлс) и Жанна Моро (крестьянка). Тремя вампирскими невестами были Анжелика Хьюстон, Мари-Франс Пизье и тогда неизвестная Кэтлин Тернер. Джон Уильямс писал музыку, Гэри Грейвер так и остался любимым кинооператором Уэллса, Рик Бейкер обещал поразительный и инновационный специальный грим, а студия Джорджа Лукаса согласилась предоставить оптические спецэффекты.

В предпроизводстве были и другие вампирские фильмы, другие «Дракулы», но по-настоящему Голливуд был заинтересован только в версии Уэллса.

Наконец, она будет сделана.

Гейтс. Там же.

XXVI

Женевьева припарковала «плимут» рядом с Пещерами Бронсон, откуда был виден знак Hollywood, и посмотрела на Лос-Анджелес, превращенный расстоянием в ковер рождественских огоньков. MGM любили хвастаться, что «больше звезд, чем здесь, только на небесах». И действительно, они здесь были – посверкивая, образуя упавшие на землю созвездия. Фары машин на скоростных дорогах были словно сияющие тромбоциты в неоновых венах. Отсюда нельзя было рассмотреть пьяниц на голливудском бульваре, бесконечное чистилище мотелей и особняков, потерянное, одинокое и отчаянное. Было не различить смех или крики.

Все сводилось к магии. И в то, верит ли она в нее.

Очевидно, что Кеннет Энгер верил. Он посвятил ритуалам свою жизнь. И ей пришлось признать, что многие из них сработали. И верили Джон Алукард и Эрнест Горзе, вампиры, которые считали себя волшебными существами. Дракула был той же породы, благодарный Сатане за вечную жизнь в ночи.

Она просто не знала.

Может, она была до сих пор не уверена потому, что никогда не погружалась во тьму смерти. Кейт Рид, ее викторианская подруга, сделала все правильно. Харрис – отец-во-тьме Кейт – выпил ее кровь, дал ей свою, а затем позволил умереть и вернуться обратно обращенной. Шанданьяк – средневековый отец-во-тьме Женевьевы – работал с ней месяцами. Она превращалась медленно, оживая ночами, сбрасывая с себя теплую девушку, которой была.

За последнее столетие, с тех пор, как Дракула выбрался из своего замка, была проведена большая работа. Не верить в вампиров стало невозможно. С носферату, появившимися открыто, вампиризм нужно было включить в систему общепринятых верований, и на помощь пришла наука. В эти дни все более или менее принимали «объяснение», что такое состояние было результатом мутации клеток крови, выходка эволюции, учитывающей человеческую жажду жизни. Но когда генетики проводили дальнейшие исследования, загадки только увеличивались: вампиры сохраняли структуру ДНК, с которой родились теплыми людьми, но в то же время они были иными существами. И, несмотря на многочисленные теории, никто так и не объяснил с точки зрения законов оптики сложности с зеркалами.

Если были вампиры, могла быть и магия.

И ритуал Алукарда – тринадцатый фильм мага – мог сработать. Он мог вернуться, хуже, чем прежде.

Дракула.

Она подняла взгляд от городских огней к звездам.

Был ли граф где-то там, на одном из неосязаемых планов, ожидая, когда его призовут? Взбодренный чарами запредельного, жаждущий крови, мести, власти? Чему он мог научиться в Аду, что он сможет принести с собой на Землю?

Ей не хотелось об этом думать.

XXVII

Она въехала в ворота студии незадолго до рассвета. Охранник в униформе махнул ей рукой – ее принимали, как часть армии Орсона. Ее связь с гением словно дала ей невидимую полоску на рукав.

Съемочная площадка Miracle Pictures вновь ожила. «Если фильм хорош, то это Чудо!» – гласил двусмысленный, высмеивающий сам себя слоган, тем более актуальный, что так называемое пятое колесо отказалось выпускать картины техниколор типа «Бьющийся на дуэли кавалер» версии 1939 года с Эрролом Флинном и Федорой в пользу финансирования чепухи для кинотеатров на колесах вроде «Девушки-мачете Моры Тау» с непонятно кем. Последние годы пятидесятилетние звуковые павильоны практически никто не использовал, потому что Miracle снимали свои картины на Филиппинах или в Канаде. Стационарные декорации, которые можно было видеть в стольких фильмах, разобрали, чтобы освободить место для безвкусных офисов, где сценарии скорее «разрабатывались», чем шли в фильмы. Здесь даже не проводили экскурсий.

Теперь все было иначе.

Орсон Уэллс обрел могущество, и легионы повиновались его командам, занимая все подразделения студии и усердно трудясь над воплощением его видения. Они были повсюду: осветители, статисты, плотники, менеджеры, бухгалтеры, гримеры, техники по эффектам, рабочие сцены, главные рабочие сцены, мальчики на побегушках, помощники, дизайнеры, рисовальщики, водители, поставщики, охрана, советники, актеры, сценаристы, планировщики, собственники, исполнители, аниматоры.

Уэллс даже как-то сказал, что это самая лучшая железная дорога, о которой мальчик только может мечтать. Это очень сильно отличалось от трех обнаженных девушек у пустого плавательного бассейна.

Она оказалась на съемочной площадке № 1, где были возведены декорации трансильванской деревушки. Она узнала несколько лиц команды: Джек Николсон, с преувеличенными эмоциями разбирающий свои куски; Ойя Кодар, передающая высочайшие указания; Дебби У. Гриффит (ведущая двойную жизнь, как поняла Женевьева) позади стола с закусками; Деннис Хоппер в ковбойской шляпе и солнечных очках.

Здесь было полно зрителей. Среди кинокритиков и телевизионных репортеров были другие режиссеры – она заметила Спилберга, Де Пальма и переменчивого Копполу – с намерением давать непрошеные советы мастеру, демонстрируя поддержку оскорбленного гения или пресекая ядовитую зависть. Берт Рейнольдс, Джин Хэкмен и Джейн Фонда, одетые крестьянами и до неузнаваемости измененные гримом, – они так сильно жаждали попасть в этот фильм, что согласились быть неоплачиваемыми статистами.

И где-то наверху, на платформе под крышей, сидел большой ребенок. Мечтатель, который даст жизнь своему Дракуле. Несознающий маг, который на этот раз может призвать куда больше, чем он рассчитывает.

Она оглядела стропила в сотне футов над полом. Среди осветительных приборов, словно пираты, кишели рабочие. Один спустился на веревке на деревенскую площадь.

Ей стало жаль, что здесь нет Мартина. Это была его мечта.

Опасная мечта.

XXVIII

Обратная сторона полуночи

сценарий Орсона Уэллса

по мотивам «Дракулы» Брэма Стокера

окончательная правка, 6 января 1981 года

1: Зловещая музыка предваряет чрезвычайно КП[145] распятия, зажатого в кулаке. Закат, мы слышим звуки деревенской жизни. Мы видим только корпус ДЕРЕВЕНСКОЙ ЖЕНЩИНЫ, сжимающей распятье. Она тянет за напоминающий четки шнурок, на котором висит распятие, словно это шнур для удушения. Из-за кадра слышен крик, доносящийся из отдаления. ЖЕНЩИНА резко разворачивается влево, в направлении звука. Практически тут же камера движется в этом направлении, и мы следуем за цепочкой КРЕСТЬЯНСКИХ ДЕТЕЙ, держащихся за руки, танцующих и направляющихся к ГОСТИНИЦЕ трансильванской деревушки в Бистрице. Мы приближаемся к освинцованному окну и проходим в него – проем расширяется, чтобы впустить камеру – где обнаруживаем ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА, молодого англичанина с кровожадной улыбкой, в центре живописного интерьера с картины Брейгеля, окруженного крестьянами, детьми, животными и т. д. На нем – гирлянда чесночных головок, а распятие ДЕРЕВЕНСКОЙ ЖЕНЩИНЫ перекликается с распятием, висящем на стене. Все, включая животных, замерли, потрясенные. Крик все еще отражается от низких деревянных балок.

ХАРКЕР

Что я такого сказал?

ВЛАДЕЛЕЦ ГОСТИНИЦЫ крестится. Крестьяне бормочут.

ХАРКЕР

Название? (смакуя каждый слог) Замок Дра-ку-лы?

Люди больше бормочут и крестятся. ХАРКЕР пожимает плечами и продолжает трапезу. Не обрезая сцену, камера поворачивается в тесном пространстве, и находит в дверях МИНУ, молодую жену ХАРКЕРА. У нее расширены глаза и она трепещет, впечатленная больше «местными суевериями», чем мужем, но в ней чувствуется стальной стержень, который станет очевиднее, когда померкнет напускной блеф ДЖОНАТАНА. Звуки флейты и цитры передают переполох этого пограничного общества.

МИНА

Джонатан, милый, идем. Коляска.

ДЖОНАТАН улыбается, показывая зубы, которые не опозорят и вампира. МИНА не замечает этого второго лица, но снисходительно улыбается, медлит. ДЖОНАТАН отставляет тарелку и встает, расталкивая детей и животных. Он присоединяется к МИНЕ, и они уходят, сопровождаемые нашей подобной змее камерой, которая едва не сталкивается с ними, когда они выходят в сумерки. Кто-то в толпе держит высоко поднятые горящие факелы, которые превращают усталые крестьянские лица в призрачные трепещущие маски. ДЖОНАТАН поднимает тяжелую сумку, а МИНА, вздрагивая от каждого звука, идет через деревню прямо к ожидающей коляске. На их пути стоит черная как вороново крыло фигура по центру экрана – это ДЕРЕВЕНСКАЯ ЖЕНЩИНА, чьи глаза влажны от страха, а распятие сияет. Она преграждает ХАРКЕРУ дорогу, словно Старый Мореход[146], и протягивает распятие.

ДЕРЕВЕНСКАЯ ЖЕНЩИНА

Если вы должны идти, наденьте его. Наденьте его во имя собственной матери. Оно защитит вас.

ДЖОНАТАН сердится, но МИНА разряжает ситуацию тем, что принимает крест.

МИНА

Спасибо. Большое спасибо.

ЖЕНЩИНА осеняет себя крестом, целует МИНУ в щеку, и уходит. ДЖОНАТАН поднимает брови, МИНА примирительно пожимает плечами.

КУЧЕР

Все на борт к перевалу Борго, Висарии и Клаузенбургу.

Мы забираемся в коляску вместе с ХАРКЕРАМИ, которые теснят толстого ТОРГОВЦА и его «секретаршу» ЗИТУ, после чего камера удобно устраивается напротив. Они обмениваются взглядами, и МИНА берет ДЖОНАТАНА за руку. Коляска накреняется и трогается с места – важно, что камера остается зафиксированной на ХАРКЕРАХ, чтобы скрыть переход из одного звукового павильона в другой, с иллюзией путешествия, которую обеспечивает проекция дороги в горах Трансильвании за окном. Нам хватает времени заметить, что ТОРГОВЕЦ и ЗИТА опасаются ХАРКЕРОВ; он – средних лет и лысеет, а она – яркая блондинка. Коляска останавливается.

КУЧЕР (только голос)

Перевал Борго.

ДЖОНАТАН

Мина, наша остановка.

ТОРГОВЕЦ

Здесь?

МИНА (гордо)

Нас здесь встретит карета, в полночь. Карета дворянина.

ТОРГОВЕЦ

Чья карета?

ДЖОНАТАН

Графа Дракулы.

ДЖОНАТАН, который знает об эффекте, который произведет, произносит имя с вызовом и безумным взором. ТОРГОВЕЦ сражен ужасом, ЗИТА шипит, словно кошка, и прижимается к нему. ХАРКЕРЫ и камера выбираются из коляски, которая поспешно уносится прочь, КУЧЕР нахлестывает лошадей. Мы одни на горном перевале высоко в Карпатах. Ночные звуки: волки, ветер, летучие мыши. На секунду кажется, что у полной луны есть глаза, прикрытые глаза Дракулы.

ДЖОНАТАН (указывая)

Видно замок.

МИНА

Он выглядит таким… заброшенным, одиноким.

ДЖОНАТАН

Не удивительно, что граф хочет перебраться в Лондон. Должно быть, он в ярости от одиночества, может, даже готов разорвать свою семью в клочья и обглодать их кости. Как Соуни Бин.

МИНА

У графа есть семья?

ДЖОНАТАН (довольный)

Три жены. Как у султана. Представь себе, как это будет смотреться на Пиккадилли.

Тихо, без стука копыт или шума колес, появляется экипаж, его ВОЗНИЦА – черная фигура без лица. ХАРКЕРЫ забираются внутрь, но на этот раз камера поднимается на крышу экипажа, где скрылся ВОЗНИЦА. Мы зависаем в воздухе, когда экипаж трогается с места, БОЛЬШАЯ ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ явно намеренно порхает над лошадьми, после чего быстро улетает по узкой, головокружительной горной дороге к замку. Мы устремляемся вниз впереди экипажа, становясь глазами ЛЕТУЧЕЙ МЫШИ, что дает нам вид с ложной перспективой на миниатюрный пейзаж по обе стороны от дороги и экипажа. Мы пролетаем мимо широких рядов елей к выбеленному холмистому пейзажу, который ХАРКЕРЫ не видят – очевидно, меловая шахта, которая, как мы понимаем, состоит из человеческих скелетов в агонизирующих позах. Черепа и ребра сломаны – останки тысяч и тысяч убитых мужчин, женщин, детей и младенцев. Этот отвратительный пейзаж проносится под нами, и мы приближаемся к ЗАМКУ ДРАКУЛЫ – миниатюре, сконструированной так, чтобы позволить нашей проворной камере выхватить самую высокую башню и спуститься вниз по спиральной каменной лестнице, которая переносит нас к следующей сцене…

…и во внутренний покой ДРАКУЛЫ и его НЕВЕСТ. Мы проходим сквозь занавес из паутины, которая расступается без повреждений, и видим трех окутанных покрывалами НЕВЕСТ, восстающих из своих гробов, летящих впереди нас. Две – с темными волосами и хищные, одна – светловолосая и словно потерянная. Мы становимся ДРАКУЛОЙ и идем коридорами его замка, окованные медью дубовые двери раскрываются перед нами. Нет звука шагов, мы проходим мимо зеркал, но они ничего не отражают – обратные наборы под стеклом, чтобы не отразить нашу команду, – зато почти живая тень, с веретенообразными пальцами, невозможно длинными руками, заостренной головой и ушами летучей мыши мгновенно обретает резкость поверх гобелена. Мы движемся быстрее и быстрее, выходим в огромный коридор на вершине лестницы. Очень маленькие, у подножия ступеней, стоят ДЖОНАТАН и МИНА рядом с багажом. Мы фиксируем на них камеру, и степенно движемся вниз, наша закутанная в плащ тень уменьшается. Когда мы приближаемся к паре, мы видим их лица: ДЖОНАТАН в восхищении, практически влюблен с первого взгляда, готов стать нашим рабом; МИНА в ужасе, в страхе за своего мужа, но почти на грани жалости. Музыка, которая перешла от мощных струнных к эфирному терменвоксу, нарастает, рассказывает о древней, извращенной и волшебной душе ДРАКУЛЫ. Мы замираем на ступеньках, в шести футах над ХАРКЕРАМИ, затем прыгаем вперед, пока МИНА поднимает распятие, чей ослепляющий свет заполняет экран. Музыка достигает пика, священный хорал борется с неземным терменвоксом.

2: КП на древнее лицо, в глазах – красные точки, усы и волосы – с чисто белыми прядями. Камера отъезжает, чтобы показать целиком тощую фигуру, завернутую в непроницаемую черноту.

ГРАФ

Я… Дракула.

XXIX

Уэллс переписал первые сцены фильма, чтобы в полной мере воспользоваться новым приспособлением, которое называлось кран Лоума, и которое давало камере невероятную подвижность и гибкость. В сочетании с легко разбираемыми декорациями и темными проходами между площадками, использование приспособления означало, что он сможет открыть «Обратную сторону полуночи» одной сценой, снятой с движущейся камеры, которая будет более длинной и более сложной, чем та, что он использовал в «Печати Зла».

Женевьева нашла Уэллса и его оператора на перевале Борго – полномасштабной дороге с фальшивой грязью, колеями от телег и мильными камнями. Черный, словно ночь, экипаж, еще не укомплектованный упряжкой лошадей, стоял на своих отметках. На блестящих дверях красовался герб Дракулы. По обе стороны стоял лес – ближайшие деревья в половину настоящего размера, но чем дальше в стороны, тем меньше они становились, пока не соприкасались со студийным задником карпатской ночи. Впереди наверху стоял замок Дракулы – строение в девять футов высотой. В данный момент его обрабатывал техник, который выглядел гигантом – он наносил грязь и туман на укрепления.

Двое обсуждали потенциально сложный момент съемок, когда камера отсоединяется от экипажа и ее подхватывает воздушное оборудование. С потолка свисало приспособление, которое выглядело так, словно его изобрели братья Райт и Жорж Мельес – каркас в форме человека с прикрепленной к нему камерой и бесстрашным оператором внутри.

Она боялась думать, сколько все это стоит.

Уэллс увидел ее и широко улыбнулся.

– Женэ, Женэ, – поприветствовал он ее. – Ты должна взглянуть на эту красоту. Даже если говорю я сам – это абсолютная гениальность. Простое решение сложных проблем. Когда «Полночь» выйдет, они все будут гадать, как я это сделал.

Он хихикнул.

– Орсон, – сказала она, – нам надо поговорить. Я нашла кое-что. Как ты просил. О мистере Алукарде.

Он решил выслушать и ее. У него наверняка была тысяча и одна гигантская и крошечная забота, которые требовали его внимания, но всегда можно найти место еще для одной. Это входило в его задачи режиссера – быть мастером-стратегом, равно как и художником-визуализатором.

Ей почти не хотелось ему говорить.

– Где мы можем поговорить наедине? – спросила она.

– В экипаже, – он отошел в сторону, пропуская ее.

XXX

Бутафорский экипаж, настолько же детализированный внутри, как и снаружи, усиленно скрипел, пока Уэллс устраивался. Она задумалась, выдержат ли пружины.

Она выложила все целиком.

Она до сих пор не знает, кем был Джон Алукард, хотя она подозревала, что он самопровозглашенный последний ученик Короля Вампиров, но она рассказала Уэллсу, что, по ее мысли, тот пытается осуществить.

– Ему не нужен заклинатель, – заключил Уэллс, – но нужен чародей, волшебник.

Женевьева вспомнила, что Уэллс играл Фауста на сцене.

– Алукарду нужен гений, Орсон, – сказала она, пытаясь его утешить.

Широкие брови Уэллса были нахмурены, от чего его нос казался маленьким, как у младенца. Идея была слишком велика, чтобы ее вобрал даже его разум.

Он задал вопрос на сорок тысяч долларов:

– И ты веришь, что это сработает? Этот призыв Дракулы?

Она уклонилась от ответа:

– Джон Алукард верит.

– О, в этом я не сомневаюсь, не сомневаюсь вовсе, – прогудел Уэллс. – Непомерная самоуверенность, громадность идеи портит доверие. Все это – после столь долгого ожидания – все это может быть моим, настоящий шанс на то, чтобы – как охотно говорят молодые люди – сделать мою вещь. А она является частью черной мессы. Фильм, который воскресит самого дьявола. Простой шарлатан не смог бы изобрести настолько извращенную, запутанную схему.

С этим ей пришлось согласиться.

– Если Алукард ошибается, если магия не работает, то нет вреда в том, чтобы взять его деньги и сделать мой фильм. Этим я бы по-настоящему побил дьявола.

– Но если он прав…

– Тогда я, Орсон Уэллс, стану не просто Фаустом, даже не Прометеем, я стану Пандорой, выпустившей все зло мира снова править. Я стану отцом-во-тьме настоящего Сияющего Люцифера.

– Или хуже. Ты можешь клонировать Гитлера.

Уэллс покачал головой.

– И решение за мной, – сказал он устало. Затем он засмеялся так громко, что бутафорский экипаж содрогнулся, словно в него попала молния Зевса.

Она не завидовала гению в его выборе. После столь блестящего начала, ни одного из артистов двадцатого века не преследовали неудачи так постоянно и так часто. Все, что он создал, включая «Кейна», подвергалось компромиссам сразу же, как только покидало его разум и отправлялось на рынок. Десятки незаконченных или несделанных фильмов, непоставленные театральные спектакли, проекты, украденные и испорченные менее талантливыми людьми – хотя часто Уэллс присутствовал в них в роли камео, чтобы увидеть, как растрачен потенциал. И теперь, в конце карьеры ему выпал шанс выцарапать все назад, сдержать обещание и снова стать Чудо-мальчиком, чтобы доказать, что он – Король Мира.

И вновь то же самое, дуновение серы. Нечто, в необходимость которого она даже не верила.

Большие слезы навернулись на ясные глаза Уэллса и скатились в его бороду. Слезы смеха.

В дверь экипажа постучали.

– На площадке все готово, мистер Уэллс, – сказал ассистент.

– Эти съемки, Женэ, – раздумывал Уэллс, – будут чудом, как в книгах. И я уложусь в бюджет. Полный оборот, на четверть – все это будет в коробке к концу дня. Месяцы планирования, конструирования, черчения и подготовки. Все, чему я научился в кино с тридцать девятого года. Все будет там.

Хватит ли ей духу, чтобы умолять его остановиться?

– Мистер Уэллс, – настаивал ассистент.

С внезапной твердостью Уэллс решил:

– Снимаем.

XXXI

На первом дубле разъезжающиеся стены гостиницы в Бистрице заело всего через двадцать секунд использования. Второй дубль прошел идеально через три сцены и с сотней исполнителей в дополнение к основным и дважды по стольку же техников, которые сосредоточились на воплощении видения великого человека. После обеда, прислушавшись к мольбам Джека Николсона, который считал, что может лучше, Уэллс запустил все шоу заново. На этот раз возникла дрожь, когда летящая камера на секунду вышла из-под контроля и устремилась к игрушечному лесу, прежде чем оператор (пилот?) восстановил баланс и удачно завершил этот трюк со значительной экономией.

Два хороших дубля. Спонтанная суматоха могла даже сработать в плюс.

Женевьева провела день просто наблюдая в восхищении.

Если бы предстояло выбирать между миром, где не будет этого фильма, и миром с Дракулой, она не знала, за что бы проголосовала. В действии Уэллс становился куда моложе. Обольститель и тиран, чирлидер и патриарх. Он был повсюду, флиртуя на французском с Жанной Моро, женщиной-крестьянкой, и натягивая веревки с мастерами сценических эффектов. Сцены с Дракулой еще не снимали – кроме как с камерой от первого лица и с тенью-марионеткой. Но Джон Хьюстон был на площадке постоянно, хотя мог бы отдыхать в своем трейлере – он был поражен тем, что делает Уэллс. Ветеран находился под тем же впечатлением, что и выскочки вроде Спилберга и Де Пальмы, которые строчили заметки, словно трейнспоттеры[147] в паровозном раю.

Все еще неуверенная относительно развязки, она уехала, не поговорив с Уэллсом.

Ведя машину к Малибу, она отошла от возбуждения.

Через несколько дней наступят восьмидесятые по юлианскому летоисчислению. И ей придется начать шевелиться, чтобы вернуть свою лицензию. Учитывая обстоятельства, ей следует выудить оплату из Уэллса, у которого теперь достаточно денег Алукарда, чтобы оплатить ее счет.

Когда она подъехала к Райской Гавани, было совсем темно. Припарковав машину, она замерла, чтобы послушать прибой, вечный звук до– и постчеловеческий.

Она выбралась из машины и пошла к своему трейлеру. Пока она выуживала ключи из сумочки, она ощутила что-то, от чего ее волосы шевельнулись.

Словно в замедленной съемке, ее трейлер взорвался.

Вспышка пламени прорвалась сквозь ставни из спального отсека, вырвав их из рам, а затем второй, более сильный огненный шар распространился от газовых баллонов в кухне, разрывая хромированные стены на части, разрушая целостность трейлера.

Свет ударил ее на долю секунды раньше, чем звук.

Затем взрывная волна подняла ее и отбросила назад, на песчаную площадку. Все, чем она владела, было рассыпано вокруг, охваченное пламенем.

XXXII

После одного дня съемок, Орсон Уэллс бросил «Другую сторону полуночи». Между 1981 годом и смертью в 1985-м он не сделал больше ни одного фильма и не возобновлял работу над такими долгими проектами, как «Дон Кихот». Не делал он и публичных заявлений о причинах, побудивших его оставить фильм, который был заброшен после того, как Джон Хьюстон, Стивен Спилберг и Брайн Де Пальма по очереди отказались его режиссировать.

Большинство биографов интерпретировали этот упрямый отказ от планов по созданию того, что казалось идеальным, невозможно безупречным фильмом, как окончательный симптом неуверенности – губительной черты саморазрушения, которая всегда сосуществовала с гениальностью в душе Орсона Уэллса. Его близкие, особенно Ойя Кодар, горячо оспаривали эту трактовку, и утверждали, что имелись серьезные причины для поступка Уэллса – причины, на которые в дальнейшем еще прольется свет.

Что касается фильма, то осталось две коробки со съемок одной долгой сцены – с материалом больше не работали, и, из-за какой-то финансовой причуды, пленки ушли в запечатанное и недоступное хранилище банка Тимишоары в Румынии. Не один кинодел выражал желание расстаться со своей бессмертной душой, чтобы только один раз посмотреть эти пленки. До тех пор, пока коробки с ними не достанут и не увидят материалы, хранящиеся в них, подобно тому самому «Бутону розы»[148], сохранится загадка последнего, потерянного «Дракулы» Орсона Уэллса.

Гейтс. Там же.

XXXIII

– Знаешь, что самое смешное во всем этом? – сказал Эрнест Горзе. – Я и не думал, что это сработает. У Джонни Алукарда великие идеи, и он однозначно сделал из себя фигуру на побережье, но вся эта чепуха про «Элвис жив» – это слабоумие. Но, опять же, никогда нельзя быть уверенным с нашим милым старым графом. Он уже умирал прежде.

Она пока была слишком ошеломлена, чтобы подняться.

Горзе, в твидовом пальто и рыбацкой шляпе, облокотился на ее машину и царапал полировку когтями на левой руке. Огненные отсветы превратили его лицо в маску демона.

Все, чем она владела.

Вот чего ей это стоило.

– И кто знает, может, Толстячок и не был гением? – предположил Горзе. – Может, им был Борис Адриан. Алукард финансировал всех этих «Дракул» одинаково. Так что, может, ты еще ничего и не испортила. Может, Он на самом деле возвращается.

В ней не осталось духа борьбы. Горзе наверняка это нравилось.

– Тебе следовало уехать из города. Может, и из штата, – сказал он. – Для тебя здесь ничего не осталось, старая. Скажи спасибо, что мы оставили тебе мотор. Отличное корыто, кстати, но не сравнится с «ягом» – протяженные изгибы, хром, мотор. Думаешь, янки пытаются что-то доказать? Не утруждай себя ответом. Это был риторический вопрос.

Она заставила себя подняться на колени.

У Горзе был пистолет.

– Бумага заворачивает камень, – сказал он. – С серебряной фольгой.

Не отряхивая песок с одежды, она поднялась на ноги. В ее волосах запутался пепел. Из других трейлеров вышли люди – напуганные и недоумевающие. А ее фургончик превратился в пылающий остов.

Это ее разозлило, дало импульс.

С быстротой, которой Горзе не мог противостоять, она отобрала его пистолет – сломав ему запястье и сбросив с него шляпу. Он удивился, по-британски сдержанно, и поднял брови так высоко, как только смог. Даже если бы она содрала с его лица недоуменно-ироничное выражение, оно бы тут же вернулось обратно, только искаженным.

– Потрясающе хорошо сделано, – сказал он обмякнув. – На самом деле превосходный ход. Совершенно этого не ждал.

Она могла бы бросить его в огонь, но вместо этого отдала пистолет одному из наблюдателей – Чуваку, – с указаниями, что Горзе нужно будет сдать полиции, когда те появятся.

– Смотрите за ним, он – убийца, – сказала она. Горзе принял оскорбленный вид. – Обычный убийца, – добавила она.

Чувак понял, и взял пистолет подобающим образом. Люди собрались вокруг сжавшегося вампира, и приняли меры. Он больше не представлял угрозы: раненный, оглушенный и связанный.

Зазвучали сирены. В подобных ситуациях всегда звучат сирены.

Она поцеловала Чувака на прощание, села в «плимут» и поехала на север, прочь от Голливуда – по извивающейся прибрежной дороге, не оглядываясь. Она не была уверена – потерялась ли она, или наконец стала свободной.

[2001]

Элизабет Хэнд

Желтокрылая Клеопатра Бримстоун

[149]

Я надеялся, что предельно ясно высказался насчет обложки. Однако когда свет увидел тринадцатый сборник The Mammoth Book of Best New Horror с этими бесформенными буквами и зеленоватым флюоресцирующим черепом, мне стало совершенно понятно, что мое мнение больше ничего не значит.

«Предисловие» там занимало аж восемьдесят одну страницу, а «Некрологи» – еще сорок, в результате чего книжка «распухла» чуть ли не до шестисот страниц. В 2001 году мир занимало одно-единственное событие. Год, который должен был ознаменоваться выходом нового научно-фантастического произведения Артура Кларка, навсегда запомнится людям одиннадцатым сентября, когда террористы атаковали Всемирный торговый центр и Пентагон.

После случившегося мир никогда не станет прежним, и я воспользовался редакторским комментарием, чтобы проанализировать влияние данного события на издательскую деятельность вообще и на жанр ужасов в частности. Как я тогда сказал, «теперь у нас появились иные поводы для страха, и новые демоны будут пугать нас по ночам». К сожалению, в последующие годы эти новые страхи не только укрепились, но и приумножились.

Сборник включал богатый ассортимент из двадцати трех историй, причем двое авторов были представлены двумя рассказами каждый. Хотя тогда я еще не знал, что их именно двое: один из них прислал второй рассказ под псевдонимом. Другим был Чико Кидд, чьи разудалые истории о захватывающих приключениях португальского капитана Луиша Да Сильвы открывали и завершали антологию.

Элизабет Хэнд – автор умных, причудливых новелл, дебютировавшая в журнале The Twilight Zone в 1988 году. Эта американка живет на два дома: на побережье Мэна и в лондонском Кэмден-тауне, который и стал местом действия рассказа «Желтокрылая Клеопатра Бримстоун», получившего премию Международной гильдии ужаса.

Самым ранним ее воспоминанием были крылья. Яркие: красные, синие, желтые, зеленые и оранжевые. Черный цвет на них был до того глубоким, что казался маслянистой жидкостью, которую тянуло попробовать на вкус. Крылья двигались над ней, сверкая в солнечном свете, как будто бы сами были светом, частью иного, необыкновенно красочного мира, нисходящего на ее колыбель. Ее крошечные ручки тянулись, чтобы их поймать, но безуспешно: крылья были слишком воздушными, неуловимыми, сияющими. Были ли они на самом деле?

Долгие годы она считала их сном. Пока однажды, дело было вечером, не забралась на чердак в поисках старой одежды, пригодной для того, чтобы надеть на Хэллоуин. Ей тогда было десять лет. В углу под затянутым паутиной оконцем она обнаружила коробку со своими младенческими вещицами: пожелтевшими нагрудничками, малюсенькими пуховыми кофточками, линялыми от отбеливателя, изжеванной плюшевой собачкой, которую она совершенно не помнила.

А в самом дне – крылья. Поломанные, погнутые, со спутанными проволочками и лесками. Подвесная мобильная игрушка для младенцев. Шесть пластмассовых бабочек, выцветших и пахнущих пылью. Никакие не вестники рая, а грубые поделки: оранжевый монарх, парусник, полосатый, как зебра, красный адмирал, желтый фебис, неестественно вытянутая толстоголовка и Agrias narcissus. Все, за исключением последней, – обычные для Нового света бабочки, которых любой ребенок может увидеть в пригородном саду. Игрушки безвольно свешивались с лесок, их лапки и усики были поломаны. На ощупь крылья казались холодными и жесткими, будто металлическими.

После полудня небо затянуло тучами, запахло дождем. Но едва она поднесла игрушку к окну, в серой мути прорезался лучик солнца, и пластмассовые крылышки вдруг вспыхнули, вновь сделавшись кроваво-алыми, изумрудно-зелеными и огненно-желтыми, словно порхали на августовском лугу. И в тот же миг вспыхнуло и сгорело все ее существо: кожа, волосы, губы, пальцы стали прахом и пеплом, не осталось ничего, кроме этих бабочек и ее их восприятия. Острые края крыльев врезались в уголки ее глаз, рот заполнила оранжево-черная жидкость.

Очки она носила с детства. Когда ей исполнилось тринадцать, легкий детский астигматизм усилился, она начала натыкаться на окружающие предметы, а сосредоточиться на учебниках энтомологии и журналах, которые она жадно читала, стало очень трудно. Мать считала, что это возрастное, но, после двух месяцев мучительных головных болей и растущей неуклюжести дочери, вынуждена была признать, что дело серьезное, и отвести ее к врачу.

– С Джейни все в порядке, – объявил доктор Гордон, внимательно осмотрев ее глаза и уши. – Однако неплохо было бы вам наведаться к окулисту. Часто в подростковом возрасте наши глаза претерпевают определенные изменения, – и он подсказал им адрес местного офтальмолога.

Мать облегченно вздохнула. Как и сама Джейн. Вечером, накануне визита к врачу, она подслушала разговор родителей, шептавшихся о томограммах и раке головного мозга. Хотя саму ее больше беспокоило иное странное физическое явление, которое никто, кроме нее самой, не заметил. Несколькими месяцами раньше у нее начались менструации. Нет, с ними-то все было нормально: перепады настроения, скачок в росте и развитии, прыщи, волоски на лобке, – обо всем этом она самостоятельно прочитала в книжках.

Однако ни в одной из книг ничего не говорилось о бровях. После вторых месячных Джейни обнаружила, что с ее бровями что-то не так. Она как раз заперлась в ванной, где добрых полчаса штудировала статью в Nature об особенностях роения азиатских божьих коровок. Дочитав, вылезла из воды, оделась, почистила зубы и ошарашенно уставилась в зеркало.

Лицо было каким-то новым. Скосив глаза, повертела шеей. Прыщи на подбородке? Вроде нет. Но что-то определенно изменилось. Цвет волос? Зубы? Она наклонилась над раковиной, почти уткнувшись носом в нос своего отражения.

Тут-то она и увидела пресловутый «скачок в росте». На внутренних краях бровей у переносицы выросли по три удивительно длинных волоска. Они загибались к вискам, сплетаясь, точно крошечные косички. Джейн не замечала их раньше потому, что редко смотрелась в зеркало, кроме того, необычные волоски не выступали над бровями, а переплетались с ними, словно ползучий паслен в древесных ветвях. Выглядело все это довольно дико, так что Джейн не хотела, чтобы кто-нибудь, даже родители, заметил. Она взяла мамин пинцет, аккуратно выдернула все шесть волосков и спустила их в унитаз. Больше они не вырастали.

В «Оптике» Джейн выбрала не контактные линзы, а тяжелые очки в черепаховой оправе. И продавец, и мать решили, что девочка просто спятила, но выбор был вполне осознанным. Джейни отнюдь не была дурнушкой, для которой учеба – единственная отдушина. Она росла независимой, худой как щепка, с немного раскосыми, фиолето-синими глазами, розовым ротиком, длинными прямыми черными волосами, струящимися в пальцах словно нефть, и бледной кожей, голубоватым отливом напоминающей только что снятое молоко.

Короче, девочка обещала вырасти в красавицу. Но ей это не нравилось. Она ненавидела всеобщее внимание, взгляды, завистливую ненависть других девчонок. Она была молчуньей, не из робости, а от нежелания отвлекаться на пустяки, и ее сверстники ошибочно принимали это качество за высокомерие. В старших классах друзей у нее было немного. Она рано поняла опасность дружбы с мальчиками, даже с самыми серьезными, которые проявляют неподдельный интерес к генетическим мутациям и сложному компьютерному моделированию жизни улья. Джейни была уверена в том, что руки распускать такие парни не станут, но вот поручиться за то, что они не начнут влюбляться, она не могла. Так что в старшей школе она была лишена обычных подростковых развлечений: секса, болтовни с приятелями и бездумного времяпрепровождения. Ничто не помешало ей получить стипендию по естествознанию от Интел-Вестингауз за программную разработку схемы возможных мутаций в небольших популяциях бабочек Limenitis archippus, подвергшихся воздействию генно-модифицированных зерновых культур. Она легко закончила одиннадцатый класс, взяла свою стипендию и уехала.

Ее приняли в Стэнфорд и MIT, она же выбрала небольшой, но очень престижный женский колледж, расположенный в крупном городе в нескольких сотнях миль от дома. Родители немного волновались, как их дочурка, которой едва исполнилось семнадцать, будет жить самостоятельно, однако колледж, с его изысканно-простыми, похожими на монастырские, зданиями, прячущимися в густом лесу, снял их опасения. Ко всему прочему, декан лично заверил, что окрестности совершенно безопасны, если, конечно, студентки не начнут шастать по ночам в одиночку. Смягчившись, отец, уступил напору дочери, желавшей во что бы то ни стало покинуть дом, и выписал ей чек на кругленькую сумму за первый семестр. В сентябре она отправилась в колледж.

Выбрала энтомологию, проведя первый год за изучением гениталий самцов и самок капюшонницы серой полынной, – вида совок, обнаруженного в сибирских степях. Она самозабвенно просиживала долгие часы в зоологической лаборатории, склонившись над микроскопом и орудуя таким тоненьким пинцетиком, что он сам казался одним из хрупких усиков изучаемых ею образцов. Она отделяла крохотные и геометрически правильные, как панцири диатомовых водорослей, гениталии бабочки, погружала их сперва в глицерин, служивший консервантом, а затем – в смесь воды и спирта. После чего рассматривала под микроскопом. Очки, то и дело задевавшие окуляр, ужасно мешали, и она перешла на контактные линзы. Впоследствии, оглядываясь назад, она решила, что это, по всей видимости, и было ее главной ошибкой.

В Аргус-колледже близких друзей у Джейн тоже не появилось. Однако она перестала чувствовать себя такой одинокой, как дома. Здесь она уважала своих сокурсниц, достаточно повзрослев, чтобы научиться ценить женское общество. И по многу дней не видела мужчин, за исключением профессоров или жителей пригорода, проносящихся мимо кованых ворот колледжа.

Кроме того, она не была здесь единственной красавицей. Аргус-колледж специализировался на девицах, подобных Джейн: застенчивых и изысканных, изучавших погребальные обычаи монголок или брачные танцы редких австралийских птиц, сочинявших концерты для скрипки и яванского гамелана[150] или пишущих компьютерные программы, вычисляющие вероятность прохождения потенциально опасных небесных объектов сквозь облако Оорта. В этой оранжерее Джейни оказалась не столько орхидеей, сколько крепким побегом молочая. И тогда она расцвела.

Первые три года в Аргус-колледже пролетели в яркокрылом вихре. Летние месяцы были посвящены музейной практике, во время которой она, наслаждаясь одиночеством, чистила и подготавливала экспонаты. Став старшекурсницей, добилась разрешения писать диплом, посвященный в том числе и ее любимым серым полынным капюшонницам. Ей выделили уголок в пыльной прихожей зоологической лаборатории, где она поставила свои микроскоп и ноутбук. Окон в ее углу не было, как не было, впрочем, и во всей прихожей, хотя сама лаборатория приятно отличалась старомодными высокими арочными окнами. В простенках между ними стояли викторианские шкафы с коллекциями чешуекрылых и жуков с неоновыми спинками, необычными трутовиками и чучелами редких разновидностей зябликов (что выглядело, на ее взгляд, несколько трагичным) – их некогда праздничное оперение давно потускнело. Джейн частенько засиживалась там допоздна, поэтому по ее просьбе ей выдали собственные ключи. Вечера она проводила в круге слепящего света маленькой галогенной лампы: загружала данные в компьютер, изучала фотографии генетических мутаций самок капюшонниц, подвергшихся воздействию диоксина, переписывалась с коллегами из Австралии, Японии, России и Англии.

Изнасилование произошло в начале марта, в пятницу, около десяти часов. Она заперла лабораторию, оставив там ноутбук, и направилась к станции метро, находившейся в нескольких кварталах. Была холодная ясная ночь, жухлая трава и голые деревья мертвенно отсвечивали в осенне-желтом свете фонарей. Никого не встретив, она пересекла территорию кампуса. Дойдя до Седьмой улицы, остановилась, задумавшись. Можно было пройти по Седьмой и свернуть на Мичиган-авеню, эта дорога была безопаснее, но и длиннее. А можно было срезать, пройдя коротким путем, хотя администрация колледжа и полиция неоднократно предостерегали студенток, чтобы те не появлялись там в темное время суток. Джейн помедлила еще минутку, рассматривая пустынный парк за дорогой. Потом, решившись и не глядя по сторонам, быстро пересекла Седьмую и зашагала коротким путем.

Разбитая асфальтовая дорожка проходила по заросшему сорняками пустырю, где вечно валялись разбитые бутылки и торчала дюжина хилых пыльных дубков. Трава закончилась, узкая дорожка огибала череду заброшенных одноквартирных домиков, освещенных редкими фонарями, большая часть которых была разбита, а один даже погнут. Искореженное крыло врезавшейся в него машины все еще валялось здесь же, у фонарного столба. Стараясь не наступать на осколки стекла, Джейн вышла на тротуар перед заколоченными домами и прибавила шагу, торопясь на свет Мичиган-авеню, где ждало спасительное метро.

Этого человека она так и не увидела. Но он там был. Без сомнения, у него имелись лицо и одежда, но эти детали в ее памяти не отложилось. Не помнила она не только его внешности, но даже запаха, только нож, который он держал. Держал довольно неумело, как она потом сообразила, наверняка можно было выбить его из руки. А еще – сказанные им слова. То есть сначала он молча схватил ее и, зажав рот, потащил в проход между покинутыми домами. Основание его ладони сдавило ей трахею так, что Джейн затошнило. Он толкнул ее на кучу сухих листьев и обрывков газет, нанесенных ветром, стянул с Джейн брюки, распорол куртку и рванул за рубашку. Пуговицы так и брызнули в разные стороны, она услышала, как одна из них стукнулась о кирпич и покатилась по асфальту.

Джейн отчаянно начала вспоминать о том, что прочитала в брошюрке об изнасилованиях: не сопротивляться, не драться, не делать ничего, что может спровоцировать насильника на убийство.

Она и не сопротивлялась, но словно бы расщепилась на три части. Первая стояла рядом на коленях и молилась, как когда-то маленькая Джейни. Не набожно, скорее, – машинально тараторя слова, лишь бы побыстрее добраться до конца. Вторая – глухо и слепо подчинилась незнакомцу. Третья – парила на первыми двумя, ее руки-крылышки медленно поднимались и опускались, удерживая тело в воздухе.

– Попробуй упорхнуть, – прошептал мужчина, которого она не видела и не ощущала даже держащих ее рук. – Попробуй упорхнуть.

Джейн помнила, что сопротивляться ни в коем случае нельзя, однако по тому, как он задергался, едва она пошевелилась, стало ясно, что именно это его и возбуждает. Ей не хотелось его злить. Она тихонько заскулила и слабо попыталась оттолкнуть насильника. Почти тотчас он застонал, а через несколько секунд сполз с нее. Его ладонь на мгновенье задержалась на ее щеке. Затем он встал, послышался звук застегиваемой «молнии», и мужчина исчез.

Следом за ним скрылись молящаяся девочка и парящая бабочка. Осталась одна Джейни. Кое-как прикрывшись разорванной одеждой, она выбралась из проулка и побежала к метро, шатаясь и крича.

Приехали полиция и «скорая». Джейн отвезли в полицейский участок, затем в городскую больницу – кошмарное место со слепящим светом и бесконечными подземными коридорами, ведущими в темные комнаты, где на узких койках, типа каталок, лежали безмолвные одинокие фигуры. Ей расчесали лобок, собрав в стерильный конверт все выпавшие волоски, взяли образец спермы насильника и посоветовали срочно провериться на ВИЧ и другие заболевания. Проходя разнообразные осмотры, она провела в больнице всю ночь. Наотрез отказалась дать врачам и полицейским номер телефона родителей или знакомых. Уже утром ее отпустили, всучив целую пачку брошюр (издания местного кризисного центра для изнасилованных, «Новой надежды для женщин» и «Планируемого материнства»), а также визитку детектива, которому поручили это дело. Последний на полицейской машине отвез Джейн домой. Когда они подъезжали, ей вдруг пришла в голову ужасная мысль: а что если детектив и есть тот самый насильник и теперь он знает, где она живет?

Но, конечно, он им не был. Проводив ее до двери, полицейский подождал, пока она не войдет внутрь.

– Позвоните родителям, – сказал он напоследок.

– Хорошо, позвоню.

Приподняв бамбуковые жалюзи, она смотрела вслед полицейской машине, пока та не скрылась из виду. Стянула с себя всю одежду и вместе с полученными брошюрками затолкала в мусорное ведро. Приняла душ, оделась, собрала две сумки, в одну – вещи, в другую – книги, и вызвала такси. В Аргус-колледже она направилась прямиком в лабораторию, забрала ноут и свои материалы, относящиеся с бабочкам-медведицам, после чего попросила таксиста отвезти ее на железнодорожную станцию.

Купила билет до дома. Приехав, рассказала родителям, что случилось, и только после этого разрыдалась. Она так и не вспомнила, как выглядел тот человек.

Дома Джейн прожила три месяца. Родители настояли на психиатрической консультации, и она неохотно начала посещать терапевтическую группу для изнасилованных. Проходив туда три недели, бросила. Изнасилование с ней действительно случилось, но это было уже в прошлом.

– Это заняло пятнадцать минут, – однажды сказала она группе. – И все. Моя жизнь продолжается.

Они с кислым видом выслушали ее слова. Какая-то женщина заметила, что Джейн не желает признавать очевидного, а психотерапевт предупредила, что она будет мучиться до конца жизни, если сейчас не преодолеет свои страхи.

– Я вовсе не боюсь, – возразила Джейн.

– Почему? – вопросительно приподняла бровь психолог.

«Потому, что молния не ударяет дважды в одно место», – подумала про себя Джейн, но вслух произносить не стала. Больше она там не появлялась.

Тем же вечером ее отцу позвонили. Он снял трубку и присел за обеденный стол. Минуту спустя поднялся и, воровато взглянув на дочь, ушел в свой кабинет, плотно притворив за собой дверь. В груди у Джейн все как-то сжалось, но вскоре послывшался отцовский смех. Значит, звонил не детектив. Через полчаса отец вернулся и задумчиво посмотрел на Джейн.

– Эндрю звонил, – сказал он.

Эндрю, врач из Англии, был его старым приятелем.

– Они с Фредом собираются на три месяца в Прованс. Спрашивают, не согласишься ли ты посторожить их дом.

– Это в Лондоне, что ли? – с сомнением покачала головой мать Джейн. – Ну, не знаю…

– А я ему ответил, что мы подумаем.

– Это я подумаю, – поправила отца Джейн, глядя поочередно на обоих родителей и машинально проведя пальцем по брови. – Позвольте мне самой решить.

И пошла спать.

В итоге она отправилась в Лондон. Паспорт у нее сохранился еще с того раза, когда они с родителями навещали Эндрю. Джейн тогда была старшеклассницей. Время до отъезда прошло в бесконечных мелких препирательствах с родителями и телефонных звонках через океан. Эндрю уверял, что дом абсолютно безопасен, этажом выше живет милая отзывчивая старушка, а Джейни будет только полезно снова пожить самостоятельно.

– Вижу, в пуганую ворону ты не превратилась, – однажды вечером сказал он ей по телефону.

В конце концов, Эндрю был врачом, пусть и гомеопатом, а не терапевтом. Это настроило Джейн в его пользу.

– Для тебя очень важно опять начать жить собственной жизнью. Как временно проживающей, серьезную работу тебе не найти, но посмотрим, что я сумею тут сделать.

Она обнаружила их на подлете к Хитроу. Умывшись в туалете, принялась расчесывать волосы и застыла, уставившись в зеркало.

Те длинные волоски выросли снова. Точь-в-точь как первые, две тоненькие косички повторяли контур бровей, загибаясь к вискам и прячась так, что их нельзя было заметить, если не присматриваться к отражению в зеркале, немного повернув голову. Она осторожно дотронулась до одной косицы. Та оказалась жесткой, но удивительно податливой. Джейн провела по ней кончиком пальца, и ее словно прошибло током. Удар был не электрическим, он походил на волну боли, которую испытываешь, когда бормашина задевает зубной нерв, или стукаешься локтем о косяк. Джейн охнула, но боль сразу прошла. Остались гудение в голове и тепло, пощипывающее горло, словно от сладкого сиропа. Она приоткрыла рот и внезапно зевнула. Зевок сопроводился оргазмом такой остроты и силы, что пришлось ухватиться за край раковины и прижаться лбом к холодному зеркалу. Откуда-то издалека до нее донесся стук в дверь уборной и чей-то голос, нетерпеливо вопрошавший: «Эй, здесь занято?» Вцепившись в край раковины и дрожа, Джейн кончила.

– Здесь занято? – вновь повторил голос.

– Я сейчас, – выдохнула, трепеща, Джейн.

Постаралась унять дыхание, ладонью провела по лицу, помедлив, прежде чем коснуться бровей. Однако на сей раз прикосновение отозвалось лишь легким покалыванием. Шквал ощущений окончательно утих. Забрав косметичку, она открыла дверь и вышла.

Эндрю и Фред жили в северной части Кэмдена, в старинном георгианском таунхаусе с видом на Риджентс-канал. Квартира располагалась на первом этаже, имелся также подвал, а с задней стороны – шестиугольная застекленная веранда с подогреваемым каменным полом. За ней ступенчатая терраса спускалась к самому каналу. В спальне стояла древняя деревянная кровать с балдахином, заваленная пуховыми одеялами и подушками. Через застекленные створчатые двери виднелась терраса. Эндрю продемонстрировал Джейн работу замысловатого механизма, выдвигавшего из стены защитную кулису, и дал ключи от оконных решеток.

– Тут ты будешь как у Христа за пазухой, – улыбнулся он. – Завтра познакомим вас с Кендрой со второго этажа, и все тут тебе покажем и расскажем. По той улице можно дойти до Кэмденского рынка, а там… – выйдя на террасу, он показал туда, где канал исчезал под арочным каменным мостом. – Там – зоопарк. Я оставлю тебе свой пропуск…

– Ой, спасибо! – Джейн с восторгом огляделась вокруг. – Тут чудесно.

– А то! – Эндрю приобнял ее за плечи. – Ты здесь прекрасно проведешь время, Джейни. Уверен, наш зоопарк тебе понравится, там как раз проходит выставка. «Мир внутри», или как-то так, в общем – о насекомых. Думаю, ты вполне могла бы поработать там волонтером. Кстати, у них действует специальная программа, заодно сможешь подучиться.

– Конечно! Это то, что надо, – она улыбнулась и смахнула волосы со лба.

Ветер пах стоячей водой и терпкой сладостью цветущего боярышника. Он шевелил волоски на бровях, и Джейн, разглядывавшая герань в горшках и Фредовы кусты розмарина, громко и легко рассмеялась от предвкушения.

Через два дня Фред и Эндрю уехали. За это время Джейн успела перестроиться на иной часовой пояс и начала привыкать к городу и его запахам. Лондон остро пах влажным прахом, базовыми нотами которого были: гнилостный смрад, сочившийся из кирпичей и камней древних домов, а также густой запах зацветшего канала, смешанный с едкой вонью разлитого пива и мочи. На выходные в Кэмден стекались многотысячные толпы, приходилось ограничивать вход в подземку, а у канала было не протолкнуться. До позднего вечера Джейн слышала голоса с другого берега – грубоватый лондонский выговор, эхом отраженный мостами, перекрывал даже грохот поездов Северной линии, несущихся над толпой.

Сперва она не отваживалась уходить далеко от дома. Разложила по ящикам свою одежду (это не заняло много времени), распаковала энтомологический инструментарий – тут пришлось повозиться. На первый взгляд казалось, что прочные деревянные ящики неплохо перенесли перелет через океан и таможенный досмотр. Тем не менее Джейн поймала себя на том, что, откидывая металлические крючки, она затаила дыхание от страха.

И громко ойкнула, не от огорчения, а от радости: все оказалось целым и невредимым. Небольшие флакончики с этиловым спиртом и жидким шеллаком не разбились, как и баночка из-под таблеток, в которой хранились тонюсенькие энтомологические булавки № 2. Преодолевая нетерпение, аккуратно извлекла упаковки бескислотной бумаги и кусок пенополистирола, истыканного булавочными уколами. Затем настала очередь двух пузырьков прозрачного лака для ногтей «Мейбеллин», бутылочки с элмеровским клеем, пустых баночек из-под таблеток, пустых же желатиновых капсул для самых маленьких образцов и, наконец, коробочки красного дерева со стеклянным окошком. В ней находился самый ценный экземпляр коллекции: гибрид Celerio harmuthi Kordesch, самец от скрещивания молочайного и винного бражников. Бабочка, длиной с фалангу большого пальца, имела характерные для бражников вытянутые крылышки и изысканную окраску: полоски цвета фуксии плавно меняли цвет на насыщенный коричневый. Тельце было толстеньким и как будто покрыто перышками. В мире существовало всего около дюжины подобных экземпляров, выведенных пражским энтомологом Яном Покорны в 1961 году. Несколько лет спустя, оба бражника, и молочайный, и винный, оказались на грани исчезновения.

Своего Джейн купила три месяца назад через интернет. Бывший музейный экземпляр стоил целое состояние, она провела немало бессонных ночей, беспокоясь о законности своей покупки. Она с обожанием смотрела на коробочку, лежащую в сложенных лодочкой ладонях. Глаза болезненно сощурились, словно спросонок или от сдерживаемых слез. От бровей к вискам поползло зудящее тепло. Вот оно достигло шеи, груди, растекаясь, словно краска. Опустив коробочку на место, Джейн сглотнула и откинулась на диван. Одна ее рука, а затем вторая скользнули под свитер, начали поглаживать соски… Оргазм наступил резко и оглушительно, словно она со всего маху приложилась лбом об пол.

Ничуть не бывало. Все еще хватая ртом воздух, Джейн убрала волосы с лица, застегнула молнию на джинсах и задумчиво склонилась над маленькой коробочкой, проверяя сохранность драгоценного бражника.

В последующие дни она предприняла несколько коротких вылазок, – к зеленщику, восполняя припасы Фреда и Эндрю, и в газетный киоск. Сидя на веранде, она попивала ромашковый чай или кларет. Голым ступням было тепло на нагретых камнях. Джейн наблюдала за нескончаемым потоком людей, идущих по дорожке вдоль канала, разглядывала узкие лодочки, неторопливо курсировавшие между Кэмденским шлюзом и «Маленькой Венецией», располагавшейся в двух милях к западу от Паддингтона. К следующей среде она настолько осмелела (и заскучала), что решилась покинуть свой кокон и отправилась в зоопарк.

Она быстро двигалась вдоль канала. То и дело приходилось уворачиваться от велосипедистов, истошно теребивших свои звонки, когда она путала стороны. Прошла чередой арочных мостов, снизу поросших скользким мхом. Под ними, привалившись к камням, лежало несколько пьяниц. Они провожали Джейн мутными или вызывающими взглядами. Аккуратно одетые парочки выгуливали собак. Везде было полно детей, тянущих родителей в сторону зоопарка.

Она уже наведалась туда с Фредом, но теперь все выглядело подозрительно незнакомым. Джейн пристроилась позади какого-то семейства и пошла, не поднимая головы, сделав вид, что идет вовсе не с ними. Когда они достигли изогнутой лестницы с указательным столбом, сердце ее радостно забилось. На одной из стрелок значилось: «ЗООПАРК».

На противоположной стороне улицы виднелась старая-престарая церковь с желтыми каменными стенами, поросшими плющом. За ее углом тянулись длинные живые изгороди, отделенные железной решеткой, и, наконец, широкие ворота, у которых толпились дети и лоточники с воздушными шариками, флажками и путеводителями по Лондону. Джейн, гордо подняв голову, обогнала своих невольных провожатых и, показав на входе членский билет, прошла внутрь. Не тратя времени на тюленей, тигров и обезьян, прямиком направилась к свежеотремонтированному павильону, где на ветру трепыхался разноцветный транспарант, гласивший: «Иная вселенная: тайны мира насекомых».

Внутри нестройная череда школьников и замученных взрослых тянулась по ярко освещенному коридору, стены которого украшали громадные глянцевые фотографии и обработанные с помощью компьютера изображения мадагаскарских шипящих тараканов, вислокрылок, бабочек-нимфолид, жуков-точильщиков и павлиноглазок. Джейни послушно встала в очередь, но едва коридор вывел в просторный солнечный зал, оставила детишек с учителями глазеть на оранжевых монархов в клетках и интерактивный дисплей с танцами пчел. На дальнем конце выставки, в относительно тихом углу, до самого потолка высился прозрачный сетчатый цилиндр шести футов в диаметре. В нем кусты крушины и цветущего боярышника боролись за место под солнцем с буковым деревцем. Вокруг, между желтоватыми молодыми листиками, порхали десятки бабочек. И еще десятки, расправив крылья, сидели на ветках.

Это были бабочки из семейства Pieridae, больше известных как белянки, на самом деле – отнюдь не белые. Самки имели бледную зеленовато-желтую окраску и размах крыльев в полтора дюйма. Самцы были такого же размера. Сидя со сложенными крыльями, они казались тусклыми листочками сернистого цвета. Но когда самец взмывал в воздух, испод его крылышек вспыхивал чистейшим желтым живым огнем. У Джейни дух захватило от восторга. Шею закололо от той же первобытной радости, какую она испытала в детстве, тогда, на чердаке.

– Ух, ты! – выдохнула Джейн, прижавшись лицом к сетке.

Ей казалось, что кожи касаются крылышки – легкие, словно сотканные из паутины. Но в то время, когда она любовалась насекомыми, брови начали ныть, словно от мигрени. Сдвинув очки на кончик носа, Джейн прикрыла веки и отступила на шаг. Подождала минуту и открыла. Головная боль стихла, превратившись в тупую пульсацию. Джейн неуверенно коснулась одной брови и почувствовала тонкие переплетенные волоски, жесткие как проволока. Они вибрировали, но стоило ей дотронуться до них, вибрация пропала, а следом и головная боль. Опустив взгляд, посмотрела на пол. Плитки были клейкими от тайком пронесенных детворой сока и жвачки. Снова перевела взгляд на вольер. Рядом обнаружилась табличка. Джейн подошла поближе и прочла:

КЛЕОПАТРА БРИМСТОУН

Gonepteryx rhamni cleopatra

Эти знакомые всем нежно окрашенные бабочки широко распространены в Северном полушарии, за исключением Арктики и некоторых отдаленных островов. В Европе клеопатра считается предвестницей весны, поскольку первой оживает от зимней спячки под опавшими прошлогодними листьями и радостно порхает, в то время как на земле еще лежит снег.

– Пожалуйста, не дотрагивайтесь до сетки.

Обернувшись, Джейни увидела мужчину, стоящего в нескольких футах. Ему было около пятидесяти, под мышкой он держал сачок, а в руке – прозрачную пластмассовую банку, на дне которой виднелись несколько дохлых бабочек.

– Ой, извините меня, – сказала Джейн.

Мужчина протиснулся мимо нее, поставил банку на пол, открыл небольшую дверцу в основании вольера и сноровисто приподнял внутреннюю сетку. Бабочки взметнулись желто-зеленым вихрем, покинув свои насесты на листьях и ветках. Он аккуратно провел по полу своим сачком и вытащил его. На дно банки, словно обрывки цветной бумаги, упали три мертвых клеопатры.

– Уборка, – пояснил мужчина и снова сунул сачок в вольер.

Он был худым, поджарым, примерно одного роста с Джейн. Лицо с ястребиным носом дочерна загорело, а густые прямые волосы с проседью заплетены в длинную косичку. На нем были черные джинсы и темно-синий вязаный свитер с капюшоном. На воротнике – бейджик.

– Вы, значит, здесь работаете, – произнесла Джейн.

Мужчина, вновь сунувший руку в вольер, оценивающе покосился на нее, но тут же отвернулся. Несколькими минутами позже он в последний раз опорожнил свой сачок, закрыл клетку и банку, подошел к урне, вытащил приставшие к сачку сухие листья и выкинул.

– Я один из сотрудников. Вы американка?

– Ага, – кивнула Джейн. – Вообще-то я бы хотела поработать у вас волонтером.

– Стойка «Хранителей жизни» рядом с главным входом, – мужчина кивнул в сторону двери. – Там вас запишут, зарегистрируют и подберут что-нибудь по силам.

– Нет-нет, я хотела бы именно здесь, с насекомыми…

– Бабочек коллекционируете, да? – насмешливо спросил он и улыбнулся. У него были глубоко посаженные карие глаза, а тонкогубая улыбка выходила ненамеренно жестокой. – К нам такие как вы толпами приходят.

– Нет! – вспыхнула Джейн. – Ничего я не коллекционирую, – холодно продолжила она, поправляя очки на переносице. – Я пишу статью о диоксиновых мутациях Cucullia artemisia.

Уточнять, что это всего лишь дипломная работа, она не стала. Вспомнила об интеловской стипендии и, помедлив, прибавила:

– Я получила на нее несколько грантов.

– Вы учитесь в Англии? – теперь он смотрел доброжелательно.

– Да, – соврала она. – В Оксфорде. Сейчас в творческом отпуске. Живу тут недалеко, вот и подумала… – Джейн развела руками и робко улыбнулась, – что могу вам пригодиться.

Помолчав немного, он кивнул.

– Ну, что же… Вы не подождете несколько минут? Мне надо закончить уборку, но если хотите, пойдемте со мной. Посмотрим, что можно будет сделать. Вдруг да подыщем вам какую-нибудь канцелярщину?

Он повернулся и пошел прочь. Походка у него была изящной, упругой, как у гимнаста или циркового акробата. Складывалось впечатление, что ему не терпится оторваться от земли.

– Это не займет много времени, – бросил он через плечо, и Джейн поспешила за ним вдогонку.

Они миновали дверь с надписью «Только для служащих», ведущую в лабораторию, где стояли стенды. Знакомо и успокаивающе пахло шеллаком, камфорой, ацетоном и этиловым спиртом. Вольеры также имелись, только поменьше, чем снаружи. В них помещались живые экземпляры: окукливающиеся бабочки и мотыльки, палочники, листовидки, скарабеи. Мужчина бросил сачок на конторку и поставил банку на длинный лабораторный стол у стены, над которым ослепительно горели флюоресцентные трубки. Здесь стояли бутылки, частью пустые, частью – с бумагой на дне, на которой лежали маленькие неподвижные существа.

– Присаживайтесь, – сказал мужчина, указывая на складной стул, на другой такой же сел сам, взял в руки пустую банку и рулон бумажных полотенец. – Меня зовут Дэвид Бирс. Итак, где вы живете? В Кэмдене?

– Да, там. Мое имя Джейн Кендалл…

– На Хай-стрит?

Джейни опустилась на предложенный стул, отодвинув его немного от собеседника. Вопрос застал ее врасплох, но она кивнула, вторично соврав, и добавила:

– Точнее – чуть ближе, сразу за Глостер-роуд. С друзьями.

– М-м-м, – Бирс оторвал одно полотенце, потянулся к раковине из нержавейки, смочил бумагу, опустил ее в пустую банку, подумал, потом повернулся к Джейн и, улыбаясь, указал на стол. – Не поможете?

– Конечно… – пожала она плечами.

Подтянула стул к лабораторному столу, взяла другую пустую банку и повторила действия Бирса, то есть смочила бумажное полотенце, опустила его на дно, взяла банку с мертвыми клеопатрами и осторожно вытряхнула одну на столешницу. Судя по бледной окраске, это была самка. Бережно, стараясь не повредить зеленые чешуйки, поблескивающие на крылышках, Джейн подняла бабочку, опустила в банку и закрыла крышкой.

– Очень хорошо, – Бирс кивнул, приподняв бровь. – Похоже, вы знаете, что делать. А с другими насекомыми работали? С мягкотелыми, к примеру?

– Немного. Но преимущественно с мотыльками и бабочками.

– Хорошо. А теперь вы ее не подпишите? – он показал на полку в нише. – Не стесняйтесь.

На полке Джейн обнаружила блокнот и упаковку чертежных ручек. Она принялась писать, чувствуя, что Бирс на нее смотрит.

– Обычно мы просто заносим данные в компьютер и распечатываем, – продолжил тот. – Но мне хочется взглянуть на достижения американского образования в области естествознания.

Она подавила позыв оглянуться и продолжила выводить буквы, стараясь писать как можно мельче:

Gonepteryx rhamni cleopatra

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ: ЛОНДОН

Зоопарк Риджент-парка шир./долг. – неизвестны

21. IV.2001 Д. Бирс

Содержавшийся в неволе экземпляр

– Я не знаю точных координат Лондона, – сказала она, протягивая этикетку Бирсу.

Тот внимательно ее изучил.

– На самом деле мы – Королевский зоологический парк, – поправил он и улыбнулся. – Тем не менее вы приняты.

– Здорово! – улыбнулась в ответ Джейни, внезапно почувствовав себя счастливой. – Когда приступать?

– Давайте с понедельника?

Джейн замялась. До понедельника оставалось еще два с половиной дня.

– Я бы могла и завтра…

– По субботам я не работаю, а вам нужно пройти инструктаж. Плюс бумажная волокита с оформлением… Кстати о волоките, – поднявшись, он подошел к конторке и принялся выдвигать один ящик за другим, пока не нашел планшет с зажимом, на котором были закреплены бланки. – Вот, заполните в трех экземплярах, а я передам Каролине, – она у нас ведает волонтерами. Обычно еще проводится собеседование, но я скажу, что уже провел его.

– Во сколько приходить?

– К девяти. Чтобы не толкаться – зоопарк открывается в десять. Зайдете через служебный вход. Там вас будет ждать пропуск, потребуется только расписаться…

Джейн кивнула и забрала бланки.

– Тогда все, – Дэвид перегнулся через стол и вновь уставился на нее лукавым, если не насмешливым взглядом. – Дорогу домой знаете?

– Разумеется! – Джейн воинственно вскинула подбородок.

– Вам нравится Лондон? Небось собираетесь вечерком хорошенько проветриться и поразвлечься с кэмденским хулиганьем?

– Ну, может быть… Я тут еще нигде особенно не была.

– Ясненько. Да-а, такую красотку-американочку они проглотят и не подавятся. Шучу, шучу, – он выпрямился и направился к выходу. – Что же, до понедельника, – и придержал ей дверь. – А насчет клубов подумайте. В вашем возрасте глупо упускать возможность познакомиться с ночной жизнью города, – он опять улыбнулся, свет флюоресцентной лампы, косо упавший ему на лицо, превратил карие глаза в льдисто-голубые. – Пока.

– Пока, – ответила Джейни и заторопилась домой.

В тот вечер она впервые вышла из дома по окончании дня. Себе Джейн говорила, что действительо засиделась, а слова этого Дэвида тут ни при чем. Где находятся эти самые клубы, она понятия не имела. Эндрю показал ей только «Электрик Баллрум», прямо напротив станции метро, но предупредил, что по выходным там не протолкнуться от туристов.

– По субботам они устраивают дискотеку «Лихорадка субботнего вечера», и каждый считает своим долгом напялить винтажные шмотки. Настоящий показ мод, – и он иронично покачал головой.

Джейн это все как-то не привлекало. Наскоро поужинав жгучим карри, купленном на вынос в лавочке неподалеку от дома, девушка принялась переодеваться. Вещей она с собой привезла мало. Тряпки ее никогда не занимали, она спокойно носила то, что покупала по случаю в секонд-хенде или мать дарила на Рождество. Однако теперь, усевшись на край монументальной кровати и поджав губы, она рассматривала скудное содержимое ящиков комода. Наконец выбрала черные вельветовые джинсы, черную же «водолазку» и кроссовки. Очки сняла, впервые за долгое время надев линзы. После чего, накинув старый синий бушлат, вышла из дому.

Был одиннадцатый час. На дорожке у канала кучковались юнцы и пили баночное пиво. Не обращая внимания на их свист и предложения присоединиться, она шла мимо, стараясь не глядеть на парочки, лижущиеся у кирпичных стен, и на парней, отливающих в кустах. На мосту, ведущему к Кэмденскому шлюзу, стояли горланящие подростки с разноцветными ирокезами на головах и грохочущим бумбоксом рядом. При этом они отхлебывали испанскую шипучку прямо из бутылок.

Один парнишка, оторвавшись от бутылки, плотоядно посмотрел на Джейн и качнулся к ней.

– Эй, цыпочка, угощща…

Она поднырнула под неуклюже расставленные руки, и парень врезался в перила. Бутылка, чиркнув по камню, разлетелась черно-золотыми брызгами.

– Ах, ты манда! – заорал парень вслед Джейн. – Манда гребаная!

Народ оценивающе покосился на нее, она же, не поднимая головы, быстро свернула на широкий мощеный двор Кэмденского рынка. Там оказалось пустынно. Торговцы должны были вернуться только утром, а теперь в сумраке лишь шевелились туманные силуэты бродячих кошек да носило ветром мусор. На балконах окрестных домов стояли люди. Все они выпивали и отрывисто перекрикивались друг с другом, их длинные, дергающиеся, расплывчатые тени крест-накрест перечеркивали плохо освещенную площадь. Прибавив шагу, Джейн дошла до конца рынка, где уперлась в кирпичную стену с дверями запертых магазинов. Из лежащего на земле спального мешка высунулась молодая женщина и забормотала:

– Немоглабты, немоглабты…

Джейн двинулась вдоль стены. Наткнувшись на вход в короткий пассаж, нырнула туда, надеясь выйти на Хай-стрит, и почувствовала себя Алисой в Стране чудес, пытающейся отыскать вход в заветный сад: арочные дверные проемы вели не на улицу, а в хэдшопы или ярко освещенные пирсинг-салоны. За некоторыми, впрочем, открывались дворики-колодцы, сумрачные, пахнущие мочой и травкой. Наконец, краем глаза она увидела нечто, выглядящее выходом: тусклые сполохи автомобильных фар – словно посадочные огни. Она как мотылек полетела на этот свет.

– Эй, смотрикудапрешь, смотрикуд… – заверещал кто-то, когда Джейн, словно чертик из табакерки, с налету выскочила на тротуар.

Она таки выбралась на Хай-стрит. Точнее, угодила на «нейтральную полосу», в те нелепые кварталы, где Хай-стрит становится Чок-Фарм-роуд. Тротуары и здесь заполнял народ, только эти все топали к шлюзу, а не от него. Дождавшись, когда сменится сигнал светофора, Джейн побежала через дорогу, к мощенному булыжником проулку, змеящемуся между магазинами кожаного нижнего белья и «изысканной французской мебели для загородных домов».

Задержалась там на несколько минут, наблюдая за толпой, валившей в Кэмден, потоком такси и автобусов на Чок-Фарм-роуд в сторону Хэмпстеда. По ночному небу цвета обугленного дерева проползали тускло-оранжевые облака, оттуда доносился низкий гул самолетов, взлетающих из Хитроу. Поддернула воротник бушлата, чтобы распущенные волосы свободно падали на спину, сунула руки в карманы и решительно зашагала по булыжникам.

Тротуар резко вильнул вправо. Еще не видя, что там за углом, Джейн услышала голоса: девичий смех и свистящий мужской шепот. Секундой спустя проулок закончился. Тупиком. Впереди, в нескольких ярдах, у дверного проема под крошечным медным навесом стояла парочка. Девушка мельком глянула на Джейн и отвернулась. Чей-то темный силуэт заслонил проем. Парень достал бумажник, его рука исчезла в тени, потом вновь возникла, и парочка скользнула внутрь. Джейн подождала, пока тень ретируется, оглянулась и подошла к подъезду.

Черная, металлическая, явно очень тяжелая дверь. Ее покрывали граффити и серые пятна от уже смытых художеств. Дверь была на несколько футов утоплена в кирпичную стену. Сверху – прорезь за поднимающейся железной решеткой, через которую можно было выглянуть наружу, во двор. Справа, в кирпичной стене, имелось углубление с латунной табличкой, на которой было единственное слово: «УЛЕЙ».

Дверного звонка или чего-нибудь в этом роде не наблюдалось. Оставалось только гадать, что там внутри. Джейн терзало смутное ощущение, что темная фигура, впустившая ту парочку, дала бы ей самой от ворот поворот.

Внезапно дверь со скрежетом отворилась. Джейн подняла глаза и увидела грубоватое, но красивое лицо с острыми чертами, принадлежавшее высокому моложавому мужчине с очень короткими светлыми волосами. На его левой щеке, как бисеринки пота, поблескивали золотые шарики пирсинга.

– Добрый вечер, – произнес мужчина, глядя в проулок, откуда пришла Джейн.

На нем была черная футболка без рукавов с вышитой на груди золотой пчелой. По мускулистым рукам тянулись длинные полосы шрамов: черные, красные и белесые.

– Ждешь Марианну? – продолжил он.

– Нет, – не сообразив, на что он намекает, Джейн торопливо вытащила пригоршню пятифунтовых банкнот. – Я сегодня одна.

– Тогда двадцатка, – мужчина, не сводя глаз с проулка, протянул руку, Джейни сунула ему бумажки, и он, впервые опустив взгляд, по-лисьи ухмыльнулся. – Развлекайся.

Она пулей влетела мимо него внутрь.

И угодила прямиком в еще более темную ночь. Причем, судя по всему, грозовую: темноту сотрясал гром музыки до того оглушительной, что звук казался светом. Джейн остановилась, прикрыв веки, по которым, словно мокрый снег, тут же захлестали белые вспышки, пульсирующие в такт музыке. Открыв глаза, постояла, привыкая к темноте, и попыталась разобраться в обстановке. Расплывчатое серое пятно впереди оформилось в окошко гардероба. Джейни двинулась мимо, прямо на грохот. Пол резко пошел под уклон. Держась рукой за стену, она спустилась по пандусу и очутилась в пещере с танцполом.

Какое разочарование! Клуб как клуб: давка, стробоскопы, бирюзовый дымок, серебряные искорки, мечущиеся между множества извивающихся тел: карамельно-розовых, небесно-голубых, неоново-красных или желтых, как детский дождевик. «Краски будто на рисунке ребенка», – подумала она. Один парень вообще был голым, если не считать шортов. К его телу были примотаны пластиковые бутылки с водой, из них длинные гибкие трубочки тянулись к его рту. Другой, с волосами цвета лаймового желе, увидев Джейни, просиял и призывно кивнул.

Она коротко улыбнулась и отрицательно покачала головой. Парень молитвенно протянул к ней руки.

– Нет! – крикнула она, не прекращая улыбаться, голова у нее уже раскалывалась от этой громовой музыки.

Сунув руки в карманы, девушка обогнула танцпол и направилась к бару. Купила что-то розовенькое, безо льда, в пластиковом стакане. Напиток отдавал «Гаторейдом» и жидкостью для зажигалок одновременно. Сделала глоточек, подняла стакан над головой словно факел и обошла зал. Ничего интересного: длинные очереди в уборные, еще один бар, многочисленные двери и лестницы, перед которыми теснились компании, курили и пили. Время от времени сквозь запинающийся электронный гул, возгласы и заливистый смех, прорывались какое-то попискивание и свистки, похожие на трели птиц или насекомых. Однако по большей части все дергались молча, глаза танцоров были задумчиво воздеты горе, тела же их полыхали бенгальскими огнями плоти, пластика и нейлона.

Голова у Джейни разболелась не на шутку. Затылок ныл так, что больно было дотрагиваться. Она отшвырнула стакан и начала прикидывать, как бы выбраться. Она видела коридор, через который вошла, но с тех пор сюда ввалилась чуть ли не сотня новых посетителей: народ плотно забил подходы к обоим барам, а танцпол бесформенной амебой расползся по всему залу, закупорив пути, выводящие на улицу.

– Извини…

Несущаяся куда-то толстуха в футболке с эмблемой «Арсенала» толкнула ее, испачкав запястье своим липким потом. Джейн брезгливо вытерла руку полой бушлата. Вновь взглянула на танцпол, на замысловатую композицию из танцоров, дыма, мерцающих жгутов света и мелькающих пятен лиц: вверх-вниз, вверх-вниз. Посетители все прибывали и прибывали.

– Вот дерьмо! – она развернулась и направилась туда, где зал выгибался и до сих пор было относительно свободно.

Там в беспорядке громоздились у стен десятки столиков, поставленных на попа. На них сидела и болтала небольшая компания. Одна девушка, свернувшись, лежала прямо на полу, положив голову на рюкзачок с изображением Барби. Джейн дернула первую попавшуюся дверь. За ней оказалась кирпичная стена. За другой – кладовка. Третья была железной и выглядела весьма официально, вызвав в памяти тень учебных пожарных тревог в школе.

Ага, запасной выход. Он вполне мог вывести наружу или хотя бы туда, откуда можно было наружу выбраться. Не колеблясь, Джейн толкнула дверь. За ней обнаружился короткий коридор со светящейся надписью «ВЫХОД», в конце его – еще одна дверь. Джейн ринулась туда, машинально нащупывая ключи от дома, нажала на длинную ручку и…

На какое-то мгновенье она вообразила, что попала в медпункт. Блеск галогенных ламп на стали, гнутые стеклянные поверхности, искаженно отражающие вошедшую Джейн, вонь изопропилового спирта, от которой сразу запершило в горле, и едва уловимый запашок крови, отдающий металлом.

Везде были тела. Они лежали на каталках, свисали с блестящих металлических крюков, перетянутые черными электрическими проводами или прикованные к вертикально поставленным резиновым матам. Джейн застыла с открытым ртом. Она не испытывала ни страха, ни потрясения, скорее была заинтригована представшей пред ней головоломкой. Как, к примеру, оказалась тут эта рука? Или: чья, интересно, та нога? Попятилась, вжавшись спиной в дверь, бессознательно пытаясь хоть немного спрятаться от яркого голубого света лампочек, висящих высоко над головой.

Своего рода кьяроскуро[151] из бледных, лоснящихся тел и черной мебели, испещренной красными, иногда коричневыми, потеками. Вид такого обилия плоти, свисающей со столов, осязаемой, волосатой и безволосой, стольких глаз, зажмурившихся от восторга или ужаса, множества оскаленных ртов с прокуренными зубами и бледными деснами, невообразимая текучесть этой картины околдовала Джейн. Она почувствовала то же, что и в тот раз, когда перевернув гнилую колоду, открыла муравейник: мириады крошечных шевелящихся существ, перетаскивающих в челюстях яйца и личинок солдат, их туннели, спиралями уводящие в сердце иного мира. Ее брови привычно завибрировали, вниз, к груди, потекло тепло…

Иной мир, – вот что она здесь обнаружила.

– Вон отсюда!

Джейн охнула. Чьи-то пальцы больно вцепились ей в плечо и грубо вытолкали через металлическую дверь, она даже поцарапала запястье.

– Нам тут шпионы не нужны. Какого хрена тебе…

Мужчина толкнул ее к стене, у Джейн перехватило дыхание. Она попыталась удрать, но он снова схватил ее за плечо.

– Иисусе, да это хренова девка!

Голос оставался злым, но напряжение в нем явно спало. Она подняла глаза: здоровяк, скорее жирный, чем мускулистый, был одет в обтягивающие кожаные трусы и черную майку с вышитой золотой пчелой.

– Какого хрена тебя сюда занесло такую? – он ткнул ее в бок большим пальцем.

– Я просто искала выход, – пролепетала Джейн, запоздало сообразив, что он имел в виду ее одежду.

– Ну, а нашла вход. Прямо в долбаную Страну чудес, – здоровяк заржал, показывая золотые коронки и золотую проволочку, продетую сквозь кончик языка. – Идешь на вечеринку, – выучи сперва правила. Исключений не допускается.

И, прежде чем она успела ответить, дверь за ним захлопнулась. С бьющимся сердцем Джейн постояла немного, затем подошла и нажала на ручку.

Заперто. А она осталась снаружи. Она всегда остается снаружи. Еще подождала у двери, прислушиваясь, не донесутся ли изнутри звуки, все еще надеясь, что кто-нибудь выглянет. Потом развернулась и отправилась искать дорогу домой.

Она проснулась рано утром от шума машин на улице и голосов детей у канала, смеющихся или ссорящихся по пути в зоопарк. Резко села в постели, всполошившись, что проспала и опоздала на работу, но тут же вспомнила, что Бирс ждет ее только в понедельник, а сегодня суббота.

– Класс! – произнесла она вслух. Два свободных дня показались ей неожиданным подарком судьбы.

Несколько минут полежала на обширном ложе Фреда и Эндрю, рассеянно глядя на выступ деревянной панели, где пристроила свою коллекцию: гибрид бражника; прекрасная гондурасская Caligo memnon и еще одна Caligo, на сей раз – atreus; траурница, которую она сама поймала несколько лет назад… Джейн вспоминала вчерашний клуб, мысленно проходя весь путь до потайной комнаты, мужчину, выкинувшего ее оттуда, игру теней и света на телах, прикованных к матам и столам. Вчера, вернувшись домой, она уснула не раздеваясь. Спрыгнув с кровати, Джейни натянула кроссовки. Завтракать не стала, набила карманы бумажками по десять и двадцать фунтов и вышла на улицу.

Было чистое прохладое утро. Молодые листочки крапивы и боярышника блестели от росы, над головой голубело бледное небо. Кто-то спустил в канал тележку из близлежащего «Сэйнсбери», теперь ее сетчатый край торчал из воды у берега словно обломок корабля, вмерзшего в лед. В нескольких ярдах удил рыбу мальчик с безмятежно-отсутствующим лицом.

Перейдя по мосту на знакомую дорожку у канала, Джейн направилась в сторону Хай-стрит. С каждым ее шагом день взрослел, шумнел, позади на мосту загрохотали поезда, резкие, будто чаячьи крики, голоса доносились из-за кирпичной стены, отделявшей канал от улицы.

В Кэмден-лок пришлось уже прокладывать себе путь через рыночную толчею. Стаи туристов роились в лабиринте, бродя между лавочками с новым и подержанным барахлом, пиратскими дисками, серебряными безделушками, шерстяными коврами, боа из перьев, наручниками, сотовыми телефонами, недорогой мебелью и куколками из Индонезии, Марокко, Гайаны и Уэльса. От тяжелого аромата благовоний и дешевых свечек накатывала дурнота. Джейни поспешила к молодой женщине, жарившей самсу в чане с брызжущем маслом. Позванивая в кармане монетками, девушка встала так, чтобы запах кипящего жира и подгорелого нутового теста заглушил вонь пачули и всех этих «Карибских ночей».

– Две штуки, пожалуйста, – громко попросила Джейни.

Поев, она почувствовала себя куда лучше. Подошла к девушке с прической, как у дикобраза. Та сидела за прилавком, заваленным вещами из «болоньи» кислотных оттенков.

– Все по пять фунтов, – сообщила продавщица, встав и доброжелательно улыбаясь Джейн, перебиравшей пару за парой невероятно мешковатые штаны с кучей липучек в самых неожиданных местах и глубокими карманами на молниях. Выбрав одни, она хмуро разглядывала лавандово-зеленые штанины, трепыхающиеся на ветру.

– Ты можешь сделать из них шорты, – объяснила девушка, обошла стол и, забрав у Джейни штаны, ловко дернула за липучку. – Видишь? Или юбку, – продавщица прилепила штанины обратно, взяла другую пару кричаще-оранжевого цвета с черной отделкой и ветровку в тон. – Вот эти тебе больше подойдут.

– Окей, – Джейни заплатила, дождалась, пока девушка положила вещи в пакет, и поблагодарила.

– Пока-пока, – безразлично ответила продавщица.

Джейн вышла на Хай-стрит. Продавцы зорко надзирали за выставленными у магазинчиков прилавками. Кожаная одежда, футболки с надписями «СМОТРИ ПОД НОГИ!» и «ЛОНДОНСКАЯ ПОДЗЕМКА», рубашки с Котом в Шляпе[152], затягивающимся сигарой, и лозунгом «КОТ В ШЛЯПЕ ДЫМИТ ПО-ЧЕРНОМУ». Каждые три-четыре фута стояли бумбоксы, оглушая прохожих то сальсой, то техно, то Бобом Марли, то «Анархией в Соединенном Королевстве». На углу Инвернесс-стрит и Хай-стрит на корточках сидели у магазина несколько панков, меланхолично рассматривая купленные открытки. Надпись на тонированном стекле провозглашала: «ЛЮБАЯ СТРИЖКА ПО ДЕСЯТЬ ФУНТОВ: МУЖСКАЯ, ЖЕНСКАЯ, ДЕТСКАЯ».

– Извини, – сказал один из панков, когда Джейни переступила через него, чтобы попасть в парикмахерскую.

Парикмахер сидел в старомодном кресле спиной к двери и читал «Сан». Услышав шаги, обернулся и профессионально улыбнулся:

– Чем могу?

– Я бы хотела постричься. Наголо.

Мужчина кивнул и указал на кресло:

– Присаживайтесь.

Джейни опасалась, что ей придется долго уговаривать его, убеждать, что она не шутит. У нее были прекрасные волосы, спускавшиеся ниже плеч, за такие кто угодно душу дьяволу продаст, о чем ей все вечно твердили. Однако парикмахер, не говоря ни слова, принялся орудовать ножницами и машинкой. Клацанье ножниц перемежалось с добродушными вопросами о том, где она уже успела побывать, нравится ли ей Лондон, и воспоминаниями цирюльника о том, как он сам десять лет назад посетил Диснейленд.

– Достаточно или бреем налысо? – спросил он.

Из зеркала на Джейни глядело какое-то большеглазое существо, похожее на долгопята или бабочку калиго мемнон. Они с отражением некоторое время смотрели друг на друга, после чего Джейни сказала:

– Налысо. Если можно.

Когда он закончил, Джейн встала с кресла, ошеломленно провела рукой по голове. Кожа была гладкой и прохладной как арбуз. Пальцы колола коротенькая щетинка. Девушка заплатила парикмахеру, дав два фунта на чай. Он улыбнулся и придержал ей дверь.

– Когда отрастут, заходите, мисс. Подправим всего за пять фунтов.

И Джейн отправилась покупать новую обувь. В Кэмдене оказалось столько обувных магазинов, сколько она не видала за всю жизнь. Обойдя четыре, расположенных в ряд, она нашла уцененную пару высоких, до колен, черных ботинок «Доктор Мартенс», уже вышедших из моды, зато с носками, обитыми сталью. Она их купила, а свои кроссовки оставила в магазине, попросив продавщицу выкинуть. Вышла на улицу. Ходить в этих ботинках было все равно что носить на ногах жидкий цемент: тяжеленные, из жесткой, негнущейся кожи. Пришлось вернуться за парой толстых шерстяных носков. Вновь оказавшись на улице, потопталась на всякий случай у двери, затем пересекла дорогу и двинулась в сторону Чок-Фарм-роуд. Фред, перед самым отъездом, показал ей там один магазинчик.

– А тут, Джейни, ты всегда можешь обзавестись каким-нибудь хорошеньким фетишем, – сказал он, показав на закрашенную матовой черной краской витрину.

На ней красным по черному было выведено «ТО САМОЕ МЕСТО», а ниже нарисованы два сцепленных колечка.

– Лично я внутри никогда не бывал, – заявил Фред и постучал костяшками пальцев по стеклу. – Так что ты мне потом все расскажешь, договорились?

И оба они расхохотались, одновременно представив эту картину.

Джейн шла не торопясь, ветер приятно холодил безволосый череп. Когда она поравнялась с магазином, солнце заблестело на темно-красных буквах и в глазах грустной собаки, привязанной к столбу рядом. Джейн рывком отворила дверь, и новые ботинки громко забухали по полу, когда она ввалилась внутрь.

Там оказалась еще одна дверь. И охрана. Худой парень с дредами безразлично кивнул Джейн.

– Надо бы проверить, – указал он на ее пакет с купленными вещами. Джейн молча отдала ему пакет, разглядывая плакат за стойкой:

ВОРИШКИ БУДУТ ОБРУГАНЫ,

ОТШЛЕПАНЫ, ИЗБИТЫ,

ВЫСЕЧЕНЫ РОЗГАМИ ДО КРОВИ,

ПОСЛЕ ЧЕГО НАКАЗАНЫ

ПО ВСЕЙ СТРОГОСТИ ЗАКОНА

Магазин был прекрасно освещен. Пахло новой кожей, кокосовым маслом, хвойным дезинфектантом. В такую рань Джейн была единственным покупателем, при этом она насчитала аж семь служащих: одни стояли за кассами, другие распаковывали картонные коробки или присматривали за Джейн, как бы она чего не сперла. Звучала негромкая танцевальная музыка, то и дело где-то звонил телефон.

Добрых полчаса она бродила по магазину, дивясь ассортименту: жезлы-электрошокеры; подозрительные штуковины из нержавейки, похожие на мясницкие ножи, но с резиновыми накладками на лезвиях; ошейники и капюшоны на липучках; черные резиновые шарики и шарики неоновых расцветок; усеянные трехдюймовыми шипами коврики, которые можно было скатать и спрятать в футляр. Пока она таращилась, подошло еще несколько клиентов. Некоторые здоровались с продавцами, называя тех по имени, другие, воровато оглядываясь, торопливо обходили полки и стемительно вылетали на улицу.

Джейн нашла все, что было ей нужно: набор стальных наручников и ножных кандалов, изнутри обтянутых толстой черной кожей. Четыре черных нейлоновых поводка с карабинами, за которые их можно было прицепить к наручникам или еще куда-нибудь, а также несколько запасных карабинов.

– Что-нибудь еще?

Джейн помотала головой, и продавец принялся сканировать этикетки. Ей стало немного стыдно за столь скромные покупки, за то, что она не заинтересовалась достижениями Технического Прогресса, мрачно сверкающими на всех полках.

– Готово, – продавец протянул чек и чуть наклонился к Джейн. – Слушай, а здорово придумано… – он указал глазами на ее брови.

Она непроизвольно подняла руку и дотронулась до волосков. Оказывается, они развернулись, будто молодые побеги папоротника.

– Спасибо, – пробормотала она, забрала пакет и отправилась домой дожидаться вечера.

Около полуночи вышла из дома. Почти весь день она крепко проспала, но не чувствовала себя отдохнувшей. Сны были тревожными, полными полетов, падений, холодных железных перчаток, мрачных фигур, склонявшихся над ней… Когда она пробудилась, было уже темно. Сердце забилось от страха, что она проспала всю ночь.

К счастью, это было не так. Джейн приняла душ, натянула обтягивающую черную рубашку с низким вырезом, новые оранжевые штаны и громоздкие ботинки. Обычно она не красилась, теперь же, надев контактные линзы, старательно подвела глаза и нанесла на губы бледно-лиловую помаду. Критически осмотрела свое отражение. Белой кожей, огромными фиалковыми глазами и безволосой головой она походила на одну из тех балийских кукол, которых видела на рынке: красивых, холодно-отрешенных, едва ли не пугающих. Прихватив ключи и деньги, Джейн накинула ветровку и отправилась.

Добравшись до нужного проулка, свернула к клубу, но на полпути остановилась. Оглянулась, чтобы убедиться, что никто не видит, быстро отделила штанины, свернула их и сунула в карман, поправила липучки. Теперь на ней была очень короткая, оранжево-черная юбка, из-под которой торчали длинные ноги в черных колготках. Затянула потуже шнуровку на ботинках и подошла к клубу.

У двери собралась толпа жаждущих войти. Джейн заняла очередь, брезгливо избегая смотреть на других. Ждать пришлось около получаса, она успела замерзнуть в своей тонкой ветровке, когда дверь, наконец, открылась. Вчерашний худой блондин начал собирать деньги. Когда подошла очередь, Джейн занервничала, не узнает ли он ее, но блондин внимательно следил только за двором. Запустив последнего страждущего, он с грохотом затворил дверь.

Внутри все было по-прежнему, разве что народу еще больше. Джейн взяла в баре апельсиновый безалкогольный сквош, оказавшийся отвратительно сладким и отдающим горечью подпорченных фруктов. Однако эта дрянь стоила два фунта, и пришлось выпить. Не успела она шагнуть к танцполу, как кто-то хлопнул ее по плечу и заорал в ухо:

– Потанцуем?

Высокий, широкоплечий парень чуть старше нее, наверное, лет двадцати четырех. Худое разгоряченное лицо, зеленые пряди в длинных волосах и ввалившиеся темно-голубые глаза. Покачиваясь с мечтательным видом, он обозревал танцпол, почти не обращая внимания на Джейн.

– Давай! – прокричала в ответ она.

Парень обнял ее за плечи и прижал к себе. Его полосатая футболка пахла тальком и потом. Танцевали долго. Джейн двигалась с рассчитанной непринужденностью, парень дрыгался и подпрыгивал, как будто его кусала за пятки собака.

– А ты красивая! – проорал он, когда музыка на мгновение смолкла, потому что ди-джей менял треки. – Как тебя звать?

– Клеопатра Бримстоун.

Музыка грянула снова. Парень широко улыбнулся.

– Ну, что же, Клеопатра… Выпить хочешь?

Джейн так быстро кивнула, что закружилась голова. Он схватил ее за руку и потащил к бару. Джейн все время подпрыгивала, стараясь идти с ним в ногу.

– Вообще-то… – начала она, но тут парень резко остановился, и Джейн ткнулась носом ему в спину. – Вообще-то я бы предпочла выйти на улицу. Ты как?

– Лады, – парень, глупо улыбаясь, взглянул на нее и пожал плечами. – Только сначала возьму выпивку…

Они вышли из клуба. В проулке ветер бросил им в лицо опавшую листву и обрывки бумаги. Джейн засмеялась и прижалась к парню. Он с усмешкой глянул на нее сверху вниз, допил и выбросил банку, после чего обнял Джейн за плечи.

– Может сходим куда-нибудь выпьем? – спросил он.

Вывалившись из проулка, они повернули и зашагали вперед. Хай-стрит была забита прохожими, к пабам и ресторанам тянулись очереди. Голубое свечение уличных фонарей, тучи мелких мотыльков, бьющихся о светящиеся шары, пар и сероватые струйки дымка над группами панков на тротуарах Кэмден-лока. Какое-то время Джейн и ее новый знакомый шли по улице, наконец, через несколько кварталов он ткнул в паб на углу. Здание выглядело старинным, было покрашено в зеленый цвет, под окнами – горшки с цветами. На ветру покачивалась вывеска: «КОНЕЦ МИРА».

– Зайдем?

– Нет, пожалуй, – Джейн качнула головой. – Слушай, я живу тут рядом, у канала. Если хочешь, мы могли бы выпить у меня.

– Лады, – быстро согласился парень, явно опасаясь, что она передумает, и взглянул на нее. – Классная идея.

На улице, ведущей к дому, было малолюдно. У входа сидел какой-то пьяный старик, клянчивший мелочь. Отвернувшись, Джейн достала ключи, парень воинственно уставился на пьянчугу.

– Вот здесь я и обитаю, – объявила она, распахивая дверь. – Дом, милый дом.

– Красиво тут у тебя, – парень прошел внутрь и огляделся. – Одна живешь?

– Ага, – с запинкой ответила она, почувствовав укол совести.

Он ничего не заметил. Прошел на кухню, провел рукой по краю старинного французского буфета и кивнул.

– Американка, да? Учишься в Англии?

– Ну, да. Что будем пить? Бренди?

Он скорчил гримасу и рассмеялся:

– Лады. Шикарные у тебя вкусы, соответствуют имечку.

Джейн недоуменно посмотрела на него.

– Клеопатра, – пояснил он. – Забавное имя для девчонки.

– Еще забавнее было бы, если бы я была мальчишкой, – парировала она, и он расхохотался.

Достав бутылку, Джейн принялась расшнуровывать ботинки.

– Может, пойдем туда? – она мотнула головой в сторону спальни. – А то здесь холодновато.

Парень пригладил свои длинные волосы, пропустив сквозь пальцы светлые пряди.

– Лады, – он огляделся. – Слушай, а где тут у тебя туалет?

Джейн показала.

– Ясно, я скоро…

Она зашла в спальню, поставила на ночной столик бутылку и два стакана, сняла ветровку. На другом столике стоял затейливый канделябр с высокими желтоватыми свечами, толщиной чуть ли не в ее запястье. Джейн зажгла свечи, по комнате поплыл приятный аромат пчелиного воска. Села на пол, привалившись спиной к кровати. Через несколько минут послышался шум спускаемой воды, и в дверях появился парень. Улыбаясь, он плюхнулся рядом с Джейн. Та протянула ему стакан с бренди.

– Твое здоровье, – сказал он и залпом осушил.

– И твое, – ответила она, отпила глоточек и вновь плеснула бренди в его стакан.

Парень выпил, уже не так жадно. От свечей поднимался тонкий сизый дымок, он плыл над кроватью, балдахином, зеленым бархатным одеялом, горой травянисто-зеленых, шафранно-желтых и бежевых подушек.

Несколько минут они сидели молча. Потом парень поставил стакан на пол, повернулся к Джейн, обнял ее за плечи и притянул к себе.

– Ну, что ж… – пробормотал он.

Его поцелуй отдавал никотином и смесью дешевого джина с бренди. Холодная ладонь скользнула ей под рубашку, по груди у Джейн побежали мурашки, сосок сморщился от прикосновения его пальцев. Парень тесно прижался, расстегивая молнию на джинсах, его член уже встал.

– Нет, погоди, – прошептала Джейн. – Давай на кровати…

Выскользнув из его объятий, она заползла на постель, потянулась к куче подушек, нащупала под ними заранее спрятанный там предмет.

– Может, развлечемся сначала?

– А я что делаю? – немного обиженно сказал парень, но послушно залез на кровать и стянул ботинки, те с громким стуком упали на пол. – Чего еще там у тебя?

Улыбающаяся Джейн покачала наручниками. Парень уставился на них, перевел взгляд на Джейн и ухмыльнулся.

– Ага, так ты, значит, уже бывала в той комнате…

Джейн норовисто дернула плечиком и начала расстегивать рубашку. Парень хотел было взять наручники, но Джейн ему не дала.

– Нет-нет, это не для меня.

– Дамы – вперед.

– Удовольствие джентльмена превыше всего.

– Убойный аргумент, – он расплылся в идиотской улыбке.

Она мягко толкнула его на подушки и прошептала:

– Ложись на спину.

Он лег, наблюдая, как она стягивает с него рубашку, джинсы и трусы. Его пенис лежал на бедре, еще не окончательно отвердев. Она провела по нему пальцами, парень тихо застонал, схватил ее за руку и попытался плотно прижать ладонь к члену.

– Нет, – прошептала она, – рано. Дай-ка мне руку.

Надев на него наручники и кандалы, прицепила к ногам и рукам поводки и привязала к столбикам балдахина. Это оказалось труднее, чем она ожидала, ей никак не удавалось затянуть их так, чтобы он не мог двигаться. Парень, настороженно склонив голову, наблюдал за ее действиями, пламя свечей отражалось в его глазах, дыхание сделалось неглубоким и учащенным.

– Готово, – она села на пятки и посмотрела на него.

Теперь его член встал, волосы на груди и в паху рыжели в полумраке. Не сводя с нее взгляда, парень облизнул губы.

– Попробуй упорхнуть, – прошептала ему она.

Он попытался пошевелиться, его тело, распластанное косым крестом, вдавилось в бархатный зеленый луг.

– Не получается, – хрипло сообщил он.

Она сняла рубашку, колготки и нейлоновую юбку. Под ними ничего не было. Нагнувшись, Джейн медленно провела пальцами от впадинки на его горле до груди, накрыла ладонью сосок, пальцы скользнули ниже, к бедрам. Его кожа была теплой и влажной, короткие волоски – мягкими. Ее собственное дыхание тоже участилось. Внезапно по всему телу разлился жар, и во рту появился медовый привкус. Длинные волоски на ее бровях отвердели и распрямились, вытянувшись в стороны. Джейн подняла голову и увидела краем глаза два тонких черных усика, поблескивающих при свете свечей.

– Я тебя хочу, – хрипло произнес парень. – Господи, как же я…

Она ладонью зажала ему рот.

– Попробуй упорхнуть, – властно приказала она. – Попробуй упорхнуть.

Он задергался, одеяло сбилось складками. Она провела ногтями по его груди, и он застонал:

– Трахни меня, господи, трахни меня…

– Попробуй упорхнуть.

Погладила его член, едва касаясь набухшей головки. Парень с криком кончил, безуспешно пытаясь прижаться к ней пахом. В ту же секунду Джейн охнула, жаркая волна поползла с переносицы к груди и вниз, к влагалищу. Она с криком рухнула на парня, стукнувшись головой о его бок, и вытянулась поперек кровати. Полежала так с минуту. Ей казалось, вся комната дрожит и закручивается мириадами крошечных хрустальных сфер, в каждой из которых такие же огни свечей и такой же длинный изгиб мускулистого мужского бедра, плавно переходящий во впадинку на животе.

Джейн судорожно вздохнула, жар постепенно отступал. Она приподнялась и села. Глаза парня оставались закрытыми, по подбородку стекала ниточка слюны. Она бездумно наклонилась и поцеловала в щеку. В то же мгновенье его тело начало уменьшаться. Джейн отпрянула, ударившись о столбик балдахина. Дрожа, она смотрела на происходящее.

– Нет, – шептала она. – Нет, нет, нет.

Между тем он стремительно исчезал, как исчезает вода, впитываясь в сухой песок. Вот молодой мужчина стал размером с ребенка, потом – с большую собаку, потом – с маленькую… Вдруг он открыл глаза и с ужасом посмотрел в глаза Джейн. Его руки и ступни, словно пластилиновые, выскользнули из оков, извиваясь, втянулись в туловище и исчезли в нем. Джейн вцепилась в одеяло. Куколка, уже шестидюймовая, не больше ее ладони, продолжала уменьшаться, делаясь все меньше, меньше… Джейн зажмурилась, подумав, что парень сейчас исчезнет совсем.

Раскрыв глаза, она увидела что-то крохотное, копошащееся в складках бархата. Оно было длиной с палец, с черным, в золотых полосках, брюшком; агатовые нижние крылышки имели причудливо-ажурный краешек и «глазки» цвета индиго; верхние крылья покрывала светотень из черных и белых полос.

«Bhutanitis lidderdalii. Обитает в восточных Гималаях, очень редкий вид, живет в кронах деревьев высокогорных долин, ее гусеницы питаются лианами».

Джейни затаила дыхание, глядя на эти трепещущие крылья. Бабочка вдруг взлетела в воздух, Джейн вскрикнула, рухнула на колени и, кинувшись поперек кровати, торопливо, но бережно накрыла насекомое обеими ладонями.

– Ах, ты моя прелесть, – проворковала она.

Спрыгнув с кровати, Джейн понеслась в кухню, не решаясь взглянуть на насекомое. Удерживая бабочку на груди, отыскала в буфете пустую банку, свободной рукой сняла крышку. Почувствовав, как крылышки прижимаются к ладони, она ругнулась, быстро наклонилась над банкой, пустила туда бабочку и завинтила крышку. Бабочка беспомощно заметалась внутри, чешуйки уже кое-где облетели с ее крыльев. Раздраженно чертыхаясь, Джейн метнулась назад в спальню и, включив свет, вытащила из-под кровати ящик с энтомологическими принадлежностями. Найдя пузырек этилового спирта, девушка бегом вернулась на кухню, оторвала от рулона бумажных полотенец кусок, открыла пузырек, капнула на бумагу несколько капель, наклонила и слегка приоткрыла банку. Сунув бумагу внутрь, очень медленно вернула банку в вертикальное положение, так чтобы клочок опустился на дно, и бабочка оказалась точно над ним. Та несколько минут продолжала отчаянно трепыхаться, затем замерла. Тонкий, как волос, хоботок развернулся. Джейни прикоснулась к бровями и провела по своим антеннам. Села за стол и смотрела на бабочку до тех пор, пока солнечные лучи не пробились сквозь деревянные ставни кухонного окна. Бабочка не шевелилась.

* * *

Следующий день был затянут свинцово-серой дымкой. Яркими пятнами в ней были лишь синие и желтые краски крылышек Bhutanitis lidderdalii, отпечатавшиеся на сетчатке глаз Джейн, словно она долго смотрела на солнце. Она заставила себя подняться и пойти в спальню, вздрогнула, увидев на полу одежду вчерашнего парня.

– Вот дерьмо, – Джейн машинально провела рукой по голове, забыв, что сбрила волосы. – И что же теперь делать?

Несколько минут стояла, с трудом соображая. Потом схватила в охапку полосатый свитер, джинсы, носки, трусы, ботинки «тимберленд» и запихала все это в пластиковый пакет из «Сэйнсбери». В кармане джинсов обнаружился кошелек. Открыла, равнодушно рассмотрела водительские права на имя Кеннета Рида из Вулверхэмптона. Несколько пятифунтовых банкнот, лежавших там же, положила себе в карман, права сожгла в ванной, спустив пепел в унитаз. После чего покинула дом.

Стояло раннее воскресное утро. Прохожих, за исключением молодой мамаши с коляской, не было. Давешний пропойца валялся у соседской двери в окружении пустых бутылок и мусора. Он мутными глазами посмотрел на приближающуюся Джейн.

– Вот, – сказала ему она и положила комок пятифунтовок в шелудивую ладонь.

– Благослови тебя господь, дорогуша, – прокряхтел старик, не глядя ни на Джейн, ни на деньги. – Благослови тебя господь.

Она отвернулась и быстро зашагала в сторону канала. Урн в Кэмдене явно не хватало. Мусор скапливался на обочине дорожки, под фонарными столбами и в проулках, откуда мусорщики ежедневно его выгребали. «Как настоящие домовые эльфы», – подумала Джейни. Бросила ботинки в кучу хлама у канала, свитер выкинула на рынке – рядом с одинокой туфелькой на шпильке, трусы и носки сунула в размокшую картонную коробку с гниющим латуком, а джинсы положила на кипу бумаг перед запертым газетным киоском. Пакет из «Сэйнсбери» вместе с бумажником отправился в переполненную мусорку у аптеки «Бутс». На обратном пути задержалась у витрины с пошлейшим нижним бельем внушительных размеров и откровенно искусственными париками: розовые африканские косички, длинные платиновые кудри, черно-белые космы в стиле Стервеллы Дэ Виль.

Дверь была приоткрыта. Оттуда негромко доносилась песня Шуберта, исполняемая на три вторых. Джейн просунула в дверь голову и увидела крепыша за конторкой у кассы. Губы у того были намазаны оранжевой помадой, в ушах поблескивали изящные серебряные рыбки.

– Закрыто. В воскресенье с одиннадцати, – не поднимая головы, сообщил он.

– Я просто хочу посмотреть.

Она бочком приблизилась к стеклянной полке, на которой стояли четыре пенопластовые головы в париках. Один, черный и очень блестящий, был сделан в форме гладкого, до подбородка «боба» а-ля двадцатые. Джейни тут же примерила его перед мутным зеркалом.

– Почем?

– Пятнадцать. Но магазин еще…

– Вот, возьмите! Спасибо! – бросив на конторку двадцать фунтов, Джейн выскочила вон.

Поравнявшись с углом, она сбавила шаг, крутанулась, рассматривая себя в окне магазина, и улыбнулась своему отражению. Остаток пути до дома прошла в приподнятом, слегка кружащем голову настроении.

В понедельник Джейн отправилась в зоопарк, чтобы начать там карьеру волонтера. Bhutanitis lidderdalii уже насажена была на пенопластовую плашку. Предварительно смягчив трупик насекомого в банке с влажной бумагой, она разместила его на плашке, подложив кусочек бумаги, чтобы лапки не касались подставки, затем проткнула грудку, чуть правее центра, булавкой № 2. Аккуратно установила экспонат на выступе стенной панели рядом с бражником и покинула дом.

На служебном входе ее действительно ждал пропуск. Утро выдалось ясным и, в отличие от прошедшей недели, – теплым. Длинные волоски на бровях вибрировали, как натянутые струны. Бритая голова с уже отросшей щетинкой вспотела под париком. Переносица чесалась под тяжелыми очками. Джейн миновала вольер с вопящими гиббонами, затем – бассейн, где, щуря глазки, меланхолично плавали карликовые бегемотики, вокруг которых всплывали и лопались зеленые пузыри, похожие на рыбью икру. Напротив павильона с насекомыми женщина в униформе сгружала с тележки для гольфа мешки с кормом.

– Доброе утро, – весело поздоровалась Джейн, проходя внутрь.

Дэвид Бирс стоял у датчика температуры стеклянного террариума с шипящими тараканами.

– Что-то тут произошло прошлой ночью, как бы эти чертовы твари не простудились, – он передал ей планшет с зажимом и начал снимать крышку с террариума. – Я позвонил эксплуатационникам, но у них, видите ли, утреннее совещание, чтоб их всех. Гадский компьютер… – он пошуровал рукой в блоке управления, нервно защелкал тумблером. – Слушай, может ты чего понимаешь в компах?

– Немного, но не в таких, – Джейн прижалась лицом к стеклянной стенке.

Внутри помещалось полдюжины пятидюймовых тараканов с глянцевыми спинками цвета кленового сиропа. Они неподвижно сидели вокруг чашки Петри с чем-то, напоминающим коричневый сахар.

– Они умерли?

– Тараканы-то? Да они, мать их, бессмертны! Можешь хоть топтаться по ним, все равно не сдохнут. Поверь, я знаю, что говорю, – Дэвид еще немного пощелкал тумблером, вздохнул и закрыл крышку. – Ладно, пусть технари сами с этим разбираются. Пойдем, я тебе все тут покажу.

Он быстро провел ее по лаборатории, выдвигая ящики, полные препарировальных игл, плашек и пинцетов. Продемострировал небольшие холодильники с кормами: сахарным сиропом, кукурузным крахмалом, пластиковыми контейнерами с личинками, мучными червями и крохотными серыми жучками.

– В основном наша работа сводится к тому, чтобы вовремя убирать дохлых насекомых и следить, чтобы на растениях не завелись ненужные грибки, – объяснил он. – Природа сама обо всем заботится, мы лишь, когда требуется, направляем ее в нужное русло. Школьные экскурсии прут сплошным потоком, но с мелюзгой возятся учителя. Если захочешь, можешь что-нибудь рассказать деткам, все будут только «за», – говоря это, Дэвид домыл пустые банки, вытер руки и сел на край стола. – Короче, ничего особо привлекательного нет, – сухо сказал он Джейн, прихлебывая кофе из пластикового стаканчика. – Научной карьеры тут не сделаешь.

– Ничего, мне подходит, – пожала плечами она.

– Одним словом, нудятина. В смысле, делаешь изо дня в день одно и то же. Скукота.

– Неважно, – сказала Джейн, и голос дрогнул от внезапного спазма тревоги, она вдруг почувствовала, что ее лицо порозовело, и быстро отвернулась. – Нет, правда, совершенно неважно, – угрюмо повторила она.

– Ну, как знаешь. Кофе вон там. Только чашку помой, – склонив голову набок, он с любопытством посмотрел на Джейн. – Не пойму я, ты что-то сотворила со своими волосами?

– Ага, – кивнула она, поправляя челку.

– Миленько. Точь-в-точь Луиза Брукс, – он спрыгнул со стола и подошел к компьютеру в углу. – Можешь пользоваться моим компом, если потребуется. Я дам тебе пароль.

Джейн в очередной раз кивнула, тревога отступала.

– А сколько людей здесь работают?

– На самом деле, персонала нам не хватает: денег на зарплату нет, а грант кончился. Так что по большей части работаю я сам да кто-нибудь из тех, кого присылает Каролина. В основном – божьи одуванчики с волосами, крашенными синькой. Толку от них, как от древесных клопов. Само Провидение направило сюда тебя, Джейн, – он как-то насмешливо подчеркнул ее имя и криво усмехнулся. – Ты говорила, что у тебя есть опыт в препарировании? Я стараюсь сохранять как можно больше погибших экземпляров, а потом, когда выдается свободная минутка, что случается нечасто, подготавливаю их для работы со школьниками. Хотелось бы иметь достаточно экземпляров, которые можно было бы раздавать учителям. У нас есть приличный сайт, неплохо бы добавить какую-нибудь интерактивную программку. Обычно по понедельникам здесь тихо, школьных экскурсий нет, так что ты могла бы подзаняться некоторыми из этих… – он махнул рукой на стол, где в беспорядке стояли несколько десятков картонных коробочек и стеклянных банок. – Это было бы здорово, – закончил он и отвернулся к экрану.

Все утро Джейн просидела за лабораторным столом. В основом, ничего особенного не попалось: куча коричневых березовых хвостаток, несколько траурниц, три отшипевших свое таракана да десяток клеопатр. Однако имелся и один бражник – «мертвая голова», Acherontia atropos, на грудке которого коричневые и палевые полосы складывались в узор, напоминающий человеческий череп. Раздвоенный кончик его вытянутого хоботка был настолько острым, что мог проколоть кожу: Джейн легонько коснулась его пальцем и восхищенно уставилась на выступившую капельку крови.

– Ты поесть чего-нибудь захватила?

Она оторвала взгляд от лупы с яркой подсветкой.

– Поесть? – непонимающе заморгала Джейн.

– Заработалась? – рассмеялся Дэвид Бирс. – Тем лучше, день быстрее промелькнет. Ну, да, уже время обеда.

Он энергично потер руки. В резком голубоватом свете его лицо казалось желчным и злым, похожим на гномье.

– За кошачьим вольером имеется неплохой киоск с жареной рыбой и картошкой. Пошли, я угощаю. В честь твоего первого рабочего дня.

Они сидели за столиком и ели. Дэвид достал из рюкзачка бутылку пива, поделился с Джейн. Рваные, напоминающие клочья дыма облака быстро летели на юг. За соседним столиком разместилась индианка с тремя ребятишками. Двое старших мальчиков швыряли кусочки жареной картошки чайкам, те с пронзительными криками кидались на угощение, чем испугали малыша, который громко разревелся.

– Скоро дождь пойдет, – сказал Дэвид, глядя на небо. – Это плохо, – он полил уксусом жареную пикшу и взглянул на Джейн. – Ну, как? Ходила куда-нибудь в выходные?

– Да, – ответила та, не поднимая глаз. – Было весело.

– А куда? В «Электрик Баллрум»?

– Господи, нет, конечно! В другое место, – она покосилась на его руку, лежащую на столе.

Пальцы были длинными, суставы чуть увеличены. Кожа гладкая, загорелая, того же цвета, что и крылышки бражника. Брови у Джейн затрепетали, от переносицы, словно вода, потекло тепло. Подняв лицо, она почувствовала его запах, что-то вроде мускусного мыла с солоноватой горечью пивного дыхания.

– Нет? А куда? Я не выходил проветриться уже несколько месяцев, скоро начну плутать в Кэмдене.

– Не помню. Какой-то «Улей», что ли… – она была уверена, что Дэвид слишком стар, чтобы знать о таком клубе, однако он резко повернулся и вздернул бровь.

– В «Улей»? И тебя пустили?

– Пустили, – с запинкой ответила она. – А что тут такого? Клуб как клуб. Я там танцевала.

– Ну, да, – взгляд Дэвида сделался цепким, его ореховые глаза блеснули холодным изумрудным огнем. – Ну, да…

– Просто танцевала, – она принялась отковыривать этикетку с бутылки.

– Значит, у тебя и дружок имеется?

– Увы, – покачав головой, Джейни принялась скатывать бумажку в тоненькую колбаску.

– Прекрати, – он отодрал ее руку от бутылки и прижал к краю стола.

Джейн судорожно сглотнула: он так сильно прижимал ее ладонь к металлическому ребру, что стало больно. Она закрыла глаза, чувствуя, что взлетает и видит внизу свое собственное длинное тело в жучино-черном парике и белую руку, изогнутую, словно стебель растения. Рука же Дэвида вдруг скользнула под стол, слегка задев ее колено, он потянулся за своим рюкзаком.

– Пора и за работу, – весело сказал он, встал, закинул рюкзак за спину и отвернулся, взметнув седеющие волосы. – Не отставай.

Над головой кружили чайки, хлопая крыльями, крича и роняя кусочки жареной рыбы на тротуар. Джейн сидела, уставившись на стол, на картонные тарелочки с остатками еды, на осу, приземлившуюся в пятно жира и тут же начавшую кормиться, пачкая свою золотую грудку.

* * *

В тот вечер в «Улей» она не пошла. Вместо этого надела тунику в стиле пэтчворк, джинсы, ботинки, убрала парик в комод и отправилась в маленький бар на Инвернесс-стрит. Погода испортилась, пошел дождь. В черных, похожих на разлитую нефть лужах отражались янтарные огни фар и уличных фонарей.

В баре «Ганза» была всего дюжина столиков. Посетители в основном торчали на тротуаре, выпивая и крича во всю глотку, стараясь переорать латиноамериканские песенки. Джейн протолкалась внутрь, взяла бокал красного и каким-то чудом наткнулась на пустой табурет у стенки. Взобралась на него и, поставив ноги на подножку, пригубила вино.

– Привет. Красивые у тебя волосы.

Мужчина – на вид лет под тридцать, тоже с бритой головой – приближался к ее табурету. Он нервно курил, неглубоко затягиваясь, и смотрел на нее.

– Любишь музыку? – ткнул он сигаретой в колонку под потолком.

– Не особенно.

– А-а-а! Так ты американка? Я тоже. Из Чикаго. Один мой приятель из «Ситибанка» рассказал мне про это местечко. Ничего так еда: тапас, осьминожки… Тебе нравятся осьминожки?

Джейни прищурилась. На нем были дорогие вельветовые брюки и мятый черный пиджак из льна-букле.

– Нет, не нравятся, – ответила она, но не отвернулась.

– Мне вообще-то тоже. Словно червей каких-то склизких глотаешь. Я – Джефф Лэннинг… – он протянул руку. Джейн легонько пожала ее и улыбнулась.

– Рада познакомиться с тобой, Джефф.

Следующие полчаса она старательно делала вид, что слушает его болтовню, кивала и обворожительно улыбалась, когда их глаза встречались. В баре становилось все многолюднее, посетители завистливо поглядывали на табурет Джейн.

– Похоже, мне пора освободить сидячее место, – заметила она, спрыгнула и начала проталкиваться к выходу. – Иначе они меня сожрут.

– Слушай, может поужинаем? – не отставал Джефф Лэннинг. – Здесь рядом пивной бар…

– Нет, пожалуй, – она остановилась на тротуаре, подчеркнуто скромно разглядывая носки ботинок. – Может, ко мне зайдем? Выпьем чего-нибудь…

Дом произвел на него грандиозное впечатление.

– Господи, квартирка-то легко потянет на полмиллиона фунтов! А в долларах – это будет семьсот пятьдесят тысяч! – он открывал и закрывал дверцы буфетов, любовно водил ладонью по аспидно-черной раковине. – Отличный паркет, высший класс! А ты так и не сказала, чем занимаешься.

– Стараюсь заниматься как можно меньше. Держи, – она, смеясь, протянула ему бокал с бренди. – А ты, похоже, большой любитель приключений.

– Эй! Приключение – мое второе имя, – он поднял бокал, салютуя ей. – Хотел бы я знать, что ты задумала, а? Большое сафари?

– Может быть, может быть…

Все оказалось сложнее, чем в первый раз. Не для Джеффа Лэннинга, конечно, а для Джейн. Тот самодовольно пребывал в своих путах, послушно выполняя ее приказы, и подергивал коренастым торсом. От дешевого вина из «Ганзы» у Джейн разболелась голова, волоски-антенны никак не желали подниматься. Она закрыла глаза, и тут в памяти всплыла рука Дэвида Бирса, накрывающая ее ладонь.

– Попробуй упорхнуть, – прошептала она.

– Эй, сбавь обороты, детка! – засопел Лэннинг.

– Попробуй упорхнуть, – хрипло повторила она.

– Ох, господи! Ух… – едва слышно выдохнул мужчина. – Господи, что…

Тогда она быстро наклонилась и поцеловала кончики его пальцев, глядя на кольцо наручников, врезавшееся в пухлое запястье. Теперь она была готова к тому, что он начнет с причитаниями извиваться на постели, что его конечности станут съеживаться и скручиваться. Последней, втянувшись в крошечное тельце, словно рожки улитки в раковину, исчезла бритая голова.

К чему она совершенно не была готова, так это к тому, во что он превратился. Его тоненькие антеннки раскачивались в унисон с антеннами Джейн, длинные шпоры на концах нижних крыльев были четырех дюймов длины.

– Ах! – благоговейно выдохнула она, не решаясь прикоснуться к бабочке.

Алые шпоры были тонюсенькими и хрупкими, словно снежинки, они трепетали подобно серпантину, а с золотых крыльев, раскинувшихся на шесть дюймов, смотрели грифельно-синие и багряные «глазки». Мадагаскарская комета, одна из красивейших и, вместе с тем, – редчайших ночных бабочек. Встретить настолько совершенный экземпляр представлялось практически нереальным.

– Что же делать?.. Что же мне делать?.. – застонала Джейн, когда бабочка расправила крылья и взмыла в воздух, описывая широкую дугу.

Она кинулась задувать свечи. Набросила пеньюар и, не зажигая света, но плотно притворив за собой дверь, поспешила на кухню за фонариком. Там девушка его не нашла, зато припомнила слова Эндрю, что в подвале лежит большой фонарь.

Она спускалась туда только раз, когда хозяева показывали ей дом. На потолке загорелась яркая лампочка, вдоль стен выстроились длинные аккуратные шкафчики, стеллаж с кларетом и коллекционным бургундским, компактная стиральная машина, сушилка, небольшой холодильник, корзины и швабры со щетками, ожидавшие еженедельного визита домработницы. Фонарь и запас батареек к нему обнаружились на холодильнике.

Пощелкала выключателем, рассеянно открыла холодильник, подумав, при виде подобных запасов вина, что внутри окажется пиво. Однако там стоял одинокий длинный пластмассовый контейнер с красной крышкой и красной же наклейкой на боку, предупреждавшей о биологической опасности. Временно отложив фонарь, Джейн присела на корточки, осторожно взяла контейнер и поставила на пол. Этикетка на крышке, подписанная четким почерком Эндрю, гласила: «Др. Эндрю Филдерман, хоспис Св. Мартина».

– Ха! – фыркнула она и сняла крышку.

Внутри находился еще один небольшой красный контейнер для биологически опасных отходов и полиэтиленовые пакетики с одноразовыми шприцами, а также ампулами и суппозиториями с морфином в разных дозах. Джейн некоторое время удивленно разглядывала их, потом вскрыла один пакетик, высыпала на ладонь с полдюжины ампул, аккуратно закрыла контейнер и вернула обратно в холодильник. Захватив фонарь, она побежала наверх.

Времени на поимку бабочки ушло немало. Сначала пришлось отыскать достаточно вместительную банку, а затем еще придумать, как заманить насекомое внутрь, не повредив хрупких шпор. В конце концов ей это удалось. Положив банку на бок, Джейн поставила позади нее настольную лампу на гибкой ножке, так, чтобы свет падал через стеклянное дно. С четверть часа спустя, бабочка опустилась на банку, побалансировала немного, пытаясь удержаться на скользкой поверхности, и скользнула внутрь, усевшись прямо на салфетку, пропитанную этиловым спиртом. Джейн закрутила крышку и, не переворачивая банки, подождала, пока бабочка умрет.

На следующей неделе она обзавелась еще тремя экземплярами: японским парусником Papilio demetrius, с изысканными оранжевыми «глазками» на бархатно-черном фоне; огненным червонцем Lycaena virgaureae, который оказался, впрочем, не огненным, скорее – приятной тыквенно-оранжевой расцветки; и малазийским парусником Graphium agamemnon с салатовыми пятнышками и светло-желтыми полосками на бурых крылышках. Решив попытать счастья за пределами Кэмден-тауна, первого парусника она изловила в Ислингтоне, в отдельном кабинете БДСМ-клуба, второго – в Крауч-энде, в машине, припаркованной позади шумной дискотеки. Огненным червонцем «расплатился» мужчина на пустыре неподалеку от станции метро «Тоттенхем-Корт-роуд», там столбики балдахина пришлось заменить на драный сетчатый забор. Морфин пришелся как нельзя более кстати: бабочки появлялись уже одурманенными и сами умирали через несколько минут, не повреждая крылышек, хотя и приходилось ждать эякуляции, чтобы вовремя прижать ампулу к горлу, точнее – к сонной артерии. От их одежды избавиться было нетрудно, а вот с кошельками Джейн старалась быть поаккуратнее, поглубже засовывая их в урны или пряча в собственном мусоре, а потом следя за тем, как мусорные машины увозят его прочь.

Набредя в Южном Кенсингтоне на магазин энтомологических принадлежностей, девушка пополнила свои запасы, поинтересовавшись между делом у владельца, не купит ли он некоторые из ее экземпляров.

– Смотря каких, – пожал плечами тот. – Что у вас имеется?

– Сейчас – только Argema mittrei, – Джейн поправила очки и огляделась: множество морфид, одна павлиноглазка Атлас, в общем – ничего примечательного. – Но у меня могут появиться другие, и тогда…

– Argema mittrei? Павлиноглазка комета? Где же вы ее раздобыли? – поднял брови торговец, и Джейн покраснела от досады. – Да вы не дергайтесь, я вас не сдам, иначе давно бы распрощался с бизнесом. Такую, разумеется, в магазине не выставишь, но если вы захотите расстаться с вашим экземпляром, можно договориться. Я знаю, кому из моих клиентов его предложить.

В зоопарке она работала три дня в неделю. В среду, на следующий день после того, как Джейн поймала великолепную Urania leilus, чьи крылышки, к сожалению, подпортил дождь, она застала Дэвида Бирса за чтением утреннего выпуска «Кэмден Нью Джорнал». Он хмуро поглядел поверх газеты.

– Ты по-прежнему бродишь по ночам в одиночку?

Во рту сразу же пересохло. Джейн замешкалась, потом быстро подошла к кофеварке.

– А что? – спросила она, стараясь говорить беззаботным тоном.

– А то, что из клубов исчезают люди. Вот тут, в статье написано.

– Исчезают? – Джейн взяла кофе, смахнула ладонью пролившиеся на стол капли. – И куда они деваются?

– Неизвестно. Уже двоих парней объявили пропавшими без вести, их родные в панике. Кэмден детишек живьем жрет. Удрали куда-нибудь, скорее всего, – он протянул газету Джейни. – Правда, одного из них видели неподалеку от Хайбери-филдс, а там полно секс-клубов.

Она мельком проглядела статью. Подозреваемых пока не называли. Тела тоже не были обнаружены, хотя предполагалось, что пропавших уже нет в живых. («Мой Кен никогда не уезжал, не предупредив меня или начальство…») Полиция просила звонить всех, кто владеет хоть какой-нибудь информацией.

– Лично я по секс-клубам не шастаю, – отрезала Джейн. – К тому же, обрати внимание, пропадают одни парни.

– Ну, да, конечно, – Дэвид холодно посмотрел на нее, откинувшись на спинку кресла. – А кто тогда «Улей» посещал?

– Это дискотека! – Джейни рассмеялась, скрутила газету в трубочку и легонько хлопнула его по плечу. – Не волнуйся, я буду осторожна.

– Кто сказал, что волнуюсь я именно о тебе? – произнес Дэвид, и в его карих глазах блеснули искорки.

Она улыбнулась в ответ, но когда отвернулась и принялась мыть в раковине банки, ее губы плотно сжались.

День выдался промозглым, скорее ноябрьским, чем майским. Ожидались только две школьные экскурсии, а обычный поток посетителей сократился до нескольких пожилых леди, которые, покудахтав над шипящими тараканами и даже не взглянув на бабочек, прошаркали в другой павильон. Дэвид метался туда-сюда, попеременно чистя клетки и направляя жалобы техникам. Джейн подготовила и насадила на булавки двух жуков-оленей, чьи лапки искололи ей все пальцы, пока она протыкала глянцевитые каштановые кирасы. Затем занялась наведением порядка в шкафах и ящиках с бланками, микроскопами, комплектующими для компьютера и энтомологическим оборудованием.

Около двух вернулся Дэвид в мокрой от дождя куртке с накинутым капюшоном.

– Ну, хватит, – объявил он, стоя в дверях. – Пошли обедать.

Джейни, обновлявшая список видов, нехотя оторвалась от компьютера.

– Если честно, пока не хочется, – сказала она с виноватой улыбкой. – Иди сам.

– Брось, Джейн, – Дэвид захлопнул дверь и, оставляя мокрые следы на кафельном полу, подошел к ней. – Тут не осталось ничего срочного. Вставай, эта мутотень подождет до завтра.

– Но… – она вскинула на него глаза.

Капюшон сполз с его головы, серебристые волосы рассыпались по плечам, лицо с каплями дождя на высоких скулах казалось вырезанным из пропитанного олифой дерева.

– Вдруг кто-нибудь придет? – закончила она.

– Тогда нашей милашке-экскурсоводу по имени миссис Элинор Фельтвелл будет чем заняться. Хотя, между нами говоря, маловероятно, что в такую погоду кто-то сюда припрется.

Он склонился к экрану и поморщился, вглядываясь. Их лица оказались совсем рядом, прядь его волос щекотала ей шею. Кожа под париком жутко зудела, будто ее кусали муравьи. Джейн уловила теплый кисловатый запах его пота с каким-то непонятным резким оттенком, вроде дробленых желудей или свежих опилок. Ее антенны задрожали, на языке возник привкус жженого сахара. В панике, она отвернулась, чтобы он не увидел ее лица.

– Я… Мне бы надо закончить тут…

– Забей на это, Джейн! Нам столько не платят. Ну же, будь послушной девочкой… – он потянул ее за руку и поднял на ноги.

Джейн упорно избегала поворачиваться к нему лицом. Челка дешевого парика раздражающе елозила по лбу, и она отбросила ее в сторону.

– Давай, одевайся и пойдем. Или у вас там в Штатах отгулы не практикуются?

– Уговорил, – она надела черный виниловый плащ, взяла свой рюкзачок. – Вижу, ты голоден как волк, – недовольно проворчала Джейн, ожидая его в дверях.

– Не-а. Скорей, одурел от скуки. Ты уже бывала в «Пыльном рубине»? Нет? Значит, сегодня побываешь. Двинули.

Ресторан находился на дальнем конце Хай-стрит. Небольшое заведение, изначально задуманное как мажорно-претенциозное, в этот серый день смотрелось тускловато. На деревянных столах сиротливо дожидались брошенные газеты и переполненные пепельницы. Дэвид заказал стейк и пинту пива, Джейни взяла бокал красного и маленькую порцию салата – цветки настурции на бледно-зеленых листьях латука. В последнее время у нее не было аппетита, и она питалась преимущественно витаминизированными фруктовыми напитками из магазина «здорового питания» и пахлавой из греческой пекарни у метро.

– Только не говори, – начал Бирс, отрезая кусочек мяса и косясь на Джейн, – что никогда не бывала здесь прежде.

– Правда не была!

Чувствуя неуверенность, которую она всегда испытывала в его компании, Джейн рассмеялась и поймала свое отражение в стенном зеркале: худенькая юная женщина в бесформенном перуанском свитере-пончо, джинсах, уродских очках и с плохой прической. При взгляде на своего двойника она почувствовала себя уверенной и почему-то – невидимой. Склонив голову набок, улыбнулась Бирсу:

– Здесь вкусно кормят.

– Выходит, тебя некому выгуливать? Или готовить тебе еду? Я всегда думал, что американки обожают, когда перед ними пресмыкаются. Как рабы, – сухо прибавил он. – Ну, или рабыни, если ты из этих.

– Нет, – не отрывая взгляда от салата, она застенчиво покачала головой и сделала глоток вина, ощутив себя еще более неуязвимой. – Нет, я…

– Дружок дома остался, да? – он допил свою пинту и махнул официанту, чтобы принес вторую. – Мило, мило. Даже очень. Особенно для него, – коротко хохотнул Дэвид.

Официант принес пиво и новый бокал вина для Джейн.

– Ой, мне уже, пожалуй…

– Давай пей и молчи.

Она почувствовала, как он под столом наступил ей на ногу. Сегодня вместо ботинок на ней были розовые сланцы, и Бирс наступил прямо на пальцы. Джейни пискнула от боли, пытаясь вытащить ногу, ее суставы хрустнули, антенны задрожали и напряглись. Внутри, словно прорастающее семя, распространялось тепло.

– Не стесняйся, – мягко сказал он, пододвигая бокал. – Один глоточек, вот так, умница…

Судорожно сжав бокал и проливая вино на свитер, она выпила. Ужасное давление на пальцы ноги исчезло, но в то время, как вино стекало по горлу, Джейн ощутила теплый поток, поднявший ее в воздух, в то время как дрожащая девушка, оставшаяся внизу, поставила бокал на стол.

– Ну, что? – чуть подавшись вперед, улыбающийся Бирс накрыл ее ладонь своей. – Это куда лучше, чем работать, согласна?

Он проводил ее домой. Джейни пыталась его отговорить, но после трех пинт пива Бирс не то чтобы опьянел, скорее – сделался заносчиво-упрямым, так что она сдалась. С неба сыпалась морось, канал, обычно мутный, серебристо светился в подступающих сумерках. Людей навстречу попадалось мало, хотя Джейн была бы не против под предлогом узкой дорожки поплотнее прижаться к Дэвиду. Он же старался держаться отдельно, на расстоянии вытянутой руки. Поднялся ветер, принесший вонь стоячей воды и прелых цветов боярышника, сквозь нее Джейн вновь уловила легкий запах желудей.

Они пересекли мост и направились к дому. На тротуаре Джейн остановилась, смущенно улыбнулась и пролепетала:

– Спасибо, все было просто чудесно.

– Я очень рад, что наконец-то удалось вытащить тебя из клетки, – кивнул Дэвид, оценивающе оглядывая таунхаус. – Господи, ты, что, здесь живешь? Наверное, делишь с кем-нибудь квартиру?

– Да нет, – замялась Джейни, не помня хорошенько, что наврала ему в первый день.

Однако прежде, чем она успела открыть рот, Бирс шагнул ко входу и принялся нетерпеливо подпрыгивать, пытаясь заглянуть в окно.

– Слушай, можно посмотреть, а? Мне, как профессиональному энтомологу, любопытно понаблюдать жизнь высшего класса.

Джейн окончательно стушевалась, внутри все сжалось, и она решила, что безопаснее всего будет позволить ему войти.

– Ладно, – с неохотой сказала она и отперла дверь.

– М-м-м! Мило, даже очень, – он обошел гостиную, разыграл целый спектакль, восхищаясь искусной лепниной, туземными коврами, каминной полкой с толстыми церковными свечами и зеркалом в золоченой бронзовой раме. – Господи, и вся эта благодать для такой козявки, как ты? Вы, леди Джейн, чрезвычайно умная киска, раз сумели приземлиться на все четыре лапки в таком местечке.

Она вспыхнула. Задев ее плечом, он прошел в спальню. Ее накрыло до того жаркой волной, что пришлось зажмуриться. Антенны дрожали.

– Ничего себе! – крикнул из спальни Бирс.

Она медленно двинулась за ним. Дэвид с вытаращенными от изумления глазами и раскрытым ртом застыл напротив стены, где на узком выступе стояли экспонаты.

– Это все твои? – пораженно выдохнул он, не сводя глаз с бабочек. – Только не ври, что сама их поймала…

Джейн пожала плечами.

– Невероятно! – он взял Graphium agamemnon и принялся крутить рамку в свинцовом свете, пробивающемся из-за раздвижных дверей. – Обрабатывала сама?

– Ага, – она встала рядом. – Слушай, ты мне не посоветуешь… – Джейн показала на Urania leilus в дубовой рамке. – Ее дождем промочило.

Дэвид поставил на место Graphium agamemnon и принялся читать этикетки:

Papilio demetrius

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ: ЛОНДОН

Хайбери-филдс, Ислингтон

7. V.2001

Дж. Кенделл

Isopa katinka

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ: ЛОНДОН

Финсбери-парк

09. V.2001

Дж. Кенделл

Argema mittrei

ВЕЛИКОБРИТАНИЯ: ЛОНДОН

Кэмден-таун

13. IV.2001

Дж. Кенделл

Он покачал головой.

– Ты дала маху, Джейн, везде написала «Лондон», – Бирс криво усмехнулся. – Не припомню, когда в последний раз видел в Кэмдене сатурнию.

– Ох! Действительно, – Джейн принужденно засмеялась.

– Насколько я могу понять, ты их не сама ловила…

Он взял рамку со сливочно-желтой Isopa katinka, выделявшейся красновато-коричневыми и иссиня-черными «павлиньими глазками» на крылышках.

– Давненько я не встречал тут таких. Даже в Финсбери.

– Ну, да, – Джейни состроила покаянную рожицу. – Я их там, того… нашла, в смысле – купила.

– Ну, да, ну, да… – он вернул рамку на уступ. – Не поделишься адресочком своего поставщика? В жизни не видел ничего подобного у нас в Северном Лондоне.

И вышел из спальни. Джейн, торопливо поправив рамки трясущимися руками, поплелась следом.

– Что же, леди Джейн, – он впервые посмотрел на нее без обычной усмешки, в его глазах читалось едва ли не раскаяние. – Думаю, мы сумели вытянуть кое-что полезное из сегодняшнего дня, – он в последний раз оглядел лакированные панели стен, натертый паркет, антикварную мебель и драгоценные ковры. – По пути сюда я намеревался сказать, что тебе надо бы найти кого-нибудь, кто будет о тебе заботиться, но вижу, ты и сама неплохо устроилась.

Джейн не поднимала глаз. Он шагнул к ней, пахнуло медом, дубовой корой, желудями и молодым папоротником. Голова у нее закружилась, она подняла руку ему навстречу, но Дэвид только провел указательным пальцем по ее щеке.

– Спокойной ночи, Джейн, – тихо произнес он и вышел в туманный вечер.

Как только за ним закрылась дверь, она подбежала к окну, задернула бархатные шторы, сорвала дурацкий парик и швырнула его на диван вместе с очками. Сердце дико стучало, по лицу струился пот, от страха ли, от разочарования – она сама не понимала. Стянув пончо и джинсы, девушка бросила их на полу гостиной и потопала в ванную. Минут двадцать стояла под душем, смывая с себя запах папоротника и лиственного перегноя.

Наконец, выключила воду, вытерлась и, оставив полотенце на полу, направилась в кухню. Вдруг ей захотелось есть. Джейн хлопала дверцами шкафов и буфетов, пока не отыскала наполовину пустую баночку с лавандовым медом из Прованса. Открыла, бросив крышечку в раковину, и принялась жадно сосать мед, помогая себе пальцами. Прикончив его, схватила банку лимонного курда и проглотила большую часть, пока не почувствовала, что ее сейчас вывернет. Сунула голову под кран, напилась и только тогда насытившись, отправилась в спальню.

Будто во сне оделась, ощущая себя согревшейся и умиротворенной. Натянула желто-красные полосатые чулки, нейлоновую юбку, обтягивающую алую футболку. Ни лифчика, ни трусиков надевать не стала. Вставила контактные линзы, посмотрелась в зеркало. Волосы начали уже отрастать, на черепе чернела бархатная щетинка, посверкивая в тусклом свете. Подвела глаза, потом, словно по наитию, тем же черным лайнером прорисовала изгиб каждой антенны, так чтобы линии доходили до висков. Намазала губы черной помадой, накинула черный плащ.

Было слишком рано, клубы еще не открылись. Дождь прекратился, но опустился вязкий туман, оседавший на ветровых стеклах машин, витринах и покрывавший лицо Джейн липкой пленкой. Несколько часов она бесцельно бродила по Кэмдену, присматриваясь фиалковыми глазами к мужчинам, ловя ответные взгляды и отвергая их один за другим. В какой-то момент ей показалось, что она видит Дэвида Бирса у дверей «Пыльного рубина», но приглядевшись к типу, переходящему улицу, поняла, что ошиблась. Этот был моложе, с длинными темными волосами, заплетенными в толстую косу, и в высоких, до колен, ботинках. Он пересек Хай-стрит и пошел к станции метро. Джейни помедлила, затем припустила вдогонку.

Оказалось, он направлялся не куда-нибудь, а в «Электрик Баллрум». Перед входом топталось, негромко переговариваясь, с полтора десятка человек. Мужчина занял очередь. Он был один. Джейн следила с другой стороны улицы. Наконец, двери открылись, и собравшиеся повалили внутрь. Когда длинноволосый тоже скрылся из виду, она досчитала до ста, перебежала через дорогу, заплатила и вошла.

В клубе было три этажа. Мужчина обнаружился на верхнем. Несмотря на будний дождливый вечер, народу было много, из динамиков орали Идрис Мухаммад и Джимми Клифф. Парень стоял один у стойки бара и пил минералку прямо из бутылки.

– Привет! – громко сказала ему она с самой обворожительной и невинной улыбкой. – Потанцуем?

Он оказался старше, чем ей представлялось, хотя и помоложе Бирса, – так, где-то за тридцать. Мужчина недоуменно взглянул на нее, пожал плечами.

– Ну, давай.

Они начали танцевать, передавая друг другу бутылку воды.

– Как тебя зовут? – прокричал он.

– Клеопатра Бримстоун!

– Шутишь?!

Песня закончилась длинной блеющей руладой, и оба они, сопя, вернулись в бар.

– В чем дело? У тебя есть еще одна знакомая Клеопатра? – поддразнила его Джейн.

– Да нет, просто имечко забавное, вот и все, – он улыбнулся.

Мужчина был красивее Бирса, со сдержанными манерами, более мягкими чертами округлого лица и темно-карими глазами.

– А я – Томас Рэйборн. Можно просто Том.

Он купил еще две бутылки «Сан-Пеллегрино» и передал одну Джейн. Она жадно осушила ее, попутно соображая, как себя с ним вести. Поставила на пол пустую бутылку и принялась демонстративно обмахиваться рукой.

– Как же здесь жарко! – от необходимости все время перекрикивать музыку у нее заболело горло. – Пойду пройдусь, что ли, глотну свежего воздуха. Ты как?

Том замялся, оглядываясь вокруг.

– Вообще-то я тут друзей жду… – нахмурился он. – Но…

– А-а-а, – разочарованно протянула она, внутренне впадая в отчаяние. – Ладно, все окей, я понимаю.

– Да ну их к черту! – улыбнулся он.

Глаза у него были замечательными, куда более спокойными и обнадеживающими, чем у Бирса.

– Я ведь всегда смогу вернуться, – закончил он.

Выйдя из клуба, она повела его направо, к каналу.

– Я живу совсем рядом. Может, забежим выпьем?

– Увы, не пью, – опять он пожал плечами.

– Тогда перекусим чего-нибудь. Тут рукой подать, несколько кварталов от Кэмденского шлюза…

– Ну, ладно.

Они пошли, болтая о том, о сем.

– Тебе надо быть поосторожнее, – заметил он, когда они пересекли мост. – Слыхала, что в Кэмдене люди пропадают?

Она молча кивнула. Ею овладела какая-то тревожная неповоротливость, как будто она опьянела, хотя девушка выпила всего только пару бокалов вина с Дэвидом несколько часов назад. Мужчина тоже, казалось, чувствовал себя не в своей тарелке, он постоянно оглядывался, точно проверял, не идет ли кто за ними.

– Мне нужно позвонить, а сотовый разрядился, – извиняющимся тоном выдавил Том.

– Можешь позвонить от меня.

– Ладно, это неважно.

По его голосу было ясно, что он судоржно ищет благовидный предлог, чтобы слинять.

Зайдя в дом, он уселся на диван, взял «Тайм-аут» и принялся листать, делая вид, что зачитался. Джейни прошла на кухню и плеснула себе бренди. Выпила, плеснула еще, после чего присоединилась к Тому.

– Итак, – протянула она, сняв ботинки и медленно ведя затянутой в чулок ногой по его голени, – сам-то ты откуда?

Он остался невозмутимым. Настолько, что Джейн засомневалась, удастся ли вообще его расшевелить. Однако некоторое время спустя они, уже голые по пояс, лежали на диване, из его расстегнутой ширинки выглядывал вставший пенис, упираясь в ее обнаженный живот.

– Пошли лучше туда, – взяв Тома за руку, Джейн повела его в спальню.

Зажгла одну свечу и вытянулась рядом с ним на кровати. Глаза мужчины были полузакрыты, дыхание стало сбивчивым. Джейн провела ноготком вокруг его соска, Том издал тоненький удивленный звук, затем быстро повернулся и навалился на нее.

– Погоди! Не надо спешить, – сказала Джейн, высвобождаясь.

На прошлой неделе она перестала отсоединять оковы от столбиков, лишь прикрывала их простынями. Схватила один наручник и быстро, пока Том не успел ничего сообразить, защелкнула на его запястье.

– Эй!

Нырнула в изножье кровати. Мужчина, путаясь в одеялах, чуть не стукнул ее ногой. Чтобы успокоить его и надеть оковы на щиколотки, пришлось разыграть целый спектакль, глупо хихикая и лаская ему бедра. Едва последнее кольцо была прилажено, Джейн метнулась к изголовью, быстро увернувшись от его свободной руки.

– На такое я своего согласия не давал, – произнес он, то ли в шутку, то ли всерьез.

– А на такое? – проворковала она, скользнув к его бедрам и сжимая отвердевший пенис между ладонями. – Он, похоже, непрочь.

Том тихо застонал и прикрыл глаза.

– Попробуй упорхнуть, – произнесла она. – Попробуй упорхнуть.

Том дернулся изо всех сил, выгнувшись дугой, так что Джейн в тревоге отпрянула, но путы выдержали. Он выгнулся еще раз, и еще, но теперь она оставалась рядом, не выпуская из рук его член. Дыхание мужчины все ускорялось, и вот уже они с Джейн дышали как один человек, ее сердце бешено стучало, колотье на лбу сделалось почти непереносимым.

– Попробуй упорхнуть, – выдыхала Джейн. – Попробуй упорхнуть.

Кончив, Том хрипло вскрикнул, словно от боли. Закричала и она сама, закрыв глаза, содрогаясь от судороги, пронзившей тело от переносицы до паха. Ее голова упала ему на грудь. Вздрогнув в последний раз, Джейн отстранилась и стала наблюдать.

Мужчина закричал снова, но крик быстро оборвался на визгливой ноте, в то время как его конечности сжимались и укорачивались, точно сгорающие фитили. Последнее, что она успела заметить, – гомункулус, отращивающий слишком много ножек. А затем на смятом одеяле возник совершенный Papilio krishna. Парусник перебирал лапками, его крылья мелко дрожали, зеленые чешуйки искрились среди фиолетовых, пунцовых и золотых мазков.

– О, как ты прекрасен! – прошептала она.

Из-за двери послышался негромкий шум. Створка распахнулась, свалился с крючка пеньюар. Джейн отдернула руку от бабочки, вглядываясь в темный проем.

Она так торопилась затащить в постель Томаса Рэйборна, что забыла запереть входную дверь на ключ. Вскочила, обнаженная, с ужасом всматриваясь в приближающуюся тень. И вот, пламя свечи обрисовало черты сумрачного лица.

Это был Дэвид Бирс. Он принес с собой свежий аромат дубовой коры и молодого папоротника, чуть-чуть отдающий горечью этилового спирта. Подойдя, он склонился, мягко прижал Джейн к постели, и по ее груди и бедрам поползла жаркая волна, волоски-антенны взметнулись вверх, вокруг разноцветными вспышками замелькали крылья, в то время как она безуспешно пыталась вырваться из его рук.

– А теперь, – сказал он, – попробуй упорхнуть.

[2002]

Джо Хилл

Призрак двадцатого века

[153]

После того психоделического черепа нужно было что-то менять. Теперь я уже сам был готов нарисовать для новой книги обложку, которая будет соответствовать содержанию.

В итоге мы с Майклом Маршаллом Смитом представили издательству Robinson несколько вариантов – все с использованием одной и той же работы Леса Эдвардса. Я был бы счастлив любому, и в итоге книга вышла с тем из них, который больше всех понравился издателю.

Также мы впервые добавили номер антологии на корешок – об этом я просил издателей уже несколько лет, так как читатели забывали, какие книги у них есть.

Снова получился почти шестисотстраничный том, с «Предисловием» на восемьдесят четыре страницы и «Некрологами» на пятьдесят шесть. В своем вступительном слове я порассуждал о спорной онлайн-публикации Полы Гуран, в которой она справедливо раскритиковала стандарты хоррор-сообщества. Я согласен не со всем, что она написала, но ее работа затронула немало актуальных вопросов.

Эта антология, выигравшая Британскую премию фэнтези, посвящена памяти моего отца, неожиданно скончавшегося в том году, в то время как я находился на конвенте в Америке.

Будь у меня еще один том в запасе, я бы без колебаний выбрал из этой двадцатки выигравший премию Международной Гильдии Ужаса рассказ «Открытки с видами» Дона Тумасониса (одну из двух его работ в этой книге), трогательный «Два Сэма» Глена Хиршберга или даже выразительный «Мальчик из Ковентри» Грэма Джойса.

Но тем не менее у меня есть лишь один очевидный выбор, и здесь кроется целая история. Я закончил было составление книги и уже отправил ее издателю, когда мне на электронную почту написал автор, о котором я раньше никогда не слышал. Он спросил, можно ли отправить мне рассказ, который в прошлом году был опубликован в небольшом литературном журнале в Америке.

Я сначала объяснил, что предложения в книгу больше не принимаются, и она уже сдана. Но поскольку я всегда считал частью работы редактора – причем самой волнующей и стоящей частью – выискивание и развитие новых талантов, то быстренько передумал и ответил автору, чтобы тот все равно отправил рассказ. Я мог хотя бы просто его прочитать.

В следующие пару дней я ознакомился с рассказом – и был полностью сражен глубиной повествования и зрелостью слога. Я тут же написал автору, что готов приобрести рассказ из своей доли того, что осталось от издательского аванса, и как-нибудь впихнуть его в книгу.

И я рад, что мы это сделали. История называлась «Призрак двадцатого века». Автора звали Джо Хилл. И лишь спустя несколько лет я узнал, что у него был довольно известный отец – некий писатель по имени… Стивен Кинг.

Обычно ее видят, когда зал почти полон.

Есть одна известная история о человеке, который приходит на поздний сеанс и обнаруживает, что огромный, на шестьсот мест зал почти пуст. На середине фильма он осматривается и замечает, что она сидит рядом с ним, на месте, где пару мгновений назад никого не было. Он смотрит на нее. Она поворачивается и смотрит в ответ. Из носа у нее идет кровь. Глаза широко открыты, взгляд испуганный. «У меня болит голова, – шепчет она. – Я на минутку отлучусь. Расскажете потом, что я пропущу?» И в этот момент, глядя на нее, он понимает, что она бестелесна – как переменчивый синий луч света, испускаемый проектором. Сквозь ее тело видны соседние кресла. А когда она поднимается с места, то просто растворяется в воздухе.

Есть еще одна история о компании друзей, которые отправляются в четверг вечером в «Роузбад». Один из них садится рядом с женщиной, которая сидит одна, – женщиной в голубом. Пока фильм еще не начался, парень, сидящий с ней, решает завести разговор. «А завтра что идет?» – спрашивает он. «Завтра в зале будет темно, – шепчет она. – Это последний сеанс». Затем начинается фильм, и она исчезает. Возвращаясь домой, этот парень погибает в автокатастрофе.

Эта и многие другие известные легенды о «Роузбаде» – просто выдумки… истории о призраках, придуманные людьми, которые пересмотрели ужастиков и думают, что точно знают, какой должна быть настоящая история о призраках.

Алек Шелдон, который был одним из первых, кто видел Имоджен Гилкрист, владеет «Роузбадом» и в свои семьдесят три до сих пор частенько управляет проектором. Перекинувшись с человеком хоть парой слов, он всегда знает, действительно ли тот видел ее. Но то, что ему известно, он держит при себе и никогда не ставит под сомнение чужие истории… Ведь это повредило бы бизнесу.

Но на самом деле он знает, что все, кто говорит, что видел сквозь нее, на самом деле ее вообще не видели. Некоторые мистификаторы рассказывают, как у нее шла кровь из носа, из ушей, из глаз; говорят, что она умоляюще на них смотрела, просила их кого-то найти, привести на помощь. Но у нее кровь так не идет, а когда она хочет с кем-то заговорить, то не просит вызвать врача. Многие притворщики начинают свои истории со слов: «Ты не поверишь, что я только что видел». И они правы. Он не поверит, хотя и выслушает все их рассказы с терпеливой и даже подбадривающей улыбкой.

Те, кто ее видел, не бегут потом к Алеку, чтобы рассказать об этом. Чаще он сам их находит, когда натыкается на ребят, бродящих по вестибюлю на нетвердых ногах; они испытали потрясение и не очень хорошо себя чувствуют. Им хочется присесть. Они даже не скажут: «Ты не поверишь, что я только что видел». Переживания еще слишком сильны. Мысль, что им могут не поверить, приходит только потом. Часто они находятся в состоянии, которое можно описать, как подавленное и даже покорное. Когда он думает о впечатлении, которое она на них производит, ему вспоминается Стивен Гринберг, который в одно прохладное воскресенье тысяча девятьсот шестьдесят третьего года вышел с сеанса «Птиц»[154]. Стивену тогда было всего двенадцать лет, и предстояло пройти еще двенадцати, прежде чем он уедет и станет знаменитым; тогда он не был «золотым мальчиком» – просто мальчиком и все.

Алек курил в переулке за «Роузбадом», когда услышал, что за его спиной распахнулась дверь пожарного выхода. Повернувшись, он увидел долговязого парня, прислонившегося к проему, – тот просто стоял, не выходя и не возвращаясь обратно. Мальчик щурился от яркого белого света с растерянным и пытливым видом ребенка, которого только что разбудили от крепкого сна. За его спиной Алек видел темноту, наполненную визгливым чириканьем тысяч воробьев. На этом фоне стало понятно, что некоторые из зрителей беспокойно заворочались и уже начинали выражать свое недовольство.

– Эй, парень, ты заходишь или выходишь? – спросил Алек. – Ты светишь в зал.

Парень – Алек еще не знал его имени – обернулся и посмотрел в зал, долго, точно что-то высматривая. Затем вышел, и дверь мягко закрылась за ним на пневматических петлях. Но он никуда не шел, ничего не говорил. «Роузбад» уже крутил «Птиц» третью неделю, и хотя Алек видел, как некоторые уходили, не досидев до конца, двенадцатилетних ребят среди них не было. Этот фильм был из тех, каких большинство мальчиков такого возраста ждут весь год, но мало ли что? Может, у парня проблемы с желудком.

– Я забыл в зале свою колу, – сказал он отстраненным, почти безжизненным голосом. – Там еще много осталось.

– Хочешь вернуться ее забрать?

И парень поднял на Алека взгляд, исполненный такой тревоги, что тот все понял.

– Нет.

Алек докурил, выбросил окурок.

– Я сидел рядом с мертвой леди, – выпалил парень.

Алек кивнул.

– Она со мной говорила.

– Что именно?

Он снова посмотрел на парня и увидел, что тот уставился на него широко раскрытыми глазами и не может поверить.

– Сказала: «Мне нужно с кем-то поговорить. Когда мне нравится фильм, хочется говорить».

Алек знает: если она с кем-то заговаривает, значит, ей хочется обсудить фильм. Обычно она заводит беседы с мужчинами, но иногда подсаживается и к женщинам; самый примечательный пример – Лоис Уэйзел. Алек давно пытается понять, что же заставляет ее показываться. Он ведет записи в желтом блокноте – список тех, кому она явилась, с датами и названиями фильмов (Лиланд Кинг, «Гарольд и Мод»,’72; Джоэл Харлоу, «Голова-ластик»,’76; Хэл Лэш, «Просто кровь»,’84; и другие). Он годами пытается выработать четкие условия, при которых ее появление наиболее вероятно, но некоторые детали теории то и дело приходится пересматривать.

В молодости она постоянно была у него на уме или по крайней мере где-то в подсознании, она была его первым и самым сильным наваждением. Спустя какое-то время ему стало полегче – кинотеатр стал пользоваться популярностью, а он превратился в видного бизнесмена, вступил в торговую палату и комиссию по планированию города. В то время он не вспоминал о ней целыми неделями, пока кто-нибудь ее не увидит или не притворится, что видел, – и тогда весь этот ворох поднимался снова.

Но после развода – дом достался жене, а он перебрался в комнатку под кинотеатром – и вскоре после открытия восьмизального «Синеплекса» у самой черты города – наваждение снова стало его преследовать, но уже было связано не столько с ней, сколько с самим кинотеатром (хотя какая, по большому счету, разница? Нет, действительно, он считал, что мысли об одном всегда вращались вокруг мыслей о другом). Он никогда не думал, что будет таким старым и задолжает столько денег. Он плохо спит, голову переполняют идеи – безумные, отчаянные идеи о том, как спасти кинотеатр от банкротства. Просыпается с мыслями о доходах, персонале, продаже имущества. А когда думать о деньгах уже нет сил, он пытается представить, куда пойдет, когда кинотеатр закроется. Рисует в уме дом престарелых, матрацы, пропахшие мазью от боли в суставах, сгорбленных стариков, повынимавших зубные протезы, которые сидят в затхлой общей комнате и смотрят дневные ситкомы. Он видит место, где будет тихо увядать, как обои, выцветающие от слишком яркого света.

Это плохо. Но еще хуже – когда он пытается представить, что будет с ней, если «Роузбад» закроется. Он видит зал без кресел, гулкое пустое помещение, кучи пыли по углам, окаменевшие комки жвачек, намертво прилипшие к бетону. Местные подростки вломились сюда, чтобы напиться и потрахаться; он видит разбросанные бутылки, бездарные граффити на стенах, нелепый использованный презерватив на полу перед сценой. Он видит заброшенное и оскверненное место, где она когда-нибудь исчезнет.

Или не исчезнет… И это была худшая мысль из всех.

Впервые Алек увидел ее и заговорил с ней, когда ему было пятнадцать – через шесть дней после того, как он узнал, что его старшего брата убили где-то на юге Тихого океана. Президент Трумэн прислал письмо с выражением соболезнований. Письмо было стандартное, но подпись внизу – настоящая. Алек не плакал. Через несколько лет он осознал, что провел целую неделю в состоянии шока, потому что потерял человека, которого любил больше всех на свете, и это сильно его травмировало. Однако в тысяча девятьсот сорок пятом никто не использовал слова «травма», когда речь шла о чувствах, а единственным шоком, о котором тогда говорили, был шок от контузии.

По утрам он говорил матери, что идет в школу, но сам там не появлялся, а слонялся по городу в поисках приключений. Воровал конфеты в закусочной и ел их на пустой обувной фабрике – ее закрыли, все мужчины были во Франции либо в Тихом океане. Когда от сахара, казалось, закипала кровь, он бросал в окна камни, отрабатывая свой фастбол[155].

Однажды он брел по переулку за «Роузбадом» и, увидев дверь в зал, заметил, что она неплотно закрыта. Наружная ее сторона представляла собой гладкую металлическую поверхность без ручки, и дверь можно было поддеть ногтями. Он попал на дневной сеанс, и в зале в основном сидели дети до десяти лет и их мамы. Пожарный выход располагался в середине зала, где было скрытое в тени углубление в стене. Алека никто не заметил, и он тихонько пробрался по проходу и сел в одном из задних рядов.

«Джимми Стюарт служит на Тихом океане, – сказал ему брат, когда приезжал на побывку, перед тем как выйти в море. Они бросали мяч на заднем дворе. – Прямо сейчас мистер Смит[156], наверное, устраивает ковровые бомбардировки Токио. Вот это мысль, да?»

Рэй, брат Алека, считал себя киноманом. Они вместе ходили на все фильмы, которые вышли в том месяце – «Батаан», «На линии огня», «Идти своим путем».

Алек дождался, пока закончится серия о приключениях поющего ковбоя с длинными ресницами и темными, будто совсем черными губами. Это ему было неинтересно. Он, ковыряя в носу, размышлял, где бы достать колу, если нет денег. Вскоре фильм начался.

Поначалу Алек не мог понять, что это за кино, хотя неприятное предчувствие сразу подсказало ему, что это будет мюзикл. На сцену с голубым задним фоном вышли музыканты оркестра. Затем появился человек в накрахмаленной рубашке и стал рассказывать зрителям о совершенно новом зрелище, которое им предстояло увидеть. Когда он начал нести какую-то чушь об Уолте Диснее и его художниках, Алек, опустив голову между плеч, начал сползать со своего сиденья. Оркестр резко загромыхал струнными и духовыми инструментами. В следующее мгновение худшие опасения Алека подтвердились. Это был не просто мюзикл – он был еще и мультипликационный. Ну конечно, это мультик, стоило самому догадаться: зал был забит ребятней с мамами, сеанс шел в будний день и открывался серией «Малыша в помаде», который слащаво пел о высоких равнинах.

Через какое-то время Алек поднял голову и, глянув на экран сквозь пальцы, увидел абстрактную анимацию: серебристые капли дождя падали на фоне клубящегося дыма, лучи льющегося света сверкали на фоне пепельного неба. В конце концов он выпрямился и стал смотреть в более удобном положении. Он сам не понимал, что чувствует. Было скучно, но в то же время интересно, даже чуть-чуть завораживало. Оторваться было трудно. Видеоряд низвергался на него равномерными гипнотическими ударами: прожилки красного света, кружащиеся звезды, вереницы облаков, сияющих в алом закате.

Маленькие дети ерзали в креслах. Алек услышал, как одна девочка громко прошептала:

– Мам, когда будет Микки?

Для них это было все равно что сидеть на уроке. Зато он, к началу второй части, когда оркестр перешел от Баха к Чайковскому, уже сидел ровно, даже слегка наклонившись вперед и поставив руки на колени. Он смотрел, как феи порхают по темному лесу, прикасаясь волшебными палочками к цветам и паутинкам, и от этого появлялась сияющая роса. Наблюдая за ними, он был словно сбит с толку от изумления. И чувствовал какую-то странную тоску. Вдруг он подумал, что мог бы сидеть так и смотреть целую вечность.

– Я могу сидеть здесь целую вечность, – прошептал кто-то рядом. Девчачий голос. – Просто сидеть и смотреть и никогда не уходить.

Он не знал, что рядом кто-то сидел, и подскочил, услышав голос, раздавшийся так близко. Он думал… нет, он знал: когда он садился, кресла по обе стороны были пусты. Алек повернул голову.

Она казалась всего на несколько лет старше его – не старше двадцати. Первым делом Алек подумал, что ее можно даже назвать красоткой, и его сердце забилось чуть быстрее от осознания того, что он разговаривал с такой девушкой. Он сказал себе: «Не облажайся!» Она смотрела не на него, а на экран, и улыбалась, будто выражая сразу и восхищение, и детское изумление. Ему очень хотелось сказать ей что-нибудь приятное, но язык не слушался.

Она, не отрываясь от экрана, склонилась к нему, и ее левая рука коснулась его предплечья, лежащего на подлокотнике.

– Извини, что мешаю смотреть, – прошептала она. – Когда мне нравится фильм, хочется говорить. Ничего не могу с собой поделать.

В следующий миг он почти одновременно понял две вещи. Первая – что ее рука была холодной. Через свой свитер он ощущал мертвенный холод, такой отчетливый, что это его даже немного испугало. И второе, что он заметил, – капелька крови на ее верхней губе, под левой ноздрей.

– У тебя из носа кровь, – сказал он, но получилось слишком громко. Он тут же пожалел, что это сказал. «У тебя была единственная возможность впечатлить эту красотку!» Лучше было подыскать что-то, чем можно вытереть нос, и дать ей, пробормотав в манере Синатры что-то вроде: «У тебя кровь, держи». Он пошарил в карманах, пытаясь найти что-то подходящее, но там ничего не оказалось.

Но она словно и не слышала его – будто и не заметила, как он что-то сказал. Рассеянно провела под носом тыльной стороной ладони, оставив темный кровавый след по всей верхней губе… и Алек так и застыл с руками в карманах, уставившись на нее. Тогда он впервые понял, что с ней что-то не так, что-то не то со всей этой ситуацией. Он непроизвольно чуть отодвинулся от нее, даже не осознавая, что это делает.

Что-то на экране ее рассмешило, и она залилась тихим, безжизненным смехом. Затем склонилась к нему и прошептала:

– Это же совсем не для детей. Гарри Парселлс любит этот кинотеатр, но все время показывает не те фильмы. Это же он здесь хозяин?

Из ее левой ноздри побежала свежая струйка крови и достигла губ, но внимание Алека к тому времени привлекло кое-что другое. Они сидели прямо под лучом проектора, и в голубом столбе света над ними порхали мотыльки и другие насекомые. Ей на лицо сел белый мотылек и пополз по щеке. Она его не заметила, а Алек не стал обращать на это ее внимание. Ему не хватало воздуха в груди, чтобы говорить.

– Он думает, им это понравится только потому, что это мультик, – прошептала она. – Забавно, как можно так сильно любить кино и так мало о нем знать. Долго он здесь не продержится.

Взглянув на него, она улыбнулась. Зубы у нее были в крови. Алек сидел как прикованный. Еще один мотылек, желтовато-белый, залез ей прямо в ушную раковину.

– Твоему брату Рэю это бы понравилось, – сказала она.

– Отстань, – просипел Алек.

– Твое место здесь, Алек, – сказала она. – Здесь, со мной.

Наконец, он смог пошевелиться и оторвался от кресла. Первый мотылек полз по ее волосам. Затем Алек услышал, что стонет, тихо-тихо. Он начал отступать. Она пристально смотрела на него. Пройдя несколько футов между рядами, он наткнулся на ноги какого-то малыша, и тот вскрикнул. Затем на миг оторвал глаза от нее и увидел толстого мальчишку в футболке, сердито смотревшего на него – мол, смотри, куда прешь, придурок!

Алек снова перевел взгляд на девушку: она очень низко сползла в своем кресле. Голова лежала на левом подлокотнике, ноги были бесстыдно раскинуты в стороны. Из ноздрей тянулись широкие полоски запекшейся крови, окружая с обеих сторон тонкогубый рот. Глаза закатились так, что зрачки были не видны. На коленях лежал перевернутый стакан для попкорна.

Алеку казалось, сейчас он закричит. Но он не закричал. Она сидела совершенно неподвижно. Он снова глянул на мальчика, о которого споткнулся. Тот осторожно посмотрел в сторону мертвой девушки, но никак на нее не отреагировал и перевел взгляд обратно на Алека. В его глазах стоял вопрос, а уголок рта приподнялся в насмешливой ухмылке.

– Сэр, – сказала женщина, мама толстого мальчика. – Не могли бы вы отойти? Мы смотрим фильм.

Алек снова посмотрел на мертвую девушку, но ее кресло теперь было пустым, сиденье сложено. Он двинулся дальше, ударяясь о колени зрителей, один раз чуть не упал, но успел за кого-то схватиться. Затем зал вдруг взорвался радостными возгласами, дети захлопали в ладоши. У него аж подпрыгнуло сердце. Он вскрикнул, невольно оглянулся. На экране был Микки в просторной красной мантии – наконец-то он появился.

Алек попятился по проходу, стукнулся о пухлые кожаные двери в вестибюль. Он ворвался в яркий дневной свет, зажмурил глаза. Его сильно мутило. Затем кто-то взял его за плечо, развернул, провел через весь вестибюль к лестнице, ведущей на балкон. Алек тяжело опустился на нижнюю ступеньку.

– Посиди минутку, – сказал кто-то. – Не вставай. Отдышись. Тебя как, не стошнит?

Алек покачал головой.

– Потому что если стошнит, то подожди, я принесу пакет. Выводить пятна с ковра не так-то просто. А еще когда люди чувствуют запах рвоты, то не хотят покупать попкорн.

Кто бы это ни был, он задержался перед Алеком еще на мгновение, затем молча развернулся и зашаркал прочь. А спустя минуту вернулся.

– Держи, это за счет заведения. Только пей по чуть-чуть. Шипучка успокоит желудок.

Алек взял пластиковый стакан, запотевший, в капельках холодной воды, нашел губами соломинку и отпил пузырящейся ледяной колы. Затем поднял глаза. Стоявший над ним мужчина был высоким, с покатыми плечами и обвислым животом. Его темные волосы были коротко остриженными, а глаза за нелепо толстыми стеклами очков – маленькими, тусклыми и беспокойными. Брюки были натянуты так высоко, что пояс находился в районе пупка.

– Там мертвая девушка, – сказал Алек и не узнал собственный голос.

Лицо здоровяка тут же потеряло цвет, и он печально взглянул на дверь, за которой скрывался кинозал.

– Она раньше никогда не ходила на дневные сеансы. Я думал, это бывает только на вечерних, думал… Господи, это же детский фильм! Чего же она от меня хочет?

Алек открыл рот, еще не зная, что собирается сказать – наверное, что-то о мертвой девушке, но вместо этого вырвалось:

– Это не детский фильм.

Здоровяк глянул на него с легким раздражением:

– Конечно, детский. Это же Уолт Дисней.

Алек пристально в него вгляделся, а потом сказал:

– Вы, должно быть, Гарри Парселлс?

– Ага. А ты откуда знаешь?

– Догадался, – ответил Алек. – Спасибо за колу.

Алек проследовал за Гарри Парселлсом за прилавок, вошел в дверь и оказался на площадке перед ведущей наверх лестницей. Гарри открыл дверь справа от себя и провел его в маленький захламленный кабинет. На полу валялось множество коробок для кинопленки. Стены покрывали выцветшие афиши, местами заходящие одна на другую: «Город мальчиков», «Дэвид Копперфилд», «Унесенные ветром».

– Извини, что она тебя напугала, – сказал Гарри, обрушившись в свое кресло за столом. – Ты точно хорошо себя чувствуешь? А то весь осунулся.

– Кто она?

– У нее в мозгу что-то лопнуло, – сказал он и поднес палец к левому виску, делая вид, будто это пистолет. – Четыре года назад. Когда шел «Волшебник страны Оз». На самом первом сеансе. Это было ужасно. Раньше она постоянно сюда ходила. Была моим самым постоянным посетителем. Мы с ней разговаривали, дурачились… – его голос, потерянный и несчастный, становился все более отстраненным. Он сжал пухлые кулаки на столе перед собой и добавил: – А теперь она пытается меня обанкротить.

– Вы ее видели.

Это был не вопрос.

Гарри кивнул.

– Через несколько месяцев после того, как она умерла. Она сказала мне, что мне здесь не место. Не знаю, почему она так хочет меня запугать, если мы раньше так хорошо дружили. Она сказала тебе уходить?

– Почему она здесь? – спросил Алек. Он все еще хрипел, и спрашивать такое ему казалось странным. Гарри какое-то время просто разглядывал его сквозь толстые стекла очков, словно ничего не мог понять.

Затем покачал головой и ответил:

– Она несчастна. Умерла, не досмотрев «Волшебника», и все еще грустит из-за этого. Я ее понимаю. Фильм был хороший. Я бы тоже чувствовал себя обделенным.

– Эй! – позвал кто-то в вестибюле. – Есть тут кто?

– Минуточку, – крикнул Гарри. Он страдальчески посмотрел на Алека. – Моя буфетчица вчера сказала, что увольняется. Без предупреждения, без ничего.

– Из-за призрака?

– Да нет же! Один раз ее накладной ноготь попал кому-то в стаканчик, и я сказал ей больше их не носить. Кому захочется найти ноготь в попкорне? А она мне ответила, что сюда заходит много парней и без ногтей она работать не будет, а мне придется делать все самому, – когда он обошел стол, в одной руке у него оказалась газетная вырезка. – Это тебе кое-что прояснит, – и значительно посмотрел на Алека, не то чтобы грозно, но по крайней мере с некоторым предостережением, и добавил: – Только не убегай. Нам еще есть о чем поговорить.

Он вышел, и Алек посмотрел ему вслед, думая, что мог означать этот последний забавный взгляд. Затем опустил глаза на вырезку. Это был некролог – ее некролог. Листок был помятый, края истерты, чернила выцвели; похоже, его часто брали в руки. Девушку звали Имоджен Гилкрист, она умерла в девятнадцать лет, работала в канцелярском магазине на Уотер-стрит. У нее остались родители, Колм и Мэри. Друзья и родные рассказывали о ее заразительном смехе и хорошем чувстве юмора. Рассказывали, как она любила кино. Смотрела все фильмы в день премьеры, на первых сеансах. Могла назвать всех актеров из любого фильма, который ей называли, это было своего рода забавой для вечеринок – она знала даже имена тех, кто произносил в фильме всего одну фразу. В старшей школе она была президентом драматического кружка и играла во всех постановках, оформляла декорации, настраивала свет. «Мне всегда казалось, что она станет кинозвездой, – сказал ее преподаватель актерского мастерства. – Такой же взгляд, такой же смех. Всего-то и нужно было, чтобы на нее направили камеру, и она стала бы знаменитой».

Закончив читать, Алек осмотрелся вокруг. В кабинете по-прежнему никого не было. Он снова посмотрел на некролог, потер уголок листа между большим и указательным пальцами. Ему стало больно от этой несправедливости, и на какое-то мгновение он почувствовал пощипывание в глазах. Промелькнула нелепая мысль, что он может сейчас разреветься. Ему стала противна мысль о жизни в мире, где девятнадцатилетняя девушка, такая бодрая и веселая, могла умереть без всякой причины. Это ощущение было таким сильным, что казалось совершенно нелогичным – ведь он никогда не знал ее при жизни. Но потом он подумал о Рэе, о письме Гарри Трумэна к его матери со словами: «погиб смертью храбрых», «защищал свободу», «Америка им гордится». Вспомнил, как Рэй водил его смотреть «На линии огня», в этом самом кинотеатре, где они сидели, поставив ноги на сиденья перед собой и соприкасаясь плечами. «Глянь на Джона Уэйна, – сказал тогда Рэй. – Ему нужны два бомбардировщика: один, чтобы везти его самого, а второй – чтобы везти его яйца». Пощипывание в глазах стало таким сильным, что он не выдержал, стало больно даже дышать. Алек провел рукой под носом и постарался плакать, насколько мог, беззвучно.

Он вытер лицо подолом рубашки, положил некролог на стол Гарри Парселлса и осмотрелся. Постеры, стопки металлических коробок. В углу он заметил моток пленки – кадров восемь, не больше. Ему стало интересно, что на ней, и он взял его, чтобы рассмотреть поближе. На серии кадров девушка закрыла глаза и подняла кверху лицо, чтобы поцеловать мужчину, который держал ее в крепких объятиях; она отдавала ему всю себя. Алеку хотелось, чтобы его тоже иногда так целовали. Он почувствовал странный трепет от осознания того, что держал в руках настоящий кусочек фильма. И невольно сунул пленку в карман.

Затем он вышел из кабинета и вернулся на площадку перед лестницей. Выглянул в вестибюль, где ожидал увидеть, что Гарри обслуживает посетителя за прилавком, но там никого не оказалось. Алек в нерешительности остановился, думая, куда тот мог деться. Пока размышлял, услышал тихий стрекот, доносившийся откуда-то сверху по лестнице. Посмотрев в ту сторону, догадался: там проектор. Гарри менял катушки.

Алек поднялся по ступенькам и вошел в проекционную – темную кабинку с низким потолком. Из двух квадратных окошек открывался вид на зал. В одно из них был направлен сам проектор – большой аппарат из полированной нержавеющей стали с проштампованной на корпусе надписью «Витафон». Гарри стоял у дальней его стороны, склонившись и глядя в то же окно, сквозь которое проходил луч проектора. Он услышал Алека и метнул на него быстрый взгляд. Алек ожидал, что его прогонят, но Гарри ничего не сказал – только кивнул и молча продолжил наблюдать за залом.

В этой темноте Алек осторожно пробрался к «Витафону». Слева от проектора было второе окно. Алек сначала долго смотрел на него, не в силах решиться, а потом, приблизив к стеклу лицо, вгляделся в темное пространство, лежавшее внизу.

Зал светился густо-синим изображением, которое излучал экран, – там снова оказался дирижер и силуэт музыкантов оркестра. Ведущий объявлял следующую часть. Алек опустил глаза и оглядел ряды. Найти место, где он сидел, оказалось нетрудно – несколько кресел в задних рядах в правой части зала по-прежнему были пусты. Какой-то частью сознания он ожидал увидеть ее там, как она сидит, низко сползшая с сиденья, задрав голову к потолку, с лицом, полностью залитым кровью, – и, наверное, глазами, смотрящими точно на него. Мысль о таком зрелище вызвала у Алека одновременно и ужас, и странное нервное возбуждение, и когда он увидел, что ее там не было, то слегка удивился собственному разочарованию.

Заиграла музыка: сначала пронзительное трепетание скрипок, взмывающее ввысь и внезапно пикирующее, потом грозные взрывы духовой секции, звучащие почти как настоящие взрывы снарядов. Взгляд Алека вернулся к экрану – и остался там. По его телу пробежал холодок, руки покрылись гусиной кожей. На экране из могил восставали мертвые, армия бледных призраков струилась из земли в ночь. Их призывал широкоплечий демон, который сидел на горе. И они явились – тощие, в развевающихся рваных саванах, с лицами, исполненными страданий и скорби. Алек следил за ними, затаив дыхание и ощущая вздымающееся в нем смешанное чувство потрясения и изумления.

Демон пробил в горе трещину, и в ней разверзся Ад. Появилось пламя, Проклятые стали прыгать и танцевать, и Алек понял, что это фильм о войне. О его брате, который погиб без всякой на то причины в Тихом океане, «Америка им гордится». О покалеченных телах, о телах, которые перекатываются туда-сюда в прибое у берега где-нибудь на Дальнем Востоке, намокая и разбухая от воды. Об Имоджен Гилкрист, которая любила кино и умерла, широко раскинув ноги, чей мозг разбух от крови, когда ей было девятнадцать, и у кого остались родители – Колм и Мэри. О молодых ребятах, с молодыми, пышущими здоровьем телами – в которых были пробиты дыры, откуда вылилась вся жизнь, не дав сбыться ни одной мечте, не позволив реализовать ни одного стремления. О молодых ребятах, которые любили и были любимы, но ушли безвозвратно, оставив после себя лишь до боли жалкую память вроде: «Молюсь вместе с вами. Гарри Трумэн» или «Мне всегда казалось, что она станет кинозвездой».

Где-то вдали прозвенел церковный колокол. Алек встрепенулся. Это происходило в фильме. Мертвецы стали исчезать. Грубый плечистый демон поднял перед собой огромные черные крылья, скрыв от приближающегося рассвета лицо. Внизу по земле двигалась вереница людей в мантиях – они осторожно несли горящие факелы. Музыка продолжалась в нежном ритме. Холодное, мерцающее синим небо наполнялось светом, зарево рассвета пробивалось сквозь ветви берез и сосен. Алек следил за происходящим с благоговейным трепетом, пока все не закончилось.

– «Дамбо» мне больше по душе, – сказал Гарри.

Он щелкнул выключателем на стене, и зажглась простая лампочка, заполнившая проекционную резким белым светом. Последний кусок пленки пробежал сквозь «Витафон» и вылез с другого конца, где она собралась в одну из катушек. Задний ее конец промотался вокруг и начал крутиться впустую: шлеп, шлеп, шлеп. Гарри выключил проектор и поверх аппарата посмотрел на Алека.

– Выглядишь уже лучше. Хоть цвет лица появился.

– О чем вы хотели поговорить? – Алек вспомнил тот непонятный предостерегающий взгляд, которым Гарри посмотрел на него, когда сказал никуда не уходить. И только теперь он догадался, что Парселлс, наверное, знал, что Алек пробрался без билета, и что теперь, наверное, мальчишка попал в передрягу. Но тут Гарри сказал:

– Я готов вернуть тебе деньги или дать два билета на любые сеансы на твой выбор. Это лучшее, что я могу тебе дать.

Алек пристально смотрел на него. Ответить он сумел не сразу.

– За что?

– За что? Да чтобы не трепался об этом! Ты представляешь, что будет с кинотеатром, если о ней узнают? У меня есть основания считать, что люди не захотят платить за то, чтобы сидеть в темноте с мертвой девочкой.

Алек покачал головой. Его удивило, что Гарри считал, будто люди разбегутся, если узнают о призраке в «Роузбаде». Алек думал, что получится с точностью до наоборот. Люди были бы рады заплатить за возможность испытать небольшой страх в темноте – иначе никто не смог бы зарабатывать на фильмах ужасов. А потом он вспомнил, что Имоджен Гилкрист сказала ему о Гарри Парселлсе: «долго он здесь не продержится».

– Так чего ты хочешь? – спросил Гарри. – Билеты?

Алек покачал головой.

– Значит, вернуть деньги.

– Нет.

Гарри, уже взявшийся за лежащий в заднем кармане бумажник, застыл и смерил Алека изумленным, враждебным взглядом.

– Тогда чего?

– Как насчет работы? Вам же нужен кто-то, кто будет продавать попкорн. Могу пообещать, что не буду носить накладные ногти.

Гарри долго смотрел на него и ничего не отвечал, а потом медленно убрал руку от кармана.

– А по выходным сможешь? – спросил он.

В октябре Алеку становится известно, что Стивен Гринберг приехал в Нью-Гэмпшир, чтобы провести натурные съемки для своего нового фильма на базе Академии Филлипса в Эксетере – что-то с Томом Хэнксом и Хэйли Джоэлом Осментом, о том, как непонятый учитель вдохновляет сложных, но одаренных учеников. Алеку больше ничего не нужно знать, чтобы понимать: Стивен идет к своему очередному «Оскару». Хотя сам он больше любит его ранние работы – фантастику и триллеры.

Сначала он подумывает съездить посмотреть на это. Прикидывает, сможет ли пробраться на площадку («Да, я знал Стивена, когда он был маленьким»), разрешат ли ему пообщаться с самим Стивеном. Но вскоре отказывается от этой мысли. В этой части Новой Англии найдутся сотни людей, которые будут утверждать, что знали когда-то Стивена, в то время как Алек и этим не мог похвастаться. На самом деле они разговаривали всего один раз – в день, когда Стивен увидел ее. Ни до, ни после они не общались.

Поэтому-то он удивляется, когда однажды в пятницу, ближе к концу месяца, ему звонит личный помощник Стивена – бодрая, сноровистая женщина по имени Марсия. Она сообщает, что Стивен надеется с ним встретиться, и спрашивает, не мог бы он заскочить («В воскресенье утром удобно?»). Говорит, что ему подготовят пропуск на площадку, который можно будет получить в главном здании академии. Живо щебечет: «Будем ждать вас в десять утра», и кладет трубку. Лишь через некоторое время до Алека доходит, что он получил не приглашение, а требование явиться.

Другой помощник, с козлиной бородкой, встречает Алека в главном здании и отводит на место съемок. Алек стоит еще с тридцатью людьми, смотрящими издалека, как Хэнкс и Осмент вместе прогуливаются по зеленому квадрату, посыпанному опавшими листьями, и Хэнкс задумчиво кивает, пока Осмент что-то рассказывает и размахивает руками. Перед ними ездит тележка с камерой и двумя операторами, и еще двое ее катят. Стивен и небольшая группа людей стоят чуть в стороне, Стивен смотрит в кадр на мониторе. Алеку никогда еще не доводилось бывать на съемках, так что он следит за работой профессиональных притворщиков с огромным наслаждением.

Добившись, чего хотел, и переговорив пару минут с Хэнксом, Стивен отправляется к толпе, в которой стоит Алек. Смотрит робким, ищущим взглядом. Затем видит Алека и растягивает рот в редкозубой ухмылке, поднимает руку, чтобы помахать ему, – и на миг словно превращается в того долговязого мальчугана. Он спрашивает Алека, не желает ли тот прогуляться к столику с закусками, съесть чили-дог с содовой.

По дороге Стивен кажется взволнованным, звенит мелочью в карманах и искоса поглядывает на Алека. Тот видит, что он хочет поговорить об Имоджен, но не знает, как подойти к теме. Наконец, Стивен заговаривает – он рассказывает о своих воспоминаниях о «Роузбаде», как он любил это место, сколько известных картин посмотрел там впервые. Алек кивает и улыбается, но сам изумляется глубине его самообмана. Ведь после «Птиц» Стивен никогда больше не приходил и не видел там ни одного фильма из тех, о которых сейчас говорил.

И вот, Стивен, запинаясь, спрашивает:

– Что будет с кинотеатром, когда ты отойдешь от дел? Нет, не то чтобы тебе было пора, просто хотел спросить: долго еще собираешься там заправлять?

– Да не очень, – отвечает Алек. И это правда – но больше он ничего не добавляет. Он старается не опуститься до того, чтобы просить подачку, – хотя ему и кажется, что пришел он именно за этим. Ведь с тех пор, как он получил от Стивена приглашение посетить съемочную площадку, он воображает себе, что они будут говорить о «Роузбаде» и что ему удастся убедить Стивена, который так богат и так любит кино, бросить ему спасательный круг.

– Старые кинотеатры – это уже национальное достояние, – говорит Стивен. – Хочешь верь, хочешь нет, но я сам владею парой таких. Пытаюсь их оживить. Я бы хотел когда-нибудь сделать что-то подобное и с «Роузбадом». Это как бы моя мечта.

Вот он, его шанс, возможность, на которую Алек так надеялся – пусть и не желал этого признавать. Но вместо того чтобы сказать, что «Роузбад» в затруднительном положении, Алекс меняет тему… Ему просто не хватает смелости сделать то, что нужно.

– Какой у тебя будет следующий проект? – спрашивает Алек.

– После этого? Подумываю над ремейком, – отзывается Стивен и снова искоса глядит на Алека краешком глаза. – Заранее никогда не угадаешь, – а потом вдруг хватает Алека за плечо. – Возвращение в Нью-Гэмпшир в самом деле кое-что во мне разворошило. Мне снилась наша старая подруга, представляешь?

– Наша старая… – начинает Алек, но затем понимает, о ком речь.

– И я слышал во сне, будто внутри плакала девочка, – сказав это, Стивен тревожно ухмыляется. – Ну не смешно ли?

Домой Алек возвращается сам не свой, с холодной испариной на лбу. Он не помнит, почему ничего не ответил Стивену, почему не мог ничего ответить. Гринберг едва не умолял его принять деньги. Алек с горечью думает, что превратился в глупого и никуда не годного старика.

Вернувшись в кинотеатр, он обнаруживает девять сообщений на автоответчике. Первое – от Лоис Уэйзел, о которой Алек уже несколько лет ничего не слышал. Голос у нее нетвердый.

– Привет, Алек, это Лоис Уэйзел из Бостонского университета.

Будто он мог ее забыть. Лоис видела Имоджен на «Полуночном ковбое». А сейчас преподает магистрантам режиссуру документального кино. Алек знает, что эти два факта между собой не связаны, равно как и то, что Стивен Гринберг стал тем, кем он стал.

– Можешь мне перезвонить? Хотела с тобой поговорить о… просто я… в общем, позвони, хорошо? – после этого она смеется, странно, испуганно, и добавляет: – Это какой-то бред, – Лоис тяжело вздыхает. – Я просто хотела узнать, все ли нормально в «Роузбаде». Вдруг что-то случилось. В общем, позвони.

Следующее сообщение – от Даны Луэллин, которая видела ее на «Дикой банде». Потом – от Шейна Леонарда, встретившего Имоджен на «Американских граффити». И от Даррена Кэмпбелла, увидевшего ее на «Бешеных псах». Одни рассказывают о сне, таком же, как описывал Стивен Гринберг, с досками на окнах, цепью на входе и плачущей девочкой. Другие просто хотят поговорить. Когда автоответчик умолкает, Алек уже сидит на полу кабинета, сжимая кулаки: старик беспомощно плачет.

За последние двадцать пять лет Имоджен видело человек двадцать, и примерно половина из них оставили Алеку сообщения и просили позвонить. Другая половина выйдет на связь в ближайшие дни – они спросят о «Роузбаде» и расскажут о своем сне. Алек побеседует почти со всеми видевшими ее, кто остался в живых, – всеми, с кем Имоджен заговаривала: с преподавателем актерского мастерства, с работником магазина видеопроката, с бывшим финансистом, который в молодости писал гневные, шуточные кинообзоры для «Лэнсдаун Рекорд», и с остальными. Целый приход, только собиравшийся не в церкви по воскресеньям, а в «Роузбаде», чьи молитвы написал Пэдди Чаефски[157], чьи гимны сочинил Джон Уильямс[158], а чьей верой служило призвание, которому не могла противостоять сама Имоджен. И сам Алек.

Сбором средств на спасение «Роузбада» занимается бухгалтер Стивена. Сам кинотеатр закрыт на три недели, чтобы провести ремонт. Новые кресла, современная звуковая система. Дюжина рабочих устанавливают подмости и маленькими кисточками восстанавливают осыпающуюся гипсовую лепнину на потолке. Стивен добавляет в штат новых работников. Он также выкупает контрольную долю владения, и кинотеатр, по сути, теперь принадлежит ему, хотя Алек и соглашается еще какое-то время им управлять.

Лоис Уэйзел приезжает по три раза в неделю снимать документальный фильм о реставрации. Для этого она использует своих студентов в самых разных качествах – как электриков, звукооператоров, мальчиков на побегушках. Стивен хочет устроить торжественное открытие, почтив прошлое «Роузбада». И когда Алек узнаёт, что он хочет показать первым – двойной сеанс «Волшебника страны Оз» и «Птиц», – руки у него покрываются гусиной кожей. Но он не спорит.

В вечер открытия людей приходит столько, сколько не бывало со времен «Титаника». Местное телевидение снимает людей, которые заходят внутрь в своих лучших костюмах. Конечно, Стивен тоже здесь, из-за него и поднимается вся эта шумиха. Впрочем, Алек думает, что билеты разлетелись бы и так: люди просто пришли бы посмотреть, что получилось после реставрации. Алек и Стивен позируют для фотографов – стоят под козырьком в смокингах и пожимают руки. Стивен в Армани, купленном специально для этого случая. Алек – в том, в котором женился.

Стивен наклоняется к нему, прижимается плечом к груди.

– Ты сейчас куда?

Не дай Стивен столько денег, Алек сел бы за кассу и продавал билеты, а потом поднялся бы в проекционную. Но Стивен нанял людей, чтобы те продавали билеты и управляли проектором. Поэтому отвечает:

– Думаю, пойду смотреть фильм.

– Тогда придержи для меня место, – просит Стивен. – Я могу не попасть в зал до самых «Птиц». Мне еще нужно пообщаться с прессой.

Лоис Уэйзел ставит в зале камеру, направляет ее на зрителей и заправляет высокочувствительной пленкой для съемки в темноте. Она снимает публику в разные моменты, записывая реакцию на «Волшебника страны Оз». Это должно было стать заключением ее документального фильма – полный зал, наслаждающийся классикой двадцатого века в этом с любовью отреставрированном старом кинотеатре. Но завершается ее фильм не так, как она предполагала.

В первых кадрах, отснятых Лоис, можно увидеть Алека: он сидит в задних рядах и смотрит на экран сквозь очки, отсвечивающие синим в темноте. Кресло слева от него, у прохода, – единственное свободное место в зале. Иногда видно, что он ест попкорн. В остальное время – просто сидит и смотрит, чуть приоткрыв рот, едва ли не с благоговением на лице.

Затем в какой-то момент поворачивается в сторону, к креслу слева. К нему подсаживается женщина в голубом. Он наклоняется к ней. Они целуются – это четко видно. Никто из сидящих рядом не обращает на них внимания. «Волшебник страны Оз» подходит к концу. Мы это знаем, потому что слышно, как Джуди Гарленд[159] повторяет одни и те же слова, тихим, тоскующим голосом, говорит… Ну, вы знаете, что она говорит[160]. Это самые прекрасные слова в фильме.

Но уже в следующих кадрах в зале загорается свет и толпа окружает тело Алека, низко сползшего в своем кресле. Стивен Гринберг стоит в проходе, истошно кричит, чтобы кто-нибудь вызвал доктора. Где-то плачет ребенок. Остальные, взволнованно переговариваясь, создают низкий шелестящий гул. Но оставим этот фрагмент. Гораздо интереснее то, что произошло прямо перед ним.

Всего несколько секунд съемки Алека и его неопознанной спутницы – пара сотен кадров пленки, – но именно они сделают Лоис Уэйзел знаменитой, не говоря уже о том, сколько принесут денег. Эти кадры покажут в телешоу о необъяснимых явлениях, будут смотреть и пересматривать на собраниях людей, увлекающихся сверхъестественным. Будут изучать, описывать, опровергать, оправдывать и прославлять. Давайте взглянем на них еще раз.

Он наклоняется к ней. Она поворачивает к нему лицо и прикрывает глаза. Она очень молода и отдает ему всю себя. Алек, сняв очки, нежно берет ее за талию. О таких поцелуях люди мечтают, так целуются кинозвезды. Смотря на них, хочется, чтобы это мгновение никогда не заканчивалось. И все это на фоне тихого, смелого голоса Дороти, заполняющего темный кинозал. Она говорит что-то о доме. Что-то, о чем знают все.

[2003]

Марк Сэмюэльс

Белые руки

[161]

Вместе с Майклом Маршаллом Смитом мы еще раз оформляли обложку для пятнадцатой книги серии. В ее оформлении была использована атмосферная картина Леса Эдвардса, что позволило книге выглядеть лучше, чем другие издания серии. Появившиеся новые технологии – печать по требованию, электронные книги, сетевые публикации – ежегодно увеличивали количество доступных жанровых произведений. Вследствие этого «Предисловие» разрослось до девяноста двух страниц (около тридцати трех тысяч знаков), а раздел «Некрологи» – до шестидесяти двух, чтобы собрать многочисленные посвящения авторам, актерам и другим деятелям жанра, ушедшим в этом году (сама же книга была посвящена памяти старого друга и коллеги Хью Барнетта Кэйва).

Учитывая количество произведений, которые создавались в течение года, едва ли стоило удивляться, что в своей редакторской колонке я говорил о невозможности собрать все под обложкой одной книги. И так издатели книги по обе стороны Атлантики высказывали недовольство тем, что нехудожественная составляющая сборника становится все больше (его объем в этом году превысил 630 страниц). А у меня все больше времени занимал отбор рукописей и подготовка сопроводительных текстов к рассказам.

25 историй должны были отразить изменения, которые произошли в области жанра. В антологию вошли как рассказы известных авторов (Рэмси Кэмпбелла, Кристофера Фаулера, Майкла Маршалла Смита, Джона Фарриса, Джина Вульфа, Стива Резника Тема, Джойса Кэрола Оутса, Нила Геймана и Пола Дж. Макоули), так и новой плеяды авторов, которые только дебютировали и представляли собой «новую волну» умных и талантливых писателей, использующих жанр ужаса, чтобы рассказать свои истории о современных страхах (Стив Нэги, Дэйл Бейли, Джей Лейк, Скотт Эмерсон Булл, Чарльз Коулмен Финли, Кристофер Барзак, Майк О’Дрисколл).

Другое имя, которое можно было бы добавить к этому списку, – Марк Сэмюэльс, британский автор. В то время как большинство писателей расширяли границы современного жанра, сборник рассказов Сэмюэльса опирался на классические произведения Артура Мейчена и М. Р. Джеймса. Заглавная история сборника, «Белые руки», мастерски созданная в традициях классических готических историй, впервые появилась в полной версии именно в 15-м томе нашей антологии.

Вы, должно быть, помните Альфреда Масвелла, в котором поклонники таинственных историй узнают автора многочисленных статей на тему привидений в литературе. Он умер в безвестности чуть больше года назад.

Масвелл некоторое время преподавал в Оксфорде, но оставил университетскую обитель после научного скандала. Бывший студент (ныне журналист) так писал о нем в мемуарах, опубликованных в частном порядке:

Масвелл пытался в одиночку изменить академические критерии совершенства в литературе. В преподавательской деятельности он стремился искоренить то, что называл «тиранией материализма и реализма». В своих черных одеждах он довлел над нами на лекциях и семинарах, рвал традиционно рекомендуемые классические книги в клочья – собственными руками в перчатках – призывая нас читать вместо них работы не менее великие за авторством Шеридана Ле Фану, Вернона Ли, М. Р. Джеймса и Лилит Блейк. Масвелл часто бродил ночью по паркам и дворам университетского городка, словно призрак из книги. У него было очень пухлое лицо, глаза смотрели на нас из-за круглых очков. Он таращился в темноту с неизъяснимым выражением, которое казалось неуловимо тревожным.

Далее вы припомните, как эксцентричные теории Масвелла о литературе пользовались краткой, но скверной известностью в пятидесятых годах. В серии очерков в недолго просуществовавшем американском фантастическом журнале «Некрофил» он отстаивал мистические истории. Это было в то самое время, когда другие ученые и критики в отвращении отвернулись от сего жанра после пресыщения неграмотным чтивом в таких бульварных журналах, как, например, «Паранормальные рассказы». Масвелл утверждал, что антропоцентрическая проблематика реализма тормозит возможности гораздо более глубокого исследования бесконечности. Созерцание бесконечного, как он утверждал, было тем даром, что отделил человека от животного. А реализм, по его мнению, был литературой скучной и обыденной. По его утверждению, именно поиск скрытых тайн лег в основу литературы великой. Масвелл также считал, что литературное творчество, в своей высшей форме, должно разгадать тайны жизни и смерти. Последний концепт он никогда не пояснял, но намекал, что его достижение предполагает некоторые фактические изменения в структуре самой реальности. Пожалуй, было неизбежным то, что подобные убеждения привели его к увольнению из Оксфорда и репутации глупого мистика в академических кругах.

После тихого изгнания из Оксфорда Масвелл удалился к высотам Хайгейт. И здесь, в этом лондонском предместье, где вел последний бой с опийной наркоманией Сэмюэл Тейлор Кольридж, Масвелл продолжил свой литературный крестовый поход. Серия фотографий, напечатанная в четвертом номере «Некрофила», демонстрировала толстенького Масвелла, который бродил по зеленым улочкам Хайгейта одетым в черный костюм-тройку, с сигаретой, зажатой между губ, и в очках. Рука в перчатке сжимает книгу историй о привидениях за авторством Лилит Блейк, которой он восхищался. Эта викторианская писательница, пожалуй, наиболее известна своим сборником рассказов «Воссоединение и другие истории». Тогда, как и сейчас, весьма редкая, эта книга была напечатана тиражом всего в сто экземпляров. Среди знатоков она приобрела легендарный статус. Масвелл был, несомненно, величайшим авторитетом среди изучающих жизнь и творчество Лилит. Он один обладал тем немногим, что осталось от нее, включая корреспонденцию, а также дневники, фотографии и другие личные вещи.

Переезд Масвелла в Хайгейт, пожалуй, более всего был обусловлен тем фактом, что Блейк прожила в этой деревне все двадцать два года своей недолгой жизни. Ее останки были погребены на старом Западном кладбище в Суэйн Лейн.

Я впервые встретил Альфреда Масвелла после того, как написал ему письмо с просьбой предоставить некоторую информацию о Лилит Блейк для статьи, которую я планировал посвятить писателям-мистикам конца девятнадцатого и начала двадцатого веков. После переписки он предложил встретиться днем в читальном зале Хайгейтского литературного и научного института. Оттуда он хотел проводить меня до своей комнаты, спрятанной в лабиринте узких кирпичных проходов за Понд Сквер, которую, судя по всему, было трудно найти без посторонней помощи.

В холодный, ясный зимний полдень я вышел на станции метро Хайгет и направился по Саутвуд-Лейн к поселку. Снег выпал накануне вечером, и улица была почти безлюдной. Тишину нарушал лишь звук моих шагов и скрип снега в хрупкой тишине. Когда я добрался до Хайгейт, я на некоторое время остановился, чтобы осмотреть окружающий пейзаж. Дома эпохи короля Георга были облачены в белое и сверкали в морозном свете солнца. Резкий ветер дул холодными порывами, пел в дымоходах и между провисшими крышами. Один или два местных жителя, одетые в бушлаты и глухо укутанные, прошли мимо, настороженно поглядывая на меня.

Я подошел к одному из этих пешеходов, и он направил меня в сторону Института. Это было побеленное двухэтажное строение, выходящее на площадь на углу Суэйн Лейн. Сквозь окна первых этажей я увидел зарево от горевшего внутри камина и толстенького мужчину, читающего в кресле. Это был Альфред Масвелл.

Стряхнув снег с одежды, я вошел внутрь и представился. Он выбрался из кресла, выпрямился, как рак-отшельник, сбросивший оболочку, и выбросил вперед руку в перчатке, чтобы обменяться рукопожатиями. Он был одет в свой обычный черный костюм, сигарета свисала с нижней губы. Его глаза напряженно уставились на меня из-за круглых очков. Волосы его поредели и побелели, если сравнивать с фотографиями в «Некрофиле». Лысина на макушке придавала ему несколько монашеский облик.

Я повесил пальто с капюшоном и шарф на вешалку и сел в кресло перед Масвеллом.

– Нас никто не побеспокоит в течение по крайней мере еще нескольких минут, – сказал он. – Остальные члены научного сообщества в библиотеке, слушают какую-то лекцию об этом шарлатане Джеймсе Джойсе.

Я кивнул как бы в согласии, но мое внимание было устремлено на кожаные перчатки Масвелла. Казалось, он их носил всегда. Подобная пара перчаток была и на фотографиях в «Некрофиле». Я заметил, что черная кожа скрывала явную худобу рук и длинные пальцы. Его правая кисть постоянно беспокойно двигалась с зажатой сигаретой, в то время как пальцы левой все время сжимались и разжимались. Выглядело это так, будто ему было некомфортно ощущать эти части собственного тела.

– Мне очень приятно говорить с человеком, который предан историям Лилит Блейк, – сказал он странным, напряженным голосом.

– О, я бы не назвал себя слишком преданным. Ее работа поражает, конечно, но я лично предпочитаю Блэквуда и Макена. Блейк, как мне кажется, не хватает баланса. Ее мир – один из самых беспросветных, полный лишь мраком и тленом.

Масвелл фыркнул в ответ на это замечание. Он выдохнул большой клуб сигаретного дыма в мою сторону и сказал:

– Беспросветный мрак и тлен? Скорее, она делает отчаяние прекрасным! Я верю в то, что де Квинси написал однажды: «Святость – это могила. Благочестие – это темнота. Чистота – это разложение». Вот слова, которые отлично характеризуют работы Лилит Блейк. А Макен! Этот краснолицый старикан со своей запутанной англо-католической дрянью! Этот человек был пьяным клоуном, одержимым грехом. А Блэквуд? Пантеистическая гниль, которая относится к каменному веку. Он писал в основном ради денег и написал в итоге слишком много. Нет, нет. Поверьте мне, если вы хотите истины за гранью видимости, вы должны прийти к Лилит Блейк. Она никогда не идет на компромиссы. Ее рассказы бесконечно больше, чем просто повествование о сверхъестественных явлениях…

Его голос достиг пика пронзительности, и все, что я мог сделать в ответ, – не корчиться в кресле, зажав уши. Затем он, казалось, взял себя в руки и провел платком по лбу.

– Вы должны извинить меня. Я позволил из-за убеждений отбросить манеры. Теперь я так редко принимаю участие в дискуссиях, что перевозбудился, – он взял себя в руки, успокоился и снова хотел что-то сказать, когда открылась боковая дверь и группа людей ворвалась в комнату. Они обсуждали лекцию о Джойсе, которая, судя по всему, только что закончилась. Масвелл поднялся на ноги и надел шляпу и пальто. Я последовал за ним.

Снаружи, оказавшись на холодном полуденном воздухе, он оглянулся через плечо и скривил лицо в гримасе отвращения.

– Как я ненавижу этих дураков, – произнес он.

Мы побрели через снег по площади и нырнули в лабиринт переулков. Высокие здания с пыльными окнами давили на нас с обеих сторон и, после множества поворотов, мы добрались до дома, в котором находилось жилище Масвелла. Он квартировал в подвале, и мы спустились по ступеням, оставив дневной свет позади.

Ученый открыл переднюю дверь, и я последовал за ним внутрь.

Масвелл нажал на выключатель, и единственная лампочка, подвешенная к потолку и висящая почти посередине между ним и голым полом, осветила скудное убранство комнаты. Вдоль каждой из стен стояли длинные шкафы, набитые толстыми томами. В одном углу стояло кресло и пуф вместе с небольшим круглым столом, на котором опасно кренилась стопка книг. Ненадежная на вид переносная газовая печь стояла в противоположном углу. Масвелл принес из соседней комнаты еще один стул, обитый грубой тканью, и предложил мне сесть. Сразу после этого он притащил оттуда же большой сундук. Тот был очень старым, с монограммой «Л.Б.» на боку. Масвелл театральным жестом отпер сундук, а потом сел, закурив еще одну сигарету и сфокусировав взгляд на моем лице.

Я взял блокнот из кармана и начал просматривать рукописи, доставая их из сундука. Там были довольно странные и не до конца понятные записи, но это было именно то, что требовалось для статьи. Там были целые залежи подобных богатств, которые мне просто необходимо было изучить. Масвелл между тем сделал меланхоличное замечание, важность которого, к слову сказать, я оценил лишь намного позже.

– Одиночество, – сказал он, – может привести человека в ментальное области чрезвычайной степени странности.

Я рассеянно кивнул. В тот момент я как раз обнаружил небольшую коробку и открыл ее, после чего мое возбуждение взлетело до небес. Внутри лежал светло-коричневый фотографический портрет Лилит Блейк 1890 года. Это был первый раз, когда я увидел ее, и должно быть, это фото было сделано как раз перед смертью писательницы. Ее красота поражала.

Масвелл наклонился вперед. Теперь он, казалось, следил за моей реакцией с удвоенным интересом.

Пышные иссиня-черные волосы Лилит Блейк падали кудрями на плечи. Лицо ее было овальной формы, с небольшим заостренным подбородком. Глаза, широко расставленные и пронзительные, казалось, смотрели сквозь время, что разделяло нас. Ее шея была длинной и бледной, лоб округлым, небрежные завитки волос обрамляли виски. Полные губы были слегка приоткрыты, и ее маленькие острые зубы блестели белизной. На шее висела нитка жемчуга, а она сама была одета в черное бархатное платье. Самые нежные и прекрасные белые руки, которые я когда-либо видел, были сложены на груди. Хотя кожа на ее лице и шее казалась алебастрово-белой, руки были еще бледнее. Они были белее чистейшего снега. Выглядело это так, будто дневной свет никогда не прикасался к ним. Длина ее изящных пальцев меня поразила.

Я тогда, должно быть, просидел некоторое время в молчаливом созерцании этого чудесного образа. Масвелл в приступе нетерпения в конце концов прервал мою задумчивость самым жестоким и неуместным способом. Он выхватил фотографию у меня из рук, поднял ее в воздух и, пока он говорил, голос его визгливо дрожал:

– Вот безнадежное отчаяние того, кому не было покоя ночью. Вот та, что пошла добровольно в могилу с черным экстазом в сердце, а не со страхом!

Я мог только сидеть и потрясенно молчать в ответ. По моему мнению, Масвелл был близок к настоящему нервному срыву.

Позже он, должно быть, помог мне разобраться в некоторых документах из сундука. Я практически не помню деталей. Знаю, что когда я, наконец, покинул его комнату и по снегу выбрался обратно на площадь, то понял, что исследования работ Блейк будут иметь огромное значение для моей научной карьеры. У Масвелла в руках находилось настоящее сокровище, литературная золотая жила, и при правильном использовании она могла бы сделать мне имя.

После этого мои дни уже мне не принадлежали. Как я ни старался, не мог выкинуть образ Блейк из головы. Ее лицо преследовало меня в мыслях, подгоняя в поисках истинного смысла ее работ. Наше с Масвеллом сходство выросло до пугающих размеров, пока я искал способ договориться с ним о том, чтобы получить возможность глубже закопаться в его коллекцию. Сначала он, казалось, не верил в мой растущий интерес, но в итоге удостоверился, что этот энтузиазм подлинный. Тогда он приветствовал меня как единомышленника. По счастливой случайности мне даже удалось снять комнату в его доме.

Итак, в течение этих зимних месяцев я работал с Масвеллом, вчитываясь в письма и перебирая личные вещи Блейк. Я не могу отрицать, что прикосновения к этим предметам казались почти святотатством. Но когда я читал письма, дневники и записные книжки, я понимал, что Масвелл говорил истинную правду, описывая гений Блейк как нечто величайшее в области литературы о сверхъестественном.

Он постоянно суетился вокруг своей библиотеки, словно паук, взбираясь на стремянку и вытаскивая тома с полок, спуская их в полутьме вниз для меня. Он хотел особенно выделить конкретные отрывки текста, которые, как он считал, поспособствуют большему пониманию жизни и творчества Блейк. Тем временем снаружи частые снегопады заполнили ледяной белизной пустоту между окном его полуподвальной квартиры и тротуаром. Мое исследование продвигалось хорошо, блокнот наполнялся полезными цитатами и аннотациями, но почему-то я чувствовал, что не способен до конца охватить сущность Лилит: самые многообещающие аспекты ее видения ускользали от моего понимания. Становилось мучительно больно быть так близко к ней, и в то же время чувствовать, что ее самые прекрасные тайны скрыты от меня в могильной тьме.

– Я считаю, – однажды сказал Масвелл, – что психологическая изоляции является сущностью художественной фантастики. Изоляция, которая сталкивается с болезнью, с безумием, с ужасом и смертью. Это отголоски той бесконечности, которая мучает нас. И Блейк описывает для нас отзвуки именно этого рока. Лишь она одна обличает то, что наша неизбывная слепота приводит к вечному уничтожению. Лишь она одна показывает, как наши души кричат в темноте, и никто не слышит наши вопли. Правда, иронично, что именно такой красивой молодой женщине довелось обладать настолько мрачным и пронизанным кошмарами воображением?

Масвелл глубоко затянулся сигаретой и, пока он обдумывал собственные слова, его взгляд, казалось, канул в беспредельную пустоту.

Иногда, когда Масвелла не было, я забирал коллекцию к себе. Личные письма Блейк стали для меня священными реликвиями. Ее фотография приобрела особое значение, и мне часто не удавалась удержаться от того, чтобы не гладить кончиками пальцев контуры ее прекрасного лица.

Время шло, и мои исследования творчества Лилит Блейк начали приносить еще более увлекательные результаты. Я чувствовал, что теперь готов обеспечить ей посмертное внимание, которого она действительно заслуживала. Если раньше я планировал просто включить ссылки на ее работы в пространную статью о сверхъестественной фантастике конца девятнадцатого и начала двадцатого веков, то теперь понял: она достойна того, чтобы посвятить ее наследию целый критический труд. Такова была ее литературная ценность, обнаруженная в процессе бесед с Масвеллом. Для меня было очевидно, что этот человек мало понимал истинную важность того, чем владел, и его затворнический образ жизни привел к тому, что он стал считать все, относящееся к этому мертвому и красивому созданию, своей личной собственностью. Его разум безнадежно запутался в бездоказательном утверждении, которое он преподносил в связи с важностью некой «работы в тени работы». Оное я расценивал как непонятную мистическую интерпретацию, которую он сформулировал в своем бестолковом, стареющем мозгу.

Однажды днем он проходил мимо меня, когда я корпел над рекомендованной им книгой, и проявил вежливый, но вместе с тем саркастичный интерес к записям, что привело меня в ярость. Я озвучил мнение о том, что Блейк заслуживает гораздо более высокого места в литературном пантеоне. Единственное разумное объяснение провала Лилит в достижении читательского признания было обусловлено, как я обнаружил, почти полным отсутствием интереса критиков-современников к ее работам. Я не смог отследить ни дошедших до нас отзывов о «Воссоединении и других историях» в литературных журналах того времени, ни каких-либо упоминаний о ней в колонках светских новостей. В ответ на это заявление Масвелл просто громко рассмеялся. Держа сигарету между тонкими пальцами в перчатке, он пренебрежительно помахал ею в воздухе и сказал:

– Мне следовало бы предположить, что вы сочли молчание критиков о ее работах наводящим на размышления – так же, как об этом подумал и я в свое время. Главное, не путайте молчание и равнодушие. Любой имбецил мог сделать такой ошибочный вывод, и действительно, многие в прошлом пришли к этому неверному выводу. Но Лилит Блейк – это вам не граф Стенбок, творчество которого попросту ждало, когда его откроют заново. Ее намеренно не упоминали. Ее произведения были специально исключены из рассмотрения. Как вы думаете, сколько некоторые личности заплатили просто для того, чтобы убедиться, что памятник на Хайгейтском кладбище действительно установлен на ее могилу? Но прошу вас, продолжайте, расскажите мне побольше о вашей статье, и я постараюсь сделать скидку на вашу молодость и наивность.

И по мере того, как я продолжал рассказывать о своей теории, я четко видел, как Масвелл начал ухмыляться самым оскорбительным образом. Причем он как будто смеялся надо мной! Краска залила мои щеки, и я встал, резко выпрямив спину в напряжении. Я дошел до предела и не мог больше терпеть покровительственное отношение этого старого дурака. В ответ Масвелл сделал шаг назад и нарочито, в некой идиотско-джентльменской манере, поклонился. Однако, кланяясь, он чуть не потерял равновесие. На мгновение это испугало меня, и он воспользовался этой возможностью, чтобы уйти. Но прежде, чем покинуть комнату, он произнес несколько слов на прощание:

– Если бы вы знали то, что я знаю, мой друг, а возможно, вы скоро обретете это знание, вы бы находили подобную литературную критику ужасно забавной, каковой ее считаю я. Однако сейчас я очень устал, и вынужден откланяться, оставляя вас наедине с работой.

Мне казалось очевидным, что Масвелл просто не подходит на роль правопреемника Лилит Блейк. Более того, его нарочитая театральность и отсутствие благодарности за мои труды указывали на прогрессирующую умственную деградацию. Я должен был каким-то образом, ради репутации Блейк, отобрать у безумца с расколотым сознанием ее имущество.

Такая возможность появилась быстрее, чем я смел надеяться.

Однажды вечером, в феврале, Масвелл вернулся после одной из своих нечастых встреч особенно утомленным. До этого, в течение нескольких недель, я наблюдал, как в его движения вползает мертвенная усталость. Вдобавок к почти постоянному ощущению рассеянности он сильно потерял в весе. Поэтому его последующее признание не было для меня шоком.

– Для меня игра закончена, – сказал он. – Я увядаю. Доктор говорит, что мне немного уже осталось. Я рад, что момент моего воссоединения с Блейк близится. Ты должен удостовериться, что меня похоронят рядом с ней.

Масвелл задумчиво рассматривал меня; свет от тусклой электрической лампочки отражался в стеклах его очков, скрывая глаза. Он продолжил:

– Есть секреты, которые я скрывал от тебя, но сейчас пришло время их раскрыть. Я узнал, что есть те, кто, будучи мертвым, лежат в гробах, не тронутые разложением. Сила вечного замысла сохраняет их: они пребывают там, мертвые и спящие. Лилит Блейк одна из них, и я стану таким же. А ты будешь нашим стражем в этом мире. Ты убедишься, что наши тела не потревожат. Когда мы умрем, нас не должны разбудить от вечного сна. Именно для того, чтобы было кому охранять Лилит и меня, я позволил тебе узнать мои тайные мысли и прикоснуться к ее литературному наследию. Все станет на свои места, когда только ты прочтешь ее последние работы.

Он взобрался наверх к темному потолку по крутой лестнице и достал металлическую коробку с верха книжного стеллажа. Открыл ее и вытащил старую записную книжку, обернутую в черную сморщенную кожу. Заголовок был написан характерным для Лилит почерком. Я сумел рассмотреть, что рукопись называлась «Белые руки и другие истории».

– Эта книга, – сказал он, передавая ее мне, – содержит истории, подводящие итог всему. Они устанавливают истину о том, что я тебе рассказал. Теперь книга должна быть опубликована. Я хочу реабилитироваться после смерти. Эта книга самым шокирующим способом докажет превосходство ужасов над всеми другими жанрами литературы. Как я уже намекал тебе раньше, эти истории не описывают какие-либо сверхъестественные явления, но при этом они сверхъестественны по своей сути. Пойми одно: Блейк была мертва, когда эти истории были задуманы. Она все еще спит, поэтому передала образы из своей могилы мне, чтобы я мог записать все. Когда ты прочтешь это, ты поймешь, что я не сумасшедший. Все прояснится. Ты поймешь, как на рубеже смерти начинается вечный сон. Он позволяет телу не разлагаться, пока сон продолжается.

Я понял, что болезнь Масвелла сильно повлияла на его разум. И чтобы привести его обратно к ощущению реальности, я сказал:

– Ты говоришь, что Блейк телепатически продиктовала тебе истории, а ты их записал? Тогда почему почерк ее, а не твой?

Масвелл мучительно улыбнулся, помолчал, а потом в первый и последний раз снял перчатки. У него были руки Лилит Блейк, такие же бледные, вытянутой формы, я узнал их по фотографиям.

– Я просил у нее знака, чтобы понять, что я не сумасшедший, – сказал Масвелл, – и получил это.

Через четыре недели он умер.

В медицинском свидетельстве указали, что причиной смерти стала сердечная недостаточность. Я вел себя осторожно, и так как перед смертью он болел, у властей не было причин подозревать меня в чем-либо. Честно говоря, я и не думал о том, чтобы выполнять какие-либо из желаний Масвелла, поэтому я организовал кремацию его тела. Церемония должна была пройти в Мэрилебон на кладбище святого Панскраса среди простых, маленьких, непримечательных могил и памятников. Нет, он не будет покоиться рядом с Лилит Блейк на Хайгейтском кладбище.

Церемония прошла весьма просто, и кроме меня, на ней никто не присутствовал. Увольнение Масвелла из Оксфорда сделало неизбежным охлаждение старых коллег, в его семье все уже умерли, поэтому некому было прийти, чтобы попрощаться. Урна с прахом была захоронена в безымянной могиле, и приглашенный священник безразлично, механически пробормотал слова молитвы. Когда церемония закончилась, у меня появилось некое ощущение завершенности. Масвелл умер навсегда и нашел забвение, которого, казалось, так сильно хотел избежать.

Через несколько дней я впервые посетил склеп Лилит Блейк. Она была похоронена в старой западной секции Хайгейтского кладбища, и я не мог получить туда доступ в одиночку. В те места можно было проникнуть только с официальной экскурсией, и я приобрел билет, однако после дополнительно заплатил гиду, чтобы он провел меня к склепу Блейков. Нам пришлось пробираться по заросшим дорожкам мимо разрушающихся надгробных камней. Склеп располагался рядом с неприступной частью кладбища возле склона горы. И когда мы наконец продрались сюда через заросли, где толстые колючие кусты цеплялись за штанины, гид рассказал мне, что до этого был здесь лишь единожды. Он сопровождал другого мужчину, в котором по описанию я опознал Масвелла. Гид упомянул также, что эта часть кладбища интересовала многих гидов, волонтеров и реставраторов, которые работали здесь. Хотя дикая природа ярко проявляла себя в других частях кладбища, здесь она подозрительно отсутствовала. Казалось, даже птицы избегают этого места. Я отчетливо помню, что солнце только что село, и мы достигли могилы в сумерках. Деревья вокруг только добавляли темноты. Затем я увидел сводчатую крышу с плющом, и гид сказал мне, что мы на месте. Когда мы подошли, и сооружение стало видно полностью, я ощутил нарастающее предвкушение. Кое-где кладка разрушилась, но в целом это был все еще впечатляющий пример викторианской готической архитектуры. Внешние углы были украшены башенками, и на каждой стороне был портик. Рядом с одним из них, практически полностью уничтоженный временем и запустением, лежал надгробный камень с надписью:

ЛИЛИТ БЛЕЙК

25 декабря 1874

1 ноября 1896

– Темнеет, – прошептал гид. – Надо возвращаться.

Я рассмотрел его лицо в темноте, оно было обеспокоенным. Слова гида нарушили ту странную тишину, которая окутывала это место со всех сторон. Я рассеянно кивнул, но направился ко входу в склеп и ржавым решетчатым воротам, которые заграждали лестницу, ведущую к гробу. Заглянув через ворота, я сумел разглядеть лестничный пролет, покрытый лишайником, но темнота не позволяла увидеть то, что таилось ниже. Теперь уже гид стоял рядом со мной и тянул за рукав пиджака.

– Пойдемте, пойдемте, – он почти стонал. – У меня могут быть проблемы из-за вас.

Там внизу что-то было. У меня появилось тревожное ощущение, что меня, в свою очередь, пристально рассматривали изнутри той вечной темноты. Словно что-то пыталось общаться со мной: в голове начали формироваться видения, вспышки искаженных сцен с участием трупов, которые не разлагались, снов, которые могли видеть лишь те, кто не были больше людьми. Затем гид схватил меня за руку и начал силой оттягивать в сторону. Я шел, спотыкаясь, будто в трансе, но галлюцинация, казалось, тускнела по мере того, как мы отдалялись от могилы. Когда мы подошли к главным воротам, ко мне вернулась способность ясно мыслить. После этого гид наотрез отказывался снова вести меня к склепу, и попытки убедить его коллег были встречены тем же. В конце концов мне вовсе запретили посещать общественные экскурсии по кладбищу. Позже я узнал, что моя связь с Масвеллом была открыта, и что в прошлом он принес немало проблем руководству кладбища своим требованием доступа к могиле Лилит без присутствия посторонних. Однажды с его стороны даже была попытка несанкционированного проникновения.

Как говорилось выше, Масвелл сделал меня своим правопреемником, поэтому его коллекция рукописей Лилит Блейк досталась мне. Я также получил доступ к его комнатам. Поэтому я снова вернулся к изучению ее текстов, надеясь подобраться к разгадке головоломки, которая взяла под контроль мою жизнь. Мне еще нужно было прочесть «Белые руки и другие истории», и я все откладывал этот момент, хотя Масвелл настаивал, что книга все объяснит. Я все еще придерживался мнения, что его мистическое объяснение было ложным, и мысль о том, что эта книга может поддержать его теорию, была мне противна. Я отчаянно хотел верить в то, что Масвелл написал книгу сам, а не стал проводником для идей Блейк. И еще, даже если не принимать во внимание его странные кисти, столь похожие на руки Блейк, даже если бы я предположил, что это было причиненное себе увечье вследствие долгого умственного недуга, не говоря о том, что возраст книги явно был сравнительно молодым, все еще оставалось то самое ощущение, которое я испытал возле склепа. И оно расшатывало мою уверенность. Поэтому я обратился к «Белым рукам и другим историям» в надежде, что они определят все раз и навсегда.

Я всего лишь попытался прочитать рассказ, в честь которого была названа книга. Положа руку на сердце, я признавал, что книга была слишком отвратительна для любого, кроме сумасшедшего, кто решился бы полностью прочесть ее. История была словно заклинание. Чем дальше, тем более непонятными и зловещими становились слова. Иногда они были написаны наоборот и при этом казались все больше бесстыдными. Слова в той книге вызывали картины бесконечного разрушения. Та небольшая часть, что я прочел, уже повредила мой рассудок. Меня поглотили мысли о ней, лежащей в гробу, спящей и ждущей, чтобы я освободил ее.

В бессонные ночи ее голос звал в темноте. Когда я спал, я видел странные сны – будто я шел среди бледных теней в заросшем и разрушающемся городе мертвых. Лунный свет казался ненормально ярким, он просачивался в катакомбы, куда меня вела закутанная в саван фигура Лилит Блейк. Казалось, что мир мертвых все больше заменяет мой реальный мир.

В течение долгих недель я плотно закрывал шторы в библиотеке Масвелла, скрываясь от дневного света, заблудившись в собственных размышлениях.

Однако с течением времени мне стало интересно, почему Масвелл настаивал на том, что он во что бы то ни стало должен быть захоронен рядом с Блейк. Мой собственный опыт посещения ее склепа был пугающим, а те странные галлюцинации – могли ли они быть реальными? Могло ли быть так, что Масвелл действительно предугадал какую-то форму существования после смерти, свидетельства о которой я едва собирал по крохам? Мне нелегко далось подобное умозаключение. Я изучил многие философские трактаты, чтобы вновь и вновь возвращаться к мысли о том, что я, возможно, могу считать толкования Масвелла верными. Та критическая книга о Блейк, которую я предполагал написать, теряла смысл, путаясь в рамках собственной ограниченной формы. Как бы невероятно это ни звучало, но единственное объяснение, к которому я пришел, звучало так: само тело Блейк содержало некую сверхъестественную духовную сущность, и лишь непосредственный контакт с ним мог принести окончательное разрешение загадки.

Я искал решение за пределами жизни и смерти, но все же боялся ответа. Сущность, в которой таилось решение мучившей меня загадки, была телом Лилит Блейк. Мне всего лишь нужно было увидеть его лично.

В итоге я решил, что могу организовать эксгумацию, чтобы тело доставили сюда, в комнаты Масвелла – теперь уже мои комнаты. Мне понадобилось несколько недель, чтобы завести необходимые знакомства и достать деньги. Как сложно иногда предпринять что-то, даже, казалось бы, такое простое действие! Как утомительно искать убогие притоны, находить необходимых типов, бросать намеки в бесконечных разговорах с подозрительными незнакомцами в грязных пивных. И как корыстен, как продажен наш мир в целом. Казалось, во время бессонных ночей голос Лилит Блейк звал меня из темноты. Когда мне удавалось уснуть, я видел красивые сны – будто я шел среди бледных теней в заросшем и разрушающемся городе мертвых. Лунный свет казался ненормально ярким, он просачивался в катакомбы, куда меня вела закутанная в саван фигура Лилит Блейк.

В конце концов условия были оговорены. Я нанял двоих рабочих, и в назначенное время ждал их в своей комнате. Шел сильный дождь, и, пока я нетерпеливо сидел в кресле и курил, представлял, как происходит все действо. Два балбеса, одетые в дождевики, с ломами и кирками, перелезают через высокий забор, окружающий Суэйн Лейн, спотыкаются из-за грозы и зарослей, проходя мимо каменных ангелов и разрушенных памятников, вниз по стоптанным ступеням к круглой площадке, глубоко в земле, но открытой покрытому крапинками серо-черному небу… Должно быть, мокрые листья засыпали все переходы. Я будто видел, как дождевая вода мчалась по кладбищенскому склону, когда рабочие рычагом открывали дверь в ее склеп, а их дождевики трепало ветром. Воспоминания о лице Лилит Блейк всплывали передо мной, пока я ждал. Казалось, я видел его в каждом предмете, на который бросал взгляд. Я оставил шторы открытыми и наблюдал за дождем, бьющим в окно надо мной, смотрел на воду, струящуюся по георгианским витражам. Я чувствовал себя изгоем в реальном мире.

Пока я ждал, мне показалось, что я видел глаза, уставившиеся на меня из часов на каминной полке. Мне также показалось, что я видел двух огромных и тонконогих белых пауков, ползающих по книгам на стеллажах.

Наконец послышались три громких удара в дверь, и я пришел в себя, сердце быстро застучало. Я открыл дверь навстречу дождю и в неверном ночном свете увидел двух расхитителей могил. Они неприятно улыбались, мокрые волосы облепили их бледные лица. Я достал пачку денег и запихнул ее в карман ближайшему.

Они затянули гроб в дом и поставили его в центре комнаты. А потом наконец оставили меня наедине с ним. Какое-то время на ковер с промокшего гроба капала вода, и рядом с ним появились темные лужи, которые медленно расширялись, пропитывая блеклый и потертый ворс. Несмотря на то, что деревянные края гроба были ветхими и изъеденными сырыми пятнами зеленоватой плесени, крышка все еще была надежно прибита ржавыми гвоздями. Я с осторожностью и тщанием готовился к этому моменту, так что все необходимые инструменты лежали в соседней комнате, однако нечто, внезапное предчувствие беды, заставляло меня бессмысленно медлить. Наконец, с огромным усилием воли я взялся за гвоздодер и долото и встал на колени рядом с гробом. Я резко потянул крышку вверх, а затем опустил ее, оставив ржавые гвозди торчать над деревом. Потом я вытащил их один за другим. Казалось, что прошла вечность – вытягивая гвоздь, я медленно ронял его в растущую кучу у моих ног. Губы пересохли, и я едва мог держать инструменты в скользких руках. Струи дождя, все еще стекавшего по стеклу, отбрасывали дрожащие тени на комнату и крышку гроба. Я поднял ее очень медленно.

В гробу лежала фигура, покрытая тонкой тканью, которая от времени стала бесцветной. Длинные руки и вытянутые пальцы были сложены поверх груди. Казалось, черные волосы Лилит Блейк выросли, пока она спала в склепе, и теперь доставали ей до талии. Ее головы не было видно в тени, поэтому я нагнулся ниже, чтобы рассмотреть ее. На лице не было и следа увядания, я видел его ясно, как на фотографии, но теперь в его выражении было нечто ужасное, совсем не похожее на разложение, которого я практически ожидал. Кожа была вздувшейся и белой, она напоминала краску для манекенов. Чувственные губы, которые так притягивали меня на фотографии, теперь казались омерзительными. Они были матовыми и не скрывали маленькие, острые, желтые зубы. Глаза были закрыты, а ресницы казались длиннее, будто тоже выросли. Они напоминали мне лапки пауков. И пока я наблюдал за ее лицом, борясь с отвращением, меня вновь посетило то самое ощущение, что и возле склепа.

Казалось, что мое сознание смешивается со снами. Два состояния стали одним, у меня возникли видения какого-то дьявольского восторга. Сначала я снова увидел трупы, которые не гнили, словно миллион могил враз открылись, освещенные фосфорическим сиянием приостановленного увядания. Но увиденное привело к еще более пугающим кошмарам, которые я мог смутно разглядеть, будто сквозь колеблющийся пар. Ужасы, которые разрушили бы мой разум, если бы я четко разглядел их. Происходящее напомнило мне: все, что мы называем нормальностью, на самом деле обусловлено лишь тем, насколько успешно мы скрываем свое сумасшествие.

Затем я пришел в себя и увидел, что Лилит Блейк проснулась. В то время как она медленно открывала глаза, заклятье было разрушено, и я взглянул в них с нарастающим ужасом. Они были пустыми и отвратительными, они больше не принадлежали человеку, это были глаза существа, которое видело то, что ни один живущий видеть не мог. Ее рука поднялась, и длинные пальцы слабо ухватились за мою шею, словно пытаясь поцарапать, или, возможно, приласкать меня. Благодаря прикосновению ее холодных рук, мне удалось призвать достаточно силы воли, чтобы захлопнуть крышку и забить гроб гвоздями, борясь с желанием снова взглянуть на проснувшееся видение. Затем, под убаюкивающий шум дождя, я сжег гроб и его страшное содержимое на заднем дворе. Когда я смотрел на огонь, мне показалось, что я слышал крики, напоминавшие проклятия на зловещем и непонятном языке, которым были написаны рассказы Лилит. Но вскоре шум прекратился, затерявшись в рокоте пламени. И лишь спустя время я обнаружил, что прикосновение белых пальцев Лилит оставило нестираемые следы на моей шее.

После этого несколько месяцев я провел, путешествуя по южным странам, купаясь в лучах солнца и наслаждаясь короткими ночами. Но мои мысли постепенно возвращались к «Белым рукам и другим историям». Я размышлял, возможно ли одержать над ней контроль, прочитать ее целиком и использовать, чтобы достичь своей цели. Наконец соблазн победил. Я убедил себя в том, что уже перенес все самые темные ужасы, что все это было лишь подготовкой к встрече с тайнами книги, какими бы непристойными они ни были. И поэтому, снова вернувшись в Хайгейт, я начал расшифровку и толкование загадочного языка книги, все больше погружаясь в ее темные загадки. Конечно, у меня получится контролировать свои сны и побеждать кошмары. Как только у меня получится, я окажусь в раю навсегда…

Текст письма, написанного Джоном Харрингтоном во время лечения в психиатрической больнице Модслей:

Дорогая моя женушка Лилит,

я не знаю, почему ты мне не пишешь и не навещаешь.

Люди, наблюдающие здесь за мной, очень добрые, но они не разрешают использовать зеркала. Я знаю, что у меня на лице что-то ужасное. Все боятся смотреть на меня. Они забрали твою книгу. Они говорят, что в ней бред. Но теперь я знаю все секреты.

Иногда я смеюсь и не могу остановиться.

Но мне нравятся белые руки, которые ночью ползают по моей кровати, словно два паука.

Они смеются вместе со мной.

Пожалуйста, пиши или приходи.

Люблю тебя всем сердцем,

Джон.

[2004]

Лиза Татл

Моя смерть

[162]

По моему мнению, красноглазая летучая мышь Леса Эдвардса, которая украшала обложку шестнадцатого выпуска The Mammoth Book of Best New Horror, являлась одним из самых сильных образов, который мы когда-либо использовали для книг.

Это было очередное издание объемом более чем в шестьсот страниц. Выполняя обещание, данное редактору, я смог ограничить «Предисловие» всего лишь восемьюдесятью страницами, а «Некрологи» сократились до пятидесяти одной.

Некоторые читатели, кажется, не осознают, что нехудожественные разделы книги ничего не отнимают у художественного содержимого. Каждый год у меня есть определенная сумма денег на оплату рассказов, и все прочие материалы я добавляю без увеличения редакторских расходов. Если бы не внешние факторы, количество рассказов в каждой книге все время оставалось бы ровно тем же самым.

В редакционной статье я рассматривал некоторых американских противников действующего закона об авторских правах и то, как некоторые малые издатели откровенно игнорируют международную защиту этих прав, перепечатывая работы умерших писателей.

Шестнадцатый выпуск был посвящен одному такому автору, ушедшему слишком молодым, моему старому другу Джону Броснану. Выпуск включал в себя двадцать одну историю и начинался и заканчивался двумя совершенно разными рассказами Нила Геймана. Однако, с моей точки зрения особенно выделялась там выдающаяся мифологическая повесть Лизы Татл «Моя Смерть», которая первоначально была опубликована издательством PS Publishing отдельной книгой.

Я долгие годы знаю Лизу, уроженку Техаса, с 1980 года живущую в Британии. Я восхищался ею и выступал в поддержку ее произведений в жанре ужасов со времен первого сборника Nest of Nightmares, вышедшего в 1986 году. Представленная здесь повесть, получившая Всемирную премию фэнтези и премию Международной Гильдии Ужасов, подтверждает, что талант Лизы тревожить читателя за прошедшие годы только возрос. Остается только жалеть, что она не публикует больше работ именно в нашем жанре.

зачем мне писать?

ведь тебе все равно

но вуаль Она сдвигает прочь

открывая мои глаза

и приказ:

пиши, пиши, или умри

Х.Д., Герметичное Определение

…типичный остров мертвых, на котором уже известная богиня смерти крутит колесо прялки и поет.

Роберт Грейвз, «Мифы древней Греции»

I

В пути я обозревала окрестности: озера, склоны холмов, все еще голые с зимы деревья, вытравленные на фоне спокойного серого неба; и все время моя рука двигалась на коленях, повторяя образованные ветками узоры, разглаживая контуры холмов. Мне не нужен был психотерапевт, чтобы понять: рисование может быть способом отвлечься от мыслей, преградой для переживаний. Когда-то я могла бы коротать время в дороге, сочиняя истории, но этот выход закрылся для меня со смертью Аллана.

Сочинялись ли рассказы для моего собственного развлечения, или я распечатывала их, переплетала от руки и дарила семье, печатались они в фэнзинах или в твердом переплете, состояли из тысячи слов или из сотни тысяч, продавались парой сотен экземпляров или болтались внизу одного-единственного списка бестселлеров, заслуживали восторженных рецензий или не удостаивались внимания вовсе – мои истории были мной. Тем, что я делаю. Издатели могли отвернуться, читатели – потерять интерес, но чтобы сама история подвела – прежде такого никогда не случалось.

Странно, что я все еще получала удовольствие от зарисовок; они так тесно переплелись с моей жизнью с Алланом, что напоминание обязано было оказаться слишком болезненным. Аллан был ярким любителем-акварелистом. С его легкой руки в первый наш совместный отпуск я попробовала порисовать сама – и результат мне понравился. Это стало чем-то, что мы можем делать вместе, еще одним общим занятием.

Очень рано в жизни я осознала: чтобы добиться успеха, нужно сосредоточиться на том, что хорошо получается. Поэтому не рисовала и не делала набросков с детства – это казалось пустой тратой времени. Аллан, придя из другого мира, всегда смотрел на жизнь иначе. Выходец из среднего класса, он был на десять лет старше меня. Мои родители добились всего своими собственными силами: американцы в первом поколении, они немногое знали о том, что их родители оставили позади, и не придавали этому значения, тогда как Аллан мог проследить свой род до средневековья. И пусть они не опустились до такой вульгарной вещи, как богатство, но деньги никогда не были для нас проблемой.

Аллан посещал «прогрессивную» школу, где много внимания уделялось гармоничному развитию, и мало – практическим вещам, которые помогли бы заработать на жизнь. Таким образом, он был спортивен (умел играть в крикет и футбол, плавать, стрелять и ходить под парусом), музыкален, артистичен, искусен – хороший повар, – и потрясающе начитан. Правда, как говорил он порой со вздохом, навыки были многочисленны, полезны и занимательны – но едва ли того сорта, что приносят деньги.

Жили мы скромно, но безбедно, в основном на его вклады, подкрепляемые моими нерегулярными доходами от творчества – до тех пор, пока не обрушился фондовый рынок. Прежде чем мы перешли от размышлений о том, что стоит жить еще скромнее, к делу, Аллан умер от тяжелого сердечного приступа.

У меня не осталось долгов – даже ипотека уже была выплачена, – но деньги от изданий усохли до тонюсенького ручейка, а последние полтора года отъели большой кусок сбережений. Что-то нужно было менять – вот почему я отправилась в Эдинбург для встречи со своим агентом.

Я не виделась с Селвином уже несколько лет. По крайней мере, просто так – он появлялся на похоронах Аллана. И когда он прислал электронное письмо, где сообщил, что будет в Эдинбурге по делам, и спросил, не найдется ли у меня времени с ним пообедать, я поняла, что этот шанс нельзя игнорировать. Я не написала ничего достойного упоминания со смерти Аллана, случившейся год и пять месяцев назад. Я все еще не имела представления, захочу ли снова писать, но нужно было зарабатывать деньги, а ничего иного я не умела, ни к чему не готовилась. Когда тебе идет шестой десяток, идея начать низкооплачиваемую карьеру уборщицы или сиделки кажется слишком безрадостной, чтобы о ней задумываться. Я надеялась, что наличие сроков поможет сосредоточиться, но, прибыв на вокзал Вейверли, чувствовала уверенность только в одном: раз фантазии от меня отвернулись, следующей книге придется стать документальной.

Я приехала заранее и, поскольку было сухо и на удивление ясно для февраля, неспешно дошла до Национальной галереи. Доступность искусства – вот то, чего мне на самом деле не хватало в моем далеком провинциальном доме. У меня было много книг, но репродукции просто не могли сравниться с возможностью пройтись по галерее, разглядывая оригинальные работы.

В тот день расслабиться и сосредоточиться на картинах было непросто: мое сознание нервно металось, отчаянно пытаясь нащупать идею. А потом неожиданно я увидела ее.

Я узнала эту величественную женщину в темно-багряном одеянии, с золотой тиарой тончайшей работы на золотисто-рыжих волосах, стоявшую с поднятой во властном жесте рукой и суровым выражением на бледном худощавом лице, не вполне красивом, но – неповторимом, завораживающем. Не меньше этого лица мне были знакомы упитанные розовые и серые свиньи с редкой щетиной, которые в ужасе разбегались в разные стороны. Узнала я и груду камней позади нее, и рощу, и скорчившуюся поодаль за камнем фигуру хитрого врага, который наблюдал и ждал.

«Цирцея», 1928, В. И. Логан.

Это походило на случайную встречу со старым другом в непривычном месте. В студенческие времена репродукция этой картины висела на стене моей комнаты в общежитии. Потом она украшала собой разное жилье в Нью-Йорке, Сиэтле и Остине, но несмотря на свою привязанность, я так и не вставила ее в раму, так что ко времени отбытия в Лондон репродукция оказалась слишком потертой, рваной и испачканной для нового переезда. Эта картина была частью моей жизни на протяжении десяти лет. Во времена горя и торжества, в скуке и радости я поднимала взгляд на Цирцею, а она взирала на меня сверху. Могущественная чародейка, превращающая мужчин в свиней, нравилась мне куда больше, чем любимые сверстниками мечтательные и более покорные девицы. На стенах комнат моих друзей выставлялись репродукции с прерафаэлитскими красавицами: несчастная утонувшая Офелия, терпеливо ожидающая у окна Мариана, тоскующая над своим горшочком с базиликом Изабелла. Я предпочитала более угловатое и непреклонное лицо Цирцеи, ее живой, нетерпеливый взгляд:

– Вышвырни этого борова! – советовала она. – Все мужчины – свиньи. Они тебе не нужны. Живи одна, подобно мне, и твори магию.

Я с восторженным изумлением смотрела на оригинал. Насколько же он был ярче и живее, чем довольно тусклая репродукция. Я не видела здесь этой картины прежде, несмотря на то, что много раз посещала Национальную галерею Шотландии. И теперь замечала детали, которых не помнила по репродукции: узнаваемую форму дубовых листьев и узор из разбросанных желудей, ряд ольх в отдалении – ольх, деревьев воскрешения и тайны. Выше, в клочке голубого неба, парила крошечная птица, тезка Цирцеи – соколица.

Когда я была моложе, привлекательность этой картины в основном объяснялась ее смыслом: я любила картины, которые рассказывали истории, а больше всего мне нравились истории из древних мифов. Я жестоко разочаровалась, когда все прочие картины Логана, которые мне удалось найти, оказались либо пейзажами – в основном юга Франции, – либо скучными портретами уроженцев Глазго среднего достатка.

«Цирцея», ознаменовавшая уход от прежних стиля и подхода, также стала последней законченной картиной художника. Его моделью была молодая студентка художественной академии Хелен Элизабет Ральстон, американка, переехавшая в Глазго, чтобы учиться рисовать. Вскоре после того как Логан закончил работу над образом колдуньи, девушка выпала – или выпрыгнула – из окна квартиры на западе Глазго. Несмотря на тяжелые травмы, она выжила. Логан бросил жену и детей и посвятил себя Хелен. Он платил за операции и необходимый уход, а в долгие часы, которые художник провел, сидя у ее кровати, Логан придумал историю о маленькой девочке, которая вышла в окно верхнего этажа и открыла полный приключений мир в облаках высоко над городом. Одновременно с рассказами он делал наброски, создав остроносую решительную девочку, которая сначала испугалась странных бесформенных облачных фигур, а потом с ними подружилась. После он составил рисунки в нужном порядке и написал текст «Гермины в стране облаков», своей первой книги, ставшей весьма популярной в Британии в тридцатые годы.

Настоящая Хелен Ральстон не только служила музой и вдохновением Логана, но и сама стала успешной писательницей. Ее культовая классика «В Трое», не книга, а какой-то ошеломляющий поэтический крик, была практически моей Библией, когда мне шел третий десяток. И все же, уютно устроившись на кровати и погрузившись с головой в мифическую историю, в сильные, почти ритуальные предложения «Трои», я и представления не имела о том, что автор книги смотрит на меня со стены. Это я обнаружила только в начале восьмидесятых, живя в Лондоне. «В Трое» тогда переиздали в той зеленой серии от «Вираго Классикс», с кусочком «Цирцеи» Логана на обложке. Анжела Картер написала к переизданию тонкое и глубокое вступление, откуда я и узнала об отношениях Хелен Элизабет Ральстон и В. И. – Вилли – Логана.

Внезапно ощутив прилив энергии, я вышла из галереи и дошла по улице Принцев до большого книжного магазина. В отделе художественной литературы отыскать «В Трое» или любую другую книгу Хелен Ральстон мне не удалось. Просматривая эссе и критику, я наткнулась на книгу под названием «Позднее цветение» какого-то американского ученого, в которой одна глава оказалась посвящена книгам Хелен Ральстон. Вилли Логан был представлен лучше. Под буквой «Л» обнаружилась целая полка его романов – одинаково оформленная серия от «Кэнонгейт». Единственная книга, которую я у него читала, основывалась на кельтской мифологии. «Беллантайн» издало ее примерно в 1968 году с изумительной обложкой от Джорджа Барра в серии «Взрослое фэнтези». Сейчас я не помнила об этой книге вообще ничего, даже названия.

Поколебавшись, я решила дать шанс роману «В силках Цирцеи» из-за говорящего названия, и еще купила недавно вышедшую крупноформатную толстую биографию Логана «Начать жизнь заново» Брайана Росса. А потом посмотрела на часы и поняла, что нужно бежать.

II

Селвин уже ждал в ресторане. Просияв, он поднялся и заключил меня в теплые крепкие объятия.

– Дорогая, ты замечательно выглядишь.

Я ощущала себя раскрасневшейся и потной, но его взгляд, в котором светился неподдельный интерес, заставил почувствовать себя лучше. Селвину это всегда удавалось. Он был привлекательным мужчиной даже теперь, когда вынужден был скрывать выдающийся живот с помощью дорогой, ладно пошитой одежды. Его уже не такие длинные и кудрявые, но всё еще густые волосы были только слегка сбрызнуты сединой. В молодости он носил маленькие круглые очки под Леннона, теперь – контактные линзы, из-за которых глаза казались еще ярче. И завидные ресницы остались такими же черными и густыми, как я помнила.

Когда я уселась, он сказал:

– Давай поскорее сделаем заказ, и тогда поговорим. Я уже заказал вино, если белое тебя устроит. Если нет…

– Белое подойдет. Что ты посоветуешь?

– Здесь хорошо готовят все. Крабовые котлеты – просто взрыв вкуса.

– Звучит хорошо, – я давно не была в ресторане, поэтому сейчас испытала облегчение от того, что не пришлось возиться с меню. – Крабовые котлеты с зеленым салатом.

Подозвав официанта, Селвин быстро отослал его прочь, а потом его карие глаза, добрые и при этом проницательные настолько, что это смущало, снова обратились ко мне.

– Итак. Как ты? На самом деле.

– Хорошо. Все хорошо. Я хочу сказать – нет, на самом деле нет, но, ты понимаешь, жизнь продолжается. Я в порядке.

– Снова пишешь?

Глубоко вздохнув, я покачала головой. Селвин поднял брови:

– А твой роман? Ты писала роман!

Он имел в виду, полтора года назад.

– Он был слишком плох.

– Перестань. Ты слишком пристрастна. Нужен взгляд со стороны. Пришли мне его – все, что есть, – и я подумаю. И дам честную оценку, обещаю.

Мнению Селвина я доверяла больше, чем чьему-либо еще, но мне никогда не нравилось, когда читали мои черновики; порой я сама едва могла их проглядеть. Этот роман был проникнут Алланом, и того счастливого, исполненного надежды писателя уже не существовало.

– Смысла нет, – ответила я. – Я не стану его заканчивать. Даже если он тебе понравится, даже если в нем есть что-то хорошее; слишком многое изменилось. Я не могу вернуть то состояние ума. Не хочу даже пытаться. Мне нужно двигаться дальше, написать новую книгу.

– Хорошо. Это мне нравится. И какой может быть эта новая книга?

К моему облегчению, подоспел официант с напитками. Когда он разлил вино, я подняла бокал:

– За новую книгу!

– За новую книгу, – согласился Селвин. Мы чокнулись, сделали по глотку, а потом он стал ждать моего объяснения.

– Это будет документальная книга, – наконец сказала я.

Моя последняя документальная работа была опубликована почти пятнадцать лет назад. Она не принесла большого успеха, но и не была провальной. Книга получила хорошие отзывы, первый тираж распродали. К несчастью для меня, не было ни второго тиража, ни ожидаемой версии в мягкой обложке. Издательство перекупили, а мой редактор вместе со многими другими сотрудниками попал под «оптимизацию». В суматохе книга затерялась, и, к тому времени, как у меня появилась идея для следующей, мода прошла, настоящего интереса ни у кого не появилось, и моя новая дивная карьера писателя популярной документалистики закончилась ничем. Все это произошло очень давно; я не видела причин, почему бы не попробовать снова.

Селвин кивнул. Когда он заговорил, я поняла, что его мысли шли в том же направлении.

– В том, что тогда у тебя не получилось гораздо лучше, виноват издатель. Это была хорошая книга, потенциально способная надолго задержаться на полках. Я не знаю, почему они от нее отказались, но ты тут ни при чем – ты отлично поработала, и книга могла – должна была – открыть перед тобой качественно новый путь, – он прервался, чтобы сделать глоток вина, и испытующе посмотрел на меня. – Какого рода документальная проза?

– Может, биография?

– Превосходно. С твоим пониманием героев, способностью оживить их в беллетристике – да, тебе бы отлично удалось описать чужую жизнь.

Это льстило мне, несмотря на то, что я знала: поддерживать и стимулировать меня было его работой. Я ожила, как засушенный цветок под струей воды.

– Серьезно?

– И никак иначе, – Селвин просиял. – Всегда есть спрос на хорошие биографии, так что продать будет нетрудно. Я не знаю точно, сколько смогу заплатить авансом, это от многого зависит. Ты же понимаешь, такие проекты могут обойтись недешево, и писать их долго, а еще нужно путешествовать, проводить исследования… конечно, есть и гранты… – он внезапно осекся и склонил голову набок. – А скажи мне, нет ли у тебя на уме кого-либо определенного? Потому что многое зависит от имени.

– Хелен Ральстон, – я не была уверена, пока не произнесла этого вслух.

Многие начитанные люди ответили бы – и вполне оправданно – пустым взглядом или озадаченным покачиванием головы. Хелен Ральстон, что раньше, что сейчас, вряд ли была известна всем и каждому. Ее слава, так уж получилось, ограничилась одной книгой. Роман «В Трое», изданный в тридцатых небольшим тиражом, получил известность в довольно узком кругу. Его немногие читали, хотя проницательные читатели, которые дали себе труд разобраться в сюжете, книгой восхищались. В шестидесятых роман впервые издали в Америке, где появился даже вариант в бумажной обложке для массового рынка – именно такой я читала в колледже. Еще раз ее вытащило из забвения издательство «Вираго» в восьмидесятых, но, судя по итогам моего захода в книжный перед обедом, скорее всего, книгу уже снова сняли с печати.

Селвин знал это все не хуже меня. Не только потому, что жадно поглощал книги, – прежде чем стать литературным агентом, он был букинистом, занимавшимся, в частности, первыми изданиями двадцатого века.

– Я продал свое первое издание «В Трое» Кармен Каллил.

– Не для макета? – я ужаснулась.

Переиздания наподобие «Вираго Классикс» – это фотомеханическая печать с других изданий, процесс, уничтожавший оригинальную книгу.

Селвин покачал головой.

– Нет. У нее уже был экземпляр Питера Оуэна тысяча девятьсот шестьдесят четвертого года. Первое издание она хотела для себя. Я согласился на шестьдесят фунтов. Не думаю, что в наше время получилось бы достать оригинальное издание дешевле чем за три сотни.

Меня всегда поражало, как люди запоминают, сколько они заплатили за ту или иную вещь. Такие детали у меня в памяти не задерживались, оставляя только эмоциональную, сравнительную оценку: что-то стоило дорого или не так дорого.

– Мне стоит поговорить с Кармен, – сказала я. – Вероятно, она встречалась с Ральстон, когда решила издать ее книгу.

– Возможно, – задумчиво ответил Селвин. – А мы уже не говорили когда-то о «В Трое»? Может, когда я продавал «Исиду»? «В Трое» оказала некоторое влияние на твою книгу, верно?

Я чуть смущенно кивнула. «Исида» стала моим первым – или вторым, смотря как считать, по времени написания или дате издания – романом. Как бы там ни было, с тех пор прошла целая жизнь. Я едва могла вспомнить молодую женщину, которая начинала писать «Исиду», и теперь я оценивала некогда такой важный для меня роман с холодным сердцем, критически, испытывая гордость – но отстраненно.

– Да, эта книга была моим эталоном, она сильно на меня повлияла. Даже немного слишком: до второй или третьей редакции «Исиды» я и не осознавала, насколько полно впитала «В Трое». Мне пришлось тогда вырезать целые куски поэтической прозы, потому что они уж очень напоминали работу Ральстон и на самом деле совершенно не были моими.

Я вспомнила, как меня в девятнадцать лет поразил язык этого романа, его понимание сути вещей. Иногда казалось, что я читаю собственную историю, просто написанную настолько хорошо, что я о таком и мечтать не могла. Книга оказалась такой потрясающе близкой, словно она написана для меня одной. Если мифическим аналогом Хелен Ральстон в ее книге была Елена Троянская, то для меня таковой оказалась сама Хелен. Каким-то образом любовная связь Хелен с учителем в Шотландии в точности повторилась со мной пятьдесят лет назад на севере штата Нью-Йорк.

Тонкости времени, пространства, места и даже личностей не имели никакого значения в сравнении с вечными истинами, великими циклами рождения и смерти.

Я ощутила настоящий прустовский поток, неоспоримую уверенность, что время можно покорить. Я сидела за столом ресторана в Эдинбурге, ощущая свежий вкус вина на языке, и в то же время свернулась в плетеном кресле в давней комнате нью-йоркского общежития. Запах ароматической палочки с соседской половины соперничал с ароматами гвоздики, апельсина и корицы, а из стерео лился голос Джони Митчелл; читая, я потягивала маленькими глотками чай «Констант Коммент», и слова Хелен Ральстон вспыхивали перед глазами, навсегда изменяя меня и мой мир откровением, разрушающим и одновременно творящим вселенную: время – лишь иллюзия.

– Мне суждено написать эту книгу, – сказала я своему литературному агенту со всей страстью подростка, каким была тридцать два года назад.

Селвин не усмехнулся, но я уловила искру веселья в его взгляде и сердито нахмурилась, ощутив прилив неуверенности в себе.

– Ты думаешь, я сошла с ума?

– Нет, нет, – он наклонился над столом и твердо положил руку поверх моей. – Я думаю, что ты снова говоришь как прежде.

Принесли еду, и мы заговорили о других вещах.

Крабовые котлеты действительно оказались великолепны. Их подавали с хрустящими картофельными галетами и восхитительной смесью печеных сладких перцев и испанского лука. Салат состоял из рукколы, кресса, молодого шпината и еще нескольких вкусных экзотических растений, которые я не смогла распознать, заправленных нежным пряным бальзамическим соусом. Стоило мне выразить восторг, Селвин усмехнулся и покачал головой:

– Тебе надо чаще выходить в свет. Это обычный ресторанный салат.

Ближайший к моему дому ресторан располагался в двадцати милях и не вписывался в мой бюджет.

– Я нечасто выбираюсь, но такое сделала бы и сама, если бы смогла достать рукколу в коопе.

– Ко-оп? – то, как он это сказал, напоминало даму Эдит Эванс с ее бессмертным: «Су-умочка?!» из «Как важно быть серьезным».

– Кооперативные магазины еще существуют? И ты ходишь туда за покупками?

– Порой приходится.

– Ох, милая. Когда же ты вернешься к цивилизации?

– Между прочим, я не считаю, что цивилизация заключается в удобстве потребления.

– Нет, – в его голосе не чувствовалось уверенности. – Но чем ты занимаешься в провинции? Я хочу сказать, что там такого притягательного?

Селвин был таким убежденным горожанином, что не видел от деревни никакой пользы, кроме как найти местечко для тихого воскресного отдыха.

– Занимаюсь чем и везде.

– Ты бы и здесь ходила в кооп?

Я рассмеялась.

– Ну, нет. Но писать я могу где угодно.

– Разумеется. А когда ты не пишешь, то в городе есть галереи, театры, книжные магазины… что тебе нравится в провинции?

– Холмы, море, покой и тишина, прогулки пешком, прогулки под парусом…

Селвин кивал.

– Помню, помню. Я уже допрашивал тебя на этот счет, когда ты заявила, что собираешься замуж за своего бывшего редактора и уезжаешь из Лондона. Я не мог этого понять. Не то, что ты выходишь за Аллана – издательский мир не заслуживал такого отличного парня, – но зачем уезжать?

Я вздохнула.

– Мы решили сделать жизнь проще. Аллан терпеть не мог свою работу, а я просто уже наелась по горло… мы подсчитали, что если продадим квартиры и купим лодку, то сможем проводить больше времени вместе и жить лучше – за меньшие деньги.

– И тебе это все еще подходит?

Я гоняла по тарелке полоску перца. Та жизнь предполагалась – и годилась – для двоих. После смерти Аллана я последовала совету ближайших друзей не совершать необдуманных поступков и не бросаться в крайности, так что не стала переезжать или еще что-то существенно менять в жизни. Какой в этом смысл, если подумать? Единственное, что было для меня важно, я все равно никак не могла изменить.

– Я не могла себе позволить переехать обратно в Лондон.

– Есть и другие города. Не говори об этом южанам, но я на самом деле предпочитаю Эдинбург. Или Глазго.

– Думаю, ты не следил за ценами на недвижимость после деволюции.

– Но если ты продашь ферму, то наверняка…

– Это не ферма, Селвин, это фермерский домик. Миленькая безделка. Ферма принадлежит другим людям, и большой красивый дом тоже, и вся земля. Они просто позволяют нам пользоваться дорогой.

– Все равно он должен сколько-то стоить. Подумай об этом. Когда ты начнешь работать над книгой, тебе не захочется ввязываться в кутерьму с переездом, зато потребуется хорошая библиотека под рукой.

Я представила себя в библиотеке, окруженной кипами книг. Думать над проектом, искать сведения, наконец-то заниматься настоящей работой – это все выглядело невероятно соблазнительным.

– Для начала нужно будет составить предложение, что-то такое, что я смогу показать. Просто несколько основных фактов: чем интересна Хелен Ральстон, какую позицию ты предполагаешь занять, почему ее биография давно просится на рынок, – он прервался. – До сих пор ведь ни одной не было, верно?

– Я ни об одной не знаю.

– М-м. Стоит проверить в самых затерянных каталогах университетских изданий… это ты сможешь сделать по сети. И поспрашивай, может, кто-то уже над этим работает. Это тоже полезно знать.

Сердце в груди замерло.

– А если кто-то уже… я все равно смогу написать свою книгу?

– Проблема в том, что издатели всегда рады заказать новое жизнеописание Диккенса или Черчилля, но никто не хочет публиковать две «первых биографии» в один год. Может, даже и в одно десятилетие.

За последние несколько лет я посвящала Хелен Ральстон разве что случайную мысль. До обеда у меня не было намерения писать ее биографию, и все-таки сейчас мне хотелось этого больше всего. Мысль, что от этой идеи придется отказаться, была невыносима.

– Не грусти! Если кто-то и получил такой заказ, то это наверняка какой-нибудь скучный старый ученый, который будет писать лет десять, так что у тебя есть шанс выпустить биографию первой. В любом случае, не беспокойся об этом. Просто прочеши местность. Если окажется, что эта биография выходит в следующем году – что ж, гораздо лучше узнать об этом заранее, до того как ты потратишь на проект много времени и сил.

«Предупрежден – не обязательно вооружен», – подумала я.

Я не особенно полагалась на способность знаний уберегать от боли. Если бы я заранее знала, что Аллан умрет от инфаркта в шестьдесят, его смерть причинила бы ничуть не меньше боли – и это знание не помешало бы мне его полюбить. Выходя за него замуж, я знала, что его отец умер от инфаркта в шестьдесят лет, и даже если исключить генетику, по статистике выходило, что я переживу Аллана на несколько десятилетий. Я вышла из крепкого крестьянского рода, и женщины в моем роду жили долго.

– Как мне искать? То есть, с кем говорить?

– Можешь начать с нее самой.

– С нее? Ты о Хелен Ральстон?

Он удивился моему удивлению:

– Она еще жива.

– Жива? Тогда она крайне стара.

– Девяносто шесть или девяносто семь. Ничего невозможного. Не помню, чтобы мне попадалось на глаза объявление о ее смерти в последние годы.

– Я тоже. Уверена, что обратила бы внимание. Что ж. Думаю, у «Вираго» все еще есть ее адрес. И есть довольно новая биография Вилли Логана, там что-нибудь должно быть, – я похлопала по тяжелому тому в висящей на спинке стула сумке.

– Десерт? Нет? Кофе? – Селвин подозвал официанта и, после того как тот удалился, повернулся ко мне: – К слову, я знаю человека, который владеет одной из картин Хелен Ральстон.

– «К слову»?

Он улыбнулся.

– Я только что вспомнил, честно. И он живет здесь, в Эдинбурге. Старый друг. Наверное, мне стоит к нему заскочить, пока я тут. У тебя остаток вечера свободен, или куда-то спешишь?

– Свободен. Ты серьезно? Я очень хочу увидеть картину!

Неожиданный случайно доставшийся бонус меня слегка ошеломил. Пока Селвин доставал телефон и звонил, я пыталась представить, на что может оказаться похожей картина Хелен Ральстон. Даже зная, что она училась рисовать, я все равно всегда думала о ней как о писательнице. И никогда не встречала даже описаний ее картин. То, что это свалилось мне на колени вот так, еще до начала работы, не показалось мне странным или необычным. Все писатели и исследователи знают, что такие счастливые совпадения – нечаянное открытие, идеально совпавшая по времени встреча, невероятное стечение обстоятельств – вовсе не редки. То, что первое из них произошло так рано, до того как я погрузилась в проект, просто подтверждало ощущение: мне было суждено написать эту книгу.

III

Друг Селвина жил недалеко, на расстоянии короткой поездки на такси, в районе под названием Колонии. Собрание чудных маленьких домов на одиннадцати параллельных террасах, выстроенных, по словам Селвина, в 1861 году для того, чтобы предоставить доступное жилье уважаемым ремесленникам и их семьям. Теперь они стали очень популярны среди одиночек или молодых работающих пар из-за расположения в центре и старомодного очарования.

Вид этих аккуратных небольших домиков, выставленных вдоль узких мощеных улиц, подобно идеальной деревне, пробудил во мне давно заснувшую американскую туристку, и, прежде чем я успела ее придавить, изо рта вырвалось сентиментальное:

– Ой, они такие милые!

Большое черное такси вынуждено было остановиться на углу: если бы машина проехала дальше, то она явно не смогла бы развернуться.

– Они просто восхитительны!

Я пришла в еще больший восторг, заметив цветочные ящики на окнах и зеленые газоны с подстриженной травой. В свое время это было недорогое жилье, но идея доступности не воплотилась в образе уродливого утилитаризма. Домики были невелики – я не представляла, как их могли считать подходящим жильем для обычных в то время больших семей, – но форма была приятной для глаз, и постройки не выглядели тесными.

– Какое отличное место для жизни, такое тихое и красивое, как деревня, но прямо в центре города. Отсюда можно докуда угодно дойти пешком, или доехать на велосипеде, даже машина не нужна.

Селвин выглядел развеселившимся.

– Я попрошу Аластера немедленно дать тебе знать, как только один из них поступит в продажу. Спрос очень велик, но если тебя предупредят заранее, сможешь сделать предложение первой.

– Я не имела в виду, что сама хочу здесь жить… – я задумалась, не закончив фразы. Почему бы мне не жить жизнью, кусочек которой я неожиданно увидела? Мне все еще нравилась провинция, но в конце концов, если мне захочется выбраться из города, есть поезда и автобусы, а в последние дни мне определенно больше не хватает культуры, чем свежего воздуха и широких просторов.

– Ну, – сказала я, меняя галс, – если ты сможешь перезапустить мою карьеру, то я точно задумаюсь о перезапуске своей жизни.

Он ненавязчиво приобнял меня за плечи и медленно повел по улице.

– Мы – это главное слово – собираемся снова привести тебя к успеху, и крупному. Поверни у зеленых ворот.

Указанный дом делился на две части, верхнюю и нижнюю; друг Селвина жил наверху. Мы поднялись по довольно изящной широкой винтовой лестнице, и худощавый, аккуратный и очень опрятный пожилой мужчина открыл нам дверь. Его звали Алистар Рид. У него был длинный нос, а с красноватого костистого лица смотрели чуть выпуклые яркие голубые глаза. Щеки сияли как яблоки – я представила, как он полирует их каждое утро, – а зачесанные назад волосы были молочно-белыми.

– Я поставил чайник, – сказал он, проведя нас в гостиную. – Индийский или китайский?

Алистар смотрел на меня, я посмотрела на Селвина.

– Китайский, если он у тебя есть.

– Если бы его не было, и предлагать бы не стоило, – ответил мужчина с упреком в голосе.

Но, несмотря на тон, по блеску в глазах я догадалась, что это была шутка.

– Прошу, чувствуйте себя как дома. Я ненадолго, – сказал он и вышел. Я оглядела светлую, просторную и прекрасно обставленную комнату. Даже на мой неискушенный взгляд было очевидно, что изысканный письменный стол возле окна, застекленный книжный шкаф в углу и темный сундук у двери – очень старые, мастерски изготовленные, уникальные вещи – и, без сомнения, очень дорогие. Даже кушетка, на которой устроились мы с Селвином, производила впечатление основательности и индивидуальности – это наводило на мысль о штучной работе.

Светлые стены были увешаны картинами. Я поднялась и подошла ближе. На одной стене висели ряды акварельных пейзажей – обычные шотландские виды гор, воды, покрытого облаками неба и моря с пятнами островов. Картины были достаточно приятны на вид, но довольно безлики. Лучше, чем мои собственные попытки рисовать, но ничего особенного.

Возле книжного шкафа висели два натюрморта, написанных маслом: один, очень реалистичный и очень темный, выглядел старым. Я предположила, что ему может быть двести или триста лет. На картине была изображена большая мертвая рыба, лежавшая на мраморной плите рядом с пучком растений и – что выбивалось – единственным желтым цветком. Второй натюрморт был гораздо современнее по стилю: композиция из синей чашки, тусклой серебряной ложки и яркого желтого лимона на подоконнике, кусочек которого был виден за сине-белой полосатой занавеской.

Самой большой картине в комнате досталась своя стена. Это был портрет молодой женщины. Волосы собраны в элегантный узел, а поверх темно-зеленой блузки лежала единственная длинная нитка жемчуга. Некоторое время я пристально разглядывала картину, и только потом заметила подпись в левом нижнем углу: инициалы В.И.Л.

Вернувшись с подносом, Алистар Рид поставил его на маленький столик у кушетки. Усевшись, я с некоторым испугом увидела рядом с чайником тарелку тонко нарезанного, щедро намазанного маслом белого хлеба, и еще одну, с наваленными горкой маленькими глазурованными пирожными.

– Магазинные, к сожалению, – сказал он своим тихим напевным голосом. – Но советую попробовать, они в самом деле довольно неплохи. Или вы предпочитаете сандвичи? Я не был уверен. Если хотите, я их вмиг сделаю. С ветчиной, сыром, пастой из анчоусов, или томатами.

– Спасибо, Алистар, ты более чем любезен, но мы только что пообедали, – ответил Селвин и повернулся ко мне. – Знаешь шутку о том, что в Глазго при виде неожиданного вечернего гостя восклицают: «Наверное, вы хотите перекусить!», а в Эдинбурге, невзирая на время, говорят: «Наверное, вы уже ели». – Селвин ухмыльнулся другу. – В общем, мне следовало тебя предупредить, что Алистар посвятил свою жизнь опровержению клеветы на гостеприимство коренных эдинбуржцев.

– О, говори-говори, я знаю, что ты – сладкоежка, – сказал Алистар, едва заметно улыбнувшись.

– Ну, думаю, я смогу позволить себе прихоть или две.

Я взяла ломтик хлеба с маслом и со временем позволила уговорить себя на пирожное – радуясь, что в ресторане мы обошлись без десерта. Чай оказался легким и изысканным, приготовленным с цветками жасмина.

Алистар наклонился ко мне:

– Кажется, когда я вошел, вы любовались портретом моей матери?

– Это ваша мать? Написанная В. И. Логаном?

Он кивнул, чуть опустив веки.

– Разумеется, задолго до моего рождения. Ее отец заказал портрет в двадцать шестом году. Вполне возможно, что это последний из написанных В. И. Логаном портретов, если, конечно, не считать обучения Хелен Ральстон.

Он указал на акварельные пейзажи.

– А это рисовала моя мать.

– Ваша мать тоже была художником?

Алистар покачал головой.

– О, нет. Мать рисовала исключительно для своего удовольствия. Я выставил их потому, что они о ней напоминают и из-за места, где были написаны. Аргайлл, на западном побережье – мы всегда ездили туда отдохнуть летом.

– Я сама оттуда!

– В самом деле? Я бы предположил, что вы с куда более дальнего запада, – на его тонких губах мелькнула поддразнивающая улыбка.

Я испытала укол раздражения, но постаралась этого не показать. Мне никогда не удавалось сойти за местную, неважно, сколько я прожила в Британии – а этот срок приближался к четверти века. Стоило открыть рот, и я оказывалась иностранкой, вечно в ответе за свое прошлое. И все же мне не хотелось показаться недоброй или грубой, да и нечестно было обижаться на человека, который обижать не хотел. Шотландцы, в отличие от некоторых других европейцев, в основном хорошо относились к американцам.

– Я родилась в Техасе. Потом переехала в Нью-Йорк, а после – в Лондон. В Аргайлле я живу уже больше десяти лет. Маленькое неприметное местечко под названием Милдаррох, недалеко от…

– Но именно там мы и останавливались! – воскликнул Алистар. – Всегда или в Милдаррохе или в Алдфёрне, – лучась довольством, он обернулся к Селвину. – Дорогой мой, это изумительно! Ты не сказал, что приведешь гостя из Милдарроха! Мое любимое место во всей вселенной! – мужчина снова повернулся ко мне. – Вы, конечно, ходите под парусом?

– У нас… у меня есть лодка. Мой муж любил плавать. После его смерти мне не хотелось выходить на воду одной.

– О, моя дорогая, мне так жаль, – пронзительный взгляд голубых глаз внезапно смягчился.

Я опустила глаза на свою чашку, вглядываясь в светло-золотой напиток и думая о том, как можно воссоздать этот цвет при помощи акварельных красок. После этого, полностью успокоившись, я снова могла смотреть на Алистара.

– Я рассматривала ваши картины, пытаясь угадать, какая из них написана Хелен Ральстон. Но если акварели – вашей матери, а портрет – кисти Логана…

Его глаза расширились.

– О, этой картины здесь нет! Я не решился бы выставлять ее здесь, на всеобщее обозрение – это слишком смело!

Поначалу я подумала, что Алистар говорит о риске порчи или кражи картины, но потом поняла, что смела сама картина – он что, имел в виду, что на ней обнаженный человек? Но ведь обнаженные фигуры уже очень давно повсеместно используются в изящных искусствах, и, конечно, к ним привыкли даже в консервативной кальвинистской Шотландии!

Алистар обернулся к Селвину:

– Ты не объяснил?

– Я подумал, что ей лучше самой увидеть.

Я попыталась представить. Перевернула ли Хелен Ральстон столы в мире искусства, управляемом мужчинами, изобразив своего любовника нагим? Вилли Логан и его маленький Вил? И если он не такой уж маленький, и не болтается… торчащий пенис даже сегодня был табу.

– Могу я посмотреть?

– Ну разумеется. Допивайте чай. Уверены, что не хотите еще пирожное? Нет? Селвин? О, дорогой мальчик, бери еще, никому уже нет дела до твоей фигуры!

Мы вышли через ту же дверь в крошечную прихожую. По левую руку обнаружилась узкая крутая лестница.

– Поднимитесь до середины, – напутствовал Алистар. – Лестница слишком узкая, пройдет только один человек за раз. Картина висит на стене там, где лестница поворачивает.

И лестница действительно оказалась узкой и крутой. Может, поэтому в нее встроили небольшую площадку – чтобы дать неустрашимому путнику место развернуться на девяносто градусов перед восхождением на следующий этаж.

Картина висела на стене напротив. Она оказалась примерно восемь на десять дюймов размером, со стандартный лист, вырванный из блокнота художника. Передо мной был акварельный пейзаж, почти такой же, как картины из гостиной.

Тут из коридора внизу донесся щелчок, и над моей головой загорелась затененная лампочка, осветив картину. Я уставилась на нарисованный каменистый остров из небрежно набросанных коричневых, зеленых, серых и серовато-розовых мазков. Картина не привела меня в восторг, и я недоумевала, чем же вызвано отношение Алистара к этой невыразительной мазне. Смело?

И тогда, в мгновение ока, словно включили еще одну лампу, я увидела скрытый рисунок: в очертаниях острова предстала женщина. Обнаженная женщина, лежавшая на спине, разведя согнутые в коленях ноги и спрятав лицо за предплечьем и длинными волосами – оттенки зеленого, оттенки серого, – растекшимися вокруг нее подобно морю.

Центром картины, тем, что привлекало взгляд и приковывало внимание, была вульва: в ней была собрана воедино вся жизнь полотна. Розовая рана, резко выделявшаяся на фоне болотистых зеленых и коричневых тонов, словно коснулась нерва в моей собственной промежности.

В моем разуме поднималась единственная яростная мысль: как она могла выставить себя напоказ подобным образом?

Откуда-то я знала, это – автопортрет; художница не поступила бы так с другой женщиной. И все же она не поколебалась изобразить себя голой, покорной, готовой к соитию – нет, жаждущей, требующей, чтобы на нее посмотрели, чтобы ее покорили, раскрыли, использовали, наполнили…

Что ж, почему нет? Я обеими руками поддерживала независимость женщин, свободу претворять в жизнь свои желания, какими бы они ни были. В конце концов, я все еще называла себя феминисткой и выросла в шестидесятые – часть посттаблеточного и предСПИДового сексуально освобожденного поколения, которое верило в свободное выражение эмоций и право женщин на выбор.

И все же, и все же…

Что бы я об этом ни думала, картина заставила передернуться от отвращения, даже страха. Как будто мне не следовало этого видеть, словно подобное нельзя было показывать. Это оказалось глубже разума. Я просто чувствовала, что в картине есть что-то неправильное, опасное.

А потом окружающее изменилось снова, будто туча закрыла солнце. Очертания размылись, цвета потускнели, и внезапно картина снова стала лишь изображением острова в море.

Но теперь я знала, что таится в этих каменистых контурах, и не верила, что оно останется скрытым. Я немедленно отвернулась и увидела двух мужчин, которые стояли у подножия лестницы и смотрели на меня снизу вверх.

Немедленно я ощутила, как к голове прилила кровь; щеки вспыхнули. Селвин и Алистар знали, на что я смотрела – они и сами это видели. А потом, что было гораздо хуже стыда, меня тисками сжал страх, потому что я была женщиной, а единственный выход закрывали двое мужчин.

Прошел миг. Алистар ушел в комнату, и я смотрела на Селвина, которого знала двадцать лет.

Мне не хотелось показывать свое пылающее лицо. Но оставаясь на площадке в ожидании, пока краска сойдет, я бы выглядела еще большей дурой, поэтому решила спуститься. Селвин со своей всегдашней деликатностью отвернулся и направился в гостиную, куда перед этим ушел Алистар, позволив мне идти следом.

Селвин прочистил горло.

– Ну, что же…

– Садитесь, – сказал Алистар. – Вам следует это узнать. Прежде всего, позвольте мне принести картину. На оборотной стороне есть надпись, которую вам нужно увидеть.

Храня неловкое молчание, мы уселись. По крайней мере, с моей стороны молчание было неловким – я билась над попытками понять свою реакцию. Я не была ханжой, и хотя жесткая порнография заставляла меня испытывать неловкость, простая нагота такого влияния на мои эмоции не оказывала. Обычно у меня не было сложностей с изображениями здоровых женских тел, и мне случалось видеть прежде изображения промежностей, куда более наглядные, чем нарисованная Хелен Ральстон trompe-l’oeil[163].

В девятнадцатом веке Гюстав Курбе нарисовал крупным планом женское лоно – подробно, крайне реалистично, – и назвал полотно «Происхождение мира». В то время подобная картина считалась крайне скандальной, ее нельзя было выставлять, несмотря на то, что Курбе был известным художником. В наши дни, разумеется, картину мог увидеть любой, кто не поленился бы найти копию в интернете либо купил бы открытку или постер в одном из музейных магазинов по всему свету. Почем знать, может, ее изображали уже и на футболках и ковриках для мыши.

Реалистичное изображение Курбе было гораздо выразительнее импрессионистской акварели Ральстон. Можно было допустить, что если он, художник-мужчина, овеществлял женщину, изображал ее половые органы на полотне для визуального наслаждения собратьев, то Ральстон исследовала собственные чувства о себе, вероятно, не имея намерения когда-либо выставить картину на всеобщее обозрение. Мне стоило задаться вопросом, почему полотно Курбе не могло вывести меня из равновесия, а работе Ральстон это удалось.

Вернулся Алистар, неся картину. Он передал ее мне изображением вниз, и я робко, неловко опустила ее на колени.

– Я повесил рисунок с небольшим отступом сзади, так что надпись все еще можно разобрать.

Я опустила глаза и впервые получила возможность увидеть твердый, ясный почерк Хелен Ральстон.

Моя Смерть

14 Апреля 1929

Это, как и все чем я владею и что создаю, для

Моего Любимого Вилли

ХЭР

Вздрогнув, я попыталась передать картину Селвину, но тот отказался: он уже видел эту надпись. Поэтому я оставила картину на коленях, чувствуя, как та медленно прожигает во мне дыру, и посмотрела на Алистара.

– Почему «Моя Смерть»? Она имела в виду, что… сексуальность равнозначна смерти?

Он развел руками.

– Много больше, я в этом уверен. Они использовали определенные слова словно особый код, и «смерть» с большой буквы было одним из них. И вспомните картину: женщина и одновременно – остров. Конкретный остров из знакомой вам части мира, – добавил он, кивнув. – В сущности, я, должно быть, много раз сам плавал мимо во время семейных отпусков, хотя и не думаю, что мы на него высаживались. По воспоминаниям Вилли Логана, когда ее взгляд впервые упал на остров, Хелен заявила: «Я увидела свою смерть». Означало ли это для них то же, что и «Смерть» с большой буквы – этого я сказать не берусь. Но слова не были восприняты как предостережение, иначе, я уверен, они уплыли бы вместо того, чтобы бросить якорь и сойти на берег, предвкушая прогулку.

Я знала, что в колоде Таро карта смерти не означала физической гибели, скорее она говорила о внезапном драматичном изменении в судьбе. И порой людям приходилось бросать вызов смерти, чтобы снова обрести жизнь. Мне стало интересно, была ли Хелен Ральстон предшественницей Сильвии Плат, второй Леди Лазарь, сделав смерть искусством своей жизни. Сначала – из окна в воздух, второй раз – на скалистом острове…

– Что произошло? Там что-то произошло?

– Ослеп Логан, – ответил мне Селвин.

Конечно, я знала о том, что Логан потерял зрение – превращение довольно скучного светского художника в слепого поэта-провидца было самым известным событием в его карьере. Но мне не было известно, как это случилось.

– На острове? Какой-то несчастный случай?

– Не несчастный случай, – решительно сказал Алистар. – Вы не читали «Касание Богини»? Вам обязательно нужно прочитать мемуары Логана. Его объяснение… едва ли его можно назвать исчерпывающим, но больше у нас ничего нет. Никто никогда не узнает, что произошло на самом деле.

«Может быть, Логан как-то помешал? – задумалась я. – Вынудил ожидавшую Хелен Смерть отпустить девушку, и Костлявая взяла взамен зрение Логана?»

Понятно было, что Алистар не скажет – даже если бы он знал.

– Как тебе удалось заполучить картину? – спросил Селвин.

– Ты знаешь, что между семидесятыми и восьмидесятыми я занимался картинами и антиквариатом. Торквил Логан – младший сын Вилли – сам торговал по мелочи, так мы и познакомились. Когда их старик умер, душеприказчиком назначили литературного агента Логана, но на деле весь ишачий труд – расчистка особняка, решение, что продать, отдать, отправить в библиотеку, где должна храниться официальная коллекция, все прочее – достался сыновьям и дочерям. Торквил связался со мной, когда наткнулся на «Мою Смерть». Картина лежала в конверте позади пачки старых писем, и, вероятно, ее лет пятьдесят никто не видел.

Он сразу понял, что это. Разумеется, картина была описана в «Касании Богини», прямо в посвящении на задней обложке. Отмечалась ее огромная важность как последней картины, которую Логан видел, как последнего подарка от его госпожи, его музы; даже намекалось, будто картина – что-то вроде предостережения о произошедшем с ним в дальнейшем, о посланной богиней слепоте.

И Торквил не знал, что ему с ней делать. Он сам ее не хотел. Фактически, он сказал мне, что сама мысль об этой картине в его доме вызывает у него отвращение. Он не мог спросить мать – она болела и была опустошена смертью мужа, так что Торквил не желал рисковать, напоминая ей каким-то образом о существовании Хелен Ральстон. Он раздумывал о том, чтобы оставить картину в конверте и сунуть в коробку, предназначенную к отправке в библиотеку – ему казалось, что в университетском хранилище с ней ничего не случится. Но мысль, что студенты будут на нее смотреть, писать о ней в своих работах, вызывала у него тошноту – как и идея отправиться на открытый аукцион, где картину пронумеруют, занесут в списки и опишут в каталоге.

Алистар приостановился и сделал глубокий вдох, после чего продолжил.

– Я предложил сохранить для него картину. Обещал, что не будет никакой огласки. Фактически я сказал, что если сойдемся в цене, то я буду рад купить ее для себя, не для перепродажи. По нашим разговорам Торк понял, насколько важны были для меня книги Вилли Логана. Особенно в молодости. Эти его мистические нотки, мысли о том, что старые боги все еще существуют и человек может вернуть их к жизни – они могут вернуться к жизни в человеке, – я не могу выразить, какие струны моей души это задевало, но приобрести что-то, чем Логан владел, что было для него настолько важным на глубоком, личном уровне – я не мог этому противостоять.

И Торквил сказал, что я могу ее забрать. Фактически, он сказал, что отдаст ее мне. Он не хотел платы. Продавать картину казалось ему неправильным. Я возражал, но он и слышать не хотел. Фактически он прислал мне письмо в тот же день, обычной почтой, в подбитом конверте, но без дополнительной защиты – и когда я думаю о том, как легко ее могли потерять или испортить…

Мы все посмотрели на лежавший у меня на коленях предмет. Не в состоянии больше терпеть, я подняла обрамленную картину как поднос и протянула Алистару. Когда мужчина не отреагировал, я бросила на него сердитый взгляд, но он все равно не шевельнулся.

– Я ни за что бы ее не продал, – тихо сказал Алистар. – Я уважал чувства Торквила. И все равно обладание ей всегда казалось мне неправильным. Она пришла ко мне случайно, – он помедлил. В уголке рта показался кончик языка и Алистар быстро облизал губы. – Я хотел бы отдать ее вам.

– Мне! – я ощутила то же неожиданно возбуждающее потрясение, которое испытала, когда распознала скрытое значение картины, которую теперь держала в руках. – О, нет, я не могу ее взять. Это неправильно.

– Селвин рассказал мне, что вы пишете биографию Хелен Ральстон. Я уже думал о том, что картина должна к ней вернуться, но не знал, как к этому подступиться. Это казалось слишком трудным, слишком неприятным. Как бы она отреагировала, узнав, что такой личной вещью владел посторонний мужчина? И все же она может захотеть получить картину обратно. И картина принадлежит ей по праву, со смерти Вилли. Может быть, с другой женщиной будет проще, и в качестве биографа вас посвятят во множество личных тайн. Ей придется принять…

– Я не уверена, согласится ли она взять меня в биографы. Я не могу. Я даже не знаю, жива ли она.

Я отрицательно качала головой и не могла остановиться.

– Конечно, согласится. Конечно, жива. А если она ее не захочет, или вы ее не найдете и не решите оставить картину себе, то всегда можете отправить ее мне обратно в простом коричневом конверте. Прошу вас.

И в итоге, на самом деле не желая принимать картину, я обнаружила, что отказаться невозможно.

Комнату на ночь я сняла в отеле «Жюри», который находился позади железнодорожного вокзала. Бронируя номер, я собиралась выбраться на приятный обед и в кино, но, расставшись вечером с Селвином, обнаружила, что единственное мое желание – узнать как можно больше о Хелен Ральстон.

Зайдя в еще один книжный, я уверилась в том, что «В Трое» снята с печати, так же как и старомодная классика «Гермина в стране облаков».

– Но в интернет-магазинах можно найти множество подержанных книг, – заверил меня любезный продавец.

– Спасибо, займусь, когда доберусь до дома, – ответила я и заплатила за том «Касания Богини».

Купив несколько интересных на вид салатов в «Маркс и Спенсер» – ах, эти блага городской жизни! – я устроилась в комнате отеля с намерением прочитать в большой толстой биографии Вилли Логана все, что относилось к Хелен Ральстон.

IV

Она прибыла издалека, эта девочка из другой земли, летящая по унылым сырым и серым улицам Глазго подобно теплому ветру, пахнущему экзотическими пряностями с ноткой опасной тайны. По ее уверениям, она была наполовину гречанкой, наполовину ирландкой; мать ее предсказывала судьбу, а отец был ясновидящим. Сама она, как минимум по уверениям одного одноклассника, была подвержена «припадкам»: тело деревенело, и девушка начинала пророчествовать явно не своим голосом, а потом выглядела обессиленной и утверждала, что ничего не помнит.

Внешне она совершенно не походила на femme fatale[164]. Маленькая и тощая, с острыми чертами лица и выдающимся носом. А ее глаза, пусть большие и блестящие, были настораживающе глубоко посажены. Портрет Логана приукрашивал действительность; на немногих фотографиях Хелен Ральстон, сделанных в конце двадцатых годов, запечатлена странная усохшая фигура женщины, состарившейся раньше срока.

В сентябре 1927 года Хелен Элизабет Ральстон зачислили в Школу искусств Глазго. До того она обучалась в Сиракузском университете, который располагался в Нью-Йорке. Неизвестно, почему она решила перебраться из Нью-Йорка в Глазго. У Хелен не было никаких связей в Шотландии, и ее никто не назвал бы богатой. Хотя плата за обучение была внесена заранее, Хелен явно испытывала трудности с покупкой материалов и прочих необходимых вещей. Мэйбл Скотт Смит, ее одногруппница, которая не раз платила за обед Хелен, взяла в привычку приносить для нее к вечернему чаю лишнюю булочку: «Она делала вид, что забыла, или что не голодна, но на самом деле у нее и пенни лишнего не было. Все знали, что у нее ветер в кармане, даром что всех американцев считают богачами. Она всюду носила папку с рисунками, пыталась продавать их в газеты, но безнадежно. Она хорошо рисовала, но и многие другие тоже, а время было тяжелое. В Глазго было даже хуже, чем в других местах: здесь красивые картинки не приносили денег, не в те годы».

Крепнувшая между Мэйбл и Хелен дружба внезапно оборвалась, стоило американской студентке переехать из общей комнаты в оплаченную В. И. Логаном квартиру в Вест-Энде.

– Дело было не в сексе – мы в школе искусств весьма терпимо к такому относились! – говорила Мэйбл Смит. – Но она позволила себя содержать, да еще женатому мужчине! Я перестала уважать и мистера Логана тоже.

Логан на первом занятии отметил юно-старое лицо Хелен Ральстон и предложил ей позировать для него в субботу. Он выделял так нескольких студентов каждый год; в таком знаке внимания не было ничего необычного или неподобающего. Но с первого сеанса стало понятно, что с Хелен все будет иначе. Устремив на него взгляд своих больших гипнотических глаз, она начала говорить – и немедленно околдовала Логана историями.

Вероятно, по большей части это были пересказы мифов и легенд из множества разных культур; русские сказки мешались с греческими мифами, кельтские мотивы сплетались с украденными из сказок «Тысячи и одной ночи» нитями. Для Логана истории стали воплощением магии, зажгли страсть к мифам, которая позже овладеет его жизнью.

В своей автобиографии Логан пишет о некоторых «магических» моментах, пережитых в раннем детстве. Кроме этого нет никаких свидетельств о том, что он обладал сильной склонностью к мистике или спиритуализму до того, как повстречал Хелен Ральстон.

Несмотря на то, что Хелен Ральстон рассказывала ему о своем происхождении, в ней не текло ни греческой, ни ирландской крови. Ее родители, Бен и Сейди Рудински, были польскими евреями, перебравшимися в Нью-Йорк примерно в 1890 году. Когда в 1907 году родилась Хелен, их последний ребенок, дела семейства процветали. Страсть Хелен к искусству поощрялась, ее обучали – и баловали. Во время подготовки Америки ко вступлению в войну в 1917-м Рудински сменили фамилию на Ральстон – и примерно в это же время Хелен взяла второе имя – Элизабет – и начала подписывать свои картины инициалами ХЭР.

Хелен хорошо закончила школу и поступила на факультет свободных искусств в Сиракузском университете. Оценки в первый год были высокими, она вступила в кружок драмы – больше рисовала декорации и делала костюмы, чем выступала, – а также принимала участие в оформлении студенческой газеты. Казалось, что ее жизнь налажена. Но вместо того чтобы, как ожидалось, вернуться на второй год, Хелен Элизабет Ральстон подала документы в Школу искусств Глазго и начала новую жизнь в Великобритании.

Позже Логан писал, что она так радикально изменила свою жизнь под влиянием сна. Он также верил, что ее родители мертвы, что Хелен была единственным ребенком и что она жила одна с тринадцати лет. Невозможно сказать наверняка, когда их отношения изменились, и Логан с Хелен стали любовниками, потому что Логан в своих мемуарах необычно сдержан на этот счет. Но в январе 1928 года он начал рисовать «Цирцею», а к марту Хелен жила в квартире, за которую Логан платил и в которой был частым гостем.

После января Хелен начала все реже и реже посещать школу, хотя и не забрала документы официально. Наконец, к марту она перестала показываться совсем, кроме как в обществе Логана. Разумеется, об их отношениях судачили, но репутация Логана была такова, что некоторые считали его превыше всяких подозрений. Это был уважаемый семейный человек с несколькими детьми и прекрасной доброй женой из обеспеченной эдинбургской семьи. Трудно было представить, что В. И. Логан серьезно увлечется таким странным созданием, как эта американская студентка. Он часто брал опеку над своими студентами, мужчинами и женщинами, и порой даже немного помогал финансово талантливым, но бедным ученикам. Хелен Ральстон явно была из таких. Брайан Росс, биограф Логана, предположил, что причиной неприятностей художника стали его природная невинность в сочетании с великодушием и добрыми намерениями. Биограф считал, что Хелен влюбилась в великого человека, которого интересовала только как модель. Когда Логан завершил работу над «Цирцеей» и стало ясно, что он не станет больше проводить столько времени в студии наедине с Хелен, она в отчаянии выбросилась из окна. И только тогда Логан узнал о ее истинных чувствах к нему.

Я с отвращением захлопнула книгу Росса. За всю историю человеческих отношений – сколько мужчин когда-либо снимали дорогую квартиру для посторонней женщины, не ожидая секса в ответ? Если бы любовь была односторонней, попытка Хелен покончить с собой заставила бы Логана бежать от нее прочь со всех ног, а не бросать жену с детьми, чтобы выхаживать студентку. Жертва Логана имела смысл, только если он был глубоко в нее влюблен, а шок от попытки самоубийства вынудил его осознать свою ответственность. Я могла поверить в одностороннюю любовь – с его стороны. Хелен могла перестать ходить в школу, чтобы не встречаться с Логаном, даже если из-за безденежья вынуждена была принимать его помощь. И, возможно, она надеялась, что, когда он перестанет нуждаться в ней для «Цирцеи», ей больше не придется иметь с ним дела. Только вот он ее не отпустил – возможно, тем августовским днем Логан появился в ее квартире не для того, чтобы попрощаться, а чтобы сказать, что он бросает жену и детей и будет жить с ней. Я представила, как она пятится от него, избегает его объятий, его губ, его нежеланных признаний в вечной преданности, пока, отчаянно пытаясь выкрутиться из рук Логана, не выпадает из окна.

При этой мысли я нахмурилась. Каким было это окно? Как рациональный здоровый человек мог выпасть из окна? Я обнаружила, что по описанию Росса это сложно представить – он писал, что она «сидела на подоконнике». Боком или спиной к окну? На дворе август, стояла жара, значит, совершенно естественно, что окна были раскрыты. Она отклонилась слишком далеко назад и потеряла равновесие, или умышленно развернулась и выпрыгнула?

Я взяла «Касание Богини» и пролистала книгу в поисках упоминаний Гермины – так Логан называл Хелен. Указателя в книге не было. Один абзац бросился в глаза:

«И тогда истина вылетела в окно, и Гермина прыгнула следом. Чуть не погибнув, она поймала ее и вернула меня на путь истины и жизни».

Да уж, очень полезно. Логана занимал миф, как он его видел, истина более глубокая, чем то, что могли передать простые факты.

Я вернулась к Россу. По всей видимости, рассматривалось, пусть и недолго, обвинение Логана в попытке убийства, основанное на его смятенных «признаниях» полицейскому в госпитале, куда увезли Хелен. Без сомнения, он был полон чувства вины, но была ли это настоящая вина жестокого мужчины-соблазнителя, разрывавшегося между двумя женщинами, или просто ощущение человека, оказавшегося свидетелем попытки самоубийства? Его слова тогда были туманны. И, как указывал Росс, самоубийство являлось преступлением, и Логан, указывая на свою вину, мог пытаться спасти Хелен от суда и/или депортации за попытку покончить с собой.

Можно было придумать несколько версий того, что случилось в той комнате в Глазго, в комнате с открытым окном на четвертом этаже, жарким августовским днем 1928 года. Было только два свидетеля, они же главные действующие лица, или герой и антагонист. Два человека в комнате, Вилли Логан и Хелен Ральстон. Росс, пытаясь установить истину, писал гораздо понятнее и проще, чем Логан, но, насколько я видела, он не был менее пристрастен и не заслуживал большего доверия, потому что хотел рассказать только одну историю – Логана. Переживаний Хелен, ее версии, ее истории нигде в книге не было.

Я вернулась к началу и тщательно просмотрела раздел с благодарственными словами. Имена людей, тем или иным образом оказавших Россу помощь, занимали больше двух страниц, и имени Хелен Ральстон там не оказалось.

«Если она мертва, – подумала я, – он мог бы использовать цитаты из ее книг или писем – ведь наверняка когда-то она писала о своих отношениях с Логаном – кому-нибудь?»

Некоторые отрывки из «В Трое» легко могли иметь к этому отношение. Их отсутствие навело меня на мысль, что Россу запретили приводить цитаты. Может, угрожали судом, если он напишет о ней что-то, что можно счесть оскорбительным… законы о клевете в Британии были довольно суровыми, и если пожилая дама питала склонность к тяжбам, это могло бы связать ему руки.

Я быстро прочитала страницы, на которых описывалось, как Логан бросил семью, его самоотверженные бдения у больничной кровати Хелен, потеря работы – которую он едва заметил, – операция, создание маленькой Гермины и ее приключений, затем – время выздоровления Хелен в вест-эндской квартире, ставшей теперь их домом, а потом – несмотря на то, что Хелен все еще опиралась на трость при ходьбе – Логан взял ее на парусную прогулку вдоль западного побережья. Вилли в письме своему сыну Торквилу писал, что на свежем воздухе вдали от города они будут отдыхать, рисовать и набираться сил, и добавлял:

«Надеюсь, ты знаешь, насколько я вас люблю, дорогой мальчик, и что я остаюсь вдали от вас не из-за сварливости, нерасположения или прочих дурных причин, но только потому, что Хелен нуждается во мне гораздо сильнее, чем вы. Ты знаешь, она была очень больна, но теперь чувствует себя лучше. Надеюсь, она скоро поправится достаточно, чтобы встретиться с вами. Я написал и нарисовал для нее небольшую забавную историю, которая может понравиться и тебе. Ее должны издать в сентябре, и я сказал издателю, чтобы он обязательно отправил тебе экземпляр…»

В первый день на море они заметили небольшой остров. По описанию Логана, Хелен «одеревенела», ее лицо побледнело, а большие сияющие глаза еще больше расширились – тройка симптомов, которые предвещали ее пророческие припадки. В этот раз она произнесла только несколько слов: «Я увидела свою смерть. Моя смерть – здесь».

Логан так и не объяснил, почему в таком случае он просто не уплыл от острова как можно дальше. Для него решение отправиться туда, где Хелен предвидела собственную смерть, не нуждалось в пояснениях. В своей книге сорок восьмого года «В силках Цирцеи» Логан заявляет устами Одиссея:

– Каждый мужчина должен искать свою смерть.

– И каждая женщина, – добавляет Цирцея. – В случае, если она хочет стать больше чем просто женщиной.

По картам остров именовался Айлин нан Ахлан. В то время, вероятно, это ничего не значило для Логана, но позже, когда он начал изучать гэльский, то узнал значение этого названия: «Остров стенаний».

Современные археологи считают, что Ахлан являлся важным местом захоронений в дохристианской Шотландии. К этому выводу подталкивают не только название, но и множество каменных пирамид, включая большую гробницу на несколько камер, все еще ожидавшую раскопок. Считалось, что ее использовали на протяжении нескольких сотен лет. Долгое время на западном побережье придерживались традиции хоронить мертвых на предназначенных для этой цели необитаемых островах. Чаще всего такие острова встречались на озерах или в длинных морских заливах, но расположение Ахлана в проливе Джуры, достаточно близко к большой земле, делало его легко доступным и, следовательно, подходящим.

Поскольку было уже поздно, они не стали высаживаться на берег сразу, а бросили якорь и провели ночь возле маленького острова. Пока хватало света, оба сделали по акварельному наброску. Не сохранилось свидетельств того, что думал Логан о своем рисунке – своем последнем рисунке – или о дальнейшей судьбе этого эскиза. Но быстро набросанный Хелен пейзаж – как вспоминал Логан в «Касании Богини» – был «технически в высшей степени уверенным и весьма неожиданным; самое выдающееся творение, какое я у нее видел».

Он выказывал уверенность, что «ее рукой водила Богиня». На обороте небольшого рисунка Хелен написала название: «Моя Смерть», дату – 14 апреля 1929 года – и посвящение любовнику.

Прочитав эти строки, я испытала уверенность, что Брайан Росс никогда не видел картины, которую описывал. Абзац сопровождала сноска: «Текущее местонахождение картины неизвестно. Из личной переписки с Торквилом Логаном».

Я посмотрела в другой конец комнаты, где в простой коричневой обертке лежала картина. Алистар с радостью отдал бы мне и раму, но я подумала, что ее слишком неудобно носить. В конце концов, я собиралась не вешать рисунок на стену, а просто вернуть женщине, которая его нарисовала.

Утро 15 апреля 1929 года выдалось ясным и тихим. Сияло солнце, было тепло и почти безветренно для апреля: идеальная погода для обследования острова. Хелен разделась, замотала одежду в зюйдвестку – получившийся водонепроницаемый тюк она могла нести на голове – и скользнула за борт, пока Вилли еще сонно моргал. От удара соленой воды по ее покрытым шрамами спине и ногам Хелен резко зашипела. Вид свежих красных ран на бледной коже, кажется, устыдил Вилли, и он, вместо того чтобы просто снять ботинки и штаны – здесь было не очень глубоко, – счел себя обязанным последовать ее примеру и тоже разделся догола.

Нагие, подобное Адаму и Еве, они поднялись из моря и вступили в свой новый Эдем. По пути в глубину острова они повсюду замечали старые следы, оставленные людьми: могильные холмы, стоячие камни, плиты, сплошь покрытые выемками в окружении колец – эти древние знаки, значение которых давно забыто, встречаются по всей западной оконечности Шотландии и Ирландии. Со временем они добрались до развалин какого-то старого здания с колодцем. Несмотря на то, что, скорее всего, их находка была загоном для овец или хижиной отшельника времен раннего христианства, Логан счел ее «местом поклонения» или «храмом» и объявил омфалом[165] острова, где они отдохнут, напьются свежей чистой воды и вознесут хвалу Богине.

В последующие годы Вилли Логан свяжет гэльский Ахлан с «рыдающей» Ээйей Древней Греции, «обычным островом мертвых», домом чародейки Цирцеи.

После вознесения языческих молитв они занялись любовью в границах святилища. Согласно его значительно более позднему свидетельству, это произошло по настоянию Хелен и стало их первым сексом со времени падения из окна. Но не все шло так, как предполагалось. Если читать между строк, то, кажется, Вилли был неспособен поддерживать эрекцию. Решительно намереваясь доставить удовольствие своей госпоже, он был вынужден прибегнуть к «другим способам». Очевидно, подразумевался оральный секс. Он довел Хелен до оргазма – по удивлению Вилли можно предположить, что такое могло случиться в первый раз, – и почти немедленно после этого опустилась тьма. Последним, что он видел, было искривленное, изменившееся лицо любовницы.

Потеря зрения – невероятный удар для художника, и это событие стало центром мифа, который потом Вилли Логан сотворил из своей жизни. Несмотря на ужас момента, он опишет его скорее в выражениях благоговейного трепета, чем страха, скорее как открытие и перерождение, чем смерть и потерю…

– Богиня явилась! – воскликнул Логан – или так он пишет в своей автобиографии. – О, как она сияет!

Потом:

– Где Она? Где солнце? Сейчас ночь? – и так, внезапно, оргазмически В. И. Логана погрузили в бесконечную тьму, но с духовной точки зрения он мог бы сказать: – Я был слеп, но теперь прозрел.

Положив рядом с «Начать жизнь заново» «Касание богини», легко было заметить, как близко Росс следовал запискам Логана. Хотя Росс и не принимал каждую деталь на веру, но все, что он делал, – это добавлял слегка ироничные комментарии как возражение «фактам» Логана. Как бы старательно я ни искала, мне не удалось найти иного голоса, иной точки зрения, кроме логановской. Отсутствие Хелен бросалось в глаза. В автобиографии Логана Хелен была не столько личностью, сколько идеей, в книге же Росса ее оказалось едва ли не еще меньше.

И все же она определенно была там, на острове, и если Логану хотелось обвинить ее в своей слепоте – я поразилась тому, что он всерьез, без иронии цитировал арабского ученого шестнадцатого века, согласно которому всякий мужчина, посмотревший в женское влагалище, ослепнет, – то он должен был так же понимать, что она его спасла.

Пока Вилли рыдал и бредил о Богине, Хелен удалось вернуть его в лодку, которую потом одна довела до порта Крайнан (и где, удивилась я, девочка из Нью-Йорка научилась ходить под парусом?).

На их счастье в Крайнанском отеле в это время останавливался доктор из Глазго с женой – которая оказалась вроде бы двоюродной сестрой матери Логана. Они сразу же предложили прервать свой отпуск и отвезти Логана с Хелен в Глазго, где Вилли можно было показать специалистам.

К моменту, когда они добрались до Глазго, Логан обрел почти сверхъестественное спокойствие. Он смирился со своей слепотой, был убежден, что она останется навсегда, и что с этим ничего не поделать. Но его желание отправиться домой вместе с Хелен проигнорировали. Логану нашли место в Западной Больнице и распланировали целую батарею тестов и обследований специалистами – как можно скорее. Пока же, на чем сошлись все, ему следовало отдыхать. Устроив Логана, Хелен Ральстон отправилась на почту и отправила телеграмму миссис Вильям Логан, которая, как она знала, оставалась с детьми и родителями в Эдинбурге.

ВИЛЛИ ОСЛЕП ПРОШУ НЕМЕДЛЕННО ПРИЕХАТЬ

ЗАПАДНАЯ БОЛЬНИЦА ГЛАЗГО

Подписывать телеграмму Хелен не стала. Сразу же после этого она отправилась в квартиру, которую делила с Вилли, и собрала свои вещи. И той же ночью уехала из Глазго на поезде, направлявшемся в Лондон; с тех пор она никогда не видела Вилли Логана и не общалась с ним напрямую.

Что могло заставить женщину, изобразившую себя на откровенно сексуальной картине, которую посвятила возлюбленному, бросить этого же человека, слепого, беспомощного, всего через двадцать четыре часа? Брайан Росс этого не прокомментировал и не предложил объяснения. Мне стало интересно, к кому в Лондоне отправилась Хелен.

Я проверила указатель в поисках дополнительных упоминаний Хелен Ральстон. Их было немного, и все они относились к тому, что Логан писал впоследствии о недолгом времени, которое они провели вместе, – большая часть заметок оказалась собрана в главе о написании «Касания Богини» в 1956 году. По этой книге получалось, что Хелен Ральстон не сделала ничего хоть чуточку заметного или важного, была никем, кроме как – ненадолго – главной музой Логана и его моделью. Ни одна из ее книг не упоминалась в разделе «избранной литературы» в конце тома, даже «В Трое».

Тем больше окрепла моя решимость рассказать историю Хелен Ральстон.

V

Я плохо спала той ночью – мне вообще редко удавалось выспаться вдали от дома. Мне снились прерывистые тревожные сны. Больше всего меня напугал сон о «Моей Смерти», после которого я проснулась, задыхаясь и с колотящимся сердцем. Мне снилось, что когда я вернулась домой и вытащила картину, чтобы посмотреть на нее, на ней оказался просто обычный акварельный набросок острова, моря и неба, не более необычный или содержательный, чем мои собственные работы.

Не знаю, почему сон показался мне настолько ужасным, особенно учитывая, как расстроило меня до этого скрытое изображение. Но проснувшись со стучащим как барабан сердцем, я никак не могла выбросить это из головы. Пришлось подняться и посмотреть на картинку, чтобы убедиться, что мне не привиделась скрытая картина.

На первый взгляд – просто остров, но пока я ждала, глядя на картинку затуманенными после сна глазами, контуры снова едва заметно поплыли, и вот я уже смотрела на женщину, лежавшую на спине с разведенными ногами. В этот раз вид оказался не таким неуютным; может, потому, что я его ожидала, или потому, что в этот раз оказалась одна, полусонная и сама без одежды – и испытывала в какой-то мере сестринское возмущение за собрата-писателя, которого практически вычеркнули из истории.

Странно успокоенная, я убрала картину обратно и вернулась в постель, размышляя о странности снов.

В спутанных, обрывочных воспоминаниях из моего детства, наверное, почти столько же снов, сколько и картин из реальной жизни. Я подумала о видении, которое, пожалуй, было первым кошмаром, отложившимся в моей памяти. Кажется, мне было примерно четыре года – не думаю, чтобы я тогда уже ходила в школу, – и сон заставил меня проснуться с криком. Образ, который я сохранила, так сильно испугавшая меня вещь была уродливой куклой наподобие сделанного из мягкой красной и белой резины клоуна. Когда ее сжимали, глаза-луковички выскакивали из глазниц на стебельках, а рот широко распахивался в крике. Насколько я сейчас помню, кукла выглядела до отвращения безобразной, не слишком подходящей игрушкой для совсем маленького ребенка, но в детстве она принадлежала мне – пока я не откусила ей нос. После этого куклу у меня отняли. Когда мне приснился тот сон, я не видела клоуна уже год или даже больше; не уверена, что вспоминала об игрушке, пока внезапная тень не заставила меня проснуться от ужаса.

Мать удивилась, когда я рассказала ей о кошмаре.

– Но что в этом страшного? Ты никогда не боялась ту куклу.

Я покачала головой в знак того, что моя кукла – которую я едва помнила – меня никогда не пугала.

– Но она была очень страшной, – я имела в виду, что ужаснуло меня возвращение куклы во сне.

Мать озадаченно посмотрела на меня и мягко сказала:

– Но ведь она не страшная.

Я уверена, что она пыталась меня успокоить и думала, что это разумное утверждение поможет. И была совершенно изумлена, когда я разрыдалась.

Разумеется, она не знала почему, и разумеется, я не могла объяснить. Теперь мне кажется – хотя я, конечно, могу ошибаться, – меня огорчило осознание, что мы с моей матерью – разные люди. Мы не видели одинаковых снов или кошмаров. Я была одна во Вселенной, и все остальные – тоже. Вот что сказала мне кукла – по-своему, спутано и непонятно. Когда-то она любила меня достаточно, чтобы позволить отъесть свой нос. Теперь же клоун заставил меня с криком проснуться.

VI

Горе, подобное невоспитанной мокрой и вонючей собаке обрушилось на меня, стоило войти в дом через заднюю дверь.

Кухня пахла затхлой сыростью и старой готовкой – неаппетитным сочетанием плесени, несвежих овощей и жареного лука. Ползучее пятно черной плесени снова вернулось на потолок в углу у двери, а пачка газет, предназначенных в переработку, ждала своей участи уже несколько недель. На столе хлебные крошки соседствовали с неотвеченными письмами и тремя грязными кружками; на спинке одного из стульев лежало большое махровое полотенце, а на полу валялся одинокий носок. Когда я уезжала, грязь и беспорядок были привычны до невидимости, а теперь я смотрела на это как посторонняя, и вид меня потряс. Одна мысль о предстоящей работе вызывала усталость.

Сейчас у меня не было на это сил. Не задержавшись даже чтобы сделать чашку чая, я бросила сумку в спальне и сбежала в переделанную часть чердака, служившую мне кабинетом. Хотя и неопрятный, он все же не выглядел очень грязным, и в воздухе знакомо и приятно пахло старыми книгами. Пробравшись между лежавшими на полу кипами к столу, я включила компьютер и сразу же открыла почту.

Селвин, хвала ему, уже занялся проектом, но кроме воодушевляющих слов о его вере в мою способность написать «великолепную, исключительную по проницательности биографию» Хелен Ральстон в письме были и тревожные новости. Он нашел статью «Маски и личность в трех американских романах», опубликованную три года назад в научном журнале. Говорили, что автор, Лилит Фишлер из Тулейнского университета, работает над книгой о Хелен Ральстон.

«К этому определенно стоит отнестись скептически, – писал Селвин. – Ученые должны постоянно работать над тем или иным проектом, и очень малое число этих предполагаемых книг доходят до печати. А если книга и существует, то скорее окажется критическим исследованием, а не биографией. Почему бы тебе не спросить у нее и узнать точно?».

Испуг от такой перспективы вынес меня из кабинета вниз, и я начала уборку на кухне. И, пока я мыла и чистила, меня тяготила мысль о том, что делать. Разумеется, написать нужно. Но что мне сказать? Сколько мне стоит ей рассказать? Как привлечь на свою сторону?

Обычно я предпочитаю писать незнакомцам короткие и формальные письма, но я знала, что подобное может вернуться как бумеранг. Желая выглядеть ненавязчивой, я могу показаться холодной, а в письме – особенно в электронном – предательски легко можно оказаться непонятой.

Что если Лилит Фишлер воспримет формальный стиль как заносчивость? Я не хотела ее оттолкнуть; может быть, если расположить ее к себе, она рада будет помочь. Письмо потребовало почти столько же труда, сколько составление предложения об издании книги незнакомому редактору.

Оттирая кухню, я крайне осторожно продумывала свой подход, соединяя и полируя предложения. Когда я привела комнату в божеский вид, письмо в моей голове было готово. Съев сандвич, я пошла наверх, чтобы отправить его на адрес, который прислал Селвин. Потом поискала свою копию «В Трое». На полке, где я ее помнила, книги не оказалось, так что я обшарила все книжные шкафы, а следом, очень тщательно проверила каждую стопку книг и заглянула в каждый угол своего кабинета.

Я не припоминала, чтобы давала книгу кому-то почитать, поэтому, вероятно, она находилась в одной из коробок на чердаке. Чтобы найти там книгу, пришлось бы скорчиться в три погибели с фонариком и провести раскопки.

Вместо этого я зашла в интернет, посмотреть, что удастся найти про Хелен Ральстон.

Первая сеть принесла мало рыбы, но мне удалось найти в продаже копии ее второго и пятого романов и одно из множества переизданий «Гермины в стране облаков».

Обнаружились две книги из первого издания «В Трое»: продавец в Лондоне просил 452,82 доллара, а другой, из Сан-Франциско, предлагал копию «в очень хорошем состоянии» и с приятным описанием всего лишь за 320. Кроме них нашлось множество предложений от «Вираго», самое дешевое из которых обошлось бы в два доллара. Поддавшись порыву, я добавила его к своему заказу.

Прежде чем выйти из системы, я снова проверила почту и обнаружила, что Лилит Фишлер уже ответила.

Мои усилия оправдались. Ответ Лилит оказался настолько же дружелюбным и прозрачно-открытым, каким я старалась сделать свое письмо, и она написала мне в точности то, что я надеялась прочитать.

Она писала не биографию, а всего лишь критическое исследование «В Трое». Очерк войдет в антологию, а напечатает ее Уэслианский университет в следующем году – и Лилит с удовольствием пришлет мне файл с копией в приложении к письму. Что было важнее, она знала, как связаться с Хелен Ральстон:

«Хелен охотно говорила о своем творчестве – но не о молодости и в особенности не о своих отношениях с В. И. Логаном. Но на все остальные вопросы она дала очень точные и интересные ответы. Я не знаю, сохранила ли она еще энергичность и здравый рассудок, потому что в прошлом году с ней случился удар. Ее дочь, Кларисса Брин, написала мне, что Хелен хорошо восстанавливается, но больше не может жить одна. Они продали квартиру в Лондоне, и теперь Хелен живет с Клариссой в Глазго. Я уверена, что она не будет возражать, если я дам вам номер телефона…»

В девять утра следующего дня я набрала номер, который мне дала Лилит, и спросила у ответившей женщины, могу ли поговорить с Хелен Ральстон.

– Могу я узнать, кто звонит?

Я назвала себя и быстро добавила:

– Она меня не знает. Я писатель. Хотела поговорить с ней о ее работах.

– Минуту, я ее позову.

Прошло куда больше минуты, прежде чем трубку подняли снова, и я услышала голос той же женщины:

– Извините, она не хочет разговаривать по телефону. Вы можете приехать?

Я так изумилась, что поначалу едва могла говорить. Я ожидала, что это приглашение – если оно вообще последует – будет сделано гораздо позже. Наконец, я выговорила:

– Конечно. Если вы дадите адрес. Но я довольно далеко, в Аргайлле, на западном побережье. Дорога до Глазго займет несколько часов.

– Ах. Что же, тогда лучше завтра. Она чувствует себя лучше всего по утрам. К полудню немного путается.

– Я могу приехать завтра. В любое время, какое вам подходит.

– В девять?

– Я приеду.

– Спасибо, – сказала она с неожиданной теплотой в голосе. – Я знаю, что мать с нетерпением ждет встречи с вами. В последнее время в ее жизни немного впечатлений – отъезд из Лондона стал для нее настоящим ударом. Когда я назвала ваше имя, она сильно оживилась.

– Приятно слышить, – ответила я, удивившись, что мое имя может что-то значить для Хелен Ральстон. – Не могли бы вы сказать, как добраться до вашего дома?

– Вы сколько-нибудь знаете Глазго? Ну, это несложно, если вы поедете по Большой Западной…

VII

Хелен Ральстон с дочерью жили в обычном двухэтажном рядном доме в тихом районе на северо-западной окраине города. Узкая дорога из Аргайлла прижималась к озерам, петляла снова и снова по местности, разделенной и сформированной водой, поднималась в гору и снова вела вниз. Путь оказался короче, чем я ожидала, без задержек из-за грузовиков-лесовозов, фермерских машин или дорожных работ, так что на следующее утро пятью минутами позже девяти часов я припарковалась на улице перед домом. Я неуклюже выбралась из машины, чувствуя себя одеревеневшей; быстрое развитие событий слегка ошеломляло. То, что я встречаюсь с Хелен Ральстон так скоро после решения о ней написать, казалось едва ли не чудом. «Моя Смерть» лежала в багажнике, надежно упакованная и готовая к передаче законной владелице. Но сейчас, стоя перед дверью машины, я медлила. Учитывая свою первую инстинктивную реакцию при виде картины, я не могла рассчитывать на то, что художница отнесется к этому просто как человек, которому вернули утерянную вещь. Что, если она рассердится на то, что я видела рисунок? Я решила подождать и сперва попытаться понять, каким может оказаться ответ Хелен, а уже потом признаваться в наличии у меня картины.

Придя к такому решению, я открыла дверь, взяла сумку и снова замешкалась при виде нового магнитофона, купленного вчера в обанском «Вулворте». К интервью я была не готова в прямом и переносном смысле.

Вчера я обнаружила, что мой кассетный магнитофон, прошедший со мной больше десяти лет случайных интервью, перестал работать. Немедленно поехав в Обан, чтобы купить новый, я обнаружила, что магазин электроники, который я помнила, закрылся – думаю, его вытеснили из дела скопища уцененных видео– и DVD-проигрывателей, принтеров, портативных стереопроигрывателей и телефонов, продававшихся в переходах «Теско»[166]. Увы мне, в «Теско» не продавались кассетные магнитофоны. Проигрыватели – да, но ничего с функцией записи. Ближайшим эквивалентом, который мне удалось найти, – обыскав каждый магазин в городе, – оказалась игрушка для маленьких детей. Она была размером с коробку для завтраков и сделана из яркого красного и желтого пластика с ярко-синим микрофоном на желтом кабеле-гармошке. Но игрушка работала, так что я ее купила.

Но теперь я осознавала, что никак не могу явиться на первую встречу с Хелен Ральстон, сжимая в руках такую детскую вещь. В любом случае, она еще не согласилась на интервью; я с ней даже еще не говорила. Я не помнила, сказала ли ее дочери о том, что собираюсь писать биографию, – скорее ограничилась только словами о том, что восхищаюсь работами ее матери и хочу о них поговорить. Лучше, если первая встреча пройдет в неформальном ключе, как расслабленная дружеская беседа. Вопросы «для записи» можно задать позже.

Испытав некоторое облегчение, я оставила детскую машинку внутри и закрыла дверь. Теперь уже ничего не значило недовольство теми несколькими вопросами, которые я сумела составить. Как и то, что я почти ничего не помнила о «В Трое» – и провела час в бесплодных поисках на чердаке этой книги – и не видела ни одной другой ее книги. Мы просто поговорим.

С первого взгляда я поняла, что Кларисса Брин мне понравится. Иногда так бывает: ты узнаешь человека, которого никогда прежде не видел, тебя к нему тянет, словно вы оба – члены одной большой семьи. Не знаю, почему так, но это мгновенное чувство почти никогда не ошибается.

Я улыбнулась, получила улыбку в ответ и по теплому заинтересованному взгляду серых глаз поняла, что и она испытывает то же чувство.

Кларисса оказалась худой элегантной женщиной примерно моих лет с коротко подстриженными светло-каштановыми волосами, уложенными в воздушную прическу. Только глубоко посаженные сияющие глаза отзывались эхом черт Цирцеи; лицо было мягче, шире, дружелюбнее, подбородок и нос не так выдавались, и у Клариссы был большой улыбчивый рот.

Поскольку она мне понравилась, я тут же ощутила себя как дома. Мне нравился драматический розовато-лиловый цвет прихожей, атмосферные черно-белые фотографии на противоположной от лестницы стене, запахи свежего кофе и какой-то выпечки, доносящиеся с дальней стороны дома.

В комнате, куда она меня провела, соединялись кухня и гостиная. С одной стороны в эркере стояла плетеная кушетка со стеклянным столиком и несколькими креслами. Мой взгляд тут же привлекла к себе зелень сада за окном, где летали и прыгали вокруг кормушки птицы; потом я заметила иссохшую седоволосую женщину, сгорбившуюся в кресле, и мое сердце сделало испуганный кульбит.

– Мама, к тебе пришли.

Ужасно стесняясь, испытывая бо́льшую неловкость, чем когда-либо со времен моих первых интервью для студенческой газеты, я шагнула вперед. Ноги двигались как деревянные палки. Наклонившись к старой женщине, я представилась и начала объяснять цель приезда голосом, который даже для моих ушей звучал грубо и неестественно. Прежде чем я успела далеко продвинуться, меня прервали.

– Я знаю, кто ты, – резко произнесла Хелен, моргая водянистыми голубыми глазами. – Я гадала, когда ты, наконец, сюда доберешься.

Чувствуя неловкость, я все же ответила:

– Я выехала до семи. Думаю, что доехала довольно быстро.

Старая леди издала нетерпеливый пыхтящий звук и протянула руку.

– Это не то, что я имела в виду. Неважно. Наверное, нам стоит сказать: «Здравствуйте».

Все еще неуклюже, желая, чтобы мое сердце перестало так колотиться, я мягко взяла ее костлявую, покрытую старческими пятнами руку.

– Я очень рада вас видеть. Огромное спасибо, что позволили мне приехать.

– Ты моложе, чем я думала. Полагаю, считаешь себя старой?

Я неуверенно улыбнулась:

– Думаю, я среднего возраста, хотя это окажется правдой, только если я доживу до ста лет.

Хелен негромко полуфыркнула, полухрюкнула.

– Садись же. Полагаю, ты будешь задавать вопросы про мою жизнь?

Вошла Кларисса с подносом.

– Кофе устроит? Мама, хочешь еще чего-нибудь? – потом Кларисса повернулась ко мне: – Я в своем кабинете, по коридору первая дверь направо – просто подойдите и постучите, если что-то понадобится. Хотя я уверена, что мама о вас позаботится.

Я немедленно пожалела о ее уходе.

– Она тебе нравится?

Вопрос Хелен заставил меня вздрогнуть.

– Она кажется очень славной.

– Так и есть. Кларисса – замечательная дочь. Больше того, я думаю, что мы стали бы друзьями, даже если бы нас не связывало родство.

– Должно быть приятно испытывать такое чувство, иметь подобные отношения с родственниками, – я напряженно ждала следующего неизбежного вопроса, но его не последовало.

– Да. Это приятно.

Я сделала глоток кофе, поставила чашку и отыскала в сумке блокнот и ручку.

– Я думала… вы не возражаете, если я буду делать записи? Или… или вы предпочтете, если мы просто поговорим, а более формальное интервью я запишу позже?

– Тебе решать. Зачем спрашивать у меня? Ты наверняка уже проводила такие штуки раньше.

В голосе Хелен звучало неодобрение, и я не могла ее винить. Я и сама не понимала, что заставляет меня так дрожать, словно я снова стала подростком, начинающим репортером, который теряет дар речи на первой беседе со звездой. Я брала интервью более чем у сотни людей, большая часть которых были куда более известны, чем Хелен Элизабет Ральстон. Но сейчас все было иначе. Не только из-за отсутствия заказа – меня не поддерживала газета, у меня даже не было договора на книгу – но потому, что это была она. Она значила так много; я хотела ей понравиться; я хотела стать друзьями с автором «В Трое».

И я знала, что если хочу доказать ей, что чего-то стою, то делать это стоит в точности противоположным образом.

– Я хочу, чтобы вам было удобно, – сказала я так твердо, как могла. – Я думала, что мы можем начать с беседы – магнитофон я принесу в другой раз – и если наткнемся на то, о чем вы не хотите говорить…

– Я скажу.

– Хорошо, – я сделала глубокий вдох и кинулась в воду. – Что заставило вас, американку, решиться переехать в Глазго заниматься живописью?

Она пронзила меня взглядом.

– Сразу к сути? Хорошо, давай с этим покончим. В. И. Логан.

– Вам были знакомы его работы?

– Я видела одну его картину, пейзаж. Она принадлежала одному из моих преподавателей, главе кафедры искусства в Сиракузах. Он встречался с Логаном и некоторыми другими шотландскими художниками во время поездки в южную Францию несколькими годами ранее и был глубоко впечатлен работами Логана… хотя, думаю, далеко не так впечатлен, как я. Не знаю, молодые люди – они такие сумасброды, так легко готовы сорваться в полет, стоит только слегка поманить, тебе не кажется? – она чуть заметно заговорщицки улыбнулась. – Ну, по крайней мере я такой была. Наверное, я искала наставника, что часто свойственно молодым. Так или иначе, вскоре после того как я увидела картину – которая, как я себя убедила, являлась шедевром, – я написала художнику, мистеру Логану, в далекую Шотландию, послала ему несколько своих набросков, и попросила мнения и совета. И его совет – тебе, может, трудно будет в это поверить, но у меня все еще сохранилось его письмо; я хранила его все эти годы, и покажу позже – так вот, его ответ был неожиданным. Логан вознес мои работы до небес и сказал, что дальше мне нужно найти правильного учителя и записаться на подходящий курс обучения. Несмотря на то, что я жила так далеко – да и заметил ли он, откуда пришло письмо? – Логан советовал собственную школу, где он смог бы меня учить. В том возрасте, с моим впечатлительным складом ума, предложение В. И. Логана обладало силой приказа.

Она прервалась, взяла стакан воды и сделала небольшой глоток.

Я была поражена. Как вышло, что биограф Логана об этом не знал? И почему сам Логан пытался это скрыть за своей милой фантазией о пророческих снах Хелен?

– Я бы с удовольствием посмотрела на ваши наброски того времени.

– Их больше нет.

– Ох, нет! Что произошло?

Хелен подняла узкие плечи.

– Я не знаю, что с ними стало. Их давно нет. Я не взяла их с собой, когда покинула Глазго. Полагаю, Вилли – или его жена – могли их уничтожить.

У меня с языка готово было сорваться упоминание об ожидавшей в машине картине.

– Может быть, не все.

Хелен пожала плечами.

– Они для меня теперь ничего не значат. И тогда уже не значили, иначе я бы их, разумеется, сохранила.

– Как сохранили письмо В. И. Логана.

– Письма. Было несколько писем, спрятанных в моем дневнике. Я взяла их с собой в Париж.

– Париж? Вы уехали из Глазго в Париж? Почему?

В этот раз ее улыбка добралась до глаз, сузившихся настолько, что они почти пропали.

– Почему в Париж? – медленно повторила Хелен. – Милая моя, шел двадцать девятый год. Я была художницей, американкой, вырвавшейся на волю, без денег, но свободной – куда бы ты поехала?

Я посмотрела ей в глаза и тоже улыбнулась, соглашаясь.

– В Париж. Из всех мест и времен, которые я бы хотела увидеть, – Париж в двадцатые наиболее привлекателен.

– Ну вот. Ты понимаешь.

– Расскажите мне – как это было? Что вы там делали? Вы кого-то знали там?

Хелен отвернулась, подняв брови.

– Столько вопросов! Ну и ну. С чего начать?

Она потянулась слегка дрожащей рукой за стаканом с водой. Я подождала, пока Хелен сделает еще один крошечный глоток и поставит стакан, и повторила:

– Вы знали тогда кого-нибудь в Париже?

– Нет. Не лично. Но я знала несколько имен, и в то время несложно было влиться в компанию эмигрантов. Существовали кафе и отели, где они собирались. И молодой женщине, одинокой, достаточно привлекательной, не составило труда завести новых друзей.

VIII

Следующий час Хелен Ральстон восторгала и завораживала меня байками из проведенных в Париже лет. Она безудержно хвасталась знакомствами с видными людьми. Я едва верила своей удаче – сидеть в одной комнате и говорить с женщиной, которая взаправду присутствовала на некоторых из знаменитых салонов Гертруды Стайн. Пикассо и Хемингуэй к тому времени были слишком велики, чтобы с ними знаться, но она их видела. Приятельствовала с Джуной Барнс, Ман Рэем, Марселем Дюшаном и Бранкузи, Каресс и Гарри Кросби, Анаис Нин и Генри Миллером, пила чай с Сильвией Бич, с Джеймсом Джойсом и его Норой… так много памятных имен.

Я помню, думала в один момент: «она – живая машина времени», а в следующий миг проклинала себя за то, что не принесла с собой магнитофон, как бы по-идиотски он ни выглядел. Как мне запомнить все детали? Захочет ли она рассказать все эти истории еще раз в другой день? Тогда мне пришло в голову, что другого интервью может не быть – не потому, что она не захочет больше со мной говорить, а просто потому, что она может умереть в любую минуту. В ее возрасте нельзя ни на что рассчитывать.

Мне хотелось, чтобы эти рассказы длились вечно, впитать в себя как можно больше ее воспоминаний, но через несколько часов стало понятно, что у Хелен заканчиваются силы. Перерывы на маленький глоток воды становились чаще, лицо обвисло, и Хелен часто спотыкалась на простых словах. Даже понимая, что происходит, я оказалась слишком эгоистичной, чтобы позволить ей остановиться; Хелен замолчала, только услышав восклицание зашедшей Клариссы при виде очевидного приступа изнеможения ее матери.

– Пора сделать перерыв, – сказала Кларисса.

Я виновато подскочила.

– Простите, я просто настолько увлеклась…

– Со мной все в порядке, все в порядке, – сказала Хелен, махнув дочери рукой. – Не суетись.

– Ты устала…

– Да, конечно, я устала, что с этим не так? Это значит, что я посплю. Я отдохну сейчас, поем потом.

Я закусила губу, глядя как Кларисса помогает матери подняться из кресла.

– Со мной все хорошо, все хорошо, не квохчи.

– Я только поднимусь и уложу тебя в постель. Извините, – добавила Кларисса, пока они с матерью медленно шли к дверям.

Оставшись одна, я бесцельно бродила по комнате, глядела на птиц за окном, потом рассматривала картины на стенах – очень детальные изображения растений, словно иллюстрации из старомодной книги по ботанике. Обнаруженный в углу шкаф манил меня к себе. В глаза немедленно бросились несколько знакомых названий на корешках: «Ночной лес», «Кольца Сатурна», «Бредящий Фуко», «Одержимость» – все это были дорогие друзья, оставшиеся дома. А затем у меня перехватило дыхание при виде знакомой розово-синей обложки, моего собственного имени над заглавием книги. Я обязана была протянуть руку и вытащить книгу – и да, это оказался один из моих сборников рассказов.

Когда вернулась Кларисса, я все еще стояла с книгой в руках, исполненная радостного смущения.

– Уснула, не успев моргнуть.

– Извините меня…

– Нет, все хорошо, ей понравилось! Она устает, когда много волнуется, вот и все. Грустно, когда испытываешь волнение только когда говоришь о прошлом, – при виде книги у меня в руках ее улыбка изменилась. – Мне понравились ваши истории. Не думала, что так случится – я не читаю научную фантастику или фэнтези, – но ваши на самом деле не фантастика, правда? Больше похоже на мифы. Мне особенно понравился рассказ про то, как мать рождается снова – как он назывался?.. – становясь маленьким ребенком, и сын должен о ней заботиться.

– Спасибо, – всегда приятно встретить читателя, но я невольно испытала укол разочарования. – Мне подумалось, что книга могла принадлежать Хелен.

– Разумеется. У нее есть все ваши книги. Просто эта единственная, которую я читала – но теперь я постараюсь прочитать и остальные, – быстро добавила она.

– Хелен Ральстон читала все мои книги? – это было лучше, чем выиграть премию.

– Разумеется. Почему, как вы думаете, она так хотела вас увидеть? Она не сказала?

– Разговор об этом не зашел.

Кларисса пожала плечами и закатила глаза.

– Что ж. Хотите еще кофе? В духовке есть плюшки. Мама любит сладкое. Я обычно в это время делаю перерыв и мы едим вместе.

Пока она говорила, мы постепенно смещались в сторону кухни, где Кларисса достала из печи противень булочек с корицей.

– Чем вы занимаетесь? – поинтересовалась я.

– Пишу – но не как вы или мама. В основном это каталоги и туристические буклеты. Я занималась маркетингом. Удобно, потому что эту работу я могу делать и дома.

Мы устроились за стойкой, потягивая кофе и отщипывая кусочки теплых сладких мягких булочек. Рассказывали о своих жизнях, закладывая основу дружбы. Спустя примерно четверть часа Кларисса посмотрела на часы, и, хотя мне ничего так не хотелось, как с ней общаться, я знала, что мешаю работе, поэтому сказала:

– Мне пора идти.

– Вы можете остаться, – чуть поколебавшись, ответила Кларисса. – Если хотите подождать и попрощаться с мамой, когда она проснется… только я не думаю, что у нее хватит сил еще на что-то.

– Нет, все хорошо, если мне можно будет вернуться – как насчет послезавтра? Если это не слишком быстро?

– Послезавтра подойдет. Я позвоню, если что-нибудь случится. У меня есть ваш номер.

Усевшись в машину, я сразу вспомнила о «Моей Смерти», все еще лежавшей в багажнике. Я подумала о том, чтобы отнести ее в дом и передать Клариссе, просто чтобы избавиться от проблемы, но решила, что это будет нечестно. И сделала зарубку в памяти: упомянуть о картине Хелен в следующий раз. Мне казалось, что я могу рассчитывать на ее благоразумие, хотя будет ли Хелен счастлива получить обратно этот странный рисунок – этого я не знала.

До отправки домой я сходила за покупками. Купила изящный неброский магнитофон и потратила еще немного времени в книжных магазинах Глазго, в этот раз сосредоточившись на мемуарах и заметках о Париже двадцатых и тридцатых годов, разыскивая – и находя – имя Хелен Ральстон в одном указателе за другим.

На следующий день по почте пришли две заказанные книги – «Гермина в стране облаков» и «Вторая жена», так что я с удовольствием занялась чтением. Первая книга Логана меня не очень впечатлила. Картинки были прелестны, но текст по сравнению с ними казался вымученным и производил впечатление старомодной, не от мира сего, причудливости. Книга меня не тронула, и после встречи с оригинальной Герминой я не думала, что ее реакция могла бы оказаться другой.

«Вторая жена», пятый роман Хелен Ральстон стал откровением: минималистский, тонкий, психологически сложный, неоднозначный и чуть мрачный… это был роман из тех, к написанию которых я стремилась сама. Сейчас, в творчески пустой период жизни, он расшевелил во мне писательскую зависть. Впервые за целую вечность я хотела бы работать над романом. И даже зная, что еще далеко не готова начать, смогла поверить, что такое время придет, что дороги фантазии закрыты для меня не навсегда. Может быть, после того как закончу с Хелен Ральстон, я вдохновлюсь ее примером и снова начну писать беллетристику.

Той ночью не по сезону сухой мягкой погоде пришел конец: начался шторм.

Я тревожно лежала без сна и прислушивалась к вою ветра, к бьющему в окна как из пушки дождю. Я терпеть не могла вести машину в дождь; местные узкие и извилистые дороги заставляли нервничать даже в сушь и при хорошей видимости. Если бы я встречалась с кем-то другим, то позвонила бы и предложила перенести время. Но учитывая возраст Хелен Ральстон, любой день мог стать для нее последним. Я чувствовала, что должна поехать.

К шести утра ветра умерли, но дождь зарядил всерьез; с грузного неба лило без устали. Еще несколько часов такой погоды, и дорогу, у которой я жила, могло залить. Тогда она стала бы непроезжей. Я сделала термос кофе и сандвич с арахисовым маслом, чтобы взять с собой в машину вместе с вещами для штормовой погоды, фонариком и наплечной сумкой, где лежали «Вторая жена», блокнот, новый магнитофон, запасные батарейки и пленки. И тронулась с места, не дав себе времени передумать. В багажнике, упакованная в конверт, по-прежнему ожидала доставки «Моя Смерть».

Я ехала напряженно и осторожно, и, хотя дождь почти не ослаб к тому времени, как я добралась до окраин Глазго, а «Радио Шотландия» предупреждало о сложностях на других дорогах, мой путь оказался чист. Подбираясь к дому Клариссы Брин, я почувствовала облегчение путника, который наперекор всему снова пробился к дому.

– Вернулся моряк к родным берегам[167], – пробормотала я себе под нос, торопливо пробираясь по дорожке. Открывшая дверь Кларисса выглядела удивленной и довольной.

– Я думала, вы позвоните и скажете, что не станете рисковать – дождь просто чудовищный! – воскликнула она, впуская меня в дом.

Внутри разносился тот же запах кофе и какой-то сладкой выпечки, а черно-белые фотографии, выставленные на розовато-лиловых стенах прихожей выглядели так знакомо, словно я постоянно захожу через парадную дверь вот уже несколько месяцев кряду. Я счастливо вздохнула.

– О, дороги на самом деле были не так плохи. Как вы? Как Хелен?

Я говорила негромко, но мой голос, должно быть, долетел до другой части дома, потому что старая женщина прокричала в ответ:

– Жду тебя, чтобы мы могли продолжить!

– Сегодня у нее очень ясное сознание, – сказала Кларисса, и прошептала мне на ухо: – Немножко перевозбуждена.

– Может плохо закончиться?

– Будем надеяться, что нет.

– О чем вы там говорите? Она пришла ко мне, Кларисса! Пропусти ее, не задерживай болтовней!

Мы обменялись взглядом; я ощутила, что разрываюсь между наслаждением от нашей тайной беседы и виной за предательство Хелен, а потом прошла в большую светлую комнату.

– Здравствуйте, Хелен. Приятно снова вас видеть. Как вы?

– Моложе не становлюсь, – твердо ответила Хелен. Ее глаза сверкали. Она выглядела довольной собой. – Видишь, Кларисса, я же говорила, что она придет. Я знала, она не испугается дождя!

– Если бы боялась, я бы не смогла жить в Шотландии.

Вскоре я устроилась в кресле рядом с Хелен с чашкой горячего свежего крепкого кофе под рукой и неприметным магнитофоном, направленным на собеседницу.

– Я подумала, что мы могли бы поговорить немного о вашем детстве, – я решила сделать свое исследование организованным и последовательным даже несмотря на то, что после прочтения «Второй жены» жаждала поговорить об этой книге.

Хелен тихо вздохнула, и я почувствовала, что каким-то образом разочаровала ее.

– Хорошо. Задавай свои вопросы.

– Что ж… хотите, начнем с того, что вы расскажете мне о своем самом раннем воспоминании?

Хелен приняла отсутствующий вид.

– Могу попытаться. В основном я помню вещи, не события, и их сложно привязать ко времени. Первый дом, где я жила, где родилась – мы жили там примерно до моих одиннадцати лет – все мои воспоминания там. Я могу закрыть глаза и устроить тебе экскурсию по зданию, описать каждую комнату, каждый предмет мебели, каждый уголок, каждую трещину – не просто как они выглядели с каждой стороны, а в деталях: рельеф ковров, крашеных стен и плиток в ванной, запахи и вкус, – но это было бы слишком скучно.

Понимание заставило мое сердце биться быстрее. По правде, именно так я помнила свой первый дом из детства, оставшийся в памяти более ярким, более настоящим, чем любое другое место из всех, где мне довелось жить. Первые десять лет жизни, в течение которых я основательно исследовала окружающее пространство, оставили мне в подарок обширные бесполезные знания и сделали экпертом по географии и обстановке дома 4534 по Вэрин-стрит, Хьюстон, Техас в промежутке между 1952 и 1963 годами. Я считала, что и другие люди – если они, подобно моему первому мужу, не переезжали каждые год-два – обладали в равной мере бесполезными мысленными чертежами и списками предметов, но никогда не слышала, чтобы кто-то об этом говорил.

– Я помню полукруглое окно из цветного стекла в передней двери; когда сквозь него светило солнце, на стене получался узор из волшебных дрожащих цветов. Я помню, как пыталась прикоснуться к ним, поймать и расстраивалась, когда они утекали сквозь пальцы – была слишком мала, чтобы понять, почему.

Еще был замечательный старый сундук из темного дерева, в который я постоянно пыталась забраться. Неважно, сколько раз я видела, что внутри – только одеяла, белье и все такое, – все равно воображала, что там скрыто какое-то сокровище. Одна из моих фантазий… мои сны, мои фантазии – теперь я помню некоторые из них так же ясно, как реальные вещи. Может быть, самым ранним моим воспоминанием был сон.

У меня была игрушка. Может, первая, может, единственная – знаешь, у детей в те дни было мало игрушек. Мы довольствовались всякой всячиной. Выброшенными вещами, которые больше не были нужны старшим, деревянными ложками с нарисованными кукольными лицами – но это была магазинная игрушка, ее сделали специально для игр. Резиновая кукла, кажется, довольно уродливая вещица, но я считала ее моей малышкой и очень любила. Иногда я клала палец ей в рот, чтобы кукла могла его пососать – рот игрушки открывался, если ее сдавить, и снова закрывался, когда отпускали, – а порой брала в рот ее голову целиком и сосала – не слишком похожее на материнское поведение, но я была всего лишь ребенком и, возможно, возмущалась тем, что меня отняли от груди. Так или иначе, мне хотелось что-нибудь пососать. Однажды я откусила кукле кусочек носа – что-то в цвете или текстуре убедило меня в том, что будет вкусно, но, разумеется, вкусно не было. На вкус она была как резина, отвратительно. Но ощущения при жевании, то, как нос скользит между зубами, пока я не ухвачусь покрепче, раз за разом, оказались достаточно захватывающими, чтобы я не спешила выплюнуть куклу. Конечно, после того как я прогрызла в ней дыру, кукла больше не работала как полагается: рот не раскрывался как прежде. Но это меня не волновало, я все равно ее любила и повсюду таскала с собой, пока однажды, кажется, не выронила на улице. И мать ее не подобрала, так что я потеряла свою малышку, свое сокровище, своего, можно сказать, первого ребенка.

Хелен посмотрела на меня, словно ожидая ответа, но я была не в состоянии говорить. Моя голова почти кружилась от déjà vu – только это было не просто déjà vu, а что-то гораздо сильнее и страннее, и оно просто выбило землю у меня из-под ног. Я не знала, что и думать об услышанном: могло ли это оказаться совпадением? Должно быть, у множества детей за прошлый век были резиновые куклы. И они сосали их и кусали, портя игрушки. Хелен даже не дала кукле нормального описания; моя была похожа на клоуна, а эта, наверное, была пупсом.

Не дождавшись реакции, Хелен продолжила.

– Не помню, когда я ее потеряла, как это случилось, когда я заметила, огорчилась ли. И я не помню, сколько прошло времени до того момента, когда он вернулся ко мне во сне.

Я заметила переход от «она» к «он», и перед моим мысленным взором возник давно потерянный клоун.

– Сновидение не было подробным, там просто был он. Он вернулся. Но вместо того чтобы радоваться, я испугалась, закричала и проснулась. Разбудила своими криками весь дом.

Рассказывая об этом своей матери, я расплакалась. Она подумала, что я несчастна потому, что скучаю по кукле. Она не понимала. Мне совершенно не хотелось вернуть куклу. Я пришла в ужас, потому что знала: если я по какому-то случаю снова ее найду… я знала, что будет как во сне. Он изменится. Он уже не будет моим малюткой. Сон показал мне, как нечто знакомое становится чужим, насколько ужасающим может стать что-то привычное. Понимаешь?

Как под гипнозом, я смотрела на нее в ответ, и смогла только кивнуть. Но я не понимала. Как вышло, что другой человек – чужой человек, да еще из старшего поколения – видел тот же сон, что и я? Даже ее интерпретация, пусть и отличная от моей, звучала правдоподобно, и я подумала, что все верно, вот настоящая причина, почему меня напугал тот сон.

Поскольку я все так же молчала, Хелен после еще одной короткой паузы продолжила рассказ о своем детстве. Я почти не слушала. В голове царили сумбур и страх, а я пыталась разобраться в этой невозможной связи между собой и Хелен. Не могло быть случайностью, что обе мы разделили одинаковые переживания в детстве – переживания, которые вызвали к жизни одинаковый сон, оказавшийся для обеих достаточно значительным, чтобы запомнить его на всю жизнь. Этому должна была найтись причина, какая-нибудь связь, объяснение…

И внезапно я вспомнила то, что, конечно, знала все это время. Этот мой сон, это столь важное, личное воспоминание, не являлось секретом. Я писала о нем. Я поместила его в рассказ, который мог прочесть кто угодно – я знала, что его читали и Кларисса, и Хелен, потому что он входил в сборник, который я обнаружила в шкафу.

Но чего добивалась Хелен, рассказывая мне мою историю так, словно она была в ее собственных воспоминаниях? Это была шутка? Поддразнивание? Завуалированный комплимент?

Во всяком случае – если только она не была по-настоящему дряхлой и неспособной отделить свою жизнь от прочитанных историй, – должно быть, Хелен ждала, что я пойму ее действия и что-нибудь скажу. Я припомнила те паузы, то, как она смотрела на меня, ожидая реакции, и едва не застонала вслух. Какой идиоткой я, наверное, ей кажусь!

Может, она и сама чувствует себя глупо, зная, что шутка дала осечку. Может, считает, что мой сон не был настоящим, что я его придумала. Мимолетная идея, которая значила так мало, что я о ней забыла и приняла «воспоминание» Хелен за чистую монету.

Говорить что-то было уже поздно – Хелен добралась в воспоминаниях до старших классов, и было бы слишком грубо ее прерывать для запоздалой реакции на розыгрыш. Придется подождать, пока она даст такую возможность.

Я не могла сконцентрироваться на ее словах, может, потому, что слишком сосредоточилась на необходимости поймать возможность заговорить самой. Рассказ казался отстраненным и нереальным, вторичным, будто Хелен просто пересказывала заученное. Может, это была моя вина: вероятно, она думала, что должна рассказать все правильно, в нужном порядке, поэтому выпестовала для меня историю заранее. Но я скучала по живым, спонтанным и суетливым впечатлениям, бившим ключом в тот день, когда Хелен говорила о проведенных в Париже годах.

Вскоре мы добрались до времени, когда юная Хелен Ральстон приняла радикальное, судьбоносное решение уехать из Америки и изучать искусство в Глазго.

– Но ты все это знаешь, – быстро сказала Хелен. – И я рассказала тебе про Париж…

– Постойте, постойте, – я подняла руку. – Помедленнее, сдайте назад. Вы не рассказывали мне про Глазго – совершенно. Я примерно понимаю, почему вы уехали, но не вполне…

– Что ты хочешь сказать – «не вполне»? Я сказала: из-за его писем. Полагаю, я в него влюбилась. Ну, не первый раз, когда такое случилось. Знаешь ли, у меня все еще есть те письма! Я могу их показать.

– Я не сомневаюсь в ваших словах, – быстро ответила я. – Но что произошло после того, как вы переехали в Глазго? Про это вы мне ничего не говорили.

Прежде чем ответить, она смерила меня долгим взглядом исподлобья – как хищная птица, раздумывающая над тем, стоит ли бросаться на добычу.

– Но ты ведь знаешь, не так ли, – это едва ли был вопрос.

– Я читала лишь одну сторону истории. И действительно хотела бы услышать вашу.

– Не вижу, зачем. Уверена, ты можешь сама ее представить. Почему люди интересуются женщиной только из-за ее связи с мужчиной, каким-нибудь знаменитым мужчиной?

– Это неправда.

Хелен не слушала.

– Письма от людей, которые желают узнать правду! Так они говорят, но хотят вовсе не правду, только сплетни. Пыталась Хелен Ральстон покончить с собой, потому что Вилли Логан от нее ушел, или пыталась от него сбежать? Или он тут вообще ни при чем и просто случайно там оказался? То, что случилось, случилось больше семидесяти лет назад. Важно ли, почему это случилось?

– Это важно для меня – я хочу услышать вашу историю.

Ее глаза блеснули.

– Тогда зачем постоянно спрашивать про Логана?

– Я не… я не собиралась. Я хочу знать, что произошло с вами. Что вы думаете о разных вещах. Все. Ваше детство, ваша юность, время, проведенное в Глазго и Париже, все остальное. Я знаю, что вы были с Логаном недолго. Неполные два года из девяноста семи – это немного. Но это – часть вашей жизни, то, что случилось с вами после двадцати…

– Правда…

Я заткнулась.

Она наклонилась вперед, приковав меня к месту взглядом глубоко посаженных выцветших голубых глаз. Пальцы как когти впились в подлокотники кресла.

– Правда в том, что я не знаю, почему Хелен Ральстон выпрыгнула из того окна – или ее вытолкнули. Это случилось с другим человеком. Я об этом ничего не помню.

Я знала, что серьезные травмы порой приводят к потере памяти, но вспомнив о том, как Хелен вернула мне мой сон под личиной собственного, усомнилась в ее словах.

– Понятно. Но вы упоминали дневник…

– Да, и я тебе его покажу. Ты все их увидишь, в свое время.

– Спасибо. Это мне очень поможет. И не будем больше про тот августовский день. Но вы не против поговорить о чем-то еще что случилось, прежде чем вы покинули Глазго и В. И. Логана?

Она слегка пожала плечами.

– Что ты хочешь знать?

– Про остров. Ахлан. Не могли бы вы о нем рассказать?

Раздался резкий щелчок, и мы обе взглянули на магнитофон, который выключился автоматически. Я потянулась к нему:

– Все в порядке, у меня есть запасная кассета в сумке.

– Я бы чего-нибудь выпила. Рот совсем пересох.

Я поднялась.

– Принести вам еще воды? Или еще чего-нибудь?

– Почему бы тебе не найти Клариссу, тогда мы все сможем сделать перерыв.

Было слишком рано. Мы едва провели вместе час, и я знала, что после перерыва ей наверняка нужно будет вздремнуть. Должно быть, мое разочарование было заметно, потому что она слегка улыбнулась тонкими губами.

– Ох, не волнуйся. Мы вернемся к острову. Я обещаю, мы вернемся к Ахлану.

Когда я постучалась в дверь, Клариссу это не удивило.

– Она поднялась в шесть, а потом рылась в своих записях, приводила их в порядок, делала заметки, бормотала себе под нос. Готовилась к разговору. Чуть не откусила мне голову, когда я предположила, что вы можете сегодня не приехать из-за погоды. «Конечно, она приедет! Она должна приехать!».

Странно, но при мысли о том, что они вдвоем обсуждали меня за моей спиной, меня начало трясти, хотя в этом определенно не было ничего странного или зловещего.

– Какая жалость, что вы проделали такой долгий путь ради такого короткого визита… а давайте так: вы останетесь сегодня на обед, а после вернетесь к разговору с мамой?

– Это было бы замечательно – если она к такому готова.

– Я уверена, если нет, она вам скажет, – усмехнулась Кларисса.

За свежеприготовленным кофе – без кофеина в случае Хелен – и кусочком яблочного пирога мы продолжили разговор о жизни Хелен Ральстон, перепрыгнув через несколько десятилетий – в Лондон, ко временам бомбежек и короткой интрижки с Робби, пилотом-истребителем, который был значительно моложе нее. Он был отцом Клариссы, но не дожил до того, чтобы увидеть своего единственного ребенка. Я удивилась, узнав, что Клариссе шестьдесят, и честно сказала, что она выглядит куда моложе. И все же она родилась во время войны у скорбящей матери-одиночки.

– Я дала ей имя по «Миссис Дэллоуэй», – пояснила Хелен. – Читала эту книгу, пока лежала в больнице – по правде, прочитала три раза. Это был мой единственный способ отвлечься, окно в довоенный мир, в Лондон до того, как на него упали бомбы, до того как…

Замолчав, она быстро заморгала, и дочь погладила ее по руке.

Воспоминания Хелен о войне остались яркими. Описания времени страха, однообразия, лишений и страсти были полны деталей и подробностей, которых мне не хватало, когда она говорила о более ранней жизни. Говорят, когда становишься старше, прошлое кажется ближе, и его проще вспомнить, чем недавние годы. Но в каждой жизни, должно быть, есть периоды, которые хочется забыть, и другие, которые сохраняют яркость от постоянных воспоминаний. Очевидно, Хелен не хотела потерять и одной-единственной драгоценной секунды из короткого времени, проведенного с отцом Клариссы – по тому, как слушала, улыбалась и соглашалась дочь Хелен, стало ясно, что она все это уже слышала прежде, – но связь с Вилли Логаном оказалась иной. Может, она была слишком несчастлива, может, ее чувства и действия не соответствовали более поздним представлениям Хелен о себе. Я легко могла представить, что она не хочет вспоминать, насколько беспечной и легкомысленной девушкой была, неважно, она соблазнила преподавателя, или он ее. По моему опыту, подобная связь в подобном возрасте вызывает слишком сильные эмоции, слишком влияет на жизнь, чтобы ее забыть, но я подумала, что если что-то и способно стереть все с грифельной доски, так это переживание на грани смерти.

Несмотря на заявление Хелен, что мы должны продолжать, запас ее сил явно иссякал, и я присоединилась к Клариссе с настоянием, что ей нужно лечь.

– Я останусь, – пообещала я. – Кларисса пригласила меня на обед. Пока вы отдыхаете, я почитаю. Если вы справитесь, мы сможем проговорить весь вечер. Я принесла много кассет.

Хелен с этим согласилась.

– Поднимись со мной. Я дам тебе кое-что почитать. Покажу тебе письма.

Кларисса вернулась к работе, а я медленно поднялась по лестнице вслед за Хелен.

– Я вела дневники, – сказала она, приостановившись наверху лестницы, чтобы перевести дух. – А еще есть автобиографический роман. До сих пор я не хотела, чтобы его издали, но теперь, может быть… ты могла бы сказать мне, что об этом думаешь.

Ее комната оказалась темной и узкой – обычная спальня, да еще сжатая книжными полками на каждой стене. Одно затененное окно за шторами. На полках в два ряда стояли книги, блокноты и папки. Остальную мебель составляли кровать, маленький гардероб, прикроватный столик и что-то вроде письменного стола или туалетного столика, но в такой степени заваленное грудами косметики, бумаг, лекарств, блокнотов, салфеток, книг и ручек, что едва ли его теперь использовали в качестве первого или второго.

– Мои воспоминания, – сказала Хелен. – Мы от многого избавились, когда я перебралась из Лондона, но любимые книги и все мои бумаги я должна была сохранить, – с тяжелым вздохом она опустилась на кровать, потом со стоном попыталась подняться снова. – Мои дневники. Я собиралась показать…

Я мягко опустила руку на ее плечо, не давая встать.

– Я найду. Скажите, где искать.

– Спасибо, милая. Если ты не возражаешь… – она откинулась назад и, облегченно вздохнув, положила голову на подушку. – Они на моем рабочем столе. Письменном столе. Вся пачка. Ты еще не готова прочитать их все, пока еще нет, но, думаю, на один можешь бросить взгляд. Почему нет? Дай подумать. Который? Хм-м.

Глаза Хелен закрылись. Я неуверенно смотрела на нее, чувствуя смесь привязанности, удовольствия и раздражения – и поняла, что женщина засыпает. Я открыла рот, чтобы привлечь внимание, но Хелен как раз тихо прерывисто всхрапнула.

Повернувшись к столу, я увидела пачку блокнотов, о которых, должно быть, говорила Хелен. Она собиралась дать мне один почитать. Я взяла тот, что лежал сверху, – черно-белый, в твердом переплете, с линованными страницами. На обложке не было ничего, что могло бы пролить свет на содержание. Открыв блокнот на первой странице, я обнаружила написанные на форзаце имя и год. 1981. Ох, слишком далеко.

Аккуратно положив блокнот рядом, я потянулась за следующим.

Этот оказался более потрепанным и, очевидно, старым. У него была крапчатая сине-белая обложка с квадратом по центру, в котором было написано: «СОЧИНЕНИЯ». Я завела точно такой в старших классах в конце шестидесятых и заносила туда самые личные чувства: все эмоциональные бунты, первые шевеления сексуального желания – к моему горю, безответные. Как я изливала свое сердце в торжественных свидетельствах своей идеальной вечной любви к золотоволосому Йелю! Порой, хотя прошло уже много времени, я все еще могла вспомнить особенный горько-сладкий аромат этого чувства, боль неразделенной любви. А потом, в тот же год – в юности все происходит так быстро – появилась взаимная симпатия между мной и Энди, и боль нелюбви смягчили страстные занятия сексом на задних сиденьях одолженных машин. Мои описания того, чем мы занимались, балансировали на грани порнографии; даже теперь меня приводила в ужас мысль о том, что кто-то прочитает о моих первых любовных похождениях. Думаю, именно мысли о содержании собственного, такого похожего внешне дневника заставили меня отложить блокнот в сторону даже не открыв и не увидев даты.

В процессе я потревожила пачку фотографий, лежавших на следующем блокноте, и они водопадом осыпались по склону блокнотной башни. Бросив быстрый встревоженный взгляд на лежавшую в кровати позади меня женщину, чтобы убедиться, что та не проснулась, я собрала карточки. Это все были старые черно-белые снимки людей, по большей части на открытом воздухе. На оборотах карандашом были нанесены даты, имена или инициалы.

Лондон, 1941, Робби

Я узнала Хелен, стоявшую в юбке и шляпке в окружении голубей у основания какой-то статуи; она держала за руку молодого мужчину в форме. Я вгляделась в холодные тени на его лице, и мое сердце подпрыгнуло: по изгибу рта, линии его челюсти мне показалось, что мужчина похож на Аллана. Схожесть молодой Хелен с Клариссой бросалась в глаза, и я осознала, что именно поэтому меня сразу так потянуло к новой знакомой. Ее отец, в свою очередь, немного походил на Аллана, и о нем Кларисса тоже мне напомнила.

Я быстро просмотрела остальные фотографии, обычно узнавая Хелен по ее характерной внешности. Некоторые другие люди тоже оказались знакомы: Джуна Барнс, Пегги Гуггенхайм, Джеймс Джойс. У меня перехватило дыхание. Хелен Ральстон, победоносно улыбаясь, стояла в английском саду в компании высокой застенчивой элегантной женщины, которая выглядела чуть смущенной. Мне не было нужды переворачивать фото и проверять написанное на обороте имя: Вирджинию Вульф невозможно было с кем-то спутать.

Великолепно! Сердце возбужденно забилось. Я задалась вопросом, позволит ли Хелен использовать эти фотографии в книге, и сразу же нашла ответ. Разумеется, позволит, зачем иначе она их рассортировала, если не собиралась мне отдавать? С таким количеством знаменитых имен в пояснительной записке издателям выпуск биографии в печать казался решенным вопросом. Хелен Элизабет Ральстон, Забытый Модернист. Подобрав фотографии и снова собрав их в аккуратную стопку, я обратила жадный взгляд на груду старых журналов.

Тот, что лежал теперь сверху, оказался странного размера – более узким, чем принято обычно, и был туго обтянут какой-то черной тканью. Когда я протянула руку, чтобы коснуться обложки, ко мне откуда-то пришло осознание, что это – один из самых ранних дневников, из парижских лет.

Даже не задумавшись, если ли у меня на это право, я взяла книгу и открыла.

На первой странице не было даты, и, пока я листала дальше, у меня создалось впечатление, что это один непрерывный рассказ, поскольку текст не был разбит на куски, как в дневнике.

Рассказ шел от первого лица, там было много длинных отрезков с описаниями, но встречались и диалоги, выделенные одиночными кавычками и тире. Может, это был тот автобиографический роман, о котором говорила Хелен?

Почерк, мелкий, аккуратный и угловатый, было непросто читать, несмотря на его ровность – особенно в тусклом освещении спальни Хелен. Я пролистала через несколько страниц и передвинулась ближе к зашторенному окну, пытаясь найти разборчивый кусок. Я заметила, что несмотря на убористое, плотное письмо, Хелен, как и я, использовала только одну сторону страницы – и задумалась, расточительствовала ли она так же во время войны, в условиях нормирования бумаги. Чистые страницы не пропадали зря; для меня они служили пространством для заметок, списков интересных слов и книг, которые я хотела прочитать, случайных цитат из книг, которые читала, или идей для рассказов. Листая книгу, я теперь стала обращать внимание на «другие» страницы и поняла, что Хелен работала точно так же.

Эти страницы было проще читать, потому что на них было меньше текста. Я смогла расшифровать несколько цитат: строки из Бодлера – за словами на французском следовал ее грубый перевод, – абзац из «Золотой вазы» и два – из «Великого Гэтсби». Перечень британских и американских авторов мог бы быть моим собственным списком «обязательного к прочтению», с той разницей, что в 1929 году все эти авторы были еще живы. Я гадала, напоминала ли Хелен себе о книгах, которые надо найти, или о людях, которых она хотела повстречать.

Следующий список оказался чем-то иным. Я перечитывала его снова и снова, пытаясь найти какой-то еще смысл кроме личного для меня, замеченного с первого же взгляда.

Йель

Энди

Ирэ

Марк

Джон

Джимми

Патрик

Джон

Чез

Аллан

Девять мужских имен, одно из которых повторилось дважды. Имена десяти мужчин, которых я любила.

Откуда могла это узнать Хелен Ральстон?

Ниоткуда. Это было невозможно. Не все имена. Сведения о моих мужьях были открытой информацией, и множество людей знали о том, что я три года жила с человеком по имени Марк. Хотя мои отношения с Ирэ были вроде как тайной, я посвятила ему свою первую книгу, а когда мне предложили участие в колонке для журнала под названием «Первый раз», я не озаботилась псевдонимом для Энди. Но Йель? Или то, что я встречалась с двумя разными мужчинами, которых звали Джон? И никто не знал про Чеза. Могло ли это быть совпадением? Чтобы другой автор набросал список персонажей, в точности повторив самые важные для меня имена?

Поверить в такое я не могла.

Перед глазами рассыпались звезды и пучки света, и я осторожно положила дневник к остальным.

Каким-то образом я смогла выбраться из душной тесной комнаты, полной звуками неглубокого дыхания старой женщины, так, чтобы ни на что не наткнуться и не упасть. Спустилась по лестнице. Ведомая ужасом, только на полпути ко входной двери я вспомнила, что сумка со всеми вещами, включая ключи от машины, осталась на кухне.

Я не могла просто улизнуть наружу, хотя мне этого отчаянно хотелось. Я прошла в большую комнату, чтобы забрать вещи, некоторое время концентрировалась на дыхании, чтобы успокоиться, а потом постучала в дверь Клариссы.

От моего вида ее улыбка пропала.

– Что случилось? Что-то с мамой?

– С вашей матерью все хорошо; когда я ушла, она спала. Боюсь, что мне нужно идти – кое-что случилось… – не в состоянии придумать убедительную ложь, я похлопала по наплечной сумке, словно намекая на мобильный телефон.

Напряжение ушло с лица Клариссы, но она все еще хмурилась.

– О боже. Я надеюсь, ничего…

– Ох, нет-нет.

– Вы такая бледная.

Я попыталась засмеяться.

– Правда? Ну, ничего ужасного, просто некоторое недопонимание, сложно объяснить, но я должна вернуться сегодня к вечеру. Так что – если вы извинитесь за меня перед вашей матерью…

– Разумеется. Вы еще приедете?

– Ох, конечно, – я отвернулась, продолжая говорить. – Я позвоню в ближайшие несколько дней, договориться о времени…

Мне хотелось плакать. Она мне так нравилась, а теперь я раздумывала, не является ли ее явное дружелюбие частью какого-то запутанного заговора. Если она каким-то образом помогала своей матери собирать обо мне сведения, если они следили за мной или что-то планировали… но что? И зачем?

Я остановилась в «Маленьком поваре» в Дамбартоне – не потому, что хотела есть, просто поняла, что слишком нервничаю, чтобы вести машину. Мне требовалось остановиться и подумать.

Кафе оказалось успокаивающе неприметным и – стояло позднее утро рабочего дня – почти пустым. Я заказала завтрак и кофе – несмотря на то, что и так была встревожена – и достала ручку и блокнот, чтобы повторить тот список.

Мне казалось, такое могла составить только я. Не только эти мужчины были моими любовниками – на самом деле, двое оказались пропущены, – но те, что оказались в списке, значили для меня больше остальных. С Йелем мы даже не занимались любовью – кроме как в моих мечтах, – и я не была уверена, что кто-то из живых людей знал, какие чувства я к нему испытывала. Я никогда и никому не говорила о двухнедельной страсти к мужчине, которого называла Чез – это даже не было его настоящим именем! Только я так его звала, персональное прозвище, добавлявшее запретной любви еще один слой тайны и сказки.

Накинувшись на яйца с беконом, я задумалась, записывала ли когда-нибудь этот список имен, которые так хорошо знала. Возможно, какой-нибудь одинокой ночью на клочке бумаги или в блокноте, который потом потерялся?.. Это могло объяснить, откуда Хелен о них знала, но не причину того, что заставило ее записать копию списка на чистой странице одного из старых дневников. Могло ли случиться, что она стала одержима мной? Что она или ее дочь шпионили за мной по каким-то своим странным причинам и со временем навели меня на мысль написать биографию…

Нет, нет, такое было просто невозможно. Не было внешнего влияния – я сама предложила Селвину имя Хелен Ральстон, не наоборот. Пусть даже Алистар с «Моей Смертью» мог оказаться подсадной уткой, никто не мог предсказать или повлиять на мысленную цепочку, которая привела меня к этому решению. Если бы у меня нашлась другая идея по пути в Эдинбург, или я решила пройтись по магазинам, вместо того чтобы смотреть на картины…

Приподняв варифокальные очки в бесплодной попытке прочитать заголовки газеты на противоположной стороне залы, я обдумывала еще одну возможность: что увиденное мне показалось. Для меня не было ничего необычного в том, чтобы неверно прочитать слово-другое даже в лучших условиях, а при тусклом свете я могла прочитать Нель как Йель, Ирэ вместо Ира и в итоге впасть в заблуждение, представив список совершенно обычных имен чем-то исключительно личным.

Я написала слишком много историй о людях со странными навязчивыми идеями. Из прочтения Хелен моих книг не следовало, что она мною одержима.

IX

Заканчивая завтрак, я убедила себя в том, что у этого всего есть полностью рациональное, безопасное объяснение. И все же, наверное, опасливое, инстинктивное сомнение осталось, потому что, хотя я и написала Хелен записку с извинениями за торопливый уход и обещанием вскоре связаться, я не стала торопиться с предложением времени для следующей встречи.

На протяжении следующих двух недель я ничего не писала и не думала о произошедшем. Вместо этого я вычистила дом. Избавилась от кучи ненужного, предав собственные груды старых вещей той же судьбе, какой, скрепя сердце, подвергла принадлежавшие Аллану вещи годом ранее. Я сжигала и отдавала в переработку бумаги – коробку за коробкой, делала подарки благотворительным магазинам Обана и пригласила торговца из Глазго зайти и оценить книги. Тяжело было избавляться от такого количества вещей сразу – пришлось перебарывать себя. Но это был очевидный и нужный первый шаг к новой жизни. Если я собиралась жить дальше, то не хотелось начинать с хаоса, оплачивая переезд многих коробок с заветренными воспоминаниями, книгами, одеждой и прочим, чем я годами не пользовалась.

Дождь оказался коротким; погода этой весной стояла великолепная. Это был самый теплый и сухой март из всех, что я помнила со времени переезда в Шотландию, и, отвлекшись от работы внутри дома, я выбралась наружу, чтобы очистить и подкрасить оконные рамы, проредить и обрезать обычно дикие и разросшиеся кусты, подготовить все к изменениям, которые, как я знала, грядут – хотя я ничего для них и не делала.

А потом наступил апрель, с синим небом, свежими ветрами, теплым и приятным солнцем, словно заявлявшим о том, что лето уже наступило. Однажды утром телефон зазвонил, и на другом конце оказалась Кларисса Брин.

Огромное чувство вины заставило меня съежиться в кресле, словно Кларисса могла меня увидеть. Щеки вспыхнули.

– Сожалею, что оборвала связь, я собиралась позвонить, – сказала я и внезапно остановилась, не в состоянии придумать объяснение своему молчанию.

– Ничего. Мама рада была получить вашу записку. Я хотела спросить… все в порядке?

Я не помнила, что говорила или даже намекала о причине спешного побега из ее дома.

– Да. Да, со мной все в порядке. Все хорошо. Я просто была занята, вы понимаете.

– Я рада. Послушайте, я не хочу вас отвлекать от дел…

– Нет-нет, я не к тому – приятно вас слышать. Я рада, что вы позвонили.

– Я просто хотела сказать, что мы не собираемся вас подстегивать, и я пойму, если вы заняты, но мы будем недалеко от вас в эти выходные.

Новость была такой неожиданной, что я не знала, что ответить.

– Вам нужно место, где остановиться?

– О, нет! Не поэтому, я не хотела… просто на случай, если вы хотите встретиться за чашкой кофе или на обеде. Мы будем жить в отеле в Крайнане.

– Замечательно – разумеется, я с радостью с вами повидаюсь! Вы должны как-нибудь вечером зайти на ужин. Вы надолго? У вас много планов? – внезапно я загорелась желанием снова их увидеть.

– Только на выходные, три ночи. Я в самом деле не могу взять сейчас больше отгулов, но мама в последнее время так отчаянно хотела туда вернуться, и погода на удивление прекрасная, и прогнозы хорошие, так что время показалось подходящим. Я еще ничего не планировала, а мама очень хочет сделать только одну вещь. Я думала спросить об этом в отеле, когда мы приедем. Там могут знать кого-нибудь, кто мог бы покатать нас на лодке в один из дней.

– Я смогу, – я ответила, не думая, хотя сердце так колотилось, что я знала: исполнение обещания легким не будет. Я уже угадала, куда Хелен попросит меня ее отвезти.

– Правда? У вас есть лодка?

– Да. И я давно хожу под парусом, вам не о чем беспокоиться. Я еще не выходила в море… еще не выходила в море в этом году, и вы сами сказали, что прогноз хороший. Будет здорово.

Мы договорились, что я встречу их у отеля в девять утра в субботу и отвезу на прогулку. И принесу еду для пикника.

После звонка я отправилась прямиком к лодочной стоянке, чтобы проверить, можно ли в двухдневный срок спустить на воду «Маргаритку», о которой я совершенно не думала больше года.

К счастью, управляющий, Дункан МакИннес, лучший друг, который появился у нас с Алланом за годы жизни в Шотландии, заботился о «Маргаритке» так, словно она была его собственной лодкой; он сделал все, что делал бы Аллан – и даже чуть больше – без просьб и не нарушая моей скорби.

С приходом весны и приближением пасхальных праздников даже наша тихая маленькая стоянка наполнилась движением и суматохой – все готовилось к началу туристического сезона.

«Маргаритка», когда я ее увидела, оказалась спущена на воду после долгого зимнего сна: наросты счищены, оснастка и паруса починены, двигатель недавно прошел обслуживание, все чистое и блестит, в абсолютном порядке – лодка была готова отплыть хоть в ту же секунду.

Я удивленно перевела взгляд на Дункана. Он смотрел на лодку, не на меня, потирая подбородок.

– Я подумал, если хочешь, ее можно было бы сдать в аренду на этот сезон. Всегда есть спрос на такие милые маленькие лодки, и это хороший способ заработать лишние деньги.

– Спасибо, но я думаю, что оставлю ее для себя.

После смерти Аллана я однажды подумала о том, чтобы продать «Маргаритку», но она так сильно вросла в наш брак, что я не смогла этого сделать, даже несмотря на то, что содержание лодки – даже если ею пользоваться – это, как говорят, воронка в океане, куда утекают деньги.

Теперь Дункан, все еще потирая подбородок, посмотрел на меня…

– А, ладно, хотя мы все равно сдаем лодки в прокат только на короткий срок. Одна-две недели за раз. Ты могла бы бронировать лодку, когда понадобится, а в остальное время получать плату. Конечно, есть еще обслуживание, но ты можешь платить мне процент, и я обо всем позабочусь, а расходы все пойдут с ренты. У меня три таких лодки. Ты только слово скажи, и я добавлю «Маргаритку» в список.

Пока он говорил, я подумала, что, может быть, он уже говорил мне об этом, но я была слишком глубоко погружена в скорбь. Возможно, я не поняла, а он оказался слишком робок, чтобы настаивать. Теперь я немедленно осознала разумность предложения и то, как пригодился бы еще один источник дохода. Так я ему и сказала, согласившись встретиться в начале следующей недели, согласовать детали и заполнить бумаги.

Вернувшись домой, я сама себя удивила, на самом деле написав предложение по книге. Оно заняло всего три страницы и скорее намекало, чем объясняло, но мне показалось, что предложение может вызвать интерес издателя. Не став больше мучиться, я отправила его Селвину в приложении к письму. Времени прокрастинации и побегов пришел конец. Я собиралась описать жизнь Хелен Ральстон.

X

Субботнее утро выдалось ясным и сухим, солнце пригревало и дул западный и не слишком резкий ветер; идеальный день для приятного небольшого плавания вдоль берега. Вид Хелен и Клариссы, ожидавших в лобби Крайнанского отеля, заставил мое сердце биться чаще, частично от удовольствия, частично – от страха.

Хелен Ральстон меня завораживала; и пугала.

Если мои чувства в отношении Клариссы были понятны, о вызываемых Хелен эмоциях сказать так было невозможно.

В этот раз я не сбежала. Было бы достаточно легко пройти вперед, с улыбкой и фальшивыми извинениями, уверить, что с лодкой что-то не так и предложить вместо этого прокатить их на машине. Кларисса, я знала, меня поддержит – я чувствовала, что она не в восторге от идеи взять девяностошестилетнюю женщину в океан на маленькой лодке, – а гнев, раздражение и разочарование Хелен можно было пережить.

За долю секунды в моем сознании пронеслась последовательность образов безопасного, скучного, неуютного дня. Мне нужно было только сказать слово, чтобы он воплотился в реальность, но я этого не сделала.

Вместо этого я решила бросить вызов своему страху и тайне, скрытой в Хелен Элизабет Ральстон. Так что, когда она объявила, что мы отправляемся посетить остров Ахлан, я не отступилась, хотя мое сердце тошнотворно накренилось.

– Ах, верно, Айлин нан Ахлан. Остров стенаний. У меня есть ваш рисунок этого острова – в багажнике. Я принесла его, чтобы вернуть.

Старая женщина посмотрела на меня своими глубоко посаженными, соколиными глазами, в которых ничего нельзя было прочесть.

– Я не хочу. Оставь себе. Теперь он твой.

Кларисса хмурилась. Мне показалось, она хочет спросить, о чем мы говорим, – я страстно желала объяснить, готова была достать рисунок из конверта и показать ей – но женщина думала о своем.

– Мама, мы не можем туда поехать. Это необитаемый остров. Там негде пристать к берегу. Ты сама мне рассказывала, что вам пришлось плыть до берега – надеюсь, ты не воображаешь, что мы сегодня будем плавать!

– Ты доставишь нас на берег, верно? – Хелен положила свою холодную, подобную когтистой птичьей лапе руку на мою и, чуть наклонив голову, окинула меня умоляющим, почти кокетливым взглядом.

Я обратилась через голову Хелен к ее дочери:

– На борту есть маленькая надувная шлюпка. В ней мы сможем добраться до берега.

– Вот, слышишь? – Хелен выглядела такой же торжествующей, как на той старой фотографии с Вирджинией Вульф. Это была женщина, любящая добиваться своего.

– Я все равно считаю, что это слишком много хлопот, – ответила Кларисса, предлагая мне еще один шанс отступиться. – Разумеется, вам решать.

Побывать на Ахлане мне было так же – почти невыносимо – любопытно, как и Хелен.

– Это недалеко, и я всегда хотела там побывать. Мы – Аллан и я – всегда собирались сойти на берег и исследовать остров, но так этого и не сделали. Я думаю, это потому, что он был так близко, слишком близко – выходя в море, мы хотели плыть дальше.

– Что ж, если вы на самом деле не против… – вздохнула Кларисса.

Я посмотрела на Хелен.

– Я хотела бы сегодня сделать вашу фотографию на острове. Для моей книги.

– Хочешь сказать, для моей книги, да?

– Я так и сказала, – я одарила ее мягким, издевательски-невинным взглядом, и Хелен тихо фыркнула.

Я видела, что она счастлива. И почему нет? Я тоже была счастлива. Только Кларисса выглядела не в своей тарелке.

– Вы ходите под парусом? – спросила я у нее.

Она покачала головой.

– Нет, извините. Это проблема?

– Нет, конечно нет. Я могу управлять «Маргариткой» одна.

Невзирая на долгую разлуку, лодка меня приняла, а старые навыки быстро вернулись. Все оказалось очень легко и гладко: отвалить от причала, медленно направить лодку к выходу из оживленной гавани, пока я не смогла отключить шумный двигатель. Я ощутила, как мое настроение потрескивает и поднимается, подобно белым скрипящим парусам, и лодка заскользила по проливу Джуры.

Воды здесь были предательскими, с водоворотами и получившими легендарную известность камнями, но я знала дорогу и не приближалась к местным Сцилле и Харибде. Нам предстояло короткое и легкое плавание, всегда близко к берегу. Вдохнув свежий соленый воздух, осторожно пустив «Маргаритку» по знакомому морскому пути, я представила, что Аллан снова рядом, что его рука легко лежит поверх моей на румпеле. Он учил меня ходить под парусом. В мыслях я ощутила неожиданную легкость. Я все еще отчаянно по нему скучала, но горькая память больше не ранила. Я могла находить радость в добрых воспоминаниях, и на борту этой маленькой лодки таких было много, так много.

– Аллану бы это понравилось, – пробормотала Хелен.

Она словно высказала вслух мою мысль. Глубоко потрясенная, я резко обернулась и уставилась на нее, но Хелен этого даже не заметила – она неотрывно смотрела на воду.

Подумав о списке из ее журнала, я облизнула пересохшие губы и хрипло спросила:

– Кому?

Хелен посмотрела на меня своими затянутыми дымкой голубыми глазами.

– Твоему мужу, милая.

– Как вы… я не знала, что вы знакомы.

– О, да, – Хелен кивнула. – Я повстречалась с ним в Лондоне. Это было многие годы назад – до вашей свадьбы. Он тогда, кажется, работал в «Коллинс». Мой агент познакомил нас на вечеринке, это я помню. Он меня очень впечатлил. Приятный молодой человек, такой добрый и такой остроумный. Знаешь, это редкое сочетание. И он мне во многом напомнил… впрочем, не обращай внимания.

Это походило на правду. Аллан действительно работал на «Коллинс» в семидесятых, за годы до того, как я его встретила, и он был стойким приверженцем вечеринок в издательском мире. И неудивительно, что Хелен Ральстон он понравился, если вспомнить фотографию отца Клариссы.

– Но – откуда вы знали…

– Что он был моряк? Мы говорили об этом, само собой! Он рассказал мне об отпусках с семьей, когда был маленьким, и как он научился ходить в море в том же самом месте, куда я приезжала отдохнуть с Логаном.

Я имела в виду, откуда она знала, что мужчина, встреченный ею тридцать лет назад, был моим мужем, но поняла, что спрашивать об этом не имеет смысла. Она могла ответить, что я ей об этом сказала, или, может, она прочитала об этом на обложке книги. Кто угодно мог ей об этом сказать. Узнать подобное не составило бы большого труда.

Несмотря на внешнюю правдоподобность истории, я ей не поверила. Аллан обладал замечательной памятью на людей, которых встречал, и он знал, как сильно я люблю «В Трое». Если бы он когда-либо встречался с автором, он бы мне об этом сказал.

Я была уверена, что Хелен просто дразнит меня, так же, как с рассказом про «ее» сон, и что я вскоре узнаю, зачем она это делала.

Через несколько минут показался Айлин нан Ахлан, но я, прежде чем указать на него, подождала, пока мы окажемся гораздо ближе. Кларисса прикрыла глаза ладонью, чтобы всмотреться, Хелен повернула голову, не изменившись в лице.

– Вы когда-нибудь возвращались сюда? – спросила я.

Хелен покачала головой.

– Никогда. До сих пор не было желания.

Я завела «Маргаритку» в маленький залив на юго-западной оконечности острова и, после нескольких аккуратных маневров, положила ее в дрейф.

Я подумала, что хорошо рассчитала: вид отсюда в точности повторял тот, на который смотрела Хелен Ральстон, рисуя «Мою Смерть» более семидесяти лет назад.

Получив возможность передохнуть после уборки парусов и закрепления веревок, я посмотрела на Хелен, чтобы оценить реакцию. Она сидела очень тихо, глядя на покрытые можжевельником и папоротником холмы. Почувствовав мой взгляд, она повернулась и тихо произнесла:

– Спасибо.

– Пожалуйста. Сойдем на берег?

– Да. Давайте.

Кларисса, беспокойно глядевшая на маленькую резиновую шлюпку, сделала еще одну безнадежную попытку:

– Знаешь, мама, я действительно думаю, что это не такая уж хорошая идея…

– Тогда можешь оставаться тут.

– Я имела в виду не это.

– Я знаю. Ты имела в виду, что мне стоит сесть и заткнуться как хорошей маленькой девочке. Я не твой ребенок, Кларисса.

– Нет, но иногда ты ведешь себя как ребенок!

– У меня есть на это право.

– Почему бы не проявить благоразумие!

Две женщины смотрели друг на друга, выведенные из терпения сменой ролей, которую навязывает родителям и детям возраст. Я сочувствовала обеим, но одновременно ощущала отстраненность. Никогда мне не оказаться в такой ситуации: у меня были две сестры, которых география и темперамент лучше подготовили к тому, чтобы присмотреть за нашими родителями – которые все еще сохраняли здоровье – в случае нужды. И у меня не было детей. Когда я состарюсь и стану хрупкой как Хелен Ральстон – если предположить, что доживу до такого возраста, – не останется никого, чтобы беспокоиться, разумно я поступаю или нет. И если у меня не найдется достаточно денег, мне-старушке походы, подобные сегодняшнему, совершенно точно окажутся недоступны.

Несмотря на мысль, что у Хелен есть полное право делать с остатком своей жизни все, что она пожелает – даже если это приблизит ее смерть, – я ужасно сочувствовала Клариссе. Я подумала, что мы обе знаем настоящую причину решимости Хелен снова посетить маленький остров мертвых, и задалась вопросом, что мы будем делать, если старая женщина просто откажется его покидать.

Кларисса, должно быть, думала о чем-то похожем; она прервала патовую ситуацию с матерью и обратилась ко мне:

– Мой мобильный телефон будет там ловить сигнал?

Я пожала плечами.

– Может быть. У меня на борту есть коротковолновое радио на случай чрезвычайных ситуаций.

Ее плечи расслабились.

– Приятно это слышать. Пойдемте?

Нам еще пришлось пережить несколько небольших пугающих ситуаций, пока мы помогали Хелен забраться в шлюпку. Но, когда мы, наконец, высадились на Ахлане, я оказалась единственной, кто хоть чуть-чуть промок.

– Расположимся на пикник на том большом плоском камне? – предложила Кларисса. – Выглядит подходяще.

– Мы можем отдохнуть и поесть в святилище, – ответила Хелен. – Я не стану останавливаться, – и обернулась ко мне. – Там сможешь сделать свою фотографию, и нигде больше.

– Вы помните, как туда добраться? Это далеко? – я посмотрела на торчавшие над прочными ботинками худые, покрытые синими венами лодыжки старой женщины и вспомнила описание Вилли Логаном длинного, медленного и мучительного спуска по пересеченной, каменистой земле. В процессе он тяжело опирался на любовницу, много раз спотыкался, натыкался на заросли ежевики, крапивы, кроличьи норы – не в состоянии этого избежать из-за слепоты.

– Насколько далеко это может быть? – бесполезный ответ. – Неважно, мы пойдем по руслу. Оно доведет нас до истока.

Проследив ее взгляд, я увидела блеск чистой воды, кувыркавшейся по камням, чтобы после вылиться в залив, и поняла, что с момента высадки слышала шум речушки, чуть отличный от грохота волн.

Может, мысль идти вдоль русла и была разумной, но это оказалось нелегко. Даже ранней весной буйная растительность замедляла наше движение: злобные плети ежевики хватали за одежду и обдирали кожу, корни, невидимые камни и ямы подставляли подножки. Мы с Клариссой жили малоподвижной жизнью и были не в такой хорошей форме, как могли бы, но все же мы сохраняли относительную гибкость и были способны сделать усилие и время от времени прибавить шаг. У Хелен, которая была гораздо старше, резервов оказалось меньше. Должно быть, прошло несколько лет с тех пор, как она ходила больше чем десять минут подряд или по более сложной поверхности, чем булыжная мостовая. Уже через несколько минут ее дыхание стало мучительно прерывистым, и я знала, что Хелен преодолевает боль, загоняя себя до предела. И все же, что бы мы ни говорили, она не хотела и слышать о том, чтобы сдаться или повернуть назад.

«Все, что мне нужно – это короткий отдых, – отвечала она. – А потом мы можем идти дальше».

И каждые три или четыре минуты она беззвучно охала и останавливалась, ее плечи поднимались и опускались; это продолжалось целую минуту – Хелен собиралась с силами, чтобы продолжать движение.

Разумеется, мы находились с ней во время частых передышек, останавливаясь под палящим солнцем или в жужжащей лиственной тени, а потом продолжали ползти вверх по небольшому уклону, тяжело топая, словно усталые черепахи.

Я вспомнила замечание Хелен Ральстон времен ее молодости, что в этом острове она видела свою смерть, и убежденность Вилли Логана, что «смерть» означала что-то иное. Но, возможно, он ошибался. Может, смерть оставалась просто смертью, и теперь Хелен, приблизившись к концу жизненного срока, наконец-то пришла на встречу с ней.

Мы ползли молча, исключая жалобную болезненную одышку Хелен и похожее на тихий смех журчание воды на фоне шелеста ветра и моря. Я в основном смотрела себе под ноги, чтобы заметить препятствие. Звуки, наш неестественно медленный шаг, мои тревоги о том, что должно случиться, – все вместе это влияло на мое сознание, и через некоторое время мне начало казаться, что земля под ногами стала плотью, что я ступаю по гигантскому женскому телу. Это было достаточно плохо само по себе, но потом появилось что-то еще более странное; казалось, что я чувствую шаги по своему собственному обнаженному телу, лежащему на спине, что я – это земля, а земля – это я. Тело начало ныть, но с этим, кажется, ничего нельзя было поделать. Я потеряла ход времени, и мое ощущение собственной личности истончилось.

– Это оно?

Голос Клариссы прорезался сквозь лихорадочное видение, или самогипноз, или что там на меня нашло. Я подняла голову, резко вздохнув, словно человек, который слишком долго плыл под водой, и огляделась.

Поток воды сжался до булькающего ручейка между двух валунов. Недалеко я увидела обрушившиеся камни, частично поросшие ежевикой и сорняками. Теперь невозможно было сказать, что здесь некогда было: гробница, загон для овец или полуразрушенный дом, но камни явно были когда-то сложены так руками человека.

– Посмотри на меня. Немедленно.

Голос принадлежал Хелен, но звучал настолько непохоже, что я подумала, будто слышу его только у себя в голове. И в то же время я знала, что она обращается ко мне. Я оглянулась, и наши глаза встретились. Что произошло тогда, я не могу описать, я едва помню. Думаю, что видела что-то, чего не должна была видеть. Но, возможно, это не имело отношения к зрению и происходило исключительно в сознании. Я топчусь на месте в поисках объяснения или хотя бы метафоры. Это было как разряд молнии, магический удар, касание богини, сама смерть, рождение.

Следующее, что я осознала: я лежала на земле, обнаженная, под высоким, покрытым облаками небом. Я слышала звуки воды и чьи-то рыдания.

По спине разливалась ужасная тупая боль. Я открыла глаза и медленно, пересиливая себя, села, гадая, что произошло. Я чувствовала запах пота и крови, секса, раздавленных растений. Я вспомнила, что смотрела на Хелен, но было это секунды, часы или даже более долгое время назад, не имела представления. Обе женщины исчезли. Я была одна с мужчиной – плачущим голым мужчиной, скорчившимся в нескольких шагах от меня около пирамиды из камней, которую он называл святилищем. Я узнала в нем Вилли Логана.

Потом я поняла, кто я.

Я была Хелен Ральстон.

XI

Сейчас, более чем год спустя, я все еще Хелен, и, думаю, останусь ей до смерти.

Я избегаю зеркал. Меня колотит от тошнотворной паники, когда я вижу эти чужие, глубоко посаженные глаза, глядящие на меня с лица другой женщины – даже несмотря на то, что в них отражается испытываемый мной ужас.

Разумеется, я оставляю свое знание при себе – у меня определенно нет стремления оказаться запертой в ларе для безумцев начала двадцатых годов, – и с течением времени это становится чуть легче. Воспоминания о другой жизни и о том, другом мире, оставшемся, полагаю, в будущем, тускнеют, их сложнее призывать и в них сложнее поверить. Вот почему я решила это записать, пока не стало слишком поздно. Слова в этой книге, которую я собираюсь сохранить, гарантируют, что случившееся раз не обязано продолжать случаться в бесконечности будущих – если я этого не захочу. Я покажу это себе, когда настанет нужный момент, через семьдесят три года.

Ощущения неправильного места, чуждости и страха, которые я испытывала поначалу, смягчились с ходом времени. Странность полиняла, как мои фантастические тревожные воспоминания, а чувство, что я вступаю в великое приключение – новую жизнь! – стало сильнее. В конце концов, это не самое плохое время или место, чтобы оказаться юной и живой.

Хелен Элизабет Ральстон

Париж

22 сентября 1930

XII

Интервью – одно-единственное мое интервью с Хелен – прошло не совсем так, как она описывала. Во-первых, Хелен гораздо больше пострадала от удара, чем упоминалось в истории, и наше общение оказалось болезненно многословным, медленным и двигалось по кругу. Она упомянула несколько знаменитых имен, людей, которых она знала в Париже и Лондоне в тридцатые, но ее рассказы заканчивались ничем, ни к чему не вели, и один часто сливался с другим так, что случившееся с ней в послевоенном Париже могло перетечь во что-то произошедшее в послевоенном Лондоне. Мне было ее жаль, и я испытывала разочарование, потому что понимала: маловероятно, что мне удастся получить от нее много сведений из первых рук для моей книги.

Примерно через час Кларисса увела мать наверх и уложила в кровать. Вернувшись, она протянула мне блокнот.

– Мама хочет, чтобы он остался у вас. Она хочет, чтобы вы его прочитали.

Я взяла старый блокнот в твердой обложке, ощущая волнение от оказанной мне огромной чести.

– Что это? Она не сказала?

– Она сказала, что это глубочайшая, самая важная правда о ее жизни.

– Ого.

Мы обменялись улыбками – сочувственная, нежная симпатия между нами была в высшей степени настоящей – и Кларисса пригласила меня остаться и перекусить. Мы провели, может, час в разговорах, узнавая друг друга, за кофе и пирогом. Потом я ушла и, отвлекшись на поход за покупками в Брихеде, поехала домой.

Я помню в подробностях, как вошла в дом – убрала продукты, проглядела почту, разогрела индийское блюдо от «Маркс и Спенсер», съела его, слушая «Первый ряд» на «Радио-4» – словно это были сценки из потерянного Эдема невинности. После этого я заварила чайник травяного чая и взяла его с собой наверх, в кабинет.

Там, за столом, я сдвинула клавиатуру в сторону, положила на ее место книгу Хелен Ральстон, подтянула ближе лампу и наклонила ее так, чтобы она бросала резкий конус света прямо на страницу. Начала читать и погрузилась в бездну.

Закончила я заполночь, мои шея и позвоночник ныли после того, как я напряженно корчилась над столом, пытаясь разобрать убористый узкий почерк. Я дрожала от усталости, ужаса и недоумения.

Как такое возможно? Мог ли ее рассказ быть правдой?

Если это ложь, как она столько обо мне узнала? Как смогла писать моими словами, упоминая столько верных деталей из моей жизни, всего, что случилось, начиная с цепочки событий, которая привела к моему решению написать биографию Хелен Ральстон и заканчивая нашей первой встречей?

Той ночью я не спала.

На следующее утро в восемь часов, настолько опустошенная, замерзшая и занемелая, что, можно сказать, совершенно ничего не чувствовала, я позвонила Клариссе Брин и попросила позвать к телефону Хелен.

Слегка дрожащим голосом она ответила, что ее мать умерла.

– Это произошло вскоре после того, как вы уехали. Или, может быть… может быть, раньше, – она глубоко вздохнула. – Когда я оставила ее и спустилась вниз, к вам, она спала. Обычно она спала примерно два часа. Во время обеда я поднялась, чтобы проведать ее. Как только я вошла в комнату, я все поняла. Ее уже не было.

Все мои вопросы внезапно показались неважными, и ужас, терзавший меня, разжал хватку. Я поспешила выразить сочувствие, произнося все обычные и всегда недостаточные выражения горя и уважения.

– Спасибо вам. Я собиралась позвонить, попозже. Я хотела поблагодарить за то, что вы приехали и сделали последний день таким особенным для мамы. Она была счастлива, знаете, по-настоящему счастлива с вами встретиться. Не только из-за биографии – конечно, для нее было прекрасно знать, что о ней не забыли, – но потому, что это были вы. Знаете, она любила ваши книги. Читала ваши рассказы со времени первой публикации – она всегда чувствовала, что между вами есть особенная связь.

Я конвульсивно содрогнулась и крепче сжала телефонную трубку.

– Она так говорила?

– Ох, было понятно, что она чувствует. Я не говорила, что именно поэтому я читала ту вашу книгу, потому что вы, очевидно, были ей так важны. В любом случае, я хотела, чтобы вы знали, как много ваш приход для нее значил. Это был первый раз, когда я видела ее счастливой и взволнованной за… ну, последние семь месяцев оказались для нее очень тяжелыми. После удара, после того как она была вынуждена покинуть Лондон, не могла больше жить самостоятельно. Я… я дейстительно думала, что это станет для нее началом нового периода, я не могу… простите… – она запнулась, потом взяла себя в руки. – Я не могу поверить, что ее нет. Но так лучше всего, уйти внезапно и сразу, это то, чего она хотела – мама, да и я тоже, ненавидела мысль о еще одном, более тяжелом ударе, о том, чтобы высыхать в госпитальной кровати, медленно умирая.

Мы проговорили еще несколько минут. У Клариссы было много дел; она обещала дать мне знать о похоронах.

Я отправилась в Глазго на похороны на следующей неделе и взяла с собой блокнот и картину – которую собиралась вернуть. Возможность представилась после кремации, когда несколько скорбящих – в основном старые друзья Клариссы и дальняя родня – собрались в ее доме за традиционными холодными закусками. Я достала из сумки блокнот, но Кларисса покачала головой и сказала, что он мой.

– Мама хотела, чтобы он был у вас. Нет, честно, она не могла выразить свои пожелания яснее; она оставила инструкции в завещании. На самом деле, не только блокнот, но и картину. Она называется «Моя Смерть». Мама говорила, это акварель, но я никогда ее не видела – я уверена, у нее не сохранилось ни одной из ранних работ, она никогда не упоминала о такой картине, и в завещании не сказано, где она и что с ней.

Я пустилась в поспешные, спотыкающиеся объяснения того, как получила «Мою Смерть», но Кларисса остановила меня, положив руку на плечо.

– Ничего страшного. Все хорошо. Я рада, что она у вас. Она этого хотела.

– Она у меня в машине – я собиралась отдать ее вам…

– Нет, вы должны оставить ее себе.

– Что ж… вы хотели бы ее увидеть? Перед тем, как я уеду. Она машине.

Кларисса медленно кивнула.

– Да. Да, я бы этого хотела. Спасибо. Я знаю, мама была художницей, прежде чем стала писательницей, но я никогда не видела ее рисунков.

Мы вышли из дома и прошли по улице до места, где я припарковала машину. Я взяла из багажника пакет и мое сердце неприятно забилось. Я задумалась, не стоит ли предупредить Клариссу, как-то ее подготовить. Но слова не находились, так что я молча развернула рисунок и положила его картинкой кверху в раскрытом багажнике – и мы в тишине опустили глаза на «Мою Смерть».

Акварельный пейзаж в синих, коричневых, серых, зеленых и розовых тонах, скалистый остров в море. Слезы затуманили мой взгляд, и я повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кларисса провела рукой по глазам и испустила тихий дрожащий вздох.

Она отвернулась, и я обвила ее руками.

– Спасибо, – прошептала Кларисса, отвечая на объятие.

Я поцеловала ее в щеку.

– Давай не будем терять друг друга из виду.

[2005]

Клайв Баркер

История Геккеля

[168]

Полагаю, после того как я трижды подряд выбирал обложки, которые мне нравились, конфликт с моим издателем был лишь вопросом времени. И случилось это из-за картины Леса Эдвардса, которую мы выбрали для семнадцатого тома The Mammoth Book of Best New Horror.

Мне нравилось в изначальном дизайне Леса то, что созданный им концепт был гораздо глубже, чем казался на первый взгляд; в картинке имелась собственная подтекстная история. Одним словом, она идеально подходила к тому виду фантастики, который я пытался подбирать для антологии.

К несчастью, мой издатель с этим не согласился и сказал, что ни один продавец не примет предназначенный для массового рынка том с такой картинкой на обложке. Правду сказать, скорее всего, так бы оно и было. Я не знаю, чего они ожидали от сборника рассказов ужасов, но в итоге мы пришли к компромиссу в виде внушающей страх пожилой леди с окровавленным мясницким ножом в руках.

Она, по всей видимости, устраивала всех!

Был ли я неправ? Что ж, можете судить сами: оригинальный рисунок Леса, который я тогда хотел использовать, появился теперь на обложке издания от Earthling Publications, вышедшего ограниченным тиражом. Достаточно сказать, что для дешевого массового издания в бумажном переплете они взяли совершенно другую картинку.

Внося в сборник последние мелкие исправления, я узнал о том, что российский вариант семнадцатого тома был издан в 2008 и уже отправился на переиздание[169].

Каким-то образом я ухитрился уменьшить «Предисловие» до семидесяти восьми страниц, но «Некрологи» допрыгнули до рекордных семидесяти. По крайней мере в предисловии отметили юбилеи как Рэмси Кэмпбелла, так и Форреста Джеймса Аккермана – это придало моему вступительному слову более радостную ноту.

Напоследок я задался вопросом: сохранятся ли книги в ближайшие годы – как минимум, как физический объект, – или печатная страница со временем повторит путь виниловых пластинок? Судить еще рано, но недавнее воскрешение винила, по крайней мере, оставляет мне надежду.

На этот раз настала очередь преданного сторонника серии Рэмси Кэмпбелла представлять первый и последний рассказы из двадцати двух. Вернулся Джо Хилл с выигравшей премию Брэма Стокера и Британскую премию фэнтези историей, озаглавленной «Лучшие новые ужасы» – и как я мог не включить в сборник рассказ с таким названием? Так же в числе прочих присутствовали Питер Эткинс, Марк Сэмюэлс, Роберта Лэннес, Гэхан Уилсон, Терри Лэмсли и Брайан Ламли.

Создатель «Рэмбо» Дэвид Моррелл появился в серии впервые, так же как ветеран научной фантастики Кэролл Эмшиллер и выдающийся новичок Холли Филлипс.

Однако ни один из их рассказов не мог сравниться с радостными монстрами из «Истории Геккеля» Клайва Баркера. В восьмидесятых наш общий друг Рэмси Кэмпбелл познакомил меня с Клайвом перед выходом его невероятной серии «Книги крови». Впоследствии, пока Клайв не переехал в Калифорнию в начале девяностых, мы вместе работали над его фильмами «Восставший из ада» и «Ночной народ», а также над несколькими литературными проектами.

В последние годы Клайв приобрел широкую известность в качестве автора нескольких бестселлеров в жанре фэнтези, часто проиллюстрированных собственными характерными рисунками. По этой причине мне доставило большое удовольствие его возвращение к корням – ужастикам – в представленном здесь рассказе. История была номинирована на премию Брэма Стокера, а еще один участник антологии, Мик Гаррис, выбрал ее для телевизионного сериала «Мастера ужаса».

После продолжительной болезни на прошлой неделе умер Парракер. Он никогда мне не нравился, но все-таки известие о смерти меня опечалило. С его уходом я остался последним из нашей маленькой компании; не осталось никого, с кем можно было бы поговорить о былом. Не то чтобы я так часто делал, по крайней мере, не с ним. После Гамбурга мы двинулись очень разными дорогами. Он стал физиком и по большей части, кажется, жил в Париже. Я же остался здесь, в Германии и работал с Германом Гельмгольцем – в основном в области математики, но время от времени внося свой вклад и в другие дисциплины. Когда я уйду, не думаю, что обо мне будут помнить. Герман был осенен величием, я – нет. Но я нашел покой в прохладной тени его теорий. Он обладал ясным умом, точным умом. Отказывался допускать в свое видение мира чувства или суеверия. Я многому у него научился.

Однако сейчас, когда я возвращаюсь в мыслях к себе двадцатилетнему – я на два года моложе века, который сменится через месяц, – то вспоминаю не моменты интеллектуального торжества, не аналитические таланты Гельмгольца или его благородную отстраненность. Если честно, сейчас в моем сознании остался лишь отголосок одной истории. Он отказывается уходить, поэтому я запишу ее прямо здесь – чем не способ выбросить из головы?

В 1822 году в Гамбурге я – вместе с Парракером и еще восемью или около того многообещающими молодыми людьми – входил в неофициальное общество честолюбивых интеллектуалов. Все мы в этом кружке стремились стать учеными и в силу молодости питали большие амбиции как в отношении себя, так и применительно к научным познаниям. Каждое воскресенье мы собирались в кофейне на Рипербан, где снимали заднюю комнату, чтобы поспорить о любом занимавшем нас вопросе – считая, что подобные обмены мнениями помогают нам в деле постижения мира. Мы были, без сомнения, помпезны и самовлюбленны, но обладали искренним рвением. Это было захватывающее время. Казалось, каждую неделю один из нас появлялся с какой-то новой идеей.

Летним вечером – а лето в том году выдалось угнетающе жарким, даже ночами – Эрнст Геккель поведал нам историю, которую я собираюсь пересказать. Я хорошо помню те обстоятельства. По крайней мере, мне так кажется. Память менее точна, чем человек считает, верно? Ну, это едва ли важно. То, что я помню, с тем же успехом может оказаться истиной. В конце концов, не осталось никого, кто мог бы это опровергнуть. А произошло следующее: ближе к концу вечера, когда все выпили уже столько пива, что по нему мог плавать германский флот, а острота интеллектуальных дебатов в некотором роде притупилась – по правде говоря, мы начали опускаться до сплетен, к чему неизбежно приходили после полуночи, – Эйзентраут, который потом станет великим хирургом, мимоходом упомянул человека по имени Монтескино. Нам всем была знакома эта фамилия, хотя никто из нас его не встречал. Он появился в городе месяц назад и привлек к себе много внимания, утверждая, что является некромантом. Заявлял, что может говорить с мертвыми, даже поднимать их, и проводил сеансы в богатых домах. Его услуги обходились дамам в небольшие состояния.

Упоминание Монтескино вызвало хор неразборчивых комментариев по всей комнате, и ни один из них не был лестным. «Высокомерный мошенник и плут». «Его стоило бы выслать обратно во Францию – откуда он явился, – но прежде исполосовать его шкуру плетью за наглость».

Единственным человеком в комнате, кто не высказался против Монтескино, оказался Эрнст Геккель – на мой взгляд, самый яркий ум в нашей компании. Он сидел у открытого окна – возможно, надеясь на какое-нибудь шевеление ветерка с Эльбы этой душной ночью, – устроив подбородок на руке.

– Что ты обо всем этом думаешь, Эрнст? – спросил я его.

– Вы не захотите этого знать, – тихо ответил тот.

– Хотим. Разумеется, хотим.

Геккель повернулся к нам и сказал:

– Что ж, хорошо. Я расскажу.

Его лицо в свете свечей выглядело больным, и я помню, как подумал – отчетливо, – что никогда не видел в его глазах такого выражения, как в тот момент. Какие бы мысли ни крутились в его голове, они затуманили его обычно ясный взгляд. Он выглядел нервозным.

– Я думаю вот что: нам стоит соблюдать осторожность, когда говорим о некромантах.

– Осторожность? – заговорил Парракер, который и в свои лучшие времена любил поспорить, а под действием алкоголя особенно легко выходил из себя. – Почему это мы должны остерегаться мелкого французского придурка, который волочится за нашими женщинами? Господи, он практически ворует деньги из их карманов!

– Как это?

– Потому что он говорит им, что может поднимать мертвых! – выкрикнул Парракер, для выразительности стукнув по столу.

– А откуда нам знать, что он этого не может?

– Ой, ладно тебе, Геккель, – сказал я, – ты же не веришь…

– Я верю своим глазам, Теодор, – ответил Геккель. – И я видел – единственный раз в жизни – то, что считаю доказательством существования способностей, какими этот Монтескино, по его словам, обладает.

Комната взорвалась смехом и возражениями. Геккель спокойно переждал этот всплеск. Наконец, когда шум стих, он спросил:

– Вы хотите услышать мой рассказ или нет?

– Конечно хотим, – отозвался Джулиан Линнеман, который души в Геккеле не чаял. Почти по-девичьи, как нам казалось.

– Тогда слушайте. То, что я собираюсь рассказать – абсолютная правда, хотя к тому времени, когда я доберусь до конца, вы можете испытать желание выгнать меня из комнаты, потому что сочтете слегка безумным. Или более чем слегка.

Мягкость его голоса и страх во взгляде заставили всех, даже легко взрывавшегося Парракера, замолчать. Мы расселись, а кто-то прислонился к камину – все приготовились слушать. Геккель несколько секунд собирался с мыслями, потом начал свой рассказ. И вот что он нам поведал – настолько я это помню.

– Десять лет назад я жил в Виттенберге, обучаясь философии у Вильгельма Хаузера. Он, разумеется, был метафизик и вел монашескую жизнь. В самом деле, реальный мир его не занимал, не трогал. И он настаивал на том, чтобы его студенты жили так же аскетично, как и он сам. Для нас, конечно, это было трудно. Мы были очень юны и жадны до удовольствий. Но пока я находился в Виттенберге под его зорким присмотром, я и в самом деле старался жить так близко к его принципам, как только мог.

Весной второго года обучения у Хаузера я получил известие, что мой отец – который жил в Люнебурге – серьезно заболел, поэтому я вынужден был оставить занятия и вернуться домой. Я был студентом. Я потратил все мои деньги на книги и хлеб. Я не мог позволить себе трат на пассажирский экипаж. Значит, нужно было идти пешком. Конечно, этот путь по вересковым пустошам занимал несколько дней, но со мной были мои размышления, так что я был вполне доволен. По крайней мере, первую половину дороги. Потом из ниоткуда разразился ужасный ливень с ураганом. Я промок до нитки и так и не смог, несмотря на героические попытки, изгнать из разума тревогу о своем физическом благополучии. Я замерз, был несчастен, и рассуждения о метафизическом никак не шли на ум.

На четвертый или пятый день, хлюпая носом и извергая проклятия, я насобирал веток и развел костер под небольшой каменной стенкой в надежде высушиться перед сном. Когда я собирал мох, чтобы сделать подушку, из мглы показался старик, чье лицо могло служить воплощением грусти, и заговорил со мной подобно пророку:

– Не слишком мудро будет лечь здесь спать этой ночью.

Я был не в настроении обсуждать с ним эту проблему. С меня было довольно.

– Я и на дюйм не сдвинусь, – ответил я. – Дорога общая. У меня есть полное право здесь спать, если пожелаю.

– Конечно, есть, – ответил мне старик. – Я не говорил, что у вас нет такого права. Я просто сказал, что это неразумно.

Честно говоря, я немного устыдился своей резкости.

– Прошу прощения. Я замерз, я устал и я голоден. Я не хотел вас оскорбить.

Старик ответил, что не обиделся. И назвал свое имя: его звали Вальтер Вольфрам.

Я назвался сам и объяснил ему, в каком положении оказался. Он выслушал, а потом предложил мне добраться до его дома, который, по его словам, стоял неподалеку. Там я мог бы насладиться теплом очага и миской горячего картофельного супа. Разумеется, я не стал отказываться. Но, поднявшись, спросил, почему он считает, что мне неразумно устраиваться здесь на ночлег.

Старик бросил на меня горестный взгляд. Душераздирающий взгляд, значения которого я не понял. Потом он сказал:

– Вы – молодой человек, и, нет сомнений, не страшитесь того, как устроен мир. Но проще поверить моим словам: есть ночи, когда нехорошо спать рядом с местом, где покоятся мертвецы.

– Мертвецы? – ответил я и огляделся. Из-за усталости я не заметил того, что лежало по другую сторону каменной стены. Теперь, когда дождевые тучи разошлись, в свете всходившей луны я увидел множество могил, старых и новых вперемешку. В обычных обстоятельствах такое зрелище меня бы не обеспокоило. Хаузер научил нас смотреть на смерть с холодным сердцем.

«Смерть не должна, – говорил он, – влиять на человека больше чем ожидание рассвета, поскольку она так же неотвратима и в равной степени обыкновенна».

Это был хороший совет, если его слушать теплым вечером в аудитории Виттенберга. Но здесь, в темноте, со стариком, бормочущим о своих суевериях у меня под боком, я был не столь уверен, что в этих словах есть смысл.

Как бы там ни было, Вольфрам привел меня в свой маленький дом, оказавшийся на расстоянии не более полумили от некрополя. Как он и обещал, там горел огонь. Как он и обещал, там нашелся суп. А еще, к моему удивлению и удовольствию, там обнаружилась его жена, Элиза.

Ей было не больше двадцати двух лет, и она легко могла получить звание самой красивой из всех виденных мною женщин. В Виттенберге, разумеется, имелись свои красавицы, но я сомневался, что по его улицам когда-либо ступала столь же совершенная женщина. Каштановые волосы, спадавшие до самой ее тонкой талии. Полные губы, полные бедра, полные груди. А какие глаза! Когда они встретились с моими, я чуть в них не утонул.

Я старался как мог – во имя приличий – скрыть свой восторг, но это оказалось непросто. Мне хотелось тотчас же упасть на колени и признаться в вечной любви.

Если Вальтер что-то заметил, то он этого не показал. Как я начал понимать, его что-то тревожило. Он постоянно поглядывал на часы, стоявшие на каминной полке, а потом переводил взгляд на дверь.

Честно говоря, я был рад, что он отвлекался. Это позволило мне поговорить с Элизой. Поначалу она была немногословна, но, по мере того как приближалась ночь, делалась все оживленнее. Она усердно подливала мне вина, и я продолжал пить, пока где-то около полуночи не уснул прямо за столом, среди тарелок, с которых ел.

На этом месте кто-то из нашей небольшой компании – думаю, это мог быть Парракер – высказал надежду, что это не окажется историей о несчастной любви, потому что он действительно не в настроении. Геккель ответил, что история совершенно никакого отношения не имеет к любви любого вида и в любой форме. Ответ оказался достаточно простым, но задачу он выполнил: человек, который прервал рассказ, замолчал, а в нас усилились дурные предчувствия.

К этому времени звуки работающей кофейни и уличный шум снаружи почти полностью стихли. Гамбург отправился спать. Но нас удерживала на месте история – и выражение глаз Эрнста Геккеля.

– Я проснулся немного погодя, – продолжил он, – но так устал и отяжелел от вина, что едва мог открыть глаза. Дверь была приоткрыта, и на пороге стоял мужчина в темном плаще. Он о чем-то шептался с Вальтером. Мне показалось, что из рук в руки перешли деньги, хотя я и не мог сказать наверняка. После этого мужчина ушел. Я только мельком увидел его лицо в отсветах горевшего в камине огня. Мне подумалось, что я бы не хотел ссориться с таким человеком. Или даже его встретить. Узкие, глубоко посаженные глаза под воспаленными веками. Я был рад его уходу. Вальтер закрыл дверь, и я снова опустил голову и прикрыл глаза. Мне казалось, что будет лучше, если он не узнает, что я просыпался. Я не могу определенно сказать вам, почему так. Я просто знал, что происходит что-то такое, во что мне лучше не ввязываться.

Итак, когда я лежал там и слушал, раздался детский плач. Вальтер окликнул Элизу, велев ей успокоить младенца. Ее ответа я не услышал. Или, точнее, услышал, но просто не смог его разобрать. Ее голос, во время разговора со мной казавшийся мягким и приятным, теперь звучал странно. Сквозь полуприкрытые веки я видел, что она стоит у окна и смотрит наружу, прижав ладони к стеклу.

И снова Вальтер велел ей заняться ребенком. И снова она ответила ему набором гортанных звуков. В этот раз она обернулась, и я увидел, что это совершенно не та женщина, с которой я разговаривал. Она словно переживала раннюю стадию какого-то приступа. Кожа пылала, взгляд стал диким, губы растянуты, обнажая оскал.

То, что раньше казалось признаком красоты и живости, теперь больше походило на проявление поглощавшей ее болезни. Она слишком сильно светилась, словно пожираемый лихорадкой человек, готовый вскоре сгореть в ужасающем огне.

Она опустила одну руку между ног и начала самым волнующим образом себя гладить. Поведение, подобное тому, что она демонстрировала, вы могли бы увидеть в сумасшедшем доме.

– Терпение, – сказал ей Вальтер, – обо всем уже позаботились. Теперь иди и присмотри за ребенком.

Наконец, она уступила его просьбе и ушла в другую комнату. Пока я не услышал плача, я даже не знал, что у них есть ребенок, и мне показалось странным, что Элиза об этом не упомянула. Я лежал там, притворяясь спящим, и пытался придумать, что мне делать дальше. Может быть, мне следует сделать вид, что я проснулся, и сказать хозяину, что в конце концов передумал пользоваться его гостеприимством? От этой мысли я отказался. Я останусь там, где лежу. Они не будут обращать на меня внимания, пока думают, что я сплю. Или я на это надеялся.

К этому времени плач ребенка стих. Присутствие Элизы его успокоило.

– Убедись, что ему хватит, прежде чем уложишь, – услышал я слова Вальтера. – Я не хочу, чтобы он просыпался и кричал, когда ты уйдешь.

Из этого я заключил, что она кормит ребенка – это объясняло щедрую полноту ее грудей. Они были налиты молоком. И я должен признать, что даже после зрелища, устроенного Элизой перед окном, я ощутил легкий укол зависти к ребенку, который сосал эту прекрасную грудь. Потом я снова вернулся к мыслям о том, что же здесь происходит. Кем был подошедший к двери мужчина? Может, любовник Элизы? Если так, зачем Вальтер давал ему деньги? Могло ли быть так, что старик нанял этого типа, чтобы удовлетворить свою жену, потому что сам он на это не способен? Были ли ужимки Элизы у окна простым эротическим предвкушением?

Наконец, она вышла из детской комнаты и очень осторожно закрыла дверь. Муж и жена поговорили шепотом – я не разобрал ни слова, но от этого у меня появились новые вопросы. Предположим, они сговариваются меня убить? И я вам скажу, что моя шея в этот миг казалась мне слишком открытой…

Но мне не стоило волноваться. Через минуту они закончили шептаться, и Элиза вышла из дома. Вальтер в свою очередь присел у огня. Я слышал, как он наливает себя выпить и шумно пьет, а потом наливает снова. Очевидно, он топил свои печали, или хотя бы старался это сделать. Он продолжал пить, бормоча что-то себе под нос, и со временем в бормотании появились плачущие нотки. Вскоре он всхлипывал.

Более не в состоянии этого выносить, я поднял голову со стола и повернулся к нему.

– Герр Вольфрам… что происходит?

По его лицу, скрываясь в бороде, катились слезы.

– О, друг мой, – сказал он, покачав головой. – Я даже не знаю, с чего начать. Это ночь невыразимой грусти.

– Вы желаете, чтобы я оставил вас наедине с вашим горем?

– Нет. Нет, я не хочу, чтобы вы туда сейчас выходили.

Разумеется, мне хотелось узнать, почему. Он боялся, что я что-то увижу? Я встал из-за стола и подошел к нему.

– Тот мужчина, который подходил к двери…

Вальтер скривился при этом упоминании.

– Кто он?

– Его зовут доктор Скал. Насколько я знаю, он англичанин.

Я ждал дальнейших объяснений, но когда их не последовало, сказал:

– И друг вашей жены.

– Нет. Это не то, что вы думаете, – он налил себе еще бренди и выпил. – Вы считаете, они любовники. Но это не так. Поверьте, у Элизы нет ни малейшего желания находиться в обществе доктора Скала. Или в обществе любого гостя этого дома.

Я предположил, что последнее замечание было уколом в мой адрес, и начал было говорить что-то в свою защиту, но Вальтер отмахнулся от протестов.

– Не переживайте, – сказал он. – Меня не оскорбили взгляды, которые вы бросали на мою жену. Как вам удержаться? Она на редкость привлекательная женщина, и я бы удивился, если бы молодой человек вроде вас не попытался ее соблазнить. По крайней мере, мысленно. Но позвольте сказать, мой друг, вы ни за что не смогли бы ее удовлетворить, – он позволил этой фразе на миг зависнуть в воздухе, потом добавил: – Как и я, разумеется. Когда я на ней женился, то был уже слишком стар, чтобы стать ее мужем по-настоящему.

– Но у вас есть ребенок.

– Мальчик не мой.

– Значит, вы растите этого ребенка, хотя он не ваш?

– Да.

– А где его отец?

– Боюсь, он мертв.

– А, – все это начинало выглядеть очень трагичным. Элиза беременна, отец ребенка мертв, и Вальтер спешит на помощь, спасая женщину от бесчестья. Такая история сложилась у меня в голове. Единственной частью, не укладывавшейся в эту аккуратную схему, оставался доктор Скал, чье сокрытое плащом присутствие так сильно меня встревожило.

– Я понимаю, что это не мое дело… – начал я.

– И лучше бы так и осталось.

– Но у меня есть еще один вопрос.

– Спрашивайте.

– Какого рода доктор этот Скал?

– А, – Вальтер опустил стакан и уставился в огонь. В камин довольно давно не подбрасывали дров, и теперь там осталась лишь кучка пылающих углей. – Достопочтенный доктор Скал – некромант. Он занимается наукой, которую я не могу сказать, что понимаю.

Он наклонился ближе к огню, словно разговор о таинственном человеке проморозил его до костей. Я ощутил нечто схожее. Я очень немногое знал о занятиях некромантов, но понимал, что они работают с мертвецами.

Я вспомнил кладбище и первые слова Вальтера:

«Не слишком мудро будет лечь здесь спать этой ночью».

Внезапно я понял. Я поднялся на ноги, чувствуя, как гудит еле протрезвевшая голова.

– Я знаю, что здесь происходит, – объявил я. – Вы заплатили Скалу, чтобы Элиза могла поговорить с мертвецом! С отцом ее ребенка.

Вальтер по-прежнему смотрел на огонь. Я подошел ближе к нему.

– В этом все дело, так? И теперь Скал устроит для Элизы какой-нибудь жалкий фокус, чтобы убедить ее, что она разговаривает с духом.

– Это не фокусы, – ответил Вальтер и впервые за этот зловещий разговор поднял на меня взгляд. – Боюсь, то, что делает Скал – оно настоящее. Вот почему вы должны остаться здесь, пока все не закончится. Вам не нужно ничего…

В этот момент он осекся, оставив фразу незаконченной, потому что раздался голос Элизы. Не слова, а рыдание. Потом еще одно, и еще. Конечно, я знал, откуда они доносятся. Элиза была со Скалом на кладбище. В ночной тишине ее голос разносился далеко.

– Прислушайтесь, – сказал я.

– Лучше не стоит.

Я проигнорировал его слова и направился к двери, ведомый каким-то нездоровым любопытством. Я ни на секунду не поверил тому, что Вальтер говорил про некроманта. Хотя во все прочее, чему учил меня Хаузер, этой ночью верить было сложно, я все еще доверял его учению о природе жизни и смерти. Душа, говорил он, несомненно бессмертна. Но как только она освобождается от уз плоти и крови, тело становится не более чем куском гниющего мяса. Мужчина или женщина, которые приводили его в движение, ушли к тем, кто уже расстался с жизнью ранее. Не существовало, настаивал он, никакого способа призвать дух обратно. И, следовательно – хотя Хаузер никогда не продолжал мысли так далеко – утверждения заявлявших, что способны общаться с мертвыми, были совершенно безосновательны.

Короче говоря, доктор Скал являлся мошенником – таково было мое твердое убеждение. А бедная растерянная Элиза стала жертвой его обмана. Бог знает, что он от нее требовал, чтобы заставить так рыдать! Мое воображение, вначале бесстыдно зациклившееся на очаровании женщины, а потом решившее, что она безумна, теперь пересоздавало ее образ в третий раз – в виде беспомощной жертвы Скала. Я слышал в Гамбурге, какой властью обладают такие шарлатаны над ранимыми женщинами. Говорили о некромантах, которые требовали, чтобы во время их сеансов все были обнажены – о, невинность! О других, что так ранили своей мерзостью нежные души, что женщины падали в обморок, и над ними чинили насилие. Я представил, как все это происходит с Элизой. И чем громче становились ее всхлипывания и рыдания, тем больше я убеждался в истинности своих подозрений.

Наконец я больше не мог этого выносить и вышел во тьму, чтобы найти Элизу. Герр Вольфрам кинулся следом и поймал меня за руку.

– Вернитесь в дом! – потребовал он. – Ради бога, бросьте это дело и вернитесь в дом!

Элиза пронзительно закричала. Даже ради спасения жизни я не мог отступиться. Я вырвался из хватки Вольфрама и бросился в сторону кладбища. Сначала мне казалось, что он оставит меня в покое, но оглянувшись, я увидел, что хотя Вальтер и вернулся поначалу в дом, теперь он снова выскочил наружу, сжимая в руках мушкет. Я подумал, что он собирается мне угрожать, но вместо этого он протянул оружие:

– Берите!

– Я не собираюсь никого убивать! – начав действовать, я ощущал себя героем и настоящим рыцарем. – Я просто хочу забрать Элизу у этого проклятого англичанина.

– Поверьте мне, она с вами не пойдет. Прошу, возьмите мушкет! Вы добрый малый. Я не хочу, чтобы с вами что-нибудь случилось.

Я не стал его слушать и поспешил вперед. Хотя дыхание Вальтера из-за возраста и вырывалось из его груди с присвистом, он старался не отставать. Он даже умудрялся говорить, хотя смысл слов порой сложно было понять из-за моего возбужденного состояния и его одышки.

– Она больна… с рождения… откуда мне знать?.. я любил ее… хотел, чтобы она была счастлива…

– Сейчас она не кажется очень счастливой, – заметил я.

– Это не то, что вы думаете… то и не то… о, боже, умоляю, вернемся в дом!

– Я сказал – нет! Я не хочу, чтобы этот человек ее лапал!

– Вы не понимаете. Мы никак не можем ее ублажить. Никто из нас.

– Иисусе, и вы наняли Скала, чтобы он ее обслужил!

Я развернулся и с силой толкнул его в грудь, потом прибавил шагу. Последние сомнения, которые я испытывал относительно того, что происходит на кладбище, были развеяны. Все эти разговоры о некромантии были просто гнилой вуалью, наброшенной поверх грязной правды. Бедная Элиза! Вынужденная жить со сломленным мужем, который не знал лучшего средства сделать ее счастливой, кроме как отдать ее англичанину ради мимолетного удовольствия. Англичанину! Как будто англичане что-то понимают в любви!

На бегу я раздумывал о том, что буду делать, когда доберусь до кладбища. Я представлял, как перепрыгну через стену, с криком наброшусь на Скала и сдерну его с моей несчастной Элизы. Потом я изобью его до полусмерти. А затем, доказав свою храбрость, пока Скал будет валяться без чувств, я подойду к девушке, заключу ее объятия и покажу, как добрый немец делает женщину счастливой.

О, моя голова была полна идей вплоть до того самого момента, когда я выбежал из-за деревьев и увидел кладбище…

На этом месте, после нескольких минут стремительной речи Геккель замолчал. Думаю, не ради драматического эффекта. Он просто мысленно подготавливал себя к последней части истории. Уверен, никто в этой комнате не сомневался в том, что дальше последует что-то страшное. С самого начала над этой историей нависала тень, предчувствие чего-то ужасного. Никто из нас не проронил ни слова – это я помню. Мы сидели, околдованные историей Геккеля, ожидая продолжения, как дети. Через минуту, на протяжении которой Геккель смотрел за окно на ночное небо – я думаю, не замечая его красоты, – он снова повернулся к нам, и терпение было вознаграждено.

– Стояла полная белая луна, и в ее свете я видел каждую мелочь. Там не было великолепных, внушительных склепов, какие можно найти в Ольсдорфе, только грубо вытесанные надгробия и деревянные кресты. И меж ними развернулась какая-то церемония. В траве были расставлены свечи, горевшие в безветрии ровным огнем. Кажется, они образовывали подобие круга – может, диаметром футов десять – в котором некромант проводил свои ритуалы. Но теперь, выполнив свою работу, он отошел в сторону. Скал сидел на надгробной плите, курил длинную турецкую трубку и наблюдал.

Предметом его интереса, разумеется, оказалась Элиза. Когда я увидел ее впервые, то с некоторым стыдом пытался представить, как бы она выглядела без одежды. Теперь я получил ответ. Вот она была, залитая золотом свечей и серебром луны. Доступная взгляду во всем своем великолепии.

Но боже мой! То, что она делала, превратило все удовольствие, какое я мог бы испытывать, глядя на ее красоту, в сильнейшую горечь, все до последней капли.

Крики, что я слышал – стоны, из-за которых мое сердце рвалось от сочувствия, – оказались рождены не когтями доктора Скала, а касанием мертвеца. Мертвеца, поднятого из могилы, чтобы ублажить Элизу! Она сидела на корточках, а из земли между ее ног торчало лицо. Мужчина, судя по его состоянию, был похоронен недавно: плоть все еще держалась на костях, а язык – Иисусе, его язык! – все еще мелькал между оскаленных зубов.

Даже этого одного было бы довольно. Но это было еще не все. Тот же уродливый гений, что вернул подобие жизни кадавру между ног женщины, заставил двигаться кучку более мелких частей – остатков целого, – которые прорылись наружу из могилы тем или иным способом. Куски костей, связанные потерявшими гибкость сухожилиями. Грудная клетка ползала вокруг на локтях, голову тянул за собой гибкий позвоночник; были там и несколько рук, волочащих за собой длинные голые кости. Целый омерзительный бестиарий. И все они набрасывались на Элизу – или ждали своей очереди.

Она вовсе не была против такого внимания. Совсем наоборот. Поднявшись с тела, которое ублажало ее снизу, она перевернулась на спину и поманила к себе десяток этих останков, как шлюха в течке, и они пришли – о, боже, они пришли – словно в надежде, что ее соки вернут им цельность.

К этому времени Вальтер меня догнал.

– Я вас предупреждал, – сказал он.

– Вы знали, что произойдет?

– Конечно, знал. Боюсь, только так ее можно удовлетворить.

– Что она такое?

– Женщина.

– Ни одна нормальная женщина не вынесет такого, – сказал я. – Боже! Боже!

Картина перед нашими глазами становилась хуже с каждой секундой. Теперь Элиза стояла на коленях в кладбищенской грязи, и второе тело – лишившееся одежды, в которой было похоронено – совокуплялось с ней резкими, энергичными движениями. Судя по тому, как тело запрокидывало гниющую голову, оно получало огромное наслаждение. Что до Элизы, то она стискивала свои полные груди так, что в воздух взлетали струи молока, орошая скачущий перед ней омерзительный зверинец. Ее любовники были в экстазе. Они гремели костями и носились вокруг целыми стаями, словно их благословляли.

Я забрал мушкет у Вальтера.

– Не причиняй ей вреда, – взмолился он. – Она ни в чем не виновата.

Не став слушать, я пошел к кладбищу, на ходу окликая некроманта:

– Скал! Скал!

Он отвлекся от своей медитации, в чем бы она ни заключалась, и, завидев мушкет в моих руках, тут же начал говорить о своей невиновности. Его немецкий был не слишком хорош, но мне не составило труда понять основное направление. Он просто делал то, за что ему заплатили, говорил Скал. Его не в чем винить.

Я перебрался через стену и пошел к нему между могил, говоря, чтобы он встал. Скал подчинился и поднял руки в знак того, что сдается. Видно было, что он страшно боится, что я его застрелю. Но у меня были иные намерения. Я просто хотел прекратить эту непристойность.

– Что бы вы ни сделали, чтобы это начать – сделайте наоборот! – сказал я.

Он помотал головой; взгляд его был диким. Я подумал, что он меня не понял, так что повторил приказ.

И снова он покачал головой. Все его хладнокровие куда-то делось. Он выглядел как жалкий карманник, которого застукали на краже. Стоя прямо перед ним, я уткнул дуло мушкета ему в живот и сказал, что если он этого не остановит, я его застрелю.

Я мог бы так и поступить, если бы не герр Вольфрам, который перелез через стену и двигался к жене, зовя ее по имени.

– Элиза… прошу тебя, Элиза… пойдем домой.

Никогда в жизни я не слышал ничего настолько же абсурдного или грустного, как слова этого человека, зовущего жену:

«пойдем домой…»

Конечно, она его не послушала. Вероятно, не слышала в пылу того, что делала – и что делали с ней.

Зато услышали ее любовники. Один мужчина, поднятый целиком и ожидавший своей очереди, заковылял к Вальтеру. Он махал руками, словно стараясь прогнать пришельца. Странно было такое видеть – труп, пытающийся отогнать старика. Но Вальтер не ушел. С залитым слезами лицом он продолжал звать Элизу. Звал и звал.

Я крикнул ему, чтобы держался подальше. Он не послушал. Полагаю, он думал, что если подберется достаточно близко, то сможет поймать ее за руку. Труп подошел вплотную, все еще махая руками, все еще пытаясь его прогнать. А когда Вальтер не повиновался, мертвец ударом сбил его с ног. Я видел, как старик забил руками, потом попытался подняться. Но мертвецы – или их куски – были в траве повсюду. И набросились на старика, стоило ему упасть.

Я сказал англичанину держаться рядом и бросился через поле на помощь Вальтеру. В мушкете была всего одна пуля, так что я не хотел тратить ее зря, стреляя с большого расстояния и рискуя промахнуться. К тому же я не был уверен, во что стрелять. Чем ближе я подбегал к кругу, в котором ползала Элиза – где ее все еще тискали и ласкали, – тем больше видел нечестивых творений Скала. Какие бы заклинания он тут ни наложил, они, казалось, подняли каждую умершую частицу. Земля кишела разнообразными фрагментами тел; пальцы, шматы высохшей плоти с клоками волос, червеобразные куски, которые невозможно было распознать.

К тому времени как мы добрались до Вальтера, он уже проиграл. Ужасы, за воскрешение которых он заплатил – неблагодарные твари, – нанесли ему сотни ран. Один глаз оказался выбит, а в груди зияла дыра.

Убийцы продолжали его терзать. Я отбил несколько конечностей ударом мушкета, но их было столько, что я знал: только вопрос времени, когда они кинутся на меня. Я обернулся к Скалу, намереваясь снова приказать ему остановить эту мерзость, но обнаружил, что тот убегает, прыгая между могил. Во внезапном приступе ярости я поднял мушкет и выстрелил. Преступник с воем повалился в траву. Я подошел к нему. Он был тяжело ранен и испытывал сильную боль, но я был не в настроении ему помогать. Он был за все это в ответе. Вольфрам мертв, Элиза все еще корчится на земле в окружении своих гниющих обожателей – во всем этом был виноват Скал. Я не испытывал к нему сочувствия.

– Что нужно, чтобы это все прекратилось? – спросили я. – Какие нужны слова?

Его зубы стучали, и было сложно разобрать, что он говорит. Наконец, я понял.

– Когда… взойдет… солнце…

– Ты не можешь остановить это иначе?

– Нет… нет… другого… способа…

С этими словами он умер. Можете себе представить глубину моего отчаяния. Я ничего не мог сделать. Не было способа добраться до Элизы так, чтобы не разделить судьбу Вальтера. И она бы в любом случае не ушла. До рассвета был как минимум час. Мне оставалось только одно: перелезть через ограду и ждать. Звуки приводили в ужас. В какой-то мере они оказались хуже зрелища. Должно быть, Элиза уже изнемогала, но все равно не останавливалась. Порой она вздыхала, порой рыдала, порой стонала. Позвольте мне уточнить: это были не отчаянные стоны женщины, осознавшей, что находится в объятиях мертвецов. То были стоны женщины, получавшей удовольствие, женщины, познавшей блаженство.

Лишь за несколько минут до рассвета звуки начали стихать. Только когда они прекратились совсем, я выглянул из-за ограды. Элиза исчезла. Ее любовники валялись на земле вокруг, изможденные, как, вероятно, свойственно только мертвым. Облака на востоке светлели. Думаю, воскрешенная плоть боится света, потому что трупы скрылись одновременно с последними звездами. Они закопались вглубь, прикрылись землей, которой некогда засыпали их гробы…

В последние минуты рассказа Геккель говорил почти шепотом, а теперь его голос смолк совсем. Мы сидели вокруг, не глядя друг на друга, каждый из нас был погружен в свои мысли. Если кто-то в комнате и предполагал, что Геккель выдумал свою историю, то его вид – бледность его кожи, слезы, время от времени наворачивавшиеся на глаза – успокоил эти сомнения, по крайней мере, на время.

Неизбежно, первым заговорил Парракер.

– Значит, ты убил человека. Я впечатлен.

Геккель поднял на него взгляд и сказал:

– Я еще не закончил свою историю.

– Боже… – пробормотал я. – Что там еще осталось?

– Если помните, я оставил свои книги и подарки, которые нес из Виттенберга для отца, в доме герра Вольфрама. Поэтому я вернулся. Я находился в чем-то вроде вызванного ужасом транса, мой разум едва мог осознать, что же я видел.

Добравшись до дома, я услышал чье-то пение. Пели очаровательным звенящим голосом. Я подошел к двери. Мои пожитки лежали на столе, там же, где я их оставил. В комнате никого не было. Молясь о том, чтобы меня не услышали, я вошел. Стоило мне взять книги по философии и подарок, как пение прекратилось.

Я отступил к двери, но, прежде чем я успел ступить за порог, появилась Элиза. На руках она несла ребенка. Без сомнений, ночные развлечения плохо отразились на внешности этой женщины. Все лицо, и руки, и округлая грудь, к которой присосался ребенок, были покрыты царапинами. Но невзирая на эти отметки, ее глаза лучились счастьем. В этот миг она была полностью довольна жизнью.

Я подумал, что, возможно, она не помнит, что с ней произошло. Может быть, некромант погрузил ее в подобие гипнотического сна – такие объяснения я придумывал, – и она все забыла при пробуждении.

– Вальтер… – начал я объяснять произошедшее.

– Да, я знаю. Он мертв, – она улыбнулась улыбкой, в которой были тепло и безмятежность майского утра, и добавила будничным тоном: – Но он всегда был добр ко мне. Из старых людей получаются лучшие мужья. Если вы не хотите детей.

Должно быть, мой взгляд переместился с ее сияющего лица на ребенка у соска, потому что Элиза заговорила снова:

– О, этот мальчик не от Вальтера.

Сказав так, она нежно отняла младенца от груди и тот посмотрел на меня. И я увидел его: идеальный сплав жизни и смерти. Розовое лицо ребенка лоснилось, руки и ноги распухли от материнского молока, но глазницы были глубоки как могила, а рот широк настолько, что зубы – и эти зубы не могли принадлежать младенцу – скалились в постоянной улыбке.

Видимо, мертвые дарили ей не только удовольствие.

Я выронил книги и подарок там, где стоял, у двери. Спотыкаясь, выбрался за порог в солнечный свет и бежал – о боже на небесах, бежал! – напуганный до глубины своей души. Я не остановился, пока не выбежал на дорогу. Хоть я и не испытывал никакого желания снова проходить мимо кладбища, у меня не было выбора: это был единственный известный мне путь, а я не хотел заблудиться, я хотел попасть домой. Я мечтал о церкви, алтаре, благочестии и молитвах.

Эта дорога не могла сравниться с оживленным трактом, и если кто-то и прошел по ней с рассвета, то решил оставить тело некроманта там же, у стены. Но вороны клевали его лицо, а лисицы грызли руки и ноги. Я прокрался мимо, не нарушив их пира.

И снова Геккель замолчал. В этот раз он испустил долгий, долгий вздох.

– Вот почему, джентльмены, я советую быть осторожнее в суждениях об этом человеке, Монтескино.

Договорив, он встал и направился к двери. Конечно, у нас были вопросы, но никто их не задал, не в тот раз. Мы позволили ему уйти. В моем случае – с радостью. Мне хватило этих ужасов для одной ночи.

Думайте об этом, что вам угодно. Я по сей день не знаю, верю этой истории или нет – хотя не могу найти ни одной причины, зачем бы Геккелю ее придумывать. Как он и предполагал, после той ночи к нему стали относиться совсем иначе, начали сторониться. Суть в том, что это все продолжает меня преследовать. Полагаю, потому, что я так и не пришел к определенному выводу, правда это или нет. Иногда я задавался вопросом, какую роль этот рассказ сыграл в моей жизни. Не стала ли моя приверженность эмпиризму – моя преданность методологии Гельмгольца – в какой-то мере следствием проведенного в обществе Геккеля часа.

И я не думаю, что стал единственным, кого озаботило услышанное.

С годами я все реже и реже встречался с другими членами нашего общества. Но когда это все-таки случалось, разговор часто заходил о той истории, и тогда мы говорили почти шепотом, словно стыдясь признаться, что запомнили рассказ Геккеля.

Помню, некоторые мои товарищи прилагали усилия, чтобы найти неувязки в рассказе, выставить его просто байкой. Я думаю, это Эйзентраут утверждал, что повторил путь Геккеля из Виттенберга до Люнебурга, и что вдоль этой дороги нет кладбища. Что до Геккеля, то он равнодушно принимал эти нападки на свою честность. Мы спросили его мнение о некромантах, и он ответил. Больше на этот счет говорить было нечего.

И в какой-то мере он был прав. Это была просто история, рассказанная жаркой ночью, давным-давно, когда я все еще мечтал о том, кем стану.

И все же, сейчас, сидя тут, у окна, зная, что никогда не окрепну настолько, чтобы выйти наружу, что вскоре отправлюсь в землю следом за Парракером и остальными, я чувствую, как возвращается страх. Страх бьющегося в конвульсиях места, где смерть сжимает в зубах прекрасную женщину, а она кричит от наслаждения. Я, если угодно, годами сбегал от истории Геккеля, пряча голову в песок разума. Но сейчас, стоя у конца пути, я понимаю, что мне негде скрыться от нее – или, скорее, от ужасного подозрения, что в ней содержится ключ к главенствующим законам этого мира.

[2006]

Глен Хиршберг

Улыбка дьявола

Обложка, нарисованная Лесом Эдвардсом для восемнадцатого выпуска сборника[170], легко может сгодиться в качестве иллюстрации к предыдущему рассказу Клайва Баркера. Мы с Майком разработали ее с тем расчетом, чтобы рисунок, для вящего эмоционального эффекта, можно было воспроизвести в технике фольгирования.

К сожалению, из-за ошибки при печати, вся обложка, включая корешок, заднюю часть и название, оказалась чем-то забрызгана. Все же, хотя результат оказался далек от задуманного, если поднести книгу к свету, можно, при желании, разглядеть контуры изначальной работы Леса.

В данном выпуске «Предисловие» перевалило за семьдесят две страницы, а «Некрологи» – за шестьдесят две, внушая нам самим невольное почтение своими размерами. В тот раз я обратил свое внимание на отказ Международной гильдии ужасов вручить премию хоть какой-нибудь из антологий, вышедших в 2006 году. Не то чтобы они отказались назвать победителя, нет, они почему-то решили, что ни один из сборников не достоин даже номинации. После того, как я подписал открытое письмо с гневным осуждением подобного решения, мне на электронную почту посыпались мэйлы с оскорблениями и угрозами. Тогда мой издатель предложил мне вырезать часть текста, хотя это не слишком повлияло на общий объем сборника.

Насколько я знаю, Международная гильдия ужасов благополучно прекратила свое существование, но тогдашними своими действиями они оказали как самим себе, так и сфере, которую представляли, медвежью услугу, чем повергли меня в глубокое уныние.

Через семнадцать лет вышло последнее американское издание сборника, выпущенное Carroll & Graf. После ухода основателей, то есть тех самых Кэрролла и Грэфа, издательство было поглощено крупной корпорацией и утратило независимость, а в 2007 году окончательно прекратило свое существование.

Все же антология еще один раз выиграла Британскую премию фэнтези. Вошедшие в нее двадцать четыре рассказа представляли собой целую россыпь новых и старых имен (что теперь стало обычным делом), включая Джона Гордона, пишущего для подростков, научного фантаста Майкла Бишопа, а также Джеффа Раймана, чья новелла о камбоджийских призраках стала номинантом на Всемирную премию фэнтези.

С Гленом Хиршбергом меня познакомила Эллен Датлоу в 2001 году на Всемирном конвенте фэнтези в Монреале. По ее совету я бегло просмотрел его публикации и тут же пришел к выводу, что он – восходящая звезда жанра. Его первый рассказ был опубликован в тринадцатом выпуске The Mammoth Book of Best New Horror (в том самом, с пресловутым светящимся черепом на обложке). С тех пор умопомрачительные истории Глена шесть раз входили в наши сборники. Он действительно оказался очень хорош.

Для данного издания я мог бы выбрать любой из этих рассказов, но в конце концов остановился на «Улыбке дьявола». Наверное, потому, что этот рассказ – самый страшный из всех…

В беглых провалах текучих гор,

Чьи гребни вечно меняют цвет

Не отзывается эхом простор,

Ведь эха в морях нет;

Как нет спасенья из их пустоты,

Где тонут надежды и гаснут мечты.

Герман Мелвилл «Камешки на берегу»

Повернувшись в седле, Селкирк принялся вглядываться в снежную круговерть, пытаясь понять, обо что поранила ногу его лошадь. Некогда наезженный проселок был весь усеян плавником, обломками корабельной обшивки, сломанными гарпунными древками и разнообразными предметами утвари: кастрюлями, сковородками, подсвечниками, размокшими книгами, пустыми лампами. Виднелся также по крайней мере один длинный белоснежный осколок челюсти, полузасыпанный песком. С него до сих пор свисала бахрома китового уса, в которую ветром надуло снегу, отчего челюсть казалась живее, чем была на самом деле.

Усталые глаза Селкирка обвели декабрьскую утреннюю серость, он поплотнее запахнулся в свое чрезмерно длинное пальто. Пронзительный ветер со свистом гнал пенные барашки волн, метался между песчаными дюнами. От соломенной шляпы, которую Селкирк носил больше по привычке, чем для защиты от холода, толку было немного, и длинные пряди соломенных волос хлестали его по глазам. Чтобы облегчить жизнь лошади, Селкирк спрыгнул на песок.

Со всеми делами здесь он должен был покончить еще несколько месяцев назад. Изыскания, которые он проводил для едва вставшей на крыло Службы маяков США[171], гоняли его по перекрестью путей от дальней оконечности мыса до побережья Мэна и обратно. За это время он дважды проезжал в каких-нибудь пятидесяти милях от маяка на мысе Роби, но оба раза не стал там останавливаться. Почему? Потому, что Амалия рассказала ему историю смотрительницы в ту самую ночь, когда он вообразил, что кузина в него влюбилась? Или мысль о возвращении туда была ненавистна больше, чем ему представлялось? Насколько он понимал, смотрительница давно покинула маяк, забрав с собой и все свои печальные истории. Может быть, она даже умерла. В наши дни мрет много народу. Стиснув зубы, Селкирк замерзшими пальцами взял лошадь под уздцы и, ежась от ветра, повел ее на запад, вниз по склону холма. До Уинсетта оставалось не более полутора миль.

Каменные и дощатые домишки, в чьих окошках не горело ни огонька, сиротливо жались к дюнам. Место показалось ему совершенно чужим. Как случалось и в иных городках китобоев, коих Селкирк посетил немало во время своих странствий, здешнюю общину, людей, которых он когда-то знал, засосали чертовы промышленные трущобы Нью-Бедфорда и Нантакета.

Четырнадцать лет назад Селкирк тоже прозябал в этих краях осень и зиму. Тогда его пропойца-отец отправил сына учиться свечному делу у своего брата, такого же пропойцы. Мальчик безропотно сносил ежевечерние дядины колотушки, а потом убегал к таверне «Гарпун и Ворвань» поглазеть на китобоев: португальцев, громко бранившихся друг с другом, и негров, забивавшихся в самые темные углы и бросавших оттуда опасливые, полные страха взгляды на каждого вошедшего, словно ожидая, что в любой момент их могут схватить и увезти. Как же много здесь было негров! В основном, – недавно освобожденных, но бывали и беглые.

А еще тут была его кузина Амалия, от которой он не видел ничего, кроме добра. Ей тогда только-только исполнилось восемнадцать, она была на два года старше него. Несмотря на ее светлые волосы и статность, китобои Уинсетта давно научились обходить девушку стороной, однако Селкирк чем-то ей приглянулся. Она то и дело поддразнивала его за оттопыренные уши, кудрявые волосы, ломающийся голос, никак не желавший устанавливаться. Во всяком случае, Амалии не раз удавалось сманить Селкирка из паба, чтобы, сидя бок о бок, смотреть на луну и потягивать виски.

Однажды она завлекла его по дождю и гололедице на ночную прогулку к мысу Роби. Там, сжавшись в неловкой близости, но не прикасаясь к Селкирку, она и поведала ему историю смотрительницы маяка, вглядываясь темными, как ружейные стволы, зрачками в хлещущие дождевые струи. Закончив, она, не говоря ни слова, распахнула полы своего грубого пальто и прижала Селкирка к себе. Он не имел понятия, чего она от него ждет, поэтому просто прижался ухом к ее гладкой коже, слушая, как глубоко внутри бьется сердце, и тычась носом в ложбинку между грудей, по которой стекала дождевая вода.

После того случая она и перестала с ним разговаривать. Селкирк стучался в дверь в ее комнаты, как-то утром подстерег на выходе из мастерской, но был остановлен дядюшкиной оплеухой. Тогда он начал оставлять записочки под ковриком в коридоре второго этажа, надеясь, что Амалия обратит внимание на торчащий бумажный уголок. Она ни на одну из них не ответила, и даже не попрощалась, когда он уезжал.

Лет десять после этого Селкирк дичился женщин, кроме, разве что, случайных портовых шлюшек, – какое-то время, прежде чем заключить столь выгодный контракт с маячной службой, он работал стропальщиком.

Теперь, ведя в поводу лошадь по главной улочке городка, Селкирк поймал себя на том, что напрочь позабыл, в какой из этих мрачных халуп помещалась таверна «Гарпун и Ворвань». По пути он никого не встретил. Только дойдя до западного конца промерзшего тракта, в каком-нибудь квартале от мастерской своего дяди, он увидел, наконец, открытую конюшню для путников и направился туда.

Сарай освещался многочисленными настенными подсвечниками в форме подковы. Добывали здесь теперь китовый жир или нет, но свечи, судя по всему, по-прежнему оставались ходовым товаром. В глубине сарая, в железной печурке, пылал уголь. Из дальнего стойла появился грум – темноволосый паренек с родимым пятном, расползшимся по левой щеке, подобно медузе, и захватившим даже часть лба. Он поцокал языком, завидя поранившуюся лошадь Селкирка, и заверил, что пошлет за коновалом, только сперва оботрет, согреет и накормит бедную кобылку.

– А у вас тут есть коновал? – удивился Селкирк.

Парень гордо кивнул. Он был почти одного роста с гостем и картавил как шотландец.

– Доходное дело, сударь. Средства передвижения потребно держать здоровыми.

– Однако остаются в вашем городе очень немногие, верно?

– Только мертвецы, сударь. Много мертвецов.

Заплатив груму и поблагодарив его, Селкирк подошел к печке, присел, протянув руки к огню, и сидел так, пока его пальцы не покраснели. Если получится сделать то, что следовало сделать много лет назад, к вечеру его здесь не будет, только бы лошадь смогла нести седока. Насколько он помнил по той полуночной прогулке с Амалией, мыс Роби находился милях в трех отсюда, не более. Он отправится к маяку, а если его старинная обитательница все еще живет там, Селкирк уж как-нибудь не допустит никакой романтической чепухи. Сам ничего такого не потерпит, и ей не позволит. В конце концов, маяк не ее собственность, в нем и жить-то по-настоящему нельзя, а отсутствие современного оборудования и обученного смотрителя грозит неминуемой гибелью судам, которых злая судьба занесет в эти воды. Хотя, положа руку на сердце, немногие из них приближаются к этому всеми покинутому, измученному штормами побережью.

С этими мыслями он вышел из конюшни в метель. Вскоре Уинсетт остался позади. Пригнувшись, Селкирк шел навстречу ветру. Ни жалкие домишки, ни дюны не защищали от его порывов, ветер швырял в лицо снег пополам с осколками ракушек и песком, царапал щеки, будто звериными когтями. Подняв голову, Селкирк увидел впереди пляж, рябой от снежных наносов и клубков водорослей. Океан гонял волны от берега к находившейся примерно в сотне ярдов песчаной косе и обратно.

Он шел уже час, а может быть, дольше. Тропа, едва различимая и в лучшие времена, теперь совсем заглохла. Селкирк шел больше по песку, зарослям вереска и сухого чертополоха, то и дело цепляющегося за ноги. Лодыжка под толстым носком оказалась расцарапана до крови, но он не стал разуваться, просто выдернул те колючки, какие смог, и зашагал дальше. Далеко в море сверкнул солнечный луч, пробившийся сквозь плотную завесу облаков, исчезнув так же быстро, как появился. «Улыбка дьявола» – так назвали это португальские моряки. Тогда Селкирку не приходило в голову поинтересоваться, зачем называть дьявольским свет, а не мрак надвигающейся бури. И вот между склонами пологих дюн показалась коническая башня маяка.

Селкирк не раз и не два перечитывал трехгодичной давности доклад о состоянии дел на этом маяке. Там говорилось о совершенно прогнивших балках, трещинах и сколах в кирпичной кладке, а также разрушениях по всему фундаменту. Насколько теперь видел Селкирк, тот отчет еще польстил маяку. Казалось, здание разваливается прямо на глазах, роняя камни, как слезы, в набегающую волну.

Глядя на черные волны, катящиеся навстречу, Селкирк почувствовал привкус морской соли на языке и вдруг обнаружил, что вполголоса молится об Амалии, которая через шесть лет после его отъезда, ушла зимней ночью в дюны, да так там и сгинула. Дядя написал отцу, что у дочери никогда не было подруг, что она ненавидела Уинсетт и его самого, поэтому, быть может, сейчас ей лучше, где бы она ни была. В конце имелась приписка: «Вся моя надежда на то, что дочь еще жива и находится там, куда мне никогда не попасть».

Как-то ночью, которую они с Амалией провели не здесь, а в другом пустынном месте, немного ближе к городу, на них налетела стая чаек. Сотни их выныривали из лунного света и словно ураган обрушивались на материк. Амалия, хохоча, принялась швырять в них камни, в то время как птицы с резкими криками кружили вокруг. Ей удалось попасть одной в голову и убить ее. Склонившись над птичьим трупиком, девушка подозвала Селкирка. Он ожидал увидеть слезы раскаяния, она же смочила палец в чаячьей крови и провела вертикальную полосу на лице Селкирка. Но не на своем.

Опустив глаза, Селкирк смотрел, как прилив лижет носки его сапог. Сколько раз за время своей работы в доках он представлял, – надеялся! – что вот сейчас из-за штабеля ящиков или из-за складского угла появится Амалия, разыскавшая-таки его после побега из Уинсетта.

Сердясь на себя, Селкирк принялся пробираться между камнями к подножию башни. Вдруг накатившая пенная волна намочила штанины, тут же прилипшие к ногам, и порыв ледяного ветра мигом заморозил ткань.

Вблизи башня производила еще более унылое впечатление. Кирпичная кладка осыпалась, ее покрывали белесые пятна соли, и выглядела она словно кожа больного проказой. Главное здание как-то стояло, однако даже снизу, при неярком зимнем свете, Селкирк смог разглядеть, что стекла в окнах световой камеры заросли грязью и потрескались.

Будка смотрителя, прилепившаяся слева к подножию башни, выглядела еще хуже, если такое вообще возможно. Понизу известь проросла сквозь деревянные стены подобно диковинным водорослям. А может, это и были водоросли. Чинить тут было уже нечего. Маяк мыса Роби следовало срочно разобрать, а лучше – оставить на волю волн, чтобы те довершили начатую работу.

Селкирк гулко постучал в тяжелую дубовую дверь башни, но ответа не дождался, лишь налетевший порыв ветра едва не сбросил его в море. Рыча, он постучал снова. Позади бурлила вода – так булькает кипящий китовый жир. Прекрасно зная, что никакого жира там нет и быть не может, Селкирк готов был поклясться, что чувствует его запах – слабую, но тошнотворную вонь, которая, как бывало утверждал дядюшка, является плодом его воображения. Ведь слава спермацетового масла[172] именно в том, что оно практически не имеет запаха. Тем не менее каждый день той тоскливой осени ноздри Селкирка упорно его улавливали. Запах крови, китовых мозгов, сушеной рыбы. Он изо всех сил забарабанил в дверь.

Еще до того, как ему открыли, Селкирк услышал стук башмаков по каменным ступеням. Однако стучать не перестал, пока дубовая дверь не ушла вдруг из-под его кулаков. Наружу не пролилось ни капли света, напротив, мрак маяка втянул свет в себя.

Он ее сразу узнал, хотя никогда прежде не видел. Спутанные пряди черных волос извивались по плечам и спине, будто виноградные лозы, точь-в-точь, как описывала Амалия. Он ожидал встретить одичавшую старуху с седыми космами, согбенную возрастом и неизбывным горем. Не подумав, что если рассказ Амалии соответствовал действительности, этой женщине в ту пору было около двадцати, а овдовела она, едва ей исполнилось восемнадцать. Теперь смотрительница с достоинством взирала на него своими голубыми глазами, казавшимися в окружающей темноте осколками утреннего неба.

– Миссис Марчант, – произнес он, – мое имя Роберт Селкирк, я работаю в Службе маяков. Можно войти?

В первое мгновение ему показалось, что она сейчас захлопнет дверь у него перед носом. Однако она медлила, приподняв обе руки, будто раздумывала, не взлететь ли ей. На женщине была длинная юбка, а широкие сильные плечи обтягивала выцветшая желтая блуза.

– Селкирк, – повторила она. – Вы из Уинсетта?

Он чуть не всплеснул руками от удивления, потом покачал головой.

– Нет, из Службы маяков. Но вы правы, я – племянник здешнего Селкирка.

– Понятно, – сказала она.

Легкий португальский акцент ее речи всколыхнул воспоминания о «Гарпуне и Ворвани», крикливых китобоях и дымном воздухе таверны.

– В таком случае, – неожиданно улыбнулась женщина, – добро пожаловать.

– Боюсь, через несколько минут вы не будете столь любезны со мной, миссис Марчант. Я явился к вам затем…

Не слушая, женщина повернулась и начала подниматься по лестнице; не оборачиваясь, поманила его за собой.

– Вы, должно быть, замерзли, – услышал он ее голос. – Я напою вас чаем.

Селкирк шагнул внутрь и задержался, прислушиваясь к свисту ветра в щелях, словно метавшего в него со всех сторон ледяные стрелы. Если бы не крыша, это сооружение вообще нельзя было бы назвать жилищем, а уж тем более спасительным маяком или убежищем. Потом он начал подниматься вслед за женщиной по винтовой лестнице.

Изнутри кладка также шелушилась и заплесневела, над головой что-то хлопало, словно верхушка башни была полна птицами. За четыре ступени до световой комнаты Селкирк остановился и, застыв там, куда не доходил желтоватый свет свечи, уставился наискось вниз.

У стены, скрестив фарфоровые ножки, виднеющиеся под монашеским облачением, сидела кукла. Из-под низкого черного капюшона на Селкирка глядели обескураживающе голубые глаза, обрамленные длинными ресницами. На коленях куклы лежало серебряное распятие, длинные четки свисали на ступеньку, их крошечные бусины переливались в тусклом дрожащем свете бледно-желтыми и розовыми бликами, будто ракушки глубоко под водой. И действительно четки сделаны были из обломков перламутровых раковин.

Осмотревшись, Селкирк увидел других кукол, которых, поднимаясь, почему-то не заметил. Они сидели на каждой ступеньке вдоль рябой стены. Насколько он мог судить, материалом для изготовления кукол послужили, в основном, те же ракушки. Две куклы стояли, еще одна – сидела, поджав под себя ножки и приложив ухо к камню, словно прислушивалась к чему-то. Монахиня на верхней ступеньке глядела вниз, ухватившись кривыми ручками-раковинками за прогнившую балясину. У этой тоже были голубые глазки, но она еще и улыбалась, словно маленькая девочка. Утратив дар речи, Селкирк вступил в световую комнату и замер, как вкопанный.

Несмотря на пасмурный день, пыль и соляной налет на оконных стеклах, помещение заливал свет. Разумеется, шел он от свечей, а не от большого фонаря, который вряд ли вообще можно было зажечь. На противоположной стороне помоста, окружавшего фонарь, бок о бок стояли два белых плетеных кресла, обращенных к морю. Поверх их спинок были наброшены ярко-красные шерстяные одеяла, в ногах лежал коврик из той же шерсти. На коврике стоял кукольный дом.

Как и сами куклы, он был сделан из ракушек, песка и плавника. С остроконечной крыши свисали кисточки фиолетовых цветов, напоминая плюмаж, а по карнизу были прицеплены чаячьи перья, вроде диковинного флердоранжа, украшающего голову кокетливой невесты. По ковру расставлены были все те же удивительные монахини, напоминая кошек во дворе дома. Некоторые куклы лежали на спинах, приложив руки к распятиям и как бы греясь на свету. Одна карабкалась по ножке кресла. Наконец пять или шесть сидели у окон, вглядываясь в морские просторы.

Эти-то и напомнили Селкирку, зачем он здесь, вернув его, по крайней мере отчасти, в чувство. Он придирчиво оглядел помещение. Полдюжины круглых деревянных столиков равномерно расставлены были по периметру, и на каждом – подсвечники с желтыми восковыми свечами, горящими золотым светом, отчего создавалось обманчивое ощущение тепла. На столиках лежал материал для изготовления кукол: махонькие серебряные распятия, разноцветная галька и сотни ракушек. Столик по правую руку от Селкирка был аккуратно накрыт на одного человека: чистая белая тарелка, вилка, ложка и щербатая чашка с нарисованной серебряной рыбкой, выпрыгивающей из воды.

Селкирк догадался, что попал в своего рода живые солнечные часы. Каждое утро миссис Марчант начиналось с чая и завтрака, после чего она медленно перемещалась по кругу, от столика к столику, мастеря и оживляя своих кукол, а вечером долго – может быть слишком долго – сидела в одном из двух плетеных кресел и смотрела туда, где когда-то произошла трагедия. Потом она шла спать, чтобы с рассветом заново начать кружение. У него невольно защемило сердце.

– Не думаю, что от вашей шляпы есть прок, – сказала миссис Марчант, отходя от стоящего у обеденного стола буфета, где, видимо, хранилась посуда.

В руках у нее появилась еще одна чашка, точная копия бывшей на столе: та же рыбка и та же щербинка. Женщина поставила ее на блюдце и протянула Селкирку. Чашка легонько задребезжала.

Он принял теплую чашку, отхлебнул и поморщился – горячее питье обжигало язык. Женщина стояла совсем близко. Пряди ее распущенных волос щекотали кожу на тыльной стороне его ладони, точно бахрома шали. Голубые глаза остановились на лице Селкирка, и женщина рассмеялась.

– Что с вами? – он попятился от неожиданности.

– Рыбка, – сказала она, но заметив недоумение на его физиономии, показала на чашку. – Когда вы стали пить, мне показалось, что рыбка сейчас прыгнет вам в рот.

Селкирк покосился на рисунок, после чего перевел взгляд на смеющееся лицо миссис Марчант.

Судя по обстановке комнаты, женщина должна была проводить тут все свое время, а между тем ей требовалось покидать маяк, хотя бы для того, чтобы собирать материал для кукол. Ее кожа сохранила смуглость, присущую южным народам; женщина, без сомнения, была очень хороша собой.

– Простите меня, – сказала она, перехватив его взгляд. – Я так долго не видела, чтобы кто-нибудь другой пил из моей чашки. Выглядит очень непривычно. Идите сюда.

Она двинулась по левой стороне помоста. Селкирк некоторое время наблюдал за ней, потом, обогнув стол с морскими водорослями, пошел направо. Они встретились на обращенной к морю стороне, там, где стояли плетеные кресла.

Не дожидаясь Селкирка, женщина нагнулась, подняла с коврика одну из монахинь, чье бандо скрывало лицо, словно бандитская маска, и опустилась в правое кресло. Куклу она посадила рядом с собой, как крольчонка.

Селкирк задумался, для чего ей вообще второе кресло? Сам собой напрашивался ответ, от которого по спине побежали мурашки. Время терять не стоило.

– Миссис Марчант…

– Где ваши манеры, мистер Селкирк? – вновь улыбнулась женщина. – Сестры не одобрят, если вы с ходу приметесь читать им проповеди.

В первую секунду он не сообразил, что женщина над ним подшучивает. Потому что шутила она не так, как Амалия, точнее, – не совсем так: Амалию не веселили собственные шутки. Он сел.

– Миссис Марчант, у меня для вас неприятные новости. Ну, не то чтобы очень неприятные, но сперва вам может показаться именно так. Я прекрасно знаю… То есть мне кажется, что я понимаю, чем для вас стало это место. Я когда-то жил в этом городке и слыхал вашу историю. Все же, думаю, вам не стоит здесь оставаться. Не говоря уже о том, что имеются более важные причины, нежели ваше горе, вы согласны? Бесстрашные моряки, борющиеся с зимними штормами, и…

Склонив голову, миссис Марчант медленно осмотрела его лицо. Селкирку показалось, что он физически ощущает ее взгляд: легкое прикосновение влажного воздуха, только чуть теплее.

– А вы не хотите снять вашу шляпу, мистер Селкирк?

Еще одна шутка? Однако женщина не улыбалась. Совершенно смутившись, он пристроил чашку на полу и стащил с головы насквозь промокшую шляпу. Его кудрявые волосы рассыпалась по лицу и плечам.

Помолчав немного, миссис Марчант протянула:

– А я и забыла. Ну, не смешно ли?

– Мэм?

– Как выглядят мужские волосы при дневном свете, – вздохнула она и, откинувшись на спинку кресла, подмигнула Селкирку, потом шепнула: – Сестры шокированы.

– Миссис Марчант, время не ждет. Понимаете, Служба маяков… Вероятно, вы слышали о такой? Так вот, нам срочно требуется…

– У нас жила собака, – перебила она его и перевела взгляд на окно.

Чувствуя, как горячий чай растекается по нутру, Селкирк прикрыл веки, прислушиваясь к тоскливой нотке, прорывающейся в голосе смотрительницы. Когда он опять открыл глаза, она по-прежнему смотрела на горизонт.

– Мы назвали пса Луишем. В память о моем отце, погибшем в море, пока мы с матерью добирались сюда из Лиссабона. А щенка мне подарил Чарли.

Селкирк окаменел, боясь шевельнуться. Не из-за истории, давно уже слышанной от Амалии, а от того, как именно женщина произнесла имя мужа.

– Вы, наверное, знаете, что Чарли не было нужды зарабатывать на хлеб насущный. Его семья построила добрую половину лодок, покинувших здешние доки. Он говорил, что мечтает, чтобы его друзья целыми и невредимыми возвращались домой. И еще, мне кажется, ему просто нравилось жить на маяке. Жить здесь со мной и моими девочками.

– Очень неглупый парень, – пробормотал Селкирк и покраснел, сообразив, что думает вслух.

Однако смотрительница просто кивнула.

– Вы правы, именно таким он и был. А еще – безрассудным. В каком-то смысле. Нет, не так. Ему нравилось… играть в безрассудство. Во время сильных бурь он любил свешиваться с тех перил, – она махнула рукой на тонкий металлический обод, опоясывающий площадку снаружи, – и подставлять себя хлещущим дождевым струям. Объяснял, что будто бы плывет под парусом, но без необходимости охотиться на китов. И покидать меня.

– Он был так же набожен? – вдруг вырвалось у Селкирка, и миссис Марчант удивленно взглянула на него. – Я хотел сказать… – начал он, но запнулся и смущенно кивнул на ковер и кукольный дом.

Пустынь на песке – вот чем это все было на самом деле.

– О, это всего лишь моя схима, не более того, – она снова улыбнулась и, в отличие от Амалии, подождала, пока он не уяснит соль шутки. – Покуда наш отец обустраивался в этих краях, мы с матерью подрабатывали, изготовляя кукол для монастыря Непорочного Сердца Богородицы. А они раздавали их бедным девочкам. Тем, которые были еще беднее нас.

Селкирк отчетливо почувствовал на своей щеке тепло ее взгляда, словно к нему приблизили горящую свечу. Ощущение отчего-то раздражало его, действовало на нервы.

– Но он все же вас покинул, – сказал он чуть резче, чем собирался. – Ваш муж.

Миссис Марчант поджала губы.

– Он собирался взять меня с собой. Братья Кендалл… Кент был его лучшим и стариннейшим другом, а Кевина Чарльз знал с младенчества. Так вот, браться Кендалл хотели, чтобы мы оба отправились с ними в тот неожиданно прекрасный уик-энд января тысяча восемьсот тридцать седьмого. Единственный погожий денек, который я видела в этих краях, мистер Селкирк. Было очень тепло, а киты ушли на зимовку. До тех пор я не подозревала, что Чарли никогда еще не выходил в море. В тот день он сказал мне, что очень хочет это сделать. Разумеется, я согласилась. Однако Луиш подвернул на камнях переднюю лапу, и мне пришлось остаться с ним, сказав Чарли, чтобы плыли без меня. Знаете, у него были такие же соломенные волосы, как и у вас. Вы слышали об этом?

Селкирк поерзал в кресле, не сводя глаз с океана, над которым нависало низкое тяжелое небо, равномерного свинцового оттенка. Не представлялось возможным определить, сколько времени. Было ясно лишь, что перевалило за полдень. Если он не покончит со всем как можно скорее, ему придется заночевать в Уинсетте, даже если кобыла поправится. Монахини, расположившиеся у его ног, тоже смотрели на океан.

– Миссис Марчант…

– Другое дело, он был немного ниже вас. И куда беззаботнее.

Селкирк угрюмо поглядел на женщину, но та не обращала на него внимания.

– Да и с чего бы ему было грустить? Удача сопровождала Чарли всю его коротенькую жизнь. Счастья ему было отсыпано больше, чем мог бы пожелать или заслужить обычный человек. Сестры из Непорочного Сердца Богородицы часто повторяли, что водиться со счастливчиками – к большой беде. А вы как считаете, мистер Селкирк?

Пока он соображал, что бы такое ответить, миссис Марчант порывисто встала и прижала ладонь к стеклу. На какой-то миг Селкирк вообразил, что женщина слепа, как и ее куклы: она стояла совершенно неподвижно, чудно́ изогнув шею по направлению к суше, прочь от моря.

– Боюсь, вокруг меня не было достаточно счастливчиков, чтобы я мог проверить эту примету на собственной шкуре, – проговорил Селкирк.

Миссис Марчант перевела на него взгляд и просияла:

– Сестры находят вас честным человеком, сэр. Они приглашают вас выпить еще чаю.

С этими словами она взяла его чашку и, вернувшись к буфету, заново наполнила ее, после чего опустилась в соседнее кресло. Монахиня, которая прежде была у нее в руках, осталась на буфете, балансируя на белой тарелке, будто миниатюрная конькобежка.

– Тем утром, после того, как они уплыли, меня разбудил Луиш, – продолжила она, ее глаза отражались в серой мути стекла. – Ему стало лучше, и ночь он провел снаружи. Луишу нравилось гулять. Временами я не видела пса целыми днями, пока не выходила вывесить белье или еще по каким домашним хлопотам. Однако в тот день он, повизгивая, царапался в дверь. Я решила, что пес опять поранился о камни, и поспешила его впустить. Едва я открыла, он стрелой промчался мимо меня вверх по лестнице. Я побежала следом и обнаружила его скулящим у фонаря. От этого я так разволновалась, что сперва даже не посмотрела в окно, когда же взглянула…

Рассказывая, миссис Марчант прятала прижатые друг к другу ладони в складках юбки. Теперь она развела руками, и Селкирк неосознанно ожидал, что какая-нибудь монахиня шлепнется на пол, будто мертвая морская звезда. Но руки женщины были пусты.

– За окном все стало белым-бело, мистер Селкирк. Только эта белизна погрузила мир во тьму. Вы, наверное, мне не верите…

– Отчего же? Я жил у моря всю свою жизнь, – ответил он.

– Тогда ладно. В общем, именно так все и выглядело. Сплошная белизна, которая не пропускала свет. Я с трудом могла разглядеть берег. Фонарь-то горел, но это лишь усугубляло различие между «внутри» и «снаружи».

Селкирк поднялся с места, подумав: будь он Чарли Марчантом, ни за что бы не покинул «Монастыря», как он про себя окрестил это место. Не то что в море не вышел бы, в город дорогу позабыл.

Ему припомнились письма, которые он посылал Амалии, когда работал в доках. Жалкие, нескладные строчки. Она никогда на них не отвечала. Быть может, из вежливости?

– Меня не оставляет мысль, что Луиш каким-то образом почуял возвращение судна, – вновь заговорила миссис Марчант. – Мы приучили его лаять во время тумана на всякий случай: если кто не заметит свет маяка, то, по крайней мере, услышит гавканье. Так что возможно он всего лишь лаял на эту белизну. Тот звук… Его ни с чем нельзя было спутать. Я услышала треск, с каким ломается обшивка парусника. Но никаких криков не последовало, и я решила…

– Решили, что команда спаслась на шлюпке, – закончил за нее Селкирк, когда стало окончательно ясно, что миссис Марчант не собирается завершать фразу.

Впервые за несколько минут она посмотрела ему в лицо, и ее губы вдруг скривились в улыбке.

– Из вас вышел бы отменный плюшевый жираф, – произнесла она.

У Селкирка защемило сердце. Неужели ему придется выставить отсюда несчастную помешанную?

– Миссис Марчант, теперь уже поздно. Нам пора собираться в город.

Если она и уяснила смысл его слов, то ничем этого не выказала, только улыбка ее погасла.

– Я знала, это было их судно, – она опустилась в кресло, скрестив ноги в лодыжках. – Кто еще мог плавать здесь посреди зимы? Я принялась кричать, стучать кулаком по стеклу, но быстро сообразила, что если они покинут тонущее судно на шлюпке, то наверняка заблудятся в тумане. Братья Кендалл были опытными моряками, мистер Селкирк, однако та белая пелена, то ли рухнувшая из самого чрева неба, то ли поднявшаяся из глубин моря, была непроницаемой как мрамор. Затем, словно это туман, а вовсе не корабль Чарли, налетел на камни и разбился вдребезги, завеса вдруг треснула, распавшись рваными лоскутами. Так налетает снежная буря – вот на что это было похоже. Как океан может менять свое настроение за доли секунды? Разве подобное возможно, мистер Селкирк?

Селкирк не ответил. Однако теперь он вроде бы понял, почему моряки из «Ворвани и Гарпуна» называли далекие манящие проблески солнца «улыбкой дьявола».

– Я сбежала вниз, намереваясь отвязать шлюпку и отправиться их спасать, но волны… Волны, рыча, пожирали друг друга, и я поняла, что придется ждать. Слезы льдинками затвердевали на моих щеках. На мне был только домашний халат, ветер продувал его насквозь. Позади хлопала незапертая входная дверь. От ярости и страха я вновь принялась кричать. Но всмотревшись, рухнула на колени, вознося молитвы благодарности. Он был там, мистер Селкирк, корабль моего Чарли. По крайней мере, что-то еще держалось на плаву, и можно было надеяться, что этого достаточно. Я различила нос, палубу бака, обломок мачты. Быстро оделась и отправилась за помощью. Лошади мы не держали, Чарли их не любил, поэтому всю дорогу в город я пробежала бегом. Меня не покидало странное ощущение, что я заблудилась. Хотя заблудиться было совершенно невозможно: в те времена тропа была нахоженной, даже и сейчас, полагаю, у вас не возникло особых проблем, не правда ли? Я не чувствовала своего тела, будто потеряла его. Вокруг были только снег и песок, ветер нес их из дюн. И холод. А мой Чарли был где-то там. Помню, что подумала: «Так себя чувствует брукса. Вот почему она мучает путников». А еще я подумала, что, чего доброго, превратилась в нее.

– Кто такая эта брука? – недоуменно поежился Селкирк.

– Не брука, а брукса. Она… вроде банши. Вам знакомо это слово? Дух, не принадлежавший никому. Ужас, существующий сам по себе.

От разыгравшегося ли воображения, или это происходило на самом деле, но Селкирку показалось, что темень за окнами сгустилась. Если он немедленно со всем этим не покончит, ему придется заночевать на маяке.

– Миссис Марчант, давайте вы закончите свою историю по пути в город?

– Что? – смотрительница вздрогнула, как будто он отвесил ей пощечину.

– Миссис Марчант, вы сознаете цель моего визита? За вашими вещами пошлем кого-нибудь потом. Вы не обязаны сегодня же покидать маяк, но так всем было бы проще. А я вас провожу, удостоверюсь, что с вами…

– Добежав до Уинсетта, – произнесла миссис Марчант, глаза которой вновь вперились в лицо Селкирка, а на губах появилась странная, далекая улыбка, – я бросилась к первому же освещенному окну. Окну дома Селкирка-свечника, вашего дядюшки.

Селкирк невольно втянул голову в плечи, припомнив тяжелые дядины оплеухи.

– Добрейшей души человек, – говорила она, не замечая отвисшую челюсть слушателя. – Он меня впустил. В мастерской было так тепло… Мне показалась, что он просто жизнь мне спас. Вернул мне мое тело. Пока я отогревалась, мистер Селкирк, презрев завывания метели, обежал весь город, созывая людей. Пришли многие: матросы, китобои… Отец Чарли и старший из братьев Кендаллов. Собралось человек пятнадцать, не меньше. Большинство их тут же сели на лошадей и поскакали на мыс. Ваш дядя дал мне две кофты и оверкот, и сам пешком отправился со мной в обратный путь, убеждая, что все будет хорошо. Уже на подходе он добавил, что парней наверняка теперь сняли с мели, и сейчас они живехонькие дожидаются дома.

Селкирк решил, что женщина безотчетно приукрашивает свои воспоминания. Его дядюшка – добрейшей души человек? Как же! Дядя был нелюдимом, если с кем и разговаривающим, то о литье свечей. Сама мысль, что он пустит кого-то греться в свою мастерскую, потом, рискуя жизнью, бросится поднимать город, и это все только для того, чтобы спасти богатенького бездельника, выглядела полнейшей чушью.

Впрочем, к тому времени, когда отец отправил Селкирка в Уинсетт, городок уже загибался. Дядюшкина жена умерла какой-то странной смертью, о которой предпочитали не распространяться. Может, и правда его дядя прежде был другим? Хотя вероятнее всего, он был тогда не только сварливым выпивохой, но еще и старым распутником.

– До маяка мы добрались уже в сумерках. Старший Кендалл и четверо моряков четырежды пытались доплыть на шлюпке до косы, но прибой выбрасывал их обратно на берег. Теперь они грелись внутри, чтобы не подхватить воспаление легких. «Завтра, – сказал мне один из них. – Даст бог, завтра мы до них доберемся, лишь бы парни продержались». Едва он договорил, мистер Селкирк, – это было перед тем, как солнце окончательно скрылось за горизонтом, – буря на минуту стихла, и мы их увидели. Они действительно были там.

Единственная слезинка скатилась на ее правую щеку. Миссис Марчант перешла на едва слышный шепот.

– Это казалось даром небес, словно увидеть любимого в раю. Я выбежала наружу, принялась кричать, прыгать, размахивать руками, но они, конечно, не услышали. Да и не до того им было. Они что-то делали на палубе. Я сразу узнала Чарли. Он сидел на баке, укутанный во множество одежек и в чьей-то чужой шапке. В тот момент Чарли походил на мою монахиню, мистер Селкирк, – она слабо улыбнулась. – Ту, у которой лицо скрыто под бандо, помните? Я еще держала ее на коленях. Эту куклу я сделала в честь тогдашнего Чарли.

Селкирк в недоумении уставился на нее. Она что, празднует эти события?

– Братья Кендаллы возились в средней части судна. Их рыжие головы сияли на фоне окружающей хмари, словно два солнышка. «Воду откачивают, – сказал отец Чарли. – Судно, должно быть, дало течь, вот они и пытаются удержаться на плаву».

Хотя улыбка миссис Марчант померкла, она полностью не исчезла с губ.

– Я спросила, как долго они смогут это продолжать. На самом же деле меня беспокоило, сколько часов они уже этим занимаются. Несчастные, прекрасные мальчики. Небо прояснилось всего на какие-то считаные минуты, из-за горизонта наползли новые тучи, и словно морское чудовище восстало из яростных волн. Однако прежде чем снег и мрак скрыли от нас кораблик, ребята распрямились и разом посмотрели… Простите меня, мистер Селкирк.

Слез Селкирк не видел, а она не вытирала лица. Просто сидела в кресле, тихонько вздыхая. Он растроганно смотрел на миссис Марчант.

– Старший из Кендаллов, стоявший рядом со мной, прошептал: «Эх, где ж ваша снаряга, братцы?..». Кендаллы… Понимаете, они сняли верхнюю одежду. Тут только до меня дошло, почему я вижу их волосы. Они продолжали откачивать воду, но шапок не надели. Я всю жизнь прожила среди моряков, мистер Селкирк, все мужчины из моего рода ходили в море задолго до того, как мы прибыли в эту страну. Мой отец, прежде чем послать за нами, плавал тут китобоем. Так что я хорошо знала, что это значит.

– И что же?

– Кендаллы сдались. Сдались, хотя до берега оставалось каких-нибудь сто ярдов. Наверное, решили, что так и так не переживут ночь. Помощь должна была подоспеть до рассвета, и никак иначе. Либо остатки судна затонули бы, либо их убил бы холод. Они просто ожидали своего конца, не от того, так от этого. Но не Чарли, только не мой Чарли! Он не запрыгал от радости, просто прижался к лееру, но я-то знала, что он меня заметил, мистер Селкирк. Чувствовала это. Сколько бы шапок не скрывали от меня его глаз, я всегда чувствовала своего Чарли. А потом опять пошел снег. И наступила ночь. Когда мы их увидели в следующий раз, они цеплялись за такелаж.

Селкирк уже распрощался с надеждой покинуть Уинсетт до утра. В конце концов, система функционирующих маяков и обученного персонала, в которую Служба маяков вложила столько труда, могла и подождать лишний зимний денек.

– Это произошло в полдень следующего дня. Шторм был капризом природы. А может быть, он вообще не имел отношения к природным явлениям. Иначе как объяснить, что столь сильный ветер не смог прогнать тучи? Казалось, этих мальчиков сжала в своих ледяных когтях метель… моего мальчика… И не желала выпускать добычу. Те из моряков, которые еще не слегли в лихорадке, пять раз пытались до них добраться, но не смогли отойти от берега дальше, чем на пятнадцать ярдов. Ледяной дождь был похож на адские стрелы. После последней попытки большинство собралось внутри маяка, я пошла приготовить им чаю и проверить больных, а заодно унять Луиша, лаявшего с самого рассвета. Тогда-то я и услышала крик отца Чарли. Выбежала наружу. Никогда, ни до, ни после, я не видала подобного света, мистер Селкирк. Снег и ветер отнюдь не утихли, тучи низко летели над морем, однако судно, на котором были наши мальчики, было прекрасно видно. Они продолжали цепляться за такелаж. Братья Кендаллы надели свои шапки и куртки, закутавшись как можно плотнее, и сидели, продев руки между вантами. Чарли забрался повыше, скрючился и, опустив голову, глядел то ли на братьев, то ли на палубу. Я надеялась, что они беседуют друг с другом или поют песни, чтобы поддержать дух. Потому что их судно… Вы когда-нибудь видели зыбучие пески, мистер Селкирк? Так вот, все было совсем так же. Просвет в небе длился минуту, не больше. За это время судно погрузилось в воду чуть ли не на фут. Тонущий корабль – единственное, что там еще двигалось.

– Я вот чего не могу понять, – перебил ее Селкирк. – Они же налетели на песчаную косу, так? Или на камни… Почему они просто не покинули судно?

– Чтобы выбраться, им пришлось бы спуститься в воду, после чего они бы замерзли в мгновенье ока. Все, что им оставалось, – это цепляться за такелаж. Они и цеплялись. Те из моряков и китобоев, которые еще остались на ногах, вышли наружу и окружили нас с отцом Чарли. Отчего-то зрелище их корабля воодушевило нас. Накренившаяся мачта вернула нам свирепую решимость. Уже в темноте шлюпке удалось приблизиться к судну. Снег не прекратился, но ветер немного утих. Его шум так долго стоял у нас в ушах, поэтому, наверное, сначала никто ничего не понял. Тех, кто был совсем плох, вроде старшего из Кендаллов, отправили в Уинсетт на лошадях. Мы надеялись, что оставшиеся в городе китобои смогут поставить парус на стоящий в гавани бриг и попробуют добраться до Чарли с моря, погода это уже позволяла. Мне казалось, что с той стороны доносятся какие-то новые звуки, а в какой-то момент я даже увидела мачту спасительного судна. Но, разумеется, бриг не мог поспеть так скоро. На самом деле мы ничего не видели и не слышали, кроме шторма. И вот, когда на меня напал очередной приступ бессильного бешенства, и я металась по комнате, не находя себе места, отец Чарли поймал меня за запястье и, повернув лицом к окну, крикнул: «Остановись! Послушай!». И я вдруг поняла, что ничего не слышу. Вокруг простиралась блаженная тишина. Я подумала, что теперь смогу расслышать голос Чарли или братьев Кендаллов. Прежде чем меня успели остановить, я выскочила наружу и бросилась на берег. Бежала по линии прибоя, мои башмаки вымокли в ледяной воде, платье примерзло к телу, но ничего этого я не чувствовала. К тому времени мы все давным-давно промокли и окоченели. Я принялась выкликать имя мужа. Из-за темноты и снега разглядеть судно не удавалось. Я кричала, а остальные застыли, вслушиваясь, – не отзовутся ли? Но ответа не было. Если бы не волны, бьющиеся у ног, я бы решила, что само море лишилось голоса. А затем…

Впервые голос миссис Марчант дрогнул. Селкирк с тоской осознал, что завидует выпавшим на ее долю испытаниям. Он же никогда, ни единого дня не переживал таких сильных эмоций, кроме, разве что, тех мимолетных, омытых промозглым дождем минут с Амалией. Да и на них лежала скверная тень.

Когда миссис Марчант заговорила вновь, она уже поборола дрожь, и ее голос был тверд.

– Затем я услышала его голос в последний раз, мистер Селкирк. Наверное, я уже все тогда понимала, и теперь, вспоминая об этом, не вполне убеждена, что услышала его на самом деле. Разобрать какой-то хрип, едва ли не шепот, возможно ли это? И все же, все же я могу поклясться всем на свете, что слышала голос Чарли. Он произнес одно-единственное слово: «Поторопитесь». И двое последних оставшихся на мысу мужчин из Уинсетта мешкать не стали. В один миг они спустили на воду шлюпку, мы с отцом Чарли оттолкнули ее от берега, моряки изо всех сил заработали веслами, борясь с волнами. Минуту-полторы они яростно гребли, пытаясь преодолеть гряду прибоя, о которую в последние тридцать шесть часов разбивались все наши попытки. Вдруг их шлюпка вырвалась из плена. Внезапно очутившись на открытой воде, они быстро направили ее к злополучной косе. У нас не было сил кричать или хлопать от радости в ладоши, но мое сердце колотилось так сильно, что даже странно, как это оно не проломило мне ребра. Отплыв от берега на двадцать ярдов, шлюпка скрылась из виду. Моряки потом говорили, что вокруг них были лишь мрак, снег и вода. Никто так и не узнал, насколько близко они подошли к цели. Их не было минут шесть или семь. А потом на нас обрушился ужасный грохот, словно прорвало дамбу. Ветер яростно взвыл, принеся с собой шквал мокрого снега, после чего наступило затишье. Впрочем, никто не тешил себя иллюзиями, что буря улеглась. Вода… Понимаете ли, мистер Селкирк, она просто поднялась гигантской черной волной и швырнула несчастную шлюпку к берегу. Тех двоих, которые были в ней, выбросило на песок. К счастью, хотя вернее это следует назвать «чудом», гребень волны домчал их до самого берега, и они не утонули. Одному вышибло зубы, он сломал нос, второй – оба запястья. Обрушившаяся вода окатила нас с головы до ног и ушла, будто ее и не было.

История, которую слушал теперь Селкирк, сильно отличалась от поведанной когда-то Амалией. Поразивший его тогда рассказ был куда менее жесток, в нем никто не пытался никого спасать, потому что это было бессмысленно. Не брезжило ни единого проблеска надежды. Судно просто сползло с косы, и все утонули.

– Такие волны не возникают ни с того ни с сего, – заметил Селкирк.

– Вы уверены? – склонила голову миссис Марчант. – Мой отец, проводивший в море по полгода, всякое рассказывал. В том числе о волнах, поднимаемых призраком ветра, дувшего за две тысячи лиг года два назад. Такая блуждающая волна бродит по морю, словно медведь-шатун, и пожирает все на своем пути. Нередкое, кстати, явление в открытом океане.

– Но вы же были не в открытом океане!

– А вы думаете, океан об этом знал? Или ему было до этого дело? Признаюсь вам, мистер Селкирк, в то время мне казалось, что он просто не желает, чтобы мы покидали берег. В итоге на мысе Роби осталось только двое здоровых людей – отец Чарли да я. Но тот ледяной дождь все продолжался и продолжался, а мы… Мы ни о чем больше не говорили. Зажгли свечи, уложили раненых гребцов на ковре у камина, а сами принялись сушить их одежду. Тогда же я начала делать эту маленькую сестру… – женщина подтолкнула носком ботинка куклу в бандо, прильнувшую к ее ноге. – Чтобы положить ее ему в гроб. Хотя каждый понимал, что шанс вырвать у моря их тела ничтожен. Шум той ночи… Господи, я как сейчас слышу ледяной ливень, барабанивший в окно, и завывание ветра вокруг башни. Я не могла думать ни о чем, кроме того, что Чарли сейчас где-то там, продолжает хвататься за веревки, в надежде вернуться ко мне. Я не сомневалась, что к утру он уплывет в иной мир. В третьем часу ночи отец Чарли уснул, привалившись к стене. Я бережно помогла ему пересесть в кресло, опустилась рядом и, сама не знаю как, тоже забылась сном прямо у его ног. Наверное, вконец обессилела. А когда проснулась…

Она замолчала, сжав губы. Селкирк никак не мог вспомнить Кендаллов. Знал он их или нет? Вроде бы что-то такое слышал. Впрочем, в те времена он не сводил глаз с Амалии, а затем и вовсе замкнулся в себе, не обращая внимания на окружающих.

– Когда я открыла глаза, – прошептала миссис Марчант, – светило солнце. Я не стала размышлять над тем, что вижу, и о том, что меня ждет. Не став будить отца Чарли, я выбежала из дома, но свекор с каким-то рычанием последовал за мной. Мы даже не посмотрели, на плаву ли наша шлюпка, просто побежали к ней. На мель я тогда тоже не смотрела. Вам кажется это странным, мистер Селкирк? Я лишь оглянулась на дюны. Они были золотыми. Несмотря на нанесенные ветром траву и водоросли, дюны выглядели новорожденными. Шлюпка валялась на боку, один ее борт треснул, но отец Чарли, видимо, посчитал, что она выдержит. В любом случае, другой лодки у нас не было, она оставалась нашим последним шансом. Не говоря ни слова, мы ее перевернули и столкнули в воду, гладкую, как зеркало. Да, океан был совершенно спокойным, волны едва лизали берег. Не дожидаясь меня, отец Чарли сразу запрыгнул в шлюпку и взялся за весла. Однако я уцепилась за корму, пытаясь забраться внутрь, и он, все так же молча, придержал лодку. Затем принялся яростно грести.

Несколько секунд я не решалась поднять голову. Хотела молиться, но не смогла. Моя мать была католичкой, мы с ней работали для монастыря. Не могу вам объяснить, как, но все эти наши куклы и самого Бога превратили в куклу. Какой смысл был в молитвах? Оказалось, верить в того, чью личину мы сами создаем, – невозможно. Мне требовалось иное, незнакомое обличье. Так что я просто сидела с закрытыми глазами, вслушиваясь в крики чаек, подбиравших дохлую рыбу. И ничего не находила в своей душе, кроме отчаянного желания, чтобы Чарли ко мне вернулся.

Наконец, посмотрела вперед. Нет, я не закричала и не заплакала. Кажется, вообще не испытала никаких эмоций. Их осталось только двое. Тот, что сидел повыше, был моим Чарли. Он вскарабкался почти на самую верхушку грот-мачты, накренившейся так, что до воды оставалось футов двадцать пять, не больше. Несмотря на чужой мешковатый оверкот и глубоко нахлобученную шапку, я сразу узнала его по рукам и ногам, цепляющимся за такелаж. «Он шевелится?» – вдруг спросил меня его отец, и я поняла, что он не может заставить себя посмотреть на сына. Подплыли ближе. И вот тут-то я ахнула, мистер Селкирк. Первый и последний раз. Потому что он шевелился. Ну, или мне так показалось. Словно пытался как-то устроиться… умоститься на своем насесте… не могу объяснить. Пытался обвить веревки руками и ногами, словно малыш, упорно протискивающийся в укромное место, играя в прятки… Как будто только-только туда залез. А может, это было от дуновения ветра? Я уже не знаю. Свекор выругался и повторил свой вопрос. Когда я вновь ему не ответила, он поднял голову, пробормотал: «Господи Иисусе…», после чего пригнулся и продолжил грести.

Я не сводила глаз с Чарли и пустого синего неба, стараясь не смотреть ниже – туда, где висело тело младшего Кендалла. Оно держалось на одних только лодыжках, мистер Селкирк. Бог знает, как оно там удерживалось. Ветер сорвал с него одежду, глаза и рот были открыты. Он выглядел ужасно бледным и таким хрупким, как не бывает в жизни. Все тело было изборождено красными полосами, словно шторм пытался его освежевать. Он был еще совсем мальчиком, мистер Селкирк, и кончики его пальцев чуть-чуть шевелились, касаясь воды. Отец Чарли сделал последний рывок, и шлюпка ударилась о борт судна Кендаллов, почти погрузившегося в море.

Мачты над нами громко застонали, я подумала, что сейчас они обрушатся нам на головы. Отец Чарли попытался подтянуть нас как можно ближе, зацепившись веслом за борт, но затем просто подвел шлюпку к песчаной мели. Я выпрыгнула следом за ним, подумав, что карабкаться на мачту нужно будет мне, поскольку я легче, следовательно, меньше шансов, что судно сорвется и окончательно затонет. Наш дом и маяк был так близко, казалось, до них можно дойти вброд. Очень может быть, я бы смогла.

Запрокинув голову, я посмотрела вверх. На сей раз никаких сомнений не оставалось: Чарли двигался. Увидев это, его отец начал кричать. Просто кричать, без слов. Я подняла руки и позвала мужа: «Спускайся, любимый, нам пора домой». Он высвободил конечности из такелажа. Судно заметно просело. Я подумала, что если он только коснется воды, это – конец. Ледяное море мгновенно его убьет. Муж застыл, я – тоже. Его отец замолчал. Чарли долго висел без движения, и я уже решила, что он умер, услышав напоследок наши голоса. Затем медленно, безумно медленно, он начал сползать по канатам вниз головой, перебирая руками, словно паук, карабкающийся по паутине. Задел обнаженное тело Кевина, и оно закачалось туда-сюда, как маятник. Чарли на него даже не взглянул, не попытался отстраниться. Он все так же продолжал спускаться. Не помню теперь, как он перелез через леер. Спустившись на палубу, Чарли исчез из поля нашего зрения. Мы стали прикидывать, как бы снять его с судна, когда он вдруг перевалился через борт и упал на песок у наших ног. В тот же миг судно от толчка покачнулось и, соскользнув с косы, ушло под воду, забрав с собой тело младшего Кендалла.

Спуск отнял у Чарли последние силы. Его глаза были закрыты, казалось, он не дышал и никак не реагировал, когда мы его трясли. Отец поднял сына и перенес в шлюпку. Я запрыгнула внутрь, сев на носу, спиной к берегу. Свекор принялся отчаянно грести. Я сидела по щиколотки в воде и баюкала на коленях голову своего мужа, растирала ему щеки. Они были такими холодными, мистер Селкирк. Невозможно холодными, шершавыми и твердыми – будто каменные. Все свои помыслы, все сердце, все тепло, которое во мне оставалось, я вкладывала в кончики пальцев. Ворковала, как горлица. Отец Чарли сидел спиной к нам, яростно отталкиваясь веслами от воды. Он ни разу не обернулся, поэтому не…

Голос миссис Марчант снова затих. Не приходилось сомневаться, что теперь уже сумерки действительно опустились. В серой мути за грязными стеклами Селкирк заметил оранжевый проблеск на горизонте, будто искорка вспыхнула из-под полуприкрытого кошачьего века. Завтра погода должна была наладиться, а значит, он сможет отправиться домой. Наверное, навсегда. Найдет женщину, которой не нужно будет платить, чтобы составила ему компанию.

– Вы очень храбрая, миссис Марчант, – сказал он и, сам не отдавая себя отчета, сжал ее ледяную ладонь.

Ему хотелось просто утешить бедняжку, но он вдруг испытал сладкую грусть, ощущая чужие пальцы в своей руке. Тоже своего рода улыбка дьявола, вот чем было это чувство.

– Он был отличным мужчиной, ваш Чарли. Но вы уже сполна отгоревали по нему.

– Нет, он был всего только юношей, – прошептала она.

– Ну, значит, отличным юношей. К тому же – вас любил. Вы отдали должное его памяти, и даже сверх того. Теперь настало время начать жить снова, хотя бы ради него. Вернуться к людям. Я позабочусь, чтобы у вас все было хорошо. Позабочусь сам, если вы мне только позволите.

Очень медленно, не отнимая руки, миссис Марчант подняла на его глаза, ее рот иронично приоткрылся.

– Вы… глупец, если думаете… Вы же сказали, что знаете мою историю.

– Теперь знаю, – сконфузившись, Селкирк выпустил ее ладонь.

– То есть вы вообразили, что все эти годы я жила, отрешившись от всего прекрасного в мире, замкнувшись со своими монашками, словно их игуменья, из-за любви или горя?

Ее ладонь, словно сухой лист, упала на колено.

– В этом нет никакого греха, я уверен, но сейчас…

– Я так и не смогла понять, почему шлюпка перевернулась, – произнесла она новым, невыразительным голосом, в котором напрочь отсутствовали прежние певучие интонации, и Селкирк осекся. – Я думала об этом множество раз, снова и снова перебирая обстоятельства в голове, но так и не разобралась, как это случилось.

– Так что шлюпка? – не зная, куда девать руки, Селкирк, наконец, тоже опустил их на колени.

– Был мертвый штиль. Никаких блуждающих волн. До берега оставалось двадцать ярдов. Даже меньше. Можно было выпрыгнуть и пойти вброд. Я все так же шептала ласковые слова, растирая щеки Чарли, но в душе все уже понимала. Думаю, теперь, его отец тоже понимал. Чарли умер еще до того, как мы перенесли его в лодку. Он ведь не дышал. Не двигался. Ни разу не шевельнулся, лежа в шлюпке. Я обернулась посмотреть, сколько еще до берега, и в следующее мгновение очутилась в воде. Трое дюжих мужчин не смогли бы так скоро перевернуть тяжелую лодку. Весло ударило меня по голове. Не знаю, по этой ли причине или из-за ледяной воды, но в голове у меня не осталось ни единой мысли. Какое-то время я не могла сообразить, где верх, где низ, хотя глубина там была не более трех футов. Потом мои ноги сами нащупали дно, и я побрела к берегу. Весло рассекло мне кожу, и кровь заливала глаза. О Чарли я вообще не думала. Ни о чем не думала, кроме того, что мне надо выбраться из холодной воды прежде, чем сама превращусь в ледышку. Этот холод проник в мою кровь, струился по венам. Доковыляв до берега, я рухнула на теплый песок и тут только вспомнила, где я и зачем. Оглянулась. Шлюпка спокойно покачивалась на воде, словно и не переворачивалась. Весла были аккуратно сложены, как руки, скрещенные на груди. Поверхность залива – спокойна, будто пруд. И ни следа – ни мужа, ни свекра. Нигде. Я чуть не расхохоталась. Потому что это было невозможно. Слишком жестоко. Смешно. Я не плакала, просто ждала, не спуская глаз с воды, готовая в любой момент броситься в море на выручку отцу Чарли. Но ничего не дождалась. Ничего. Так и сидела на песке, уставившись на горизонт, даже не всхлипнула ни разу. Дело шло к тому, что я бы так и замерзла там до смерти, завершив эту череду смертей. Вспомнила братьев Кендаллов, сбросивших свои куртки, и принялась расстегивать ворот платья… И тут из воды показался Чарли.

– Но вы же сказали… – Селкирк даже подпрыгнул.

– Он был без шапки, в расстегнутом оверкоте. Как-то боком, по-крабьи, мой муж выбрался на берег. Точно так же, как спускался вниз по такелажу. Я бросилась к нему, обняла, но холод тотчас проник мне в сердце. При этом я смеялась, мистер Селкирк, плакала и смеялась, что-то бормотала, а когда он поднял голову, я увидела…

Зябко передернув плечами, миссис Марчант умолкла. Селкирк беспомощно опустился в кресло. Через несколько минут она заговорила вновь.

– Единственное, чего я так и не знаю, – когда именно он умер.

Отчего-то перед Селкирком встало холодное, призрачное лицо Амалии, и он в тысячный раз попытался представить, где она теперь. Подумал об умирающем городке, о хламе, который доска за доской, кость за костью погребают окрестные дюны. О смерти своей тетки, про которую никто не желал говорить. И о своем дяде. Ведь ему ни разу не пришло в голову узнать, что с ним сталось после исчезновения Амалии.

– Я часто думаю о тех мальчиках, ну, братьях Кендаллах, – пробормотала миссис Марчант. – Каждый день думаю. О том, который, обнаженный и окровавленный, свисал с канатов, и о том, который исчез. Как вы считаете, мистер Селкирк, может быть, он прыгнул в воду, пытаясь спастись? Думаю, такое вполне вероятно. Я бы сама так и сделала.

– Что вы хотите этим сказать?

– Глаза мертвеца отражают свет, – произнесла она, обратив к нему собственные ясные и живые очи. – Вы этого не знали? Глаза же Чарли… Конечно, это уже был не мой Чарли, но тем не менее…

Селкирк привстал, собираясь немедленно броситься вниз по лестнице и скрыться в сумерках. Но понял, что не в состоянии сделать ни шагу.

– О чем это вы толкуете, миссис Марчант?

Вместо ответа она склонила голову, и слабая мимолетная улыбка промелькнула на ее губах.

– О чем я? Да откуда ж мне знать? Может быть, о призраках? У этого мыса утонуло множество моряков, наверняка кое-кто из них был крайне этим удручен.

– Вы имеете в виду…

– Не знаю, может быть, это все глупости, а возможно, призраки сродни богам. Почему нет? Мы просто мысленно наделяем того, кто за нами является, знакомым обличьем. А вдруг это само море? Не могу вам объяснить. Знаю только одно: в лице того, кто выбрался из воды, Чарли не было, мистер Селкирк. Вообще не было. Я ни секунды не сомневаюсь. Я лишь надеюсь, что это нечто завладело им уже после смерти, подобно раку-отшельнику, занимающему пустую раковину. Умоляю тебя, Господи, пусть Чарли был убит морозом и ветром.

– Вы говорите теперь, что он был мертв, – сев прямо, Селкирк скептически покачал головой.

– Он и был мертв.

– Вы ошиблись.

– Эта тварь убила младшего Кендалла, мистер Селкирк. Приползла и разорвала его в клочки. Потом она и собственного отца убила, то есть отца Чарли, я в этом совершенно уверена. Луиш, едва завидев это существо, сбежал в дюны, и больше я своего пса не встречала.

– Повторяю, вы ошиблись. Вы были не в себе, миссис Марчант. А потом все эти годы, проведенные в одиночестве… Наконец, вас же он не тронул, не так ли?

Миссис Марчант улыбнулась и, не выдержав, тихо заплакала.

– Тогда он только что поел, – прошептала она, – или как там это называется… А может быть, я, едва выбравшаяся из моря, только что потерявшая всех своих близких, показалась ему такой же мертвой, как он сам.

– Послушайте! – воскликнул Селкирк и вдруг, повинуясь неосознанному порыву, опустился на колени и вновь взял ее за руки. Господи, какими же ледяными они были! Столько лет, проведенных в холоде, с непомерной ношей на сердце. – Послушайте, миссис Марчант. В тот день вы пережили ужасную трагедию, и если вам померещилось, что…

Селкирк умолк. Мысленно спустился вниз по лестнице, покинул маяк, пронесся над заглохшей тропинкой, петляющей в дюнах, и вернулся в Уинсетт. Увидел заколоченные ставни домов, опустевшие таверны, хмурую улыбку грума. Увидел улицу, где когда-то находилась дядюшкина мастерская. Что все-таки случилось с его дядей? С тетей? С Амалией? Куда они исчезли? Как давно умирает город? Его мысли понеслись дальше, за пределы Уинсетта, над дорогой, по которой он недавно пробирался между битой посудой, истлевшими останками китов, все дальше, к другим таким же опустевшим городкам этого проклятого берега.

– Миссис Марчант, – едва слышно произнес он, вцепившись в ее ладонь, наконец-то поняв, почему она никуда не ушла, – миссис Марчант, заклинаю, скажите, где сейчас Чарли?

Она встала, нежно провела пальцем по кудрям на его макушке и смахнула слезы. Ее ласка была бесстрастной, почти материнской, так любящая мать ерошит волосы пробудившемуся от сна сыну. Селкирк поднял голову. Она смотрела в окно, но не на море, а в темные просторы за дюнами.

– Скоро совсем похолодает, – сказала она. – Я, пожалуй, поставлю на огонь чайник.

[2007]

Саймон Курт Ансворт

Церковь на острове

После проблем с обложкой для восемнадцатого тома, которые были связаны с тиснением, издатели решили изменить оформление серии. Для меня это решение не стало проблемой, хотя я был более счастлив, когда обложки для серии подготавливали я и Майкл Маршалл Смит. Но вот чего я от них вообще не ожидал, так это обложки, на которой из груди человека в сгустках крови разбрызгиваются имена авторов. Когда я намекнул, что подобная обложка не соответствует содержанию, мне ответили, что новое издательство Running Press только благодаря такому подходу увеличило заказ на книгу. В трудное для книгоиздания время с этим аргументом очень трудно спорить.

После разочарования в том, как некоторые люди, работающие в жанре, отреагировали на мой протест на решение Международной гильдии ужаса исключить антологии из номинационных списков за минувший год[173], я столкнулся с еще большей язвительностью. Эта негативная реакция была связана с моим участием в переносе места мирового конвента любителей ужасов в 2007 году, который впервые прошел не на территории США. Тогда он проводился в Канаде, в городе Торонто. Участники одного их сетевых форумов развернули целую «кампанию ненависти» в отношении данного мероприятия, когда они решили, что организаторы были слишком «профессиональными». Хотя конвент и прошел удачно, это не самый лучший момент для всего жанра.

Хотя в этот раз «Предисловие» заняло восемьдесят страниц, а «Некрологов» было меньше обычного, всего пятьдесят одна страница, издание снова получилось более 600 страниц. Так получилось благодаря тому, что в книгу вошли 26 историй, включая большую повесть Кима Ньюмана Cold Snap, номинированную на Всемирную премию фэнтези. Антология получила Британскую премию фэнтези и, наряду с большим количеством известных имен, в ней были впервые напечатаны рассказы новых авторов Гэри МакМахона, Саймона Срантцаса, Марка Лекарда и Джоэла Найта. Как я уже говорил ранее, одним из самых важных в работе редактора является открытие новых талантов. Девятнадцатый том стал книгой, в которой состоялся дебют англичанина Саймона Курта Ансворта. Что бы некоторые люди ни думали, редакторы всегда ищут новых авторов, которых они смогут лелеять и развивать. В противном случае любой жанр будет застаиваться и в конце концов умрет. Однако, что еще более примечательно, рассказ «Церковь на острове», номинированный также на Всемирную премию фэнтези, был первым рассказом автора, хотя вы никогда бы и не догадались об этом…

Шарлотта выбралась на берег и откинула мокрые волосы с лица. Потом сделала пару глубоких вздохов и расплылась в самодовольной улыбке. Девушка радовалась, что сумела преодолеть течение. Успокоив дыхание и биение сердца, она развязала бечевку, обмотанную вокруг талии, и сняла с нее пластиковые босоножки. По дороге сюда они плыли рядом, теребили ее кожу, то и дело нежно касались ее бедер, будто напоминая о своем существовании. Теперь она позволила им упасть вниз и обулась. Вода шевелилась под подошвами и пробиралась между пальцами, набегая на мокрый песок. Затем, уходя прочь от моря, она подняла глаза на цель своего визита. Маленькая сине-белая церквушка.

Впервые Шарлотта увидела церковь, когда рассматривала пейзажи из окна своего номера в отеле. Примерно в полумиле от берега в синем, полном энергии море гнездился маленький остров. Казалось, он представлял собой нечто большее, чем серая скала над волнами. Его бока были покрыты низкорослой зеленой порослью. Нижняя часть берега выглядела пологой, но в центре пласты горной породы выходили на поверхность в форме куба, будто какая-то гигантская рука вырезала его тупым ножом. Эта громадина располагалась в середине острова, словно та же рука вдавила его в центр суши, как украшение в глазированный пирог. Стороны куба были практически вертикальными, с темными полосками и трещинами на них. На вид высота скалы составляла где-то 50–60 футов. Однако Шарлотте трудно было судить об этом точно. Каждый раз, глядя на остров, она меняла мнение на этот счет.

Церковь была расположена перед скальным выступом, маленькая и яркая по сравнению мрачным серым камнем. Ее стены были ослепительно белые в обрамлении синей окантовки. Крыша – тоже синего цвета. Прищурившись, Шарлотта смогла разглядеть только дверь на фасаде здания и крест, установленный спереди на крыше. Ночью церковь светилась бледно-желтым цветом, мерцая в такт порывам ветра. Шарлотта предположила, что это масляные лампы висели по всему периметру. Огонь заставлял стены блестеть и выделяться на фоне серой каменной массы. Сама скала ночью становилась еще более грозной, вздымаясь и загораживая звезды в темноте неба над Грецией. Создавалось впечатление, будто это творение человека: утесы и гроты напоминали зубчатые стены замка, заброшенного и забытого, но сопротивляющегося с неистовой силой окончательному запустению. Он также, казалось, у основания подсвечивался желтым огнем. Правда, Шарлотта ни разу не видела, чтобы кто-то зажигал лампы.

На самом деле, хотя она всматривалась в остров изо всех сил (она проводила много времени, просто разглядывая его, что очень раздражало Роджера), она всего один раз заметила человека около церкви. И то он быстро исчез. Тень мелькнула в дверном проеме – она увидела ее только краешком глаза, когда отворачивалась. Но когда Шарлотта повернулась, чтобы рассмотреть тень, та уже пропала. Там должен быть человек, сказала она самой себе. Ведь должен же кто-то зажигать лампы и ухаживать за церковью. Ее свежевыкрашенные каменные стены (по крайней мере, две из них, которые были видны с балкона отеля) сияли белизной. Ее синяя крыша и архитрав были четко очерчены и опрятны. За низкой оградой вокруг церкви находилась земля, на которой не было ни растений, ни мусора. Было ужасно любопытно наблюдать за этим строением, за этой бело-синей церковью с купольной крышей и темным дверным проемом. Шарлотта, как зачарованная, изучала ее часами.

Именно Роджер предложил ей идею:

– Почему бы тебе не доплыть до острова? – спросил он на третий день отдыха. – Может, если ты посмотришь на это место вблизи, то перестанешь таращиться на него все время.

Шарлотта разобрала нотки недовольства в его голосе, но еще в нем прятался шуточный тон. Было понятно, что таким образом Роджер пытается привлечь внимание к себе и их совместной поездке, но мысль об острове прочно въелась в ее сознание и не отпускала. На следующий день Шарлотта заявила:

– А остров находится недалеко, не так ли? Да и море вокруг кажется спокойным.

– Ты что, серьезно? – удивился Роджер.

– Конечно, дорогой, – ответила она и не смогла удержаться, чтобы не добавить:

– В конце концов, это ведь было твоей идеей.

Шарлотта запланировала свое «великое плавание», как Роджер называл его саркастически, на вторую неделю отдыха. Этот срок давал ей возможность привыкнуть к морским заплывам, к силе волн, которые тянули туда и обратно. У нее также было время расспросить тут всех об этой церкви. Но, казалось, никто ничего не знал. Менеджер туристического бюро только пожал плечами. Местные жители смотрели на нее непонимающе. Один из них сказал: «Это всего лишь старая церковь». Он посмотрел на Шарлотту так, будто она сошла с ума. Но ведь он был не прав. Она не была старой. Это демонстративное отсутствие интереса и пренебрежительное отношение Роджера к ее плану еще больше укрепили Шарлотту в намерении добраться до острова. Утром перед заплывом она была решительно настроена оказаться рядом с церковью и самостоятельно ее изучить.

Тропинка от пляжа к церкви была более крутой, чем это казалось с материка. Шарлотте пришлось карабкаться и хвататся за растения и корни, чтобы не упасть. На подъем она потратила больше сил, чем на плавание, и когда Шарлотта добралась до верха, она порадовалась, что не надо лезть дальше. За то время, пока она сюда добиралась, мелкие камешки забрались в босоножки, и теперь ее ноги были исцарапаны и просто пылали, а руки были грязные и в занозах. Но когда она положила ладони на нагретую солнцем каменную изгородь и увидела церковь совсем близко, она забыла о боли.

Вблизи строение было еще более прелестным, чем она представляла. Ей захотелось подойти еще ближе, чтобы просто восхищаться красотой церкви, но до этого надо было утрясти все вопросы с Роджером. Стоя возле ограды, она повернулась к пляжу. Золотой песок клином врезался в морскую полосу («А ведь я переплыла ее!» – гордо подумала Шарлотта) и мерцал под утренним солнцем. Она нашла крошечный силуэт Роджера, определив его местоположение по палатке, в которой продавали свежие фрукты и прохладительные напитки. Он сидел прямо перед палаткой, как они и договорились, позади семьи отдыхающих. Она помахала ему рукой. Роджер помахал в ответ. По крайней мере, он теперь не будет волноваться и, возможно, немного расслабится и сможет насладиться отдыхом. «Эх, Роджер», – подумала она. Ну, что мне с тобой делать? Там, дома, его постоянное внимание, конечно, льстило. Здесь же, когда его внимание не было частично сфокусировано на работе и рядом не было друзей, которые бы разбавили обстановку, гнет его внимания доводил Шарлотту почти до клаустрофобии. Она не могла и шагу ступить без его ведома. Он постоянно спрашивал, все ли хорошо у нее и не хочет ли она чего-нибудь. «Великое плавание» было протестом. Благодаря своей затее Шарлотта могла хоть немного отдохнуть от Роджера. Он не был ни хорошим пловцом, ни безрассудным смельчаком, чтобы плыть вместе с ней. И хотя Шарлотта чувствовала угрызения совести, когда вспоминала о его слабостях, сейчас она наслаждалась свободой, которую эти слабости ей подарили. Она собиралась порвать с ним, когда они вернутся домой. Ей было грустно думать об этом, но это была, скорее, сдержанная грусть, чем настоящее горе.

Успокоив Роджера, Шарлотта опять повернулась к церкви. Тропинка от пляжа привела ее прямо к входной двери, которая горбилась в тени козырька из синих камней. Перед дверью оказалось простое деревянное крыльцо. Забор вокруг был из гладкого камня, выкрашенного в чистый белый цвет. Вместо того, чтобы подойти ближе, Шарлотта двинулась в обход вокруг здания. Ведь она переживала, что дверь может быть заперта, и тогда ее небольшое путешествие закончится. Эти мысли расстраивали Шарлотту.

Как только Шарлотта обогнула церковь с одного бока, она обнаружила, что одна из ее гипотез об этом месте была ошибочной. Она предполагала, что здание построено на небольшом плоскогорье, возможно, рукотворной природы, и отстоит от скалы, что виднелась позади. Но нет: задняя сторона церкви была возведена вплотную к основанию природного утеса. Подойдя ближе, она увидела толстый слой строительного раствора, который соединял стены здания с утесом. Поэтому между ними не было просвета. Под слоем краски виднелись камни разного размера, которые использовали для того, чтобы заложить щель между стеной и скалой. Шарлотта разглядела неровную кладку.

Сама стена была ровной, за исключением одного маленького темного окошечка с крестообразной перемычкой, под самой крышей. Окошко располагалось достаточно низко, чтобы девушка могла заглянуть внутрь, подойдя ближе, так как здание было одноэтажным. Недалеко от окна висела стеклянная лампа в металлической оправе. Шарлотта восторженно вскрикнула. Хотя бы ее предположение касательно ночных огней оказалось верным. Она боролась с желанием заглянуть внутрь по той же причине, по которой она не попробовала открыть дверь – она пыталась отсрочить осмотр здания изнутри, насколько это возможно. Вместо этого она повернулась спиной к церкви, чтобы осмотреть местность вокруг.

Природа была замечательной. Растительность, которая с расстояния полумили казалась чахлой, на самом деле представляла собой тонко вывязанную картину из красивых растений и небольших деревьев. Воздух быль насыщен сильным запахом жасмина, куркумы и другими, незнакомыми, но завораживающими ароматами. Бабочки играли в догонялки среди ветвей, а ленивые пчелы сонно жужжали над цветами. Звук их крыльев слышался то тише, то громче, то накатывал, то отступал, подобно шуму волн. Снизу доносились трели кузнечиков и сверчков. Этот звук, казалось, был назойливо-неистовым, но в то же время по-настоящему расслаблял.

Вся эта цветущая прелесть и жужжанье насекомых, птички, которые то метались зигзагами, то взмывали стрелой вверх, – все это находилось за каменным забором вокруг церкви. Местами стена вспучилась, и на ней виднелись корни растений, которые проросли между шероховатыми камнями. Единственным просветом в заборе была металлическая калитка. Пройдя сквозь нее, можно было увидеть густую растительность и тропинку, ведущую по краю утеса. Над этой тропой сочные зеленые листья, ветки и цветы были срезаны в форме арки, и получился проход со стенами, которые живут и дышат.

Шарлотта стояла, вдыхая благоухающий воздух и наслаждаясь тишиной. «Если бы Роджер был здесь, он бы щелкал фотоаппаратом, указывал на интересных существ и издаваемые ими звуки, обязательно при этом спрашивая, все ли со мной хорошо и не хочу ли я чего-нибудь». Но его отсутствие позволяло ей просто быть, и не нужно было соответствовать ожиданиям, демонстрировать сопричастность или подчиняться требованиям. За все время отдыха она смогла по-настоящему расслабиться только сейчас.

В конце концов Шарлотта направилась обратно, к лицевому фасаду церкви. Она намеревалась подойти и открыть дверь, но вместо этого она продолжила идти, пока не оказалась возле противоположной, правой стороны здания. Как она и ожидала, все стороны здания оказались симметричными. Окно было темным, а металлические части светильника блестели, отполированные временем. Здесь в ограде виднелась еще одна калитка, также покрытая ржавчиной (однако, присмотревшись внимательнее, она рассмотрела петли, щедро смазанные маслом и почищенные). Еще одна тропинка уходила вдаль вокруг утеса. Шарлотта попыталась угадать, что это было – продолжение дорожки, которую она видела на другой стороне, или другая тропка. Скорее всего, та же сама. Девушка улыбнулась, подумав о простоте и функциональности дорожки.

Потом Шарлотте показалось, что за оконным стеклом она увидела огонек внутри здания.

Она подошла ближе, очистила тонкий слой песка и грязи со стекла и заглянула внутрь. Внутреннее убранство церкви разочаровало ее.

Другие греческие православные часовни, в которых успела побывать Шарлотта, были хоть и небольшими по размеру, но величественными. Богато украшены орнаментами, иконами святых, выставленными в ровный ряд вдоль стен, фресками из жизни Иисуса Христа на сводчатых потолках. «Наглядная Библия», как выразился Роджер в часовне, которую они посетили на прошлой неделе. «Крестьяне, знаешь ли, не умели читать, и священники делали подобные росписи для того, чтобы рассказать им о Христе». После этой тирады Шарлотта хранила молчание, чтобы не сказать в ответ что-нибудь неприятное – настолько ее взбесил покровительственный тон Роджера. Больше всего на стенах часовен было икон Пресвятой Богородицы с Младенцем в золотых и серебряных окладах («Для защиты изображения», – проинформировал ее Роджер), которые сияли в блеске свечей. Сине-белая церковь, казалось, была лишена подобных украшений. На стенах не было ни росписи, ни икон, ни фресок.

Не было также свечей, стасидий[174] или гобеленов. Вместо них единственным украшением здесь являлись зеркала в изысканно украшенных рамках. Одно из них висело над дверью, одно позади алтарной части храма и еще одно как раз напротив окна. Алтарь, который, как ожидала Шарлотта, будет богато украшен, например, тонкими узорами напрестольного покрова, представлял собой обычный стол, небрежно накрытый белой ровной полоской ткани. В простых серебряных подсвечниках горели две свечи, по одной на каждом краю стола. Позади алтарной части храма виднелся дверной проем. Увидев его, Шарлотта кивнула сама себе. Несмотря на все странности, эта церковь соответствовала ее познаниям о греческой православной церкви. В Греции церкви состояли из нарфика, центральной храмовой части, где собирались для молитвы, и комнаты для священнослужителей позади алтарной части храма. Предположительно, в этой церкви она как раз находилась за дверным проемом.

Шарлотта отошла от окна, чувствуя смущение. Внутри церковь была настолько простой и аскетичной, что ее скорее можно было бы сравнить с суровой кальвинистской молельней. Ей захотелось узнать, почему это здание так отличается от роскошного архитектурного стиля остальных греческих церквей. Она пошла назад к двери, уверенная в том, что она сумеет зайти. Зажженные свечи вселяли веру в то, что в церкви должен быть священник, поэтому дверь будет открыта. Тем не менее перед тем, как войти, она еще раз вернулась на тропинку, поднимающуюся по склону от пляжа. Она чувствовала некие угрызения совести по отношению к Роджеру и хотела помахать ему, чтобы продемонстрировать любовь. Это заставило бы его порадоваться. И, может, он перестал бы беспокоиться. Но когда она посмотрела в ту сторону, она не смогла найти его. Она сумела разглядеть прилавок с фруктами и напитками, и семейство отдыхающих… Все было на месте, кроме Роджера. «Возможно, он перебрался в тенек», – подумала Шарлотта. Он испытывал панический страх по поводу солнечных ожогов и обезвоживания. Еще один пунктик, который раздражал в Роджере. А может быть, он попросту разозлился на нее и решил пойти выпить пива – смешно, но она надеялась, что именно так и произошло. Эдакий всплеск прежней тяги к приключениям, той, которая таилась в прежнем Роджере, которого она когда-то встретила и в которого тогда влюбилась. В том Роджере, который заставлял ее смеяться и постоянно чем-то удивлял, льстя ей своим ухаживанием.

В горле у нее возник неожиданно горький комок разочарования, когда Шарлотта повернулась обратно к церкви. По мере того, как солнце поднималось все выше, тени ползли по земле за ограду, словно побитые псы. Белые стены просто сияли. Синий купол мерцал под солнцем, отражая свет белоснежных стен, который просто слепил глаза. Шарлотте даже пришлось зажмуриться, когда она подошла к двери. Ожидание того, что церковь не заперта, мешалось с сомнением: а что будет, если открыть не получится? Но ей пока не представилось шанса это выяснить. Как только она потянулась к дверной ручке, дверь распахнулась настежь; в проеме стоял старый мужчина и молча смотрел на нее.

Он был одет в простую черную рясу, подпоясанную веревкой. В черно-серой бороде белела седина. Через голову была перекинута белая полотняная полоса, под ней Шарлотта углядела длинные волосы, которые локонами ложились на плечи. Он носил сандалии, а ногти на ногах были длинными и загнутыми.

– Добро пожаловать на остров Церкви ордена св. Иоанна Патмосского. Меня зовут Баббас, – проговорил мужчина и поклонился. Затем он медленно выпрямился и прошел мимо Шарлотты, не говоря ни слова. Когда он оказался рядом, Шарлотта уловила неприятный кислый дух потного тела, а еще какой-то другой запах – сладковатый и куда более отвратительный.

Баббас был ростом на восемь дюймов ниже, чем она, и когда он проходил мимо, Шарлотта сумела разглядеть его головной убор. Полотно, которое сначала показалось ей белым, было, на самом деле, грязно-желтого цвета. Убор покрывали многочисленные жирные пятна, вроде тех, что остаются на скатерти от грязных чашек. Ее тряхнуло от отвращения, когда Шарлотта поняла, что это жир с немытых волос, проступающий сквозь ткань в тех местах, где она прижималась к голове. Шарлотта непроизвольно отступила назад, в равной степени шокированная и удивленная. «Почему он не моется?» – подумала она и сделала еще один шаг в сторону. Баббас остановился и повернулся к Шарлотте.

– Это маленькая церквушка, и удобств здесь не слишком много, – сказал он, будто читая ее мысли. – Пошли, я покажу тебе все здесь и расскажу, что должно быть сделано.

Он свободно владел английским, но в речи присутствовал легкий акцент. Скорее всего, греческий. Баббас говорил неспешно, как бы продумывая каждое слово, прежде чем произнести его. Ей было интересно, говорил ли он так оттого, что это неродной язык, или это была его манера разговора. Выцветшие-голубые глаза Баббаса под нависающими серыми бровями окружали морщины. Он пристально посмотрел на нее, повернулся и двинулся дальше. Его походка не была похожа на старческую, это точно. Но Шарлотта видела, что при ходьбе он не поднимал ноги высоко и старался делать короткие шажки.

– Каждый день, перед заходом солнца, – сказал Баббас, двигаясь вдоль левой стороны церквушки, – лампы должны быть зажжены. Их всего шесть. Одна находится здесь, одна с другой стороны церкви и еще четыре в разных уголках острова. Ты сможешь добраться до них по тропинке. Она проходит вдоль всего утеса и выходит с другой стороны здания.

Шарлотта молча себе поаплодировала. «Тоже мне, новость! Я все уже здесь разведала!» – подумала она.

Баббас отвлеченно глядел вдоль тропы. Шарлотта остановилась возле него.

Она была рада тому, что ароматы цветов и растений перебили неприятный запах старика.

– Красиво, не так ли? – спросил Баббас, и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Но это только сейчас. Иногда надо потратить больше времени, чтобы пройти по острову, даже при хорошей погоде. Зимой здесь опасно. Тропинка покрывается льдом, дует сильный ветер, но выполнить работу жизненно необходимо. Все стороны утеса должны быть освещены огнями всю ночь. Каждое утро лампы надо затушить, почистить и подготовить их к зажжению опять. А это означает, что утром работа всегда тяжелее, приходится тащить с собой масло в канистре.

И он вздохнул.

Стоя возле старого служителя, Шарлотта получила возможность изучить его более детально. Его лицо было полностью покрыто морщинами. Кожа была темно-коричневой, будто он провел много времени под солнцем. Несмотря на одеяние, которое казалось слишком простым, его действия подсказывали Шарлотте, что он чувствовал себя здесь главным. «Наверно, это священник, – подумала она. – А кто же еще может здесь обитать?» Возможно, у этого прихода нет денег, чтобы купить красивое облачение и иконы для церкви. Ведь прихожан здесь практически, а может, и вовсе, нет. Пока она размышляла об этом, ее глаза продолжали подмечать детали его внешности. Борода ниспадала на грудь, руки покрыты выступающими жилами. И в нем было еще что-то такое, что невозможно было распознать сразу. Ей потребовалось время, чтобы понять, в чем дело. Но когда она пришла к пониманию, то слегка удивилась: старик казался… грустным.

Они оба стояли молча, глядя на тропу вдоль основания утеса, настолько долго, что это начало смущать Шарлотту. Она хотела спросить еще о чем-нибудь, но не знала, о чем. К тому же он своим видом не выказывал желания поговорить. Вроде он начал рассказывать о церкви, но тон звучал не слишком гостеприимно. Это напомнило ей университетские лекции тех преподавателей, которые считали свою работу скучной рутиной.

– Пошли, – сказал вдруг священник. Шарлотта аж подпрыгнула от звука его голоса. – Мне надо еще кое-что тебе показать.

Баббас зашагал назад к церкви, даже не поглядев, идет ли Шарлотта следом. Она шла, но ее одновременно и забавляло, и раздражало бесцеремонное поведение этого человека. Когда он перешагнул порог, Шарлотта остановилась.

– Подождите минутку! – воскликнула она. – Я не одета должным образом, чтобы войти в церковь, не так ли?

Она указала на свой купальник. Ее оголенные ноги, живот и плечи теперь пекло солнцем. Здорово было бы, если бы она захватила с собой солнцезащитный крем и парео. Она могла бы сложить их в сумку и тащить ее вместе с сандалиями.

– Разве? – спросил старый священник.

– Разве это не богохульство – входить в храм практически голой? В другие церкви, которые я посещала в Греции, я всегда одевалась соответствующе.

Священник посмотрел на Шарлотту так, будто видел ее впервые. Его взгляд опустился с ее лица на тело. Шарлотта начала задаваться вопросом, в безопасности ли она здесь с ним наедине, но прежде, чем она развила эту мысль, священник опять поднял взгляд на ее лицо и вздохнул, будто ужасно устал.

– Бог создал и одежду, и твою кожу. Он любит тебя в любых оболочках, – ответил он. – Бог всегда с тобой, вне зависимости от того, раздета ты или одета. Он носит твою одежду и видит твою изнанку. Ведь Бог все время видит нашу наготу. Какая Ему польза от одежды? Религия, храмы, церкви и монастыри… там часто забывают то, что Бог все видит за масками, которые мы носим в этом мире. Они забывают о том, что службы, которые они ведут, имеют в себе значение. Это не просто традиции, обычаи или культ поклонения. Когда служебный обряд обретает первостепенное значение, Бог уходит на второй план. Но здесь мы служим службы согласно их назначению. Они выполняют свои функции. Мы не зацикливаемся на внешних деталях, мелодиях распевов или словах. Ты можешь зайти в церковь Ордена св. Иоанна Патмосского одетой так, как хочешь, если ты с уважением относишься к службе, которая здесь проходит, а не зацикливаешься на окружающей обстановке.

Он умолк и опять вздохнул. Он устал от своего монолога. Шарлотта не понимала, стоит ли ей стесняться своей наготы или своего вопроса. Но священник кивнул ей, и она последовала за ним в церковь.

Убранство внутри здания оказалось не таким простым, каким оно казалось при взгляде снаружи.

Интерьер украшали своеобразные, нежные и тонкие элементы. На высоте около трех дюймов от пола вдоль стены шла черная полоса. Верхний ее край представлял собой волну. Она то опускалась, то поднималась, опоясывая комнату. Когда Баббас закрыл за ней дверь, Шарлотта увидела, что полоса также проходила по нижней ее части. Стены над черной полосой были выкрашены в светло-желтый цвет. Местами встречались ярко-оранжевые мазки, и можно было заметить мелкие вкрапления голубого и зеленого. Церковь наполнял свет, который исходил от свечей на алтаре и от солнца, которое заглядывало через те два окошка. На каждой стене висело по зеркалу, они ловили и отражали абсолютно все вокруг, подхватывая разноцветные штрихи на стенах и заставляя их танцевать на краю зрения. Создавалось ощущение, будто ты находишься в эпицентре горения, в языке спокойного пламени. Это казалось настолько волшебным, что Шарлотта была зачарована. Она не ожидала такого увидеть. Воздух был настолько теплым и мягким, что будто поддерживал ее. Шарлотта рассмеялась от нахлынувших чувств. Услышав ее смех, старик улыбнулся и уже не казался таким грустным.

– Это так замечательно, не правда ли? – спросил Баббас.

– Это просто чудесно! – ответила Шарлотта, хотя в действительности невозможно было выразить словами всю степень замечательности и чудесности происходящего.

– Орден св. Иоанна Патмосского здесь, а также в других местах наполняет мир смыслом Божественного света. Мы пытаемся любить свет везде, где это представляется возможным. Жизнь на острове тяжелая. Только один раз в неделю мы получаем еду и необходимые предметы. А между этими поставками мы находимся в полном одиночестве. Эти свечи в алтарной части храма должны гореть всегда, как и другие факелы, которые мы вскоре увидим. Всегда должно быть достаточное количество масла, достаточное количество свечей, достаточное количество факелов. Это все нужно тщательно продумать. Так что все необходимое нужно заказывать загодя, по крайней мере, за неделю, чтобы успели привезти. Но когда возникают трудности, и когда жизнь мне кажется утомительной, я просто стою здесь и ощущаю красоту и силу Бога и Его любви. Я знаю, что моя фигура значима, что я играю свою роль в победе света над темнотой.

Он умолк. Его лицо опять омрачилось печалью и усталостью. Шарлотта подумала: интересно, зачем Баббас рассказывал ей все это? Но спросить она побоялась. В конце концов, разве не за этим она пришла? И, между прочим, слушать этого старика было интересно. Какая целеустремленность, подумалось ей. Она не была уверена, что могла бы, как он, делать одно и то же, день за днем.

Как будто снова прочитав ее мысли, Баббас сказал:

– Так не всегда было. Были времена, когда я был не один. Одно время со мной здесь делили кров четверо или пятеро призванных, и мы разделяли наши ежедневные занятия.

– Бог Исус! Вы хотите сказать, что вы здесь один? – вскрикнула Шарлотта, отшатнувшись в испуге, и тотчас же смутилась из-за того, что повысила голос в храме. Но Баббас, несмотря на это, казалось, пропустил ее фразу мимо ушей. Он опять вздохнул и повернулся. Он пошел к задней стене церкви, позади алтарной части. Подошел к дверному проему и остановился, обернувшись к Шарлотте через плечо:

– Иди сюда.

На этот раз Шарлотта не тронулась с места. И дело не в повелительном тоне, хотя это ее тоже раздражало. Дело в том, что сама идея проникнуть в святая святых храма, в место, где имеют право находиться только священники во время богослужения, была неприемлемой для Шарлотты. Ее сложно было назвать верующим человеком, но она воспитывалась в семье, где пропагандировалась религиозная терпимость. Она находила кощунством споры со священнослужителями, критику в их сторону или замечания по поводу церковного устава или службы.

Иногда она винила себя за эту слабость и за то, что не могла протестовать против некоторых учений церкви, которые считала суевериями. Он пыталась справиться с этим, но не могла. Ей тяжело было даже себе в этом признаться, но ей нравился флер священной мистики. Отринуть церковные тайны значило соскрести несколько слоев с ее детских воспоминаний и воспитания, и заменить их на что-то более мелкое и даже жалкое. Если она увидит святая святых, то одна из этих тайн развеется. Эта мысль наводила на нее тоску. Она не могла четко сформулировать свою мысль, зная, что все равно скажет глупость. Лучше она оставит ее при себе и будет надеяться, что старик вернется и покажет ей что-то другое, не такое сокровенное.

– Иди сюда! Немедленно! – крикнул Баббас из темноты. Его голос больше не казался ей усталым или грустным. Он звучал неумолимо. Силуэт священника на секунду выплыл из темноты, махнул ей рукой и продолжил тем же тоном:

– Мне надо тебе еще кое-что показать.

Она чувствовала себя ужасно, гораздо хуже, чем когда решила расстаться с Роджером. Она последовала за ним.

Шарлотта ожидала, что обнаружит небольшой притвор за дверным проемом. Но, к ее удивлению, она увидела длинный туннель, высеченный в утесе. Туннель был освещен свечами, стоявшими в высеченных углублениях. Эти углубления были сделаны на высоте головы и располагались через каждые пять или шесть фунтов вдоль туннеля. Сильно пахло огнем и дымом, но сквозь этот запах просачивался тот самый нездоровый смрад гниения, который Шарлотта уже чувствовала раньше. Баббас уже прошел вглубь туннеля шаркающей походкой, к звуку которой она уже начала привыкать. Интересно, какие еще сюрпризы он ей приготовил. И Шарлотта поспешила следом.

Ее сандалии громко шлепали и создавали сильное эхо, которое громом раздавалось со всех сторон. Когда Шарлотта проходила мимо свечей, то она заметила, что в углублениях позади каждого огонька прятались портреты людей. Это были портреты мужчин и женщин с хмурыми серьезными лицами. Все с белым полотном на голове. Поперек картин виднелись даты. При свете свечей их глаза, как показалось Шарлотте, следили за ней, а их губы кривились в осуждении. Чтобы нарушить молчание и отвлечься от их настырных взглядов, Шарлотта крикнула вслед старику:

– Кто эти все люди на портретах?

– Бывшие лидеры Ордена.

– Но здесь есть женщины, – успела возразить Шарлотта перед тем, как прикусить язык. Баббас повернулся к ней. Там, где-то впереди, мелькал свет, и фигура старика в проходе казалась лишь силуэтом. Он вытянул руки в стороны, положив ладони на стены. А потом перенес вес на руки и наклонился вперед. Его лицо озарилось светом, и Шарлотта увидела зубы, поблескивающие ужасным желтым цветом. Баббас уставился на нее и улыбнулся. Хотя здесь не было ничего смешного.

– Наша религия – не ветвь православия, – сказал он. – И мы всегда верили, что Бог дал женщине ту же роль в борьбе добра со злом, как и мужчине. Его не заботит абсолютно, мужчина или женщина будет зажигать свечи, светильники и факелы до тех пор, пока они будут гореть. Постарайся понять, что это место имеет свою функцию, свою цель и, помимо обычных молитв и богослужений, одно важное значение, о котором большинство священнослужителей абсолютно забыли. Здесь мужчины и женщины в равной степени призваны играть свою роль, уготованную им Богом.

Он яростно посмотрел на Шарлотту и отвернулся. Концы его пояса и подол рясы взметнулись вокруг ног. И Шарлотта, позабыв обо всех здравых суждениях и доводах, последовала за ним.

Ее взору открылась пещера, при виде которой у Шарлотты перехватило дух. Казалось, будто огромный куб горной породы был просто вынут из середины острова.

Подняв глаза наверх, высоко над собой она увидела неровную крышу, с лощинами и возвышенностями, будто морское дно на экране эхолота. Тут и там виднелись следы долота, и Шарлотта поняла: человек здесь продолжил то, что начала природа. «А может, это все – творение Бога?» – на миг подумала она. Пол был инкрустирован белым мрамором, а стены окрашены таким же желтым цветом, как внутри церкви. Однако вдоль основания стен не было черной полосы. По обе стороны от нее виднелись дверные проемы – казалось, они были вырезаны из черноты. Через ближайший проем ее взору открылась маленькая комнатушка. В ней, кажется, не было ничего, кроме кровати. «Он живет прямо здесь!» – подумала она с удивлением. Потом ее взор передвинулся на то, что находилось в центре каверны.

В полу виднелась огромная расщелина.

Шарлотта подошла к ней. Баббас манил девушку к себе, встав у края расщелины. Та имела почти правильную квадратную форму, на каждом углу горел факел на металлической подставке. Как Шарлотта заметила, лампы горели и вдоль стен. А потом она поглядела вниз.

Там была тьма кромешная. Шарлотта пристально посмотрела в дыру и сразу же почувствовала себя плохо, атакованная головокружением, – честно говоря, это больше напоминало ощущение падения с огромной высоты. Тьма затопляла дыру всего на фут ниже края, будто та была наполнена чернильной водой. «Почему же свет не может туда проникнуть?» – успела она подумать прежде, чем Баббас положил ее руку на плечо и мягко отвел в сторону. Он увлек ее на место, где она стояла прежде. Туда, где пол вокруг нее был белым и блестящим.

– Вот в чем заключается суть служения Ордена св. Иоанна Патмосского, – мягко сказал Баббас. – Мы поддерживаем горение света, который не позволяет тьме вырваться наружу. И это то, ради чего ты пришла сюда.

Шарлотта стояла, делая глубокие вдохи, чтобы побороть приступ дурноты. Старик также стоял недвижимо и дружелюбно глядел на нее. Что мерцало в его глазах? Ожидание? Надежда? Она не могла точно понять то, о чем он говорил, но тут последнее из всего им сказанного, зацепилось в ее памяти. Отдельные слова соединились в предложение, обретя смысл.

– Я здесь не для того, чтобы что-то делать! – крикнула Шарлотта громко. – Мне просто любопытно было посмотреть!

– Конечно, ты ничего не собиралась делать, – сказал Баббас, и в его голосе опять послышались грустные нотки. Будто учитель ласково уговаривал своего ученика. – Ты просто была призвана сюда, как и я когда-то, и как другие твои предшественники. Сюда никто не приходит просто осмотреться. Мы сюда приходим потому, что Бог зовет нас.

– Нет! – выпалила Шарлотта настолько категорически и настойчиво, насколько могла. – Я просто хотела увидеть церковь. Теперь я ее увидела, и я уйду. Спасибо вам за то, что вы показали мне ее.

Она сделала шаг назад, пятясь в направлении туннеля. Баббас не двинулся с места. Он просто сказал:

– Конечно, ты можешь уйти, если хочешь. Я не буду тебя останавливать. Но когда ты вернешься, ты обнаружишь, что мир забыл о тебе.

Шарлотта открыла рот, чтобы сказать что-то, чтобы противостоять странному и угрожающему безумию, которое исходило из уст старика. Но ничего не вышло. Она хотела сказать ему, что он псих. Что то место, которое она занимает в этом мире, гораздо более безопасно, чем любое другое. Но вместо этого Роджер неожиданно возник в ее мыслях. Или, если точнее, воспоминание о том, что Роджера не было, когда она вернулась на берег второй раз. Неужели он мог бы забыть про ее? Неужели он смог бы вернуться в отель потому, что она уже больше не существовала для него? Нет уж, это просто безумие. Она реальна. У нее есть работа, дом, друг.

– Он забыл о тебе, – сказал Баббас, еще раз угадав ее мысли. Все ее мысли и страхи он читал по ее лицу. – Уже сейчас кожа мира затягивается над пространством, которое ты занимала. Через несколько дней в нем не останется от тебя и следа. Теперь твое место здесь.

Шарлотта пристально посмотрела на старика и сделала еще один шаг назад к туннелю. Он спокойно смотрел на нее, демонстрируя твердую уверенность своих слов. Она хотела возразить, что это невозможно, но не посмела ничего сказать.

Ее слова стали бы признанием того факта, что Баббас действительно напугал ее, и его слова имели какой-то смысл. «Но ведь это не могло быть правдой, не так ли? Это просто абсурд. Старик просто спятил на почве одиночества и религиозного экстремизма. Правда? Ну, вот как он мог в такое верить?» – рассуждала она сама с собой, и тут вдруг осознала, что не хочет уходить. Она должна была убедить его в его же глупости, заставить увидеть то, что он был неправ. Она должна остаться, чтобы перевернуть его реальность и попытаться достучаться до него. И наконец она нашла, как ей показалось, железный аргумент.

– Но я не могу, – сказала она. – Я атеистка. И как меня могли призвать, если я атеистка?

Баббас не ответил, и Шарлотта подумала, что победила, что он наконец-то увидел свое заблуждение. Но потом, с печальной улыбкой, никогда не оставлявшей его лица, он спросил:

– А во что ты должна верить? В эту церковь? В это место? Все здесь вокруг тебя более истинно, чем твоя плоть, на которую ты никогда не можешь полагаться. Возможно, ты должна верить в Бога? Ну что ж, ему все равно. Он существует независимо от твоей или моей веры, и для продолжения миссии Ему не нужна моя или твоя вера. О, я вижу, что дело не в вере в Бога. Ты сомневаешься в назначении этого места. Возможно, ты думаешь, что все здесь бессмысленно, что обряд превратился в рутину, бесполезную, подобно орошению мертвого цветка?

Уста Баббаса расплылись в улыбке, обнажая все его зубы. Под бровями глаза наполнились мерцающими тенями.

– Это не место для праздной службы, – сказал он. – Смотри внимательно.

Баббас схватил Шарлотту за локоть. Его пальцы были мягкими, но хватка – жесткой. Он потащил ее к одному из углов расщелины в полу. Кивнув ей, он взялся за факел и забрал его из подставки в полу. Держа его высоко над головой, как фонарь, он отступил к дальней стороне грота и встал у входа в туннель. Свет начал все более и более остервенело танцевать вокруг него. Стены, их яркие цвета будто жгли кожу пламенем, и Шарлотта почувствовала, как пытается отступить от них, закрыв живот руками. Она попыталась отойти, но тут Баббас свободной рукой указал на расщелину. Она посмотрела вниз.

Поверхность темноты шла волнами и вставала на дыбы. Даже сейчас, задыхаясь от удивления и страха, Шарлотта живо представила себе огромное существо, которое корчилось и переворачивалось под поверхностью чернильной воды. На ее поверхности не было ни одного отблеска света. Только кипящая темнота.

Шарлотта даже не представляла, как долго она наблюдала за движущейся тьмой. Возможно, одну минуту, а возможно, и час. Она только знала, что была загипнотизирована волнистой субстанцией, которая извивалась перед ней. Там не было никакого света. Зато были цвета. Она не понимала, то ли это были вспышки, то ли искры, то ли потоки, которые движутся и закручиваются, приходят и уходят. Она почувствовала, что может попасть к ним в ловушку, как муха в смолу, и только усилием воли, в попытке вырваться, она вернула себе разум.

Темнота в углу ямы возле нее поднялась.

Черное, движущееся существо подкралось и притаилось на краю ямы. Крошечные темные нити скользнули на мраморный пол. Для Шарлотты оно больше не было похоже на жидкость. Это притихшее существо медленно протягивало щупальца, ища ближайшую жертву на мраморном полу. Они напоминали ей хищные корни деревьев, которые пробивались сквозь землю, чтобы найти себе пропитание. Пока она смотрела, одно из щупальцев нашло участок тени, отбрасываемой подставкой, с которой Баббас забрал факел. Завитки, корни или щупальца – она не знала, как назвать и объяснить то, что она видела – яростно задрожали, когда достигли тени. Веретенца тьмы стали толще и начали пульсировать. Сама же тень, кажется, выпирала и раскачивалась, а затем становилась более устойчивой и прочной, чем это должно быть на самом деле. Она уже покрыла весь пол. Другие щупальца также нашли для себя тени, двигаясь со страшной жаждой. А затем пришел звук.

Это было похоже на шум насекомых в ночное время, издающих дребезжание. Слышался шелест чьих-то ног и скрип зловещих стен. Когти щелкали по твердому покрытию, чередуясь с низким глубоким дыханием. Был слышен шелест слюны и щелканье зубов, желтых и огромных, как кости давно умерших монстров. В их голосах была ненависть и боль, кипящие в крови.

Шарлотта попыталась закричать. Но воздух комом застрял в ее горле, когда она посмотрела на свои ноги и увидела, что вездесущие щупальца достигли и ее. Они нежно ласкали ее, а затем ее собственная тень сгустилась и стала непроницаемой, как бархат. Когда она попыталась поднять ногу, чтобы отпихнуть тьму прочь, она почувствовала, как щупальца тепло и липко цепляются за ее стопу. Они нежно ласкали и целовали подъем ее ноги и заднюю часть лодыжки. Их прикосновения был приятными, как прикосновение любовника. Они пульсировали в страстном ритме. Тогда она закричала еще громче. Теплое существо обвилось вокруг нее, и тут Шарлотта увидела вспышку света на своей стороне. Она узнала привычный сладковато-тошнотворный запах. Баббас нашептывал ей на ухо:

– Все хорошо. Не бойся.

Старик закрыл Шарлотту факелом, держа его низко над полом. Он водил им туда-обратно, широкими движениями, будто отгонял дикого зверя. Баббас тяжело дышал, и его дыхание касалось щеки Шарлотты. Оно было теплым и мокрым, и ей хотелось съежиться от отвращения. Она почувствовала жар факела, который горел теперь у самых ее ног, и закричала от неожиданности и боли. Она начала плакать, беспомощно дергаясь в его руках. Слезы разочарования, страха и гнева катились по ее лицу. Она закрыла глаза и просто ждала, пока старик не отпустил ее.

– Все уже закончилось, – сказал он. Шарлотта услышала шорох факела, который вернулся обратно на свое место. Все еще дрожа от страха, Шарлотта открыла глаза. Пещера снова обрела нормальный вид – или, по крайней мере, тот, который она уже видела. Стены, как ей показалось, до сих пор двигались с балетной грацией вокруг людей, будто перетекая. Свет факелов наполнял их жизнью. Теперь она поняла, что именно это тепло и жизненная энергия охраняли расщелину и отгоняли тьму, что скрывалась внутри.

– Что это было? – спросила Шарлотта, ощущая весь идиотизм своего вопроса. Но она просто должна была спросить об этом.

– Тьма, – ответил Баббас. – Есть места, где тьма пытается проникнуть в мир через проломы и пещеры. Орден св. Иоанна Патмосского несет свое служение для того, чтобы находить эти места и охранять от них мир Божественным светом. Много лет на острове нес я эту миссию. А теперь она возложена на тебя.

Баббас прошел мимо Шарлотты и ступил к проему, высеченному в стене. Шарлотта, испугавшись перспективы остаться возле ямы в одиночестве, последовала за ним. Она остановилась возле дверного проема, глядя внутрь темной комнаты. Ей показалось, как кто-то чиркнул спичкой и зажег огонь, свет от которого разгорался все сильнее. Свет фонарей в красно-оранжевых тонах теперь заполнял всю комнату.

Вдоль стен высились полки, они топорщились от множества книг в кожаных переплетах. Несмотря на свет, надписей на корешках было не разобрать. Дальняя стена прикрыта шторами, перед которыми стоял письменный стол. На его неровной поверхности лежали дневник и ручка.

– Сюда мы вносим записи, – сказал Баббас, жестами указывая сначала на открытый дневник, а потом на книги на полочках. – В конце каждого дня мы записываем все его события.

Шарлотта, сгорая от интереса, спросила:

– Это записи всего Ордена?

– Нет, только этой церкви. У Ордена есть храмы и в других местах, и их записи хранятся там.

– А сколько всего других церквей?

– Я не знаю точно. Бог призывает людей, Орден их принимает. Мы никуда не выезжаем отсюда. В мире много мест, откуда тьма может вырваться на свободу, и когда Орден находит их, то поддерживает Божественный свет над ними. Если где-то царит темнота, это означает, что мы не нашли еще все возможные места для ее побега. А теперь нам надо идти. Нам много чего надо сделать.

Шарлотта хотела возразить, хотела сказать, что не может просто так оставить свою жизнь. Но, учитывая масштабы и сложность потери, она понимала, что слова не помогут все вернуть назад. «Я больше не смогу пойти в сауну, – думала она. – У меня больше не будет работы, и я больше никогда не смогу выйти на ланч с друзьями. Не будет больше тех вечеров, когда я могла свернуться в клубок на диване с бутылкой вина и смотреть любимый фильм. Я больше никогда не смогу пойти в ресторан или заказать пиццу по телефону. У меня больше нет жизни. Я не могу, я не могу этого сделать», – думала она безнадежно.

А потом она вспомнила шелест, вспомнила тьму под ногами и ощутила ее теплые поцелуи. Она просто не могла отказать Баббасу. Поэтому она просто спросила:

– Почему же ты не можешь больше служить?

Вопрос, которого она избегала.

– Я умираю, – ответил Баббас. – У меня, скорее всего, рак, и он съедает меня постепенно. Я не могу больше наливать масло в лампы. У меня заторможенная реакция. Время еще не пришло, но однажды я усну на ходу и упаду, или потеряю рассудок. И что тогда? Тьма вырвется на свободу. Я могу остаться и учить тебя, но я уже не могу принимать на себя какие-либо обязательства. Вот почему Господь послал мне тебя.

Он снял с головы запачканное полотно и подошел к ней, благоговейно держа убор перед собой. Она увидела старые следы от масла, которые выглядели, как годичные кольца, намекающие на давность пятен, с запахом жира и разложения.

– Мы носим вот это. Те из нас, кто несет на себе эту ношу, – сказал Баббас. – Это, возможно, наш единственный убор, единственная вещь, которую мы признаем как символ. Это благословенный покров.

Говоря так, Баббас накинул холст на волосы Шарлотты так, чтоб полотно упало на плечи. Ткань пахла древностью и серой. Баббас улыбнулся Шарлотте и сделал шаг назад, когда весь груз веков опустился на голову Шарлотты.

[2008]

Стивен Кинг

«Нью-Йорк Таймс» по специальной цене

[175]

Обложка, которую хотели использовать для юбилейного двадцатого выпуска, была еще ужаснее, чем для предыдущего выпуска. Я просто так и заявил. Вновь. Хвала моему нынешнему редактору в издательстве Robinson, который прислушался к моим стенаниям и сделал все, что мог, чтобы классные иллюстрации Винсента Чонга не только отражали изысканность художественной литературы, содержащейся в книге, но и удовлетворяли потребности отдела маркетинга. К сожалению, американский издатель необъяснимо настаивал на использовании первого варианта обложки для своего издания. Ну, тут я уже ничего не мог поделать.

Хотя предыдущая книга и не была самой пухлой в серии, в Robinson настаивали на соблюдении более-менее жесткого объема, и теперь по условиям контракта я был ограничен определенным количеством знаков. Из-за этого «Предисловие» пришлось сократить до семидесяти семи страниц, а «Некрологи» – до шестидесяти страниц, которые были посвящены памяти ушедших друзей и коллег.

После противоречивых полемических редакторских предисловий прошлых двух лет в этом юбилейном выпуске я оценил двадцатилетнюю историю серии. Также я сохранил необходимую пропорцию из рассказов мастеров жанра и только начинающих авторов. Однако одно имя стояло выше остальных. После двадцати лет я смог-таки включить в антологию рассказ одного из самых успешных, популярных и влиятельных писателей. Это Стивен Кинг, чье имя является нарицательным для жанра. Рассказ «“Нью-Йорк Таймс” по специальной цене» написан им в неподражаемой авторской манере. Для популяризации жанра за последние тридцать лет Стивен сделал больше, чем любой другой автор, и я не могу придумать лучшего способа, чтобы завершить эту ретроспективную антологию его именем.

Когда звонит телефон, Энн только выходит из душа, и хотя в доме полным-полно родственников – вон как шумят на первом этаже, нагрянули целой стаей, а уезжать, похоже, не намерены! – трубку никто не берет. И автоответчик не включается, а ведь Джеймс настроил его так, чтобы срабатывал после пятого гудка.

Энн обертывается банным полотенцем, подходит к прикроватному столику, чувствуя, как мокрые волосы бьют по спине и плечам, снимает трубку и говорит: «Алло». Это Джеймс. Они вместе уже тридцать лет, а ей по-прежнему хватает одного коротенького слова «Энни». Никто не умел и не умеет произносить ее имя так, как Джеймс. Целую секунду она не может ни говорить, ни дышать. Голос Джеймса настиг ее на выдохе, и Энни ощущает, что в сдувшихся, словно воздушные шары, легких не осталось воздуха. Джеймс снова зовет ее по имени. Характерной силы и уверенности в его голосе не слышно – ноги Энни подкашиваются, становятся ватными, и она садится на кровать. Банное полотенце соскальзывает, от влажных ягодиц намокает простыня. Не окажись кровать поблизости, Энни бы рухнула на пол.

Зубы клацают, и она снова начинает дышать.

– Джеймс, ты где? Что случилось?

В обычной ситуации ее голос прозвучал бы сварливо, как у матери, распекающей одиннадцатилетнего сорванца, в очередной раз опоздавшего к ужину, но сейчас она способна лишь на перепуганный шелест. Еще бы, ведь гудящая на первом этаже родня занимается организацией его похорон!

– Знаешь, я сам толком не понимаю, где нахожусь, – озадаченно усмехается Джеймс.

В затуманенном сознании Энни мелькает мысль, что он опоздал на самолет, хотя и звонил из Хитроу перед самым вылетом. Затем появляется мысль порациональнее: вопреки заверениям «Таймс» и журналистов из теленовостей, один пассажир все-таки уцелел.

Джеймс выполз из-под обломков горящего самолета (и развалин многоэтажки, которую самолет сбил, оборвав жизнь двадцати четырех человек; еще некоторое время общее число погибших будет увеличиваться, а потом мир содрогнется от новой катастрофы) и с тех пор в состоянии шока бродит по улицам Бруклина.

– Как ты, Джимми? Ты… сильно обгорел? – спрашивает Энни. Спохватившись, она осознает истинный смысл вопроса, который ударяет по сознанию, словно тяжелая книга по босой ноге, и плачет. – Ты в больнице?

– Не надо! – От звучащей в его голосе доброты, от коротеньких слов, похожих на кирпичики в здании их семейного счастья, она начинает плакать сильнее. – Не надо, милая!

– Я ничего не понимаю!

– Со мной все в порядке и с большинством остальных тоже.

– С большинством?.. Значит, есть остальные?

– Да, а вот наш пилот явно не в порядке. Или он второй пилот? Короче, он постоянно кричит: «Падаем, двигатели отказывают!», а еще: «Я не виноват, скажите им, что я не виноват!»

Энни бросает в дрожь.

– Кто ты на самом деле? Прекрати издеваться! Я только что мужа потеряла!

– Милая…

– Не смей меня так называть! – Под носом висит длинная сопля. Энни утирает ее и раздраженно отбрасывает – ничего подобного она не позволяла себе с самого детства! – Сейчас сделаю автоматический возврат вызова, позвоню в полицию, и они задницу тебе оторвут, садист бесчувственный…

Все, выдохлась! Да и к чему отрицать очевидное: это голос мужа. Телефон зазвонил, едва она вышла из душа, на первом этаже его не услышали, автоответчик не сработал – все говорит о том, что вызов предназначался ей. И эти слова, «Не надо, милая!», совсем, как в старой песне Карла Перкинза!

Джеймс выдерживает паузу, будто давая ей время на раздумье, но прежде чем она собирается с мыслями, в трубке раздается писк.

– Джеймс, Джимми, ты меня слышишь?

– Да, но долго говорить не могу. Я пытался дозвониться до тебя, когда мы стали падать, наверное, поэтому и получилось. Сейчас вот другие тоже пробуют, но сотовые нас не слушаются, и ничего не удается. – В трубке снова раздается писк. – У меня телефон почти разрядился.

– Джимми, ты понимал? – Больше всего ее угнетало, что муж, пусть лишь пару бесконечных секунд, понимал, в чем дело. Другим, вероятно, представлялись горящие тела или размозженные черепа с жутко клацающими зубами или вороватые спасатели, снимающие обручальные кольца и серьги с бриллиантами с погибших, а Энни Дрисколл лишил сна образ Джимми, смотрящего в иллюминатор на стремительно приближающиеся улицы, машины и коричневые многоэтажки Бруклина. Бесполезные кислородные маски, напоминающие трупики желтых зверьков, раскрытые багажные отсеки, разлетающаяся по салону ручная кладь, чья-то бритва «Норелко», катающаяся взад-вперед по проходу между рядами… – Ты понимал, что вы падаете?

– Вообще-то нет. Все было в порядке буквально до последней минуты. Хотя мне казалось, в подобных ситуациях легко потерять счет времени.

«В подобных ситуациях», да еще «мне казалось».

Можно подумать, Джеймс побывал в нескольких авиакатастрофах, а не в одной!

– Я звоню сказать, что вернусь пораньше, и к моему возвращению советую выгнать из койки федексовского курьера!

Необъяснимая страсть Энни к курьеру из «Федекса» давно превратилась в их любимую шутку. Энни снова плачет, а сотовый Джимми снова пищит, словно упрекая ее в слабости.

– Говорю же, я дозванивался тебе, но умер буквально за пару секунд до соединения, наверное, поэтому и сумел с тобой связаться. Только, боюсь, сотовый тоже скоро полусапожки откинет! – Джимми хихикает, будто ему смешно. «В один прекрасный день я тоже над этим посмеюсь, – думает Энни. – Лет через десять!»

– Черт, почему же я не поставил проклятый телефон на зарядку? – сетует Джеймс, по обыкновению обращаясь скорее к себе, чем к Энни. – Эх, совершенно из головы вылетело!

– Джимми, милый… Самолет разбился два дня назад!

Возникла пауза, и, к счастью, на сей раз сотовый не пищал.

– Правда? – наконец переспросил Джеймс. – Вообще-то миссис Кори говорила, что время здесь выделывает разные фокусы. Кто-то согласился с ней, кто-то – нет. Я вот не согласился, а миссис Кори, похоже, права.

– Ты с ней в червы играл? – спрашивает Энни.

Она слегка не в себе и словно парит над собственным полным, влажным от душа телом, но старых привычек Джимми не забыла. Во время долгих перелетов он постоянно играет в карты, криббидж или канасту, хотя больше всего ему нравятся червы.

– Да, в червы, – говорит Джимми, и сотовый пищит, точно в подтверждение его слов.

– Джимми… – начинает Энни, не уверенная, что хочет знать правду, но потом, так и не определившись, задает вопрос: – Где ты сейчас находишься?

– Похоже на Грэнд-Сентрал, только больше и пустее. Вроде тот же вокзал, но какой-то киношный, нереальный. Понимаешь, о чем я?

– Кажется, да…

– Поездов не видно и вдали не слышно, зато двери в огромном количестве. Плюс еще эскалатор, только сломанный. Весь в пыли, ступеньки разбитые. – Джеймс замолкает, а потом понижает голос, точно боясь, что его подслушают: – Многие из тех, кто летел со мной, расходятся. В основном через двери, хотя кто-то поднимается по эскалатору, я сам видел. Думаю, мне тоже придется уйти… Во-первых, здесь нечего есть. Стоит автомат со сладостями, но и он сломан…

– Милый, ты… Ты голоден?

– Чуть-чуть, зато умираю от жажды. Что угодно бы отдал за бутылку холодной «Дасани»!

Энни виновато смотрит на капельки, стекающие по голым ногам, представляет, как Джимми их слизывает, и, к огромному стыду, чувствует сексуальное возбуждение.

– Нет-нет, я в порядке, – поспешно успокаивает Джимми. – По крайней мере пока. Впрочем, задерживаться здесь нет смысла. Только вот…

– Только что? Говори, Джимми, говори!

– Не знаю, которая дверь мне нужна.

Сотовый снова пищит.

– Жаль, не проследил, в какую дверь ушла миссис Кори. Она забрала мои чертовы карты!

– Ты… Ты боишься?

Энни вытирает лицо полотенцем, которым обернулась после душа. Тогда она была свежей, а сейчас настоящая размазня: слезы да сопли.

– Боюсь? – задумчиво переспрашивает Джимми. – Нет. Разве что немного волнуюсь из-за непоняток с дверями.

Найди дорогу домой, просит Энни. Сперва нужную дверь, а потом дорогу домой. А вдруг ей не следует с ним встречаться? Призрак – далеко не самое страшное! Вдруг, открыв дверь, она увидит обугленный скелет с красными глазами в намертво приставших к ногам джинсах? Джимми ведь всегда путешествует в джинсах! Вдруг за ним увяжется миссис Кори с расплавившимися картами в искореженной ладони?

Би-ип!

– Можешь больше не страдать о красавчике из «Федекса», – подначивает Джимми. – Теперь никаких помех, если ты, конечно, не перегорела! – К своему вящему ужасу Энни хихикает. – Но больше всего мне хотелось сказать, что я тебя люблю, и…

– Джимми, милый, я тоже тебя…

– …осенью не позволяй сыну Маккормака чистить водосточные желоба. Он отличный парень, но слишком рискует и в прошлом году чуть не сломал себе шею! Еще, пожалуйста, не ходи по воскресеньям в булочную. Там что-то случится, причем именно в воскресенье, я точно знаю, только в какое именно…

Да, время здесь действительно выделывает фокусы.

Маккормак – это помощник по хозяйству, которого они нанимали в Вермонте. Но тот дом они продали десять лет назад, и сыну помощника, сейчас, наверное, лет двадцать пять. А что касается булочной…

Вероятно, Джимми имел в виду булочную Золтанов, только почему…

Бип!

– Знаешь, здесь не только пассажиры, но и погибшие под развалинами. Им тяжелее, они ведь понятия не имеют, как оказались среди нас. Пилот все кричит… или это помощник пилота? Он-то отсюда быстро не выберется, наверное, поэтому бродит в полной прострации, никак места себе не найдет.

Сотовый пищит все чаще и настойчивее.

– Энни, мне пора. Задерживаться нельзя, телефон-то вот-вот накроется! Подумать только, я мог просто… ладно, уже не важно! – снова сетует на свою рассеянность Джимми, и Энни не верится, что она слышит это беззлобное ворчание в последний раз. – Я люблю тебя, милая!

– Подожди, не отсоединяйся!

– Не м…

– Я люблю тебя, не отсоединяйся!

Увы, уже поздно, и Энни отвечает черная тишина. С минуту она сидит, прижимая онемевшую трубку к уху, а потом прерывает соединение, точнее, его отсутствие. Вскоре снова поднимает трубку и, услышав нормальный гудок, все же набирает *69. Автоматический оператор сообщает: последний входящий вызов поступил в девять утра. Энни прекрасно известно: это звонила сестра Нелл из Нью-Мексико.

Нелл сообщила, что ее самолет задерживается, надеялась прилететь к вечеру и просила сестру быть сильной. Прилетели все далекоживущие родственники как со стороны Джеймса, так и со стороны Энни. Вероятно, почувствовали: сейчас крепостью родственных уз рисковать не время, Джеймс и без того рисковал ими по поводу и без повода. Никаких следов вызова, поступившего – часы на прикроватном столике показывают 15:17 – примерно в десять минут четвертого на третий день ее вдовства.

Раздается стук в дверь, а потом голос брата:

– Энн! Энни!

– Одеваюсь! – кричит в ответ Энни. В ее голосе звенят слезы, но, увы, ни одного из гостей этим не удивить. – Пожалуйста, не мешайте!

– У тебя все нормально? – из-за двери допытывается брат. – Мы слышали, как ты разговариваешь. Элли уверяет, ты на помощь звала.

– Да, все нормально! – отвечает Энни и снова утирает лицо полотенцем. – Спущусь через пару минут.

– Не торопись! – говорит брат и после паузы добавляет: – Энни, мы рядом, мы с тобой.

– Бип! – шепчет Энни и зажимает рот, пытаясь удержать смех, с которым на свободу вырываются эмоции сложнее и запутаннее, чем просто горе. – Бип! Бип! Бип! – Она падает на кровать и дико хохочет. Слезы катятся из широко раскрытых глаз, бегут по щекам, заливают уши. – Бип! Бип! Бип, мать его!

Насмеявшись, Энни заставляет себя одеться и спускается к родственникам, которые прибыли, чтобы разделить с ней утрату. Только безутешную вдову ни одному из них не понять, ведь Джимми позвонил не им, а ей. На радость или на горе, но он позвонил ей.

Той осенью, когда полиция еще прячет почерневшие развалины сбитой «Боингом» многоэтажки за желтой за-градительной лентой (впрочем, граффити-райтеры успешно за нее проникают, а один даже наносит краскопультом надпись «ЗДЕСЬ ЖИВУТ ХРУСТИКИ»), Энни получает е-мейл, очень напоминающий письмо стосковавшихся по общению нердов.

Автор рассылки – Герт Фишер, библиотекарша из Тилтона, штат Вермонт. Когда они с Джеймсом уезжали на лето в Вермонт, Энни помогала местной библиотеке, и хотя с Герт особенно близко не сдружилась, библиотекарша подписала ее на рассылку своих ежеквартальных новостей. Обычно они не слишком интересны, но осенью среди набивших оскомину свадеб, похорон и состязаний, организованных «4-Эйч»[176], Энни попадается новость, от которой дух захватывает. В День труда погиб Джейсон Маккормак, сын старого Хьюи Маккормака. Молодой человек чистил водосток дачного домика, упал с крыши и сломал шею.

«Бедняга решил выручить больного отца, наверное, вы помните, что в прошлом году у Хьюи случился инсульт», – написала Герт, прежде чем пожаловаться на дождь, испортивший августовский ярд-сейл, который устроила библиотека.

В трехстраничной сводке новостей Герт не уточняет, но Энни уверена: Джейсон упал с крыши дачи, в которой когда-то жили они с Джимми. Она ничуть в этом не сомневается!

Через пять лет после смерти мужа и гибели Джейсона Маккормака Энни снова выходит замуж и перебирается в Бока-Ратон. Несмотря на пенсионный возраст, новый муж Крэг продолжает работать и каждые три-четыре месяца наведывается в Нью-Йорк.

Энни почти всегда ездит с ним, ведь в Бруклине и на Лонг-Айленде остались родственники, столько, что порой голова кругом идет. Энни любит их всех беззаветной любовью, на которую, по ее мнению, способны лишь пятидесяти– и шестидесятилетние. Она помнит, как после гибели Джеймса они сплотились и совместными усилиями создали для нее лучший на свете щит, благодаря чему она сама не погибла и не рассыпалась под тяжестью горя. Путешествуя вместе с Крэгом, она частенько пользуется самолетом и никогда не ропщет. А вот в булочной Золтанов по воскресеньям она больше не бывает, хотя их бублики с изюмом просто божественны. Теперь Энни ходит в булочную Фроджера. Она как раз покупает там пончики (более или менее съедобные), когда гремит взрыв. Энни слышит его отчетливо, а ведь до булочной Золтанов целых одиннадцать кварталов! Взрыв из-за утечки газа уносит жизнь четверых, включая продавщицу, которая всегда укладывала бублики в пакет, аккуратно заворачивала и вручала Энни со словами: «По дороге не отрывайте, не то свежесть потеряют!»

Высыпавшие на улицу люди, заслонив глаза от солнца, смотрят на восток – именно там прогремел взрыв. Энни спешит мимо них, вперив глаза в тротуар. Не желает она видеть дым, зазмеившийся к небу после оглушительного «бум!», она и без того часто думает о Джеймсе, особенно бессонными ночами.

На своей подъездной аллее Энни слышит, как в доме звонит телефон. Либо все выбежали смотреть на взрыв, либо звонок слышит она одна. Когда ей удается повернуть ключ в замочной скважине, телефон умолкает.

Сестра Энни, незамужняя Сара, оказывается дома, но почему она не подняла трубку, можно не спрашивать. Бывшая королева диско Сара Берник танцует на кухне под «Виллидж пипл». В руках половая щетка, глаза устремлены на экран телевизора, где идет реклама. Взрыв она тоже не слышала, хотя до булочной Золтанов отсюда куда ближе, чем от булочной Фроджера. Энни бросается к автоответчику, но в поле «сообщения» горит большой красный ноль.

Сам по себе этот факт ничего не значит: многие звонят, однако сообщений не оставляют, только вот…

Набрав *69, Энни узнает, что последний входящий вызов поступил вчера в восемь сорок восемь.

Она тут же набирает номер, с которого звонили, здравому смыслу вопреки надеясь, что в огромном, похожем на киношный Грэнд-Сентрал помещении Джимми сумел перезарядить телефон. Ему небось кажется, они общались вчера или пару минут назад. Он ведь сам сказал: «Время здесь выделывает всякие фокусы». Тот звонок снится Энни постоянно, и она уже не понимает, был ли он во сне или наяву. Она не рассказала о нем никому: ни Крэгу, ни своей матери, почти девяностолетней старухе с крепчайшим здоровьем и не менее крепкой верой в загробную жизнь.

«Виллилж пипл» с кухни заявили, что расстраиваться нет причины. Причины действительно нет, и Энни не расстраивается. Крепко держа телефонную трубку, она слушает, как телефон, номер которого назвал автоматический оператор службы *69, звонит раз, другой, третий… Энни стоит в гостиной, прижимая трубку к уху, а свободной рукой нащупывает брошь, приколотую над грудью с левой стороны, словно таким образом можно успокоить бешено стучащее сердце. Длинные гудки обрываются, и механический голос советует ей не упускать уникальный шанс и купить «Нью-Йорк Таймс» по специальной цене.

СТИВЕН ДЖОНС живет в Лондоне. Лауреат трех Всемирных премий фэнтези, четырех премий Брэма Стокера Ассоциации писателей хоррора и трех премий Международной Гильдии Ужаса, он двадцать один раз получал Британскую премию фэнтези и номинировался на премию «Хьюго».

В прошлом телепродюсер, режиссер, кинокритик и консультант на телевидении (первые три части «Восставшего из ада», «Ночная жизнь», «Ночной народ», «Считаные секунды», «Потрошитель разума», «Последний вздох» и другие), Стивен написал такие книги, как «Коралина: графический путеводитель», «Звездная пыль: графический путеводитель», «Шоу уродов: иллюстрированный путеводитель по экранизациям Стивена Кинга», «Полный путеводитель по фильмам о монстрах», «Иллюстрированный путеводитель по вампирскому кино», «Иллюстрированный путеводитель по фильмам о динозаврах», «Иллюстрированный путеводитель по фильмам о Франкенштейне» и «Иллюстрированный путеводитель по фильмам про оборотней».

Соредактор множества серий («Хоррор: 100 лучших книг», «Хоррор: еще 100 лучших книг», «Лучший хоррор в жанре фэнтези», «Газовые лампы и призраки», «Теперь мы слабы», «Книга ужасов Г. Ф. Лавкрафта», «Антология фэнтези и сверхъестественного», «Потайной город: странные истории Лондона», «Великолепные истории о привидениях», «Истории, от которых стынет кровь: еще больше великолепных историй о привидениях», «Темные страхи», «Темные голоса», «Истории в жанре фэнтези») и составитель сборников («Ужасы», «Страхи», «Вампиры», «Зомби», «Оборотни», «Франкенштейн», «Дракула», «Вампиры. Опасные связи», «Новые страхи», «Монстры», «Морок над Инсмутом», «Странные тени над Инсмутом», «Мистика», «Танцуя с тьмой», «Ночная тьма», «Лунная белизна», «Не впускайте ночь», «Лишь лунным светом», «Не гасите свет», «Книга о сверхъестественном Г. Ф. Лавкрафта», «Путники во тьме», «Летний холод», «Экзорцизмы и экстазы Карла Эдварда Вагнера», «Вампирские истории Рональда Четвинд-Хейса», «Призраки, демоны, ужасы и страхи Рональда Четвинд-Хейса», «Джеймс Герберт: преследуемый ужасом», «Бэзил Коппер: Книжная жизнь», «Некрономикон: лучшие странные истории Г. Ф. Лавкрафта», «Полные хроники Конана Роберта И. Говарда», «Повелитель снов: Затерянные миры Кларка Эштона Смита», «Морские короли Марса и иномировые истории Ли Брэкетт», «Клеймо зверя и прочие фантастические истории Редьярда Киплинга», «Клайв Баркер: ужасы от А до Я», «Клайв Баркер: тени в Эдеме», «Племя тьмы Клайва Баркера», «Хроники восставшего из ада»).

Стивен Джонс был почетным гостем Всемирного конвента фэнтези (2002, Миннеаполис, США) и Всемирного конвента ужасов (2004, Феникс, США), а также читал лекции в Калифорнийском университете, Кингстонском университете Лондона и университетском Колледже святой Марии.

Его сайт: www.stephenjoneseditor.com

Примечания

1

EDITOR’S FOREWORD copyright © Stephen Jones 2009.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

Из-за того, что при переводе на русский язык многие антологии (в том числе и эта) «лишились» своего оригинального названия, а переводить или транскрибировать названия многочисленных журналов, издательств и т. д. – дело спорное и в целом неблагодарное, в настоящем издании остается в оригинальном английском написании все то, что не имеет устоявшегося русскоязычного перевода, а также названия произведений, до настоящего момента официально не переведенных на русский язык. – Прим. ред.

2

INTRODUCTION: BETTERING THE BEST copyright © Ramsey Campbell 2009.

© Перевод. А. Давыдова, 2016.

Акт о пагубных публикациях в отношении детей и молодежи от 1955 года, благодаря которому в Британии были запрещены комиксы.

3

На русском рассказ выходил под названием «Спиналога – остров прокаженных».

4

Город в графстве Эссекс, Великобритания.

5

Тюрьма, располагающаяся на мысе Сан-Квентин, в округе Марин, штат Калифорния.

6

В названии этих произведений обыгрывается оригинальное название известного сериала «Баффи – истребительница вампиров» (англ. Buffy the Vampire Slayer).

7

Немецкий и американский кинорежиссер датского происхождения, крупнейший мастер голливудской мелодрамы.

8

Релизы киноклассики, выпущенные под маркой Criterion, отличаются высоким качеством: многие ленты перед релизом подвергаются реставрации и восстановлению. Criterion ввел практику сопровождения DVD альтернативной аудиодорожкой с комментарием фильма от его создателей либо киноведов.

9

Схожие по написанию в английском языке произведения «The Aspern Papers» и «The Astern Papers».

10

В оригинале присутствует игра слов. Слово «saw» имеет значение «афоризм» и значение «пила».

11

Описывается обложка издания романа «Жребий Салема».

12

NO SHARKS IN THE MED copyright © Brian Lumley 1989. Originally published in Weird Tales No. 295, Winter 1989. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. С. Резник, 2016.

13

На русском языке антология была выпущена в 2011 году под названием «Ужасы. Замкнутый круг».

14

Около 30 °C.

15

Бузуки – струнный щипковый музыкальный инструмент, разновидность лютни.

16

Бренди с анисовой вытяжкой.

17

THE MAN WHO DREW CATS copyright © Michael Marshall Smith 1990. Originally published in Dark Voices 2: The Pan Book of Horror. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Агеев, 2016.

18

На русском языке антология выпущена в 2011 году под названием «Ужасы. Последний пир Арлекина».

19

THE SAME IN ANY LANGUAGE copyright © Ramsey Campbell 1991. Originally published in Weird Tales No. 301, Summer 1991. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Давыдова, 2016.

20

NORMAN WISDOM AND THE ANGEL OF DEATH copyright © Christopher Fowler 1992. Originally published in Sharper Knives. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

21

Укрепляющий солодовый молочный напиток.

22

Лосось в слоеном тесте.

23

Театр в Лондоне.

24

Радиопрограмма BBC.

25

Имеются в виду британские серийные убийцы Деннис Нильсен и Питер Сатклифф, а также Реджинальд Кристи и доктор Харви Криппен.

26

MEFISTO IN ONYX by Harlan Ellison® copyright © The Kilimanjaro Corporation 1993. Originally published in Mefisto in Onyx. Reprinted by arrangement with, and permission of, the author and the author’s agent, Richard Curtis Associates, Inc., New York, USA. Harlan Ellison® is a registered trademark of The Kilimanjaro Corporation.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

27

Гипокрит – здесь: лицемер, притворщик.

28

Видимо, речь идет о сети закусочных All American Burger.

29

Прозвище, данное в Алабаме электрическому стулу, который использовался при казнях с 1927 года.

30

Организация, созданная в 1931 году Тиффани Тэйром с целью пропагандирования идей и личности публициста и «исследователя непознанного» Чарльза Форта.

31

Старейшая организация для людей с высоким коэффициентом интеллекта.

32

«Рискуй!» (англ. Jeopardy!) – телевикторина, популярная во многих странах мира. Впервые появилась на американском канале NBC в 1964 г. и продолжается до настоящего времени. Российский аналог, созданный по лицензии – «Своя игра».

33

Кирлианова аура – свечение электроразряда на поверхности предметов, помещенных в переменное электрическое поле высокой частоты.

34

Образ действия (лат.). В юриспруденции – способ совершения преступления.

35

Нельсон Олгрен (настоящее имя – Нельсон Олгрен Абрахам; 1909–1981) – американский писатель. Лауреат Национальной книжной премии (1950).

36

«Брукс Бразерс» (англ. Brooks Brothers) – одна из старейших фирм в США, выпускающих мужскую одежду с 1818 г.

37

Мир Бизарро (англ. Bizarro) – планета из вселенной компании DC Comics, где земная действительность перевернута с ног на голову, а все жители безумны.

38

Магазин дизайнерских сумок, обуви и одежды класса «люкс».

39

Здесь – «для своих» (франц.).

40

Здесь «псевдо-» (франц.).

41

«Без», т. е. обозначение отсутствия чего-либо (франц.).

42

Здесь – «без парадных» (франц.).

43

«Без церемоний» (франц.).

44

Шведский стекольный завод, выпускающий изделия класса «люкс».

45

Самый старый (основан в 1742 г.) из ныне действующих шведских стекольных заводов.

46

Еженедельный журнал, публикующий программы телепередач и обзорные статьи.

47

«Лючия де Ламмермур» – трагическая опера итальянского композитора Гаэтано Доницетти по мотивам романа Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста».

48

Персонажи американского комедийного сериала «Маленькие негодяи» (англ. The Little Rascals) 1955 года.

49

Апелляционный суд одиннадцатого округа США.

50

American Civil Liberties Union – Американский союз защиты гражданских свобод.

51

Отсылка к американскому сленгу. Презрительное обращение в адрес афроамериканцев, предполагающее, что те настолько ленивы, что не занимаются ничем, только сидят на ступенях крыльца перед домом.

52

Уолт Уитмен (1819–1892) – американский поэт и публицист.

53

Профессиональный клуб по американскому футболу, выступающий в Национальной футбольной лиге.

54

Best Western Hotel – сеть отелей в США, Европе и Азии.

55

Места (лат.).

56

Джесси Александр Хелмс-младший (1921–2008) – американский политик, отличавшийся радикальным консерватизмом и заслуживший прозвище «Сенатор Нет».

57

Стром Термонд (1902–2003) – легендарный американский политик и общественный деятель. Прославился речью против уравнивания в правах белых и черных, которую произносил почти без перерывов более суток.

58

Заключенный, заслуживший образцовым поведением определенные привилегии и статус.

59

Комбинация в боулинге, при которой после первого из двух бросков остаются не сбитыми две угловые кегли.

60

Работник физического труда (исп.).

61

Город в Мексике, на границе с США.

62

Марка слуховых имплантов.

63

Бочче – созданная в Италии спортивная игра, близкая к боулингу.

64

Название «Фермопилы» переводится с др. – греч. «Теплые Ворота».

65

Средство для чистки туалетов.

66

Домохозяйки (нем.).

67

Вероятно, герой имеет в виду песню «Oo Poppa Do» американского музыканта Эдди Сингтона.

68

Знаменитые серийные убийцы и годы, на которые приходился «пик» их деятельности.

69

В Париже (франц.).

70

Дэвид Берковиц, американский серийный убийца.

71

Американский педагог и проповедник, специализировавшийся в микологии.

72

Американская аболиционистка.

73

Американская аболиционистка и феминистка.

74

Американский боксер-профессионал, чемпион мира в супертяжелом весе.

75

THE TEMPTATION OF DR STEIN copyright © Paul J. McAuley 1994. Originally published in The Mammoth Book of Frankenstein. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. С. Резник, 2016.

76

Лоден – вид плотной валяной шерстяной ткани, напоминающей сукно.

77

Мезуза – прикрепляемый к внешнему косяку двери в еврейском доме свиток пергамента из кожи ритуально чистого (кошерного) животного, содержащий часть текста молитвы и заключенный в специальный футляр.

78

La calle (мн. ч. – calli) – типичная венецианская улица (от лат. callis – тропинка).

79

Libro d’Oro – Золотая Книга итальянского дворянства.

80

QUEEN OF KNIVES copyright © Neil Gaiman 1995. Originally published in Tombs. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. Н. Иванов, 2016.

81

THE BREAK copyright © Terry Lamsley 1996. Originally published in Conference with the Dead: Tales of Supernatural Terror. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

82

EMPTINESS SPOKE ELOQUENT copyright © Caitlin R. Kiernan 1997. Originally published in Secret City: Strange Tales of London. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

83

«Шекспир и Компания» – книжный магазин на берегу Сены в Париже.

84

С вами все в порядке? (франц.).

85

Да, со мной все хорошо (франц.).

86

Спасибо… простите (франц.).

87

Роман Сидони-Габриэль Колетт.

88

Простите. Можно мне?.. (франц.)

89

«Два маго» – знаменитое парижское кафе на площади Сен-Жермен.

90

«Дом друзей книги» (франц.).

91

Американский литературный журнал.

92

Часть Парижа, расположенная южнее Сены.

93

Сленговое обозначение немцев в Великобритании.

94

Прозвище, данное ракетам «Фау-1» из-за характерного звука при полете.

95

Перевод Г. Кружкова.

96

MR CLUBB AND MR CUFF copyright © Peter Straub 1998. Originally published in Murder for Revenge. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Агеев, 2016.

97

162–165 сантиметров.

98

«Песнь о Гайавате» – поэма Генри Лонгфелло, впервые изданная в США в 1855 году и вошедшая в золотой фонд мировой литературы.

99

193 см.

100

Бенедикт Арнольд (1741–1801) – генерал США, участник Войны за независимость, который позднее, получив от Великобритании деньги и звание, перешел на ее сторону.

101

Мф. 7:16.

102

Бела Лугоши (1882–1956) – голливудский актер, наиболее известный исполнением роли Дракулы в одноименном фильме 1931 года.

103

Английское судно, на котором одни из первых американских поселенцев пересекли Атлантический океан в 1620 году.

104

Карточная игра для двух, трех или четырех человек; играется двумя колодами, из которых убираются все карты, младше девятки, или специальной колодой для «пинокля».

105

По шкале Фаренгейта; около 30 °C.

106

WHITE copyright © Tim Lebbon 1999. Originally published in White. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Давыдова, 2016.

107

THE OTHER SIDE OF MIDNIGHT: ANNO DRACULA, 1981 copyright © Kim Newman 2000. Originally published in Vampire Sextette. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Тугушева, 2016.

108

Рок-группа Jefferson Airplan меняла название на Jefferson Starship а потом на просто Starship.

109

Американский поп-рок дуэт супругов Сонни Боно и Шер (Шелилин Саркисян), существовавший в 1964–1977 годах.

110

Американский комедийный семейный сериал, выходивший в 1957–1963 годах; в 1997 году переснят в виде полнометражного художественного фильма.

111

Популярный коктейль из водки, ликера «Калуа» и льда.

112

Заклейменные (англ. Branded) – американский сериал-вестерн 1965 года.

113

Строчка из песни The Rhythm of Life из мюзикла 1966 года «Милая Чарити» (англ. Sweet Charity) на стихи Дороти Филдс.

114

Общепринятая аббревиатура названия сообщества «Анонимные Алкоголики».

115

Чудак, это шикарно (франц.)

116

Отсылка к сказке Британских островов «Король кошек».

117

Нико – псевдоним немецкой певицы, композитора, автора песен, фотомодели и актрисы Кристы Пэффген (1938–1988). В 1967 году она была вокалисткой на дебютном альбоме американской рок-группы The Velvet Underground, который так и назывался – The Velvet Underground & Nico.

118

Имеется в виду третья (и самая известная) экранизация одноименного романа Дэшила Хэммета, вышедшая в 1941 году и считающаяся первым классическим фильмом направления «нуар». Сидни Гринстрит (1879–1954) – американский актер, сыгравший в этом фильме роль Каспера «Толстяка» Гатмена.

119

Псевдонимам (франц.).

120

Американская кинокомпания (1919–1981), созданная Ч. Чаплиным, М. Пикфорд, Д. Фэрбенксом и Д. У. Гриффитом.

121

Fox Broadcasting Company (чаще просто Fox) – американская телевизионная сеть и одна из крупнейших телекомпаний мира.

122

Музыкальный жанр, созданный в Англии в конце 1970-х годов слиянием элементов ска, панк-рока, регги, рокстеди и новой волны.

123

Композиция Mirror In The Bathroom английской поп-рок группы The English Beat.

124

Creative Artists Agency – американское агентство, осуществляющее поиск и продвижение творческих и спортивных талантов.

125

Навязчивой идеей. (франц.).

126

Песенная композиция размером 4/4 и созданный на ее основе танец.

127

Отсылка к фильму «Сладкий яд» (1968), где играла актриса Тьюсдей Уэлд.

128

Понимаешь? (ит.).

129

Лос-Анджелесский департамент полиции.

130

Отсылка к лейтенанту Коломбо, роль которого в одноименном сериале исполнил Питер Фальк.

131

Частный детектив.

132

Фильм (франц.).

133

Линия роста волос на лбу в форме треугольника вершиной вниз.

134

Свободная рубашка, популярная среди африканских музыкантов.

135

Одно из названий Лос-Анджелеса, одновременно название сказочной страны, а также иносказательное обозначение безумия.

136

Слово stake – кол, созвучно слову steak – стейк, обжаренный кусок мяса/рыбы.

137

Цитата из одноименного госпела When the roll is called up yonder, при написании которого автор вдохновился «Книгой Жизни».

138

Неполная цитата латинской фразы, которая предположительно была высечена на могильной плите короля Артура: Hic jacet Arthurus, Rex quondam, Rexque futurus, что означало: «Здесь лежит Артур, король отныне и вовек» (вариант – «Король былого и грядущего».

139

«Призрак вампира» (нем.).

140

Ирвин Тальберг (1899–1936) – голливудский продюсер, прозванный «вундеркиндом Голливуда» за свою способность распознавать удачные сценарии и звездный потенциал актеров. Его именем названа престижная награда американской киноакадемии, вручаемая за выдающийся продюсерский вклад в развитие кинопроизводства.

141

Газонные жокеи – декоративный элемент садово-паркового хозяйства; небольшая статуя, изображающая мужчину в костюме жокея; аналог садовых гномов.

142

Мексиканский город в штате Нижняя Калифорния, на севере которого находится граница между Мексикой и США.

143

Святая святых (лат.).

144

Дрэг-квин (англ. Drag queen, от drag – мужская одежда, надеваемая женщиной, или женская одежда, надеваемая мужчиной, и queen – королева) – сленговое выражение, используемое для обозначения артистов мужского пола, использующих женские образы, переодеваясь в одежду женского пола.

145

Крупный план.

146

Отсылка к произведению С. Кольриджа «Поэма о старом моряке» (в другом переводе – «Сказание о старом мореходе»).

147

Увлекающиеся трейнспоттингом; трейнспоттинг – хобби, заключающееся в записывании серийных номеров проходящих поездов с целью увидеть все курсирующие в стране локомотивы.

148

Отсылка к фильму Уэллса «Гражданин Кейн», где действие фильма разворачивается на фоне журналистского расследования, которое ведет репортер, получивший задание выяснить историю предсмертного слова Кейна: rosebud – «розовый бутон».

149

CLEOPATRA BRIMSTONE copyright © Elizabeth Hand 2001. Originally published in Redshift. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. С. Резник, 2016.

150

Традиционный индонезийский оркестр, основу которого составляют ударные инструменты.

151

Цветная ксилография; печатается с нескольких досок, покрытых красками близких оттенков.

152

Персонаж сказки американского писателя Доктора Сьюза; в некоторых русских переводах – «Кот в Колпаке».

153

20TH CENTURY GHOST copyright © Joe Hill 2001. Originally published in High Plains Literary Review, Vol. XVII, No.1–3, 2002. Reprinted by permission of the author and the author’s agent, The Choate Agency.

© Перевод. А. Агеев, 2016.

154

Знаменитый триллер Альфреда Хичкока, вышедший в 1963 году.

155

Вид подачи в бейсболе.

156

Известный герой голливудского актера Джеймса Стюарта из фильма «Мистер Смит едет в Вашингтон» (1939).

157

Сидни Арон «Пэдди» Чаефски (1923–1981) – американский сценарист, трехкратный обладатель премии «Оскар».

158

Джон Уильямс (р. 1932) – один из наиболее успешных композиторов в истории кино, пятикратный обладатель премии «Оскар».

159

Джуди Гарленд (1922–1969) – американская актриса, исполнительница роли Дороти в «Волшебнике страны Оз» (1939).

160

В конце фильма Дороти несколько раз повторяет фразу: «Нет ничего лучше дома».

161

THE WHITE HANDS copyright © Mark Samuels 2003. Originally published in The White Hands and Other Weird Tales. First published in substantially different form as “Amelia” in Black Tears No. 1, 1993. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Давыдова, 2016.

162

MY DEATH copyright © Lisa Tuttle 2004. Originally published in My Death. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

163

Оптическая иллюзия (франц.).

164

Роковая женщина (франц.).

165

По греческому сказанию, упавший с неба камень (метеорит) в Дельфах, означавший середину, как бы пуп земли.

166

Крупнейшая розничная сеть Великобритании.

167

Вольный перевод строки из стихотворения Р. Л. Стивенсона «Реквием».

168

HAECKEL’S TALE copyright © Clive Barker 2005. Originally published in Dark Delicacies. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. Д. Приемышев, 2016.

169

На русском языке антология опубликована под названием «Ужасы».

170

DEVIL’S SMILE copyright © Glen Hirshberg 2006. Originally published in American Morons. Reprinted by permission of the author and the author’s agent, Anderson Grinberg Literary Management, Inc.

© Перевод. С. Резник, 2016.

На русском языке антология опубликована в 2013 году под названием «Запах страха. Коллекция ужаса».

171

Служба маяков США (англ. The United States Lighthouse Service), известная также как Бюро Маяков, несет ответственность за содержание и обслуживание всех плавучих и береговых маяков страны. Учреждена в 1910 году, с 1939 года слита с Береговой охраной США.

172

Спермацетовое масло – жидкий животный жир, добываемый из головы кашалотов и некоторых других китообразных. Использовалось для изготовления свечей, а также в качестве смазочных материалов, в парфюмерии и медицине.

173

THE CHURCH ON THE ISLAND copyright © Simon Kurt Unsworth 2007. Originally published in At Ease with the Dead. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Давыдова, 2016.

Описываемые события происходили в 2006 году.

174

Высокие деревянные кресла с подлокотниками и откидными сиденьями, устанавливаются вдоль стен в храме.

175

THE NEW YORK TIMES AT SPECIAL BARGAIN RATES copyright © Stephen King 2008. Originally published in The Magazine of Fantasy & Science Fiction, October/November 2008 and Just After Sunset: Stories. Reprinted by permission of the author.

© Перевод. А. Ахмерова, 2010.

176

«4-Эйч» – молодежная организация и соответствующее молодежное движение в аграрных районах США. Четыре буквы [H] соответствуют первым буквам английских слов: Heart, Hands, Head, Health, которые упоминаются в торжественной клятве членов организации.

Content

Новая книга ужасов
К двадцатилетию серии Best New Horror:
ред. – сост. Стивен Джонс

Благодарности

От редактора

Предисловие Лучшее из лучшего

Брайан Ламли Откуда на Средиземноморье акулы?

Майкл Маршалл Смит Человек, который рисовал кошек

Рэмси Кэмпбелл Схоже во всех языках…

Кристофер Фаулер Норман Уиздом и ангел смерти

Харлан Эллисон Мефистофель в Ониксе

Пол Дж. Макоули Искушение доктора Штайна

Нил Гейман Королева ножей

Терри Лэмсли Отдых

Кейтлин Р. Кирнан Пустота была красноречива

Питер Страуб Мистер Треск и мистер Тумак

Тим Леббон Белый

Ким Ньюман Обратная сторона полуночи: эра Дракулы, 1981

Элизабет Хэнд Желтокрылая Клеопатра Бримстоун

Джо Хилл Призрак двадцатого века

Марк Сэмюэльс Белые руки

Лиза Татл Моя смерть

Клайв Баркер История Геккеля

Глен Хиршберг Улыбка дьявола

Саймон Курт Ансворт Церковь на острове

Стивен Кинг «Нью-Йорк Таймс» по специальной цене

Примечания